Book: Похищенная



Похищенная

Чеви Стивенс

Похищенная

Предисловие

Перед вами не просто захватывающая история о таинственном похищении. Это история молодой женщины, ставшей жертвой психопата, ее борьбы за жизнь, за право снова стать собой. Однако эта история — искренняя, напряженная, рассказанная от лица героини — пронизана светом.

Прочитанная книга — это еще одна жизнь. Но сейчас вам предстоит вместе с героиней романа прожить не одну, а три жизни. Да, это нелегко: быть за шаг от счастья — и потерять все, пасть в бездну отчаяния и безнадежности, но найти из нее выход, искать постоянно ускользающие из рук ниточки любви и понимания, способные вернуть к прежней жизни. Вместе с героиней вы станете мудрее и сильнее, научитесь глубже чувствовать и лучше понимать людей, переживете то, что не каждый сможет вынести, не утратив разум…

Энни О’Салливан долго шла к своей мечте. Она хотела стать любимой, успешной, сделать карьеру, иметь собственный красивый дом. И наконец девушке улыбнулась удача — благодаря своему усердию и трудолюбию она получила выгодный заказ, любимый мужчина приедет к ужину, и они отпразднуют успех…

Это было в прошлой жизни.

Тогда она еще не знала, что искренняя улыбка незнакомца, приехавшего осмотреть дом, станет проклятием. Что начнется вторая жизнь Энни О’Салливан. Что она многие месяцы не будет видеть неба и солнца. Что ее уделом станут страх, боль, ежедневное насилие и постоянная борьба за жизнь. Только поступившись принципами, забыв свои привычки, пожертвовав достоинством и самоуважением, она сможет выжить. В душе хрупкой девушки скрыты огромные силы — даже в смертельном поединке с психопатом она упорно хранит в глубине души огонек Надежды.

Человек, называвший себя Дэвидом, ломал ее жизнь, волю, лепил из нее другую — идеальную — женщину, как он ее себе представлял. А Энни сумела не только выжить, но даже понять похитителя. Ведь он заставил девушку пройти через то, что в детстве пережил сам. Какой же сильной должна быть женщина, чтобы однажды пожалеть человека, причинившего ей столько страданий! Несомненно, эта история достойна самого Томаса Харриса и по напряженности и трагизму не уступает «Молчанию ягнят».

Удар топора положил конец второй жизни Энни О’Салливан. Теперь ее ждут мучительные поиски самой себя, отчаянные попытки вырвать из памяти воспоминания о пережитом ужасе, а из сердца — боль потери и страх перед людьми. Жестокие испытания, выпавшие на долю героини, не прошли бесследно. Борьба с собой оказалась более беспощадной, чем с преступником. Теперь Энни не доверяет никому, и от этого можно сойти с ума… Ее похищение не было случайностью…

Как ни странно, освобождение героини не становится кульминацией произведения, а открывшаяся правда ошеломляет. Потрясающий финал написан мастерски, в лучших традициях современного психологического романа.

Ради создания этой книги Чеви Стивенс оставила работу. Она, как и ее героиня, была риэлтором. Часами сидя в пустом доме в ожидании потенциальных покупателей, девушка представляла себе, что ужасного может с ней случиться. И когда отдельные эпизоды вдруг сложились в целостную картину, Чеви продала свой дом, ушла с работы и отдала все силы написанию романа. Ее жертва оказалась не напрасной. Едва переводя дыхание после прочтения очередной главы, с трудом веришь, что это дебютный роман автора — настолько глубоко и реалистично раскрываются в нем характеры героев, так тонко переданы самые сокровенные мысли и движения души…

Бессонные ночи вам обеспечены!

Посвящается моей матери, которой я обязана своим воображением.

Сеанс первый

— Знаете, док, вы не первый психиатр, с которым я встречаюсь после возвращения. Например, тот, которого порекомендовал наш семейный доктор после того, как я вернулась домой, был настоящим спецом. Этот парень пытался вести себя так, будто не знает, кто я такая, только все это — полный бред, потому что для этого нужно было быть слепым и глухим. Черт, мне кажется, что, как только я заворачиваю за угол, из Кустов тут же выскакивает очередной идиот с фотокамерой. А как было до того, как на меня свалилось все это дерьмо? Подавляющее большинство людей и понятия не имели о существовании острова Ванкувер, не говоря уже о Клейтон-Фолс. А теперь, готова поспорить, первое, что услышишь при упоминании названия нашего острова, будет: «Случайно, это не там, где похитили риэлтора?»

И даже кабинет у того парня был полный отпад: черные кожаные кресла, пластмассовые растения в горшках, письменный стол из стекла и хромированной стали. Это чтобы пациенты чувствовали себя удобно — обстановка, располагающая к доверительной беседе. И, разумеется, на столе все расставлено под линеечку. Единственным, что выпадало из общего порядка, были его зубы. А что касается меня лично, то парень, который до миллиметра точно раскладывает все на своем столе и при этом не может привести в порядок собственные зубы, кажется несколько странноватым.

Он сразу же начал расспрашивать меня о маме, а потом попытался заставить мета передать свои ощущения с помощью цветных карандашей и альбома для рисования. Когда я сказала, что он, наверное, шутит, он ответил, что я подавляю собственные чувства и мне необходимо «включить этот процесс». Да пошел он вместе со своим процессом! В общем, выдержала я всего два сеанса. Причем большую часть времени я раздумывала над тем, кого все-таки прикончить — его или себя.

Поэтому я снова решила попробовать заняться лечением только к декабрю — через четыре месяца после возвращения домой. Я уже почти смирилась с состоянием нервного срыва, но одна только мысль о том, чтобы провести остаток жизни вот так… То, что вы написали у себя на веб-сайте, довольно необычно для психолога, к тому же у вас доброе лицо — и, кстати, хорошие зубы. И даже к лучшему, что у вас нет пачки рекомендательных отзывов — одному Богу известно, что все они должны означать для репутации. Мне не нужен самый крупный и самый лучший специалист. Потому что это значит большое самомнение и еще больший счет. Я даже не против того, чтобы добираться сюда полтора часа на машине. Это уводит меня из Клейтон-Фолс, и здесь я до сих пор еще не находила ни одного репортера у себя на заднем сиденье.

Но не поймите меня превратно: то, что вы похожи на бабушку, — не делаете никаких записей, а в свободное время, наверное, вяжете, — еще не означает, что мне нравится находиться здесь. Вдобавок вы попросили называть вас Надин. Я точно не знаю, для чего все это нужно, но попробую догадаться. Вы сообщили мне свое имя, и теперь предполагается, что я буду относиться к вам по-приятельски и для меня будет нормально рассказывать вам вещи, о которых я даже не хочу вспоминать, не то что говорить о них, так? Простите, но я не хочу разыгрывать из себя вашу подругу, поэтому, если не возражаете, по-прежнему буду звать вас док.

И поскольку нам придется разгребать всю эту грязь вместе, давайте, прежде чем приступить к развлечению, установим некоторые основные правила. Если уж мы будем этим заниматься, то давайте делать это по-моему. Это означает, что от вас — никаких вопросов. Даже типа «А что вы почувствовали, когда…» Я рассказываю свою историю с самого начала, а когда мне будет интересно услышать, что по этому поводу думаете вы, даю вам об этом знать.

И еще одно — на случай, если вас это интересует. Нет, я не всегда была такой заразой.

Я провалялась немного дольше в постели в то первое воскресное утро августа, когда мой золотистый ретривер, моя Эмма, начала сопеть мне прямо в ухо. Оправданий лени у меня особо не было. Весь этот месяц я билась над тем, что пыталась получить один проект — многоквартирный дом в совместной собственности, выходивший фасадом прямо к воде. Для Клейтон-Фолс комплекс на сотню квартир — это крупная сделка, и я боролась за нее еще с одним риэлтором. Я не знала, кто был моим конкурентом, но в пятницу застройщик вызвал меня и сказал, что моя презентация произвела на них впечатление и что через несколько дней мне перезвонят. Я была очень близка к звездному часу, когда наконец-то смогу позволить себе выпить шампанского. Собственно говоря, однажды я уже пробовала его на свадьбе, хотя потом переключилась на пиво — картинка, конечно, классная: девушка в атласном платье подружки невесты, хлещущая пиво прямо из горлышка! — но я была убеждена, что эта сделка превратит меня в искушенную бизнес-леди. Что-то вроде того превращения воды в вино. Или пива в шампанское, в нашем случае.

После недели непрерывных дождей наконец выглянуло солнышко и стало достаточно тепло, чтобы я смогла надеть свой любимый костюм. Он был бледно-желтым, из мягчайшей ткани. Мне нравилось, что в нем мои глаза, приобретая благородный ореховый оттенок, из банальных коричневых становились карими. Вообще-то я старюсь избегать юбок, потому что при росте чуть больше метра пятидесяти выгляжу в них каким-то лилипутом, но покрой юбки этого костюма странным образом делал мои ноги длиннее. Я даже решила надеть шпильки. Тогда я только-только подстриглась, и мои волосы идеально свисали вдоль скулы, так что после минутного беглого осмотра в зеркале в прихожей на предмет выявления седых волос — в прошлом году мне исполнилось всего тридцать два, но в черных волосах седина начинает проявляться очень рано — я свистнула, поцеловала на прощание прибежавшую Эмму (некоторые стучат по дереву, а я глажу собаку) и направилась к выходу.

В тот день я должна была сделать всего одно дело — поприсутствовать на показе выставленного на продажу дома. Было бы очень неплохо устроить себе выходной, но хозяевам уж очень хотелось его поскорее продать. Это была славная пара из Германии, к тому же жена специально испекла баварский шоколадный пирог, так что я не возражала провести в том доме какую-то пару часов, чтобы осчастливить их.

Люк собирался прийти ко мне поужинать, после того как закончит работу в итальянском ресторане. Накануне он работал в вечерней смене, поэтому я послала ему е-мейл типа «жду не дождусь, увидимся позже». Ну, вообще-то сначала я попыталась послать ему одну из тех электронных открыток, что он мне всегда присылает, но выбор был какой-то жеманный — целующиеся кролики, целующиеся лягушки, целующиеся белки, — поэтому я ограничилась обычным электронным письмом. Он знал, что я отношусь к девушкам, которые больше показывают, чем говорят, но в последнее время я так зациклилась на этой сделке с домом на берегу, что даже не показывала бедному парню вообще ничего, а он — видит Бог! — заслуживал лучшей участи. Впрочем, он никогда особо не жаловался, даже когда я пару рае отменяла наши свидания в самую последнюю минуту.

Мой мобильный зазвонил, когда Я сражалась с последней табличкой о продаже дома, пытаясь затолкать ее в багажник, не испачкав при этом костюм. Я выхватила телефон из сумочки, надеясь, что это застройщик.

— Ты дома?

«А как насчет поздороваться, мама?»

— Да вот как раз уезжаю на показ.

— Значит, ты сегодня все-таки работаешь? Вэл сказала, что в последнее время ей попадалось не так уж много твоих табличек.

— Ты имеешь в виду тетю Вэл?

Примерно раз в два месяца мама «окончательно» ссорилась со своей сестрой и заявляла, что больше никогда в жизни не будет с ней разговаривать.

— Сначала она приглашает меня на ленч, словно и не обидела меня смертельно на прошлой неделе… Но мы еще посмотрим, чья возьмет! Не успели мы даже заказ сделать, как она сообщает, что твоя кузина продала листинг на прибрежную зону. Веришь или нет, но завтра Вэл летит в Ванкувер только для того, чтобы пройтись с ней по магазинам одежды на Робсон-стрит. Причем дорогой и модной одежды от дизайнеров.

Какая прелесть эта тетушка Вэл! Я едва сдержалась, чтобы не расхохотаться.

— Рада за Тамару, она большой молодец!

Я не видела кузину с тех пор, как она после школы переехала на материк, но тетя Вэл постоянно присылала нам по е-мейлу фотографии типа «вы только посмотрите, как повырастали мои детки».

— Я сказала Вэл, что у тебя тоже есть кое-какие хорошие вещи. Просто ты… одеваешься консервативно.

— Мама, у меня море хороших вещей, но я…

Я замолчала. Она подначивает меня, а если уж зацепит, то от нее просто так не отделаешься. Меньше всего мне хотелось бы минут десять обсуждать надлежащий бизнес-наряд с женщиной, которая надевает платье и туфли на десятисантиметровых шпильках, даже чтобы дойти до почтового ящика. Может быть, моя мама и маленького роста, едва дотягивает до метра пятидесяти, но в этом смысле по сравнению с ней я всегда буду ниже.

— Слушай, пока не забыла… — сказала я. — Ты не могла бы сегодня попозже завезти мне кофеварку для капучино?

Она на мгновение умолкла, потом спросила:

— Она тебе что, сегодня нужна?

— Поэтому я тебя, мама, и попросила.

— Потому что я как раз пригласила в парке нескольких дам на кофе завтра утром. Так что ты, как всегда, очень вовремя со своими просьбами…

— Ох, черт, прости, мама, но придет Люк и я хочу сделать ему капучино на завтрак. Мне казалось, что ты собираешься купить кофеварку, а мою взяла просто для того, чтобы попробовать?

— Так и предполагалось, но сейчас мы с твоим отчимом уже не успеем это сделать. И теперь мне придется после обеда обзванивать подруг и все им объяснять.

Замечательно! Теперь я чувствовала себя последней сволочью.

— Ладно, не беспокойся, я заберу ее у тебя на следующей неделе или еще когда-нибудь.

— Спасибо, Мишка Энни. — Ну вот, теперь я еще и Мишка Энни. — Мы будем тебе, конечно, рады, только она мне все равно еще нужна.

И мама отключилась.

Я застонала и сунула мобильный в сумку. Эта женщина ни разу в жизни не дала мне закончить фразу, если это было не то, что ей хотелось услышать.

У заправки на углу я остановилась, чтобы выпить кофе и купить пару журналов. Моя мама обожает желтую прессу, а я покупаю все это только затем, чтобы было чем заняться, если вдруг никто так и не придет смотреть дом. На одной из обложек была фотография пропавшей женщины. Я посмотрела на ее улыбающееся лицо и подумала: раньше она была просто девушкой, которая живет своей жизнью, а теперь любой может считать, что знает о ней все.

Время, отведенное на показ дома, тянулось довольно медленно. Думаю, что большинство людей сегодня просто пользовались хорошей погодой, — как должна была делать это и я. Минут за десять до окончания показа я начала собирать свои вещи. Когда я вышла на улицу, чтобы положить в багажник кое-какие из плакатов, новехонький мини-вэн рыжевато-коричневого цвета остановился как раз позади моей машины. Оттуда выбрался мужчина средних лет, где-то за сорок, и с улыбкой направился ко мне.

— Вот черт, вы уже собираетесь! Как же там говорится? «Лучшее остается напоследок», если не ошибаюсь. Для вас будет очень неудобно, если я быстренько тут осмотрюсь?

Я собралась было сказать, что уже слишком поздно. Какая-то часть меня хотела побыстрее домой, а еще мне нужно было купить кое-что в гастрономе. Но пока я колебалась, он отошел на пару шагов назад и принялся рассматривать фасад дома.

— Вау!

Я оглядела его. Брюки цвета хаки идеально отглажены, и мне это понравилось. Мой собственный вариант глажки вещей сводился к тому, чтобы расправлять их в сушилке. Кроссовки у него были ослепительно белыми, на голове бейсболка с логотипом местного гольф-клуба на козырьке. Тот же логотип — на легком бежевом пальто. Если он член этого клуба, то деньги у него есть. Выставленные на продажу дома в первую очередь привлекают соседей или людей, приехавших сюда на выходные, но когда я взглянула на его автомобиль, то увидела на приборной панели журнал объявлений по недвижимости. Какого черта, не умру, несколько лишних минут погоды все равно не сделают!

Я широко улыбнулась и сказала:

— Конечно, я не имею ничего против, для этого я здесь и нахожусь. Энни О’Салливан.

Я протянула руку. Он шагнул вперед, чтобы пожать ее, но споткнулся о выложенную плиткой дорожку и, чтобы не упасть на колени, уперся руками в землю. Я хотела ему помочь, но он уже вскочил, смеясь и отряхивая ладони.

— Боже мой, простите! С вами все в порядке?

Большие голубые глаза на открытом лице Горели веселым изумлением. Смешливые складки, лучиками расходившиеся из уголков глаз, терялись на покрасневших щеках и вновь, проявлялись глубокими запятыми по бокам широкой улыбки, обнажавшей ровные белые зубы. Это была одна из самых искренних улыбок, которые мне пришлось видеть за весьма продолжительное время, и было просто невозможно не улыбнуться ему в ответ.

Он театрально поклонился и сказал:

— Эффектный выход, не правда ли? Это я умею. Разрешите представиться. Дэвид.

Я присела в реверансе и в тон ему ответила:

— Приятно с вами познакомиться, Дэвид.

Мы рассмеялись, и он сказал:

— Я действительно очень вам благодарен и обещаю, что это не займет много времени.



— Насчет этого не беспокойтесь — смотрите, сколько нужно.

— Это очень любезно с вашей стороны, но я уверен, что вам не терпится уехать отсюда, тем более что погода такая прекрасная. Так что я быстренько.

Послушайте, до чего же приятно познакомиться с перспективным покупателем, который к тому же еще и печется о риэлторе! Обычно они ведут себя так, словно делают нам одолжение.

Я пригласила его войти и провела по дому, который представлял собой типичный для западного побережья стиль — со сводчатыми потолками, панелями из кедра и убийственным видом на океан. Идя за мной, он с таким энтузиазмом комментировал увиденное, что у меня самой сложилось впечатление, будто я вижу все это впервые, и я с удовольствием указывала ему на особенности объекта.

— В объявлении сказано, что дому всего два года, но кто его строил, там не говорится, — сказал он.

— Это была местная фирма, «Корбетт Констракшн». Он еще пару лет будет находиться на гарантийном обслуживании. Все это, разумеется, остается в силе и для новых хозяев.

— Это здорово, потому что со строителями лучше держать ухо востро. Сейчас людям вообще доверять нельзя.

— Когда вы, говорите, хотите перебраться сюда?

— Я ничего подобного не говорил, но в этом вопросе я довольно гибок. Буду точно знать, когда найду то, что ищу.

Я взглянула на него, и он улыбнулся.

— Если вам нужен ипотечный брокер, я могла бы дать пару адресов.

— Спасибо, но я собираюсь покупать за наличные.

Еще лучше!

— А здесь есть задний двор? — сказал он. — У меня собака.

— О, я обожаю собак! А какой она породы?

— Золотистый ретривер, чистокровный, и ему нужно место, где можно побегать.

— Я вас прекрасно понимаю, у меня у самой такая же, и если ей не хватает физической нагрузки, начинаются проблемы. — Я открыла раздвижную стеклянную дверь, чтобы показать ему изгородь из кедра. — Так как зовут вашего пса?

В эту секунду, ожидая ответа, я вдруг почувствовала, что он подошел слишком близко. Что-то твердое уперлось мне в поясницу.

Я попыталась обернуться, но он схватил меня за волосы и так резко и больно дернул, что показалось, будто он сейчас сорвет мне скальп. Сердце мое бешено стучало, пульс колоколом звенел в висках. Я пробовала заставить свои ноги лягаться, бежать — что-то делать, хоть что-нибудь! — но они не двигались с места.

— Да, Энни, это действительно пистолет, так что слушай меня внимательно. Я сейчас отпущу тебя, а ты будешь вести себя спокойно, пока мы будем идти к фургону. И еще я хочу, чтобы ты при этом мило улыбалась, договорились?

— Я… я не могу…

«Я не могу дышать…»

Его тихий и спокойный голос звучал прямо около моего уха:

— Сделай глубокий вдох, Энни.

Я набрала полные легкие воздуха.

— А теперь выдыхай, легко и свободно.

Я медленно выдохнула.

— Еще разок.

Комната вокруг меня вновь обрела свои очертания.

— Умница.

Он отпустил мои волосы.

Казалось, все происходит в каком-то замедленном темпе. Я чувствовала, как ствол трется о мою спину. Он подтолкнул меня вперед, повел к выходу и дальше вниз по ступенькам, напевая под нос какую-то мелодию. Пока мы шли к фургону, он шепнул мне на ухо:

— Расслабься, Энни! Просто внимательно слушай, что я говорю, и у нас не будет никаких проблем. И не забывай улыбаться.

Когда мы шли от дома, я оглянулась — кто-то же должен все это видеть! — но вокруг никого не было. Я никогда раньше не замечала, что этот дом окружает множество деревьев и что оба соседних дома смотрят фасадами в сторону от него.

— Я так рад, что выглянуло солнышко, словно специально для нас с тобой. Чудесный день для поездки на машине, ты согласна?

Он держит в руках пистолет и при этом говорит со мной о погоде!

— Энни, я задал тебе вопрос.

— Да.

— Что «да», Энни?

— Чудесный день для поездки на машине.

Мы были похожи на двух соседей, мирно беседующих через заборчик. Я все еще думала, что этот парень не может сделать это среди бела дня. Ради бога, это все-таки выставленный на продажу дом, в конце подъездной аллеи стоит моя табличка, и в любой момент сюда может кто-то подъехать!

Мы подошла к фургону.

— Открывай дверцу, Энни.

Я не пошевелилась. Он снова прижал пистолет к моей пояснице. Я подчинилась.

— Теперь залезай внутрь. — Пистолет прижался крепче.

Я села в машину и закрыла дверцу.

Когда он начал отходить, я резко рванула дверную ручку, несколько раз дернула кнопку автоматического замка, но что-то с ней было не так. Я ударила в дверцу плечом. Открывайся, черт бы тебя побрал!

Он обошел фургон спереди.

Я молотила по стопору замка, по кнопке опускания стекла, дергала за ручку. Дверца с его стороны открылась, и я обернулась. В руках у него был пульт дистанционного управления.

Он держал его в ладони и улыбался.

Он ехал по дорожке, а я смотрела, как дом становится все меньше и меньше, и все еще не могла поверить в происходящее. Человек этот был ненастоящим. И вообще все происходящее было нереальным. В конце аллеи перед выездом на основную дорогу он на мгновение притормозил. Моей таблички о продаже дома на лужайке не было. Я оглянулась и увидела ее в фургоне вместе с еще двумя табличками, которые устанавливала с обеих сторон улицы.

И тогда до меня дошло. Все это было не случайно. Он, должно быть, прочел объявление и подготовил улицу.

Он выбрал конкретно меня.

— И как идет продажа дома?

Шла хорошо, пока не появился он.

Смогу я вырвать ключ из замка зажигания? Или, по крайней мере, нажать кнопку разблокировки дверей на пульте дистанционки, а потом вывалиться из машины, пока он успеет меня схватить? Я медленно протянула левую руку вперед…

Его рука опустилась мне на плечо, пальцы впились в ключицу.

— Я пытаюсь поговорить о том, как прошел твой день, Энни. Ты ведь не всегда такая невежливая.

Я уставилась на него.

— Так как там продажа дома?

— Все… идет очень медленно.

— Значит, ты должна была обрадоваться, когда я пришел!

И он одарил меня той самой улыбкой, которая показалась мне такой искренней. Пока он ждал ответа, эта улыбка постепенно начала сползать с его лица, а рука на моем плече сжалась.

— Да, да, было очень приятно увидеть посетителя.

Его улыбка вернулась на место. Он погладил мое плечо в том месте, где лежала его рука, а потом приложил ладонь к моей щеке.

— Попробуй расслабиться и порадоваться солнышку, ты выглядишь очень напряженной. — Он повернулся лицом к дороге, взял руль одной рукой, а вторую положил мне на бедро. — Тебе там понравится.

— Где «там»? Куда вы меня везете?

Он снова принялся напевать что-то себе под нос.

Через некоторое время он свернул на узкую боковую дорогу и остановился. Я понятия не имела, где мы находимся. Он заглушил мотор и улыбнулся мне так, будто мы были на романтическом свидании.

— Теперь уже недолго.

Он вышел, обошел автомобиль спереди и открыл мою дверцу. Я на секунду заколебалась. Он нетерпеливо прокашлялся и вопросительно поднял брови. Я выбралась наружу.

В одной руке у него был пистолет, второй он обнял меня за плечи и подтолкнул к задней дверце фургона.

Потом сделал глубокий вдох.

— Ты только понюхай этот воздух. Невообразимо!

Все было тихо и спокойно этим жарким летним днем. Тишина стояла такая, что можно было услышать, как в трех метрах трепещет крылышками стрекоза. Мы миновали большой куст черники с почти созревшими ягодами. Я начала всхлипывать и тряслась так сильно, что едва могла идти. Он отпустил мое плечо и взял меня за руку. Я почти не чувствовала ног.

На мгновение он выпустил меня и, заткнув пистолет за пояс, открыл заднюю дверцу фургона. Я развернулась, чтобы бежать, но он тут же схватил меня за волосы, развернул лицом к себе и потянул вверх так, что ноги мои почти оторвались от земли. Я попыталась лягнуть его, но он был намного выше и легко удерживал меня на безопасном расстоянии. Мне было мучительно больно. Все, что мне удавалось сделать, — это болтать ногами в воздухе и молотить кулаками по его руке. Я закричала изо всех сил.

Он зажал мне рот ладонью и сказал:

— Слушай, ну почему ты ведешь себя так глупо?

Я схватилась за руку, удерживавшую меня, и попыталась подтянуться, чтобы ослабить натяжение волос.

— Попробуем еще раз. Я тебя отпускаю, а ты залазишь внутрь и ложишься на живот.

Он медленно опускал руку, пока мои ноги не оказались на земле. Одна туфля на высоком каблуке слетела, когда я пыталась лягнуть его, и теперь я потеряла равновесие и чуть не упала назад. Бампер фургона ударил меня под коленки, и я шлепнулась на пол, где было расстелено серое одеяло, Я сидела там, дрожа так, что было слышно, как стучат мои зубы. Солнце светило ему в затылок, и я видела только его очертания, а лицо оставалось в тени.

Он толчком опрокинул меня на спину и сказал:

— Перекатывайся на живот.

— Постойте! Можем мы минутку поговорить?

Он улыбнулся так, как будто я была щенком, жующим шнурки на его ботинках.

— Зачем вы это делаете? — спросила я. — Вам нужны деньги? Если мы вернемся назад и возьмем мою сумочку, я дам вам PIN-код своей банковской карточки — там на счету несколько тысяч долларов. И еще мои кредитные карточки, по ним тоже можно снять много денег.

Он продолжал улыбаться, глядя мне в глаза.

— Если мы просто поговорим, то я уверена, что сможем договориться. Я могу…

— Мне не нужны твои деньги, Энни. — Он потянулся за пистолетом. — Я не хотел этого делать, но…

— Стойте! — Я вытянула руки вперед. — Простите, я ничего не хотела этим сказать, я просто не знала, что вам нужно. Это… это секс? Вы этого хотите?

— Что я просил тебя сделать?

— Вы… просили перевернуться на живот.

Он поднял бровь.

— И что дальше? Вы просто хотите, чтобы я перевернулась? И что вы сделаете, если я перевернусь?

— Я тебя уже дважды вежливо попросил. — Рука его начала поглаживать пистолет.

Я перевернулась.

— Я не понимаю, зачем вы это делаете. — Голос мой сорвался. Черт, я должна сохранять спокойствие! — А мы с вами раньше не встречались?

Он находился сзади и одной рукой упирался мне в спину, прижимая меня к полу.

— Мне очень жаль, если я сделала что-то такое, что обидело вас, Дэвид. Правда, очень жаль. Просто скажите, как я могу поправить все это, о’кей? Должен же быть какой-то способ…

Я замолчала и прислушалась. Я слышала какой-то шорох за спиной, он там что-то делал, к чему-то готовился. Я ждала звука взводимого курка. Я дрожала от страха. За что мне такое? Неужели моя жизнь закончится вот так, лицом вниз на полу фургона? Вдруг я почувствовала, как в бедро мне вонзилась игла. Я дернулась и попыталась дотянуться до этого места. Вверх по ноге поползла обжигающая боль.

— Прежде чем мы закончим этот сеанс, док, думаю, будет справедливо, если я вам еще кое-что скажу: если уж я решилась сесть в этот поезд, то должна доехать на нем до конца. Когда я говорила, что была не в себе, то, собственно, имела в виду, что меня здорово перемыкало. Перемыкало так, что я каждую ночь спала в стенном шкафу.

Когда я впервые после долгого отсутствия попала домой и осталась ночевать у мамы в своей старой спальне, все оказалось чертовски сложно, и утром я потихоньку ускользнула оттуда — так, чтобы меня никто не видел. Сейчас, когда я вернулась к себе в квартиру, все стало несколько проще, поскольку здесь я могу все контролировать. Но теперь я не ступлю в дом, если не буду знать, что в нем есть другие выходы. Это просто здорово, что ваш кабинет находится на первом этаже. Я бы не сидела здесь, если бы он располагался там, откуда я не могла бы спрыгнуть.

А ночью…. Что ж, ночи — это самое страшное. Я не могу, чтобы рядом находился кто-то еще. А что, если он отопрет дверь? Что, если оставит открытым окно? И если я еще не вальсирую сама с собой, как ненормальная, то, бегая кругом и проверяя все и вся, стараясь при этом, чтобы никто не увидел, чем я занимаюсь, я скоро гарантированно к этому приду.

Когда я после всего этого снова оказалась дома, то хотела найти человека, который бы чувствовал то же, что чувствовала я… Какая же я была дурочка — я искала группу поддержки! Оказалось, что нет такой организации, как АДКПКП, нет Анонимных Друзей тех, Кого Похитил Какой-то Придурок, — ни в он-лайне, ни вне Интернета. И вообще, что за бред говорить о какой-то анонимности, когда твоя фотография появляется на обложках журналов, на первых полосах газет, во всяких ток-шоу. И даже если бы мне удалось все-таки найти такую группу, можно не сомневаться, что хотя бы один из ее замечательно сочувствующих членов, выйдя на улицу, попробует заработать на всем этом дерьме. Продать мою боль какому-нибудь таблоиду и получить за это путевку в круиз или плазменный телевизор.

Не говоря уже о том, что сама я ненавижу говорить об этих делах с посторонними людьми, особенно с репортерами, которые, как правило, все представляют как-то через задницу. Но вас бы очень удивило, если бы вы узнали, сколько некоторые журналы и телевизионные шоу готовы заплатить за такое интервью. Я не хотела брать деньги, но они все равно предлагали, и, черт побери, мне они и вправду были нужны. Я больше не могла заниматься недвижимостью. Что это за риэлтор, который боится остаться наедине с незнакомым мужчиной?

Я иногда вспоминаю день, когда меня похитили: прокручиваю в голове все свои действия вплоть до поездки в тот злополучный выставленный на продажу дом, сцену за сценой, словно бесконечный фильм ужасов, в котором вы не можете остановить девушку, чтобы она не открывала дверь или не заходила в пустой дом. И еще я помню обложку того журнала в магазине на заправке. И мне дико думать, что какая-то другая женщина смотрит теперь уже на мою фотографию и думает, что знает обо мне все.

Сеанс второй

— Когда я сегодня ехала сюда, мимо меня с воем пронеслась «скорая помощь» — этот парень точно гнал со скоростью за сто пятьдесят километров. У меня самой при этом чуть не случился инфаркт. Ненавижу звук сирен. Если он не пугает меня до полусмерти, что в настоящее время сделать нетрудно, — крошечные чихуахуа и то, вероятно, обладают большей выдержкой, — то переводит мое сознание в режим ярких воспоминаний. И тогда лучше уж инфаркт.

И пока у вас не начали профессионально течь слюнки по поводу того, на что может указывать моя нелюбовь к каретам «скорой помощи», остыньте. Мы только-только начали разгребать все это дерьмо. Надеюсь, вы прихватили с собой большую лопату.

Когда мне было двенадцать, отец ездил забирать мою сестру Дэйзи с тренировок по фигурному катанию. Это происходило в ту пору, когда мама увлекалась французской кухней, так что, пока мы ждали их с катка, она готовила луковый суп. Большинство моих детских воспоминаний окутаны запахами и ароматами еды страны, чьей кухней мама увлекалась в тот период времени, а моя способность есть определенную пищу зависит от воспоминаний. Я не могу есть французский луковый суп, не выношу даже его запаха.

Когда в тот вечер мимо нашего дома пронеслись машины с включенными сиренами, я сделала звук телевизора погромче, чтобы заглушить их вой. Позднее я узнала, что сирены эти неслись к моему отцу и Дэйзи.

По дороге домой папа остановился возле магазина на углу, а затем, когда они тронулись и выехали на перекресток, на красный свет вылетел пьяный водитель и столкнулся с ними лоб в лоб. Этот кретин смял наш «универсал», как использованную салфетку. Я долгие годы раздумывала, остались бы они живы, если бы я тогда не попросила папу купить на десерт мороженое. Единственным, что позволяло мне все-таки как-то жить дальше, была мысль о том, что их смерть — это самое худшее, что ожидает меня в жизни. Но я ошибалась.

Перед тем как отключиться после инъекции в ногу, я запомнила две вещи: шершавое одеяло у себя под щекой и едва уловимый аромат духов.

Проснувшись, я удивилась, почему рядом нет моей собаки. Но потом я открыла глаза и увидела белую наволочку. Моя наволочка была желтой.

Я села так резко, что чуть снова не отключилась. Голова кружилась, и меня тянуло вырвать. Широко открыв глаза и прислушиваясь к малейшему звуку, я огляделась. Я находилась в деревянной хижине площадью около шестидесяти квадратных метров, и с моей кровати была видна большая ее часть. Его здесь не было. Но мое облегчение длилось всего несколько секунд. Если его нет здесь, то где же он?

Мне была видна часть кухни. Передо мной находилась дровяная печь, слева от нее — дверь. Я подумала, что сейчас ночь, но не была в этом уверена. Два окна справа от кровати были закрыты ставнями или забиты досками. Под потолком горели две лампы, еще одна висела на стене возле кровати. Моим первым желанием было побежать в кухню и поискать там какое-нибудь оружие. Но то, что он мне вколол, все еще продолжало действовать. Ноги мои были ватными, и я попросту свалилась на пол.

Я пролежала там несколько минут, потом начала ползти, потом встала на ноги. На большинстве выдвижных ящиков и шкафов для посуды были висячие замки. Тяжело облокотившись о стойку, я перерыла один из ящиков, который смогла открыть, но самое опасное, что мне удалось там найти, было кухонное полотенце. Я сделала несколько глубоких вдохов и попробовала сообразить, найти какую-то подсказку относительно того, где я все-таки нахожусь.



Мои часы исчезли, в доме тоже не было ни часов, ни окон, так что я даже не знала, какое сейчас время суток. Я понятия не имела, насколько далеко нахожусь от дома, потому что неизвестно, сколько времени я провела без сознания. Казалось, мою голову сжимают в тисках. Я забилась в самый дальний угол, между кроватью и стеной, и уставилась на дверь.

Мне казалось, что я просидела так, сжавшись в углу, много часов. Я страшно замерзла и дрожала.

Люк должен был подъехать к моему дому, должен был звонить мне на мобильный, должен был отсылать сообщения. А что, если он подумает, что я опять работаю допоздна и забыла отменить встречу? Что, если он просто уйдет домой? Нашли ли они мою машину? Что, если прошло уже несколько часов, как я пропала, а никто даже еще не начинал меня искать? Позвонил ли вообще кто-нибудь в полицию? И что с моей собакой? Я представила себе Эмму — голодную, невыгулянную, скулящую.

В голове промелькнули все криминальные сериалы, которые я видела по телевизору. «Место преступления» — там, где дело происходит в Лас-Вегасе, — был моим любимым. Гриссом уже давно прибыл бы к дому, откуда меня похитили, тщательно осмотрел бы все внутри и, проанализировав найденную перед домом грязь, узнал, что здесь произошло и где меня держат. Я не была уверена, что в Клейтон-Фолс вообще был отдел криминалистики. В принципе я видела Канадскую Королевскую конную полицию только по телевизору, когда они разъезжали на лошадях на параде или проводили очередную операцию против производителей марихуаны.

Каждый миг того времени, на которое Выродок — а про себя я называла его именно так — оставил меня одну, я представляла себе все более и более страшные варианты смерти. Когда найдут мое изувеченное тело, кто расскажет об этом моей маме? А что, если меня вообще никогда не найдут?

Я хорошо помню ее крики, когда нам позвонили по поводу той катастрофы, и с тех пор ее редко можно было увидеть без рюмки водки. Впрочем, совершенно пьяной я видела ее только несколько раз. Обычно она была «на подпитии». Она по-прежнему была красива, но напоминала — мне, по крайней мере, — некогда полное жизни полотно, краски на котором со временем расплылись.

В памяти всплыл наш разговор — кстати, вполне может быть, что последний, — насчет кофеварки. Ну почему я просто не отдала ей эту чертову штуковину? Я тогда так злилась на нее, а теперь готова была на все, лишь бы повернуть время вспять.

От долгого сидения в одной позе ноги мои затекли. Пора было встать и обследовать дом. Он выглядел старым, похожим на избушку лесничего, какую можно встретить где-нибудь в горах, только все здесь было сделано под заказ. Выродок подумал буквально обо всем. Пружин у кровати не было, и два мягких матраса из поролона лежали на жесткой раме. Справа от кровати стоял большой деревянный гардероб. В нем была замочная скважина, но, когда я попыталась открыть дверцы, они не сдвинулись с места. Дровяная печь и каменным очаг находились за запертым на висячий замок экраном. Все выдвижные ящики и шкафы для посуды были металлическими, хотя отделаны так, чтобы выглядеть деревянными. Так что их я не могла проломить даже ногой.

Ни погреба, ни чердака не было, а входная дверь оказалась стальной. Я попыталась повернуть дверную ручку, но заперто было снаружи. Я ощупала края двери в поисках петель или шарниров, чего-то такого, что можно было бы отвинтить, но ничего не нашла. Я прижалась ухом к полу, но из-под двери не пробивалось ни лучика света, а когда я провела пальцами по щели, то не почувствовала движения воздуха. Должно быть, вокруг стояла уплотнительная прокладка.

Я ударила по оконным ставням, и звук получился металлическим. К тому же я не увидела на них никаких замков или навесных петель. Я ощупывала деревянные доски, пытаясь найти подгнившие места, но все было в очень хорошем состоянии. В одном месте под подоконником в ванной комнате пальцы мои почувствовали холод. Мне удалось вытащить несколько кусочков уплотнителя, и я прильнула к образовавшемуся отверстию диаметром с карандаш. Я увидела расплывшееся зеленое пятно и поняла, что дело идет к вечеру. Я сунула уплотнитель на место и убедилась, что на полу не осталось мусора.

Сначала ванная комната со старой белой ванной и таким же унитазом показалась мне обычной, но потом я сообразила, что здесь нет зеркала, а когда я попыталась поднять крышку бачка, она не поддалась. Розовая занавеска для душа с маленькими розочками висела на нитяных петлях, нанизанных на стальной стержень. Я с силой потянула за него, но он был намертво прикручен к стене. В ванной комнате дверь была, но замка в ней не было.

Посреди кухни рядом со стойкой в виде острова стояли два барных табурета, прикрученных к полу по разные ее стороны. Вся утварь была из нержавеющей стали — что совсем недешево — и выглядела новехонькой. Белая эмаль двойной раковины и столешница кухонного стола сияли чистотой, а в воздухе стоял запах моющего средства.

Когда я попыталась повернуть ручки газовой или пропановой печи, то все, что я услышала, был металлический щелчок вентиля. Выродок, видимо, отключил газ. Я подумала, что, возможно, мне удастся отсоединить от этой печки какие-то ее Части, но не смогла поднять горелки, а когда я заглянула внутрь, то обнаружила, что оттуда все вынуто. Духовка под печкой была заперта на висячий замок.

У меня не было возможности как-то защитить себя и не было возможности выбраться отсюда. Мне следовало подготовиться к самому худшему, но я даже не могла себе представить, каким оно может оказаться.

Я поняла, что снова дрожу. Я сделала несколько глубоких вдохов и постаралась сосредоточиться на фактах. Его здесь не было, а я все еще была жива. Кто-нибудь должен меня вскоре найти. Я подошла к раковине и сунула голову под кран, чтобы напиться. Не успела я набрать в рот воды, как услышала звук ключа, поворачивающегося в замке, — или, по крайней мере, в том, что я считала замком. Дверь медленно открылась, и сердце мое чуть не выпрыгнуло из груди.

Бейсболки на Выродке уже не было, и у него оказались волнистые белокурые волосы. Лицо его было лишено какого бы то ни было выражения. Я внимательно рассматривала его. Как он сумел мне тогда понравиться? Нижняя губа более полная, чем верхняя, отчего он казался постоянно чем-то недовольным, а кроме этого — ничего примечательного: безучастные голубые глаза, обычная приятная внешность. На такого человека с первого взгляда не обратишь внимания, не говоря уже о том, чтобы его запомнить.

Он замер в дверях. Глаза его остановились на мне, а лицо изобразило улыбку. Теперь я видела уже совсем другого человека. Я вдруг поняла: он относится к людям, которые могут сами выбирать, быть им заметными или нет.

— Хорошо, что ты уже встала! А то я начал думать, что дал тебе слишком большую дозу.

Подпрыгивающей походкой он направился в мою сторону. Я отбежала в самый дальний угол, за кровать, и, съежившись, вжалась в него спиной. Он резко остановился.

— Почему ты прячешься в углу?

— Где я нахожусь, черт возьми?

— Я понимаю, что ты еще не на сто процентов пришла в себя, но здесь попрошу не богохульствовать. — Он подошел к умывальнику. — Я с нетерпением ждал нашего первого совместного обеда, но боюсь, что ты его проспала. — Он вынул из кармана громадную связку ключей, открыл один из шкафчиков для посуды и взял стакан. — Надеюсь, ты не очень голодна. — Он дал воде немного стечь и наполнил стакан. Потом закрутил кран и повернулся ко мне, прислонившись спиной к кухонной стойке. — Я не могу менять правила насчет времени обеда, но хочу немного сдвинуть все на сегодня. — Он протянул мне стакан. — У тебя во рту, должно быть, пересохло.

Горло казалось мне даже более шершавым, чем наждачная бумага, но я решила ничего от него не принимать. Он качнул стакан.

— Нет ничего лучше холодной горной водички.

Он подождал еще несколько секунд, а потом, удивленно приподняв бровь, развернулся и вылил воду в раковину. Потом сполоснул стакан и постучал по нему.

— До чего же этот пластик похож на настоящее стекло, правда? Вещи не всегда такие, какими они выглядят на первый взгляд.

Он тщательно вытер стакан, поставил его обратно в шкаф и закрыл дверцу на ключ. Потом с облегченным вздохом сел на один из табуретов и вытянул руки над головой.

— Вау, до чего же приятно наконец расслабиться.

Расслабиться? Ничего себе! Не хотела бы я увидеть, что он делает для того, чтобы завестись!

— Как твоя нога? Болит после укола?

— Почему я здесь нахожусь?

— Ага. Она все-таки заговорила. — Он оперся локтями о столешницу и опустил подбородок на сплетенные пальцы. — Это важный вопрос, Энни. Если отвечать на него попроще, ты очень везучая девушка.

— Я не считаю большим везением то, что тебя похищают и обкалывают наркотиками.

— А тебе никогда не приходило в голову, что люди иногда могли бы прийти к выводу, что то, что они считали плохим событием, на самом деле оказывалось очень даже хорошим, если учесть, какая могла быть альтернатива?

— У моего положения любая альтернатива была бы лучшим выходом.

— Так уж и любая, Энни? Даже если бы альтернативой тому, чтобы провести некоторое время с таким хорошим парнем, как я, было попасть в дорожную катастрофу по пути от твоего выставленного на продажу дома — скажем, столкнуться с машиной молодой матери, возвращающейся домой из супермаркета, и убить при этом целую семью? Или не всю, а только одного ребенка, ее самого любимого?

В моем мозгу сразу же всплыла картина, как моя мама навзрыд повторяет имя Дэйзи на похоронах. Неужели этот подонок живет в Клейтон-Фолс?

— Молчишь?

Это неудачное сравнение. Вы тоже не знаете, что могло бы со мной произойти.

— Видишь ли, вот тут ты как раз ошибаешься. Я знаю. Я в точности знаю, что происходит с такими женщинами, как ты.

Это хорошо, я должна заставить его побольше говорить. Если я смогу выяснить, чем он живет, то смогу сообразить, как от него сбежать.

— Такие женщины, как я? Вы знали кого-то такого, как я?

— У тебя уже была возможность здесь осмотреться? — Он с улыбкой обвел взглядом свой дом. — Я думаю, что тут все выглядит очень неплохо.

— Если какая-то девушка причинила вам боль, мне очень жаль, действительно жаль, но будет несправедливо наказывать за это меня: я-то вам ничего плохого не сделала.

— А ты думаешь, что это наказание? — Его глаза удивленно расширились.

— Нельзя похищать людей и увозить их… куда бы то ни было. Этого просто нельзя делать.

Он улыбнулся.

— Ненавижу говорить очевидные вещи, но, похоже, придется. Слушай, я сейчас приоткрою тебе завесу тайны. Мы находимся в горах, в хижине, которую я построил специально для нас. Я позаботился о мельчайших деталях, так что здесь ты будешь в полной безопасности.

Этот чертов придурок сначала похищает меня, а потом еще рассуждает о том, что здесь я в безопасности!?

— Это заняло больше времени, чем мне хотелось, но пока я готовился, мне пришлось лучше узнать тебя. Думаю, время это было потрачено с толком.

— Пришлось? Да я вас даже никогда не видела. А Дэвид — это ваше настоящее имя?

— А ты не думаешь, что Дэвид — это хорошее имя?

Так звали моего отца, но я не собиралась ему об этом рассказывать.

Я пыталась говорить спокойным, вежливым тоном:

— Дэвид — отличное имя, но я думаю, что вы спутали меня с какой-то другой девушкой. Так что, может быть, вы меня просто отпустите?

Он медленно покачал головой.

— Я не тот человек, который может что-то перепутать, Энни. На самом деле я еще никогда в жизни не был так уверен в том, что делаю.

Он снова вынул из кармана связку ключей, отпер шкаф в кухне, вынул оттуда большую коробку с надписью «Энни» на боку и бросил ее на кровать. Потом вытащил из коробки рекламные листовки всех домов, которые я продала. У него были даже вырезки некоторых моих объявлений из газет. Одну из них он протянул мне. Это было объявление о продаже последнего дома.

— Это мое самое любимое. Цифры в адресе идеально совпадают с датой, когда я увидел тебя в первый раз.

И он протянул мне пачку фотографий.

Там была я, прогуливающая Эмму, идущая в офис, пьющая кофе в магазинчике на углу. На одном снимке у меня были длинные волосы — у меня сейчас даже не осталось той блузки, которая была на мне тогда. Неужели он стащил эту фотографию у меня дома? Мимо Эммы он туда никак попасть бы не смог, так что, видимо, украл ее из моего офиса. Он взял пачку у меня из рук, прилег на кровать, опираясь на локоть, и разложил снимки перед собой.

— Ты очень фотогеничная.

— И сколько же вы за мной следили?

— Следил… Я бы не называл это так. Может быть, наблюдал. Но я определенно не обманываюсь насчет того, что ты влюбишься в меня… если ты об этом думаешь.

— Я не сомневаюсь, что вы действительно хороший парень, но у меня уже есть бой-френд. Извините меня, если я непреднамеренно сделала что-то, что сбило вас с толку, но я чувствую совсем не то, что вы. Возможно, мы могли бы стать друзьями.

На лице его появилась добрая улыбка.

— Ты заставляешь меня повторяться. Я не сбит с толку и ничего не путаю. Я знаю, что женщины вроде тебя не испытывают романтических чувств к таким мужчинам, как я, — женщины вроде тебя даже не видят меня.

— Я вижу вас, просто я подумала, что вы достойны кого-то, кто…

— Кого-то, кто… Что? Кто хочет хоть как-то устроить свою личную жизнь? Может быть, какая-нибудь пузатая библиотекарша? Это самое лучшее, на что я мог бы рассчитывать, да?

— Я вовсе не это имела в виду. Я уверена, что вы можете многое предложить своей…

— Дело не во мне. Женщины любят повторять, что хотели бы иметь рядом кого-то, кто готов ради них на все, — любовника, друга, человека, равного себе. Но когда он у них появляется, они бросают его ради первого же мужчины, который обращается с ними, как с мусором, и, что бы он с ними ни делал, все равно возвращаются к нему, чтобы получить это снова.

— Некоторые женщины действительно такие, но многие совсем другие. Мой бой-френд ровня мне, и я люблю его.

— Люк? — Брови его подскочили вверх. — Ты думаешь, что Люк — ровня тебе? — Он коротко рассмеялся и покачал головой. — Как только на горизонте появится настоящий мужчина, он тут же будет отброшен. Тебе он уже начал надоедать.

— Откуда вам известно о Люке? И почему вы говорите о нем в прошедшем времени? Вы что-то с ним сделали?

— С Люком все в порядке. То, что он переживает сейчас, пустяки по сравнению с тем, через что его заставила пройти ты. Ты не уважала его. Я не виню тебя в этом — лучше ты поступить не могла. — Он рассмеялся. — Ох, стоп, ты это все-таки сделала.

— Хорошо, я уважаю вас, потому что знаю, что вы особенный человек, который на самом деле не хочет делать этого, и если вы меня отпустите, то мы…

— Прошу тебя, не нужно за меня переживать, Энни.

— Тогда чего же вы на самом деле хотите? Вы мне до сих пор так и не сказали, почему я здесь.

— Время на моей стороне… — неожиданно пропел он, а потом промурлыкал себе под нос еще несколько тактов знаменитой песни «Роллинг Стоунз».

— Так вам нужно время? Время со мной? Время, чтобы говорить со мной? Или время, чтобы изнасиловать меня? Время, чтобы убить меня?

Он только улыбнулся в ответ.

Если что-то не срабатывает, вы начинаете пробовать что-то другое. Я встала, покинув безопасный угол, и подошла к нему.

— Послушайте, Дэвид, — или как там вас правильно зовут — вы должны меня отпустить.

Он сбросил ноги с кровати и уселся лицом ко мне. Я наклонилась к нему.

— Люди будут меня искать, много людей. И для вас же будет гораздо лучше, если вы отпустите меня прямо сейчас. — Я ткнула в него пальцем. — Я не собираюсь быть частью вашей нездоровой игры. Это сумасшествие. Вы сами должны понимать…

Его рука рванулась вперед и сжала мое лицо так крепко, что аж зубы заскрипели. Потихоньку, сантиметр за сантиметром, он тянул меня к себе. Я потеряла равновесие и практически упала ему на колени. Единственное, что удерживало меня, была его рука, лежавшая у меня на лице.

Дрожащим от ярости голосом он произнес:

— Никогда больше не смей разговаривать со мной таким тоном, поняла?

Он то сжимал, то немного ослаблял руку. Казалось, челюсть моя сейчас оторвется.

Наконец он отпустил меня.

— Посмотри по сторонам. Ты думаешь, мне легко было все это создать? Думаешь, все было сделано по мановению руки?

Ухватившись за лацкан моего жакета, он повалил меня и прижал спиной к кровати. На лбу его проступили вены, лицо стало красным. Лежа на мне, он снова схватил меня за подбородок и сжал его. Его горящий взгляд смотрел на меня сверху вниз. Возможно, это будет последнее, что я увижу перед смертью. В глазах у меня потемнело…

Но потом злость его улеглась. Он отпустил меня и поцеловал в то место, где за секунду до этого мертвой хваткой сжимались его пальцы.

— Слушай, зачем ты заставила меня делать все это? Я пытаюсь держаться, Энни, действительно пытаюсь, но у моего терпения есть границы.

Он погладил меня по голове и улыбнулся.

Я лежала молча.

Он поднялся с кровати. Я услышала, как в ванной потекла вода. Лежа на спине среди разбросанных фотографий, я уставилась в потолок. Из уголков моих глаз тихо бежали слезы, но я даже не пробовала их утереть.

Сеанс третий

— Я заметила, что у вас нет всей этой рождественской мишуры, только веночек из кедровых веток на входной двери. Это правильно, если учесть то, что, как говорят, уровень самоубийств на праздники резко возрастает, а большинство ваших клиентов, вероятно, так или иначе находятся на грани срыва.

Черт, если кто-то и может понять тех людей, которые теряют контроль над собой именно в это время года, то это я. Рождество вызывало у меня отвращение еще тогда, когда я была ребенком. Было тяжело видеть, что у моих друзей есть все то, что я могла рассматривать только в каталогах и на витринах магазинов. Но если говорить о годе перед моим похищением, то это был хороший год. Дыхание удачи воплотилось в моем доме в виде ярких украшений и сияющих огней. Конечно, я не смогла остановиться на какой-то одной теме, поэтому, когда наконец закончила все украшать, каждая комната выглядела как отдельная платформа в каком-то невероятном рождественском шествии.

Зимой мы с Люком отправлялись в длительные прогулки, сопровождавшиеся игрой в снежки, развешивали на елке нанизанный на нитку попкорн и клюкву, пили горячий шоколад с ромом и, жутко фальшивя, распевали пьяные рождественские гимны. Словно в каком-то специальном праздничном шоу по телевизору.

В этом году мне наплевать на все праздники. И опять-таки, существует не так много вещей, которые бы меня заботили. Например, когда я сегодня перед сеансом воспользовалась вашим туалетом, то взглянула на себя в зеркало. Раньше, до того как со мной произошла эта дерьмовая история, я не могла пройти мимо витрины без того, чтобы не посмотреть на свое отражение. Теперь же, когда я смотрю в зеркало, то вижу там незнакомку. Глаза этой женщины похожи на высохшую грязь в луже, а волосы безвольно свисают на плечи. Мне нужно сходить к парикмахеру, но одна мысль об этом уже отнимает все силы.

Хуже того, я превратилась в одну из них — капризных, депрессирующих людей, которые всегда с готовностью расскажут, насколько у них все хреново. И все это подается таким тоном, чтобы сразу стало понятно: дело не только в том, что они сами попали в такое дерьмовое место, но и в том, что это вы занимаете то место, которое должно было бы по праву принадлежать им. Черт, вероятно, я и сама сейчас говорю именно таким тоном! Я хочу сказать о том, как прекрасно выглядит праздничная подсветка витрин, как дружелюбны в это время люди, и это на самом деле так; но, вместо этого с моих губ срываются какие-то горькие слова и я, похоже, никак не могу остановиться.

То, что прошлую ночь я спала в шкафу, вероятно, не добавило мне настроения и не убрало черные круги под глазами. Сначала я легла на кровать, все крутилась и вертелась, пока постель не стала напоминать зону военных действий, но я просто не чувствовала себя здесь в безопасности. Поэтому я забралась в шкаф и свернулась там калачиком, а Эмма уселась перед его дверцей. Бедная собака думает, что она меня охраняет.

Когда Выродок вышел из ванной, то погрозил мне пальцем и с улыбкой сказал:

— Я так просто не забываю о том, что пора делать.

Напевая себе под нос какую-то мелодию, — я не могу точно сказать, что это было, но если услышу ее снова, то меня стошнит, — он подхватил меня с кровати, покружил и опустил к себе на колено. То он едва ли не ломает мне челюсть, а через минуту превращается в какого-то Фреда Астера! Рассмеявшись, он снова поставил меня на ноги и повел в ванную.

Повсюду были расставлены мерцающие короткие свечи, воздух был наполнен ароматом цветов и горячего воска. Над наполненной ванной поднимался пар, по поверхности воды плавали лепестки роз.

— Пришло время раздеваться.

— Я не хочу. — Эти слова я произнесла почти шепотом.

— А я сказал, пришло время.

Он смотрел на меня не мигая.

Я сняла одежду.

Он аккуратно сложил ее и вынес из комнаты. Лицо мое горело. Одной рукой я прикрывала грудь, вторую держала внизу живота. Он отвел мои руки и подтолкнул меня к ванне. Когда я заколебалась, лицо его покраснело, и он шагнул ко мне.

Я забралась в ванну.

С помощью своей чудовищной связки ключей он открыл один из шкафчиков и вынул оттуда бритву — опасную бритву с прямым острым лезвием.

Он приподнял мою левую ногу, поставил ее пяткой на край ванны, а потом медленно провел ладонью по икре и бедру. Я впервые обратила внимание на его руки. На них не было ни волоска, а кончики пальцев были совсем гладкими, словно обожженными. Тело мое содрогнулось от ужаса. Что за человек мог сжечь себе кончики пальцев?

Я не могла оторвать взгляд от бритвы и только следила за тем, как она приближается к моей ноге. Я не могла даже закричать.

— У тебя такие сильные ноги — как у танцовщицы. Моя мама была танцовщицей. — Он повернулся ко мне, но я была полностью поглощена видом бритвы. — Энни, я с тобой разговариваю… — Он присел. — Ты боишься этой бритвы?

Я кивнула.

Он поднял ее так, чтобы она заблестела в лучах лампы.

— Новые бритвы бреют не так чисто. — Он пожал плечами и улыбнулся. Потом откинулся чуть назад и начал брить мне голень. — Если ты будешь открыта этому опыту, то узнаешь о себе много нового. А знакомство с человеком, который обладает властью над твоей жизнью и смертью, может стать самым эротическим опытом в твоей жизни. — Он жестко взглянул на меня. — Но ты ведь уже знаешь, сколько свободы может нести в себе смерть, Энни?

Когда я не ответила, взгляд его начал курсировать между бритвой и мной.

— Я… я не понимаю, что вы имеете в виду.

— Ты, конечно же, не могла совсем забыть Дэйзи.

Я уставилась на него.

— Сколько же тебе тогда было? Двенадцать, ведь так? А ей было шестнадцать? Потерять человека, которого любишь, да еще в таком юном возрасте… — Он горестно покачал головой. — Такие события определенно могут изменить человека.

— Откуда вы узнали о Дэйзи?

— А твой отец? Он ведь умер по дороге в больницу, верно? А Дэйзи, как умерла она?

Он знал. Этот ублюдок знал все.

Я сама узнала, как это произошло, уже на похоронах, когда услышала, как тетя объясняет кому-то, почему мама не хотела, чтобы ее красавицу дочь хоронили в открытом гробу. И еще долгие месяцы после этого сестра являлась ко мне во сне, закрывая окровавленное лицо руками и умоляя помочь ей. Долгие месяцы я просыпалась по ночам от собственного крика.

— Зачем вы это делаете? — спросила я.

— Брею тебе ноги? А ты не находишь, что это очень расслабляет?

— Вы прекрасно понимаете, что я имею в виду.

— А, зачем я говорю о Дэйзи? О таких вещах нужно говорить, Энни.

На меня снова накатило ощущение нереальности происходящего. Я просто не могла лежать в теплой ванной, и чтобы при этом какой-то извращенец брил мне ноги, рассказывая, что необходимо выставить свои чувства напоказ. В каком мире происходит весь этот бред?

— Встань и поставь ногу на край ванны, Энни.

— Простите, но мы не можем больше так разговаривать. Пожалуйста, не нужно заставлять меня делать это…

Лицо его сделалось пустым и непроницаемым. Я уже видела у него этот взгляд раньше.

Я поднялась и поставила ногу на край ванны.

Дрожа, я смотрела, как от моего тела поднимается пар с ароматом роз. Я ненавидела запах роз, ненавидела всегда. А этот Выродок?

Он принялся что-то напевать.

Мне хотелось оттолкнуть его. Хотелось ударить коленом в лицо. Но мои глаза были прикованы к блестящему лезвию бритвы. Он не доставлял мне физической боли, разве что совсем немного, когда придерживал меня за ягодицу, но в груди моей поселился разрывающий душу ужас.

Много лет назад я как-то пошла к доктору, пожилому мужчине, у которого до этого была лишь однажды. На этот раз он должен был взять у меня мазок Папаниколау, и я до сих пор помню, как лежала на спине, а голова его находилась у меня между ног. Он был пилотом-любителем, и все стены его кабинета были увешаны фотографиями самолетов. Прежде чем засунуть внутрь меня холодный инструмент, он сказал: «Думай о самолетах». Именно так я и поступила, когда Выродок брил меня. Я думала о самолетах.

Когда он закончил, то помог мне выбраться из ванны и аккуратно вытер полотенцем. Потом открыл шкафчик, достал оттуда большую бутылку лосьона и принялся натирать им мое тело.

— Приятно, верно?

По коже у меня бегали мурашки. Его руки были повсюду, скользили вокруг, втирая в меня лосьон.

— Прошу вас, прекратите. Пожалуйста…

— Но почему я должен прекратить это? — сказал он и улыбнулся.

Он не спеша продолжил и не пропустил ни кусочка поверхности.

Когда он закончил, то оставил меня стоять на дурацком ворсистом коврике розового цвета. Я чувствовала себя натертым салом поросенком, благоухающим, как букет долбаных роз. Мне не пришлось долго ждать. Вскоре он появился, принеся с собой охапку одежды.

Он заставил меня надеть крошечные белые кружевные трусики — не какие-то там джи-стринги или танга, а обычные трусики — и бюстгальтер без бретелек им в тон. Все моего размера. Он отступил назад, оценивающе оглядел меня и похлопал в ладоши, поздравляя себя с хорошо выполненной работой. Потом он протянул мне платье — девственно белоснежную вещь, которая, возможно, и понравилась бы мне в прошлой жизни. Черт, платье было хорошее, с виду — дорогое. Оно напоминало знаменитое платье Мэрилин Монро, но не настолько рискованное — такая себе версия для хороших девочек.

— Покружись.

Когда я не двинулась с места, он приподнял бровь и сделал в воздухе круговое движение пальцем.

Я закружилась, и платье поплыло вокруг меня. Он одобрительно кивнул, а потом вытянул руку вперед, чтобы я остановилась.

Он вывел меня из ванной комнаты, и я заметила, что мои фотографии он убрал, да и коробки уже не было видно. На полу были расставлены свечи, свет — приглушен. И посреди всего этого царила кровать, которая казалась просто громадной. Готовая и ждущая.

Я должна была найти способ чем-то зацепить его. Выиграть время, пока кто-нибудь найдет меня здесь. Кто-нибудь обязательно найдет меня.

— Если бы мы подождали, пока узнаем друг друга чуть получше, — сказала я, — все было бы более изысканно.

— Расслабься, Энни, здесь тебе нечего бояться.

Мистер Роджер сказал бы, что сегодня прекрасный день, чтобы убить всех соседей.[1]

Он развернул меня спиной к себе и начал расстегивать змейку белого платья. Теперь я уже плакала по-настоящему. Это были не просто всхлипывания, а глупые судорожные завывания. Опуская замок змейки все ниже, он поцеловал меня в шею. Я вздрогнула. Он рассмеялся.

Он дал моему платью упасть на пол. Пока он расстегивал мой бюстгальтер, я пыталась как-то оттолкнуть его, но он крепко держал меня, обнимая одной рукой за талию. Вторая рука появилась с другой стороны и легла мне на грудь. Щеки мои были мокрыми от слез. Одна из слезинок упала ему на руку, и он резко развернул меня к себе лицом.

Он поднес руку к своим губам и накрыл влажное пятнышко от слезы ртом. Подержал его так секунду, потом улыбнулся и сказал:

— Соленая.

— Прекратите. Прошу вас, прекратите все это. Я боюсь.

Он развернул меня и усадил на край кровати. Он не смотрел мне в глаза — просто уставился на мое тело. По лицу его пробежала капля пота и, сорвавшись с подбородка, упала мне на бедро. Она обожгла мне кожу, и я безумно хотела вытереть ее, но боялась пошевелиться. Он встал передо мной на колени и начал целовать меня.

На вкус это напоминало кислый старый кофе.

Я выгибалась, стараясь уклониться от него, но он только еще крепче прижимался губами к моим губам.

Наконец он оставил меня в покое. Я с благодарностью набрала полные легкие воздуха, но этот воздух застрял у меня в горле, когда я увидела, что он встал и начал снимать одежду.

Он не был особенно мускулистым парнем, но мышцы его были рельефными, как у бегуна, а все тело абсолютно безволосым. Его гладкая кожа поблескивала в свете свечей. Он внимательно наблюдал за мной, будто ждал, что я что-то скажу, но я не могла ничего сделать, только смотрела на него и отчаянно дрожала. Его возбужденный член начал опускаться.

Он обхватил меня и повалил спиной на кровать. Раздвигая мне ноги коленом, он прижал одну мою руку своим телом, а вторую, упершись локтем мне в плечо, левой рукой завел мне за голову.

Я попыталась вывернуться, но он крепко прижимал мою ногу своей. Его свободная рука начала стаскивать с меня трусики.

Мой мозг лихорадочно сканировал в памяти все, что я когда-либо слышала о насильниках. Что-то про власть… им необходимо ощущение власти. Но насильники бывают разные, и некоторым из них нужно что-то другое. Я никак не могла вспомнить, что именно. Ну почему я не могу это вспомнить!? Если я не могу остановить его, может быть, мне хотя бы удастся заставить его надеть презерватив?

— Стоп! У меня… — Грудь его больно вдавливала мой кулак в солнечное сплетение. — Болезнь, — выпалила я. — Я больна! Вы можете заразиться, если…

Он сорвал с меня трусики. Я начала дико извиваться. Он улыбался.

Почти задыхаясь, я прекратила сопротивление, жадно хватая ртом воздух. Мне нужно было подумать, сосредоточиться, нужно было найти какой-то выход…

Улыбка на его лице начала таять.

Наконец я все поняла. Чем больше я реагировала, тем больше ему нравилось. Я заставила себя унять дрожь. Я перестала плакать. Я перестала двигаться. Я стала думать о самолетах. И он очень быстро заметил это.

Он сильнее надавил локтем, и я даже подумала, что сейчас он сломает мне руку, но все равно не издала ни звука. Он раздвинул мои ноги еще шире и попытался силой войти в меня, но член его был мягким. Я заметила, что на плече у него родинка, из которой торчит длинный волосок.

Он сжал челюсти и, заскрипев зубами, выдавил:

— Назови меня по имени.

Я молчала. Я не собиралась называть этого выродка именем своего отца. Он мог контролировать мое тело, но я не позволю ему управлять тем, что мне говорить.

— Скажи мне, что ты сейчас чувствуешь.

Я продолжала пристально смотреть на него.

Он повернул мою голову, и теперь я смотрела в сторону.

— Не смотри на меня.

Он снова попытался силой войти в меня. Я думала об этом одиноком волоске из родинки. Все его тело было гладко выбрито, кроме этой родинки. Пройдя через этап ужаса, я перешла к истерике и начала хихикать. Он был готов убить меня за это, но остановиться я не могла. Хихиканье переросло в нервный хохот.

Лежащее на мне тело замерло. Я по-прежнему смотрела в сторону, отвернувшись лицом к стене. Он протянул свободную руку и зажал мне рот. Потом снова повернул мою голову так, чтобы я смотрела ему в глаза. Губы мои были расплющены о зубы, а рука его давила все сильнее. Я почувствовала во рту соленый вкус крови.

— Сучка! — воскликнул он, забрызгав меня слюной.

Лицо его снова изменилось. Казалось, жизнь покинула его. Он соскочил с кровати, задул все свечи и широкими шагами ушел в ванную. Вскоре оттуда раздались звуки льющейся из душа воды.

Я подбежала к выходу и дернула за ручку двери. Она была заперта. Душ выключился. Сердце мое снова бешено забилось, и я бросилась обратно на кровать. Отвернувшись лицом к стене, я облизывала кровоточащую губу и плакала. Кровь смешивалась во рту со слезами.

Кровать прогнулась — это он лег рядом со мной.

Он вздохнул.

— Господи, как я люблю это место! Здесь так тихо — я установил дополнительную звукоизоляцию. Даже стрекотания сверчков не слышно.

— Пожалуйста, отвезите меня домой! Я никому ничего не скажу. Клянусь! Пожалуйста.

— Здесь мне снятся самые лучшие сны.

Он придвинулся, закинул свою согнутую ногу на мою, взял меня за руки и замер. Я лежала с прижавшимся ко мне голым извращенцем и мечтала, чтобы кровать разверзлась и бездна поглотила меня. У меня болела рука, болело лицо, болело сердце. Я заснула в слезах.

У нас осталось мало времени, но я уже заканчиваю. Да, я помню, что следующий сеанс мы пропускаем из-за Рождества. Это и к лучшему — мне необходима передышка от всей этой грязи. Чтобы рассказать вам об этом, мне приходится возвращаться туда. Отказаться от этого во много раз проще. Ну, во всяком случае, я могу поверить, что это так, обмануть себя… на пару секунд. Замалчивать — это то же самое, что закрывать дверь перед взбесившейся в половодье рекой. Сначала через щели начинают прорываться тоненькие струйки воды, а дальше только и успеваешь понять, что следующим ударом срывает с петель дверь. Теперь, когда я уже впустила немного воды, может быть, всю дверь и не вынесет? Если я дам волю тому, что есть у меня внутри, может быть, я поплыву дальше со всей рекой? Ладно, сейчас я думаю, что мне нужно побыстрее попасть домой и принять горячий душ. А после этого, вероятно, еще один.

Сеанс четвертый

— Как у вас прошло Рождество, док? Надеюсь, Санта принес вам что-нибудь хорошее. То, что вы каждую неделю занимались с такой больной на голову, как я, должно было гарантировать вам место в его списке на поощрение. А я? Что ж, несмотря на все мои намерения избежать любых форм праздничного веселья или каких-то развлечений, они просто вломились ко мне в дверь. В буквальном смысле. Сначала пришли скауты, которые продавали елку. Возможно, меня вдохновил ваш венок на дверях или же, черт побери, тут сыграло роль то, что им хватило смелости постучать в единственную дверь без праздничной иллюминации, но все закончилось тем, что я таки ее купила. Я всегда балдела от парней в униформе.

Проблема заключалась в том, что мама успела избавиться от всех елочных украшений, и каждый раз, когда я думала о том, чтобы зайти за ними в магазин… в общем, даже если люди уже не смотрят так, будто у меня на плечах сидит гоблин, я все равно скорее предпочла бы станцевать босиком на осколках стеклянных елочных игрушек, чем идти в магазин в это время года. Я так устала смотреть на это чертово дерево в углу, такое печальное и голое, что в итоге оттащила его в бесплатную ночлежку в городе. Подумала, что там она может кому-то доставить радость.

Черт, у меня все равно не было ничего, что можно было бы под нее положить. Я сказала всем своим друзьям и родственникам, что не хочу никаких подарков и не пойду ни на какие праздничные вечеринки. Я считаю это своим подарком широкой общественности. Не стоит расстраивать окружающих своим видом. По сравнению с прошлым годом это Рождество намного более удачное.

На следующее утро, после того как Выродок попытался изнасиловать меня, он потащил меня под душ. Он мыл меня всю, как ребенка, не пропуская ничего, ни сантиметра. Потом заставил меня вымыть его — тоже полностью.

Я должна была стоять лицом к стене и спиной к нему, когда он брил свое тело. Я страстно хотела добраться до этой бритвы. Хотела отрезать ему член. На этот раз меня он брить не стал.

— Бриться нужно, когда будешь принимать ванну, — сказал он.

После того как мы вышли из душа, он принес мне одежду.

— Что вы сделали с моим костюмом?

— Не беспокойся, тебе больше никогда не придется ходить в офис.

Он улыбнулся. Сегодня он снова выбрал сексуальное белье, все белое, как на свадьбу, и платье в деревенском стиле с маленькими розовыми сердечками на кремовом фоне. Сама бы я никогда такое не надела — слишком слащаво и приторно. Потом он дал мне надеть какие-то тонкие тапочки и усадил на табурет, а сам приготовил завтрак — овсяную кашу с сушеной голубикой. Пока я ела, он сидел напротив и объяснял мои новые правила поведения. На самом деле, главное, что он мне объяснил, — это то, насколько по-настоящему я попала.

— Мы находимся за много миль от людей, так что даже если тебе удается ускользнуть отсюда, твое бегство продлится не больше двух дней. Можешь не волноваться насчет того, как мы с тобой сможем выжить здесь. Я обо всем позаботился. Мы будем питаться дарами природы, и единственное время, когда тебе придется оставаться одной, это когда я буду уходить на охоту или уезжать за покупками в город.

Я воспряла духом: в город — это значит на машине!

— Но ты никогда не сможешь найти мой фургон, а если и найдешь, я сделал все, чтобы ты не смогла его завести.

— Как долго вы намерены держать меня здесь? В конце концов, у вас должны закончиться деньги.

Улыбка его стала еще шире.

— Я не заслуживаю этого, и мои близкие не заслуживают. Просто скажите, что я должна сделать, чтобы вы меня отпустили. И я сделаю это, клянусь, чего бы это ни стоило!

— Раньше я пробовал играть в женские игры, но результаты были плачевными, и больше я такую ошибку не совершу.

— Одеяло в фургоне пахнет духами… Значит, есть еще одна женщина? Так вы…

— Неужели ты не понимаешь, какой это фантастический подарок? Это твое освобождение, Энни.

— Я этого понять не могу. Все это полный бред. Зачем вы это со мной делаете?

Он пожал плечами.

— Представился удобный случай, а тут как раз ты. С хорошими людьми иногда случаются хорошие вещи.

— Вот это — совершенно нехорошие вещи. Это все неправильно. — Я в упор смотрела на него. — Вы не можете просто так увезти меня от всех моих…

— От чего конкретно я тебя увез? От твоего бой-френда? Его мы уже обсуждали. От твоей матери? Вообще-то я нахожу людей довольно нудными, но ты бы посмотрела со стороны, как вы с ней обедаете! Люди очень многое могут рассказать языком жестов. Так что единственное живое существо, с которым у тебя настоящие отношения, это твоя собака.

— У меня есть своя жизнь.

— Нет, ты просто существуешь. А я даю тебе второй шанс. И прошу заметить: третьего не будет. Каждое утро после завтрака мы будем заниматься нашими упражнениями, потом — душ. Сегодня это случилось до завтрака, но в дальнейшем никаких отклонений от расписания не будет.

Он подошел к шкафу и отпер его.

— На каждый день я сам буду выбирать для тебя одежду.

Он вынул два платья, сшитых наподобие того, которое было на мне: одно с темно-синими сердечками на зеленовато-голубом фоне, другое — просто бледно-розовое. Моя ненависть к розовому цвету шла по нарастающей. На верхней полке стопкой, похоже, были сложены такие же платья различных расцветок.

Он снова полез в шкаф и вынул оттуда лиловый шерстяной кардиган.

— Зимы здесь довольно холодные.

На нижней полке лежало несколько комплектов одежды, которую носил он: бежевые рубашки, и брюки. Сбоку я еще заметила пару бежевых свитеров. Он проследил за моим взглядом, улыбнулся и сказал:

— Единственный цвет, который мне нужен, это цвет твоего тела. — Потом продолжил: — После того как ты оделась, я выхожу на улицу и занимаюсь домашними делами, а ты остаешься внутри. Ты будешь мыть посуду, застилать постель и стирать. — Он вытащил из шкафа для посуды тарелку и с размаху хлопнул ею по стойке. — Невероятно, не правда ли? Изготовлено той же компанией, что делает такие стаканы. — Потом он вынул кастрюлю и взмахнул ею в воздухе, словно бейсбольной битой. — Легкая как перышко и сделана из одного куска. Ума не приложу, как им это удается. — Он сокрушенно покачал головой. — Все поверхности я буду чистить спреем сам.

Он открыл шкафчик под раковиной и вынул оттуда бутыль с бытовым моющим средством. Я заметила, что средство это биологически разлагающееся, только не узнала марку.

— Моющее средство будет всегда под замком, и тебе не разрешается иметь дело с горячей водой или какими-то принадлежностями, которые представляются мне небезопасными. Когда ты справишься со своими обязанностями по уборке, я рассчитываю, что ты займешься своим телом. Твои ногти, которые сейчас в ужасном состоянии, должны быть идеальными — я их тебе отшлифую. Кожа на твоих ногах должна быть мягкой, а ногти — покрыты лаком. У женщин должны быть длинные волосы, поэтому я выведу с твоих волос кондиционер, чтобы помочь им быстрее расти. Никакого макияжа у тебя не будет. День твой будет начинаться в семь утра, ленч — ровно в двенадцать, а после этого ты будешь изучать книги, какие я укажу. В пять я буду проверять твое задание, в семь — обед, после обеда ты опять занимаешься уборкой и потом читаешь мне. После часового чтения я купаю тебя, и в десять вечера свет в доме выключается.

Он показал мне небольшие карманные часы с таймером, напоминавшие секундомер с кнопкой остановки, которые держал на цепочке с ключами в переднем кармане. Других часов в хижине не было, поэтому я никогда не буду знать, который час, пока он сам мне этого не скажет.

— Тебе позволено справлять естественные надобности четыре раза в день. Я буду следить за этими перерывами, и дверь в ванную комнату должна оставаться открытой. Кстати… — Он взглянул на свои часы. — Твой первый перерыв на туалет как раз наступил.

Я направилась через кухню, сохраняя между ним и мною как можно большую дистанцию.

— Энни, не забудь оставить дверь открытой.

Через пару дней я решила пописать тайком, пока он был на улице. Он вернулся как раз тогда, когда я спустила воду, так что она еще продолжала бежать. Я стояла возле кровати, делая вид, будто только что поправляла ее. Я думала, что он не услышит шума туалетного бачка, но он, когда открутил кран на кухне и стал наливать воду в чашку, вдруг замер, насторожился, а затем направился в ванную. Через секунду он уже мчался ко мне: лицо красное, губы злобно изогнуты. Я сжалась в углу, а потом попробовала проскочить мимо него, но он схватил меня за волосы.

Он притащил меня в ванную и заставил встать на колени перед унитазом. Потом поднял крышку и сунул меня головой вниз, разбив мне о сиденье лоб. Потом поднял мою голову, потянув за волосы, а второй рукой зачерпнул чашкой воду из унитаза. Он встал у меня за спиной, с силой отвел мою голову назад и поднес чашку к моему рту.

Я пыталась отвернуть лицо в сторону, но он так крепко прижимал чашку к моим губам, что я подумала, что она сейчас треснет. Часть воды попала мне в рот, часть — в нос. Прежде чем я успела ее выплюнуть, он зажал мне рот ладонью, так что пришлось глотать.

После этого он заставил меня двадцать раз почистить зубы — он действительно считал вслух! — а потом велел открыть рот, чтобы проверить их чистоту. Затем я должна была десять раз прополоскать рот теплой водой с солью. В довершение всего он взял мыло и тер вокруг моих губ до тех пор, пока я не решила, что он содрал там два слоя кожи. Больше я никогда не пыталась такого делать.

У меня такое чувство, док, что я уже никогда не смогу отделаться от этих нелепых правил. И дело даже не в том, нелепые они или нет. Я знаю, что это полный бред, но это не имеет никакого значения. Они зафиксированы во мне, а я к ним привязана. К тому же, вдобавок к его правилам, моя психика добавила еще несколько своих — небольшое искажение личности, которое я заработала, прежде чем двадцать раз обожглась, так что в настоящий момент я представляю собой некий причудливый гибрид психических отклонений.

Я езжу сюда одним и тем же маршрутом и по дороге останавливаюсь в одном и том же кафе. Во время сеансов я вешаю пальто на один и тот же крючок в вашем кабинете и сажусь на одно и то же место. Вам стоило бы взглянуть на процедуру, которую я ежедневно выполняю, прежде чем идти спать: двери запираются, все шторы задергиваются, окна тоже запираются. Затем я принимаю ванну и брею ноги — сначала левую, затем правую, подмышки — в последнюю очередь.

Покончив с ванной, я натираю тело лосьоном и, прежде чем отправиться в постель, еще раз проверяю двери и окна, ставлю перед входной дверью пустые жестяные банки и еще дважды убеждаюсь, что сигнализация включена, — на случай, если она вдруг выйдет из строя, и устанавливаются пустые банки, — затем я наконец проверяю, на месте ли нож под моей кроватью и баллончик с перечным спреем на тумбочке.

Много ночей, когда я пыталась заснуть в своей постели, но только лежала и прислушивалась, а потом брала свое одеяло и ползла в шкаф — именно ползла, на случай, если кто-то подсматривает за мной в окно. Потом я устраивалась внутри и выставляла все туфли, чтобы они находились передо мной.

В прошлый раз вы сказали, что такие устоявшиеся рутинные процедуры, возможно, обеспечивают мне чувство безопасности. Что ж, я действительно заметила какие-то моменты, о которых вы мне иногда говорите, начиная словами «А вы никогда не задумывались…» или «Тут есть над чем поразмыслить…». Пока вы не начнете задавать мне вопросы пачками, у нас все будет в порядке, но клянусь: стоит вам как-нибудь спросить, как я себя чувствую, и мы с вами расстанемся навсегда.

Так что там все-таки насчет этих рутинных процедур? Сначала мне казалось, что вы полностью заблуждаетесь, но потом я поразмыслила и пришла к выводу: ежевечерний ритуал действительно помогает мне чувствовать себя в безопасности — что, по меньшей мере, звучит иронично. Я хочу сказать, что все то время, которое я нахожусь здесь, я никогда не была в полной безопасности. Это все равно что ехать на американских горках через преисподнюю, когда за пультом управления сидит сам дьявол. Просто мои ритуалы — это единственное, на что я могу еще рассчитывать, чтобы остаться на этом же уровне, лишь бы не хуже.

Каждый день я продвигаюсь немножко вперед, и какое-то дерьмо проще разгрести, чем другое, но есть некоторые вещи… От них никуда не деться. Вчера вечером я выпила галлон[2] чая, а потом целый час просидела в туалете — по крайней мере, мне показалось, что это был час, — пытаясь заставить себя пописать во внеурочное время. Вот-вот должна была появиться струйка, много раз должен был наступить этот благословенный момент облегчения, но в последний момент мой мочевой пузырь снова судорожно зажимался. Результатом этого эксперимента стала еще одна бессонная ночь.

На этой ноте я сегодня заканчиваю, достаточно. Я должна ехать домой и идти в туалет. Нет, я не хочу воспользоваться вашей ванной комнатой. Я бы сидела там и думала о том, что вы сидите здесь и гадаете, получится у меня пописать или нет. Нет уж, спасибо.

Сеанс пятый

Сегодня по дороге сюда я остановилась у кафе на углу вашей улицы. Снаружи оно выглядит не слишком привлекательно, но зато там подают убийственный кофе «Ява» — ради него уже имеет смысл ехать в город. Я не знаю, что у вас сейчас в кружке, — насколько я понимаю, это виски, — но все же рискнула купить вам чай. Должна же быть какая-то компенсация за то, что вы заканчиваете этот день вместе со мной.

Кстати, мне очень нравятся массивные серебряные украшения, которые вы носите. Они подходят к цвету ваших волос и придают вам вид шикарной бабушки, которая еще вполне может иметь секс и получать от этого удовольствие. Не беспокойтесь, я не намекаю ни на какие детали: я знаю, что психотерапевты не любят говорить о своей жизни, да и я, во всяком случае сейчас, слишком поглощена собой, чтобы что-то выслушивать.

Возможно, ваши украшения нравятся мне потому, что напоминают о моем отце, и эти воспоминания полностью соответствуют такому сосредоточенному на себе состоянию. Дело не в том, что у него было много подобных вещей, но у него было кольцо «кладдаг»,[3] доставшееся ему от его отца. Родители моего отца приехали сюда прямо из Ирландии и открыли здесь ювелирный магазин. Это кольцо было единственным, что осталось ему от них, после того как они погибли по время пожара вскоре после свадьбы моих родителей: все остальное забрал банк. Я Опрашивала маму после аварии, что случилось с этим кольцом, и она сказала, что оно потерялось.

Мне нравится думать, что, если бы мой отец был жив, он предпринял бы все от него зависящее, чтобы спасти меня, хотя на самом деле я не очень представляю, как бы он мог это сделать. Он был удивительно спокойным человеком, и в моей памяти он навсегда останется сорокалетним, в одном из своих толстых ворсистых свитеров и брюках цвета хаки. Насколько я помню, его голос становился громче только тогда, когда он рассказывал о новых поступлениях книг в библиотеку, где работал.

Там, в горах, я иногда вспоминала о нем и даже думала: интересно, следит ли он за мной сейчас? Но потом мне это надоело. Если он был моим ангелом-хранителем, как я себя уверяла, пока росла, почему он, черт побери, не прекратил все это с самого начала?

Во второй мой вечер в хижине Выродок нежно вымыл мне спину.

— Скажи, если захочешь еще горячей воды. — Он выжал мочалку, и вода с ароматом роз потекла по моим плечам и спине. — Что-то ты спокойная сегодня вечером.

Он уткнулся в мокрые волосы у меня на затылке, затем взял одну прядь в рот и пососал ее. Мне мучительно хотелось резко ударить его плечом в лицо, сломать ему нос. Но вместо этого я уставилась на стенку ванны и принялась считать, за сколько секунд очередная капля сбежит сверху вниз.

— Ты знаешь, что волосы у каждой женщины имеют свой запах? Твои, например, отдают мускатным орехом и гвоздикой.

Меня передернуло.

— Я знал, что вода недостаточно теплая. — Он на минуту открутил кран горячей воды. — Я могу только взглянуть на женщину и сказать, какая она на вкус. Некоторых мужчин вводит в заблуждение цвет волос. Можно было бы подумать, что твоя мать, с ее моложавым лицом и светлыми волосами, будет чистой и свежей, но я в поисках истины научился заглядывать глубже.

Он передвинулся, устроился впереди меня и начал аккуратно мыть мою ногу.

Я продолжала сосредоточенно смотреть на стенку ванны. Он просто пытается сбить меня с толку, и я не могла показать ему, что это работает.

— Впрочем, она красивая женщина. Я даже задумывался над тем, сколько из твоих бой-френдов хотели бы иметь секс с ней. Если, занимаясь любовью с тобой, они думали о ней.

Внутри у меня все сжалось. За много лет я уже привыкла к тому, что мои приятели пожирают глазами мою мать. Все они вечно либо из кожи лезли, чтобы попасть на один из ее обедов, либо просто пялились на ее полные чувственные губы. А один парень даже сказал, что она похожа на Тинкербелл,[4] только в более горячей, взрослой версии. Даже Люк иногда начинал запинаться в ее присутствии.

Семнадцать секунд, восемнадцать… Эта капля оказалась медленной.

— Я очень сомневаюсь, чтобы кто-то из них мог видеть, как это вижу я, что она на вкус напоминает недозрелое яблоко, которое кажется спелым, пока его не попробуешь. А вот с твоей подругой Кристиной — такая очень деловая блондинка с длинными волосами, которые она никогда не распускает, вечно подкалывает, — с ней все гораздо сложнее, чем кажется на первый взгляд.

Я потеряла свою каплю из виду.

— Да, я знаю и о Кристине. Она ведь тоже риэлтор, верно? Причем довольно успешный, насколько я понимаю. Интересно, зачем ты окружаешь себя людьми, которым завидуешь?

Я хотела сказать ему, что я не завистлива, что я горжусь Кристиной, мы с ней лучшие подруги еще со времен средней школы. Всему, что я знаю о торговле недвижимостью, я научилась у нее. Черт, она на самом деле научила меня еще очень многим вещам в жизни! Но я промолчала. Этот человек будет использовать все, что бы я ни сказала, чтобы поиметь меня.

— А она не напоминает тебе Дэйзи? Дэйзи была сахарной ватой, но вот Кристина… м-м-м… Кристина. Держу пари, что на вкус она, как импортные груши.

Наши взгляды встретились.

Он начал намыливать мне ступни. Меня уже тошнило от всех этих игр.

— А какова на вкус ваша мать? — спросила я.

Его ладонь на моей ступне замерла и сжалась.

— Моя мать? Так ты думаешь, что все дело в этом?

Он рассмеялся, опустил мою ногу в воду и вынул из шкафчика бритву.

На этот раз, когда он взял меня за ногу, я начала считать ряды кафельной плитки на стене. Когда холодное лезвие заскользило по моей голени, я сбилась со счета и начала снова. Когда он заставил меня встать, чтобы побрить все остальное, я стала делить плитки по количеству трещинок на стыке. Когда его руки растирали на моем теле лосьон, он напевал себе под нос, а я считала капельки воска на боковой поверхности свечей.

Я составляла мысленную опись всего, на что бы ни смотрела. Перемножала и делила в уме разные числа. Если в сознание мое просачивалась какая-то другая мысль или чувство, я тут же прогоняла это и начинала все сначала.

Когда он попытался изнасиловать меня во второй раз, я не шевелилась, не плакала, просто уставилась в стену ванной. Если я не реагировала, он не мог заставить себя возбудиться. Помощь уже должна быть на подходе, так что мне нужно просто немножко потерпеть, пока она появится. Поэтому, что бы он со мной ни делал, я только считала или думала о самолетах, лежа, словно тряпичная кукла. Он, схватив меня за подбородок, смотрел мне прямо в глаза, пытаясь вставить в меня свой вялый пенис. Я начала считать кровеносные сосуды на его белках. Член его становился все мягче. Он заорал, чтобы я назвала его по имени. Когда я этого не сделала, он с силой принялся бить кулаком по подушке прямо рядом с моим ухом, приговаривая с каждым ударом:

— Глупая, глупая сучка!

Потом удары прекратились. Дыхание его успокоилось. По дороге в ванную он уже что-то напевал.

Пока он мылся под душем, я накрыла лицо подушкой и закричала. Больной извращенец! Козел с ватным членом! Ты выбрал не ту девушку для своих игр! Потом последовали всхлипывания. Но как только я услышала, что душ выключился, я снова сняла подушку, сунула ее под голову сухой стороной вверх и повернулась лицом к стене.

К сожалению, неудачи не обескураживали его. Каждый раз все начиналось по одной и той же схеме: время купания, — когда он больше всего любил поговорить, — затем бритье, натирание лосьоном, потом — платье. Я чувствовала себя актрисой на Бродвее: одна и та же сцена, декорации, освещение и костюм — и так каждый вечер. Единственное, что менялось, — это его нарастающее чувство разочарования и то, как он на это реагировал.

После третьей неудачной попытки он дважды сильно ударил меня по лицу, так что я прикусила язык. На этот раз это не принесло удовлетворения, горького или какого-то другого. Я глушила рыдания подушкой, глотала кровь из прикушенного языка и с ужасом ждала, когда он выйдет из душа.

На четвертую ночь он дважды ударил меня в живот — он выбил из меня дыхание, и боль шокировала меня не меньше, чем факт ударов, — и еще один раз в челюсть. Эта боль была мучительной. Комната вокруг поплыла, как в тумане. Я молила Бога, чтобы полностью потерять сознание. Но этого не произошло. Я перестала плакать в подушку.

На пятую ночь он перевернул меня, встал коленями мне на руки и прижал меня лицом к матрасу так сильно, что я не могла дышать. В груди у меня все горело. Он делал это еще трижды, всякий раз останавливаясь за мгновение до того, как я готова была отключиться.

Большинство таких вечеров заканчивалось тем, что он поднимался с отсутствующим видом, а потом я слышала, как некоторое время в душе течет вода. После этого он возвращался в постель, прижимался ко мне как ни в чем не бывало и говорил о каких-то тривиальных вещах: как местные жители консервируют мясо, какие созвездия он видел во время своих ночных патрулирований, какие фрукты он любит или, наоборот, не любит.

Но однажды ночью он лег рядом со мной и сказал:

— Я вот все думаю, какая она, эта Кристина. Такая спокойная, сдержанная. Интересно, что могло бы такую женщину, как она, заставить потерять контроль над собой?

Я изо всех сил старалась сохранить ровное дыхание, когда он переплел свои пальцы с моими напряженными пальцами и мягко погладил своим большим пальцем мой.

Пока он сопел у меня за спиной, мысль о его руках на Кристине или о том, чтобы она пережила хотя бы одну секунду того ужаса, который испытывала я, переворачивала мне душу. Я не могла этого допустить. Мой нынешний план мог привести только к тому, что в конце концов он убьет меня и, возможно, еще и Кристину. На то, что меня найдут, может уйти слишком много времени, и было непохоже, что в один прекрасный день он повернется ко мне и скажет: «Что-то ничего у нас с тобой не получается, так что теперь я отвезу тебя домой». Я по-прежнему могу продолжать играть своей собственной жизнью, но только не жизнью Кристины.

Я должна была помочь ему изнасиловать себя.

Было понятно, что поведение его становится критическим. Я постаралась вспомнить все, что когда-либо слышала о насильниках, все посвященные им телевизионные шоу, которые я когда-либо видела, — «Закон и порядок: Спецотдел полиции по работе с жертвами насилия», «Преступные намерения», еще парочку передач об отделении экстренной медицинской помощи, — фокусируясь в основном на том, что нравится насильникам и при каких обстоятельствах они убивают свои жертвы.

Я вспомнила, что некоторым насильникам необходимо думать, что их жертвам нравится то, что с ними делают. Может быть, мой Выродок был способен обманывать себя, думая, что на самом деле я балдею от всего этого, но все же по-прежнему не мог возбудиться, потому что на каком-то этапе в голове его начинал потихоньку звучать голос сомнения. В данный момент он превратил его в импотента. Но если голос этот станет громче, я погибну.

На следующую ночь в ванной я сказала ему:

— Вы такой нежный.

Он уставился на меня тяжелым взглядом, и я с трудом заставила себя не отводить глаза.

— Правда?

— Знаете, ведь большинство мужчин какие-то грубые, а ваши прикосновения очень приятны.

Он улыбнулся.

— Простите, что со мной было так трудно. Я, знаете ли, сначала не была уверена, но я все думала, что, возможно… возможно, для меня уже слишком поздно начинать новую жизнь.

Сколько времени мне следовало колебаться? Если я буду соглашаться слишком быстро, он никогда на это не купится.

— Ты сказала «со мной трудно»?

— Я имею в виду, что мне нужно время, чтобы привыкнуть ко всему и все такое, но теперь я начинаю думать, что мне, возможно, понравится здесь. С вами.

— Ты и вправду так думаешь? — Каждый слог он произносил с большим напряжением.

С трудом заставляя себя снова встретиться с ним взглядом, я постаралась, чтобы голос мой звучал как можно искреннее.

— Конечно. Вы понимаете такие вещи, которые не понимают большинство мужчин.

— О да, я действительно понимаю многие вещи, которые не понимают большинство мужчин.

Лицо его расцвело улыбкой победителя. Бинго!

Когда он натирал меня лосьоном, я сказала:

— Мне действительно очень нравится этот запах.

Улыбка его стала еще шире.

После этого я надела платье, покрутилась для него и сказала:

— Это как раз то, что я сама бы для себя выбрала.

Уже в постели я немного постонала для него и ответила на его поцелуи, но осторожно, словно просыпаясь от его прикосновений. Брюки его начали рывками натягиваться, и я считала секунды между этими сокращениями. Внутри у меня все умерло.

Тяжело дыша, с раскрасневшимся лицом он улегся на меня сверху. Переживая, чтобы он не утратил эрекцию — а потом и контроль над собой, — я протянула руку вниз и приласкала его, пока все это не переросло в уродливую форму. Это нужно было сделать.

Глубоко внутри я сжалась в комок и, отрешившись от себя, прошептала:

— Я ждала этого момента.

Руки его напряглись, а лицо потемнело от ярости. Он схватил меня за горло. Пальцы его сжимались, в то время как я беспомощно впилась ногтями ему в руку.

— Я могу убить тебя в любую секунду, а ты говоришь со мной, как на все готовая шлюха? Ты должна быть в ужасе. Ты должна молить меня о пощаде. Ты должна сражаться за свою жизнь. Неужели ты этого еще не поняла?

Наконец он отпустил мое горло, но не успела я расслабиться, как получила сильный удар в живот. Он принялся молотить меня кулаками, в грудь, в лицо, между ног. Я пыталась сопротивляться, но его удары настигали меня повсюду. Они продолжали сыпаться на меня до тех пор, пока я не перестала их чувствовать. Я просто потеряла сознание.

Это странно, док, но когда Выродок назвал меня шлюхой и принялся бить, я ощущала боль, но внутренне не возмущалась, потому что я хотела, чтобы он делал мне больно. Даже когда мое тело сопротивлялось ему, сознание мое его поощряло. Я заслуживала этой боли. Как я могла вслух произносить такие вещи? Как я могла так прикасаться к нему?

Там, в горах, я делала много всего. Я делала много такого, чего не хотела. Я делала такие вещи, в которые до сих пор не хочу верить, что могла это делать. Который час? Когда я задумываюсь над тем, как я превратилась в зомби, которым являюсь сейчас, как я могла настолько сломаться, я мысленно всегда возвращаюсь к тому моменту — моменту, когда я положила свою душу на полку, чтобы освободить место для дьявола.

Сеанс шестой

— Вчера я немного посидела в церкви. Не для того чтобы помолиться — я совсем не религиозна, — а просто чтобы посидеть в тишине. До моего похищения я, наверное, могла бы тысячу раз пройти мимо этой церкви, но так ее и не заметить. Мы вообще-то не слишком богопослушная семья, регулярно посещающая службы: моя мать вместе с отчимом обычно благополучно просыпают свои религиозные обязанности по утрам в воскресенье. Но за последние месяцы я побывала там уже несколько раз. Это старая церковь, и пахнет в ней, как в музее, — в хорошем смысле этого слова, типа «пережито уже столько всякого дерьма, и ничего, стоим дальше». Кроме того, эти витражи на окнах тоже действуют на меня как-то по-особому. И если бы мне нужно было углубиться на этом моменте, я могла бы сказать, что меня привлекает сама идея превращения всех этих кусочков битого стекла в нечто чертовски прекрасное. Хорошо, что я не настолько глубокомысленна. Слава богу, церковь эта обычно пуста, но даже если там кто-то и был, никто здесь со мной никогда не заговаривал и даже не смотрел на меня. А сама я ни с кем глазами встречаться не стремлюсь.

Когда я пришла в себя, после того как Выродок избил меня до потери сознания, все тело у меня болело, и прошло немало времени, прежде чем я смогла просто приподнять голову и оглядеться. Меня сотрясали приступы рвоты. При каждом вдохе справа в груди возникала обжигающая боль. Один глаз у меня заплыл, а во втором изображение расплывалось, и я могла видеть только контуры предметов. Его нигде не было видно. Либо он спал на полу, либо его вообще не было в доме. Я лежала неподвижно.

Мне нужно было в туалет, но я не была уверена, что смогу пройти так далеко, плюс ко всему я боялась, что он поймает меня на внеурочном посещении ванной комнаты. Видимо, я снова отключилась, потому что не помню ничего до того момента, когда проснулась оттого, что мне снился сон, в котором я бежала по пляжу вместе с Люком и нашими собаками. Когда я поняла, где нахожусь на самом деле, я заплакала.

Мой мочевой пузырь горел: если я подожду еще хоть немножко, то просто написаю в постель. Одному Богу известно, что может привести его в бешенство в большей степени. Надеть платье я не могла в принципе, поэтому поползла в ванную голой. Каждые несколько секунд я останавливалась и ждала, пока исчезнут черные пятна перед глазами, потом продвигалась вперед еще на несколько сантиметров и постоянно скулила от боли. Ему бы это зрелище очень понравилось.

До смерти боясь пользоваться унитазом на случай, если он вдруг появится, я присела над стоком ванны. Прислонив голову к стене, я пыталась дышать так, чтобы не было больно, и молила Бога, чтобы я здесь не умерла. В конце концов я добралась обратно до кровати и там снова потеряла сознание.

Голова моя болела, но это были какие-то далекие пульсации, словно фоновый шум. Я все еще не знала, где сейчас находится Выродок, и в сознании моем возникали жуткие картины того, как он похищает Кристину. Я молилась, чтобы мои попытки манипулировать им не привели его прямо к ней.

Точно не знаю, сколько я спала и была без сознания, но думаю, что не меньше суток. Когда я немного собралась с силами, то направилась к входной двери. Она по-прежнему была заперта. Проклятье! Я нагнулась к крану, смыла что-то липкое с лица — думаю, это была кровь, — и попила воды. Как только холодная жидкость коснулась моего желудка, я тут же привалилась к раковине, и меня вырвало.

Когда головокружение немного улеглось и я наконец смогла передвигаться, я опять осмотрела все помещение. Мои пальцы ощупали каждую трещинку, каждый болт. Взобравшись на кухонную стойку, я била ногой по ставням так, что, казалось, сейчас порву мышцы. Но мои удары не оставили даже следа. Я была жестоко избита и не могла вспомнить, когда в последний раз что-то ела, но я не собиралась оставлять попытки выбраться. Вот только выхода из этой хижины не было.

Чтобы отслеживать, сколько дней я здесь нахожусь, я отодвинула кровать от стены и с силой царапала ногтем деревянную поверхность, пока на ней не появились слабые отметки. Если через маленькое отверстие в стене ванной комнаты пробивался свет, я считала, что пришло утро, если было темно, я ждала, пока снова рассветет, после чего делала следующую черточку. После того как он оставил меня одну, там появилось две новые метки. Чтобы как-то придерживаться графика, напоминающего дневное расписание Выродка, я ходила в туалет только тогда, когда не могла уже больше терпеть, да и то над стоком ванной, постоянно прислушиваясь к любому звуку. Я была слишком напугана возможностью его неожиданного прихода, чтобы принять душ или ванну, поэтому отказалась и от первого, и от второго, а когда голод начинал донимать меня особенно мучительно, я заглушала его водой. Мое воображение рисовало картины, как у меня дома не спят по ночам, как мои друзья постоянно думают, где меня искать, или развешивают листовки по городу с фотографией моего улыбающегося лица. Моя мать, наверное, просто с ума сходит. Я представляла, как она сидит у себя дома, плачет и, видимо, выглядит при этом великолепно — трагедия ей всегда была к лицу. Соседи приносят ей готовую еду, тетя Вэл отвечает на телефонные звонки, а мой отчим держит мать за руку и говорит ей, что все будет хорошо. Хотела бы я, чтобы и мне кто-нибудь сказал эти слова. Почему меня до сих пор никто не нашел? Они что, уже сдались? Я никогда не слыхала, чтобы какой-нибудь человек сначала исчез, а потом нашелся через несколько недель. Разве что речь шла о трупе.

Возможно, Люк выступает по местному телевидению и умоляет похитителя вернуть меня. А может, его самого допрашивает полиция? Они ведь в таких случаях всегда первым делом подозревают бой-френда. Вероятно, они сейчас понапрасну теряют время с ним, вместо того чтобы разыскивать Выродка.

Я беспокоилась об Эмме и о том, кто за ней присмотрит. Кормят ли ее нормальной едой для ее чувствительного животика? Выгуливают ли ее? А еще я думала, что она может решить, что я ее бросила, и эта мысль всегда вызывала у меня слезы.

Чтобы успокоить себя, я прокручивала в голове воспоминания о Люке, об Эмме и о Кристине, словно старые видеофильмы: пауза, перемотка и повторное воспроизведение. Одним из моих любимых воспоминаний о Кристине был наш с нею сладкий загул. На прошлый Хэллоуин она пришла ко мне в гости, чтобы поиграть в «скраббл», и мы с ней решили вскрыть один из пакетов, который я купила для детей, которые в этот день стучатся в двери и требуют угощения на праздник. Одним пакетом дело не закончилось: потом был второй, затем третий и четвертый. В результате мы настолько засахарились от всего этого сладкого, что наша игра превратилась в бесконечный перебор каких-то грязных слов под непрерывный истерический хохот. Потом у нас вообще закончилось сладкое для детей, так что нам пришлось выключить в доме свет. Мы прятались в полной темноте, прислушивались к звукам фейерверка и хихикали до икоты.

Но потом мои мысли неизменно возвращались к Выродку и к тому, что он мог сейчас с ней делать. Я представляла, как она сидит у себя в офисе, возможно, задерживается на работе допоздна, а потом видела, как на улице ее поджидает Выродок в своем фургоне. И собственное бессилие приводило меня в ярость.

Прошел еще один день, и я поставила очередную метку. Я перестала чувствовать позывы что-то съесть, но ощущение, что Выродок возвращается, не оставляло меня. И если я хочу выжить, то должна быть к этому готова. В результате моей предыдущей попытки обольстить его он меня едва не убил, поэтому мне нужно было понять, почему он вышел из себя, когда я сделала вид, что завелась.

А может, он садист? Да нет: когда он избивал меня, то сексуально не возбуждался. Он что-то воспроизводил для себя. У этого парня есть свой штамп. Начинается это с ванной — может быть, это его версия прелюдии? — а потом переходит в грубость. Так какое же ему нужно обращение, черт побери?

Он сказал, что женщинам не нужны славные парни, что мы все стремимся, чтобы с нами обращались, как с мусором. А когда я перегнула палку и стала слишком откровенной в своих попытках соблазнения, это привело его в бешенство, он обозвал меня шлюхой и сказал, что я должна бороться с ним, сопротивляться. Должно быть, он думает, что «хорошая женщина» в душе хочет агрессивного мужчину, который будет груб с ней, будет подавлять ее силой; в его представлении на самом деле только «шлюха» может показывать, что ей это нравится, — «хорошая женщина» будет сопротивляться. Так что он, видимо, не чувствует себя настоящим мужчиной, пока я действительно не начинаю его бояться.

Он пытается угодить мне — страхом и болью. И чем меньше я буду реагировать, тем больше он будет думать, что должен причинить мне боль. Вот черт! Он был насильником, который думает, что каждая женщина в тайне фантазирует на тему изнасилования. Теперь, по крайней мере, я знала, чего ему от меня нужно: я должна бороться и демонстрировать, что мне больно и страшно.

Если бы у меня в желудке было хоть что-нибудь, меня бы обязательно вырвало. Почему-то мысль о том, чтобы показать ему свои настоящие ощущения, оказалась для меня хуже, чем делать вид, что мне нравится., когда меня насилуют.

На четвертый день моего пребывания в одиночестве мне стало труднее отличать свои сны от реальности, поскольку я теперь больше спала, чем бодрствовала. Случались моменты, когда я была уверена, что у меня начались галлюцинации, потому что я явно не спала, но при этом слышала голос Люка, чувствовала запах его одеколона, но когда я открывала глаза, то видела только стены этой проклятой хижины.

Я понимала, что настолько слаба, что могу просто забыть свой план, поэтому сочинила стишок, чтобы он помог мне его запомнить. Бодрствуя и засыпая, я повторяла его снова и снова.

Выродок с головой не в ладах, ему требуются боль и страх.

Выродок с головой не в ладах, ему требуются боль, и страх.

На пятый день я начала опасаться, что, пока он снова появится здесь, я просто умру от голода. Большую часть дня я провела, лежа на кровати или сидя спиной в угол, в ожидании, когда откроется дверь, продолжая твердить свой стишок, но в конце концов задремала. И тут замок на двери щелкнул, и в хижину вошел он.

Я была действительно рада его приходу — теперь я не буду голодать. Особенно я обрадовалась тому, что он был один, но потом подумала, что Кристина может быть связана и лежать без сознания у него в фургоне.

Выродок с головой не в ладах, ему требуются боль и страх.

Голос мой дрожал, как и все тело, когда я сказала:

— Слава богу, я так испугалась. Я… я уже думала, что мне придется умереть здесь совсем одной.

Бровь его удивленно приподнялась.

— А ты бы хотела умереть здесь в чьей-то компании?

— Нет! — Я резко мотнула головой, и комната перед моими глазами закачалась. — Я хочу, чтобы никто не умирал. Я тут все время думала… — Мой истощенный голодом мозг с трудом подбирал нужные слова. — Я тут кое-что думала о… разных вещах. О вещах, которые я хотела сказать вам, но для этого мне нужно знать… — Сердце мое сжалось. — Кристина, с ней все в порядке?

Он неторопливо подошел к одному из высоких табуретов, уселся на него и оперся подбородком на руку.

— А тебя не интересует, как дела у меня?

— Да, да, конечно, я как раз подумала… как раз хотела спросить…

Лицо Выродка расплывалось перед моими глазами, потом изображение становилось четче, потом снова затуманивалось.

— Я провинилась. Очень провинилась. В прошлый раз.

Глаза его сузились, и он согласно кивнул.

— Но у меня есть план. Видите ли…

— У тебя есть план?

Он напрягся и сел прямо.

Какого черта я все это говорю?

Я впилась ногтями в ладонь. Комната вокруг снова обрела четкие очертания.

— Насчет того, как мы могли бы все устроить.

— Это интересно, но я и сам тут кое-что придумал. Стало ясно, что я должен принять некоторые решения, и я не думаю, что тебе понравятся имеющиеся при этом варианты.

Пришло время бросать игральные кости. Я медленно поднялась на ноги. Комната снова начала кружиться. Я оперлась рукой о стену, закрыла глаза и сделала несколько глубоких вдохов. Когда я открыла глаза, Выродок внимательно смотрел на меня. Без всякого выражения на лице.

Прижимая руку к животу, я покачиваясь подошла и села на табурет рядом с ним.

— Думаю, я поняла. У вас было много хлопот, и причиной этого стала я, верно?

Он прикрыл глаза и медленно кивнул.

— Дело в том, что в последний раз, когда мы пробовали… я тогда что-то сказала? На самом деле это была не я. Я просто подумала, что вы хотите от меня этого, что так я доставлю вам радость.

Он по-прежнему выглядел безучастным, но теперь пристально смотрел мне в глаза. Самые лучшие лжецы стараются держаться как можно ближе к правде. Я сделала еще один глубокий вдох.

— Я была по-настоящему напугана, я боялась вас и тех чувств, которые вы во мне вызывали, но я не знала…

Он оторвал подбородок от руки и выпрямил спину. Мне нужно было говорить быстрее.

— Сейчас я это поняла; мне нужно просто быть честной с вами, с самой собой, и я готова сделать это. — Я молилась, чтобы у меня нашлись силы произнести последние слова. — Поэтому я хочу попробовать еще раз. Пожалуйста, дайте мне еще один шанс, прошу вас. — Я выдержала длинную паузу и, затаив дыхание, вся напряглась, когда он встал с табурета.

— Видимо, мне следует с этим немного подождать, Энни. Я не хочу принимать скоропалительных решений. — Он встал передо мной, вытянув руки вперед и слегка склонив голову набок. — Как насчет того, чтобы для начала обняться?

Он улыбался, но его глаз эта улыбка не касалась. Он проверял меня. Я шагнула вперед и обняла его.

— С Кристиной все хорошо, — сказал он. — Мы с ней замечательно провели полдня, осматривая дома. Она действительно прекрасно знает свое дело.

Я наконец выдохнула.

— Я чувствую, как твое сердце бьется рядом. — Он сжал меня крепче. Потом отпустил и сказал: — Давай-ка мы тебя немного покормим.

Он вышел из дома, но тут же вернулся с коричневым бумажным пакетом в руках.

— Суп из чечевицы, только что приготовленный в моей любимой кулинарии, и немного натурального яблочного сока. Протеин и глюкоза поддержат тебя.

Выродок подогрел благоухающий суп и принес мне миску, от которой шел пар, вместе со стаканом сока. Мои трясущиеся руки потянулись к супу, но он сел рядом со мной и поставил миску на стол перед собой. На мои глаза навернулись слезы.

— Пожалуйста, мне нужно поесть, я такая голодная!

— Я знаю, — сказал он мягким, добрым голосом.

Он поднес ложку к своим губам и подул на нее. Я потрясенно смотрела, как он сделал глоток. Удовлетворенно кивнув головой, он снова опустил ложку в миску. Снова подул на нее, но на этот раз поднес ее к моему рту. Когда я потянулась к ней, он остановился и покачал головой. Я положила руки на колени.

Выродок медленно кормил меня супом, каждый раз дуя на него и время от времени останавливаясь, чтобы дать мне глоток яблочного сока. Когда я съела половину, он сказал:

— Думаю, это все, что твой желудок сможет выдержать. Тебе лучше?

Я кивнула.

— Вот и хорошо. — Он взглянул на свои часы и улыбнулся. — Тебе пора принимать ванну.

Когда в этот раз он вывел меня из ванной к кровати и, остановившись сзади, начал расстегивать змейку на моем платье, я уже знала, что делать.

— Пожалуйста, не прикасайтесь ко мне — я не хочу этого делать.

Упершись подбородком мне в плечо, он прижался к мочке моего уха.

— Я чувствую, как ты дрожишь. Чего ты так боишься?

— Вас, я боюсь вас. Вы такой сильный… И вы можете причинить мне боль.

Мое платье скользнуло на пол. Он обошел меня и встал напротив. При свете свечей глаза его сияли. Он провел средним пальцем по моей шее.

Его палец стал опускаться вниз, почти дошел до лобковой кости и там остановился.

По коже у меня побежали мурашки.

— Опиши мне свой страх.

Слово «страх» его голос выделил особо.

— ? Мои колени… они подгибаются. Желудок сжался. Мне трудно дышать. Мое сердце… кажется, что оно вот-вот взорвется.

Он уперся руками мне в плечи и принялся подталкивать меня назад, пока край матраса не ударил мне под колени, а потом с силой толкнул меня, так что я упала на кровать. Я молча смотрела, как он срывает с себя одежду.

Я поползла через кровать, но он ухватил меня за щиколотку и оттащил назад. Потом он оказался на мне сверху и принялся рвать с меня трусики и бюстгальтер. Все произошло очень быстро. Член его был твердым, а затем он вошел в меня. Я вскрикнула. Он улыбнулся. Я заскрипела зубами, изо всех сил зажмурила глаза и начала считать его толчки — упираясь, когда он останавливался, — и молиться про себя.

ПустьвсеэтопобыстреезакончитсяПустьвсеэтопобыстреезакончитсяПустъвсеэтопобыстреезакончится…

Когда он наконец кончил, мне нестерпимо хотелось вылить себе между ног раствор хлорки, и мыть там все, и тереть до крови. Но на самом деле я не могла даже встать, чтобы помыться. Когда я попросила об этом, он ответил:

— В этом нет необходимости, просто отдыхай.

Он лежал рядом, расслабленный после секса, и гладил мои волосы, а потом сказал:

— Завтра я вытащу из холодильника куриную грудку. — Он снова притянул меня к себе и уткнулся носом мне в шею. — Сделаем вместе чау-мейн, о’кей?

Он продолжал обнимать меня, пока в конце концов не заснул.

У меня по-прежнему было мокро между ног, но я не плакала. Потом я подумала о Люке, и мой стон едва не вырвался наружу, но я вовремя сильно прикусила изнутри щеку и прошептала в темноту:

— Прости меня.

Я смотрела разные шоу о женщинах, которые долгие годы живут с мужиками, постоянно терроризирующими их, причем не просто живут — они еще и стараются ублажить этих своих мужей, что, разумеется, никогда не срабатывает. Я пыталась сочувствовать им, пыталась их как-то понять, док, только мне это никогда не удавалось. Мне все представлялось предельно простым: пакуешь вещички и говоришь такому козлу «привет» на прощание, желательно еще добавив к этому пинок под зад. О да, я всегда думала, что я крутая баба. Так вот, за пять дней, проведенных в одиночестве, от той крутой не осталось и следа. Каких-то пять вонючих дней, и я уже была готова выполнять буквально все, что он только захочет. И не нужно теперь делать из меня героиню. Герои бросаются в горящие дома и спасают детей. Герои ради благого дела идут на смерть. А я вовсе не герой, я трусиха.

У меня сегодня вечером еще одно интервью. Придется смотреть на какую-нибудь бойкую блондинку, улыбающуюся, как с рекламы жевательной резинки, которая будет спрашивать меня: «Какие вы тогда испытывали чувства, было ли вам страшно?» Причем все это совершенно серьезно. Они ничем не лучше его: такие же садисты, только с большой зарплатой.

Интересно, что никто не спрашивает, какие чувства я испытываю сейчас, хотя я бы и не ответила на такой вопрос. Просто любопытно, почему никого не интересуют последствия — только сама история. Думаю, они считают, что на этом все и закончилось.

Хотелось бы мне, чтобы это было так.

Сеанс седьмой

— Трудно поверить, что идет уже третья неделя января, верно, док? Я так рада, что вся суета, связанная с Рождеством и Новым годом, уже позади. Кстати, я вам еще не рассказывала о встрече Нового года с Выродком? Хотя не думаю, чтобы я вообще когда-нибудь захотела передать кому-то его не слишком лестные высказывания относительно всех этих праздников в красно-зеленых красках. Что ж, однажды он посадил меня перед собой и сказал, что сейчас декабрь, но мы с ним не будем праздновать Рождество, потому что это всего лишь еще один способ, каким общество пытается управлять людьми.

Но этим дело не ограничилось. Мне пришлось выслушать его бесконечную напыщенную тираду о вреде Рождества, о том, как общество взяло миф и сознательно раздуло его, чтобы сдирать побольше денег. Я меньше всего на свете хотела отмечать с Выродком что бы то ни было, но к моменту, когда он закончил разглагольствовать обо всех мерзких аспектах этого праздника, уже была готова помочь Гринчу[5] похитить это самое Рождество. Фактически именно это и сделал этот негодяй со мной. Он украл у меня Рождество. Как и многое другое, разумеется. Например, мою гордость, чувство собственного достоинства, покой, способность спать в своей кровати… Ну да ладно, я не жалуюсь.

В общем, с елкой я хотя бы сделала какую-то попытку. Возможно, на следующий год все будет уже по-другому. Как вы мне говорили, я должна допустить возможность того, что не всегда буду чувствовать то, что чувствую сейчас, и что очень важно отмечать даже мельчайшие сдвиги в положительную сторону, какими бы незначительными они ни казались. Сегодня, шагнув на крыльцо, я почувствовала в воздухе запах снега и на несколько секунд ощутила настоящее возбуждение. В этом году снега еще не было, а раньше, если его выпадало даже всего несколько сантиметров, мы с Эммой принимались гонять по нему как угорелые. Она выглядит так забавно. Бегает, скользит по снегу, скачет, начинает копать его, ест. Мне всегда хотелось узнать, что она при этом думает. Возможно: «Кролики, кролики, где вы, мои кролики…» Иногда я бросала в снег горсть какого-нибудь лакомства, чтобы у нее была возможность действительно что-то там найти.

После этого я принимала горячую ванну, делала себе чай и удобно усаживалась перед камином с книжкой в руках, наблюдая, как дремлющая Эмма дергает лапами, и во сне продолжая дневное веселье. Вернулись все эти воспоминания, и мне стало хорошо. Как будто мне есть чего ждать от жизни.

Но приятное ощущение исчезло, как только я вспомнила свое последнее Рождество, хотя можете мне поверить: если провести всю зиму в одном помещении с плотно закрытыми окнами, обычная раздражительность, вызванная замкнутым пространством и одиночеством, переходит на совершенно новый уровень. А тогда, в середине января прошлого года, я была на четвертом месяце беременности.

В горах я жила ради тех моментов, когда мне нужно было читать, — у Выродка оказался хороший вкус, — и я даже не возражала против того, чтобы читать ему вслух. Переворачивая страницы, я превращалась во что-то иное. И он тоже. Иногда он сидел, закрыв глаза, или же с горящими глазами, опершись подбородком на руку, весь подавался вперед, а порой во время особенно напряженных сцен начинал порывисто ходить по комнате. Если ему что-то нравилось, он клал руку на сердце и говорил:

— Прочти это еще раз.

Он всегда спрашивал меня, что я думаю о том, что мы читаем, но сначала я не решалась высказывать свои мысли и пыталась как-то перефразировать его собственное мнение об этом. Пока однажды он попросту выбил книгу у меня из рук и сказал:

— Брось, Энни! Воспользуйся своей хорошенькой головкой и скажи мне, что обо всем этом думаешь ты.

Тогда мы с ним читали «Повелителя приливов»[6] — он любил перемешивать классику с современными романами, и обычно речь в них шла о каких-то исковерканных семьях, — и это была сцена, где мать готовит отцу собачий корм.

— Я рада, что она поступила с ним так, — сказала я. — Он заслужил это. Потому что он — козел.

Как только слова эти сорвались с моих туб, я запаниковала. Может быть, он подумает, что я сейчас говорю о нем? И еще «козел» — дамы определенно так не выражаются. Но он только задумчиво кивнул и сказал:

— Да, он абсолютно не ценит свою семью, правда?

Когда мы читали «О мышах и людях», он спросил, не жалко ли мне «этого бедного глупого Ленни», а когда я ответила, что жалко, он сказал:

— Ладно, смотри, как интересно. Это все из-за того, что девушка была шлюхой? Я думаю, что тебя больше волнует несчастный щенок, которого он убил. А заслуживал бы Ленни твоего сочувствия, если бы она была хорошей девушкой?

— Все было бы точно так же в любом случае. Просто у него все пошло наперекосяк — он ведь этого и не хотел.

Он улыбнулся и сказал:

— Значит, если ты этого не хотел, то убить кого-то — это нормально?

— Я не это…

Он рассмеялся и поднял вверх руку, тогда как мои щеки залились румянцем.

Выродок очень бережно относился к книгам: мне никогда не разрешалось класть их раскрытыми страницами вниз или загибать уголки. Однажды, глядя, как он аккуратно укладывает книги обратно на полку, я сказала:

— Наверное, вы в детстве много читали.

Спина его напряглась, и он медленно погладил обложку книги, которую держал в руках.

— Когда мне это разрешали.

Разрешали? Странное выражение, но прежде чем я успела решить, буду ли спрашивать у него об этом или нет, он сказал:

— А ты?

— Я читала постоянно — в этом заключалось одно из преимуществ иметь отца, который работает в библиотеке.

— Тебе очень повезло.

Он еще раз на прощание похлопал книжки по корешкам и вышел из хижины.

Когда он ходил по комнате, разглагольствуя о персонажах или поворотах сюжета, то выражался так четко и с такой страстью, что меня это тоже захватывало и будило во мне собственные мысли. Он поощрял меня к тому, чтобы я объясняла и защищала свое мнение, но никогда не выходил из себя, даже когда я возражала ему, и со временем я начала расслабляться во время наших литературных дебатов. Конечно, как только чтение заканчивалось, подходило к концу и время, когда я не испытывала страх. Это было единственное занятие, которое доставляло мне радость, единственное, что позволяло мне чувствовать себя человеком, самой собой.

Каждую ночь я лежала в постели, представляла себе, как сперматозоиды Выродка медленно продвигаются внутри меня, и внушала своим яйцеклеткам, чтобы они прятались. Поскольку, когда он увез меня, я находилась на таблетках, то надеялась, что в моем организме все сбилось, и меня спасут прежде, чем я забеременею. Но я также думала, что у меня будут месячные сразу же после первого пропущенного приема таблетки, однако это произошло только через неделю после того, как он смог наконец изнасиловать меня.

Однажды утром мы были в душе, занимаясь привычными делами: я стояла лицом к стене, а он был сзади и мыл мне ноги, снизу доверху, а также между ними. Вдруг он резко остановился. Когда я обернулась, он просто стоял, уставившись на мочалку. На ней была кровь, и когда я посмотрела на себя, то увидела кровь на своих ногах. Челюсть его отвисла, лицо было красным. Я уже знала этот его взгляд.

— Прости… Я не знала.

Я в панике прижалась к стене.

Он бросил в меня мочалку, вылез из-под душа и, стоя на коврике перед ванной, уставился мне между ног. Занавеска была наполовину открыта, и вода капала на пол. Я была уверена, что сейчас он взбесится, но он снова залез обратно, направил душ так, чтобы струя воды била на меня, и на полную включил холодную воду — она была просто ледяной, так что у меня даже дух перехватило.

— Помойся.

Я изо всех сил старалась не закричать от обжигающе холодной воды. Он поднял мочалку и швырнул ее мне.

— Я сказал тебе помыться.

Когда я решила, что дело сделано, то, держа мочалку в руках, сказала:

— Что мне делать с этим?

Он протянул руку, взял мочалку, внимательно осмотрел ее и снова протянул мне.

— Сделай это еще раз.

Когда на мочалке ничего не осталось, а я стала практически синей от холода, он наконец выпустил меня оттуда.

— Не двигайся, — сказал он.

Я думала только о том, будет ли он считать мою дрожь движениями. Выродок вышел из комнаты и через пару минут вернулся с куском ткани.

— Воспользуйся вот этим.

Он бросил это мне.

— А у вас нет тампонов или чего-нибудь в этом роде? — спросила я.

Он приблизил свое лицо вплотную к моему и медленно произнес:

— Настоящая женщина к этому моменту была бы уже беременна. — Я не знала, что ему ответить, и он повысил голос. — Что ты сделала?

— Как я могла что-то…

— Если ты не будешь выполнять свою работу, я найду кого-нибудь, кто будет это делать.

Он смотрел, как я надеваю платье и сую под белье эту дурацкую тряпку. Пальцы у меня так занемели от холода, что я не могла застегнуть пуговицы, и, пока я мучилась с ними, он, покачав головой, сказал:

— Ты выглядишь жалкой.

Мои месячные длились шесть дней, и каждое утро он стоял снаружи, пока я была под холодным душем, и ждал, когда я протяну ему мочалку без следов крови. После этого, прежде чем он примет душ, вся ванна должна была быть вымыта моющим средством. Он заставил меня складывать использованные тряпки в мешок, который вынес наружу и, как сказал, сжег. Мы также пропускали время принятия ванны, что было хорошо для меня: это были шесть дней, когда он вообще не прикасался ко мне.

Во второй половине дня он заставлял меня изучать разные книжки о том, как забеременеть. Я до сих пор помню название одной из них — «Быстрейший способ забеременеть естественным путем». Да, в этом был весь Выродок, поскольку что в этом смысле может быть более естественным, чем похитить женщину, запереть ее в хижине и постоянно насиловать?

Как только кровотечение прекратилось, он енот попытался обрюхатить меня. Я молила свое тело, чтобы оно посчитало его сперму нездоровой и отвергло ее, чтобы стресс и испуг помешали мне зачать. Но мне не повезло.

Три недели спустя я знала, что срок уже подошел, и с трепетом прислушивалась к любой боли в животе, надеясь, что это начало месячных. Каждый раз, когда я шла в туалет, я молилась о том, чтобы увидеть кровь на белье. Но через четыре недели я уже все поняла. По своему маленькому настенному календарю я вычислила, что забеременела где-то в середине сентября, примерно через две недели после окончания месячных.

Я надеялась скрыть это от Выродка, но однажды утром проснулась оттого, что его рука ласкала мой живот.

— Я знаю, что ты не спишь. Тебе не обязательно сегодня вставать прямо сейчас. — Он ткнулся носом мне в плечо. — Посмотри на меня, Энни!

Я повернулась к нему лицом.

— Доброе утро, — с улыбкой сказал он, а потом выразительно посмотрел на свою руку у меня на животе. — Джульетта, женщина, которая воспитала меня, не была моей биологической матерью, она взяла меня к себе, когда мне было пять лет. Та шлюха, которая родила меня, вероятно, была слишком молодой, чтобы вырастить ребенка. — Его голос стал жестким. — Но она не была слишком молодой, чтобы раздвинуть ноги перед моим отцом, кто бы он там ни был. — Он покачал головой и уже более мягким тоном добавил: — Но потом Джульетта изменила мою жизнь. Она потеряла собственного сына, когда ему был всего год и она еще кормила его грудью. В ней было столько любви… Именно она научила меня тому, что семья — это все. И ты, Энни, тоже рано потеряла половину родных, и я знаю, что тебе хотелось бы иметь собственную семью. Я рад, что оказался тем мужчиной, которого ты выбрала.

Выбрала? Лично я вкладываю в это слово несколько другой смысл. Даже до того как Выродок похитил меня, я еще точно не знала, как отношусь к тому, чтобы иметь детей. Я была вполне счастлива жить жизнью независимой деловой женщины и не относилась к тому типу людей, которые, заходя в комнату, полную детей, тут же заявляют: «Вау, и я хочу себе такого же». И вот теперь я беременна и вынашиваю ребенка от какого-то монстра. А он лежит тут рядом, рассказывает мне о своей матери, предоставляя мне возможность заглянуть к нему в мозги и получше узнать его. Какая-то моя часть боялась раскачивать лодку, но мне нужно было думать о своих выгодах в долгосрочной перспективе.

— Вы сказали, что ее звали Джульетта. Значит, ваша мама умерла?

Улыбка оставила его лицо. Он перевернулся на спину и уставился в потолок.

— Ее забрали у меня, когда мне было всего восемнадцать.

Я ждала, что он продолжит, но он, казалось, был полностью поглощен своими мыслями.

— Такое впечатление, — сказала я, — что она была особенным человеком. Это очень хорошо, что вы с ней были так близки. Моя мама никогда меня не бросала, как это сделала ваша настоящая мать, но после той автомобильной катастрофы доктора постоянно давали ей всякие успокаивающие, так что в итоге в голове у нее все перемешалось. Мне пришлось на некоторое время переехать жить к дяде и тете. Я знаю, каково это — быть одному.

Он быстро взглянул на меня и снова отвел глаза в сторону.

— Как тебе жилось с этими родственниками? Они были добры к тебе?

Лет в двадцать я обращалась к врачу, чтобы разобраться со своими чувствами по поводу того несчастного случая и попытаться решить свои проблемы с мамой, — толку от этого не было никакого, — но, сколько бы я ни повторяла эту историю, легче мне не становилось. Эти свои ощущения я даже с Люком не обсуждала.

— Моя тетя — сестра моей матери, и они всегда соперничали друг с другом, но, думаю, она относилась ко мне довольно хорошо. Мои двоюродные сестра и брат были постарше меня и в основном меня игнорировали. Только мне было все равно.

— Неужели? А я уверен, что ты очень переживала из-за этого. — В голосе его не было насмешки. — А была какая-нибудь другая семья, где ты могла бы тогда жить?

— Родственники отца уже все умерли, а у мамы была, только сестра. — Собственно говоря, у нее был еще старший сводный брат, но он сидел в тюрьме за ограбление, и уж его-то мама своей семьей точно не считала. — Было тяжело, но теперь, став старше, я пытаюсь понять, через что пришлось пройти моей матери. В тот момент никто особенно не поддерживал ее в горе и не давал советов. А доктора ограничивались только таблетками.

— Она сама отослала тебя.

— Все было не так уж плохо…

Но я помню, как перешептывались мои кузены, как дядя и тетя замолкали, когда я входила в комнату. Если маму можно было считать несколько расплывчатой версией обеих сестер, то тетя представляла собой образ с резкими углами и четкими линиями. Обе были миниатюрными блондинками — в нашей семье вообще все женщины были блондинками, кроме меня, — но у тети Вэл губы были немного тоньше, нос — длиннее, а глаза — уже. И там, где моя мама была вся на эмоциях, положительных или отрицательных, тетя Вэл оставалась спокойной, хладнокровной, собранной. Утешительных объятий от нее не дождешься.

— А потом твоя мать продала ваш дом, так? Половина твоей семьи ушла, и то же самое случилось и с вашим домом?

— Откуда вы знаете…

— Если хочешь узнать кого-то получше, по-настоящему узнать, для этого есть много способов. Как и у твоей матери было много вариантов разрешить эту ситуацию.

— Она вынуждена была продать дом, потому что страховки у отца не было.

Через шесть месяцев мать наконец приехала и забрала меня. Именно тогда я и узнала, что нашего дома больше нет.

— Возможно, но наверняка было тяжело переезжать, после того как столько в жизни изменилось. Да еще и в такой маленький дом.

— Нас было всего двое. Много места нам не требовалось.

Мы переехали в тесный, сдаваемый в аренду домик с двумя спальнями в худшем районе Клейтон-Фолс, с видом на целлюлозную фабрику. Пузырьки из-под лекарств сменились бутылками из-под водки. Мамины розовые шелковые халаты стали нейлоновыми, а духи «Уайт Аайнен» от Эсте Лаудер были поддельными. Хотя с деньгами у нас было неважно, она все равно умудрялась покупать французские сигареты — она считала, что все французское элегантно, — и свою не такую уж элегантную водку. «Попов» — это все-таки не «Смирнофф».

Она продала не только наш дом, но и все отцовские вещи. Но, разумеется, оставила призы Дэйзи и все ее костюмы, которые и сейчас висели в мамином шкафу.

— Но вы не так уж долго оставались с ней только вдвоем?

— Ей пришлось многое пережить. Это тяжело для матери-одиночки. Да и вариантов тогда было не так уж много.

— Поэтому она решила, что должна найти мужчину, который сможет о ней позаботиться, — улыбнулся он.

Я внимательно посмотрела на него.

— Она работала… после той аварии.

Она была секретаршей в небольшой строительной компании, но в основном напряженно работала над тем, чтобы хорошо выглядеть. Она никогда не выходила из дома без полностью сделанного макияжа, но, поскольку часто выпивала, размазанные глаза или слишком яркие щеки были для нее делом обычным. Однако это каким-то образом срабатывало, как это бывает с поломанной любимой куклой, и мужчины смотрели на маму так, будто готовы были спасать ее от этого большого и жестокого мира. Статус недавно овдовевшей женщины не мешал ей улыбаться им в ответ.

Через четыре месяца у меня появился отчим, мистер Большая шишка. Он занимался продажами в какой-то фирме, ездил на «кадиллаке», курил сигары и даже носил ковбойские сапоги что могло бы иметь какой-то смысл, будь он из Техаса или хотя бы из провинции Альберта в Канаде, — но не думаю, чтобы он когда-нибудь вообще уезжал с острова. Мне кажется, что он — этакий пообтрепавшийся крутой парень, по-своему красивый, в стиле стареющего Тома Селлека.[7] Сразу после того как они поженились, мама бросила работу. Думаю, она считала его очень надежным.

— А что ты думала о своем новом отце?

— Он нормальный. И, похоже, действительно любит ее.

— Значит, у твоей матери появилась новая жизнь, но где было в ней место для тебя?

— Уэйн пробовал…

Я хотела, чтобы мои отношения с ним хоть отдаленно напоминали ту близость, какая была у меня с отцом, но нам просто не о чем было разговаривать. Он не читал ничего, кроме эротических журналов или буклетов, предлагавших способы быстрого обогащения. Потом я выяснила, что могу рассмешить его. Как только я поняла, что он считает меня забавной, я стала строить из себя полную дурочку и делать все, чтобы он лопался от смеха. Но когда такое случалось, матери это быстро надоедало и она бросала что-нибудь вроде: «Прекрати, Уэйн, ты только провоцируешь ее». Поэтому он останавливался. Меня это задевало, и я насмехалась над ним, где только могла, превращаясь в самоуверенную нахалку. В конце концов мы с ним просто перестали замечать друг друга.

Выродок внимательно смотрел на меня, и я поняла, что мои попытки больше узнать о нем привели к тому, что в итоге он больше узнал обо мне. Пора было возвращаться к своим задачам.

— А что ваш отец? — сказала я. — Вы о нем ничего не рассказывали.

— Отец? Этот человек никогда не был мне отцом. Он и для нее тоже был недостаточно хорош, только она не хотела этого замечать. — Голос его повысился. — Ради бога, он был разъезжающим коммивояжером, жирным волосатым коммивояжером, который…

Он пару раз судорожно сглотнул, потом сказал:

— Я должен был освободить ее.

У меня по спине пробежал холодок, но не от его слов, а от пустой безучастности, с какой они были произнесены. Мне хотелось узнать об этом больше, но инстинкт подсказывал мне, чтобы я остановилась. Это не имело значения. Как бы там ни было, бушевавшая в нем буря миновала.

Он с улыбкой вскочил с кровати, потянулся и, удовлетворенно вздохнув, сказал:

— Достаточно разговоров. Мы должны отпраздновать начало нашей собственной семьи. — Он бросил на меня тяжелый взгляд и кивнул. — Оставайся здесь.

Он оделся, набросил на себя пальто и скрылся на улице. Через открывшуюся дверь в комнату ворвался запах опавших листьев и мокрой грязи — ароматы умирающего лета.

Вернулся он с раскрасневшимся лицом, глаза возбужденно блестели. Одну руку он прятал за спиной. Он сел рядом со мной и вытянул руку вперед. Кулак был сжат.

— Иногда в жизни приходится переживать тяжелые времена, — сказал он. — Но это всего лишь испытание, и если мы остаемся сильными, то в конце концов бываем вознаграждены. — Он заглянул мне в глаза. — Дай руку, Энни.

Не отводя от меня взгляда, он положил мне в ладонь что-то маленькое и холодное. Я боялась посмотреть, что это.

— Когда-то очень давно я уже давал это кое-кому, но она этого не заслуживала.

Моя ладонь начала зудеть.

Он удивленно приподнял брови.

— Неужели тебе не хочется посмотреть на это?

Я медленно опустила глаза и увидела на ладони тонкую золотую цепочку.

Он протянул руку и пальцем коснулся крошечного золотого сердечка.

— Правда, красиво?

Мне ужасно хотелось зашвырнуть эту цепочку как можно дальше.

— Да, да, конечно. Спасибо, — сказала я.

Он взял цепочку у меня с ладони.

— Сядь, чтобы я мог надеть ее на тебя.

Когда холодный металл коснулся кожи, по моему телу пробежали мурашки.

Я хотела спросить, что случилось с девушкой, которой принадлежала эта цепочка, но побоялась, что он может мне ответить.

— Ну хорошо, док, я серьезно начинаю заниматься исследованием своего отношения — да, да, я знаю, что уже как-то делала это. Но сейчас я действительно начинаю вникать в природу вещей. Таких вещей, как, скажем, моя жизнь. Знаете, я, возможно, не всегда была маленькой жизнерадостной девочкой, до того как все это случилось, по целому ряду серьезных причин — смерть сестры, смерть отца, пьющая мать, туповатый отчим, но я, по крайней мере, не пыталась вынести все это дерьмо на всеобщее обозрение. А что теперь? Блин, да сейчас меня выводит из себя буквально каждый! Вы, репортеры, копы, почтальон, камень посреди дороги. Ладно, с камнем я, пожалуй, погорячилась. Честно, раньше я любила людей. Черт побери, можно даже сказать, что я была чертовски человечной личностью! А теперь?

Возьмите моих друзей. Они звонят мне или пытаются заходить в гости, они по-прежнему приглашают меня повсюду, но я при этом сразу начинаю думать, что им очень хочется расспросить, как продвигается следствие, или что это предложения типа «мы действительно должны были бы пригласить эту бедняжку с собой».

Посмотрите, с моей стороны думать так — не говоря уже о том, чтобы произносить это вслух, — выглядит недоброжелательно и по-детски, потому что мне следовало бы быть благодарной людям, которые хотя бы пробуют как-то заботиться обо мне, верно?

На самом деле в моей жизни происходит мало такого, чем мне хотелось бы поделиться, и я понятия не имею о половине всего того дерьма, которое они обсуждают между собой. Я не в курсе новостей кино, событий в мире, всяких тенденций и технологий. Поэтому если мне приходится сталкиваться с людьми во время непродолжительных вылазок во внешний мир, я спрашиваю об их жизни, и они облегченно вздыхают и начинают нести весь этот бред о кризисе рабочих мест, или о новом бой-френде, или о путешествии, в которое они отправляются. Я говорю себе: это звучит обнадеживающе и успокаивающе, что, несмотря на то что моя жизнь исковеркана, люди продолжают просыпаться по утрам и отправляются жить своей нормальной повседневной жизнью. Когда-нибудь и я смогу снова начать жаловаться на свою работу.

Но после того как мы прощаемся и я смотрю, как они уходят, возвращаясь в свою обычную, нормальную жизнь, Я снова начинаю чувствовать эту озлобленность. Я ненавижу их за то, что они не испытали той боли, которую испытывала я, ненавижу их за способность быть довольными собой. И еще ненавижу себя за эти ощущения.

Мне даже удалось отдалиться от Кристины, хотя без борьбы она не сдалась. Когда я вернулась в свой дом, она с ног сбилась, приводя там все в порядок, собирая мебель, занимаясь подключением всех коммунальных служб. Заботливое отношение когда-то было одной из черт, которая нравилась мне в ней больше всего. Черт, я бы с радостью позволила Кристине налаживать мою жизнь. Но когда она начала расхаживать по моему дому с книжкой по фэн-шуй, смотреть, что тут нужно переделать, чтобы я притягивала жизненную энергию, подсовывать мне списки телефонов психотерапевтов, — это было еще до вас, — а также брошюры по реабилитации для жертв изнасилования, я становилась все более склонной спорить с ней, а она становилась все агрессивнее.

Потом она зашла с другой стороны — типа «давай обо всем поговорим» — и начала приносить с собой вино и карты таро. Она раскладывала их, а потом зачитывала многозначительные фразы, вроде «Ты напряженно боролась в одиночку. Пришло время разделить свое бремя с самыми близкими людьми». Если до меня не сразу доходила вся глубина мысли, каждое подобное утверждение сопровождалось заглядыванием мне в глаза и выразительной паузой. Эти визиты, если они и не особо нравились мне, я, по крайней мере, как-то терпела. Но после того как однажды она, разложив карты, заявила:

— Ты никогда не сможешь уйти от этого, если не начнешь об этом говорить, — я потеряла терпение и сорвалась.

— Наверное, твоя жизнь, Кристина, действительно ужасно тебе не нравится, если тебе требуется копаться еще и в моем дерьме.

У нее стало такое страдальческое выражение лица… Я пробормотала какие-то извинения, но она все равно вскоре ушла.

Последний раз, когда мы с ней общались, несколько месяцев назад, мы договорились о времени, когда она принесет мне свои старые вещи, — я пыталась как-то открутиться от этого, но она никаких отказов не принимала, настаивая, что это должно взбодрить меня. За час до ее предполагаемого приезда все мои внутренности вдруг начали буквально завязываться в узел от злости и негодования. Я отправила ей на пейджер сообщение, отменяя нашу встречу, а сама на три часа укатила на машине из дома. Вернувшись, я нашла на ступеньках большую коробку с одеждой, которую тут же отправила в подвал.

Когда она позвонила на следующий день, я не взяла трубку, но она оставила сообщение на автоответчике, возбужденное и легкомысленное, в котором спрашивала, получила ли я одежду, и говорила, как ей не терпится взглянуть на меня в ней. Я перезвонила ей на голосовую почту и поблагодарила, но с тех пор больше ни на одно ее сообщение не отвечала.

Что со мной происходит, черт побери? Почему меня все так мучительно раздражают?

Однажды ночью я отчетливо услышала, как Выродок назвал какое-то имя. Он произнес его недостаточно громко, так что я толком не разобрала, но могу сказать, что звал он не меня. Я была не настолько глупа, чтобы расспрашивать его, тем не менее удивилась.

В плане секса он вел себя очень основательно. И слава богу! Если говорить об извращенцах вообще, я считаю, что мне еще повезло. Поймите, я не собираюсь делать ему комплименты. Я просто хочу сказать, что он не долбил меня в задницу и не заставлял у него сосать, — вероятно, догадывался, что я попытаюсь откусить ему член. Я прекрасно выучила свою роль. Я хорошо знала, где прикоснуться и как прикоснуться, что сказать и как сказать. Я делала все, чтобы это заканчивалось побыстрее, и достигла замечательных успехов.

Физически это помогало мне сдерживать его, но эмоционально каждый раз еще какая-то часть меня сдавалась и безвозвратно ускользала.

Как только Выродок узнал, что я беременна, он, похоже, перестал заботиться о том, чтобы заниматься всеми этими делами каждую ночь, но вот принятие ванн не прекращалось. Иногда он просто клал голову мне на грудь и разговаривал со мной, пока не засыпал. В своей неторопливой манере он излагал мне свои теории относительно всего — от пыли до блевотины. Но в основном он останавливался на вопросах любви и общества. Например, он утверждал, что наше общество ориентировано на захват и удержание, но все эти рассуждения не мешали ему самому захватить и удерживать меня.

При мысли о том, что наши с ним гены скрестятся, создав что-то третье, мне делалось дурно. Меньше всего на свете мне хотелось быть с ним каким-либо образом связанной, и, когда мы ночью лежали в постели, я страстно желала, чтобы у меня произошел выкидыш. Все негативные мысли, какие только могла придумать, я направляла против растущего во мне чудовища и визуализировала, как оно отторгается моим телом. Часто я просыпалась в холодном поту после ночных кошмаров, в которых омерзительного вида эмбрионы в клочья разрывали мне внутренности.

Всю зиму голова моя была занята мыслями о том, как я буду рожать здесь, с Выродком под боком. Когда он заставил меня читать книгу про роды в домашних условиях, слова буквально застревали у меня в горле. В прошлом, когда по телевизору показывали рожающих женщин, я закрывала глаза рукой, потому что не могла смотреть, как эти несчастные кричат, пока из их тела вытаскивают эту штуку. Я всегда думала, что, если мне придется рожать, я наглотаюсь массу каких-нибудь наркотиков, а муж будет шептать мне всякие ободряющие слова, пока я буду находиться в полуотключенном состоянии.

Хорошее расположение духа Выродка по поводу моей беременности продолжалось всего пару месяцев. В один день ему нравится, как выглядят мои ногти, на другой он командует, чтобы я сделала маникюр заново. Сегодня пописать в течение одной минуты ровно в два часа — это нормально, завтра он в это время буквально выдергивает меня из туалета и говорит подождать до трех. Для беременной женщины, у которой размер мочевого пузыря уменьшился, это было очень мучительно.

По утрам я надевала то, что он выбрал, но потом в течение дня он заставлял меня переодеваться. Если во время осмотра посуды он находил хотя бы малейшее пятнышко, то заставлял меня все перемывать. Как-то я отказалась скрести ванную комнату, настаивая на том, что она и так чистая, в итоге заработала удар по лицу и драила после этого уже всю хижину, от стенки до стенки. Я научилась придавать своему лицу строго дозированное выражение смиренной покорности, заставляла себя постоянно опускать глаза и втягивать голову в плечи, как побитая собака.

Однажды в конце января мы только что позавтракали, я убирала со стола. Выродок следил за мной некоторое время, а потом сказал:

— Я уезжаю.

Причем таким тоном, будто сообщал мне, что идет выбросить мусор.

— На сколько? Куда? Вы не можете бросить меня здесь совсем одну…

— Правила здесь устанавливаю я, Энни.

Лицо его было невозмутимо спокойным.

— Вы могли бы взять меня с собой. Вы можете привязать меня в фургоне или что-нибудь в этом роде. Пожалуйста!

Он покачал головой.

— Здесь ты будешь в большей безопасности.

Выродок вытащил из шкафов кое-какие продукты, в основном витаминные напитки и протеиновый порошок, который нужно разводить с водой, и оставил все это на кухонной стойке. И никакой утвари.

Обычно мне запрещалось подходить к дровяной печи, но сейчас он отпер ее и снял экран. Потом он притащил в дом тонну дров и разжег для меня огонь. У меня не было топора, не было газеты или чего-нибудь еще, чтобы можно было разжечь новый огонь от углей, так что следовало позаботиться о том, чтобы этот разведенный огонь не погас.

Он уже несколько месяцев никуда не уезжал, поэтому я решила, что у него начали заканчиваться припасы и он отправляется в город, чтобы их пополнить. Я понятия не имела, где он держит еду, а все, что он приносил, находилось в одних и тех же герметично закрывающихся пакетах, так что я никогда не могла определить, из какого это магазина, но догадывалась, что у него была морозильная камера, а может быть, подвал или сарай снаружи. Я надеялась, что целью его поездки действительно были продукты. А может, он хочет поехать, чтобы снова увидеть Кристину? Что, если он найдет другую женщину, которая понравится ему больше, и он позабудет обо мне? За сколько времени человек может умереть с голоду? Остаться совсем одной я боялась больше, чем его самого.

За пару лет до моего случая из Клейтон-Фолс пропала девушка, и, гуляя с Эммой по лесу, я всегда боялась случайно наткнуться на ее тело. Теперь я думала, что, может быть, мир полон таких девушек, как я. Их семьи пережили это горе. На первых страницах газет их фотографии уже не печатают. Они просто заперты в какой-то хижине или темнице, каждая со своим выродком, и продолжают ждать, когда кто-нибудь спасет их.

Когда я делала очередную пометку на стене, то старалась не думать о том, сколько времени уже здесь нахожусь. Я пыталась заставить себя верить, что каждый прожитый день приближает меня к тому моменту, когда меня найдут. Чем дольше я остаюсь жива, тем больше времени я даю им, чтобы меня найти. Я думала о том, что произойдет, если меня спасут, когда я буду беременна. Срок приближался к пяти месяцам, и я была уверена, что делать аборт уже слишком поздно. Впрочем, не думаю, что смогла бы такое вынести, независимо от того, как я относилась к этому ребенку. Я думала о том, как близкие и Люк отнесутся к моей беременности. Я не могла себе представить, что Люк держит на руках ребенка моего насильника и радуется его появлению на свет. Впрочем, я и себя в этой роли представляла с большим трудом.

Вы могли бы решить, что мне нравилось, когда Выродка не было дома, но на самом деле я с каждым днем тревожилась все больше и больше. Я ждала, когда же дверь наконец откроется, и молилась об этом. Я ненавидела его, но не могла дождаться, когда увижу его снова. Я полностью зависела от него.

Не зная точно, когда он появится, я тратила оставленную еду очень экономно. Его не было рядом, чтобы говорить мне, когда есть, поэтому я старалась придерживаться ритма своего организма, но при этом мне постоянно хотелось есть. Я знаю, что очень многих женщин тошнит в начале беременности, но я ничего такого не чувствовала — просто была сонной и постоянно голодной.

Всю свою жизнь я старалась как можно больше времени проводить вне дома: летом я каждый вечер ходила купаться, а зимой по выходным каталась на лыжах. А здесь мне приходилось торчать в четырех стенах. Я постоянно ходила взад-вперед по хижине. Много лет назад я видела в зоопарке медведя, который бегал вдоль ограды, — туда-сюда, туда-сюда… Он вытоптал в земле глубокую канаву. Помню, я тогда подумала, что он, наверное, предпочел бы умереть, чем жить такой жизнью.

Когда я переставала ходить, то прислонялась к стенам и Пыталась представить, что находится за ними, или сидела в ванной, прижавшись глазом к дырке в стене. Если снаружи было солнце, через дырку пробивался узенький луч, оставлявший на внутренней стороне двери в ванную маленькое пятнышко света, и я часами следила за тем, как оно медленно сползало вниз, пока не исчезало полностью.

Без него не было никаких чтений, так что я включала свои кинематографические фантазии. Я визуализировала, как моя мама дома молится, чтобы со мной все было в порядке, как она разговаривает с полицейскими, как умоляет по телевидению, чтобы меня вернули. Я видела, как Кристина с Люком каждый уик-енд прочесывают лес, взяв с собой Эмму, пытающуюся уловить мой запах. Лучше всего мне удавалось представить, как Люк ломает дверь этой хижины и подхватывает меня на руки.

Я воображала, что мама даже бросила пить и организовала группу поиска и спасения, как это делают другие матери, которых показывают по телевизору. В моих видениях на нее нисходило прозрение, она понимала, как всю жизнь обращалась со мной, и теперь хотела сделать все, чтобы искупить свою вину. После того как меня спасут, мы с ней благодаря всему этому станем намного ближе.


Я никогда не думала, что мне будет не хватать дурацких шуток Уэйна и его манеры взъерошивать мои волосы, как будто мне все еще двенадцать. Но сейчас я торговалась с Богом и обещала, что, если мне удастся добраться домой, я готова выслушать тысячу его бредовых бизнес-идей.

Я провела много времени, прикасаясь к своему животу и стараясь представить себе, как выглядит ребенок. В некоторых книжках показаны картинки эмбриона на разных стадиях его развития, и мне казалось, что все они какие-то отвратительные. Я была абсолютно уверена, что мой собственный ребенок должен выглядеть хорошо, но, имея в качестве отца Выродка, каким он будет на самом деле?

Выродок появился через пять дней, длившихся бесконечно.

— Сядь на кровать, Энни, — сказал он через минуту после того, как зашел в дверь. — Нам нужно поговорить.

Я села, прислонившись спиной к стене, а он сел рядом и взял меня за руку.

— Я ездил в Клейтон-Фолс, и мне действительно очень неприятно тебе об этом говорить… — Он медленно закивал головой. — Но все поиски тебя свернуты.

Нет!

Его большой палец медленно чертил круги на моей руке.

— С тобой все в порядке, Энни? Не сомневаюсь, что это было для тебя настоящим ударом.

Я кивнула.

— Должен заметить, что я был удивлен, увидев твой дом выставленным на продажу так скоро, но, думаю, они решили, что жизнь не стоит на месте и нужно идти дальше.

Шок сменился злостью при мысли, что мой дом продается — трехэтажный, в викторианском стиле, дом, в который я влюбилась сразу же, как только увидела его прекрасные витражи, потолки под три метра и оригинальный паркет из твердых пород дерева. Как моя мать могла так поступить? Ей этот дом никогда не нравился, она говорила, что он слишком старый и весь продувается. А Уэйн, наверное, помогал ей устанавливать табличку «Продается» перед домом. Он, видимо, был только рад избавиться от своей нахальной падчерицы.

— Как вам удалось это выяснить?

— Важно не то, как я это сделал, а то, что я проявил достаточно внимания и рассказал тебе об этом. Пока я был там, я узнал и еще кое-что.

Он выдержал паузу.

Я знала, что он ждет ответной реплики, и не хотела подыгрывать ему. Но мне нужно было это узнать, а значит, я должна была задать ему вопрос.

— Что же еще?

«Какую еще боль ты собираешься причинить мне, ублюдок?»

— Кое-что исключительно интересное насчет Люка…

На этот раз я заставила себя промолчать. Прождав некоторое время, он не выдержал.

— Похоже, он уже устал дожидаться тебя.

— Я не верю вам. Люк любит меня…

— Что ж, я видел, как он идет, обняв очаровательную блондинку, а потом наклоняется, чтобы шепнуть ей что-то на ухо. Не думаю, что он как раз сообщал ей, как любит тебя, Энни.

— Вы лжете. Он не мог…

— Он не мог — что? Положа руку на сердце, скажи мне: ты никогда не думала, что этот сладкий Люк слишком хорош, чтобы быть правдой? Он слаб, Энни.

Мысли бешено крутились в моей голове, и я молча уставилась на противоположную стену.

Выродок кивнул.

— Но теперь ты уже начинаешь это видеть. От чего я тебя спас в итоге.

Неужели возможно, что Люк уже встречается с кем-то другим? У них была там одна светленькая официантка, не помню, как ее звали, и мне казалось, что она положила на него глаз. А он твердил, что я говорю глупости.

За день до моего похищения в голосе Люка не было особого энтузиазма, когда я пригласила его пообедать вместе на следующий день вечером. Он был в ресторане, и тогда я решила, что он просто занят. А вдруг у него уже тогда была другая женщина? Да нет, этого не может быть. Люк много раз повторял, что он счастлив со мной, и в нем не было ни капли фальши.

Выродок взял меня за подбородок и повернул к себе, так что я вынуждена была смотреть ему в глаза.

— Я единственный, кто у тебя остался, Энни.

Он просто лжет. Все это было всего лишь его последним и самым удачным ходом в этой ужасной игре. Ему просто очень нравится дразнить меня. Другие люди думают обо мне, много людей. Конечно, я не была идеальной подружкой Люку, особенно непосредственно перед похищением, но он не мог так легко и быстро найти мне замену. И Кристина любит меня — мы с ней всегда были лучшими подругами, она не забыла меня, я в этом уверена. Возможно, мы с мамой не так уж часто встречались с глазу на глаз, — она всегда была ближе с Дэйзи, — но мама, несомненно, опустошена тем, что я пропала. Продажа дома еще ничего не значит. Может быть, ей нужны деньги, чтобы объявить награду нашедшему меня.

Но что, если Выродок все-таки говорит правду? Что, если они на самом деле больше не ищут меня? Что, если все они уже поставили на мне крест? Люк мог завести себе новую девушку, такую, которая не уделяет все свое время работе. Мама вполне может как раз в этот момент подписывать бумаги о продаже моего дома, Эмма тоже могла уже забыть меня. Возможно, она теперь с Люком и этой его блондинкой. Все продолжают жить своей жизнью, а мой удел — вечно сидеть взаперти с этим ненормальным садистом-насильником.

Выродок представил все очень достоверно, а какие у меня есть факты, которые могли бы доказать обратное? Ведь никто меня так и не нашел, верно? Мне хотелось спорить с ним, доказывать ему, что окружающие любят меня, но когда я открыла рот, сказать было нечего. Вместо этого я вспомнила приют для бродячих собак.

Я помогала там — в основном тем, что просто чистила конуры и выгуливала собак. С некоторыми собаками обращались жестоко, и они кусали каждого, кто проходил мимо. Были и такие, которые не позволяли себе ласку, — неважно, отдавать ее или принимать. Другие стали совершенно забитыми, и стоило просто повысить голос, как они тут же уписывались. А еще там были собаки, которые сдались и просто сидели в клетках, тупо уставившись в стену и ожидая, когда за ним придут новые хозяева.

Там был один пес, Бабблс, — уродливое желтое создание с какой-то кожной болячкой. Он сидел здесь уже сто лет, но каждый раз, когда входил кто-то новый, вскакивал и бросался на переднюю стенку клетки, словно был самым прекрасным существом на свете. Он всегда был полон надежды. Я хотела забрать его, но тогда еще жила в съемной квартире. В конце концов мне пришлось прекратить ходить туда из-за моей работы, так что я так никогда и не узнала, взял ли его кто-нибудь. Сейчас я напоминала бессловесную собаку, ожидающую, чтобы кто-то забрал меня к себе домой. Я надеялась, что Бабблса усыпили еще до того, как он наконец сообразил, что за ним никто никогда не придет.

Сеанс девятый

— По дороге домой после нашего прошлого сеанса я заехала на заправку и там, прямо рядом с кассой, увидела полки, забитые пакетами конфет. В горах мне ничего такого не разрешалось, и я так долго скучала по всяким мелочам, обычным повседневным предметам, что со временем перестала замечать их отсутствие, потому что не могла вспомнить, что я раньше любила. Стоя там и глядя на эти конфеты, я вспомнила, что любила их в прошлом, и во мне поднялась волна злости.

Девушка за стойкой спросила меня:

— Это все?

Я как будто со стороны услышала свой голос.

— Нет!

После чего мои руки сами принялись черпать эти пакеты — кислющие «сауэ марблс», пастилки «ююба», жевательный мармелад, желейных змей, все подряд.

За мной в очереди стояли люди и смотрели, как эта сумасшедшая гребет сладости так, будто это происходит в Хэллоуин, но мне было на это глубоко наплевать.

В машине я начала рвать маленькие пакетики и набивать рот конфетами. Я плакала — не знаю, почему, да это и неважно, — и съела их столько, что, приехав домой, тут же вырвала, а язык мой покрылся маленькими язвочками. Но я продолжала есть, все больше и больше, причем быстро, как будто боялась, что меня в любую минуту могут остановить. Я хотела снова стать девочкой, которая просто ужасно любила конфеты, док. Просто ужасно.

Я сидела за столом у себя в кухне, посреди вороха оберток и порванной упаковки, и не могла унять слезы. От немыслимого количества сахара у меня разболелась голова. Меня опять затошнило. Но я плакала, потому что на вкус эти конфеты были не такими, как мне запомнилось. Ничего по вкусу не совпадает с моими воспоминаниями.

Выродок так и не сказал, зачем он снова ездил в Клейтон-Фолс и чем там занимался, кроме как шпионил за моими так называемыми любимыми людьми, но в первую ночь после своего возвращения он определенно был в хорошем настроении. На нем никак не отразилось то, что он только-только сообщил похищенной девушке, что никто и не думает о ней переживать. Готовя ужин, он насвистывал и пританцовывал в кухне, как будто участвовал в телевизионном кулинарном шоу.

Когда он поймал мой сердитый взгляд, то только улыбнулся и поклонился.

Если он съездил в Клейтон-Фолс и обратно за пять дней, я не могла находиться на слишком большом расстоянии от своего города или где-то далеко на севере, если, конечно, он не бросил свой фургон на парковке, а сам не летал куда-то. Так или иначе, все это больше не имело никакого значения. Была ли я за пять миль от дома или за пятьсот, расстояние это все равно было для меня непреодолимо. Когда я думала о доме, который так любила, о своей семье, друзьях и поисковых группах, которые никого не ищут, единственное, что я испытывала, была тяжелая, как громадное ватное одеяло, апатия, которая окутывала меня и придавливала к земле. Просто спать. Спать, и ничего больше.

Я могла бы чувствовать себя так бесконечно долго, но через две недели после возвращения Выродка, где-то в середине февраля, когда я была примерно на пятом месяце, я почувствовала, как ребенок зашевелился. Это было очень странное ощущение, как будто я проглотила живую бабочку, и с этого момента ребенок перестал быть чем-то Плохим, чем-то, имеющим отношение к нему. Он был только мой, и я не собиралась ни с кем его делить.

После этого мне стало нравиться быть беременной. По мере того как я толстела и округлялась, меня все больше поражало, что мое тело создает новую жизнь. Я уже не чувствовала себя мертвой изнутри, я была живой. Даже возродившаяся у Выродка одержимость моим телом не изменила моего отношения к беременности. Он заставлял меня стоять перед ним, пока его руки щупали мой живот и мою грудь. Во время одного такого «обследования», которое я проводила, считая сучки на досках потолка, он сказал:

— Ты не представляешь, насколько тебе повезло, что ты будешь рожать вдали от современного общества, Энни. Люди способны только к разрушению, Они разрывают природу, любовь, семьи своими войнами, правительствами, своей алчностью. Но здесь я создал чистый, безопасный мир, чтобы мы могли воспитывать в нем своего ребенка.

Слушая его, я думала о пьяном водителе, который убил моего отца и сестру. Думала о докторах, загружающих мою мать таблетками, о знакомых риэлторах, которые ради подписания контракта были готовы на все, о моих родственниках и друзьях, продолжающих спокойно жить своей жизнью, о копах, у которых, должно быть, задница вместо головы, иначе они уже давно нашли бы меня.

Я ненавидела себя за то, что даже в принципе рассматривала мнение какого-то ненормального. Но если вам говорят, что небо зеленое, хотя вы точно знаете, что оно голубое, и при этом действуют так, будто оно зеленое, и день изо дня повторяют «оно зеленое», словно на самом деле верят в это, то в конце концов поневоле начнешь задумываться, не съехал ли ты с ума, считая, что оно голубое.

Я часто задумывалась, Почему именно я? Почему из всех девушек, которых он мог похитить, он выбрал риэлтора, деловую женщину? Это ведь не вполне то, что нужно для жены в горах. Не то чтобы я желала этого кому-то другому, но разве он не хотел кого-то, кто, как он знал, будет слабым? Кого-то, с кем, как он знал, будет несложно потрахаться? Но потом я поняла, что все он знал. Он все знал с самого начала.

Я думала, что уже отработала свое детство, свою семью, свою боль, но если вы достаточно долго валяетесь в навозе, отделаться от вони невозможно. Вы можете покупать любое, самое хитрое, мыло, можете скрести свою кожу, пока она вообще не слезет, но потом вы выходите на улицу и на вас снова садится муха. Потом еще одна, и еще — потому что они-то знают. Они знают, что под свежеотдраенной кожей вы все равно представляете собой дерьмо. И ничего больше. Вы можете мыться и чиститься, сколько угодно, но мухи всегда знают, куда им садиться.

В ту зиму Выродок ввел для меня систему поощрений. Если он был мною доволен, то делал мне подачки — дополнительный кусочек мяса за обедом или дополнительный перерыв, чтобы пописать. Если мне удавалось идеально сложить выстиранное белье, я получала немного сахара в чай. После одной из своих поездок в город он сказал, что я была хорошей девочкой, и дал мне яблоко.

У меня было отнято столько, что, когда он давал мне что-то, даже такой пустяк, как яблоко, это превращалось в настоящее событие. Я ела его с закрытыми глазами и мысленно рисовала себе картину, как я летом сижу под деревом, — я почти чувствовала тепло солнечных лучей у себя на ногах.

Он по-прежнему наказывал меня, если я что-то делала не так, но уже давно не бил, и иногда я жалела об этом. Его побои были физическим действием, которое позволяло мне чувствовать себя непокорной. Но все эти горькие мысли в голове… Это действительно подложило мне свинью, и, по мере того как текли месяцы моего заключения, голоса любимых людей превращались в шепот, а их лица расплывались в памяти. Так потихоньку, день за днем, небо начинало становиться зеленым.

Он продолжал насиловать меня, хотя я была на последних месяцах беременности, но теперь это выглядело уже иначе и больше напоминало какую-то роль, которую он разыгрывал. Порой он даже становился нежным и любящим, но затем, поймав себя на этом, смущенно краснел, как будто его доброта была чем-то постыдным.

Пару раз он попросту останавливался и отдыхал рядом со мной, положив мне на живот руку, а потом начинал задавать вопросы: Каково это, чувствовать себя беременной? Слышу ли я, когда ребенок шевелится? Если он не был расположен к сексу, я все равно должна была надевать платье, и в этих случаях он обычно просто лежал со мной на кровати, положив голову мне на грудь.

Однажды ночью тяжесть его головы у меня на груди вызвала ощущение, будто я кормлю молоком, и я начала наяву грезить о своем ребенке. Машинально я начала напевать вслух: «Спи, моя крошка, не плачь…» Осознав наконец, что я делаю, я замолчала. Он передвинул голову мне на плечо, а потом посмотрел мне в глаза.

— Так пела моя мама. А твоя мака пела тебе, Энни?

— Я такого не помню.

Мои мысли вертелись вокруг того, как продолжить этот разговор. Я хотела знать о нем больше, но не могла же я просто сказать: «И как же ты докатился до того, чтобы стать таким придурком?»

— Ваша мама, должно быть, была интересной личностью, — заметила я, надеясь, что этим вопросом не выхожу на минное поле, но он ничего не сказал. — Может, вы хотите, чтобы я спела вам что-то конкретное? Я знаю мало песен, но могла бы попробовать. Когда я была маленькой, я занималась с учителем.

— Не сейчас. Я хочу побольше услышать о твоем детстве.

Вот блин! Как я смогу добиться того, чтобы он разоткровенничался со мной, если буду рассказывать ему всякую чушь о себе?

— Моя мама не относилась к матерям, которые поют своим детям колыбельные, — сказала я.

— А уроки с учителем? Это была твоя идея?

— Нет, это все мама.

Все свое детство я провела за тем, что постоянно пробовала что-то новое: уроки пения, уроки игры на пианино и, конечно же, фигурное катание. Дэйзи занималась фигурным катанием с очень раннего возраста, но я там долго не выдержала. Я больше сидела на льду, чем каталась. Мама пробовала отдать меня в балет, но это тоже быстро закончилось, когда при вращении я врезалась в другую девочку и чуть не сломала ей нос.

Даже та автомобильная катастрофа не остановила мою мать. Скорее наоборот: гибель «золотого» ребенка увеличила ее потребность в том, чтобы я добилась успехов хоть в чем-нибудь. И в чем я действительно преуспела, так это в саботаже. Просто поразительно, сколько существует разных способов сломать музыкальный инструмент или повредить расшитое блестками платье.

— А какие уроки тебе хотелось бы брать самой?

— Что-нибудь из области изобразительного искусства, живопись или рисование, что-то такое, но моя мама так не думала.

— Значит, если это не нравилось ей, оно не могло нравиться и тебе? — Он удивленно поднял брови. — Не похоже, чтобы она была очень справедливой или очень веселой.

— Когда мы были моложе, еще до смерти Дэйзи, она умела веселиться. Например, каждое Рождество мы строили громадные дома из пряников, и она постоянно наряжала нас в маскарадные костюмы. Иногда она вместе со мной и Дэйзи строила крепость посреди гостиной, а потом мы засиживались допоздна и смотрели по телевизору страшные фильмы.

— А тебе нравились фильмы ужасов?

— Мне нравилось быть рядом с Дэйзи и с ней… У них просто было совсем другое чувство юмора. Мама вечно выдумывала всякие проказы и шутки. Например, однажды на Хэллоуин она разлила возле моей кровати кетчуп, так что я, когда проснулась и наступила на него, подумала, что это кровь. А они с Дэйзи еще несколько дней смеялись надо мной.

Я до сих пор ненавижу кетчуп…

— Но сама ты не находила все это забавным, да?

Я пожала плечами. На лице Выродка появилось скучающее выражение, и он перенес вес тела на руку, как будто хотел подняться. Черт! Я должна была начать демонстрировать какие-то настоящие переживания, если хотела, чтобы у меня с ним установилась связь.

— Это заставило меня плакать. А мама до сих пор любит рассказывать всем и каждому, как она тогда провела меня. Она просто балдеет от таких выходок, потому что обожает дурачить людей. Она на Хэллоуин даже нас с сестрой водила за нос, стуча в дверь и требуя угощения.

— Интересно. А почему ты думаешь, что твоей матери нравится «дурачить людей», как ты выразилась?

— Не знаю, но уж больно она в этом хороша. Именно так ей достается большая часть ее косметики и одежды — она просто обводит вокруг пальца всех продавщиц в городе и его окрестностях.

Мама не так уж и долго пользовалась поддельными духами и вскоре отправилась на поиски простофиль, стоящих за прилавками магазинов. Продавщицы не только помогали красивой скорбящей вдове подправить макияж, но и дарили ей массу пробных образцов, особенно когда мама любезно начинала расхваливать их товар перед любой женщиной, оказавшейся поблизости.

Это было не единственное, что моя мама умела делать хорошо. Руки у нее были маленькие, но очень быстрые, к тому же у мамы был острый глаз. Весь ее комод был уставлен наполовину использованными флаконами духов, бутылочками лосьонов и всяких снадобий, которые уже успели ей надоесть, после того как она стащила их с прилавка, когда продавщицы неосторожно отворачивались. Иногда она на самом деле покупала такие вещи, но обычно возвращала их в тот же магазин, только в другом городе. Как-то я не выдержала и высказалась по этому поводу, но мама возразила, что, учитывая те продажи, которые она помогла сделать всем этим женщинам, она рассматривает периодически перепадающий ей флакон как свои комиссионные.

Когда мама сообразила, как легко можно красть парфюмерию, она переключилась на одежду и дамское белье. Причем на дорогие вещи, из бутиков. Когда я стала постарше, то перестала ходить с ней. Я не спрашиваю ее, но абсолютно уверена, что она до сих пор продолжает делать это, потому что одевается лучше, чем самые модные модели.

— Иногда мне кажется, что в детстве я нравилась ей больше, — сказала я.

Глаза Выродка загорелись и впились в меня. Я коснулась оголенного нерва.

Не отводя глаза в сторону, я продолжила:

— Может быть, я доставляла ей больше радости, когда была маленькой, а возможно, это потому, что я, имея собственное мнение, фактически бросала ей этим вызов. Какой бы ни была причина, я совершенно уверена: мама разочарована тем, что я выросла.

Выродок прокашлялся и покачал головой. Он хотел что-то сказать, его просто нужно было немножко подтолкнуть к этому. Своим самым вкрадчивым голосом я спросила:

— А вы когда-нибудь чувствовали что-то подобное, когда были ребенком?

Он перекатился на спину и уставился в потолок, голова его по-прежнему лежала на моей руке.

— Моя мама не хотела, чтобы я вырос.

— Возможно, всех матерей печалит, когда их дети взрослеют.

— Нет, это… все было не так.

Я подумала о полном отсутствии волос на его теле и о его навязчивом бритье. Я заставила себя согнуть руку, на которой лежала его голова, и положить ладонь ему на лоб. От удивления он вздрогнул и посмотрел на меня, но не отстранился.

— Значит, первый ее ребенок умер… — сказала я.

Его тело рядом со мной напряглось. Я приподняла ладонь, чтобы погладить его по голове, чтобы он расслабился, но, не уверенная в том, какую это вызовет реакцию, просто медленно опустила ее на его волосы и прижалась к нему ногой, чтобы он мог почувствовать мое тепло.

— Вы думаете, все дело именно в этом? Вы считаете, что должны оправдать надежды, возложенные на него? Как будто его заменили вами?

Его взгляд потемнел, и он сделал попытку отвернуться.

Я должна была удержать его, пока он полностью не закрылся.

— Вы уже спрашивали меня о Дэйзи, но тогда я не хотела говорить об этом, потому что для меня это по-прежнему очень тяжело. Она была большой — я имею в виду, она была моей старшей сестрой, — и я уверена, что иногда ее раздражала, но думаю, что она была замечательная. И моя мама тоже так считала. По тому, как после аварии я часто ловила на себе мамин взгляд, или по тому, как она касалась моих волос, проходя мимо, я знала, что сейчас она думает о Дэйзи.

Он снова повернулся ко мне.

— А она что-нибудь при этом говорила?

— Да нет, ничего особенного. По крайней мере, ничего такого, на что я обратила бы внимание. Но чтобы знать, не обязательно нужны какие-то слова. Она никогда в этом не признавалась, но я уверена, что она хотела бы, чтобы это я вылетела тогда через ветровое стекло. И я не могу упрекать ее в этом — долгое время я и сама этого хотела. Дэйзи была лучше меня. Когда я была маленькая, то думала, что именно поэтому Бог и забрал ее к себе.

Не знаю, какого черта со мной произошло, — возможно, это все дурацкие гормоны виноваты, — только я вдруг начала плакать. Это было в первый раз, когда я вообще призналась в этих чувствах другому человеку. Он набрал воздуха и открыл рот, как будто хотел что-то сказать. Но не сказал, просто закрыл рот, похлопал меня по ноге и снова уставился в потолок.

Чего он боялся? Как заставить его поверить мне и открыться? Все, что мне удавалось до сих пор, — это самой снова проходить через эмоциональный ад, копаясь в собственных чувствах. Я слышала, что некоторые дети чувствуют привязанность к своим совратителям. Может быть, это удерживало его?

— Мне, наверное, не стоило рассказывать вам все эти вещи, — сказала я. — Мама за все эти годы сделала для меня столько хорошего, что, говоря о ней плохо, я чувствую себя так, словно предаю ее.

Его голова повернулась ко мне.

— Но я думаю, что родители — те же люди, которым также свойственно ошибаться. — Мое сознание работало на то, чтобы вызвать избитое и спасительное чувство, направленное на прощение своих родителей, о котором я когда-то читала. — Я твержу себе, что говорить о таких вещах нормально, что я могу по-прежнему любить маму, хотя мне Не всегда нравится то, что она делает.

— Моя мать была прекрасной женщиной.

Он умолк. Я терпеливо ждала.

— Мы с ней тоже наряжались в костюмы.

Становилось все более интересно.

— Мне было всего пять лет, но я хорошо помню тот день, когда она пришла навестить меня в семейный приют, куда меня отдали. Тот идиот, за которого она вышла замуж, тоже был здесь, но он на меня почти не смотрел. На ней был белый сарафан, и, когда она обнимала меня, она пахла такой чистотой, совсем не так, как эта жирная свинья, которая была моей приемной матерью. Она сказала мне, чтобы я был хорошим мальчиком, что она собирается вернуться и забрать меня, и она действительно так и сделала. Ее муж был в очередной раз в отъезде, так что мы были с ней только вдвоем, и когда мы пришли домой, — а я никогда в жизни не видел такого чистого дома, — она искупала меня в ванной.

Я постаралась, чтобы голос не выдал моих чувств, когда сказала:

— Наверное, это было очень приятно…

— У меня такого никогда не было, там везде были свечи, и пахло очень хорошо. Когда она мыла мои волосы и спину, руки ее были очень нежными. Она спустила грязную воду, добавила чистой и залезла ко мне в ванну, чтобы вымыть меня получше. Она целовала мои синяки и ссадины, и губы ее были мягкими, словно бархат. И она сказала, что забирает боль через мою кожу на себя.

Он посмотрел на меня, и я не знаю, как выдержала этот взгляд. Но я согласно кивнула, как будто то, о чем он рассказывал, было самой обычной и естественной ситуацией в мире.

— Она сказала, что я могу спать в ее кровати, потому что она не хочет, чтобы я ночью боялся. Я раньше никогда не испытывал прикосновения кожи другого человека — до этого никто меня даже не обнимал, — и я ощущал, как бьется ее сердце. — Он похлопал себя по груди. — Ей нравилось прикасаться к моим волосам, совсем как твоей матери нравилось касаться твоих волос, и она сказала, что это напоминает ей о сыне.

Моя рука, лежавшая у него на голове, затекла, и я с трудом боролась с желанием убрать ее.

— Она не могла больше иметь детей и сказала, что очень долго искала такого мальчика, как я. В ту первую ночь она плакала… Я обещал ей, что буду хорошим мальчиком. — Он снова замолчал.

— Вы говорили, что вместе с ней наряжались в костюмы… Вы имели в виду, в ковбоев или индейцев?

Обдумывание ответа на этот вопрос заняло у него очень много времени. А когда он все-таки ответил, я подумала, что лучше бы он этого не делал.

— После наших ванн каждый вечер… — Вот блин! — Я спал в ее постели. Так она чувствовала себя в большей безопасности, но в те дни, когда из командировок возвращался он, мы с ней принимали ванну пораньше, а затем я помогал ей одеваться. — Его голос упал. — Для него.

— Вероятно, из-за этого вы чувствовали себя как бы брошенным. До этого она принадлежала только вам, а когда домой приезжал он, то вас отодвигали на второй план.

— Она вынуждена была так поступать, он был ее мужем. — Он повернулся ко мне и твердым голосом сказал: — Но я все равно был для нее особенным человеком. Она говорила, что я — ее маленький мужчина.

Я все поняла.

— Разумеется, она думала, что вы особенный, — ведь она выбрала вас, верно?

Он улыбнулся.

— Точно так же, как я выбрал тебя.

Позднее, когда он забрался в постель и положил голову мне на грудь, я вдруг поняла, что мне его жалко. Это было в первый раз, когда я испытывала по отношению к нему что-то иное, кроме отвращения, страха и ненависти, и это пугало меня больше, чем все остальное.

Этот человек, док, силой похитил меня, насиловал, бил, мне должно было быть глубоко наплевать на его боль, но, когда он рассказал мне все эти вещи о своей матери, — а я знаю, что рассказал он еще далеко не все, — мне стало жалко, что у него оказалась такая прибитая мамаша, которая сломала его. Мне было жалко, что он попал в этот семейный приют с дурным обращением, жалко, что его новому отцу он, похоже, был до лампочки. Может быть, это потому, что у меня самой была покореженная семья? Может, я чувствовала его боль, потому что у меня была такая же? Могу только сказать, что я злилась, док, злилась и ненавидела себя за то, что могу чувствовать к этому извращенцу хоть каплю сочувствия. Меня выводит из себя даже то, что я сейчас рассказываю обо всем этом дерьме вам.

Большинство окружающих меня людей считают, что все это время он держал меня на мушке, и я не хочу их переубеждать. Как я могла бы им это объяснить? Как я могу сказать им, что, когда он рассказывал мне о таких местах на свете, как, например, Гибралтар, где живут все эти обезьяны, я находила его интересным и занятным? И что иногда, когда он растирал мои отекшие ноги, мне это нравилось. Или что он мог быть таким увлеченным и забавным во время наших чтений или когда готовил обед, — каждый раз, переворачивая яичницу, он смешно пританцовывал, и еще он говорил с разными акцентами, — и тогда я видела перед собой человека, каким он показался мне тогда, когда впервые подъехал к моему выставленному на продажу дому. Как я могу кому-то объяснить, что он заставлял меня смеяться?

Я всегда гордилась собой, гордилась, что я сильная. Я была девушкой типа «ни один мужчина никогда не сможет меня изменить», но он все-таки сделал это. Он на самом деле изменил меня. Я чувствую, что остался еще маленький огонек, который горел во мне прошлой, — словно горелка поджига на газовой плите, мерцающая где-то на заднем плане, — но я боюсь, что однажды этот огонек задует. Я по-прежнему тревожусь, что в один прекрасный день его попросту задует.

Есть куча всяких умных книжек, где написано, что мы сами создаем свою судьбу, что реализуется то, во что мы верим. Нужно только постоянно ходить с этим нимбом у себя над головой, думать разные счастливые мысли, и тогда вокруг всегда будет солнце и цветущие розы. Ничего подобного, простите, не стоит на это надеяться. Вы можете переживать самый счастливый период в своей жизни, а потом с вами все равно случается такое вот дерьмо.

Но это не просто происходит с вами. Оно сбивает вас с ног и с размаху бросает на землю, потому что вы были настолько глупы, чтобы поверить в вечное солнце и розы.

Сеанс десятый

— Послушайте, док, вчера ночью со мной произошло знаменательное событие. Я спала — причем в кровати, что должно вас порадовать, — но потом мне захотелось в туалет, и я, шатаясь спросонья, направилась в ванную комнату. По дороге обратно я вдруг осознала, что сделала, и это, черт побери, разбудило меня окончательно. Само собой разумеется, я была так возбуждена, что до конца ночи так и не смогла заснуть.

Это было всего лишь моей старой привычкой — среди ночи ходить в туалет, но это очень хорошо, потому что это значит, что возвращаются мои прежние схемы поведения, верно? И может быть, это значит, что и я сама возвращаюсь в эту жизнь. Не беспокойтесь, я хорошо помню ваши слова насчет того, что мне нужно свыкаться с мыслью, что я никогда уже не буду таким человеком, каким была до похищения. И все-таки — это уже кое-что.

Возможно, это сработало, потому что я спала и у меня не было возможности подумать, прежде чем сделать. Мне всегда очень нравилось выражение «танцевать так, как будто на тебя никто не смотрит». Скажем, вы находитесь одна дома, и тут по радио начинают крутить какую-нибудь классную песню. Вы сначала немного свыкаетесь с ней, находите ритм, по-настоящему вживаетесь в нее. Ваши ноги начинают двигаться сами по себе, руки летают по воздуху, вы энергично крутите задом. Но как только вы оказываетесь на людях, вы начинаете думать о том, что все на вас смотрят, вас осуждают. А потом начинается: а я не слишком кручу задом, а я попадаю в такт, а они не надо мной смеются? После чего вы вообще останавливаетесь.

Каждый день там, в горах, я проходила какие-нибудь испытания. Если он был мной доволен, я получала поощрения.

Если же я делала что-то недостаточно быстро или недостаточно хорошо, меня шлепали или лишали поощрений.

Пока Выродок занимался тем, что оценивал мое поведение, я анализировала его поступки. Даже после того разговора о его матери я еще не нашла рычаг, который мог бы завести его, и каждая ситуация была своего рода подсказкой, которая фиксировалась и откладывалась в моей памяти. Интерпретация его потребностей и желаний превратилась в мою круглосуточную задачу, поэтому я изучала каждый нюанс в выражении его лица, каждое изменение в речи.

За годы, проведенные с мамой, чье пьянство я изучила настолько, что могла судить о ее состоянии по малейшему дрожанию ресниц, я отточила свое умение, но в этой маминой школе я также выяснила для себя, что это все равно что предугадать поведение тигра: никогда точно не знаешь, кто ты для него — партнер по игре или завтрак. Буквально все зависит от его настроения. Иногда я делала ошибки, и он на них почти не реагировал, а порой допускала гораздо меньший промах, и он буквально срывался с цепи.

Примерно в марте, когда я была где-то на шестом месяце, он вошел в дом после очередной вылазки на охоту и сказал:

— Нужно, чтобы ты помогла мне снаружи.

Снаружи? В смысле на улице? Я уставилась на него, пытаясь отыскать какие-то намеки на то, что он шутит или что он собирается меня там убить, но его лицо было абсолютно бесстрастным.

Он бросил мне одно из своих пальто и пару резиновых сапог.

— Надень вот это.

Не успела я еще застегнуть змейку, как он схватил меня за руку и потащил к двери.

Запах свежего воздуха ударил мне в голову так, будто я наткнулась на стенку. От потрясения мне сдавило грудь. Он вел меня к лежавшей метрах в шести от хижины туше оленя, а я пыталась сориентироваться, где мы находимся; но день был солнечный и от ослепительной белизны снега у меня слезились глаза. Все, что я смогла понять, так это то, что мы находимся на поляне.

От холода все мое тело горело. Снег доходил только до щиколоток, но мои ноги в сапогах были босыми, к тому же я уже отвыкла находиться на улице. Мои глаза уже начали привыкать к свету, но прежде чем я успела толком оглядеться, он толкнул меня, так что я упала на колени перед головой оленя. Из раны за его ухом еще сочилась кровь, стекая по шее и окрашивая снег в розовый цвет. Я попыталась отвернуться, но Выродок повернул меня лицом к туше.

— Слушай внимательно. Я хочу, чтобы ты присела возле задней части оленя и, после того как мы перевернем его на спину, держала его задние ноги раздвинутыми, пока я буду его свежевать. Поняла?

Я поняла, чего он от меня хотел, не поняла только, почему он задает такие вопросы, — раньше он никогда этого не делал. Возможно, он просто хотел показать мне, что может сделать, точнее, что может сделать со мной.

Но я согласно кивнула и, стараясь не смотреть в остекленевшие глаза оленя, переползла по снегу к задней части туши, где схватилась за негнущиеся задние ноги зверя. Выродок, улыбаясь и мурлыча что-то себе под нос, присел возле головы, и мы перекатили оленя на спину.

Хотя я понимала, что он мертв, мне было больно видеть, каким беспомощным и униженным олень выглядел, лежа на спине с широко распростертыми в стороны ногами. Я никогда раньше не видела мертвое животное так близко. Вероятно, почувствовав мое душевное состояние, ребенок беспокойно зашевелился.

Мой желудок готов был вывернуться, когда я увидела, как лезвие ножа Выродка легко вошло через кожу в брюхо оленя в районе паха, словно в кусок масла. Мой нос уловил металлический запах свежей крови, пока он вырезал половой орган, а потом вспарывал живот. Перед моими глазами возникла картина, как он с таким же безмятежным выражением лица разделывает и меня. Меня передернуло, и он взглянул на меня.

Я прошептала:

— Простите, — сжала стучавшие от холода зубы и заставила мышцы успокоиться.

А он, продолжая напевать, вернулся к разделке туши.

Пока он был занят, я оглядела поляну. Нас окружала высокая стена елей, и их ветки клонились к земле от снега. Отпечатки ног, след от туши и цепочка редких капель крови уходили за угол хижины. Чистый воздух был наполнен запахом влаги, снег скрипел под моими ногами. Я каталась на лыжах на разных горах по всей Канаде, но снег там пах как-то иначе, как-то суше, что ли, и даже на ощупь был другим. Небольшое количество снега и рельеф местности в сочетании с этим запахом давали мне надежду, что я по-прежнему нахожусь на нашем острове или, по крайней мере, где-то на побережье.

Продолжая разделывать оленя, Выродок заговорил со мной:

— Нам лучше есть пищу, которая идет от земли, пищу чистую, к которой человек не прикасался. Когда я был в городе, то купил несколько новых книг, так что можешь познакомиться с тем, как заготавливать мясо и делать консервы. В конце концов мы с тобой станем совершенно самодостаточными, и я никогда больше не буду оставлять тебя одну.

Это было не самое мое горячее желание, но, должна сказать, мысль о том, чтобы заняться чем-то — хоть чем-нибудь! — новым, вдохновила меня.

Когда он закончил свежевать оленя и желудок животного почти вывалился наружу, Выродок поднял глаза от туши и спросил:

— Ты когда-нибудь убивала, Энни?

Мало того, что нож в его руках уже сам по себе выглядел достаточно угрожающим, так теперь он еще хочет поговорить об убийстве?

— Я никогда не была на охоте.

— Отвечай на поставленный вопрос, Энни.

Мы пристально смотрели друг на друга, находясь с разных сторон оленя.

— Нет, я никогда не убивала.

Держа нож двумя пальцами за самый кончик рукоятки, он раскачивал его, словно маятник, и повторял:

— Никогда? Никогда? Никогда?

— Никогда.

— Врешь!

Он подбросил нож вверх, поймал его на лету, а потом вонзил в шею оленя по самую рукоятку.

Я вздрогнула, разжала руки и повалилась спиной на снег. Пока я с трудом поднималась, он не сказал ни слова. Когда я снова оказалась в согнутом положении, то быстро схватила ноги оленя и напряглась, ожидая, что он взбесится из-за того, что я упала, но он только внимательно Смотрел на меня. Потом его взгляд скользнул на разрез в брюхе оленя, перешел на мой живот и снова встретился с моим взглядом. Я начала испуганно лепетать:

— Я ударила кота машиной, когда была подростком. Я не хотела, я поздно возвращалась домой и действительно очень устала, а потом услышала удар и увидела, как он подлетел в воздух. Я видела, как он приземлился и убежал в лес, и съехала на обочину. — Выродок по-прежнему смотрел на меня, а слова сами продолжали литься с моих губ. — Я пошла в лес искать его, я плакала и звала: «Котик, котик», но он убежал. Я приехала домой и рассказала обо всем отчиму, после чего мы с ним взяли фонари, вернулись на то место, искали кота еще целый час, но так и не нашли. Отчим сказал мне, что с котом, видимо, все в порядке, и он просто сбежал домой. Но утром я заглянула под машину и на оси увидела много его крови и шерсть.

— Я потрясен, — сказал он, широко улыбнувшись. — Не думал, что ты способна на такое.

— Я и не способна! Это произошло случайно.

— Нет, я так не думаю. Мне кажется, ты увидела его блестевшие в свете фар глаза и на мгновение подумала: а что, если… И вдруг ты возненавидела этого кота, а потом вдавила педаль газа в пол. Я думаю, что, услышав звук, когда ты ударила его, когда ты уже знала, что наехала на него, ты почувствовала себя могущественной, это заставило тебя…

— НЕТ! Нет, разумеется, нет. Я чувствовала себя ужасно.

Я до сих пор чувствую себя ужасно.

— А ты чувствовала бы себя так же ужасно, если бы убийцей был кот? Он ведь там, вероятно, охотился. Вспомни, ты когда-нибудь видела кота, мучающего свою жертву? А что, если этот кот был больным и бездомным и никто на свете не любил его? Будет ли тебе от этого легче, Энни? Что, если бы ты могла, взглянув на него, понять, что его владельцы издевались над ним, недостаточно кормили, пинали его ногами? — Голос его нарастал. — А может быть, ты, черт возьми, оказала ему бесценную услугу, над этим ты когда-нибудь задумывалась?

Все это выглядело так, будто он ждет моего одобрения какого-то своего прошлого поступка. Хочет ли он в чем-то сознаться или просто морочит мне голову? Второе представлялось мне более вероятным, поэтому не знаю, кто из нас больше удивился, когда я в конце концов спросила:

— А вы… вы когда-нибудь убивали человека?

Он протянул руку и нежно погладил рукоятку своего ножа.

— Смелый вопрос.

— Простите, просто я никогда не встречала человека, который… ну, вы понимаете. Я много раз читала об этом в книгах, видела по телевизору и в кино, но это совсем не то, что поговорить с живым человеком, который сам делал это.

Мне было легко выглядеть искренне заинтересованной — меня всегда захватывала психология, особенно аномальная психология. А убийцы определенно относятся именно к этой категории.

— А если бы тебе на самом деле пришлось говорить «с живым человеком, который сам делал это», как ты выразилась, что бы ты у него спросила?

— Я… Я бы хотела узнать, почему он это сделал. Но, возможно, иногда они этого не знают или даже сами не понимают?

Должно быть, это был правильный вопрос, потому что он задумчиво кивнул и сказал:

— Убийство — забавная штука. Люди сами выдумывают границы, когда можно считать, что это нормально. — Он коротко хохотнул. — Самозащита? Нет проблем. Или находите доктора, который свидетельствует, что вы ненормальный, и все в порядке. Женщина убивает своего мужа, но у нее, оказывается, предменструальный синдром. Если у вас достаточно хороший адвокат, то и это тоже сгодится.

Наклонившись в мою сторону, он стоял на снегу и раскачивался с носков на пятки.

— А что, если бы ты знала, как все обернется дальше, и могла бы это остановить? Что, если бы ты могла видеть нечто такое, чего никто другой видеть не может?

— Как что, например?

— Обидно, что ты так и не нашла того кота, Энни. Смерть — это просто продолжение жизни. И если ты становишься свидетелем смерти, перехода в новое измерение, ты понимаешь, насколько необходимо ограничивать себя, когда живешь.

Он до сих пор так и не признался, что кого-то убил, и я подумала, что, может быть, пока оставить эту тему, но понимание того, когда нужно остановиться, никогда не было моей сильной чертой.

— И все-таки, что чувствует этот человек? Когда убивает другого человека?

Голова его склонилась на бок, лоб удивленно наморщился.

— Так мы планируем кого-то убить, да? — Прежде чем я успела возразить, он уже продолжал, правда, не в том направлении, в котором я ожидала. — Моя мать умерла от рака. Рак яичников. Она сгнила изнутри, и в самом конце я чувствовал запах того, как она умирает.

На секунду он умолк, взгляд его стал пустым и мертвым. Я уже начала думать, что бы такое спросить у него еще, когда он вдруг сказал:

— Мне было всего восемнадцать, когда она заболела, — ее муж умер за пару лет до этого, — но я не противился тому, чтобы ухаживать за ней. Я знал, как это делать, лучше всех на свете. Но она не переставала тосковать о нем. Хотя я говорил ей, что он не заботился о ней, в отличие от меня, все, что она хотела, — это чтобы я нашел его. И это после всего, что я для нее сделал… Я видел, что делал для нее он. Видел своими собственными глазами, но она все равно плакала по нему.

— Я не понимаю… Вы же сказали, что он умер.

— Его не было несколько месяцев, месяцев, и у нас все было хорошо. А потом он приехал домой, — я всегда знал, когда он возвращается, потому что я помогал ей одеваться для него, — и она накрасилась. Я сказал ей, что мне так не нравится, но она ответила, что зато это нравится ему. Он не позволял мне даже есть вместе с ними. Я знаю, что она хотела покормить меня, но он заставлял ее ждать, пока он сам поест. Я был для него не больше чем бродячая собачонка, которую его жена привела в дом из собачьего приюта. Потом, после ужина, они уходили в спальню и закрывали за собой дверь, но однажды ночью — мне тогда было лет семь — они закрыли ее неплотно. И я увидел… она плакала. Его руки… — Голос его умолк, и глаза уставились в пустоту.

— Ваш отец бил ее?

Я и раньше замечала, что, когда он заговаривал о матери, голос его становился бесцветным, а когда Выродок ответил мне на этот раз, это было похоже на голос робота.

— Я был нежным… Я всегда был нежным, когда прикасался к ней. Я никогда не заставлял ее плакать. Это было неправильно.

— Он причинял ей боль?

Глядя пустым взглядом куда-то в центр моей груди, он медленно покачал головой и повторил:

— Это было неправильно.

Его рука гладила шею спереди.

— Она увидела меня… в зеркале. Она увидела меня.

На мгновение он сжал свое горло так, что кожа под пальцами покраснела, но в следующий миг он уже опустил руку и провел ею по бедру, словно старался вытереть что-то с ладони.

— А потом она улыбнулась, — сказал он хриплым голосом.

Губы Выродка скривились в блаженной улыбке, которая становилась все шире, пока не превратилась в гримасу. Он держал это выражение на лице так долго, что это должно было быть просто больно. Сердце в моей груди замерло.

Наконец он посмотрел мне в глаза и сказал:

— После того случая она всегда оставляла дверь открытой. Она оставляла ее открытой годами.

Его голос снова стал бесстрастным.

— Когда мне исполнилось пятнадцать, она начала брить и меня, так что я был таким же гладким, как и она, а если я слишком сильно прижимал ее ночью, она сердилась. Иногда, когда мне что-то снилось, простыни… она заставляла меня их сжигать. Она менялась.

Осторожно, чтобы мой голос прозвучал мягко и нежно, я спросила:

— Менялась?

— Однажды я вернулся из школы раньше обычного. Из спальни раздавались какие-то звуки. Я думал, что он в командировке. Поэтому я подошел к двери. — Теперь он судорожно тер грудь, как будто ему не хватало воздуха и было трудно дышать. — Он был позади ее. А другой мужчина, незнакомый… Я спрятался, прежде чем она успела меня заметить. Я ждал на улице, под крыльцом.

Он резко замолчал, и после паузы я переспросила:

— Под крыльцом?

— Вместе с моими книгами. Я прятал их там. Мне разрешалось читать внутри, только если он был дома. Когда его не было, она говорила, что они отбирают у нас время. Если она ловила меня за чтением книги, то вырывала оттуда страницы. — Теперь я знала, почему он так бережно обращается с книжками. — Через час, когда мужчины прошли мимо меня, я по-прежнему чувствовал на них ее запах. Они ушли пить пиво. А она была в доме — и напевала. — Он покачал головой. — Она не должна была позволять им делать с собой такие вещи. Она была больная. Она не могла сама увидеть, что это неправильно. Ей нужна была моя помощь.

— Ну и как? Вы помогли ей?

— Я обязан был спасти ее, спасти нас, пока она не изменилась настолько, что я уже не смогу ей помочь, понимаешь?

Я понимала. И кивнула.

Удовлетворенный, он продолжал:

— Через неделю, когда она была в магазине, я попросил его съездить со мной на машине в лес, обещая показать заброшенный прииск. — Он уставился на нож, торчавший из шеи оленя. — Когда она пришла домой, я сказал, что он забрал все свои вещи и уехал и что ей нужно найти кого-то другого. Она плакала, но я позаботился о ней, как и тогда.

В самом начале, только теперь все было даже еще лучше, потому что мне не нужно было ни с кем ее делить. Потом она заболела, и я делал для нее все, что она хотела, все, о чем просила. Все. Поэтому, когда ей стало хуже и она попросила меня убить ее, она думала, что я запросто сделаю это. Но я этого не хотел. Я не мог. Она умоляла, она говорила, что я — не настоящий мужчина, что настоящий мужчина смог бы сделать это для нее. Она сказала, что он бы это сделал, но я все равно не мог, просто не мог.

Пока он говорил, солнце исчезло и пошел снег — легкая белая пыль покрыла и нас, и оленя. Светлый локон упал Выродку на лоб, ресницы его слиплись и влажно блестели. Не знаю, было ли это от снега или от слез, но сейчас он был похож на ангела.

Из-за долгого сидения в скрюченном положении бедра мои болели, однако я не могла спросить его прямо, можно ли мне разогнуться. Тело мое затекло, зато сознание бешено работало.

Он покачал головой, потом поднял глаза от своего ножа.

— Так что, отвечая на твой вопрос, Энни, могу сказать: чувство это замечательное. Но нам лучше пошевеливаться, пока какой-нибудь дикий зверь не учуял запах свежей крови и не пришел сюда, чтобы поохотиться на нас. — Теперь тон его был бодрым.

Сначала я не поняла, о каком вопросе он сейчас говорил. Потом вспомнила. Я спрашивала, какое чувство испытываешь, когда убиваешь кого-то.

Я продолжала держать оленя за ноги, а он полез в распоротое брюхо и осторожно вывалил оттуда на снег желудок размером с большой мяч для игры на пляже. С одной стороны он еще держался на чем-то, напоминающем пуповину и уходившем куда-то под ребра. Он вытащил нож из шеи — тот сначала застрял, а потом вышел с резким чмокающим звуком. Затем он снова полез в разрез и вырезал что-то похожее на сердце и другие внутренние органы. Он небрежно бросил это рядом с желудком, словно какой-то мусор. От запаха сырого мяса у меня в горле появился привкус желчи, но я сглотнула его.

— Оставайся здесь, — сказал он и скрылся в большом сарае, стоявшем рядом с хижиной.

Через несколько секунд он вернулся с небольшой бензопилой и веревкой в руках. Когда он присел возле головы оленя, дыхание у меня перехватило. Девственную тишину зимнего пейзажа прорезал визг пилы, врезающейся в шею оленя. Я хотела отвести глаза от этого зрелища, но не могла. Он положил пилу, взял нож и пошел к задней части туши. Он потянулся ко мне, и я вздрогнула, а он только рассмеялся — он всего лишь хотел забрать у меня ноги оленя. Затем он прорезал отверстия под лодыжками зверя, сразу за ахиллесовым сухожилием, и продел в них веревку.

Мы взяли тушу за передние ноги и оттащили ее в сарай. Я оглянулась назад. Тело оленя оставляло кровавый след на снегу. Я никогда не забуду вид отрезанной головы несчастного животного и лежащих на морозе внутренностей.

Сарай был сделан из металла, — чтобы в него не могли попасть дикие звери, — и под одной из стенок стояла большая морозильная камера. В глубине шумно тарахтел какой-то механизм, думаю — генератор, рядом с ним находился насос — видимо, для водяной скважины. Вдоль противоположной стены выстроилось шесть больших красных бочек с надписью «ДИЗТОПЛИВО». Рядом с ними стоял бак с жидким пропаном. Никаких дров я здесь не заметила и поняла, что они сложены где-то в другом месте. В воздухе пахло тяжелой смесью запахов нефти, газа и оленьей крови.

Он перебросил веревку, привязанную к задним ногам оленя, через поперечину под потолком, а потом мы вдвоем подтянули тушу вверх, пока она не повисла над полом. Будет ли и мое тело однажды болтаться здесь точно так же?

Я думала, что на этом все закончено, но он принялся точить нож, и меня начало безудержно трясти. Поймав мой взгляд, он продолжал размеренно двигать ножом по камню. На губах его гуляла широкая улыбка. Примерно через минуту он остановился и поднял нож.

— Как ты думаешь? Он достаточно острый?

— Достаточно… для чего?

Он направился ко мне. Я схватилась руками за живот и, спотыкаясь, неловко попятилась назад в своих резиновых сапогах.

Он остановился и со смущенным выражением на лице спросил:

— Да что с тобой такое? Мы просто должны содрать с него шкуру. — Он сделал надрез вокруг каждой лодыжки, затем взялся за ногу. — Не стой просто так, берись за другую.

Мы начали скатывать шкуру вниз. Иногда ему приходилось подрезать мясо ножом, чтобы она отделялась легче, но в основном только в самом начале, а когда мы дошли до основной части туши, шкура слезла просто, словно кожа после ожога под солнцем.

Когда она снялась полностью, мы скатали ее и положили в морозильную камеру. Потом Выродок поставил меня снаружи, так, чтобы он мог меня видеть, а сам поднял бензопилу, отнес ее в сарай и запер его на замок. Я спросила, что он собирается делать с внутренностями и головой, и он ответил, что займется этим позже.

Когда мы вернулись в дом, он заметил, что я дрожу, и сказал, чтобы я села у огня и согрелась. Наш разговор, похоже, нисколько его не расстроил. Я подумала, не спросить ли, не убил ли он кого-нибудь еще, но при мысли о возможном ответе желудок мой сжался. Вместо этого я сказала:

— Можно мне помыться? Пожалуйста!

— А что, пришло время приема ванны?

— Нет, но я…

— Тогда мой ответ тебе известен.

Весь остаток дня я ходила перепачканной в крови оленя. Кожа моя чесалась, но я старалась не думать об этом, старалась не думать ни о чем — ни о крови, ни о мертвом олене, ни об убитых отцах. Я сосредоточилась на огне и просто следила за тем, как танцуют языки пламени в камине.

Позже этой ночью, когда Выродок уже начал засыпать, он вдруг произнес:

— Я люблю котов.

Этот убийца, садист и извращенец любит котов? Из моего горла рвался истерический хохот, но я в темноте крепко зажала рот рукой.

Сеанс одиннадцатый

— Должна вам сказать, док, в последнее время у меня такое чувство, что мои дела идут очень неплохо. Вчера после обеда я хотела просто заползти обратно в постель, но вместо этого взяла Эмму за поводок и потащила ее гулять на берег моря, к воде. В отличие от наших обычных походов в лес, специально рассчитанных так, чтобы мы гарантированно не встретили по дороге ни единой живой души.

А теперь мы вроде как вышли в общество. Эмма, по крайней мере: она испытывает слабость к маленьким собачкам, ей обязательно нужно остановиться и поцеловаться с ними.

С большими — когда как, но стоит показать ей пуделя, и она уже вне себя от совершенно щенячьего восторга. Мне удавалось избегать большинства пересечений с людьми, — проходя мимо, я задумчиво смотрела куда-то вдаль, на собак или себе под ноги, дергая Эмму за поводок, чтобы поторопить ее, — но когда она настояла на встрече с пробегавшим коккер-спаниелем, я остановилась и фактически ввязалась в беседу с его владельцами, пожилой супружеской парой. Это был обычный для собачников треп. Как зовут пса? Какой у него нрав? Сколько лет? Но, черт побери, док, всего каких-то пару недель назад я скорее затолкала бы этих людей в море, чем согласилась общаться с ними на любом уровне.

Когда я только вернулась, мне пришлось некоторое время жить у матери, потому что мой дом был сдан в аренду, и, честное слово, я почувствовала большое облегчение, когда узнала, что они его не продали, — это просто была еще одна ложь, которой накормил меня Выродок. К счастью, я испытывала параноидальный страх когда-нибудь потерять свой дом, поэтому все комиссионные за продажу домов складывала на отдельный счет, так что у меня в банке были деньги, которых хватало на выплаты по закладной на год вперед. Ипотечный банк просто продолжал снимать полагающиеся ему платежи, из месяца в месяц. Я думаю, когда мой банковский счет иссяк бы, они просто лишили бы меня права собственности на дом.

Я спросила у мамы, где мои вещи, и она ответила:

— Мы вынуждены были все продать, Энни. А откуда, ты думаешь, взялись деньги на твои поиски? Большая часть пожертвований пошла на награду тому, кто тебя найдет. Нам пришлось также потратить все деньги за аренду.

Она, безусловно, не шутила — они действительно продали все. Я до сих пор жду, что встречу какую-нибудь крошку, разгуливающую в моем кожаном пальто.

Моя машина была приобретена в лизинг и, как только полицейские осмотрели ее, прямиком вернулась к своему дилеру. Сейчас, когда я езжу на какой-то колымаге, я вдруг поняла одну вещь: модная машина больше не кажется мне чем-то важным.

У меня было много сбережений, но все мои счета оплачивались напрямую из банка, так что у меня теперь мало что осталось. Контора передала моей матери чеки за мои сделки, которые завершились уже после моего похищения. Она пыталась обналичить их, чтобы прибавить эти деньги к сумме награды, которая теперь полностью ушла на благотворительные цели, но они не позволили сделать это, и ей пришлось положить их на мой счет. Это оказалось очень кстати, иначе моя жизнь уже свернулась бы.

Несколько дней назад я валялась с Эммой на диване, когда вдруг зазвонил телефон. Я была не в настроении с кем-то беседовать, но, увидев на дисплее автоответчика мамин номер, поняла, что, если не возьму трубку, она будет звонить до победы.

— Как поживает моя Мишка Энни сегодня?

— Хорошо.

Я хотела сказать ей, что устала, потому что всю прошлую ночь — пятую ночь подряд, которую я спала на кровати, — в мое окно скреблась ветка и остаток ночи я все-таки провела в шкафу, раздумывая над тем, смогу ли когда-нибудь чувствовать себя в такой же безопасности, как раньше.

— Послушай, у меня хорошие новости: Уэйну пришла в голову потрясающая бизнес-идея! Я не могу рассказывать в деталях, пока все это еще не закончилось, но он на пути к чему-то грандиозному.

Будем надеяться, что когда-нибудь они все-таки сообразят, что этот парень не обладает даром царя Мидаса. Иногда мне становится почти жалко Уэйна. Он неплохой мужик и даже не так глуп. Он относится к людям, которым постоянно хочется что-то делать, однако, вместо того чтобы жать на газ и двигаться вперед, слишком заняты тем, чтобы найти кратчайший путь к цели. И заканчивается это тем, что он продолжает колесить по кругу.

Когда я была ребенком, он пару раз брал меня с собой, отправляясь проталкивать новую инвестиционную идею. Мне было неудобно за него: он буквально наезжал на людей, а когда те пытались уклониться, просто повышал голос.

Первые несколько дней после такой встречи он летал по дому совершенно счастливый, по сто раз перепроверяя сообщения на автоответчике, и они с мамой постоянно пили и произносили тосты в честь друг друга. Но из этого никогда ничего не получалось.

Время от времени он делал нечто такое, что заставляло меня думать, что он, возможно, все-таки не такой уж безнадежный неудачник. Например, когда мне было пятнадцать, шел один концерт, на который я очень хотела попасть и поэтому целую неделю собирала бутылки по всему городу. В понедельник, в день, когда нужно было выкупать билет, я сдала их, но даже близко не получила ту сумму, которая была нужна. Я заперлась у себя в комнате и долго плакала. Когда же я наконец вышла оттуда, то нашла у себя под дверью подписанный почерком Уэйна конверт, внутри которого лежал билет. Я попыталась его благодарить, но он только покраснел и сказал:

— Не беспокойся об этом.

Начав зарабатывать хорошие деньги на торговле недвижимостью, я старалась им помогать: новая резина для машины, новый компьютер, новый холодильник, даже просто наличные на оплату счетов и продуктов. Вначале мне было приятно подавать им руку помощи, но потом я поняла, что попросту выбрасываю деньги на ветер — ветер, который уносит все в очередной дурацкий бизнес-проект. Купив дом, я уже не могла помогать им в том же объеме, поэтому усадила их и объяснила, как им следует составлять свой бюджет. Мама смотрела на меня так, будто я говорю на каком-то непонятном языке. Интересно, как они сводят концы с концами, потому что стиль их жизни, без сомнения, не поменялся?

Мама, заметившая у меня отсутствие энтузиазма даже по телефону, прервала мои размышления.

— Ты так ничего и не сказала.

— Прости. Я надеюсь, что у него все получится.

— На этот раз у меня хорошее предчувствие.

— Ты и в прошлый раз говорила то же самое.

Она помолчала немного, потом сказала:

— Мне действительно не нравится твое негативное отношение к этому, Энни. После всего, что этот человек для тебя сделал, пока ты отсутствовала, — после всего, что мы с ним оба сделали, — ты могла бы, по крайней мере, продемонстрировать хоть какую-то заинтересованность.

— Прости. У меня сейчас просто не то настроение.

— Возможно, если бы ты время от времени выходила куда-нибудь из дома, вместо того чтобы хандрить целый день, с тобой было бы приятнее вести беседу.

— Это вряд ли. Как только я пытаюсь выйти, сразу откуда ни возьмись выскакивает какой-нибудь прибитый репортер, не говоря уже об агентах из Голливуда с их дурацкими предложениями.

— Они просто пытаются заработать себе на жизнь, Энни. И если бы эти репортеры, которых ты так ненавидишь, не платили тебе за интервью, тебе сейчас и самой было бы не на что жить. Или я ошибаюсь?

Оставим на маминой совести то, что она заставляет меня чувствовать себя идиоткой. Тем более что она права: за счет этих стервятников я действительно оплачиваю все свои расходы в настоящее время, когда мои сбережения почти на нуле. Но я все еще не могу привыкнуть к этому, как и к тому, чтобы видеть себя в газетах или по телевидению. Мама хранит все вырезки с моими интервью — наконец-то у нее появилась возможность завести для этого специальный альбом для вырезок — и записывает на видео все телепередачи. Она отдавала мне копии, но я посмотрела только две, а все остальное просто сложила в ящик стола.

— Твои пятнадцать минут популярности уже почти закончились, Энни. Чем ты собираешься зарабатывать на жизнь? Что будешь делать, чтобы содержать свой дом?

— Я что-нибудь придумаю.

— Например?

— Что-нибудь, мама, я Тут уже кое-что прикидываю.

А действительно, что я собираюсь делать? Желудок мой тоскливо заныл.

— А знаешь, эти агенты — не такая уж плохая мысль. Возможно, они могли бы дать тебе какие-то деньги авансом.

— Ты хочешь сказать «могли бы сами заработать на этом»? Один из них, с которым я разговаривала, хотел, чтобы я подписала бумаги, где отказываюсь от всех своих прав, а послушать его, так люди кино могут делать вообще все, что захотят.

— Тогда поговори напрямую с продюсером.

— Я не хочу разговаривать ни с кем из них, мама. Неужели это так трудно понять?

— Господи, Энни, я всего лишь задала простой вопрос, а ты уже готова казнить меня за это!

— Прости. — Я сделала глубокий вдох. — Может, мне и вправду нужно чаще появляться на людях. Давай лучше поговорим о чем-нибудь другом, пока я окончательно не вышла из себя. — Я выдавила из себя фальшивый смешок. — Так как там поживает твой сад?

Мама обожала говорить о двух вещах — о садоводстве и о кулинарии. Эти же вещи отнимали значительную часть ее любви, заботы и внимания: моей маме всегда было проще расточать себя для еды и растений, чем для меня.

Я помню, что, когда была маленькой, завидовала ее розам, тому, как она разговаривает с ними, прикасается к ним, постоянно проверяет их, и тому, как она гордилась, когда одна из них получила почетную ленту на местной ярмарке. И так достаточно скверно, что у меня была сестра, которая выигрывала спортивные призы, не говоря уже о моей кузине, но как, черт побери, конкурировать с розами? Иногда я думала, что это происходит потому, что, когда мама следовала рецептам или правильно подрезала растения, все получалось так, как она хотела, — в отличие от большинства других моментов в этой жизни, в особенности в отношении ее детей.

Впрочем, — она действительно пыталась научить меня готовить, да и я хотела учиться этому, но полное отсутствие у меня каких-то способностей к кулинарному искусству по своим масштабам могло сравниться только с отсутствием у меня каких-либо талантов в области садоводства. Проклятье, перед тем как я попала в горы, я не смогла сохранить цветы даже у себя дома, в висячей корзинке! Все это поменялось уже здесь, когда весна перевалила через середину апреля и Выродок начал выпускать меня на улицу, чтобы ухаживать за огородом.

В первый раз это произошло, когда я была примерно на седьмом месяце, и мои глаза едва не лопнули от весеннего солнышка и всей этой красоты. Когда я впервые вдохнула свежий горный воздух, — до этого я месяцами нюхала только стены из кедровых досок и дым от дров, — мои ноздри затрепетали от аромата распаренных под солнцем елей, диких цветов и покрытой мохом земли под ногами. Мне хотелось упасть и зарыться в этот мох лицом. Черт, я даже готова была съесть его!

Я решила, что если бы я находилась далеко на севере острова или вообще вне его, то вокруг должен был бы лежать снег, но здесь было тепло, все было таким сочным и зеленым, во всех мыслимых оттенках этого цвета — шалфей, изумруд, сосна, мох, что даже воздух был наполнен ароматом зелени. Не могу сказать, было ли обстоятельство, что я, похоже, нахожусь неподалеку от дома, успокаивающим фактором или мне от этого стало только еще хуже.

Сначала он не разрешал мне уходить далеко от хижины, но не мог запретить моим глазам обследовать местность. Деревья окружали нас таким плотным кольцом, что не было даже видно, есть ли вокруг какие-то горы. На моховом ковре, покрывавшем поляну, было несколько пятен, заросших травой, а в остальном кругом были только мох и камни. Должно быть, непросто было вкапывать здесь резервуар септического отстойника для туалета, не говоря уже о водяной скважине, но я подумала, что воду мы все-таки качали из реки. Дороги я не видела, но где-то рядом должно было находиться место, откуда сюда можно было добраться.

Река была по правую сторону от хижины, — где как раз и находились выпуклые огородные грядки, — и немного ниже по склону холма. Она была красивого нефритового цвета, и, судя по некоторым участкам, где течение замедлялось, а вода становилась темно-зеленой и даже почти черной, в ней были места достаточно глубокие, чтобы там можно было купаться.

Снаружи хижина выглядела симпатично, с этими ее ставнями и ящиками для цветов под окнами. Под навесом переднего крыльца бок о бок стояли два кресла-качалки. Возможно, эту хижину несколько лет назад построили муж и жена. Я подумала о женщине, которой нравились ящики для цветов под окнами и которая привезла сюда землю для огорода. Интересно, что бы она подумала, если бы узнала, кто живет в ее хижине сейчас.

На огороде и началась моя активная трудовая деятельность. Выродок начал выпускать меня на улицу, — под своим присмотром, разумеется, — чтобы я поливала и полола грядки с овощами, которые выглядели просто здорово, и я могла весь день работать на свежем воздухе. Меня даже не расстраивало, когда он замечал, что я сделала что-то не так, и заставлял все переделывать, потому что это означало, что я могу находиться вне дома еще дольше. Копаться в прохладной грязи, — холод которой я чувствовала даже через резиновые перчатки, которые он заставлял меня надевать, чтобы уберечь мои идеальные ногти, — и вдыхать запах свежеразрытой земли все равно было намного лучше, чем сидеть с ним взаперти в хижине.

Я была заинтригована тем обстоятельством, что из крошечных семян, которые я садила в землю, вырастала морковка, помидоры, фасоль, в то время как у себя в животе я выращивала свое собственное семя. С технической точки зрения, семя это частично было его, но я не позволяла себе думать об этом. Мне было лучше ни о чем таком не задумываться.

Единственное, с чем мне оказалось действительно очень трудно смириться, — это тоска по простому чувственному прикосновению. Я никогда не догадывалась, насколько это важно для нормального самочувствия, пока не лишилась Эммы, которая уютно устраивалась возле меня калачиком, Люка, к которому можно было прижаться, и даже редких объятий мамы. Любовь моей мамы всегда проявлялась в виде какой-то запоздалой идеи с ее стороны, если только не выдавалась мне в качестве награды, отчего у меня постоянно оставалось ощущение, что мной манипулируют, и я злилась на себя за то, что так хочу ее материнского тепла.

Исключением из правил, когда мамины прикосновения я получала естественно, были случаи, когда я болела, и она таскала меня повсюду, беседуя с докторами и фармацевтами обо всех симптомах в самых обескураживающих деталях, обнимая меня рукой за плечо и положив свою маленькую ладонь мне на лоб. Я никогда ничего не говорила по этому поводу — мне это очень нравилось. Она даже спала вместе со мной, когда я была больна, и по сей день запах мази для растирания при простуде «Вейпораб» напоминает мне о теплой тяжести ее маленького тела, лежащего рядом со мной, от которого исходили надежность и спокойствие.

Когда Выродок проходил мимо, то обнимал меня, похлопывал по животу или проводил рукой по спине, а еще он каждую ночь крепко прижимался ко мне. Сначала его прикосновения вызывали у меня отвращение, но за прошедшие месяцы я настолько отключилась, что могла иногда ответить на его объятие и при этом ничего не почувствовать. Были моменты, когда моя тоска по прикосновению была такой сильной, что я сама, плотно зажмурив глаза, прижималась к нему, представляя себе на его месте кого-то другого, кого я люблю, и ненавидя себя за это.

Я удивлялась, почему от его кожи не исходило того зловония, которое должна была распространять его разложившаяся гнилая душа. Иногда я улавливала чистый аромат стирального порошка, которым мы пользовались, — натурального, биологически разлагающегося, — на его одежде, а после душа я еще несколько минут чувствовала тонкое благоухание мыла на его руках и коже, но все это быстро улетучивалось. Даже когда он работал на свежем воздухе, я никогда не слышала, чтобы от него шли какие-то запахи внешнего мира — горного воздуха, травы, смолы, хвои. Ничего такого. Один только пот. Даже частички запаха не желали соприкасаться с ним.

Воду для огорода каждый день нужно было носить от речки в ведре, но меня это не смущало, потому что это была возможность опустить руки в прохладные струи и плеснуть себе в лицо. Была почти середина июня, и срок, по моим подсчетам, уже подходил к девяти месяцам. Мой живот был таким огромным, что я иногда сомневалась, не перенашиваю ли: я точно не знала, когда забеременела, так что вычислить было трудно. В один прекрасный день я притащила большое ведро воды вверх по склону холма и начала поднимать его, чтобы полить растения. На улице было очень жарко, а я работала напряженно, так что пот залил мне глаза, и я поставила ведро на землю, чтобы перевести дыхание.

Пока я одной рукой массировала спину, живот мой дернулся от судороги. Сначала я не обратила на это внимание и снова попробовала поднять ведро. Боль появилась опять, на этот раз уже сильнее. Зная, что он будет психовать, если я не закончу выполнение своих обязанностей, я набрала побольше воздуха и дополивала оставшуюся часть грядки.

Закончив, я подошла к нему — он прибивал какую-то доску на крыльце — и сказала:

— Время пришло.

Мы зашли в дом, но только после того, как он проверил, что поливка огорода завершена. Вскоре после того как мы оказались в хижине, я почувствовала внутри какое-то движение, странное ощущение, как будто что-то вырывается из меня наружу, а затем по моим ногам на пол потекла теплая жидкость.

Выродок читал все эти книжки вместе со мной, поэтому знал, что сейчас должно произойти, но все равно с озабоченным видом замер на входе в хижину. По ногам у меня капало, я стояла посреди лужи и ждала, когда он выйдет из оцепенения. Но когда он стал белым как полотно, я поняла, что могу ждать еще очень долго. Хотя я и сама была перепугана до смерти, я должна была как-то его успокоить. Мне требовалась его помощь.

— Все идет совершенно нормально, мое тело и должно было так поступить. Все будет в порядке.

Он принялся метаться — в хижину, из хижины, снова обратно.

Я должна была заставить его сосредоточиться.

— Можно мне принять ванну?

Ванны помогают при менструальных спазмах, и я подумала, что время у меня еще есть: промежутки между схватками были достаточно большими. Он остановился и посмотрел на меня диким взглядом.

— Так можно? Я думаю, это должно помочь.

Все так же молча он рванулся в ванную и стал набирать для меня воду.

У меня было такое ощущение, что в этот момент он готов был согласиться на что угодно.

— Только не делайте ее слишком горячей. Я не знаю, не повредит ли горячая вода ребенку.

Когда ванна наполнилась, я погрузила свое огромное тело в теплую воду.

Выродок прислонился к стене в ванной. Глаза его блуждали по сторонам, он смотрел куда угодно, только не на меня. Его кулаки то сжимались, то разжимались, как будто он хватал воздух. Этот хладнокровный псих сейчас стоял, проглотив язык, и трясся, словно подросток на первом свидании.

Вкрадчивым ровным голосом я сказала:

— Мне нужно, чтобы вы сняли с кровати постель и расстелили там несколько полотенец, о’кей?

Он бросился в комнату, и я услышала, как он носится вокруг моей кровати. Чтобы успокоиться, я попыталась вспомнить все, что читала в книгах, и сконцентрироваться на собственном дыхании, а не на мыслях о том, что я рожаю в хижине, где, кроме свихнувшегося Выродка, помочь мне некому. Я фокусировала зрение на каплях воды на стенах ванны и считала, за сколько секунд они скатятся вниз. Когда вода остыла и стала почти прохладной, а схватки стали повторяться все чаще, я позвала его — он сейчас прятался в соседней комнате.

С его помощью я вылезла из ванны и вытерлась. К этому времени схватки уже стали сильными и частыми, и мне пришлось опираться на него, чтобы не упасть. Когда мы шли обратно в комнату, живот мой обожгла резкая боль. Я споткнулась и схватилась за его руку. В хижине было холодно, так что тело мое покрылось гусиной кожей.

— Почему бы вам не развести огонь в печи, пока я устроюсь на кровати?

После того как я уселась и положила себе под плечи подушку, я уже мало что помнила, кроме жуткой боли, — большинство женщин пользуются при родах обезболивающими средствами, и, поверьте, я бы с большим удовольствием воспользовалась таким выбором. Выродок был похож на молодого отца из комедии положений: он бегал вокруг, заламывал руки и затыкал уши всякий раз, когда я вскрикивала, что происходило довольно часто. Пока я корчилась на кровати, ерзая по этой чертовой подушке, он сидел на месте в углу, спрятав голову между коленями. Он даже попробовал сбежать на время из хижины, но я так громко заорала «Помогите мне!», что он тут же вернулся.

Во всех книжках сказано, что нужно тужиться, когда чувствуешь, что ребенок уже близко, но, черт побери, все в моем организме подталкивало меня к тому, чтобы толкать. Я уперлась спиной в стену и прижалась к ней так сильно, что у меня сзади должны были остаться отметины от бревен. Положив ладони на колени, я раздвинула ноги, до скрипа сжала зубы и толкала. Когда мне удавалось сделать вдох, я отдавала команды Выродку. Чем больше я могла контролировать себя, тем, похоже, спокойнее он становился. Впрочем, «контролировать себя» — это не совсем то выражение, учитывая, что с меня градом валил пот, а командовала я в промежутках между толчками.

Большая часть родов прошла для меня в тумане, но, думаю, рожала я недолго — тут мне по первому разу повезло, это было одно из немногих обстоятельств здесь, в горах, за что я благодарна судьбе. Я хорошо помню, что, когда заставила его встать между моими ногами и помочь ребенку выйти на свет, лицо его было бледным и потным. Я еще подумала: какого черта потеет он, когда всю работу выполнила я? Мне было глубоко наплевать на мои или его чувства — я просто хотела, чтобы эта штука поскорее вышла из меня.

Когда ребенок наконец полностью вышел, мне было ужасно больно, но в то же время так здорово. Сквозь заливавший мои глаза пот я видела Выродка, держащего малыша подальше от себя, на вытянутых руках, точно так же он держал мои тряпки после месячных. Блин, он не соображал, что делать дальше! А ребенок еще не закричал.

— Вы должны вытереть ребенку лицо и положить его мне на живот.

Я закрыла глаза и позволила своей голове склониться на бок.

Едва слышное хныканье превратилось в по-настоящему звонкие вопли, и мои глаза тут же распахнулись. Господи, это был совершенно бесподобный звук! Это было первое живое существо, голос которого я услышала за последние десять месяцев, не считая Выродка, и я расплакалась. Я протянула руки, и он быстро передал мне ребенка с заметным облегчением на лице из-за того, что удалось освободиться от ответственности.

Девочка. Я даже не подумала об этом спрашивать. Липкая, мокрая, сморщенная девочка, вся в крови. Я никогда не видела ничего более красивого.

— Привет, моя хорошая, добро пожаловать в этот мир! — сказала я. — Я люблю тебя, — прошептала я в маленький лобик и нежно поцеловала его.

Я подняла глаза и увидела, что он смотрит на нас. Он уже не выглядел испуганным, он был раздражен. Потом он развернулся и выскочил из хижины.

Вскоре вышло и детское место. Я попыталась отползти с промокшего пятна повыше, но уже и так упиралась в стену, а когда я хотела сдвинуться в сторону, каждое движение вызывало острую боль. Так я и лежала в этом липком месиве, изможденная, с ребенком на животе. Нужно было обрезать пуповину. Если он в ближайшее время не вернется, придется попробовать перекусить ее.

Пока я его ждала, я осмотрела девочку и пересчитала ей все пальчики на руках и ногах. Она была такой маленькой и хрупкой, и хотя ее волосики были на удивление мягкими и шелковистыми, они все-таки были темными, как у меня. Один раз она было захныкала, но я большим пальцем погладила ее по щеке, и она тут же затихла.

Выродок вернулся минут через пять, и пока он шел ко мне, я с радостью отметила, что он больше не выглядит раздраженным, просто безучастным. Потом я оторвала взгляд от его лица и увидела в руках у него охотничий нож.

Но его равнодушие сменилось ужасом, когда он увидел все это месиво у меня между ног.

— Я должен перерезать пуповину, — сказал он.

Но при этом не сдвинулся с места.

Я медленно протянула свободную руку, и он так же медленно вложил в нее нож.

Я передвинула ребенка и перерезала пуповину. Как только я сделала это, девочка пискнула, и этот звук вывел его из оцепенения. Он стремительно схватил меня за запястье и вывернул его так, что нож выпал на пол.

— Я собиралась его отдать!

Он поднял нож и склонился надо мной. Я схватила ребенка и попыталась отползти по кровати. Он замер. Я тоже. Продолжая смотреть мне в глаза, он медленно вытер нож о край полотенца. Потом поднес лезвие к свету и удовлетворенно кивнул, после чего направился в кухню.

Он помог мне откатиться в сторону и подложить чистое белье. Пока он убирал все медицинские принадлежности, я попыталась сунуть сосок девочке в рот, но она его не взяла. Я попробовала еще раз, но все с тем же результатом. На глаза мои навернулись слезы, и я тяжело сглотнула. Вспомнив, что в книжках написано, что детям для этого иногда требуется немного времени, я повторила попытку снова. На этот раз, когда я прижала сосок к ее губам, из него выступила водянистая желтая жидкость. Маленький розовый бутончик ее рта раскрылся, и она наконец вцепилась в мою грудь.

Со вздохом облегчения я подняла глаза как раз тогда, когда подошел Выродок с чашкой воды и детским одеялом в руках. Сосредоточившись на выполнении своей задачи, он не смотрел на меня, пока не поставил чашку на столик возле кровати. Когда он поднял глаза, взгляд его упал прямо на ребенка, сосущего грудь. Лицо его вспыхнуло, и он быстро отвел глаза в сторону. Глядя куда-то в стену, он бросил мне одеяло и сказал:

— Укройся.

Я прикрыла одеялом плечо вместе с девочкой, а она издала громкий чмокающий звук.

Он сделал два шага назад, быстро развернулся и пошел в ванную. Вскоре я услышала, как включился душ. Вода текла очень долго.

Его не было слышно, потом он вернулся. Он остановился в ногах кровати и несколько минут внимательно смотрел на меня. Я знала, что, когда он находится в подобном настроении, лучше не встречаться с ним глазами, поэтому сделала вид, что задремала, но продолжала следить за ним сквозь опущенные ресницы. Я видела его взбешенный взгляд — взгляд, означавший, что он готов меня ударить. Я видела, что он полностью отключился, но на этот раз все было по-другому. Он выглядел задумчивым.

Мои руки инстинктивно крепче сжали дочь.

Сеанс двенадцатый

— У меня сегодня странное и противоречивое настроение, док. Я собранна, сознание напряженно работает, ищет ответы, причины, нечто надежное, за что можно было бы зацепиться, нечто настоящее, но как только я решаю, что все поняла, и аккуратно делаю себе пометку «исправлено» вместо «изуродовано», тут же оказывается, что мысли мои по-прежнему разбиты, рассеянны и путанны. Но вы, вероятно, и так уже об этом знаете, верно?

По крайней мере, ваш офис выглядит настоящим. Настоящие деревянные полки, стол из настоящего дерева, настоящие туземные маски на стенах. Здесь я и сама могу быть настоящей, потому что знаю: вы не можете рассказать обо мне другим людям. Но интересно, не хочется ли вам проболтаться обо всем этом, когда вы сидите в кругу приятелей-психиатров и беседуете на свои обычные темы?.. Но нет, забудьте: вы как раз выглядите как человек, который занялся этой профессией, потому что искренне хотел помогать людям.

Возможно, мне вы помочь так и не сможете. От этого мне становится грустно, но не за себя. Мне грустно за вас. Для психиатра должно быть большим разочарованием столкнуться с пациентом, которого нельзя вылечить. Тот первый психиатр, с которым я встретилась, когда вернулась в Клейтон-Фолс, сказал мне, что безнадежных случаев не существует, только я думаю, что все это ерунда. Думаю, что люди могут быть настолько сломлены, настолько разбиты, что уже навсегда останутся не более чем только осколком цельной личности.

Я думала: интересно, когда это произошло с Выродком? Что стало определяющим моментом, моментом, когда кто-то больно наступил на него и тем самым разрушил обе наши жизни? Было ли это, когда его бросила настоящая мать? Можно ли было все это поправить, если бы он попал в хорошую приемную семью? Возможно, если бы его приемная мать не имела таких отклонений, он бы никого не убил и не похитил бы меня? А может быть, это произошло еще в материнской утробе? Был ли у него в принципе хотя бы один шанс? А у меня?

Одна его часть была явным Выродком, человеком, который меня похитил, избивал, насиловал, запугивал, играл со мной в свои садистские игры. Но иногда, когда он был задумчив, счастлив или возбужден, я видела в нем человека, которым он мог бы стать. Возможно, он мог бы иметь семью, мог бы учить свою дочку кататься на велосипеде и делал бы ей зверушек из надувных шариков, как знать? Черт, а может, он стал бы доктором и спасал человеческие жизни?

После того как у меня появилась дочь, я и к нему иногда начала испытывать материнские чувства, и в те мимолетные моменты, когда я видела его светлую сторону, мне хотелось вытащить ее на свет. Я хотела ему помочь. Я хотела излечить его. Но потом я вспомнила. Он был маленьким мальчиком, стоявшим перед полем скошенного сена с зажженной спичкой, и ему не требовалось никакого особого повода, чтобы бросить ее.

Сразу после рождения ребенка Выродок бросил мне пеленки, пару детских комбинезончиков, несколько одеял и неделю разговаривал со мной только тогда, когда приказывал что-то сделать. Он дал мне отдохнуть в постели после родов всего одни сутки. На следующий день, когда я мыла посуду, у меня закружилась голова, и он разрешил мне несколько минут посидеть, но зато потом заставил меня все перемывать, потому что за это время вода остыла. В следующий раз я просто закрыла глаза и оперлась о кухонную стойку, пока все не прошло.

Он никогда не прикасался к ребенку, но, когда я меняла пеленки или купала ее, тут же появлялся и просил сделать что-то для него. Если я гладила ей белье, он заставлял меня сначала закончить глажку его одежды. Однажды, когда я хотела покормить ее, пока доваривался на плите наш обед, он заставил меня положить ее и сначала подать на стол ему. Единственное время, когда он оставлял нас в покое, был момент, когда я кормила. Не зная точно, что именно выводит его из себя, я брала ее на руки, стоило ей только пискнуть, и тут же начинала успокаивать, но его взгляд все равно темнел, а челюсти судорожно сжимались. Он напоминал мне змею, готовящуюся к нападению, и, пока я успокаивала свою дочку, внутри у меня все дрожало от тревоги.

Прошло несколько дней, а он так ничего и не сказал насчет того, чтобы дать ей имя, поэтому я спросила, могу ли я сделать это сама.

Он посмотрел на ребенка, устроившегося у меня на руках, и сказал:

— Нет.

Но потом я все равно шепнула ей на ушко свое секретное имя для нее.

Это было единственное, что я могла дать ей сейчас.

Я не переставала думать о том, какой выход получили его ревность и чувство обиды в отношении приемного отца. Поэтому, когда он был в хижине, я старалась выглядеть равнодушной по отношению к девочке и делать для нее только самое необходимое — к счастью, она была довольным и радостным ребенком, не доставлявшим больших хлопот. Но как только он выходил по делам, я разворачивала ее и осматривала каждый сантиметр ее кожи, поражаясь тому, как она могла выйти из моего тела.

Учитывая обстоятельства ее зачатия, я удивлялась тому, насколько была способна любить свою дочь. Я водила кончиком пальца по ее венам, с изумлением думая о том, что в них течет моя кровь, а она при этом даже не вздрагивала. Ее маленькое ушко было словно специально создано для того, чтобы петь в него колыбельные песни, и иногда я просто зарывалась носом в ее шейку и вдыхала ее запах, такой свежий и сладкий, — самый чистый аромат, который мне когда-либо приходилось чувствовать. Под ее пухленькой левой коленкой была крошечная родинка — полумесяц кофейного цвета, который я любила целовать. Каждый сантиметр ее хрупкого тельца заставлял мое сердце трепетать от переполнявшего меня горячего желания защитить ее. Сила собственных чувств пугала меня, и вместе с любовью росло и мое беспокойство за дочь.

Каждый вечер, как и раньше, наступало время принятия ванны, но она никогда не допускалась в воду вместе со мной, а Выродок теперь не прикасался к моей груди. После ванной я кормила ее на кровати, а он убирал в ванной комнате. Когда она наедалась, я укладывала ее в маленькую колыбельку, которую он поставил в ногах нашей кровати, — это была всего лишь корзинка из ивовых прутьев, в которой лежало несколько одеял, как в постели для собаки, но его это, похоже, нисколько не смущало.

Помню, некоторые мои друзья, у которых есть дети, жаловались, что вначале не могли спать по ночам, и я тоже не могла. Но вовсе не из-за ребенка — она просыпалась всего один раз за ночь, и я настолько боялась того, что он может сделать, если она разбудит его, что лежала без сна, прислушиваясь к малейшему звуку и любому сбою в ее дыхании. Я в совершенстве научилась бесшумно сползать по кровати при первых признаках ее пробуждения, так что он даже не чувствовал, как я поднималась с матраса. Как собака кормит своего щенка, так и я свешивала грудь через край колыбели, немного приподнимала ей голову и кормила ее. Если она начинала шевелиться или издавала какой-то звук, сердце мое принималось тревожно колотиться, я замирала и думала, чувствует ли она мой бешеный пульс через грудь. Как только ее дыхание снова становилось ровным, я так же бесшумно укладывалась обратно.

После родов во время, отведенное для секса, он внимательно осмотрел меня и аккуратно нанес мазь на мои внешние половые органы, делая паузы с сочувствующим выражением на лице и издавая успокаивающие звуки, когда я стонала. Он сказал, что мы должны подождать шесть недель, прежде чем снова сможем «заниматься любовью». Когда он насиловал меня, это было гораздо более болезненно, но почему-то не так тревожно. Иногда я просто заставляла себя не реагировать, когда при нанесении мази мне было больно, чтобы он не останавливался. Боль стала для меня делом нормальным.

Однажды, когда ей было уже больше недели, я готовила в кухне и мне нужны были обе свободные руки, поэтому я приготовилась положить ее в ее корзинку, но он неожиданно встал передо мной и сказал:

— Я возьму ее.

Мой взгляд заметался между ним и безопасной колыбелью, — я стояла совсем рядом с ней, — но я не посмела отказать ему. После того как я осторожно положила ее ему на руки и он отошел в сторону, сердце мое подскочило к самому горлу. Он присел на край кровати.

Она начала хныкать, и я сразу же бросила то, чем занималась, и подскочила к нему.

— Простите, что она беспокоит вас. Я сейчас положу ее в кроватку.

— Ей и здесь хорошо. — Он покачал ее на руках, посмотрел ей в лицо и сказал: — Она знает, что я ее папа, и будет для меня хорошей девочкой, верно?

Она умолкла, и он заулыбался.

Я снова отвернулась к плите, но руки у меня тряслись так, что я не могла даже помешивать в кастрюле: я все время поворачивалась за разными специями или еще чем-нибудь, чтобы можно было постоянно их видеть.

Сначала он просто внимательно смотрел на нее, а потом развернул одеяло и снял с нее комбинезончик, так что она осталась лежать у него на коленях в одних подгузниках. Я ужасно боялась, что она может начать орать во все горло, но она только дрыгала ручками и ножками в прохладном воздухе. Он посмотрел на нее, потом взял ручку и медленно отвел ее назад. Хотя он делал это аккуратно, все мое тело напряглось, и я все время ждала, что хижину наполнят ее отчаянные крики, но она была спокойна. То же самое он проделал с ее другой рукой и ногами — складывалось впечатление, будто он никогда раньше не видел младенцев.

Лицо его было спокойным, пожалуй, на нем даже было любопытство. Он очень осторожно вытер слюну у нее на подбородке, он даже улыбался, но мне все равно ужасно хотелось подойти и забрать ее из его рук. И сдерживал меня только страх перед возможными последствиями. Наконец обед был готов. Я подошла к нему на трясущихся ногах, протянула руки, чтобы забрать ребенка, и сказала:

— Ваша тарелка уже на столе.

Прежде чем он отдал ее, прошло несколько секунд, и когда он протянул ее мне, на лице его промелькнуло какое-то выражение, какого я у него раньше не замечала. Он выпустил ее. На миг, на один удар сердца она повисла в воздухе, а потом упала. Я рванулась вперед и подхватила ее, прежде чем она успела удариться об пол. Сердце гулко и больно билось у меня в груди. Я крепко прижала девочку к себе. Он улыбнулся и, напевая под нос какую-то мелодию, поднялся, чтобы идти обедать.

Посреди еды он вдруг сделал паузу и сказал:

— Ее зовут Джульетта.

Я кивнула, но для себя решила, что ни за что на свете не буду звать ее именем его ненормальной мамаши. Про себя я называла ее нашим тайным именем, и кроме вас я никому на свете не говорила, как назвал ее он.

После этого случая он иногда брал ее на руки, обычно когда я была чем-то занята, гладила белье или убирала. Он всегда садился с ней на кровать, клал ее на животик, а затем отгибал назад ее ручки и ножки. Она никогда не капризничала, так что я не думаю, что ей было больно, но мне по-прежнему хотелось подбежать и забрать ее. И удерживало меня только понимание того, что он может причинить ей боль, чтобы наказать меня. В конце концов он клал ее обратно в корзинку, но однажды оставил на краю кровати, словно наскучившую игрушку. Каждый раз, когда он проходил мимо нее, меня прошибал холодный пот.

Когда я работала на огороде, он разрешал мне брать ее с собой, и я устраивала ее в одеяльце, обвязанном вокруг моей шеи. Мне нравилось находиться с ней на воздухе, смотреть, как растут овощи, вдыхать запах разогретой солнцем земли или просто гладить рукой пушок на головке моей дочки. Сказать, что я находила в этом счастье, было бы неправильно, потому что это все равно что сказать «все было хорошо», — там никогда не было хорошо. Но когда я была со своим ребенком, то действительно чувствовала себя счастливой, — по крайней мере, какую-то часть дня.

Выродок никогда не выпускал меня работать на улице, если и сам чем-то здесь не занимался, и поскольку у него было тут немало дел — он что-то рубил, герметизировал ставни, красил некоторые бревна, — я часто оказывалась на воздухе. Он хотел, чтобы я перекрасила кресла-качалки с крыльца, и я взяла их с собой к реке, чтобы работать, одновременно наслаждаясь солнышком вместе с дочерью.

Если он был доволен, то разрешал мне посидеть на берегу реки, когда все мои обязанности были выполнены. Это были прекрасные дни. Дни, когда я жалела, что у меня нет альбома для рисования, чтобы запечатлеть контраст белоснежной кожи моего ребенка и изумрудно-зеленой травы, или то, какие она корчит гримасы, когда по ней ползет муравей. Руки у меня буквально чесались от желания нарисовать цветы дурмана, солнечные зайчики, пляшущие по поверхности реки, или отраженные в ней ели. Я думала, что, если бы мне удалось сохранить эту красоту на бумаге, я бы имела возможность, когда дела в хижине будут идти плохо, вспоминать, что снаружи есть замечательный мир, к которому стоит вернуться. Но когда я попросила у него альбом для рисования, он мне отказал.

Поскольку было тепло, он через каждые два дня заставлял меня стирать прямо в реке — он очень экономил воду.

Хотя на идиотские ванны, которые он заставлял меня принимать каждый вечер, уходило по тонне воды, я ему никогда ничего не говорила. Черт возьми, мне нравилось, как после речной воды и солнца пахла наша одежда. От яблони, которую кто-то посадил здесь много лет назад, до угла хижины была натянута веревка, на которой после стирки сохло белье. Так мы и жили с Выродком — обычная чета пионеров-первопроходцев.

Дикого селезня, плавающего за поворотом реки, где течение замедлялось, я в первый раз заметила давно, еще до рождения ребенка. Иногда вместе с ним были другие утки, но обычно он плавал один. Если Выродок не смотрел в мою сторону, я бросала работу и любовалась птицей. Первые несколько раз, когда я спускалась к реке, чтобы постирать или просто посидеть на берегу, селезень улетал, как только видел меня.

Однажды, когда моему ребенку исполнилась уже неделя, я присела на камень, чтобы прополоскать какие-то пеленки и насладиться ощущением холодной воды на руках, а селезень двигался к противоположному берегу, энергично работая лапками, клюя воду и вылавливая каких-то жучков, Выродок подошел ко мне и протянул кусок хлеба. Этот жест удивил меня, но я очень обрадовалась тому, что мне разрешили покормить птицу.

Следующие несколько дней я приманивала селезня хлебом все ближе и ближе. Он был напоминанием о жизни вне моего крайне ограниченного существования. Вскоре он уже ел из моих рук. Я каждый день с нетерпением ждала момента, когда смогу спуститься к реке и увидеть его, но была очень осторожна, чтобы не показать своего интереса Выродку. Напускное равнодушие стало моей второй натурой. Путем горьких разочарований я выяснила: показать Выродку, что мне что-то нравится, — кратчайший путь к тому, чтобы все это закончилось.

Он никогда не выпускал нас из виду, не отпускал куда-то далеко, где не смог бы нас догнать, но у реки частенько оставлял нас одних. Иногда мне даже удавалось настолько абстрагироваться от его присутствия, что я была в состоянии убедить себя, что просто расслабляюсь у реки обычным летним днем, улыбаясь тому, как моя дочка все больше знакомится с этим миром. До ее рождения я задумывалась, сможет ли она почувствовать зло вокруг себя, но она была самым счастливым ребенком, рядом с которым мне доводилось находиться. Мои глаза уже прекратили обследовать нашу поляну в поисках путей бегства. С ней на руках я не смогу двигаться быстро, и я знала, что мои страхи по поводу того, что он может сделать с нами, если поймает, были, возможно, детским лепетом по сравнению с реальностью.

Когда моей дочери было две недели, Выродок спустился к реке и присел рядом со мной. Селезень, заметив его, шарахнулся от моей руки и отплыл на середину плеса. Он пытался приманить его хлебом, но селезень игнорировал его, и лицо Выродка начала заливать краска. Я затаила дыхание, я молилась, чтобы селезень взял хлеб, но он отказывался. В конце концов Выродок бросил хлеб на землю и пошел в хижину, приговаривая, что должен добыть что-то на обед. И селезень для этого подойдет как нельзя лучше.

Потом я услышала оглушительный звук выстрела, и прекрасная голова птицы разлетелась прямо передо мной. Взмывшие вверх перья падали на меня, на ребенка, на воду реки. Сквозь звон в ушах я услышала вопль и поняла, что кричу я сама. Выродок стоял на крыльце с ружьем в руке. Зажав ладонями рот, чтобы сдержать крик, я уставилась на него.

— Принеси его в дом.

Я едва смогла выговорить:

— Зачем вы…

Но слова мои повисли в воздухе. На крыльце его уже не было.

Под плач своего ребенка, выражавшего и мои собственные чувства, я зашла в реку, чтобы подобрать то, что осталось от бедного селезня. Головы у него практически не было, а несчастное окровавленное тельце плыло вниз по течению вверх лапками.

Позже в этот же день я училась ощипывать утку. Я никогда не забуду этот запах. Слезы заливали мои глаза, несмотря на то что он много раз повторил, чтобы я перестала плакать, — видит Бог, я старалась, но рыдания все равно не прекращались. С каждым пером, выдернутым из тела утки, мое чувство вины все нарастало. Если бы я ее не приручила, она была бы сейчас жива.

Когда наступило время обеда, я не могла пошевелиться. Выродок сидел напротив меня, а между нами на столе стояло большое блюдо с моей уткой. Я приказывала себе расслабиться, но, глядя, как он разрезает ножом мой символ свободы, я ненавидела его как никогда ранее. Рука была не в состоянии поднести вилку ко рту. Очень скоро он это заметил.

— Ешь свой обед, Энни.

Я не шевельнулась, только слезы снова побежали по моим щекам. То, что я стала причиной гибели селезня, было ужасно само по себе, но есть его я просто не могла. Выродок взял с блюда большой кусок утки, открыл мне рот и сунул туда мясо. Я закашлялась и стала задыхаться, а он заорал:

— Жуй!

Второй рукой он придерживал меня за затылок, так что я не могла увернуться, и, набив мне полный рот, зажал мне губы ладонью. Я съела мою утку. Я должна была это сделать.

После этого Выродок вернулся к своей еде. Я была загипнотизирована металлическим звоном его вилки и ножа, когда он аккуратно разрезал утку у себя на тарелке на маленькие кусочки. Зная, что я внимательно слежу за ним, он медленно поднес вилку ко рту и осторожно взял кусок мяса зубами. Рот его закрылся, он прижмурился и издал стон удовольствия. Начав лениво жевать, он поднял веки и посмотрел на меня. Наконец проглотил.

Потом он улыбнулся.

Этой ночью был первый раз, когда я не могла смотреть на свою дочь, когда та сосала мою грудь. Она пила уточку, мою прекрасную уточку, и я думала о том, чувствует ли она сейчас вкус моей боли.

Прошлой ночью, док, мне было очень трудно не залезть в свой шкаф. В моей комнате было очень темно, просто кромешная темень, и мне все время казалось, что ко мне кто-то подкрадывается; но, когда я включала фонарь, который держала рядом с кроватью, никого не было. Я пыталась спать при свече, но ее пламя отбрасывало на стены пляшущие тени. Тогда я включила весь свет, но теперь вовсе не могла заснуть. От этого только еще лучше стали слышны все шорохи в моем доме, а это старый дом, так что шорохов в нем хватает. Таким образом, док, хорошая новость заключается в том, что прошлой ночью я не спала в шкафу; плохая — что у нас действительно показывают всякие дерьмовые ночные телешоу.

Это дало мне время, чтобы подумать о страхах и о всех тех вещах, которые вы мне рассказывали о различных способах проявления посттравматического стресса, но я до сих пор не могу точно объяснить, почему чувствую себя в большей безопасности, когда сплю в шкафу. Могу только сказать, что с кроватью у меня связывается ощущение уязвимости. Здесь ко мне можно подобраться по-разному, как угодно — со стороны ног, справа, слева, даже сверху… Слишком много свободного пространства вокруг, которое давит на меня.

Чем больше я рассказываю о всяких вызывающих боль вещах, тем сильнее мне хочется спать в шкафу, и я даже нуждаюсь в этом. Вы спрашивали, что я пытаюсь утаить от себя самой, и, возможно, пришло время обратиться к старейшине всех моих давнишних побочных явлений — этому параноидальному зуду, который никуда не уходит, сколько бы я ни чесалась.

Я просто не могу отделаться от переполняющего меня чувства, что мне по-прежнему угрожает опасность. И я знаю, что это у меня крыша едет, потому что копы очень скрупулезно держали меня в курсе хода расследования, особенно один из них, Гари, — бедный мужик уже, вероятно, пожалел, что дал мне номер своего сотового, — и они точно сообщили бы, если бы мне что-то угрожало. Они ведь просто обязаны это делать. Это же их работа — защищать людей и все такое. Так какого же черта?

И пожалуйста, не нужно грузить мне всю эту ересь типа «это просто посттравматический стрессовый сидром, совершенно естественный после всего, что вы пережили». Слушайте, я понимаю, что приехала домой со своими проблемами, страхами и всем этим дерьмом. Как я уже сказала, я думала над тем, что вы мне говорили, — и даже провела свое расследование в Интернете. Черт, я надеялась, что дело только в этом, но все оказалось иначе. Это кажется слишком реальным.

И тут уже ваш выход, док. Вы должны помочь мне избавиться от навязчивой идеи, что мне по-прежнему грозит опасность. Что кто-то или что-то старается добраться до меня. Не волнуйтесь, я не ожидаю от вас мгновенного рецепта, какими бодро кормят своих клиентов психиатры. Возможно, ответ сложится у вас через пару недель, когда вы вернетесь из отпуска, — было бы здорово, конечно, если бы все это решалось так просто.

Спасибо, что порекомендовали мне другого психиатра, но я уж лучше дождусь вас. По каким-то непонятным причинам я испытываю к вам доверие.

Сеанс тринадцатый

— Рада снова видеть вас, док. По крайней мере, хоть один из нас как-то расслабился. Я подбросила вам тяжелую работу и нисколько не сомневаюсь, что вам просто необходим был перерыв от всей этой мрачной путаницы. Вы умеете держать себя в руках, но я знаю, что все это не прошло мимо вас. Еще с нашего первого сеанса я заметила, что, когда я рассказываю о какой-то напряженной ситуации, вы отрываете уголок листа из своей записной книжки и скатываете его в шарик. Чем быстрее вы работаете пальцами, тем сильнее задевает вас вся эта грязь. Мы все выдаем себя тем или иным образом.

Как я уже говорила, я очень рада, что вы хорошо отдохнули, но гораздо больше меня радует то, что вы уже вернулись. На прошлой неделе мне вас очень не хватало. И вовсе не из-за того бреда, о котором я говорила вам в прошлый раз, вроде «мне до сих пор кажется, что ко мне кто-то подкрадывается», хотя тень этого ощущения по-прежнему витает где-то неподалеку, — случилось еще кое-что. Я встретила своего бывшего, когда он вместе с какой-то девушкой выбирал яблоки в гастрономе… Боже, то, как он улыбался ей, просто убило меня. И еще то, как она, одетая в облегающую белую водолазку и модные джинсы, откидывала назад голову и смеялась тому, что он ей говорил…

Прежде чем они успели заметить меня и до того, как мне пришлось бы увидеть, как его прекрасная веселая улыбка становится сочувствующей, я нырнула за угол. Бросив корзинку с покупками посреди магазина, я выскочила на улицу и прыгнула в свою машину. Сердце мое стучало чаще, чем у наркомана. Стараясь, чтобы шины не визжали при резком старте, но горя желанием поскорее убраться подальше, я объехала универсам с другой стороны, припарковалась вдали от других машин и, уронив голову на руль, дала волю слезам.

Ее не должно было быть здесь. Он был мой. Это я должна была сейчас покупать с ним яблоки. В конце концов я отправилась домой, не переставая плакать и так больше и не заехав за продуктами. Закончилось это тем, что вечером я давилась старым сыром с черствыми крекерами, представляла себе, как они уютно валяются в постели воскресным утром или как он целует ее, зарывшись руками в ее прекрасные волосы. Черт побери, фантазия моя начала истощаться только тогда, когда они уже были мною обручены и придумывали имена своим будущим детям.

В те секунды он выглядел таким возмутительно счастливым, а я хотела быть единственной женщиной, которая могла заставить его так улыбаться. От одних разговоров об этом у меня внутри все переворачивается. Я понимаю, что, по идее, должна желать ему добра, чтобы у него все было хорошо и все такое, но, послушайте, почему это должен был быть кто-то такой, как она? Мисс Идеальная Блондинка, такая чистая в своей белоснежной водолазке, что я чувствовала себя грязной от одного только взгляда на нее. Раньше я тоже одевалась, как она, и раньше я хотела одеваться, как она.

Я думала, знает ли эта женщина, эта незнакомка обо мне. Она, наверное, к тому же хороший человек — не могу себе представить, чтобы он встречался с кем-то нехорошим. Может быть, она даже жалеет меня. Господи, надеюсь, это не так. Достаточно того, что я замечательно делаю это сама.

После того как Выродок застрелил утку, какая-то часть меня умерла и на ее месте осталась черная дыра. Через эту дыру просунул свою зловещую руку ужас, который ухватил мое сердце и внутренности. В течение следующих нескольких дней, стоило мне увидеть, как он берет мою дочь на руки, рассматривает ее или, черт возьми, просто проходит мимо ее корзинки, рука эта сжималась все сильнее.

Однажды утром она заворочалась у себя в кроватке, и я уже готова была взять ее на руки, но он опередил меня. Из свертка у него в руках раздавался слабый крик: когда он начал качать ее, она была завернута в простыню. Он поднес ее вплотную к своему лицу и сказал:

— Прекрати.

Я затаила дыхание, но она тут же замолчала, а он гордо улыбнулся. Я понимала, что успокоило ее покачивание, а не его слова, но я не самоубийца, чтобы сказать ему об этом напрямую.

— Она хорошо слушается, — сказал он. — Но в таком возрасте мозг у них, как губка, и может быть легко отравлен обществом. Это хорошо, что она здесь. Тут она узнает настоящие ценности, ценности, которые вложу в нее я. Но самое главное, что здесь она научится уважению.

Черт, ну как мне относиться ко всему этому?

— Знаете, иногда дети… они проверяют границы дозволенного, и она может не понимать того… чему вы ее учите. Но это вовсе не означает, что она плохая или что она не уважает вас, просто все дети так поступают.

— Нет, это не дети так поступают, это родители позволяют им так поступать.

Казалось, он не был рассержен этим разговором, поэтому я сказала:

— А может, это и хорошо, если у ребенка есть любопытство и тяга к экспериментам? Вы рассказывали мне, что женщины, которых вы знали раньше, всегда принимали неправильные решения в отношении мужчин и их карьеры, но, возможно, они просто бунтовали, потому что им запрещали думать самостоятельно, когда они были моложе.

Все еще спокойным голосом он сказал:

— Именно так поступала твоя мать? Воспитывала тебя, чтобы ты стала свободомыслящей?

Конечно, я была свободна думать только так, как она.

— Нет, но как раз поэтому я и хочу, чтобы у моей дочери жизнь была лучше. Вы ведь тоже хотите, чтобы вашему ребенку жилось лучше, чем вам?

Он резко перестал качать ее.

— На что ты намекаешь?

Вот черт!

— Ни на что. Я просто подумала, что у вас могут быть какие-то ожидания, которые не…

— Ожидания? Да, Энни, ожидания у меня есть. Я ожидаю, что моя дочь будет уважать своего отца. Я ожидаю, что моя дочь, когда вырастет, станет настоящей леди — а не какой-нибудь шлюхой, раздвигающей ноги перед каждым встречным мужчиной. Я не думаю, что это так уж много, не правда ли? Или ты собираешься воспитать из моей дочери шлюху?

— Я совсем не это хотела сказать…

— А ты знаешь, что случается с девочками, которые растут, считая, что они могут делать все, что вздумается? Я некоторое время работал в лагере лесорубов. — Выродок был лесорубом? — И там была одна женщина, пилот вертолета. Она рассказывала нам, что отец сказал ей, что она может стать тем, кем захочет. Он был дураком. Когда я встретился с ней, ее как раз бросил приятель — один идиот лесоруб из нашего лагеря.

Похоже, он был невысокого мнения о лесорубах, так что, наверное, работал он там бригадиром или сидел в конторе.

— В течение шести месяцев я слушал ее россказни об этом неандертальце и подставлял плечо, чтобы она выплакала в него свои патетические слезы. Она начала говорить мне, что хотела бы наконец встретить хорошего парня, поэтому я пригласил ее на свидание, но она сказала, что не готова к этому. Я ждал. И вот однажды она сказала мне, что хочет пойти на прогулку. Одна. Но я увидел, как через несколько минут он тоже вышел из лагеря, и последовал за ними.

Он качал девочку все быстрее и быстрее, и она начала хныкать.

— Они валялись в лесу на одеяле, и она позволяла этому мужчине, которого презирала, мужчине, который бросил ее, как мусор на помойке, делать с ней все эти вещи. Поэтому я подождал, пока он уйдет, и попытался поговорить с ней, попытался объяснить, что он всего лишь хочет еще раз причинить ей боль, но она ответила, чтобы я не вмешивался не в свое дело, развернулась и пошла от меня. Просто взяла и пошла от меня! После всего, что я сделал, пытаясь уберечь ее, она теперь собиралась снова вернуться к этому человеку. Я должен был спасти ее. Она не оставила мне выбора. — Его руки, державшие ребенка, напряглись.

Я шагнула к нему с протянутыми руками.

— Вы делаете ей больно.

— Это она делает мне больно.

Девочка громко заплакала. Голова его дернулась, и, опустив глаза, он удивленно посмотрел на нее, словно не понимая, как она здесь очутилась. Он быстро, едва не уронив, сунул ее мне в руки и направился к выходу. В дверях он остановился и, упершись руками в притолоку, бросил через плечо:

— Если она превратится в одну из них… — Он покачал головой. — Я не могу этого допустить.

Он вышел, хлопнув дверью и оставив меня успокаивать ребенка. Мне оставалось только сожалеть, что я не могу позволить себе сорваться и зареветь во весь голос.

Он вернулся примерно через час и с безоблачным лицом направился к детской корзинке.

— Я думаю, если ты посмотришь, от чего я уберег ее, Энни, — от болезней, наркотиков, распоясавшихся педофилов, — а потом спросишь себя, действительно ли ты хочешь того, что будет лучше твоей дочери, или все-таки того, что будет лучше для тебя… — Он склонился над ребенком и улыбнулся ему. — Ты поймешь, что пришло время поставить ее жизнь выше своей. — Он повернул голову в мою сторону, и улыбка его исчезла, а глаза стали жесткими. — Ты сможешь сделать это, Энни?

Взгляд мой скользнул вниз, на его руки, лежавшие на крошечном тельце. Руки, которые убили по крайней мере одного человека, и одному только Богу известно, что они сделали с тем пилотом вертолета.

Склонив голову, я быстро ответила:

— Да, да, я смогу.

Весь остаток того дня каждый мой нерв взывал к тому, чтобы бежать отсюда, а ноги мои мучительно ныли от стучавшего в крови адреналина. Руки дрожали, я постоянно роняла посуду, одежду, мыло — все. Чем более разочарованным он выглядел, тем больше я роняла вещей и тем чаще мне сводило судорогой ноги. От малейшего звука я подскакивала на месте, а если он делал какое-то резкое движение, давление в моих венах подскакивало и меня прошибал холодный пот.

На следующий день он взял небольшую сумку со сменой одежды и ушел, не сказав ни слова о том, куда направляется. Мое чувство облегчения затмевалось страхом, что он уже достаточно наелся нами и больше сюда не вернется. Мои неистовые пальцы вновь обшарили всю хижину снизу доверху, но выхода отсюда не было. Он появился на следующий день, а у меня так и не возникло никакой идеи насчет того, как я могу вырвать своего ребенка из этого ада.

Где бы он ни был, но он там чем-то заразился и вскоре начал кашлять и чихать. По правде сказать, он был очень капризным больным. Теперь мне приходилось не только ухаживать за ребенком и выполнять домашние обязанности, но еще вытирать ему лоб, блин, каждые пять секунд, поддерживать огонь в печи и таскать ему из сушилки теплые одеяла, — это была его идея, не моя, — пока он томно валялся в постели. Я молилась, чтобы он подхватил воспаление легких и умер.

Он заставлял меня читать вслух, пока я не охрипла. Жаль, что я не могла в этой ситуации просто играть с ним в покер, как делала это с отчимом. Уэйн был не тем парнем, который станет вытирать вам лоб, что, впрочем, меня бы тоже устроило, но зато он научил меня играть в карты. При первых признаках простуды он тут же вытаскивал колоду карт, и мы с ним играли часами. Мне нравилось ощущение карт в руках, эти цифры, выстроившиеся в определенном порядке. Но больше всего мне нравилось выигрывать, поэтому он учил меня все более сложным играм, чтобы можно было время от времени побеждать меня.

На второй день, когда кашель начал сотрясать все тело Выродка, я перестала читать и спросила:

— У вас есть какие-нибудь лекарства?

Он схватил меня за руку, вцепившись ногтями в кожу, словно я угрожала влить ему в горло что-то непонятное прямо здесь и сейчас, и сказал:

— Нет! Никаких лекарств!

— Это могло бы помочь вам.

— Лекарства — это отрава.

Его пальцы, державшие мою руку, горели в лихорадочном жару.

— Может быть, если бы вы поехали в город и обратились к доктору…

— Доктора даже еще хуже, чем лекарства! Именно доктора свели в могилу мою мать. Если бы она позволила мне ухаживать за ней, то была бы в порядке. Они накачивали ее всякой отравой, а ей становилось только хуже и хуже. Они убили ее.

Несмотря на заложенный нос, в каждом звуке его речи сквозило презрение.

Через несколько дней кашель у него прекратился, но теперь ребенок начал плакать ночью и просыпаться каждые пару часов. Когда я попробовала ей лоб, он был горячим. Я старалась успокаивать ее, как только она просыпалась, но один раз сделала это недостаточно быстро, и он бросил в ее кроватку подушкой.

В следующий раз он не позволил мне подойти к ней, заявив:

— Продолжай читать, она просто хочет внимания к себе.

Я хотела позаботиться о своей дочери, хотела, чтобы мы с ней остались живы. Поэтому я продолжила чтение.

Крики ее становились все громче. Он вырвал книгу из моих рук.

— Заставь ее умолкнуть, или это сделаю я.

Стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более спокойно и убедительно, я взяла ее из корзинки и сказала:

— Думаю, она тоже могла заболеть.

— С ней все в порядке. Тебе просто нужно научиться контролировать ее.

Он сунул голову под подушку. У меня появилось нездоровое желание подскочить и навалиться на эту подушку всем своим весом, но тут его голова выглянула оттуда и он сказал:

— Принеси мне стакан свежей воды, и на этот раз сделай ее холодной.

Я бодро улыбнулась ему, хотя внутри у меня все возмущалось и неистовствовало.

На следующее утро она разбудила меня плачем раньше, чем обычно. Я сразу же подхватила ее и на цыпочках отошла в сторону, пытаясь успокоить, но было уже слишком поздно. Выродок вскочил с постели и принялся лихорадочно одеваться, бросая на меня испепеляющие взгляды.

— Мне очень жаль, но я думаю, что она на самом деле заболела.

Он выскочил на улицу. Я легла обратно в постель и приготовилась кормить ее. Мне нравилось, как она при этом смотрит на меня, положив одну ручку мне на грудь, как булькает у нее в животике, когда она наелась, как ее маленькая попка идеально ложится на мою руку. Все в ней было таким хрупким и нежным — ее ручки с крошечными складочками и микроскопическими ноготками, ее гладкие щечки, ее шелковистые темные ресницы.

Обычно после того как она поест, я целовала ее всю, начиная от пальчиков на ногах и мягких ступней. Когда я доходила до ее ладошек, то делала вид, что покусываю ее за пальчики, а затем двигалась вверх по ручкам. В самом конце я дула ей на животик, пока она не начинала тихонько повизгивать от удовольствия.

Но сегодня мое обычно веселое дитя было беспокойным и раздражительным, и каждый раз, когда я пробовала покормить ее, она отворачивалась от соска. Ее кожа была горячей на ощупь, на щеках выступили красные круги, словно кто-то разрисовывал ей лицо под клоуна. Животик был вздут, и я подумала, что, может быть, это газы, но потом она вырвала прямо мне на плечо, после чего доплакалась до того, что в конце концов уснула. Еще никогда в жизни я не чувствовала себя такой беспомощной. Я была в ужасе от того, что может сделать Выродок, если я скажу ему обо всем, но мне все равно требовалась помощь.

— Ребенок действительно заболел, ей нужен доктор, — сказала я, как только он вошел в дом.

Он быстро взглянул на меня.

— Подавай завтрак.

Во время еды она снова заплакала в своей корзинке, и я подхватилась, чтобы взять ее на руки, но он поднял руку и сказал:

— Стой! Когда ты подходишь к ней, это только усиливает ее плохое поведение. Сначала закончи с едой.

Ее вопли буквально разрывали воздух, и когда она переводила дыхание между новым криком, мне казалось, что я слышу влажный хрип у нее в груди.

— Она себя плохо чувствует. Пожалуйста, нам нужно к доктору. Я знаю, что ваша мама умерла, но у нее был рак — это он убил ее, а не доктора. Вы можете связать меня в фургоне, а ее взять с собой. — На секунду я заколебалась. — Или я могу подождать здесь, пока вы свозите ее к врачу, о’кей?

Неужели я действительно произнесла это? Она ведь останется с ним совсем одна. Но она в любом случае должна была получить помощь.

Он продолжал медленно жевать. Наконец он сделал паузу, вытер салфеткой рот и сказал:

— Доктора задают вопросы.

Ее крики просто разрывали мне сердце.

— Я знаю, но вы ведь умный, умнее любого доктора, и знаете, что сказать им, чтобы они ничего не заподозрили.

— Это точно. Я действительно умнее любого доктора, поэтому знаю, что доктор ей не нужен. — Он тяжелыми шагами направился к корзинке, а я буквально следовала за ним по пятам. — Ей просто нужно научиться уважению.

— Вы только не волнуйтесь, я сейчас успокою ее.

— Я так не думаю, Энни. Ты явно совершаешь ошибку.

Когда он вынул ее из корзинки, я вцепилась в платье, чтобы остановить свои руки и не начать барабанить по его спине. Я молилась, чтобы она успокоилась у него на руках. Но когда он начал ее качать, ее вопли стали только сильнее.

— Пожалуйста, отдайте ее мне! — Я протянула к нему дрожащие руки. — Прошу вас! Она испугалась.

Минуту он просто смотрел на меня, а лицо его тем временем становилось пунцовым. Потом он поднял руки, и она упала. Мне удалось поймать ее, но я потеряла равновесие и тяжело опустилась на колени. То ли от удивления, то ли от усталости, но ребенок еще раз измученно икнул и затих у меня на руках. Он присел и наклонился ко мне настолько близко, что я почувствовала его дыхание.

— Ты настроила мою дочь против меня. Это нехорошо, Энни. Совсем нехорошо.

Дрожащим шепотом я ответила:

— Я бы никогда ничего подобного не сделала. Она просто сбита с толку, потому что плохо себя чувствует. Она любит вас. Я знаю, что она любит вас, я уверена. — Голова его склонилась набок. — Когда она слышит ваш голос, ее глаза сразу же движутся в том направлении. По отношению ко мне, когда вы держите ее на руках, она себя так не ведет.

Полный бред, но он должен был клюнуть на это.

Его глаза сверлили меня еще одну мучительную минуту, потом он хлопнул в ладоши и сказал:

— Пойдем, завтрак стынет.

Я положила ее в корзинку и последовала за ним. Тело мое напряглось в ожидании новых криков, но, к счастью, она уснула.

После завтрака он вытянул руки над головой, а потом похлопал себя по животу. Я должна была попробовать еще раз.

— Может быть, если бы вы разрешили мне посмотреть в книгах, я смогла бы найти там какие-нибудь лекарственные растения или травы, которые растут здесь. Это все натуральное, и вы могли бы тоже посмотреть книги и проверить, что можно ей давать.

Он бросил взгляд в сторону корзинки и сказал:

— С ней все будет хорошо.

Но вышло по-другому. В следующие два дня у нее начался жар. Ее шелковистая кожа горела у меня под руками, и я понятия не имела, что можно сделать. Она задыхалась от кашля, и я клала ей на грудь теплые тряпки, стараясь снять спазмы, но она все равно плакала, а от охлаждающих компрессов кричала еще громче. Ничего не помогало. Она стала просыпаться ночью через каждый час, а я вообще спать не могла — лежала в полудреме и постоянно дрожала от страха. Иногда я слышала, как дыхание замирает в ее горле, и мое сердце останавливалось, пока она не делала следующий вдох.

Выродок принял решение, что, если она будет плакать днем, мы должны игнорировать ее, чтобы она училась самоконтролю, но обычно его хватало минут на десять, после чего он вихрем вылетал на улицу, бросив перед уходом:

— Сделай что-нибудь!

Когда она плакала ночью, я быстро подхватывала ее, но если он все-таки просыпался, то швырял подушку — в нее, в меня — или накрывался ею с головой. Иногда он стучал по кровати кулаком.

Чтобы он снова мог уснуть, я пряталась с ней в ванной комнате, пока она не успокаивалась. Однажды, рассчитывая, что влажный пар поможет ей дышать, я открыла душ, но так и не узнала, сработает ли это средство: он тут же в бешенстве ворвался к нам и заорал, чтобы я немедленно закрыла кран.

После нескольких таких ночей я превратилась в зомби. На пятую ночь болезни она, похоже, стала просыпаться уже через каждые полчаса, и мне стало намного труднее бодрствовать в ожидании этого. Я помню, что веки мои были страшно тяжелыми, и я сказала себе, что закрою глаза только на секундочку, но, видимо, мгновенно заснула. Моя первая мысль, когда я, вздрогнув, проснулась, была о том, как тихо в хижине, и, обрадовавшись, что она наконец отдыхает, я снова закрыла глаза. Но потом я поняла, что не чувствую Выродка рядом с собой, и вскочила как ошпаренная.

В хижине было темно. Хотя стояло лето, прошлой ночью было холодно, поэтому он поддерживал в печи небольшой огонь. В тусклом отсвете тлеющих углей я различила его силуэт в ногах кровати. Он немного согнулся вперед, и я подумала, что он берет ее из корзинки, но, когда он обернулся, поняла, что она уже у него на руках. Нетвердыми шагами я пошла к нему.

— Простите меня, я не слышала, как она заплакала.

Он протянул ее мне, потом включил свет и начал одеваться. Я не понимала, зачем он это делает. Может быть, уже пора вставать? Почему он ничего не говорит? Ребенок лежал у меня на руках совсем тихо, и я убрала уголок одеяла с ее лица.

Впервые за все эти дни лицо ее не было искажено недовольной гримасой, щеки не были красными и потными. Но ее бледность тоже была нездоровой, а розовые губки имели какой-то синюшный оттенок. Даже веки были синеватыми. Звуки того, как он одевается, заглушались пульсом, стучавшим в моих ушах, а затем в моей голове наступила полная тишина.

Когда я положила свою холодную руку ей на щеку, та оказалась еще холоднее. Она не шевелилась. Я поднесла ухо к ее губам и затаила дыхание, пока сжавшаяся грудь не стала жадно просить воздуха. Я не услышала ничего. И ничего не почувствовала. Я прислонила ухо к ее крошечной груди, но единственным звуком был стук моего выскакивающего наружу сердца.

Я зажала ей пальцами нос, стала дуть в маленький ротик и ритмично давить на грудную клетку. Я услышала какие-то тихие звуки в комнате. Сердце мое встрепенулось от радости… пока я не поняла, что все эти звуки исходят от меня. В паузах между искусственным дыханием я продолжала прикладывать ухо к ее губам и прислушиваться.

— Пожалуйста, ну пожалуйста, просто дыши. Господи, помоги мне, прошу тебя!

Слишком поздно. Она была уже холодной.

В ледяном оцепенении я сидела на краю кровати и изо всех сил пыталась противиться тому факту, что держу на руках свою мертвую дочь.

— Я же говорила вам, что ей нужен доктор! Я ЖЕ ГОВОРИЛА ВАМ!

Я кричала на него, била рукой по его коленям, а второй рукой прижимала ее к себе.

Он отвесил мне пощечину, а потом бесцветным голосом сказал:

— Дай мне ребенка, Энни.

Я покачала головой.

Он схватил меня за горло одной рукой, а второй подхватил ее тельце. Мы в упор смотрели друг на друга. Пальцы его на моем горле начали сжиматься.

Я выпустила ее.

Он взял ее у меня их рук, прижал к груди, потом встал и направился к выходу.

Я хотела что-то сказать, хоть что-нибудь, чтобы остановить его, но губы меня не слушались и не могли произнести ни слова. Наконец я подняла ее одеяльце, протянула в сторону его уходящей спины и выдохнула:

— Холодно… ей же холодно.

Он остановился, потом вернулся и встал передо мной. Он взял у меня одеяльце и уставился на него с отсутствующим выражением на лице. Я протянула руки к своему ребенку, в глазах моих была мольба. Его глаза встретились с моими, и на мгновение мне показалось, что по лицу его промелькнула какая-то тень, какое-то сомнение, но в следующий миг взгляд его потемнел, а лицо стало жестким. Он поднял одеяло и накрыл ее.

Я пронзительно закричала.

Он вышел на улицу. Я сорвалась с кровати, но было поздно.

Мои ногти отчаянно царапали дверь, бесполезно и бессмысленно. Я била в нее ногами, потом начала бросаться на нее всем телом, пока в конце концов уже не могла подняться с пола. Потом я лежала, прижавшись щекой к двери, и выкрикивала ее тайное имя, пока не сорвала голос.

Его не было около двух дней. Я не знаю, сколько времени просидела так, под дверью, плача и умоляя принести ее обратно. Я разбила в кровь пальцы, сломала все ногти, царапая дверь, но мне даже не удалось оставить на ней хоть какой-то след. В конце концов я вернулась на кровать и плакала на ней, пока не закончились слезы.

В патетической попытке выиграть время перед накатывающей болью, мое сознание пыталось как-то осмыслить произошедшее, осознать его, но я могла думать только о том, что это я виновата в ее смерти, это я заснула. Плакала ли она? Я была так настроена на каждый ее звук, что, безусловно, должна была бы ее услышать. А может, я настолько выдохлась, что просто все проспала? Это была моя вина, только моя, я должна была просыпаться и следить за ней на протяжении ночи.

Когда он открыл дверь, я сидела на кровати, прислонившись спиной к стене. Если бы он убил меня тогда, мне это было бы безразлично. Но когда он шагнул ко мне и я поняла, что в руках он что-то держит, мое сердце дрогнуло. Она жива! Он протянул мне сверток. Это было ее одеяльце, всего лишь ее одеяльце.

Я кинулась на Выродка, я стучала кулаками ему в грудь и повторяла:

— Ненормальный придурок, ненормальный придурок, ненормальный придурок!

Он схватил меня за плечи и приподнял, удерживая подальше от себя. Я размахивала руками в воздухе, словно взбесившаяся бездомная кошка.

— Где она? — орала я, брызгая слюной. — Говори немедленно, ублюдок! Что ты с ней сделал?

Он выглядел сбитым с толку.

— Но я ведь принес тебе ее…

— Ты принес мне ее одеяло. Одеяло! И ты думаешь, что это заменит мне дочь? Идиот!

Я сбилась на какое-то хихиканье, закончившееся истерическим смехом.

Он отпустил мои руки, и я с шумом опустилась на пол. Но прежде чем я успела толком встать на ноги, он размахнулся и ударил меня кулаком в челюсть. Пол ринулся мне навстречу, и комната погрузилась в темноту.

Очнулась я на кровати, куда он, должно быть, перенес меня. Челюсть моя больно пульсировала. На подушке рядом со мной лежало аккуратно свернутое одеяльце моей дочки.

По сегодняшний день никто не знает ее имени, даже копы. Я пыталась произнести его вслух, просто для себя, но оно застревает у меня в горле и остается запертым у меня в сердце.

Когда Выродок вышел тогда с ней за дверь, он забрал все, что осталось от меня. Ей было всего четыре недели, когда она умерла — или была убита. Четыре недели. Этого времени недостаточно для жизни. В моем животе она прожила в девять раз дольше, чем на этом свете.

Я смотрю на фотографии детей в журналах, детей в том возрасте, какого она была бы сегодня, и думаю, была бы она похожа на них. Остались бы ее волосы темными? Какого цвета у нее были бы глаза? Стала бы она жизнерадостным или серьезным человеком, когда вырастет? Я этого уже никогда не узнаю.

Самое мое яркое воспоминание той ночи — это как он сидит в ногах кровати и держит ее на руках. Я часто думаю: может быть, это он убил ее? Потом приходит мысль, что, возможно, это было непредумышленно и он убил ее, просто отказав в помощи. Мне проще ненавидеть его и обвинять в этом. Иначе я начинаю снова и снова прокручивать в голове ту ночь, пытаюсь вспомнить, как она лежала, когда я в последний раз укладывала ее в кроватку. Некоторое время я убеждаю себя, что она лежала на спинке и виновата я, потому что у нее, видимо, было воспаление легких и она просто захлебнулась в мокротах. Потом я думаю, что нет, я, должно быть, положила ее на животик, и она задохнулась, тогда как я в это время лежала в полутора метрах от нее. Я слышала, что женщины чувствуют, когда их дети оказываются в опасности. Но я же не чувствовала ничего. Почему я ничего не почувствовала, док?

Сеанс четырнадцатый

— Простите, что я пропустила два последних сеанса, но я по-настоящему ценю понимание, с каким вы восприняли их отмену, и должна сказать, что была несказанно удивлена, когда вы перезвонили мне на следующей неделе и поинтересовались моим самочувствием, — я и не подозревала, что психиатры делают такие вещи. Это было приятно.

После нашего с вами последнего сеанса мне нужно было немножко отойти. Такое впечатление, что я наконец нанесла удар по своей депрессии — или, возможно, она по мне. Причем это не было легким дружеским похлопыванием. Нет, эта неожиданно выскочившая сволочь врезала так, что сбила меня с ног, а потом еще и взгромоздилась сверху. Я до этого никогда не говорила о своих чувствах по отношению к смерти ребенка — копам нужны были только факты, а с репортерами я вообще отказывалась обсуждать такие вещи. Окружающие как-то сами догадывались не спрашивать о ней: думаю, у большинства людей по-прежнему присутствует известная деликатность, хотя время от времени какой-нибудь тупой газетчик все равно переступает черту.

Иногда мне кажется, что люди не спрашивают об этом, потому что им в голову не приходит, что я могла любить ее. Когда я только вернулась и остановилась у мамы, то слышала, как они с тетей Вэл шептались в кухне о ребенке, а потом мама сказала:

— Да, конечно, очень печально, что она умерла, но, с другой стороны, это, возможно, и к лучшему.

К лучшему? Я хотела ворваться к ним и сказать маме, как она ошибается, но даже не знала, с чего начать. Я просто положила подушку на голову, зажала уши и плакала, пока не заснула.

Я чувствую себя лицемером, давая всем понять, что это он убил ее, а я всего лишь безвинная жертва, — при этом я знаю, что это я сама виновата в ее смерти. Да, мы это уже обсуждали с вами по телефону, и мне понравилась та статья про чувство вины оставшегося в живых, которую вы прислали мне по электронной почте. В этом есть определенный смысл, но я продолжаю думать, как же хорошо людям, к которым это применимо. Сколько бы умных книг и статей я ни читала, я уже предстала перед собственным судом и была осуждена за то, что не защитила ее.

Я пробовала написать письмо моей девочке, как вы советовали, но, положив перед собой блокнот и ручку, застыла у себя в кухне, уставившись на чистый лист. Через несколько минут я посмотрела в окно на свою сливу, на колибри, кружащихся вокруг кормушки, потом снова перевела взгляд на бумагу. Все крутившиеся у меня во время беременности мысли о том, что она чудовище, терзали меня изнутри — чувствовала ли она это, находясь в моей утробе? Я старалась концентрироваться на светлых воспоминаниях о жизни с ней, а не о том, как она умерла, но сознание мое меня не слушалось, оно снова и снова прокручивало в себе ту последнюю ночь. В конце концов я встала и сделала себе чашку чаю. Чертов блокнот с ручкой до сих пор лежит на том же месте. Одним только «Прости меня» все это не охватишь.

Первые несколько дней после нашего последнего сеанса я только и делала, что плакала. Я даже не предпринимала каких-то явных попыток остановиться. Мы с Эммой гуляли по лесу, и моя боль была настолько сильной, что буквально раздирала меня пополам. Во время одной из наших прогулок я услышала какой-то шум, напоминающий детский плач, но когда рванулась на этот звук, то увидела, что это птенец ворона, сидевший на ели. Когда я пришла в себя, то лежала на тропинке, царапая землю, и рыдала, уткнувшись лицом в пыль, а Эмма тыкалась носом мне в шею и пыталась умыть меня языком.

Как только я смогла унять боль, я бросилась домой. Эмма бежала впереди меня, и побрякивание ее ошейника навело меня на воспоминания о том, как мы с ней в прошлом вместе совершали пробежки, — еще одна доставлявшая мне раньше радость вещь, о которой я забыла. Теперь я снова бегаю каждый день. Я бегу до тех пор, пока мое тело не становится мокрым от пота, а мысли не замыкаются на том, как сделать следующий вдох.

Через неделю после нашего последнего сеанса позвонил Люк: раньше он оставлял мне сообщения на автоответчике с просьбой перезвонить, если будет настроение, но я никогда на них не отвечала. Он перестал оставлять сообщения, но продолжал звонить где-то раз в две недели, хоть я так ни. разу и не сняла трубку. Это произошло примерно через месяц после его последнего звонка, как раз перед тем как я видела его с девушкой, и я не думала, что он попробует снова.

Когда раздался звонок, я была внизу, возле стиральной машины, и мне пришлось бегать и искать трубку радиотелефона. Увидев в окошечке его номер, я уже готова была положить трубку на базу, но палец сам нажал кнопку ответа, а в наушнике послышалось его «Алло?» еще до того, как я сообразила, что делаю. Я поняла, что не ответила ему, только когда он сказал:

— Энни?

— Да.

— Ты все-таки отозвалась. Я уже не был уверен…

Он замолчал, и я поняла, что должна сказать что-то, что-нибудь доброжелательное, означающее «Я рада, что ты позвонил».

— Я стираю.

Господи, с таким же успехом можно было сказать, что я сидела в туалете!

— Так я помешал?

— Нет, то есть да, но это неважно. Такие вещи могут подождать.

— Я видел тебя как-то, несколько недель назад, и хотел позвонить еще тогда, но не знал, захочешь ли ты со мной разговаривать.

— Ты видел меня?

— Ну да, ты как раз выходила из гастронома. Я пытался догнать тебя, но ты скрылась слишком быстро.

Мое лицо вспыхнуло. Черт, он таки видел меня!

Я подождала немного, думая, что, может, он скажет что-то о той девушке, но он промолчал, и я ответила:

— Правда? Я тебя не заметила. Я просто торопилась и заскочила кое-что купить, а там этого не оказалось.

Мы помолчали несколько секунд, потом он сказал:

— Чем ты занимаешься? Я все ожидаю увидеть твою фирменную табличку у кого-нибудь на участке.

Мне очень хотелось ответить резко, сказать ему, что последнюю свою табличку я оставляла на лужайке возле того злополучного, выставленного на продажу дома, откуда меня похитили. Но сдержалась. Я знала, что он не хотел причинить мне боль.

— Так ты можешь ждать Долго.

— Еду по городу, и мне этих табличек не хватает. Твой четырехлистный клевер всегда вызывал у меня улыбку.

Мне казалось, что я поступаю очень умно, ставя свой значок — четырехлистный клевер — на все свои таблички, визитки и на дверь автомобиля. Моим девизом было «Энни О’Салливан — ее ирландская удача всегда с ней». Удача лежала в основе всей моей маркетинговой кампании, черт бы ее побрал! Какая мрачная ирония должна сейчас звучать в этом для вас.

— Ну, может быть, когда-нибудь… А возможно, я займусь чем-то другим.

— Тебя ждет успех, чем бы ты ни занималась, и если все-таки вернешься в недвижимость, то снова поднимешься там за очень короткое время. Ты делала это просто здорово.

Но не так здорово, как бы мне того хотелось, и не так здорово, как ожидала от меня мама: все время, пока я занималась недвижимостью, она показывала мне объявления каждого второго риэлтора в городе и спрашивала, почему я не подписала договор на продажу этого объекта. И я не была в этом так хороша, как Кристина, которая была одной из основных причин, по которой я первым делом пошла в недвижимость. Сразу после средней школы я работала на нескольких хреновеньких работах — официантка, кассир, секретарша, но потом мне попалась работа, которая мне понравилась: я сидела в задней комнате редакции газеты и составляла план размещения рекламных объявлений. Впрочем, платили там очень мало, и на подходе к тридцати годам я уже устала от постоянного безденежья. Тем более что Кристина и Тамара зарабатывали уже очень и очень прилично, о чем мама мне постоянно напоминала, а мне, черт побери, тоже жутко хотелось ездить на хорошем автомобиле.

— Я обращалась к психотерапевту.

Блин, сначала эта стирка, теперь врач… На самом деле мне всего лишь хотелось перестать говорить о недвижимости.

— Так это же замечательно!

Конечно, замечательно: теперь я могу ходить пописать по нескольку раз в день, могу есть, когда голодна, и даже сумела свести сон по ночам в шкафу до каких-то двух раз в неделю, пока не начала говорить о своей погибшей дочери. Действительно, чем не замечательно. Но я проглотила все эти горькие слова — он просто старался быть со мной любезным, и кого я, черт возьми, хочу этим обмануть? Мне действительно нужен психиатр.

— Ты еще слушаешь? — спросил он, а потом со вздохом продолжил: — Черт, прости меня, Энни. Я все время говорю совершенно не то.

— Да нет, нет, дело не в тебе, это все… в общем, чепуха. Как дела в твоем ресторане?

— У нас новое меню. Может, заглянешь как-нибудь? Посетителям нравится.

Ми еще поболтали с ним некоторое время о ресторане, но все это напоминало один из наших с ним старых разговоров, которые мы вели, словно глядя в кривое зеркало из павильона смеха: все вокруг искажено, и никто из нас не знает, какая из дверей ведет к безопасному выходу. В итоге я открыла не ту дверь.

— Люк, я тебе не говорила, — хотя я знаю, что должна была сделать это раньше, — но мне очень жаль, что я так вела себя, когда ты в первый раз пришел ко мне в больницу. Это просто…

— Энни…

— Тот человек, который похитил меня, он рассказывал мне о тебе всякие вещи, и я…

— Энни…

— Я до последнего времени не знала правды.

Когда я продолжала упорствовать, отказываясь видеть Люка, мама спросила, почему я это делаю. А потом она рассказала мне, что у Люка не только нет девушки, но он до самого последнего момента за неделю до моего возвращения проводил вместе с Кристиной у себя в ресторане сбор средств на мои поиски. Мама также сказала, что полицейские допрашивали его несколько дней подряд, но он доказал, что был в ресторане, когда я была похищена. Еще она сказала, что, даже после того как его отпустили, некоторые люди еще долго относились к нему так, будто он как-то причастен к этому делу.

Я помню свою реакцию, когда Выродок сказал мне, что Люк завел себе другую девушку, — в то время как на самом деле он был обвинен в причинении мне вреда и не оставлял свои попытки найти меня. Увидеться с ним — это было самое меньшее, что я должна была бы сделать после всего этого.

— Потом я устроила из твоего посещения такой цирк, — сказала я.

— Энни! Ш-ш-ш, все нормально… Оставь, не нужно этого делать.

Но я не остановилась.

— А потом, когда мы встретились у мамы…

Я даже понятия не имела, как начать объяснять то, что произошло тогда. Прошло всего пара недель, как я вышла из больницы, и я дремала в своей старой комнате в доме у мамы, когда вдруг услышала в кухне какие-то голоса и, спотыкаясь, направилась туда, чтобы попросить ее и тетю Вэл говорить потише.

Мама стояла ко мне спиной и держала перед собой большую кастрюлю с чем-то, а рядом с ней был мужчина. Он тоже стоял ко мне спиной и наклонялся вперед, как будто она чем-то кормила его из ложечки. Я попятилась обратно в комнату, но пол подо мной заскрипел. Люк обернулся.

Откуда-то издалека я услышала, как мама сказала:

— Отлично, ты встала очень вовремя! Люк как раз попробовал один из моих спагетти-сюрпризов и хочет взять рецепт для своего ресторана. Но я ответила ему, что если он желает получить его, то должен будет назвать это блюдо в мою честь.

Ее хриплый смех прозвучал в атмосфере, где царили ореган, базилик, томатный соус и напряжение.

Мне всегда нравилось в Люке его честное лицо, но сейчас оно стало бледным от шока. Он видел меня в больнице, я уверена, что он видел мои фотографии в газетах, но с тех пор я еще похудела, а в старом тренировочном костюме Уэйна смотрелась, вероятно, еще более худой, чем на самом деле. Под глазами у меня были черные круги, я несколько дней не мыла голову и не расчесывалась. А Люк, разумеется, выглядел еще лучше, чем в моих воспоминаниях. Его белая футболка подчеркивала загар и мышцы на его груди. Его темные волосы, более длинные, чем в момент моего похищения, блестели под ярким светом лампы.

— Я принес тебе цветы, Энни.

Он указал в сторону вазы, полной цветов, которая стояла на стойке. Розовые розы.

— Я поставила их в воду для тебя, Мишка Энни.

Мама смотрела на розы, и глаза ее были прищурены — совсем немножко, никто бы этого не заметил, но я-то знаю свою маму. Она сейчас сравнивала эти цветы со своими, и сравнение это было не в их пользу.

— Спасибо, Люк. Они очень красивые, — сказала я.

Несколько секунд, показавшиеся мне часами, единственным звуком в кухне было бульканье соуса на плите, а затем сюда с важным видом ввалился Уэйн и хлопнул Люка по плечу.

— Люк! Рад видеть тебя, сынок. Останешься пообедать снами?

Мама, Уэйн и я уставились на Люка, и лицо его залилось румянцем. Он посмотрел на меня и сказал:

— Если Энни…

— Разумеется, Энни хотела бы, чтобы ты остался, — сказал Уэйн. — Черт! Для нее будет совсем неплохо встретиться с кем-то из друзей. — И прежде чем я успела согласиться или возразить, Уэйн уже обнял Люка за плечо и повел его из кухни. — Я бы хотел узнать твое мнение по одному вопросу…

Мы с мамой переглянулись.

— Мама, ты могла хотя бы предупредить меня, что он здесь.

— Когда, интересно, я могла это сделать? Ты совсем не выходишь из своей комнаты.

Ее качнуло, и она оперлась рукой о кухонную стойку.

И только теперь я заметила — мамино лицо раскраснелось не только от жара печи. Веки были слегка приопущены, причем одно из них, правое, как обычно, ниже, чем другое. То, что искали мои глаза, стояло за коробкой с макаронами, но в пределах досягаемости: это был стакан, в котором, как я знала, была водка.

Я заметила, что в мое отсутствие мамино пристрастие к «затуманиванию сознания» достигло новых высот. Через пару дней после возвращения домой я как-то вышла из своей спальни, потому что почувствовала запах паленого. В печке я обнаружила порцию того, что должно было стать печеньем с ореховым маслом, а мама в это время отключилась перед телевизором, где показывали повтор интервью, которое у меня взяли сразу после освобождения, когда я вообще не хотела ни с кем разговаривать. Я все время отворачивалась в сторону, так что спадавшие волосы закрывали меня от камеры, как занавес. Телевизор я выключила.

Ее розовый халат — или пеньюар, как она называла его на своем плохом французском, — был широко распахнут, обнажив шею и верхнюю часть маленькой груди. Я заметила, что мамина кожа, которая всегда была предметом ее радости и гордости, — впрочем, у нее было совсем немного таких частей тела, которые она не считала предметом своей радости и гордости, — становится сухой и морщинистой. В руке у нее была бутылка водки — картина, таким образом, изменилась, потому что раньше она, по крайней мере, смешивала эту штуку с чем-то еще. Видимо, она заснула только что, поскольку сигарета в ее полных губах все еще дымилась. Столбик пепла был уже несколько сантиметров длиной и, пока я стояла и смотрела, дрогнул, сорвался и упал на ее обнаженную грудь. Завороженная видом того, как багровый огонек подбирается все ближе к губам, я подумала, интересно, проснется ли она, когда он начнет жечь ее, но потом аккуратно вынула окурок. Не прикасаясь к маме, я наклонилась и сдула пепел у нее с груди, потом выбросила горелое печенье и вернулась в постель. Я решила, что ее пьянство несколько поутихнет, пока я живу у них.

Сейчас, стоя в кухне, она заметила мой взгляд и передвинулась, заслонив стакан. Глаза ее просили ничего не говорить.

— Ты права. Прости.

Так было уже легче.

Не в состоянии задумываться над тем, как изящно выйти из создавшейся ситуации, я вскоре уже помогала накрывать на стол, стараясь не смотреть Люку в глаза. Он протянул руки, чтобы взять у меня горячую миску, и я вспомнила эти руки на мне… Но потом я вспомнила на мне руки Выродка и выронила миску. Хорошая реакция позволила Люку поймать ее, до того как она долетела до стола, но мама все равно заметила это.

— Ты в порядке, Мишка Энни?

Я кивнула, хотя была далеко не в порядке. Я сидела по диагонали от Люка и молча возила макаронами по тарелке. Я слишком хорошо знала, что часы над головой не разрешают мне есть в это время, и мой пустой желудок мучительно сжимался.

Во время обеда отчим пытался рассказать Люку о своей последней бизнес-идее, но мама перебила его, поинтересовавшись, заметил ли Люк, что в чесночный хлеб, который печет сама, она добавляет еще и свежую петрушку. О, не хочет ли она сказать, что петрушка эта с ее собственного участка? Уэйн вставил еще пару фраз и взял паузу, чтобы набить рот. А мама была уже тут как тут. Она принялась объяснять малейшие нюансы приготовления идеального соуса к спагетти, куда, похоже, входили также прикосновения к руке Люка каждые двадцать секунд и ободряющие улыбки в его сторону, когда он задавал вопросы.

После того как тарелки у всех опустели, в разговоре наступила пауза, потому что теперь всеобщее внимание было приковано к моей по-прежнему полной тарелке. Потом Уэйн сказал:

— Сейчас Энни уже намного лучше.

Мы все дружно уставились на него, а я подумала: «Лучше? По сравнению с чем?»

— Лорейн, — сказал Люк, — это было просто поразительно, и вы правы: наше спагетти в ресторане даже сравнивать с этим нельзя.

Мама похлопала его по руке и ответила:

— А ведь я вам говорила, верно? Если вы будете таким же милым, я покажу вам еще несколько своих фокусов.

И снова гортанный смех.

— Буду польщен, если вы поделитесь со мной рецептом, но сейчас мне хотелось бы на несколько минут остаться с Энни наедине, если это не вызывает возражений.

Он повернулся ко мне, но от мысли остаться с Люком вдвоем кровь в моих жилах застыла, как, видимо, и мои губы, которые, похоже, были не в состоянии произнести нужные слова.

Нет, ничего подобного, вызывает возражения, еще как вызывает!

Я была не единственной, кого это предложение застало врасплох. Мама с Уэйном дружно, как по команде, подняли головы, словно марионетки, управляемые одной ниткой. Мамина рука в этот момент лежала на руке Люка, и она резко отдернула ее, словно обожглась.

— Думаю, тогда я начну убирать в кухне.

Когда никто не стал ее отговаривать, она отодвинула свой стул — да так быстро, что поцарапала линолеум, — и схватила со стола пару тарелок. Уэйн поднялся, чтобы помочь ей. Они вышли из комнаты, и я услышала, как он рассуждает насчет того, что нужно дать детям возможность побыть одним, а они с мамой пока выйдут на улицу покурить. Тон ее приглушенного ответа был не слишком радостным, но вскоре я услышала звук хлопнувшей кухонной двери и их шаги на задней веранде. Потом мама заглянула через раздвижную стеклянную дверь, отделявшую обеденную зону от веранды, но пока я перевела туда взгляд, она уже скрылась из виду.

Я продолжала наматывать спагетти на вилку. Потом Люк под столом случайно толкнул меня ногой и прокашлялся. От неожиданности я уронила вилку, и та шлепнулась на тарелку, обрызгав томатным соусом, словно фонтаном крови, и меня, и — что самое неприятное — его белую футболку.

Я подскочила, чтобы принести бумажное полотенце, но Люк схватил меня за руки.

— Это всего лишь соус для спагетти.

Я посмотрела вниз, на его ладони, державшие мои руки, и попыталась вырваться. Он мгновенно отпустил меня.

— Черт! Прости, Энни.

Я терла ладонями руки.

— Я теперь вообще не могу к тебе прикасаться?

Мои глаза беспомощно мигали, пытаясь удержать слезы, но одна все-таки прорвалась, когда я увидела ответный блеск его глаз. Я тяжело опустилась на стул.

— Я просто не могу. Пока не могу…

Его глаза молили объяснить ему все, поделиться с ним моими чувствами, как я всегда делала раньше. Но я не могла.

— Я просто хотел помочь тебе преодолеть это, Энни. Я чувствую себя каким-то совершенно бесполезным. Может быть, я все-таки могу что-то для тебя сделать?

— Нет!

Этот возглас вырвался у меня сам собой и прозвучал так зло и вульгарно, что лицо Люка дернулось, будто я его ударила. Он ничего не мог тут поделать, как, впрочем, и никто другой. Именно понимание этого заставило меня ненавидеть его в ту секунду, а уже в следующую — ненавидеть себя за то, что я испытываю такие чувства.

Губы его сложились в печальную улыбку. Он покачал головой и сказал:

— Я сделал большую глупость, верно? Просто мне казалось, что, если мы поговорим, я смог бы Понять…

Мне было больно, и я сама стремилась причинять боль.

— Ты не можешь этого понять. И никогда не смог бы.

— Конечно, ты права, вероятно, мне этого не понять. Но я хочу попробовать.

— А я просто хочу, чтобы меня оставили в покое.

Слова мои повисли между нами в воздухе, словно мухи на обломках того, что когда-то было нашими отношениями. Он кивнул и встал из-за стола. Внутри меня все кричало: «Прости меня. Я беру свои слова обратно. Я не это хотела сказать. Останься, пожалуйста!»

Но он уже открыл раздвижную стеклянную дверь. Он благодарил маму за обед, говорил, что ему нужно возвращаться в ресторан, и обещал вернуться за рецептом. Все это звучало очень вежливо. Ужасно вежливо. А я продолжала сидеть с красным от стыда лицом и раскаивалась.

Уже стоя в дверях, взявшись за ручку, он обернулся и сказал:

— Мне очень жаль, Энни…

От искренности в его голосе где-то глубоко внутри меня появилась новая боль, причем в тех местах, которые, как мне казалось, были настолько ею переполнены, что больнее уже быть не могло. Я отвернулась — отвернулась от его участия — и прошла по коридору мимо Люка, даже не взглянув ему в глаза хотя бы из элементарной вежливости. Из своей спальни я слышала, как хлопнула входная дверь и от дома отъехал его автомобиль. И без резкости и злости, в отличие от меня, а очень медленно. Печально.

Сейчас, по прошествию нескольких месяцев, он перебил меня по телефону и сказал:

— Энни, остановись, пожалуйста! Ты ни перед кем не должна извиняться, а передо мной — тем более. Я сам свалял дурака. Мне не следовало появляться таким образом. Я слишком торопил тебя. И теперь не перестаю корить себя за это. Поэтому и продолжаю звонить. Я знаю, что ты во всем обвиняешь себя.

— Я вела себя с тобой так грубо.

— Ты имела на это право, это я был бесчувственным болваном. Поэтому я и старался как-то сохранять дистанцию, но, может быть, ты до сих пор не готова разговаривать со мной? Только скажи, я не обижусь. Обещаю.

— Я хочу разговаривать с тобой. Но я не могу говорить о том, что случилось.

— Ты и не должна этого делать. Что, если я просто буду звонить тебе время от времени, а ты, если будет настроение, будешь брать трубку, и мы будем трепаться, о чем захочешь? Может, так? Я не хочу наезжать на тебя, как раньше.

— Годится. Я хочу сказать… я попробую, я хочу попробовать. Я уже устала оттого, что разговариваю только с Эммой и моим психиатром.

Его тихий смех снял возникшее напряжение.

После этого мы еще немного поболтали об Эмме и Дизеле, его черном лабрадоре. Наконец он сказал:

— Я перезвоню тебе через несколько дней, о’кей?

— Только не думай, что ты обязан это делать.

— Я и не думаю. Но и ты не думай, что обязана мне отвечать.

— Согласна.

Он позвонил на следующий день, потом еще раз в начале этой недели, док, и мы с ним вели короткие легкомысленные разговоры, в основном о ресторане и наших собаках, но я до сих пор не могу определиться, что я чувствую по этому поводу. Мне это вроде нравится, но иногда я испытываю злость по отношению к нему. Как он может по-прежнему быть добрым ко мне? Я этого не заслуживаю, этому парню нужно опомниться, встряхнуться. То, что он такой хороший, заставляет меня любить и ненавидеть его одновременно. Я даже хочу ненавидеть его. Я словно свежезашитая рана, и каждый раз, когда мы с ним разговариваем, нитки рвутся, рана приоткрывается, и мне приходится зашивать ее снова.

И самое главное: от его приветливости я чувствую себя еще глупее, потому что мой самый большой страх при встрече с ним состоит в том, что он может попытаться прикоснуться ко мне. При одной мысли об этом подмышки мои становятся мокрыми от пота. Реагировать таким образом на одного Люка из всех мужчин? Люка, который может убрать пауков из раковины и выбросить их? Это уже даже не смешно. — Если я не могу подвести себя к состоянию, когда я чувствую себя комфортно с таким человеком как Люк, это значит что я таки конкретно не в себе. Можно смело паковать свои пожитки и перебираться прямиком в сумасшедший дом.

Сеанс пятнадцатый

— Еще раз спасибо за то, что вы правильно восприняли мое нежелание говорить о горах на нашем прошлом сеансе. Неделя у меня получилась жуткая, так что я по-прежнему не уверена, что хотела бы касаться этой темы и сегодня, — посмотрим, как я буду себя чувствовать. Моя беда напоминает мне бурю. Иногда я могу стоять прямо перед ней, встречать ее лицом, а когда я злюсь, то просто наклоняюсь и даю ей пройти надо мной. В другой раз мне необходимо притаиться, сгруппироваться и позволить ей молотить меня в спину. В последнее время я пребывала как раз в таком затаившемся режиме.

Черт, вам самой, вероятно, нужен перерыв от всего этого — все эти вещи вызывают депрессию. Мне жаль, что я не могу рассказать вам что-нибудь радостное, вызвать у вас улыбку чем-нибудь остроумным. Когда я выхожу отсюда, мне немного не по себе, что вам приходится слушать всю эту грязь, — я чувствую себя эгоисткой. Но недостаточно того, что я хочу измениться. Все это дерьмо и на самом деле сделало меня эгоисткой. И уныние мое оправданно.

Придя к вам впервые, я сказала, что у меня есть несколько причин, чтобы пройти курс терапии еще раз. Но я никогда не рассказывала, что именно в конце концов разорвало тот замкнутый круг под названием «я-прекрасно-справлюсь-со-всеми-своими-проблемами-сама-большое-вам-спасибо», в котором я все время крутилась.

Это произошло в гастрономе — нужно сказать, что я езжу за покупками только поздно вечером, надвинув бейсболку на самые глаза. Я рассматривала вариант покупок через интернет-магазины, но одному Богу известно, кого они посылают доставлять продукты питания, и я уже по горло сыта всякими газетчиками, которые пользуются любыми методами, чтобы попасть ко мне в дом. Как бы там ни было, но в магазине я увидела женщину, которая, нагнувшись, выбирала что-то на нижней полке. В этом не было ничего странного, за исключением того, что позади нее стояла тележка, совсем без присмотра, в которой находился маленький ребенок, который едва начал ходить.

Я пыталась просто пройти мимо, пыталась не смотреть на белые зубки и розовые щечки этой маленькой девочки, но когда я проходила рядом, ее крошечная ручка помахала мне, и я остановилась. Меня тянуло к ней словно магнитом, я была совершенно беспомощна — мои ноги сами поднесли меня к ней, а рука сама протянулась вперед. Я просто хотела на секунду прикоснуться к этой ладошке. Больше мне ничего не нужно, говорила я себе, всего одна секунда. Но детская ручка схватилась за мой протянутый палец, и, сжав его, девочка засмеялась. Услышав этот смех, ее мама сказала:

— Сейчас, моя девочка, сейчас, Саманта, мамочка уже идет.

Саманта, ее зовут Саманта. Это имя эхом отозвалось у меня в голове, и мне захотелось сказать этой женщине, которая склонилась к баночкам, как я теперь поняла, с детским питанием, что у меня тоже был ребенок — самый красивый ребенок на свете. Но тогда она спросила бы, сколько лет моему ребенку, а мне не хотелось говорить ей, что он умер, потому что после этого она бы перевела взгляд на свою дочь, с облегчением и благодарностью, что это не относится к ее собственному ребенку, а потом не хотелось видеть по ее глазам, насколько она уверена — по-матерински убеждена, — что с ее дочкой никогда не может произойти ничего ужасного.

Когда я попыталась убрать палец, Саманта сжала его еще крепче, и на губах ее появился небольшой пузырь из слюны. Мои ноздри уловили ее запах — детская присыпка, памперсы и еле уловимый сладковатый аромат молока. Я хотела ее. Мои руки просто чесались, настолько мне хотелось заключить ее в объятия, взять в свою жизнь.

Я воровато глянула в обе стороны прохода между полками, — пусто, — а сознание мое принялось лихорадочно высчитывать, сколько шагов мне требуется сделать, чтобы скрыться. Я знала, что в это позднее время здесь работает только один кассир. Проще простого. Я подошла поближе к тележке. Сердце гулко стучало у меня в ушах, в свете люминесцентного освещения магазина я видела каждый тоненький блестящий волосок на белокурой детской головке и протянула свободную руку, чтобы прикоснуться к шелковистому локону. У моей девочки были темные волосы. Это был не мой ребенок. Мой ребенок умер.

Я отшатнулась назад как раз тогда, когда ее мать тоже поднялась от полки. Она заметила меня и направилась в сторону своей тележки.

— Вы что-то хотели? — с осторожной улыбкой спросила она.

Мне хотелось сказать ей: «О чем вы только думаете, когда поворачиваетесь к своему ребенку спиной? Вы что, не знаете, что может случиться? Не знаете, сколько вокруг ненормальных? Не знаете, насколько я сама ненормальная?»

— Какая жизнерадостная крошка! — сказала я. — И такая красивая.

— Это она сейчас такая счастливая, а видели бы вы ее час назад! Думала, придется целую вечность ее успокаивать.

Пока она рассказывала мне о своих материнских переживаниях, переживаниях, за которые я готова была заложить собственную душу, мне хотелось назвать ее неблагодарной свиньей, сказать ей, что она должна радовалась каждому крику, вырвавшемуся из уст ее ребенка. Вместо этого я стояла парализованная, изредка улыбалась и кивала этой женщине, пока она наконец не спустила пар и не закончила вопросом:

— А у вас есть дети?

Я почувствовала, как моя голова медленно качается из стороны в сторону, губы выпрямляются из улыбки, даже ощутила, как вибрирует мое горло, произнося слова:

— Нет. Детей у меня нет.

Впрочем, по моим глазам она что-то поняла, поскольку с сочувственной улыбкой сказала:

— Еще будут.

Мне хотелось ударить ее по лицу, хотелось заорать, разозлиться. Мне хотелось плакать. Но ничего этого я не сделала. Я просто улыбнулась, кивнула и пожелала ей приятного вечера, после чего оставила их в проходе между полками.

Именно тогда я осознала, что у меня может и не получиться справиться со своими проблемами самостоятельно. Я сумела затолкать этот момент за другие такие же моменты, когда чувствовала себя на грани помешательства, пока не увидела во вчерашней газете заметку о том, что одна девушка, с которой мы когда-то вместе работали, родила мальчика. Я послала ей поздравительную открытку, но при этом понимала, что не смогу доверять себе, если придется находиться рядом с этим ребенком. Даже выбор открытки вызвал у меня агонию. Сама не знаю, зачем я это делала. Возможно, это была просто еще одна патетическая попытка доказать себе, что я могу справиться со всем этим дерьмом, хотя совершенно очевидно, что мне это не под силу.

— Мы с Уэйном приглашаем тебя на обед сегодня вечером, — сказала мама, позвонив мне во вторник в конце дня. — Я готовлю жаркое.

— Черт, я уже успела плотно пообедать! Если бы я знала…

Я не ела, но готова была скорее сама поджариться над раскаленными углями — черт, даже съесть эти самые раскаленные угли! — чем идти туда и выслушивать, что я делаю не так на этот раз. Только мама в состоянии заставить меня чувствовать себя хреново по поводу того, что мне будет хреново. Настроение у меня и так уже было испорчено из-за одного придурка, кинопродюсера, который приклеивал свои предложения на мою входную дверь. Он и сейчас стоял там и пытался разговаривать со мной через дверь, поднимая сумму моего гонорара каждые несколько минут, словно участвуя в каком-то дурацком аукционе. Он только понапрасну тратил силы.

Я помню, как много лет назад смотрела фильм «Титаник». Народ, объевшийся попкорна, по дороге из зала говорил о классных спецэффектах, о том, как все реалистично, особенно эти тела, раскачивающиеся в море. А что я? Я пошла в туалет и вырвала, потому что люди действительно умирали так, — сотни и сотни людей, — и мне казалось неправильным сидеть, есть сладости, облизывать соленое масло с пальцев и восхищаться тем, как правдоподобно выглядит их смерть в ледяной воде.

И мне очень не понравилось бы, если бы люди, оценивающие мою жизнь для собственного развлечения, еще и набивали бы себе при этом рот.

— Я пыталась звонить тебе раньше, но ты не отвечала.

Мама никогда не говорит «тебя не было дома», всегда «ты не отвечала», да еще и обиженным тоном, будто я специально заставляла свой телефон трезвонить, просто чтобы позлить ее.

— Мы с Эммой ходили на прогулку.

— Какой смысл держать автоответчик, если ты его все равно не прослушиваешь?

— Ты права, прости. Но я рада, что ты все-таки перезвонила, я хотела тебя кое о чем спросить. Я вчера вечером рылась в своих вещах, искала фотографии отца и Дейзи, но так и не смогла их найти.

Не то чтобы у меня было много фотографий. Большинство из них были подарены мне родственниками, а остальные томились заложниками в многочисленных альбомах и тетрадках для вырезок моей мамы, которая туманно обещала мне их «как-нибудь» вернуть. Меня особенно раздражало, что мама забрала один снимок, где были только папа, Дейзи и я, — в принципе, трудно было найти такое фото, где не было бы мамы.

— Я уверена, что отдала их тебе, когда ты снова переезжала к себе.

— Я такого не помню, к тому же я искала целый вечер…

Я подождала еще пару секунд, но она не предложила никакого объяснения пропажи фотографий, после чего стало ясно, что она и не собирается делать этого, пока я не прижму ее к стенке. Но у меня был еще один вопрос, и я уже научилась расставлять приоритеты в своей борьбе с мамой. По сравнению с этим русская рулетка — не такое уже рискованное мероприятие.

— Мама, а ты когда-нибудь вспоминаешь отца и Дейзи?

В трубке раздалось сердитое сопение.

— Конечно, вспоминаю. Дурацкий вопрос. И все-таки, что ты там ела? Эти супы из банок, которыми ты питаешься, — не еда. Ты продолжаешь худеть.

— Мама, я пытаюсь поговорить с тобой о других вещах.

— Мы об этом уже поговорили…

— Нет, не поговорили. Я очень хотела поговорить, потому что я постоянно о них думала, особенно когда была там, в горах, но как только я завожу этот разговор, ты либо меняешь тему, либо говоришь только о занятиях Дейзи фигурным катанием и все ее…

— Зачем ты это делаешь? Ты стараешься причинить мне боль?

— Нет! Я просто хотела… В общем, я думала… из-за того что я потеряла дочь и ты потеряла дочь… я думала, что мы могли бы поговорить, и, может быть, ты смогла бы заглянуть в себя и подсказать, как мне справляться с этим.

Заглянуть в себя? Господи, что я выдумываю? Самое глубокое, во что когда-либо заглядывала эта женщина, был стакан с водкой.

— Не думаю, что смогу тебе чем-то помочь, Энни. Ребенок, который был у тебя… это совсем другое дело.

Пульс у меня зашкалило, а голос превратился в сталь.

— Это еще почему?

— Ты этого не поймешь.

— Не пойму? Вот ты и объясни, почему смерть моей дочери нельзя сравнивать со смертью твоей. И так, чтобы я это поняла!

От ярости голос мой дрожал, а рука так сжала трубку, что заболели пальцы.

— Ты передергиваешь. Конечно, то, что произошло с твоим ребенком, — это трагедия. Но ты не можешь сравнивать это с тем, что случилось со мной.

— Ты хотела сказать, с тем, что случилось с Дейзи?

— Как это на тебя похоже, Энни: я звоню пригласить тебя на обед, и все это в итоге оборачивается одной из твоих атак на меня. Честно говоря, мне иногда кажется, что ты просто ищешь способы, как представить себя несчастной.

— Если бы это было так, я проводила бы больше времени с тобой, мамочка.

Ее возмущенный вздох был прерван громким стуком брошенной мною трубки. Злость выгнала меня на улицу вместе с Эммой, но через полчаса бега мой пыл поугас, и я представила себе следующий телефонный звонок. Звонок, в ходе которого Уэйн расскажет мне, что я сильно обидела свою мать, что теперь она просто не находит себе места, что мне необходимо извиниться и постараться лучше ее понять, — она не только моя мать, единственная, другой в этой жизни у меня не будет, но и просто несчастная женщина, которой пришлось столько пережить. Тем временем я буду сидеть и думать: «А какого черта она сама не может попытаться меня понять? А как насчет того, что пришлось пережить мне?»

После того как мой ребенок умер в горах, я проснулась, увидела перед собой сложенное одеяльце, и из моей груди сквозь платье начало сочиться молоко — она как будто оплакивала ее. Даже мое тело отказывалось воспринимать ее смерть. Когда Выродок заметил, что я не сплю, он подошел, сел на кровать и погладил меня по спине.

— Я принес тебе немного льда для лица.

Он положил пакет со льдом возле моей головы.

Я проигнорировала это и, повернувшись, села к нему лицом.

— Где мой ребенок?

Он опустил глаза в пол.

— Мне жаль, что я кричала на вас, но мне не нужно ее одеяло, мне нужна она. — Я соскользнула с кровати и встала перед ним на колени. — Пожалуйста, я умоляю вас! Я сделаю все, что угодно. — Он по-прежнему не смотрел на меня, поэтому я передвинулась так, чтобы мое лицо оказалось прямо у него перед глазами. — Все, что вы пожелаете, только скажите мне, куда вы положили… ее. — Мои губы отказывались произнести ее тело.

— Не-е-ельзя всегда получать все, что хочешь… — напел он в ответ несколько тактов известной песни «Роллинг Стоунз».

— Если в вас есть хоть капля сострадания, вы скажете мне…

— Если во мне есть хоть капля сострадания? — Он вскочил с кровати и принялся расхаживать по комнате. — Разве я много раз не доказывал, насколько я сострадательный? Разве я не был всегда готов прийти к тебе на помощь? Разве я до сих пор не продолжаю делать это, даже после всех этих ужасных вещей, которые ты мне наговорила? Я принес тебе ее одеяло, чтобы ты могла найти какое-то утешение, а тебе нужна только она? Она покинула тебя, Энни. Неужели ты этого еще не поняла? Она покинула тебя, а я остался. — Я судорожно закрыла ладонями уши, чтобы не впускать в них эти жуткие слова, но он развел мои руки и сказал: — Она умерла, умерла, умерла, и если ты будешь знать, где она лежит, это тебе не поможет.

— Но она ушла так быстро, я просто хотела… мне нужно только… — Попрощаться с ней.

— Тебе не нужно знать, где она, ни сейчас, ни потом. — Он придвинулся ближе ко мне. — У тебя по-прежнему есть я, и значение имеет только это. А прямо сейчас тебе пора готовить мне обед.

Как я собираюсь это сделать? Как я собираюсь пережить следующую…

— Пора, Энни.

Я ошеломленно уставилась на него.

Он щелкнул пальцами и показал в сторону кухни. Я сделала всего несколько шагов в том направлении, когда он сказал:

— Сегодня вечером ты можешь получить к обеду дополнительный кусочек шоколада.

Выродок так никогда и не сказал мне, док, где тело моего ребенка, и я этого не знаю до сих пор. Полицейские даже привозили специальных собак, разыскивающих человеческие останки, но и те не смогли найти ее. Мне хочется думать, что он опустил ее тело в реку, и оно с миром поплыло вниз по течению. Именно такого варианта событий я стараюсь держаться, когда лежу ночью без сна в шкафу и думаю о том, как там она одна в горах, или когда с криком просыпаюсь вся в поту после очередного ночного кошмара, в котором дикие звери рвут ее тело зубами.

У меня нет возможности воздать какие-то почести своей крошке — ни могилы, ни памятника. Местная церковь хотела установить надгробие для нее, но я отказалась, потому что знала, что при этом будут присутствовать журналисты и всякий народ с нездоровой психикой, которые начнут делать снимки всего этого. Я сама стала кладбищем для нее. Поэтому-то меня и задело, когда мама сказала, что я хочу быть несчастной. Во многом так оно и есть.

Когда на следующий день позвонил Люк, я поймала себя на том, что несколько секунд смеялась, рассказывая ему о том, как во время прогулки Эмма свалилась в воду. Я тут же остановилась, но факт остается фактом — мой смех действительно имел место. И я почувствовала стыд, как будто предала своего ребенка тем, что хотя бы на миг ощущала беззаботную радость. У нее была забрана жизнь, а вместе с ней — возможность улыбаться, смеяться, чувствовать, так что я, если смеюсь или улыбаюсь, совершаю предательство по отношению к ней.

Мне нужно будет как-то отпраздновать то, что один раз на прошлой неделе я спала не в шкафу: этому мог как-то поспособствовать наш с вами разговор насчет осознания того, когда я чувствую свою паранойю, но не реагирую на нее. Даже несмотря на то что я не могу удержаться от того, чтобы проверять переднюю и заднюю двери, чтобы убедиться, что заперла их вчера вечером, я уже умудряюсь не проверять все окна, напоминая себе, что они ни разу не открывались после моей проверки в течение дня. Это была первая ночь после моего возвращения домой, когда мне удалось пропустить часть ритуала отхода ко сну.

С походами в туалет становится все лучше и лучше: во многом этому помогают видеокассеты по йоге, которые вы мне дали. Все чаще я могу ходить туда, когда мне хочется, причем даже без всяких упражнений на дыхание или повторения мантр.

Как я уже говорила, мне следует гордиться своими успехами, что я и делаю, но это только добавляет еще один слой к моему чувству вины. Вылечиваясь, я чувствую себя так, будто оставляю свою дочь где-то позади, а я это один раз уже сделала.

Сеанс шестнадцатый

— Что ж, я подумала над вашим предложением, док, и оно меня не обманет. Я знаю, что на самом деле никто не пытается причинить мне вред, все это только у меня в голове, поэтому составлять список тех, кто мог бы это сделать, кажется мне ужасно глупым. Но я скажу вам, что я хочу сделать. В следующий раз, когда я почувствую приступ паранойи, я составлю такой список мысленно, а когда больше уже не смогу придумать ни одного имени, кого можно было бы туда внести, почувствую себя дурочкой, которая борется с чувством страха.

Кстати, голубой шарф, который вы носите, прекрасно подходит к цвету ваших глаз. Знаете, для немолодой женщины вы выглядите очень стильно в этих своих черных водолазках и длинных облегающих юбках. Классический, нет, даже утонченный стиль. Как будто у вас нет времени на всякую ерунду, даже если приходится с нею сталкиваться. Я всегда старалась одеваться консервативно, но строго противоположно стилю моей матери, стилю голливудской домохозяйки. Кристина, мой персональный гуру по шопингу, до моего похищения пыталась убедить меня выйти наконец на свет Божий.

Впрочем, бедняжке со мной не слишком повезло. Обычно я избегала походов по магазинам, особенно модным, которые обожала она. Мой любимый костюм был результатом абсолютной случайности — просто шла мимо витрины, а мне как раз нужен был костюм. Если мне необходимо было идти на какое-то мероприятие, я просто отправлялась к Кристине домой. Там она носилась вокруг меня, выхватывала из шкафов разные вещи, обвешивала мою шею всякими шарфиками и цепочками, рассказывала, как потрясающе идет мне это платье или этот цвет. Ей самой нравилось делать это, а мне нравилось иметь под боком человека, который принимает решения за меня.

В отношении своих подержанных платьев она была по-настоящему щедрой — Кристине любая ее одежда надоедала через неделю после покупки, — и значительная часть моего гардероба была составлена из отвергнутых ею вещей. Поэтому-то мне до сих пор непонятно, чего это я так разозлилась, когда она попыталась отдать мне свои вещи после моего возвращения с гор.

Когда я выяснила, что мама избавилась от всей моей одежды, я только перекрестилась. Вы бы видели выражение ее лица, когда она смотрела на все те спортивные костюмы и тренировочные брюки на несколько размеров больше, чем нужно, которые я притаскивала домой. Я не обращала никакого внимания на цвет — главное, чтобы вещь на вид была мягкой и теплой, а чем мешковатее — тем лучше.

Когда я разгуливала во всех этих девчачьих платьицах, которые так нравились Выродку, я чувствовала себя раздетой. О том, как я одеваюсь сейчас, можно сказать только одно: никто не испытывает искушения заглянуть под эту одежду.

В воскресенье утром позвонил Люк: может, встретимся и вместе с собаками сходим прогуляться? Первое слово, которое невольно вырвалось у меня, было «нет». Прежде чем я успела смягчить свой ответ каким-то объяснением — правдоподобным или хотя бы вообще каким-нибудь, — он уже сбился на что-то другое, что происходит у них в ресторане.

Мысль о том, чтобы встретиться с ним, пугала меня. Что, если он попытается прикоснуться ко мне, а я при этом отшатнусь? Что, если он не попытается прикоснуться ко мне? Будет ли это означать, что его это больше не интересует? Теперь, когда я уже сказала ему один раз «нет», пригласит ли он меня на прогулку снова? Я не была уверена, что в следующий раз буду намного отважнее, но зато я точно знала, что не хочу, чтобы он перестал меня приглашать. Когда я наконец подняла свою задницу, чтобы повести Эмму гулять, я не переставала думать о Люке и рассуждать, как бы оно все было, если бы он сейчас был со мной.

На следующее утро, вместо того чтобы напяливать на себя очередной бесформенный спортивный костюм, я вытащила из цокольного помещения под домом коробку с вещами, которую Кристина оставила на ступеньках под моей дверью несколько месяцев назад. Только когда я увидела себя в зеркале одетой в выцветшие джинсы и серовато-зеленый свитер, я вдруг осознала, сколько же времени прошло с тех пор, как я видела свое отражение в последний раз.

Не то чтобы мне хотелось надеть облегающее платье — джинсы сидели на мне совсем не туго, да и свитер не обтягивал, — но я уже просто не могла вспомнить, когда в последний раз выбирала для себя что-то из-за того, что мне нравился его цвет, или одевала что-то, имевшее хотя бы намек на какие-то контуры фигуры. На какое-то мгновение, глядя в зеркало на незнакомку в Кристининой одежде, я почти рассмотрела тень той девушки, какой я была раньше, и это настолько поразило меня, что мне захотелось тут же порвать все эти вещи. Но Эмма, которой не терпелось вырваться на утреннюю прогулку, уже скулила у меня под ногами, так что я оставила все как есть. Я не обращаю внимания на то, как выглядит она, она не обращает внимания на мой вид.

В мое отсутствие Эмма оставалась у мамы — сама бы я такого для нее определенно не выбрала, как, впрочем, не сделала бы такого выбора и Эмма. Уже позже я выяснила, что Люк и еще пара моих друзей предлагали маме забрать пса, но она им отказала. Когда я спросила, почему она взяла Эмму к себе, она ответила: «А что я еще должна была делать? Представляешь, что могли бы сказать люди, если бы я отдала ее?»

Бедная собака была так возбуждена, когда увидела меня в первый раз после возвращения, что даже уписалась — хотя с ней такого никогда раньше не было, даже когда она была щенком, — и ее начало так трясти, что я подумала, не случился ли с ней припадок. Когда я присела на корточки, чтобы обнять ее, она уткнулась головой мне в грудь и долго-долго скулила, рассказывая обо всех своих горестях. И она имела полное право жаловаться. Во-первых, ее привязывали к японскому клену на заднем дворе маминого дома, а Эмму никто и никогда в ее жизни не привязывал. Мама сказала, что она раскапывала грядки в саду. Ничего удивительного: Эмма, видимо, решила, что ее забросило в собачье пекло, и пыталась прокопать себе путь для бегства.

Судя по длинным когтям, Эмма провела привязанной к дереву большую часть последнего года жизни. Шерсть ее стала тусклой, а прекрасные блестящие глаза были печальны. На крыльце я обнаружила пакет с собачьим кормом — самое дешевое барахло, какое только можно было найти, — и несло от него плесенью.

Она привыкла каждую ночь спать со мной, и я гуляла с ней два, а то и три раза в день. У нее были любые собачьи игрушки и угощения, когда-либо произведенные, самая мягкая постель на случай, если спать со мной ей будет слишком жарко, и я планировала свой рабочий день так, чтобы она никогда не оставалась одна слишком долго.

Взбешенная тем, как с ней обращались, я хотела высказаться по этому поводу, но тогда я только что вернулась, и если общаться с людьми было для меня все равно что карабкаться по грязи вверх по склону холма, то разговоры с мамой напоминали то же самое, только еще и с тяжелым рюкзаком на спине. К тому же, что я могла ей сказать? «Эй, мама, в следующий раз? когда меня похитят, не бери мою собаку к себе, хорошо?»

Когда я окончательно перебралась обратно в свой дом, Эмма предпочла оставаться на улице, но у нее ушло всего пару дней на то, чтобы вспомнить свою прежнюю славную жизнь, и в данный момент она, вероятно, валяется на диване и слюнявит мои подушки. Ее шерсть снова блестит золотом, а глаза полны жизни. Хотя и она уже не та собака, какой была раньше. Во время прогулок она держится ко мне намного ближе, чем прежде, а если обгоняет меня, то через каждые несколько минут возвращается, проверяя, на месте ли я.

Не думаю, что мама специально хотела причинить вред собаке, и если бы я обвинила ее в жестокости, то она была бы просто шокирована. Она никогда не поднимала руку на Эмму — по крайней мере, я о таких случаях не знаю, да и сомневаюсь, что она способна на такое. Но она за целый год не дала ей ни капли любви, а это, насколько мне известно, действует так же разрушительно, как физические побои. Моей маме никогда не понять, что отсутствие любви — это тоже жестокое обращение.

После того как моя девочка умерла, я заперла горе в душе, сфокусировавшись на своей ненависти к Выродку, в то время как он принуждал меня продолжать жить по устоявшемуся рутинному графику, как будто ее никогда не существовало.

Однажды поздним утром примерно через неделю после всего этого он вышел из дома, чтобы заготавливать дрова для приближавшейся зимы. Иногда я забывала ставить отметку у себя на стене, но это уже не имело особого значения: я знала, что нахожусь здесь почти год, потому что, когда он открыл дверь, я уловила аромат разогретой солнцем земли и теплой хвои — те же запахи, которые наполняли воздух в тот день, когда он увез меня.

Пока он пилил дрова, я находилась в доме и пришивала пуговицы к его рубашке. Я постоянно украдкой поглядывала на детскую кроватку, но потом заметила сложенное одеяльце и вместо ткани глубоко вонзила иголку себе в палец.

Приблизительно через двадцать минут он вернулся и сказал:

— У меня есть для тебя работа.

В последний раз он просил меня помочь еще тогда, с оленем, и когда он поманил меня, приказывая следовать за собой, занервничала, а ноги мои стали ватными. Ухватившись за рубашку, с застывшей в воздухе рукой, державшей иголку, я уставилась на него. На его разгоряченном лице поблескивали мелкие бисеринки пота. Голос его звучал бесцветно, и я не могла определить, от злости это или от физического напряжения.

— Пойдем быстрее, мы не можем заниматься этим весь день. — Когда я вышла за ним на улицу к груде больших обрезков еловых бревен, он бросил мне через плечо: — Теперь внимательно. Твоя задача состоит в том, чтобы брать поленья, которые я буду колоть, и укладывать их вон там. — Он указал в сторону аккуратно сложенного штабеля, который доходил до середины стены хижины.

Время от времени, когда я находилась в доме, а он был на улице, я слышала звук работающей бензопилы, но никогда не видела свежих пеньков по краям нашей поляны или следов от деревьев, которые тянули по земле. Рядом с грудой чурбаков, которые он колол, стояла тачка, поэтому я решила, что он повалил дерево в лесу, а потом привез сюда большие его куски, чтобы уже здесь разрубить их.

Чурбаки были свалены метрах в четырех от штабеля. Мне показалось, что было бы проще распилить дерево на короткие чурбаки там, где он его повалил, или, по крайней мере, подвезти крупные куски бревен поближе к тому месту, где они будут укладываться. Что-то подсказывало мне, что, как и в случае с оленем, это был его способ покрасоваться.

После смерти ребенка я мало бывала на улице, и когда я таскала поленья в штабель, глаза мои рыскали в поисках следов недавно разрытой земли. Я ничего такого не заметила, но стоило мне только мельком глянуть в сторону реки, как меня тут же захлестнули воспоминания о моей девочке, лежавшей под лучами солнца на одеяльце.

После того как мы проработали примерно час, я положила очередную охапку дров в штабель и остановилась у него за спиной, ожидая, когда он перестанет размахивать топором, чтобы можно было безопасно подобрать поленья. Он снял рубашку, и спина его блестела от пота. Он сделал паузу, чтобы перевести дыхание, и стоял ко мне спиной, положив топор на плечо.

— Мы не можем позволить, чтобы это отвлекло нас от конечной цели, — сказал он. — У природы есть свой план. — О чем это он говорит, черт побери? — Но и у меня тоже. — Блестящее лезвие топора взвилось в воздух. — Это и к лучшему, что мы так рано выяснили, какой она была слабой.

Тут до меня дошло, и мое заледеневшее сердце окончательно разбилось на мелкие осколки. Он продолжал рубить, издавая с каждым ударом топора короткое ворчание и продолжая в паузах говорить со мной.

— Следующий будет сильнее.

Следующий…

— Шесть недель еще не прошло, но ты уже восстановилась, поэтому я хочу дать тебе забеременеть раньше. Мы начнем сегодня ночью.

Я стояла совершенно неподвижно, но в голове моей звучал протяжный громкий крик. Значит, будут еще и другие дети. И это никогда не закончится.

Серебристая поверхность топора блеснула на солнце, когда он замахнулся для очередного удара.

— Не слышу ответа, Энни.

От необходимости что-то отвечать меня выручило то, что в этот момент топор застрял в толстом полене. Он уперся ногой, вытащил топор и прислонил его к кучке дров справа от себя. Встав одной ногой на край чурбака, отчего его тело немного отклонилось от топора, он нагнулся и попробовал разломить надрубленное полено руками.

Мягко ступая, я зашла к нему сзади с правой стороны — он наклонился в другую сторону. Я стояла близко, я могла бы протянуть руку и щелчком сбить каплю пота у него на спине. Он рычал, сражаясь с упрямым поленом.

— Ой!

Я затаила дыхание, а он поднес руку ко рту и начал сосать порезанный палец. Если бы он обернулся, мы бы с ним оказались лицом к лицу.

Он снова нагнулся и продолжил бороться с поленом. Держась строго за ним и стоя лицом в ту же сторону, что и он, я сосредоточила взгляд на его спине, ловя любой намек на то, что он готовится повернуться, и потянулась за топором. Мои руки гладили теплую и гладкую деревянную рукоятку, все еще скользкую от его пота, а потом пальцы обхватили ее и крепко сжали. Когда я подняла топор и положила на плечо, вес его показался мне приятным и надежным.

Голосом, напряженным от физического усилия, он сказал:

— К весне у нас будет еще один.

Я занесла топор.

— Заткнись, заткнись, ЗАТКНИСЬ! — заорала я и опустила топор ему на затылок.

Раздался странный влажный щелчок.

Несколько секунд тело его еще оставалось согнутым, а потом он повалился лицом вниз на руки, державшие полено. Он дернулся пару раз и замер.

Трясясь от ярости, я наклонилась над его телом и крикнула:

— Получай, ненормальный придурок!

В лесу вокруг нас стояла тишина.

Оставляя красный след на белокурых волосах, кровь текла по его голове и капала на сухую землю — кап, кап, кап, потом перестала течь.

Я ждала, что сейчас он обернется и ударит меня, но секунды текли, превращаясь в минуты, мой зашкаливающий пульс постепенно успокоился, и я в конце концом смогла сделать несколько глубоких вдохов. Рана не расколола ему голову, нет, но светлые кудри вокруг острия топора — до половины вошедшего в его череп — представляли собой блестящую багровую массу, и часть волос попала глубоко в порез. Какая-то муха села и принялась ползать вокруг раны, потом появились еще две.

На ослабевших ногах я пошла в хижину, крепко обнимая себя руками за плечи. Мои глаза были загипнотизированы зрелищем рукоятки топора, торчавшей в небо, и кровавой лужей вокруг его головы.

Добравшись до хижины, я сорвала пропитанное потом платье, а потом включила душ, пока вода не стала такой горячей, что почти обжигала мою кожу. Отчаянно дрожа, я села в ванну, подтянула колени к подбородку и крепко обхватила их руками, чтобы сдержать судорожные сокращения мышц. Вода потоками лилась на мою склоненную голову, словно в каком-то обряде яростного духовного очищения, а я сидела, раскачиваясь из стороны в сторону, и пыталась осмыслить то, что только что сделала. В моей голове не укладывалось, что он действительно умер. Чтобы убить такого человека, необходима была серебряная пуля, крест, да еще и осиновый кол в сердце. А что, если он все-таки не умер? Мне нужно было пощупать у него пульс. А что, если как раз сейчас он направляется в хижину? Несмотря на лившиеся на меня потоки горячей воды, я содрогнулась.

Ожидая, что он вот-вот может наброситься на меня, я медленно открыла дверь в ванную, и волна пара вырвалась в пустую комнату. Потом медленно подняла платье с пола и надела его через голову. Медленно подошла к двери на улицу. Медленно приложила ухо к холодному металлу. Тишина.

Я попробовала ручку, молясь, чтобы она не захлопнулась, когда я закрывала дверь. Ручка повернулась. Я приоткрыла дверь на несколько сантиметров и выглянула. Его тело оставалось все в той же позе посреди поляны, но солнце уже сдвинулось, и теперь рукоятка топора отбрасывала тень, как солнечные часы.

На согнутых напряженных ногах, готовая в любой момент броситься наутек, я начала подкрадываться к нему. Через каждые пару шагов я останавливалась, прислушиваясь к любому звуку, приглядываясь к малейшему движению.

Когда я наконец добралась до него, тело с подмятыми под него руками показалось мне каким-то неуклюжим, а неловкая поза делала его меньше.

Затаив дыхание, я протянула руку к его шее с противоположной от кровавого ручья стороны и пощупала пульс. Он был мертв.

Я медленно попятилась, села на крыльце в кресло-качалку и попыталась сообразить, каким должен быть мой следующий шаг. В ритме каждого движения кресла в голове моей крутились одни и те же слова: Он мертв. Он мертв. Он мертв. Он мертв. Он мертв.

Жаркий летний день клонился к вечеру, и наша поляна выглядела идиллически. Мягко журчала речка, успокоившаяся после бурных весенних дождей, время от времени слышалось пение птиц — дрозда, ласточки или голубой сойки. Единственным признаком совершившегося здесь насилия было жужжание быстро растущей стаи мух, покрывавших рану и лужу крови. В памяти всплыли его слова: «У природы есть свой план».

Я была свободна, но не чувствовала этой свободы. До тех пор пока мои глаза видели его, он продолжал для меня существовать. Я должна была что-то сделать с его телом. Но что?

Велико было искушение сжечь этого негодяя, но дело было летом, на поляне было очень сухо, и я не хотела, чтобы из-за меня начался лесной пожар. Сделать яму в сухой и плотной земле, чтобы закопать его, было практически невозможно. Но и оставить его просто так я тоже не могла. Даже после того как я убедилась, что он умер, умер окончательно и бесповоротно, сознание мое отказывалось воспринимать тот факт, что он уже не может причинить мне вред.

Сарай. Я могу запереть его в сарае.

Вернувшись к телу, я обшарила его карманы в поиске ключей. Сжав зубы, я схватила его за лодыжки, но тут же бросила, почувствовав тепло его кожи. Я не знаю, сколько времени уходит на то, чтобы тело остыло, — к тому же он лежал на солнце, — но это напугало меня настолько, что я во второй раз проверила его пульс.

Снова взяв его за лодыжки и стараясь не обращать внимания на их тепло, я попыталась оттащить его назад, но смогла сдвинуть только так, что тело соскользнуло с круглого чурбака, а когда оно ударилось о землю, ручка топора, торчавшего у него из головы, закачалась. Я проглотила подкатившую к горлу горечь, повернулась к нему спиной и попыталась потащить его так. Я сдвинула его всего на полметра, когда вынуждена была остановиться и передохнуть, — платье мое было уже влажным, а пот заливал глаза. Хотя сарай был не так и далеко, с таким же успехом он мог находиться на другом конце поляны. Оглянувшись в поисках выхода, я заметила тачку.

Я подкатила ее к телу и взяла себя в руки, набираясь решимости прикоснуться к его коже. Стараясь не смотреть на топор, я схватила его за плечи и сумела вытащить его руки из-под тела. По-прежнему отводя глаза, я подхватила его под мышки и, упершись в землю, едва не упала, пытаясь поднять его, но мне удалось сдвинуть его всего на несколько сантиметров. Расставив ноги, я встала над ним и попробовала приподнять его, держа под грудью, но смогла поднять только на полметра, после чего руки мои начали бешено трястись от напряжения. Он мог бы попасть в тачку, только если бы вдруг ожил и сам забрался туда.

Стоп. Если бы у меня было что-то, на что я могла бы перекатить тело, что-то, что могло бы скользить по земле, тогда я могла бы потащить его. Коврик перед кроватью был недостаточно гладким для этого. Я не заметила возле кучи дров брезента, но он точно должен где-то быть, возможно, в сарае.

Перепробовав пять ключей из огромной чудовищной связки, я сумела открыть висячий замок. На это ушло некоторое время, потому что руки у меня тряслись, как у взломщика на первом деле.

Я почти ожидала увидеть здесь тушу оленя, подвешенную к потолку, но его нигде не было видно, зато на полке над морозильной камерой я нашла оранжевый брезент. Расстелив его рядом с телом, я задумалась над тем, как я собиралась перекатывать его с топором в голове.

Черт! Похоже, придется его как-то вынуть.

Схватившись за рукоятку обеими руками, я закрыла глаза и дернула, но топор даже не шелохнулся. Я попробовала потянуть сильнее, и меня чуть не вырвало от ощущения того, как кости и плоть сопротивляются, не отпуская свою добычу. Это нужно было сделать резко. Упершись ногой в основание его шеи, я зажмурилась, набрала побольше воздуха и выдернула топор. И тут же уронила его и согнулась в приступе рвоты.

Когда желудок успокоился, я присела рядом с телом, с противоположной от кровавой лужи стороны, и перевернула его на брезент. Он упал на спину. Его остекленевшие голубые глаза были устремлены в небо, а от головы на оранжевом брезенте остался широкий кровавый мазок. Лицо уже стало бледным, рот был вяло приоткрыт.

Быстрым движением я закрыла ему глаза — и не из уважения к мертвому, а потому что подумала обо всех тех случаях, когда должна была заставлять себя смотреть в них. И вот теперь я за несколько секунд решила этот вопрос, так что мне больше никогда не придется смотреть в них снова.

Повернувшись к нему спиной, я схватилась за край брезента, склонилась под этим отвратительным грузом вперед и, как бык, потащила его к сараю. Перетащить его через порог оказалось непросто, потому что он начал соскальзывать по брезенту. Мне пришлось подтягивать его, передвигать повыше и заворачивать края брезента, как салфетку. Потом я начала обеими руками толкать его, тянуть и втаскивать в сарай.

Неожиданно его рука выскользнула и коснулась моего колена. Я выпустила из рук брезент, отскочила и стукнулась головой о столб. Было жутко больно, но я была слишком сосредоточена, чтобы обращать на это внимание.

Я затолкала его руку обратно и обернула его брезентом. Я нашла какую-то веревку и связала его ноги и верхнюю часть туловища. Закутывая его, словно заботливая мамочка, я приговаривала про себя, что он больше уже никогда не причинит мне боли. Но ни одна клеточка моего тела не могла в это поверить.

Промокшая от пота, с гулко стучавшим пульсом, с болью во всем теле от физического напряжения, я заперла сарай и пошла в хижину, чтобы напиться. Утолив жажду, я легла на кровать, сжав в руке ключи, и уставилась на его карманные часы, висевшие на связке. Было пять часов — и это было впервые почти за год, когда я точно знала, сколько сейчас времени.

Сначала я ни о чем не думала, просто прислушивалась к тиканью часов, пока стучавшая в висках боль не улеглась. Потом я подумала: «Я свободна. Наконец-то я, блин, свободна».

Но почему я этого не ощущаю?

Я убила человека. Я — убийца. Я такая же, как он.

Все, от чего я избавилась, было всего лишь его тело.

Во время одной из первых пресс-конференций, которые я дала, вернувшись домой, — я по глупости решила, что если с этим побыстрее покончить, то они и в самом деле перестанут звонить и следить за мной из своих фургонов, — один лысый мужик, подняв над головой Библию, нараспев произнес:

— Ты не должна убивать. Ты отправляешься в ад. Ты не должна убивать. Ты отправляешься в ад!

Когда стоявшие рядом люди вытащили его из зала, толпа дружно вздохнула, а потом снова обратила свое внимание на меня. Зажглись огоньки камер, и кто-то сунул мне под нос микрофон.

— Что вы могли бы ответить на это, Энни?

Глянув на толпу и на спину удаляющегося лысого мужчины, продолжающего монотонно бормотать себе под нос, я подумала: «Я и так уже в аду, козел!»

Иногда, док, мне хочется поговорить с мамой обо всех этих вещах, о чувстве вины и стыда, о раскаянии, но насколько я обладаю настоящим талантом взваливать всю вину на себя, настолько же моя мама умеет уклоняться от нее. Это как раз одна из причин, почему я до сих пор не разговаривала с ней после нашей ссоры, да и она тоже не предпринимала таких попыток. Это меня не удивляет, но я почти уверена, что теперь обязательно позвонит Уэйн.

Черт, я чувствую себя в эти дни так одиноко, что готова даже попробовать совместными усилиями провести один из ваших экспериментов под названием «Встречай свои страхи лицом к лицу». Ведь это же так глупо, что я по-прежнему ощущаю себя в опасности. Выродок мертв. Я в безопасности настолько, насколько это вообще возможно. Может кто-нибудь объяснить все это моей психике?

Сеанс семнадцатый

— Знаете, док, хотя вы и даете мне все эти техники, как преодолеть свои страхи или объяснить их, я все равно продолжаю повторять себе, что все это в конце концов уйдет само собой, особенно после того как я столько прочитала обо всех этих невеселых вещах. Но на этой неделе в дом ко мне вломился какой-то придурок.

Вернувшись после утренней пробежки, я застала следующую картину: в доме ревет сигнализация, на дорожке стоит полицейская машина, косяк задней двери выбит, а окно в моей спальне распахнуто. Судя по сломанным веткам кустарника внизу, именно таким образом этот мерзавец и выбрался наружу. Вроде ничего не пропало, и копы сказали, что они мало что могут сделать, пока я не выясню, что у меня действительно украли. Они также сообщили, что недавно по соседству произошла еще пара проникновений в жилище со взломом и в тех случаях они также не нашли никаких отпечатков, как будто от этого мне должно было стать легче.

После того как они разъехались по домам, а мое лихорадочно дергающееся тело успокоилось до периодических одиночных подрагиваний, я направилась к себе в спальню, чтобы переодеться. В коридоре я внезапно остановилась. «Зачем было так рисковать, вламываясь внутрь, если ничего не украдено?» Что-то здесь было не так.

Я медленно обошла весь дом, стараясь думать, как злоумышленник. О’кей, выбил заднюю дверь, поднялся наверх, дальше что? Заскочил в гостиную — каких-то мелких вещей здесь нет, стереоаппаратура и телевизор слишком большие, чтобы по-быстрому прихватить их, особенно если он пришел пешком. Бежать по коридору в спальню, чтобы поискать ценности в выдвижных ящиках?

Я тщательно обследовала каждый из них. Все они были плотно закрыты, а моя одежда аккуратно сложена. В шкафу все висело на своих местах, а дверь была закрыта ровно — иногда одна сторона у нее заедает. Я отступила назад и внимательно оглядела комнату. Корзина, полная одежды, которую я только что вытащила из сушилки, стояла на полу на том же самом месте, большая футболка, в которой я сплю, валялась в ногах кровати. Кровать…

Что это за небольшая вмятина? Может, я присела сюда, когда надевала носки? Я подошла и тщательно исследовала каждый сантиметр кровати. Исследовала каждый найденный волосок. Мой? Эммы? Я наклонилась к пушистому покрывалу и обнюхала его снизу доверху. Похоже на легкий запах одеколона, или мне кажется? Я выпрямилась.

Незнакомец тайком проник в мой дом, был в моей спальне, смотрел мои вещи, прикасался к ним. По телу побежали мурашки.

Я сорвала постельное белье, схватила свою футболку, сунула все это в стиральную машину, заправив ее очень большим количеством отбеливателя, и протерла в доме каждую поверхность. Заколотив досками заднюю дверь и окно, — к моменту, когда я закончила с этим, дом стал напоминать бункер, — я схватила радиотелефон и остаток дня провела в шкафу в коридоре.

Немного позже мне позвонил Гари — тот коп, о котором я вам рассказывала. Он хотел узнать, все ли у меня в порядке, что, конечно, очень любезно с его стороны, учитывая, что он не занимается ограблениями. Он еще раз повторил то же, что говорили и другие полицейские: что это, вероятнее всего, простая случайность, что парень заскочил в дом, чтобы схватить первое, что попадется под руку, потом запаниковал и сбежал кратчайшим путем. Когда я возразила, что это уже совсем глупо получается, он ответил, что преступники, когда они напуганы, делают массу глупостей. Еще он посоветовал, чтобы я позвонила кому-нибудь, кто мог бы побыть со мной, пока отремонтируют заднюю дверь, или чтобы я на время ушла к друзьям.

Даже если бы я была напугана до смерти, то все равно не пошла бы к маме. А друзья… Даже если бы у меня не было паранойи похлеще, чем у Говарда Хьюза,[8] все равно непонятно, сколько их осталось у меня на сегодняшний день.

Люк, пожалуй, был единственным, кто продолжал мне звонить. Когда я только вернулась, все — друзья, сотрудники по прошлой работе, люди, с которыми я когда-то ходила в школу, а после этого много лет не виделась, — подняли вокруг меня столько суеты, что я просто не могла этого вынести. Но, знаете, люди настойчивы до поры до времени, и если постоянно закрывать дверь у них перед носом, они в конце концов уходят.

Единственным человеком, которого я могла бы об этом попросить, была Кристина, но вы ведь знает, что там произошло, знаете, по крайней мере, настолько, насколько об этом знаю я, потому что я до сих пор толком не понимаю, почему так на нее отреагировала. Она, видимо, просто старалась быть хорошей подругой, оставив меня сейчас в покое, но иногда мне хотелось, чтобы она неожиданно появилась и заставила меня выйти на свет Божий, наехала на меня, как делала это раньше.

Конечно, сразу после этого случая я думала о том, чтобы переехать, но, черт возьми, я люблю этот дом и если уж решусь его продать, то не из-за какого-то придурка взломщика. Да я бы и не могла этого сделать. Как, интересно, я собираюсь квалифицировать себя при оформлении закладной? Я думала о том, чтобы начать искать работу. У меня появился целый ряд умений и навыков, но мне совершенно не хотелось выяснять, какую работу мне предложат в агентстве.

Все это плавно подвело меня к звонку от Люка, который раздался, когда я вернулась домой после нашего прошлого сеанса.

— У моего бухгалтера проблемы, и он увольняется, Энни. Слушай, не могла бы ты подменить его, пока я найду кого-то другого? Можно хотя бы неполный день, и вообще…

— Мне не нужна твоя помощь, Люк.

— А кто говорит о том, чтобы помогать тебе? Помощь нужна мне, это я нуждаюсь в твоей помощи — сам я ни черта не понимаю во всех этих бухгалтерских делах. Мне даже просить тебя неудобно, но просто ты единственный человек, которого я знаю, кто разбирается в этих цифрах. Я могу привезти все бумаги тебе домой. Тебе даже не придется ездить в ресторан.

Думаю, я согласилась от замешательства. Я уже сказала, что могу попробовать, и только после сообразила, что сделала. Потом была уже другая история. Я не готова к этому! Я уже приготовилась звонить ему и все отменять, но сделала несколько глубоких вдохов и сказала себе, что нужно с этим переспать. А на следующее утро, ясное дело, ко мне в дом вломились. Посреди всего этого кошмара и последующего приступа паники я просто забыла о нашем с Люком разговоре. А на следующий вечер он оставил мне сообщение, что на выходных заедет, чтобы поставить мне на компьютер бухгалтерское программное обеспечение. В голосе его звучало такое облегчение и благодарность, что я уже не могла думать об отступлении. Да и не была уверена, что хочу отступать.

Я сказала себе, что со стороны Люка это всего лишь деловое предложение, но не сомневалась, что я далеко не единственный человек, кто мог бы вести его бухгалтерию, — стоило только открыть телефонный справочник.

Вечером в прошлое воскресенье я подхватила простуду, которая грозила осложнениями, и сидела в унынии на своем диване в выцветшей фланелевой пижаме и домашних тапочках в форме ежиков, с коробкой салфеток, чтобы сморкаться, на коленях, перед включенным телевизором с выключенным звуком. В конце подъездной дорожки хлопнула дверь автомобиля. Я на секунду затаила дыхание и прислушалась. Звук шагов по гравию? Я выглянула в окно, но в темноте ничего не было видно. Я схватила стоявшую возле камина кочергу.

Мягкие шаги по ступенькам, потом тишина.

Крепко сжимая кочергу, я посмотрела в глазок, но не смогла ничего разглядеть.

За дверью послышался какой-то шорох. Эмма подняла лай.

— Я знаю, что ты здесь, — завопила я. — Лучше тебе сказать, кто ты такой, и немедленно!

— Господи, Энни, я просто подняла твою газету.

Мама.

Я отодвинула все засовы — когда приходил слесарь, чтобы починить раму на задней двери, я попросила его установить еще один, дополнительный. Эмма разок понюхала маму и тут же отправилась в спальню, где, вероятно, спряталась под кроватью. Я бы тоже с удовольствием присоединилась к ней.

— Мама, почему ты сначала не позвонила?

Она мотнула головой так, что задрожал ее конский хвостик, после чего сунула мне в руки газету, развернулась и пошла прочь. Я схватила ее за плечи.

— Подожди! Я не собиралась тебя прогонять, просто ты меня до смерти перепугала. Я только… задремала.

Она обернулась и, глядя большими голубыми кукольными глазами куда-то в стену у меня над головой, сказала:

— Прости.

Я была ошарашена. Хотя это ее «прости» и не совсем соответствовало своему изначальному смыслу, я в принципе не могла вспомнить, когда мама в последний раз извинялась за что бы то ни было.

Взгляд ее скользнул по моим тапочкам с ежиками, и ее брови удивленно поднялись. Моя мама зимой и летом носила комнатные туфли на высоких каблуках с отделкой из перьев марабу, и прежде чем она успела как-то прокомментировать мою обувь, я сказала:

— Может быть, все-таки зайдешь в дом?

Только когда она зашла в прихожую, я заметила, что одной рукой она прижимает к груди большой пакет из коричневой бумаги. На секунду мне показалось, что она принесла с собой какую-то выпивку, но нет, пакет был плоским и прямоугольным. В другой руке у нее был пластиковый контейнер, который она протянула мне.

— Уэйн забросил меня сюда по дороге в город, Я испекла твое любимое печенье, Мишка Энни.

Ах… Печенье с арахисовым маслом в форме медвежьей лапы, где в роли подушечек выступали кусочки расплавленного шоколада. Когда я была маленькой, она пекла мне его, если я грустила или если она чувствовала в чем-то свою вину, что, скажем прямо, бывало нечасто. Похоже, после нашей размолвки ее мучили угрызения совести.

— Ты очень внимательная, мама. Я действительно соскучилась по таким вещам.

Она ничего не сказала, просто стояла, зыркая глазами по сторонам, а потом прошла через комнату, чтобы указать мне на сухие листья папоротника, стоявшего на каминной доске.

Прежде чем она начала критиковать мое умение ухаживать за домашними растениями, я сказала:

— Не знаю, захочешь ли ты посидеть со мной — у меня насморк, но если ты останешься, я сейчас сделаю чай.

— Ты заболела? Почему же ты ничего не говоришь? — Она оживилась, будто выиграла в домашней лотерее. — Когда Уэйн вернется, мы поедем к моему доктору. Где у тебя телефон? Я позвоню туда прямо сейчас.

— Хватит уже с меня докторов.

Черт, я говорю точно как Выродок!

— Послушай, если бы я решила, что мне нужно к врачу, я бы поехала туда сама. Но только это не имеет значения, потому что уже конец дня и мы все равно не будем записываться на прием.

— Это просто смешно! Разумеется, доктор примет тебя.

Всю жизнь маме и в голову не приходило, что ей придется чего-то дожидаться — приема у врача, столика в ресторане, очереди в супермаркете. И как это ни поразительно, обычно все заканчивается тем, что доктора принимают ее в течение часа, в ресторане находится лучший столик, а менеджер магазина специально для нее открывает еще одну кассу.

— Стоп, мама, я в порядке. Доктору нечего делать с моей простудой… — Она уже открыла рот, чтобы возразить, но я решительно подняла руку. Но обещаю: если мне станет хуже, я обязательно к нему обращусь.

Она вздохнула, поставила сумочку и пакет на журнальный столик и похлопала рукой по спинке дивана.

— Почему бы тебе не прилечь, а я пока сделаю горячий чай с лимоном и медом.

Сказать, что я и сама могла бы вскипятить воду, — значит, вызвать еще один ее укоризненный взгляд, поэтому я просто рухнула на диван.

— Конечно, все стоит там, над плитой.

Мама, после того как принесла мне парующую кружку чаю и тарелку своего фирменного печенья «Мишка Энни», а себе налила приличный бокал красного вина, стоявшего в кухне, села на край дивана и укутала нас обеих пледом.

Она сделала большой и долгий глоток вина, протянула мне пакет и сказала:

— Я нашла альбом, о котором ты говорила. Он просто затерялся среди вещей.

Ясное дело, а как же иначе. Но я не стала ничего уточнять. Она привезла мои фотографии, горячий чай разливался по телу приятной волной, и даже мои ноги, упиравшиеся ей в бок, начали согреваться.

Когда я начала листать альбом, мама вынула из сумки конверт и протянула его мне.

— Этих снимков у тебя не было, так что я сделала копии.

Удивленная этим неожиданным жестом, я взглянула на первый из них. Они с Дэйзи были на каком-то катке — одинаковые костюмы, волосы завязаны в одинаковые хвостики, одинаковые коньки. Дэйзи на вид лет пятнадцать, так что снимок сделан, видимо, незадолго до аварии, и мама в розовом блестящем костюме выглядит примерно на тот же возраст. А я и забыла, что она тоже иногда каталась с Дэйзи, когда та тренировалась.

— Окружающие часто говорили, что мы с ней могли бы быть сестрами, — сказала мама.

Мне так и хотелось ответить: «Правда? Я бы так не сказала».

— Ты была красивее.

— Энни, твоя сестра была прекрасна.

Я взглянула на нее. Глаза ее горели, и я знала, что ей это приятно. А также я знала, что она согласна со мной.

Пока она ходила, чтобы налить еще вина, я просмотрела остальные фотографии, и, когда она снова устроилась у меня в ногах с полным бокалом, — на этот раз она принесла с собой наполовину пустую бутылку и поставила ее рядом на столике, — задержалась на последней, где они с отцом были сняты в день свадьбы.

Когда я снова взглянула на маму, она пристально смотрела в свой бокал. Это могло быть игрой света, но мне показалось, что глаза у нее влажные.

— Твое платье было бесподобным!

Я рассматривала глубокий вырез, заканчивающийся фестоном в виде сердца, и длинную расшитую бисером фату в белокурых волосах.

Наклонившись ко мне, мама сказала:

— Я сделала его по образцу платья, которое Вэл хотела сшить на свою свадьбу. Я сказала ей, что для этого у нее неподходящая грудь. — Мама рассмеялась. — Веришь, она мне этого никогда не могла простить. То ли платье, то ли то, что я вышла за твоего отца. — Она пожала плечами. — Как будто это моя вина, что я нравилась ему больше.

Вот это новости!

— Так тетя Вэл встречалась с папой?

— Они всего лишь несколько раз вышли вместе, но, думаю, она считала, что между ними что-то было. На свадьбе она была вне себя, со мной почти не говорила. Я рассказывала тебе о свадебном торте? Там было три слоя, и…

Пока мама шаг за шагом описывала банкет, все подробности которого я слышала уже миллион раз, я думала о тете Вэл. Ничего удивительного, что она постоянно пытается отомстить маме. Это также объясняет ее отношение ко мне и Дэйзи. Когда мы были маленькими, они с матерью по очереди подбрасывали друг другу своих детей на выходные, чего мы с Дэйзи всегда побаивались. Меня тетя Вэл в основном игнорировала, но могу поклясться, что Дэйзи она просто ненавидела, не упуская ни малейшей возможности высмеять ее, в то время как Тамара и ее брат хихикали над этим.

Наши семьи почти не общались после автокатастрофы. У дяди Марка было мало общего с Уэйном, они даже недолюбливали друг друга, так что оставались только мама и тетя Вэл. Когда они включали в процесс общения и нас, детей, мой двоюродный брат Джейсон вечно дразнил меня, но Тамара держала дистанцию — я думаю, она была высокомерной. Сейчас я уже понимаю, что ее мама, вероятно, настраивала ее против меня точно так же, как моя настраивала меня против нее.

Однажды после обеда, после того как я уже снова переехала в свой дом, мама с тетей Вэл навестили меня после совместного похода по магазинам. Тетя Вэл огляделась и спросила, как мне нравится торговля недвижимостью.

— Интересно, мне нравится решать такие задачки.

— Да, Тамара, похоже, тоже здорово преуспевает на этом. В этом квартале их агентство получило награду за самые большие продажи, а ее премировали бутылкой «Дом Периньон» и недельной поездкой в Уистлер.[9] А у вас в агентстве практикуется что-нибудь подобное, Энни?

Славно подколола, утонченно. Мое агентство было довольно крупным по меркам Клейтон-Фолс, но оно и близко не могло сравниться с компанией Тамары из деловой части Ванкувера — мы были бы рады получить за работу просто бутылку вина и пластмассовый вымпел.

Прежде чем я успела открыть рот, мама поспешно сказала:

— А, так она все еще занимается жилыми районами? А Энни получила громадный проект, все объекты на береговой линии. Ты ведь говорила, что это будет крупнейшая стройка в Клейтон-Фолс, верно, Мишка Энни?

На самом деле я только-только переговорила с застройщиком, даже презентацию еще не подготовила, и маме об этом было прекрасно известно. Но ей так нравилось поворачивать воткнутый в сестру ножик, что у меня рука не поднялась забрать его у нее.

— Да, большой проект, — сказала я.

— Я уверена, что у Тамары тоже когда-нибудь будет свой проект, Вэл. Возможно, Энни могла бы ей что-то подсказать в этом плане?

Мама сладко улыбнулась тете Вэл, у которой было такое лицо, будто чай у нее во рту только что превратился в отраву.

Но тетя Вэл, конечно, быстро оправилась.

— Прекрасное предложение, но сейчас Тамара занимается зарабатыванием больших денег, продавая жилые дома, и не захочет годами проводить маркетинг проекта, который может никогда и не выстрелить. Но я не сомневаюсь, что Энни замечательно с этим справится.

Лицо мамы так побагровело, что я даже начала беспокоиться за нее, но она сумела выжать из себя улыбку и сменить тему разговора. Видит Бог, эти двое до сих пор ведут себя как дети.

Мама мало рассказывала о своем детстве, но я знаю, что отец бросил их, когда она была совсем юной, и ее мать вышла замуж за еще одного бездельника. Ее старший сводный брат Дуайт сидит в тюрьме. Он ограбил банк, когда ему было девятнадцать, незадолго до маминой свадьбы, отсидел срок, вышел через месяц после той автокатастрофы, а еще через неделю его снова арестовали. В последний раз этот придурок умудрился еще и прострелить охраннику ногу. Я его никогда не видела, а мама отказывается о нем говорить. Я как-то имела неосторожность спросить, не навестить ли нам его, и она вспылила.

— Не смей даже думать о том, чтобы приближаться к этому человеку!

Я попыталась возразить:

— Тамара говорила, что тетя Вэл возила их туда, так почему мы не можем…

Но мама только хлопнула дверью.

После того как мы переехали в дерьмовый арендованный дом, я, вернувшись домой из школы, нашла маму сидящей на диване с письмом в руках. Рядом стояла наполовину пустая бутылка водки. Было похоже, что мама плакала.

— Что случилось? — спросила я.

Но она продолжала не отрываясь смотреть на письмо.

— Мама!

В голосе ее звучало отчаяние.

— Я не должна была допустить этого снова. Я не должна была.

Меня охватил страх.

— Чего… чего ты не должна была допустить?

Она поднесла к письму зажигалку и бросила его в пепельницу. Когда оно догорело, она взяла бутылку с водкой и неровной походкой отправилась к себе в комнату. На столе в кухне я обнаружила конверт, на котором обратным адресом была указана тюрьма. К утру конверт исчез, но она после этого еще неделю не выходила из дома.

Я оторвалась от своих мыслей, когда мама сказала:

— Знаешь, а Люк очень похож на твоего отца.

— Ты так считаешь? Хотя, может быть, кое в чем. Он такой же терпеливый, как отец, это точно. Мы с ним в последнее время много разговариваем, я собираюсь помочь ему с бухгалтерией.

— Бухгалтерией? — Она произнесла это слово так, будто я только что объявила, что хочу стать проституткой. — Но ведь ты ненавидишь бухгалтерию!

Я пожала плечами.

— Нужно же чем-то зарабатывать.

— Значит, ты так и не поговорила с агентом или продюсером?

— Я решила, что больше не стану делать деньги на том, что со мной произошло. Меня вообще тошнит, что кто-то, включая и меня, в принципе может зарабатывать на подобных вещах.

Когда я в первый раз увидела по телевизору интервью со своей старинной школьной подругой, то буквально остолбенела, когда услышала, как эта девушка, которую я не видела десять лет, рассказывает ведущей телешоу о том, как мы с ней впервые попробовали травку, о вечеринке на свежем воздухе, где я напилась и блевала на заднем сиденье автомобиля, принадлежавшего парню, от которого я была без ума. А потом она читала записки, которые мы вроде бы писали друг другу в школе. Но это было еще не самое худшее: парень, с которым я потеряла девственность, продал рассказ об этом в один крупный мужской журнал. Этот козел дал им еще и наши фотографии, где мы были вместе. На одной из них я была в бикини.

Мама сказала:

— Энни, тебе действительно необходимо думать об этом. Времени у тебя не так уж много. — Лицо ее стало озабоченным. — Ты никогда не ходила в колледж или университет. Продажи — это практически единственное, что ты умеешь делать, но попробуй продать что-то сейчас, когда окружающие видят в тебе жертву насилия… А эта бухгалтерия для Люка? На сколько времени это затянется?

Я вспомнила звонок одного кинопродюсера за несколько дней до этого. Прежде чем я успела повесить трубку, она сказала:

— Я понимаю, что вас уже тошнит от людей, которые вас донимают, но обещаю, что если вы выслушаете меня несколько минут, а потом скажете «нет», я никогда больше не позвоню.

Что-то в ее голосе задело меня, и я сказала, чтобы она продолжала.

Она изложила мне свое видение того, как я могла бы внести ясность и сделать так, чтобы моя история смогла помочь женщинам по всему миру. Потом она сказала:

— Что вас удерживает? Возможно, если вы расскажете мне, чего боитесь, я смогу сообразить, как нам с этим справиться.

— Простите, вы можете со мной говорить, но делиться своими доводами мы не договаривались.

Тогда она продолжила, и было такое впечатление, что она точно знает, что меня тревожит и что я хочу от нее услышать, — она даже рассказала мне, что я могу получить право утверждения окончательного сценария и подбора актеров. Еще она сказала, что этих денег мне хватит на всю жизнь.

— Мое решение по-прежнему «нет», — сказала я, — но если что-то изменится, я позвоню вам первой.

— Надеюсь, что так оно и будет. А также надеюсь, что вы понимаете — у этого предложения есть срок действия…

Она была права, и мама моя тоже права. Если ждать дальше, то можно в конце концов упустить и время, и деньги. Но для себя я еще не поняла, что хуже: дождаться, пока все рухнет, как предсказывает мама, или все же послушаться ее совета.

Мама перевела взгляд с меня на телевизор и сделала еще глоток вина. Я спросила:

— Это ты дала той продюсерше мой номер?

Ее рука с бокалом замерла на пути ко рту, а лоб напряженно наморщился.

— А что, тебе кто-то звонил?

— Ну да, поэтому я и спрашиваю. А номера моего в справочнике нет.

Она неопределенно пожала плечами.

— У этих людей свои способы получения информации.

— Не нужно говорить ни с кем из них, мама. Прошу тебя.

Она на мгновение задержала на мне взгляд, а потом откинула голову на спинку дивана.

— Я знаю, что была строга с вами, девочки, но это только из-за того, что мне хотелось, чтобы у вас было больше, чем было у меня. — Я ждала, чтобы она продолжила, Но она только показала рукой с бокалом в сторону телевизора. — Помнишь, как я разрешала вам с Дэйзи подольше не ложиться спать, чтобы смотреть вот это?

Только теперь я поняла, что она внимательно смотрит анонс «Унесенных ветром» — своего любимого фильма.

— Конечно. Ты тоже сидела вместе с нами, и тогда мы все вместе спали в гостиной.

Она улыбнулась этому воспоминанию, но лицо ее было печальным.

— Его начнут показывать через час. Если ты больна, я могла бы остаться с тобой на ночь.

— Ой, даже не знаю. Я встаю около семи и отправляюсь на пробежку, а ты…

Она снова отвернулась к телевизору. То, как она быстро переключила свое внимание, оказалось больнее, чем я могла бы предположить.

— О’кей, конечно, в компании мне будет веселее. Да и глупо, наверное, бегать в таком состоянии.

Она улыбнулась и похлопала мою ногу под одеялом.

— Тогда, Мишка Энни, я остаюсь.

Она стащила подушки с другого дивана и принялась устраивать себе постель на полу посреди гостиной. Когда она спросила, где у меня еще одеяла, щеки ее были розовыми от возбуждения, и я подумала: что за черт, с чего бы это? Но угроза провести еще одну ночь без сна в шкафу в прихожей, мучаясь вопросом, почему взломщик ничего не взял, подавила эту мысль.

Этой ночью, после того как мама отослала заехавшего за ней Уэйна домой одного, после того как мы под «Унесенные ветром» съели попкорн, печенье «Мишка Энни» и мороженое, мама тихо отключилась, прижав свое маленькое тело к моей спине и подоткнув колени в выемку под моими коленями. Ее дыхание щекотало мне спину, она закинула на меня руку, а я, глядя на ее маленькую ладонь, касавшуюся моей кожи, вдруг поняла, что это первый раз после моего возвращения с гор, когда я позволила кому-то находиться в таком близком физическом контакте с собой. Я отвернулась в сторону, чтобы она не почувствовала у себя на руке моих слез.

Только подумайте, док: каждый раз, когда я говорю о своей маме что-то плохое, я сразу же чувствую острую необходимость перечислить все ее хорошие качества — моя версия приметы «постучать по древу, чтобы не сглазить». На самом-то деле мама вовсе не плохая, но в этом и состоит проблема. Было бы намного легче, если бы я могла просто ненавидеть ее, потому что после редких моментов проявления ее любви все остальное время мне приходится гораздо труднее.

Сеанс восемнадцатый

— По дороге к вам в офис я проходила мимо щита объявлений, и внимание мое привлек плакат одного концерта. Я начала просматривать эту афишу, — просто чтобы остановиться и отхлебнуть кофе из стаканчика, — когда заметила выглядывающий из-под нее край листовки. Что-то в ней показалось мне знакомым, и я вытащила ее. Черт бы меня я подрал, док, это была листовка с моей фотографией — с моим лицом — и надписью «Разыскивается риэлтор». Я стояла, уставившись на этот листок, пока мне на руку не упала капля: я даже не заметила, что плачу.

Возможно, мне следовало бы развесить свои собственные листовки: «По-прежнему в розыске». Это улыбающееся лицо принадлежало той женщине, какой я была раньше, а не той, кем стала теперь. Эту фотографию, должно быть, дал им Люк: он сделал ее наутро после нашего первого проведенного вместе Рождества. Он только что вручил мне великолепную поздравительную открытку, и я улыбалась ему, счастливая до невозможности…

Рука моя тряслась так, будто в ней был кусок льда, а не стаканчик теплого кофе.

Сейчас эта смятая листовка валяется в мусорном баке рядом с вашим офисом, но я до сих пор испытываю горячее желание вернуться и вытащить ее оттуда. Бог знает, что я собираюсь с ней сделать.

Теперь, когда первый шок после увиденной на улице фотографии уже улегся, я действительно хотела бы поговорить о том, что произошло, когда я наконец села и, как вы советовали, составила список всех людей в своей жизни. Да, фройляйн Фрейд, я на самом деле решила запустить на пробу одну из ваших идей. Блин, мне необходимо что-то делать, я не могу просто сидеть и тихо сходить с ума после этого взлома.

В голове у меня постоянно крутится одна и та же страшилка, какой-то самозапугивающий саундтрек примерно такого содержания: «Твоя машина стояла на подъездной аллее, так что взломщик должен был видеть, что вы с Эммой ушли. Сколько времени он следил за домом? Дни, недели, месяцы, а может и до сих пор? А что, если это не взломщик?»

Следующий час после этого я убеждаю себя, что я полная идиотка: копы правы, это просто случайность, какой-то тупой взломщик, распсиховавшийся, когда сработала сигнализация. Но потом шепот в голове возобновляется: «Кто-то и сейчас продолжает за тобой следить. Стоит тебе на секунду расслабиться, и он доберется до тебя. Ты не должна доверять никому».

Как я уже сказала, мне просто нужно что-то делать.

Начав с самых близких мне людей, — Люка, Кристины, мамы, Уэйна, каких-никаких родственников типа Тамары, ее брата Джейсона, тети Вэл и ее мужа Марка, — я оставила напротив каждого имени место для причин, по которым они могли бы желать мне зла, чувствуя себя при этом полной идиоткой, потому что, разумеется, вписать туда мне было нечего.

Далее я двинулась вниз по списку к другим людям, которых я могу чем-то злить, — бывшим клиентам, бывшим сотрудникам, бывшим бой-френдам. Против меня никогда не выдвигали исков через суд, и единственным риэлтором, кто мог бы иметь на меня зуб, был некий засекреченный агент по недвижимости, с которым мы конкурировали в борьбе за один и тот же проект как раз перед моим похищением. И хотя я разбила это неизвестное мне сердце, я никогда не делала ничего такого, за что мне можно было бы так отомстить по прошествии большого промежутка времени. Я выписала даже парочку бывших подружек Люка — одна из них вешалась на него, еще когда мы с ним только начали встречаться, но, черт побери, она уехала в Европу задолго до моего похищения. Я также внесла туда Выродка, а потом напротив его имени написала «мертв».

Я сидела за столом, тупо уставившись на нелепый список с пометками в правом столбике типа «получила заказ, который хотел получить кто-то другой», «продала чей-то дом недостаточно быстро», «не вернула кому-то CD», но когда пробовала представить себе кого-то из этих людей следящим за моим домом или взламывающим дверь, чтобы «добраться» до меня, то только качала головой, сокрушаясь бредовости этих мыслей.

Ну конечно, это был случайный взломщик, вероятно, какой-нибудь малолетний наркоман, который искал что-то, на что можно было купить следующую дозу, и он уже больше никогда сюда не придет, потому что знает, что у меня стоит сигнализация.

Блин, как бы глупо я себя ни чувствовала, составляя этот список, я все же рада, что сделала это. По крайней мере, в ту ночь я хотя бы спокойно спала в своей постели. И ко времени, когда в субботу после обеда Люк приехал ставить мне бухгалтерскую программу, я уже была готова к этому настолько, насколько это вообще возможно.

Стараясь одеться небрежно, но не неряшливо, я порылась в коробке с одеждой от Кристины и нашла там какие-то свободные бежевые штаны с большими накладными карманами и сиренево-голубую футболку. Какая-то часть меня порывалась снова нацепить тренировочный костюм для бега и опять перевернуть в доме все вверх дном, но когда я посмотрела на себя в зеркало, то уже не возражала против того, что там увидела.

Я так и не собралась сходить в парикмахерскую, так что просто вымыла волосы и зачесала их назад. Наконец-то я немного набрала в весе — никогда не думала, что это может быть хорошо! — и лицо мое немного округлилось.

Я колебалась, не сделать ли макияж, — мама принесла мне в больницу целый пакет всякой косметики, — но ни по цвету, ни по названию производителя мне там ничего не понравилось. Как бы там ни было, но, хотя у меня в ушах уже не звучали слова Выродка насчет того, что макияж — это исключительно для шлюх, я все равно не могла заставить себя привлекать столько внимания к собственному лицу. Я остановилась на увлажняющем лосьоне, светло-розовом бальзаме для губ и туши для ресниц. Возможно, я и не выглядела так хорошо, как раньше, но до этого было определенно хуже.

Зато Люк, когда я открыла ему дверь, выглядел просто потрясающе. Он, видимо, приехал прямо с работы, потому что на нем были черные парадные брюки и темно-оранжевая рубашка, которая так шла к его теплого оливкового цвета коже и карим глазам с янтарными прожилками.

Тут же подскочила Эмма и принялась вертеться у его ног. Я едва слышно ответила на его «Привет» и отступила в сторону, чтобы он мог войти. Мы в замешательстве стояли в прихожей. Он поднял руку, словно хотел коснуться меня или притянуть к себе, чтобы обнять, но потом опустил ее. И меня это не удивило, принимая во внимание мою реакцию последние два раза, когда он пытался дотронуться до меня.

Он нагнулся, чтобы погладить Эмму.

— Она классно выглядит. Я думал взять с собой Дизеля, но потом решил, что будет слишком много беспорядка.

— Я не инвалид, могу и убрать, — сказала я, обращаясь к его макушке.

— Никто этого и не говорит. — Не разгибаясь, он поднял голову, встретился со мной взглядом и улыбнулся. — Ладно. Так что, посмотрим на эту программу? Кстати, ты и сама выглядишь здорово.

Я внимательно посмотрела на него, чувствуя, как щеки мои наливаются краской. По лицу его расползлась широкая улыбка. Я развернулась так резко, что чуть не упала через Эмму, и сказала:

— Пойдем ко мне в кабинет.

Следующий час пролетел за тем, что он показывал мне, как устанавливается программа, после чего мы вместе прошлись по всей системе. Я вообще люблю учиться чему-то новому, и мне нравилось, что у нас есть на чем сосредоточиться помимо друг друга, — мне было довольно непросто приспособиться к тому, что он сидит совсем рядом со мной. Он как раз объяснял мне какой-то важный раздел, когда я вдруг выпалила:

— Помнишь тот раз, когда ты увидел меня в магазине? Я видела тебя с девушкой. И именно поэтому торопилась уйти.

— Энни, я…

— А когда я увидела тебя там, в больнице, ты был таким жутко добрым ко мне, с этими цветами, с этим плюшевым золотистым ретривером, но тогда я просто не могла этого вынести — ни тебя, ничего. После этого я попросила медсестру сказать тебе, что ко мне пускают только родственников и полицейских. Я ненавидела себя за это, ты был таким милым, ты всегда был таким милым, а я такая…

— Энни, в тот день, когда тебя похитили… в общем, я опоздал к тебе на ужин.

Ага, вот это новость.

— Ресторан был перегружен, и я потерял чувство времени. Я даже не перезвонил тебе, когда закончилось время, когда ты должна была находиться в этом выставленном на продажу доме, как делал это обычно, а когда я с опозданием на полчаса наконец позвонил уже по дороге к тебе домой и ты не взяла трубку, я решил, что ты на меня злишься. А когда перед твоим домом не оказалось машины, я подумал, что ты застряла с клиентами, поэтому поехал домой и принялся ждать. И только после того как ты не отвечала на мои звонки в течение следующего часа, я отправился туда, где, как ты говорила, находится твой дом на продажу… — Он глубоко вздохнул. — Господи, когда я увидел твой автомобиль на дорожке, а потом нашел все твои вещи на стойке в кухне… я сразу же позвонил твоей маме.

Выходит, это мама заставила копов отнестись к этому серьезно. Она встретила Люка в участке, убедила дежурного сержанта, что я никогда бы не подвела своего парня, и оказалась в доме, когда копы обнаружили мою сумочку в шкафу, где я всегда держу ее для сохранности. Поскольку следов борьбы нигде не было видно, вначале главным подозреваемым стал Люк.

— Через несколько недель я начал почти каждый день оставаться в ресторане после работы и пить.

— Но ты ведь никогда…

— Тогда я совершил много всяких глупостей, поступков, которых раньше никогда бы не сделал…

Я так и не поняла, о каких глупостях он говорит, но он был таким красным и смущенным, что я сказала:

— Не терзай себя. Ты справился с этим лучше, чем, вероятно, сделала бы это я. Ты и сейчас много пьешь?

— Через несколько месяцев я понял, что уже начинаю зависеть от выпивки, поэтому бросил. К тому времени большинство окружающих уже считали, что тебя нет в живых. Я так не думал, но все вокруг вели себя так, будто тебя уже точно никогда не найдут, и я часто злился на тебя. Я знал, что это идиотизм, тем не менее в каком-то смысле винил в этом тебя. Я тебе не говорил, но мне никогда не нравилось, когда ты делала открытые показы своих домов, — поэтому я обычно и звонил тебе после окончания. Ты была такая доброжелательная, и мужчины могли это неправильно истолковать.

— Но это была моя работа, Люк. Ты же ведешь себя доброжелательно в ресторане…

— Но я ведь парень, и, знаешь, у меня есть возможность за себя постоять. В общем, я немного потерял голову.

Эмма сунула между нами голову и этим сняла возникшее напряжение. Мы погладили ее, потом я спросила, где ее мячик, и она убежала.

— С девушкой, с которой ты меня видела, мы встречались пару раз, но заканчивалось это тем, что я начинал говорить о тебе и о случившемся… И я понял, что не готов к новым отношениям. Все, что я пытаюсь сказать тебе, Энни, это то, что я в таком же смятении, как и ты, — и что мы оба изменились. Но я точно знаю, что ты мне по-прежнему небезразлична и я по-прежнему хочу быть с тобой. Мне очень жаль, что я мало чем могу тебе помочь. Раньше ты говорила, что чувствуешь себя со мной в безопасности.

Он печально улыбнулся.

— Я и вправду чувствовала себя в безопасности с тобой, но теперь никто не может вернуть мне это чувство. Я должна добиться этого сама.

Он кивнул.

— Я понимаю.

— Вот и хорошо. А сейчас не мог бы ты помочь мне разобраться с этой чертовой программой?

Он расхохотался.

Примерно минут через двадцать мы с этим закончили, и, пока я раздумывала, не пригласить ли его остаться на обед, Люк сказал, что ему пора возвращаться в ресторан. Уже в дверях он сделал шаг ко мне, потом вопросительно приподнял брови и совсем немного — руки. Я качнулась ему навстречу, и он обнял меня. Минуту я чувствовала себя в ловушке, мне хотелось вырваться, но потом я уткнулась носом в его рубашку и вдохнула запахи его ресторана — орегано, свежеиспеченного хлеба, чеснока. Его запах напоминал длинные застолья с друзьями, где очень много вина и смеха, у него был запах счастья.

— Я действительно был очень рад увидеть тебя, Энни, — шепнул он мне в волосы.

Я кивнула и, пока мы медленно отодвигались друг от друга, не поднимала глаз, чтобы скрыть выступившие слезы. Потом я думала о том, остался бы он на обед, если бы я позвала, и разочарование уравновешивалось чувством облегчения, что он все-таки и не отказался. Раньше я замечательно быстро принимала решения, но с тех пор как я убила Выродка, я постоянно живу в бесконечных сомнениях. Помню, я где-то читала, что если у вас есть птица, которая долго живет в клетке, она не вылетит из этой клетки, даже если вы не закроете дверцу. Раньше мне было это непонятно.

Я заснула на кровати, на которую упала, после того как убила Выродка, и разбудила меня ритмичная пульсация в груди — это из нее продолжало сочиться молоко. Первая моя мысль после пробуждения была о ключах, которые я держала в руке. Я так крепко сжимала их во сне, что на ладони остался след. Не сразу сообразив спросонья, почему ключи у меня в руке, и испугавшись, что Выродок может поймать меня с ними, я выронила их. Они, звякнув, упали на кровать, и этот звук вернул меня к действительности. Он был мертв. Я убила его.

Мне ужасно хотелось в туалет, пописать, но я сверилась с часами и увидела, что нужно подождать еще десять минут. Когда я все-таки попробовала сделать свои дела, мочевой пузырь словно заледенел. А через десять минут — никаких проблем.

По пути обратно на кровать моя нога случайно задела детское одеяло, висевшее на корзинке. Я подхватила его и прижала к лицу, вдыхая последние следы ее запаха. Моя дочка по-прежнему была где-то там, на улице — одна. Я должна была ее найти.

Я надела белое платье и сунула в лифчик тряпки, смоченные холодной водой. Нацепив на ноги какие-то тапочки, я пошла к реке и обследовала ее берег, идя в обоих направлениях, пока не упиралась в густой лес или отвесные скалы. Порой я замечала светлый валун размером с младенца, и у меня перехватывало дыхание, пока я не подходила ближе. При виде куска ткани, зацепившейся за дерево посреди реки, я едва устояла на ногах и пошла к нему вброд, но потом поняла, что это просто тряпка. Когда мне не удалось найти каких-то признаков ее пребывания у реки, я тщательно обследовала всю поляну, метр за метром, в поисках следов разрытой земли, но так ничего и не обнаружила.

Я даже перерыла руками мягкие грядки огорода, окружавшего хижину, — я вполне допускала, что этот больной на голову негодяй мог закопать ее там, где мы выращивали для себя овощи, — а потом залезла под крыльцо. Ничего. Единственным местом, где я еще не искала, оставался сарай.

Летнее солнце грело металлические стены сарая все утро, и, когда я открыла дверь, в лицо мне тошнотворной волной ударил смрад уже начавшей разлагаться плоти. Я схватила со скамейки пахнувшую бензином тряпку и поднесла ее к лицу. Потом, стараясь дышать через рот, я на цыпочках прошла мимо тела. Рой мух, попавших сюда накануне вместе с трупом, жужжал вокруг закрывавшего его брезента, словно работающий генератор.

Дрожащими руками я вытащила все из морозильной камеры. Ее там не было, а на полках в сарае лежали только фонари, аккумуляторы, керосин и веревки. Я обнаружила люк на лестницу в подвал под полом, и пахнувший оттуда влажный запах показался мне свежим по сравнению со зловонием смерти наверху. Внизу оказались консервы, домашняя утварь, аптечка первой помощи, какие-то коробки, а в банке из-под кофе — скрученные в рулон деньги, перевязанные розовой резинкой для волос. Я надеюсь, что резинка эта не принадлежала какой-нибудь девушке, тоже пострадавшей от него. Денег там было немного, и я решила, что у него должно быть еще где-то припрятано. Кошелька его я не нашла: его не было ни в карманах, откуда я доставала ключи, ни во всех этих шкафах в хижине — впрочем, я никогда не видела у него кошелька. Один из ключей пока не подошел ни к одному из замков, и я надеялась, что это ключ от спрятанного где-то фургона, а кошелек находится в нем.

В деревянном ящике я нашла ружье, пистолет и патроны и уставилась на все это. Я не видела пистолет, которым он угрожал мне в самый первый день, чувствовала только, как он упирается мне в спину, а потом видела его рукоятку, торчавшую у Выродка из-за пояса. По сравнению с ружьем пистолет казался таким маленьким, но мне были ненавистны они оба. Одно убило моего селезня, а с помощью второго меня силой отправили в этот ад. Рука моя автоматически коснулась места на пояснице, куда упиралось тогда дуло. Я закрыла ящик и засунула его за какие-то другие.

Каждый раз, открывая новый ящик, я боялась, что могу найти там тело своего ребенка, аккуратно спрятанное подальше и снабженное надписью «Неудачная проба». Но в последней коробке лежал мой желтый костюм, все мои фотографии и объявления из газет. Я открыла крышку, уловила аромат своих духов и прижала мягкую ткань к лицу. Я примерила жакет поверх платья, и почувствовала какую-то неловкость, как будто надела вещи мертвой девушки. Я оставила костюм в коробке, прихватила только свой снимок, который, думаю, был взят в моем офисе, после чего снова выбралась на солнечный свет.

Единственной не обследованной территорией оставался лес, поэтому, попив холодной воды, я уложила в старый рюкзак, который нашла в подвале, аптечку, протеиновые плитки и термос с водой. Я уже хотела идти, когда заметила фото, лежавшее на кухонной стойке рядом с одеялом моей дочки и одним из ее комбинезончиков. Я добавила все это к своему набору сокровищ в рюкзаке.

Вскоре после того как я вошла в лес справа от хижины, плеск реки и щебетание птиц постепенно стихли, и единственными звуками остались мои шаги, приглушенные мягким ковром хвои, укрывавшей землю. Всю вторую половину дня я провела, преодолевая поваленные деревья, раскапывая землю при малейшем намеке на холмик и постоянно принюхиваясь в поисках запаха тления. При этом я старалась не удаляться от хижины дальше чем на пятнадцать минут ходьбы.

Наконец я обнаружила узкую тропинку на краю поляны, уходившую в лес. Она совсем заросла вереском и папоротником, и ее можно было различить только по старым затертым зарубкам на деревьях. Некоторые из них, высоченные пихты Дугласа, были несколько футов в обхвате, и стволы их поросли укрыты мхом. Так что я, похоже, все-таки находилась на острове Ванкувер.

Я в последний раз оглянулась на поляну и попросила, что если небеса действительно есть, — еще никогда в жизни мне так не хотелось, чтобы это было правдой, — то пусть мой ребенок окажется там вместе с папой и Дэйзи.

Двигаясь по этой колее, я заметила вдали разрыв в линии деревьев, а еще через пять минут вышла из леса на старую гравийную дорогу. Судя по рытвинам и отсутствию следов от шин, ею уже некоторое время никто не пользовался. Через несколько метров насыпь немного снижалась справа.

Направившись туда, я обнаружила начало другой дороги, которая ответвлялась от главной. Выродок должен был прятать фургон где-то неподалеку от хижины, поэтому я решила идти по ней. Дорога эта была неширокой, и, если ехать мимо, ее можно было вообще не заметить. Через время она поворачивала и шла параллельно главной дороге на расстоянии примерно метров в шесть.

Чуть дальше по дороге я наткнулась на маленькую белую косточку, и ноги мой остановились вместе с сердцем. Я обследовала землю вокруг сантиметр за сантиметром и поняла, что эта кость слишком большая для моего ребенка, а через несколько метров чуть не упала, споткнувшись о скелет оленя.

Я шла по дороге, пока она не уперлась в стену из сухого кустарника и веток. За ней поблескивало что-то металлическое. Дрожащими руками я растащила завал. Передо мной была задняя дверца фургона.

При быстром осмотре бардачка я не нашла бумажник, документов на машину и даже карты. Взглянув между сиденьями в полумрак задней части фургона, я заметила свернутую в клубок ткань и схватила ее. Это было серое одеяло. То самое, которое он использовал; когда похищал меня.

Ощущение грубой шерстяной материи под пальцами в сочетании с запахом самого фургона освежили мои воспоминания. Я отшвырнула одеяло, словно обожглась, и развернулась на сиденье. Стараясь не думать, что произошло там, сзади, я сконцентрировалась на том, чтобы повернуть ключ зажигания. Но ничего не произошло.

Я затаила дыхание. «Пожалуйста, заведись, пожалуйста, заведись…» Я снова повернула ключ. Ничего. В душном фургоне тело мое обливалось потом, ноги в местах, где платье задралось, прилипали к обивке сидений. Упершись головой в горячий руль, я сделала несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться, и заглянула под капот. Там я заметила отсоединенный провод аккумулятора, поставила его на место и снова попробовала запустить двигатель. На этот раз он завелся с пол-оборота, и из радиоприемника загремела музыка кантри. Я так давно не слышала ничего подобного, что расхохоталась. Когда мелодия закончилась, я расслышала слова диджея: «…наступает час без рекламы». Никаких подсказок относительно того, где я нахожусь. А когда я попыталась поймать другую станцию, ручка настройки свободно прокручивалась в любую сторону.

Я включила заднюю скорость, проехала, сминая молодую поросль, по узкой дорожке и выскочила на главную дорогу. Ее давно не ремонтировали, и мне потребовалось какое-то время, чтобы спуститься с гор. Примерно через полчаса под колесами появилась мостовая, а еще через двадцать минут дорога выровнялась.

Наконец я почувствовала знакомый воздух океана с примесью запаха серы с местного целлюлозного завода и въехала в маленький городок. Остановившись под красный свет на перекрестке, я заметила слева от себя кафе. Через открытое окно машины доносился аромат жареного бекона, я вдыхала его с наслаждением и тоской. Выродок никогда не давал мне бекон, говоря, что от него я буду толстой.

Мой рот наполнился слюной, когда я увидела, как какой-то пожилой мужчина, сидевший в кафе у окна, сунул в рот аппетитный кусок мяса, быстро его прожевал и взял еще один. Я хотела бекон, полную тарелку, — ничего больше, только ломтики бекона. Я буду жевать каждый кусочек очень медленно, наслаждаясь его соленым и одновременно немного сладковатым соком. Большой кусок бекона назло тебе, Выродок!

Старик вытер жирные руки об рубашку. Голос Выродка у меня в голове тут же шепнул: «Ты же не хочешь выглядеть по-свински, верно, Энни?»

Я отвела глаза от кафе. На другой стороне улицы находился полицейский участок.

Сеанс девятнадцатый

— Надеюсь, док, что вам уже лучше. Думаю, что не очень подвела вас, отменив прошлый сеанс, особенно если учесть, что простуду вы подхватили, видимо, от меня. Сама я чувствую себя гораздо лучше, причем сразу по нескольким причинам. Начнем с того, что в начале этой недели мне позвонили из полиции и сказали, что они задержали парня, который совершал все эти набеги на дома, и что им действительно оказался подросток.

Вам также приятно будет услышать, что со времени нашей последней с вами встречи я ни разу не спала в шкафу и перестала принимать ванну по ночам. Теперь я могу побрить ноги просто под душем, и мне больше не требуется по два раза мыть волосы и полоскать их кондиционером. Более чем в половине случаев я могу мочиться без всяких глубоких вдохов-выдохов и есть, когда мне этого хочется. Иногда я даже не слышу укоряющего голоса Выродка, когда нарушаю эти его правила.

Единственная вещь, которая продолжает изводить меня, — это та глупая фотография, которая была у Выродка, мой старый снимок. Я не думала о ней с момента возвращения домой, но, после того как рассказала о ней вам, на следующий день во время одного из многочисленных обследований дома в поисках того, что мог украсть этот мерзавец, я случайно наткнулась на нее в маленькой коробке, где держу вещи, которые привезла с собой с гор.

В агентстве по торговле недвижимостью, где я работала, были отгороженные кабинки для сотрудников, и над моим письменным столом висела пробковая доска, на которой было приколото много всяких фотографий, и я думаю, что, возможно, Выродок взял ее оттуда. Если он действительно подбирал себе дом, как говорил, то, возможно, заходил в офис, чтобы встретиться с риэлтором. Насколько я понимаю, тогда он и мог увидеть меня. Но зачем мне вешать собственное фото у себя в офисе? И почему я морочу себе голову, пытаясь это выяснить? Ведь, похоже, это больше не имеет ни малейшего значения. Черт, иногда мне кажется, что мозг мой специально выискивает всякий бред, чтобы превратить его в навязчивую идею. Это напоминает попытку заставить спать одновременно нескольких детей: только уложил одного, как другой уже вскочил и норовит сбежать.

На этой неделе я вспоминала о том, как мы с Кристиной раньше разбирали каждый визит Люка, минуту за минутой, анализировали эпизод за эпизодом, и на меня накатила тоска по ней — я соскучилась. Напомнив себе, какое облегчение я испытала, когда составила свой список, и как я гордилась тем, что в конце концов встретилась с Люком один на один, я быстро набрала номер ее мобильного, чтобы не передумать.

— Кристина у телефона.

— Привет, это я.

— Энни! Подожди секунду… — Я услышала приглушенный голос Кристины, которая говорила с кем-то еще, потом она снова вернулась на линию. — Прости, Энни, совершенно безумное утро, но я ужасно рада, что ты позвонила.

— Блин, у тебя ведь сегодня день разъездов. Может, перезвонить позже?

— Ну уж нет, мадам, так просто я вас не отпущу. Я слишком долго ждала, чтобы ты взяла в руки трубку.

Повисла пауза.

Не зная, как объяснить то, что я столько времени избегала и ее, и всех остальных, я сказала:

— Ну… как ты поживаешь?

— Я? Да все по-старому… по-старому.

— А Дрю?

— У него все нормально… нормально. Ты же нас знаешь, у нас никогда ничего не меняется. Расскажи лучше, как ты поживаешь.

— Думаю, неплохо… — Я задумалась в поисках чего-нибудь интересного в своей жизни, чем можно было бы с ней поделиться. — Я немного помогаю Люку по бухгалтерии.

— Так вы, ребята, снова общаетесь? — Это было сказано с наигранным русским акцентом. — Все темните, но это хорошие новости.

— Совсем не в этом смысле, просто деловые отношения, — сказала я несколько поспешнее, чем требовала ситуация.

Она засмеялась — ох, знаю я ваши деловые отношения! — а потом сказала:

— Ну, если ты говоришь… Кстати, а как поживает твоя мама? Я накануне видела их с Уэйном в центре города, и она выглядела как-то… хм…

— Выпивши, что ли? В последнее время это серьезная тема. Правда, пару недель назад она вдруг приехала ко мне, чтобы отдать альбом с фотографиями и еще несколько снимков отца и Дэйзи, которых я раньше никогда не видела. Я была просто в шоке.

— Она думала, что потеряла тебя, и, вероятно, просто пытается привыкнуть к тому, что это не так.

— Да. — Мне не хотелось углубляться в этот разговор, поэтому я спросила: — Интересно, сколько может сегодня стоить мой дом.

— Зачем тебе это? Ты ведь не собираешься его продавать?

Не желая рассказывать о взломщике, я сказала:

— Просто он уже не такой, каким был до того, как мама сдала его в аренду, — в нем даже не осталось моих запахов.

— Думаю, тебе нужно переждать какое-то время, прежде чем… — В трубке послышался приглушенный голос, что-то говоривший Кристине. — Черт подери, только что подъехали мои клиенты! Мы уже задержались, так что мне нужно бежать. Но ты обязательно позвони вечером, о’кей? Я правда очень хочу с тобой поболтать.

Во время нашего разговора и после него я чувствовала, что соскучилась по Кристине как никогда, и я на самом деле собиралась позвонить ей вечером. Но ее последняя фраза навела меня на мысль, что она снова заведет одну из своих бесед типа «я знаю, что ты должна делать», а я этого просто не вынесу. Поэтому когда в субботу после обеда я услышала стук в дверь и, выглянув в глазок, увидела Кристину, всегда одевающуюся исключительно, которая сейчас стояла на моем крыльце в белом халате, в бейсбольной кепке и с самодовольной улыбкой на лице, то просто не знала, что и подумать. Я открыла дверь и увидела, что в одной руке она держит две кисточки, а в другой — громадную банку с краской. Она тут же сунула одну кисть мне.

— Пойдем посмотрим, что мы можем сделать с твоим домом.

— Слушай, я сегодня какая-то уставшая. Если бы ты позвонила…

Но она уже пронеслась мимо, оставив меня объясняться со ступеньками.

Через плечо она бросила:

— Ой, я тебя умоляю, как будто ты отвечаешь на звонки!

Что тут можно было возразить?

— Так что перестань скулить, детка, и поднимай свою задницу.

Она сразу же принялась двигать диван, а поскольку я не хотела, чтобы поцарапался дорогой паркетный пол, мне осталось только помогать ей вытаскивать барахло из гостиной. Я всегда хотела перекрасить бледные бежевые стены, только у меня никогда не доходили до этого руки. Когда я увидела, какую эффектную сочную желтую краску она выбрала, я была уже на крючке.

Мы красили пару часов, потом сделали перерыв и уселись на веранде, взяв по бокалу красного вина. Кристина не хотела пить ничего дешевле двадцати долларов за бутылку, поэтому всегда приносила выпивку с собой. Солнце только что село, и я включила фонари во дворе. Несколько минут мы сидели молча и смотрели, как Эмма жует искусственную косточку, а потом Кристина взглянула мне прямо в глаза.

— Так что же все-таки между нами произошло?

Я пожала плечами, крутя свой бокал за ножку. Лицо у меня горело.

— Я не знаю. Просто…

— Просто что? Я считаю, что если люди друзья, то они должны быть честными по отношению друг к другу. А ты моя лучшая подруга.

— Я пытаюсь, мне просто нужно…

— Ты последовала хотя бы одному моему совету? Или их ты тоже блокируешь, как и меня? Сейчас вышла одна книга, написанная женщиной, пережившей изнасилование, ты обязательно должна ее прочитать. Там говорится, что жертвы должны строить стены, чтобы выжить, но зато потом они не могут…

— Вот, все дело именно в этом. Постоянное давление. Бесконечные «ты должна». Я не хотела говорить об этом, но ты просто не могла пройти мимо. Когда я пыталась объяснить тебе, что не хочу эту одежду, ты взяла и просто наехала на меня. — Я остановилась, чтобы перевести дыхание.

Кристина выглядела ошеломленной.

— Ты пыталась мне помочь, я все понимаю. Но послушай, Кристина, иногда тебе следовало бы просто оставить меня в покое.

С минуту мы помолчали, потом Кристина сказала:

— Может, просто нужно было объяснить, почему ты не хочешь эти вещи?

— Да не могу я этого объяснить, в этом вся проблема! И если ты действительно хочешь мне помочь, тебе просто нужно принять меня такой, какая я есть. Прекрати пытаться заставить меня говорить о том, о чем я не хочу, прекрати пытаться переделать меня. Если ты не можешь этого сделать, поладить нам не удастся.

Я напряглась в ожидании фейерверка эмоций, но Кристина только пару раз кивнула и сказала:

— О’кей, я попробую сделать по-твоему. Ты нужна мне, Энни.

— Ух… — сказала я. — Тогда хорошо. Я хотела сказать, это здорово, потому что ты мне тоже нужна.

Она улыбнулась, но потом лицо ее стало серьезным.

— Но есть кое-что, о чем я должна тебе рассказать. Пока тебя не было, здесь произошло много чего… Все были на эмоциях, и никто не знал, как справиться с ситуацией. И тут…

Я подняла руку.

— Стоп! Мы должны относиться к этому легко. Это единственный способ, каким я могу относиться ко всему этому.

— Но, Энни…

— Нет уж, никаких «но».

У меня было такое ощущение, что она хотела сказать мне, что получила новый проект — я накануне проезжала мимо ее табличек, выставленных напротив того дома, — но сейчас мне меньше всего хотелось говорить о торговле недвижимостью. Кроме того, это было справедливо, что Кристина получила его, и я была рада за нее. Черт побери, пусть уж лучше он достанется ей, чем тому, с кем я тогда за него боролась.

Она несколько секунд смотрела на меня тяжелым взглядом, потом мотнула головой.

— Ладно, твоя взяла. Но раз ты не даешь мне говорить, я заставлю тебя еще немного покрасить.

Я со стоном последовала за ней в дом, и мы закончили гостиную.

Мы попрощались на крыльце, и Кристина уже приготовилась сесть в свой BMW, как вдруг обернулась.

— Энни, я вела себя с тобой точно так же, как делала это всегда.

— Я знаю. Только я уже не та, что раньше.

— Мы обе уже не те, — сказала она и захлопнула дверцу автомобиля.

На следующий день я решила просмотреть пару коробок со своими вещами, которые нашла в гараже у мамы, когда брала у нее садовые инструменты. Первая была наполнена моими наградами и почетными знаками за достижения в продажах недвижимости, которые я не стала вывешивать у себя в офисе. Но гораздо больше меня интересовала вторая коробка, в которой лежали мои старые художественные принадлежности, рисунки и картины. Между страницами альбома для рисования оказалась брошюра художественной школы — я уже и забыла, что когда-то хотела туда поступить. Впервые путешествие по аллеям моих воспоминаний не сопровождалось воплями призраков, а запах угольных карандашей и масляных красок вызвал у меня только улыбку.

Я вытащила альбом для рисования с вложенной в него брошюрой, взяла карандаши, налила в бокал «Шираз»[10] и отправилась на веранду. Некоторое время я просто смотрела на чистый лист. На лежавшую рядом Эмму падали последние лучи заходящего солнца, поблескивавшие на шерсти и отбрасывающие вокруг густые тени. Я набросала карандашом ее контур, а потом ко мне стали возвращаться былые ощущения. Наслаждаясь прикосновением к шершавой поверхности листа, я наблюдала за тем, как из простых штрихов вырисовывается форма, а потом размазала некоторые из них кончиком пальца, создавая тень. Я продолжала работать, меняя баланс светлого и темного, а потом на несколько секунд отвлеклась, чтобы поглазеть на птичку, щебетавшую на соседнем дереве. Когда я вновь взглянула на лист, то была поражена — нет, я была шокирована! Я отвела глаза от рисунка собаки, а когда вновь посмотрела на него, то увидела Эмму. Это была в точности она, включая небольшой вихор в верхней части хвоста.

Несколько минут я просто сидела и наслаждалась наброском, жалея, что некому его показать, потом мое внимание переключилось на брошюру. Перелистывая страницы, я улыбалась заметкам, которые когда-то делала на полях. Но улыбка испарилась, как только я увидела обведенную мною плату за обучение и стоявший рядом с ней большой вопросительный знак.

После смерти бабушки моя мама получила небольшое наследство, но когда я спросила, нельзя ли часть этих денег потратить на обучение в той школе, она ответила, что все истрачено. А после того как она сошлась с Уэйном, все, что осталось, понятное дело, тут же исчезло, причем еще до того как высохли чернила на подписи их брачного контракта.

Я думала найти работу на неполный день, чтобы можно было платить за художественную школу, но мама продолжала твердить, что художники вообще не зарабатывают никаких денег, поэтому я не знала, что делать, и просто начала работать. Я рассчитывала подкопить немного денег, а потом уже решать, идти мне в школу или нет, но до этого так и не дошло.

Когда вчера вечером позвонил Люк, я рассказала ему о том, как накануне села рисовать.

— Это просто здорово, Энни, тебе ведь всегда нравилась живопись!

Он не попросил показать ему рисунок, а я не стала спрашивать, хочет ли он его увидеть.

Несколько раз заходила Кристина, чтобы помочь покрасить другие стены в доме. Она вела себя непринужденно, как я и просила, но от этого почему-то все равно чувствовалось напряжение. Нет, не напряжение, скорее скованность. Как только я думаю о том, чтобы поделиться с ней чем-то, что произошло со мной в горах, на меня накатывает громадная волна страха. Все, что я могу себе позволить с ней сейчас, — это сплетни о голливудских звездах и общих знакомых, с которыми мы когда-то вместе работали. Когда мы виделись в последний раз, она рассказывала мне об одном бестолковом копе, который давал ей уроки самообороны.

Это напомнило мне о тех копах, с которыми я столкнулась, спустившись с гор. Поскольку представления мои о полицейских базировались на телесериалах, скажем так: я надеялась встретить Ленни Бриско, а попала на Барни Файфа.[11]

Я очень обрадовалась, когда увидела за столом на входе в полицейский участок женщину, но она даже не оторвалась от кроссворда.

— Кого вы ищете?

— Ну, думаю, какого-нибудь полицейского.

— Думаете?

— Нет, конечно, не так. Я хочу видеть полицейского.

Чего мне действительно хотелось, так это уйти отсюда, но она уже махнула какому-то парню, как раз выходившему из туалета и вытиравшему руки о форменные брюки.

— Констебль Пеппер поможет вам, — сказала она.

Хорошо, что это был не сержант: у этого парня действительно хватало других дел. Ростом он был не меньше метра восьмидесяти, у него был огромный живот — пояс с кобурой, сползший на узкие бедра, вел с этим брюхом явно неравную схватку, — зато все остальное выглядело тощим.

Он взглянул на меня, взял со стола в приемной какие-то бумаги и сказал:

— Пойдемте.

Он остановился, чтобы налить себе кофе из видавшей виды кофеварки — мне он даже не предложил — и бросил в кружку сахар и молочный порошок. Он махнул рукой, чтобы я следовала за ним, и пошел мимо офиса со стеклянными стенами, где в главной комнате три копа сгрудились вокруг переносного телевизора, наблюдая трансляцию какой-то игры.

Он сдвинул пачку бумаг на угол своего рабочего стола, поставил кружку с кофе и показал мне на стул напротив. Несколько минут он рылся в ящиках, пытаясь найти ручку, которая бы писала, а потом еще столько же времени вытаскивал из стола разные бланки и засовывал их обратно. Наконец он положил перед собой работоспособную ручку и чистый бланк протокола.

— Назовите, пожалуйста, ваше имя.

— Энни О’Салливан.

Он уставился на меня — глаза его изучали каждую черточку моего лица, — а затем вскочил так резко, что опрокинул кофе.

— Оставайтесь здесь, я должен кое с кем переговорить.

Оставив разлитый кофе пропитывать бумаги, он ушел за стеклянную стенку и принялся разговаривать там с каким-то невысоким седым мужчиной — я решила, что это начальник, потому что только у него был отдельный кабинет. Судя по жестикуляции, Пеппер был очень возбужден. Когда констебль указал на меня, пожилой начальник повернулся и глаза наши встретились. У меня уже бывало такое чувство и раньше, а называлось оно «сматывайся отсюда, И КАК МОЖНО СКОРЕЕ».

Копы выключили телевизор и теперь смотрели то на меня, то друг на друга. Я перевела глаза на стол на входе, женщина тоже следила за мной. Пожилой мужчина поднял телефонную трубку и принялся что-то говорить, расхаживая по комнате, насколько это позволял шнур. Потом он положил трубку и вытащил из шкафа позади себя какую-то папку. Они с Пеппером заглянули в нее, обменялись парой слов, уставились на меня, потом снова уткнулись в папку. Да, деликатными этих ребят назвать было нельзя.

Наконец пожилой полицейский и Пеппер с папкой в руках вышли из застекленного кабинета. Пожилой наклонился и протянул мне руку, а второй оперся о колено. Он говорил медленно и произносил каждое слово очень отчетливо:

— Здравствуйте, меня зовут сержант Яблонски.

— Энни О’Салливан.

Я пожала протянутую руку. Она была сухой и холодной.

— Рад познакомиться, Энни. Мы бы хотели поговорить с вами с глазу на глаз — если не возражаете, конечно.

Какого черта он вытаскивает из себя по слову? Английский — мой родной язык, тупица.

— Не возражаю.

Я поднялась.

Схватив со стола пару блокнотов и ручек, Пеппер выпалил:

— Мы хотели бы проводить вас в комнату для допросов.

Этот, по крайней мере, хотя бы разговаривал с нормальной скоростью.

Мы пошли, а все копы в комнате застыли на своих местах. Пеппер и Яблонски встали по обе стороны от меня, причем Пеппер попытался взять меня за руку, но я вырвалась. Можно было подумать, что это эскорт сопровождает меня на электрический стул. Клянусь, в этот момент даже телефоны прекратили свой бесконечный трезвон, а Пепперу удалось немного втянуть живот, и он шел, развернув плечи и гордо выпятив грудь, как будто лично выследил и поймал меня.

Городок явно был маленьким. До сих пор я видела здесь всего несколько полицейских, а холодная комната с бетонными стенами была размером с обычную ванную. Не успели мы сесть напротив друг друга за металлический стол, как Пеппер вскочил, потому что раздался стук в дверь. Женщина, которую я видела на входе, принесла два кофе и попыталась заглянуть ему через плечо, но констебль преградил ей дорогу и закрыл дверь. Пожилой коп кивнул мне.

— Хотите кофе? Может, лимонад?

— Нет, спасибо.

На одной из стен располагалось громадное зеркало. Меня бесила мысль, что за нами может наблюдать кто-то, кого я не вижу.

— Там есть кто-нибудь? — спросила я, указывая на зеркало.

— Не тот случай, — ответил Яблонски.

Должно ли это означать, что тот случай еще может настать?

— А камера зачем? — спросила я, кивнув в сторону левого верхнего угла комнаты.

— Наш разговор будет записываться на диктофон и видеокамеру, это стандартная процедура.

Это было еще хуже, чем зеркало. Я покачала головой.

— Вы должны выключить это.

— Вы скоро забудете о ее существовании. Так вы та самая Энни О’Салливан из Клейтон-Фолс?

Я уставилась на камеру. Пеппер прокашлялся. Яблонски повторил свой вопрос. Молчание длилось еще примерно минуту, после чего Яблонски махнул рукой. Пеппер на пару минут вышел из комнаты, а когда вернулся, маленькая красная лампочка на камере погасла.

— Но мы должны оставить включенным диктофон, — сказал Яблонски, — мы не можем проводить допрос без этого.

Я подумала, что он, наверное, водит меня за нос, — в телесериалах копы иногда записывают разговор на пленку, иногда нет, — но решила не заострять на этом внимание.

— Давайте попробуем еще раз. Вы Энни О’Салливан из Клейтон-Фолс?

— Да. А мы сейчас на острове Ванкувер?

— Вам это неизвестно?

— Зачем бы я тогда спрашивала?

— Да, вы сейчас на этом острове, — ответил Яблонски. Но уже со следующим вопросом его медленная и отчетливая речь исчезла. — Почему бы вам для начала не рассказать нам, где вы были?

— Я этого точно не знаю, могу только сказать, что это была какая-то хижина. Я не знаю, как туда попала, потому что я показывала выставленный на продажу дом, а тот парень…

— Что за парень? — вмешался Пеппер.

— Вы знаете этого человека? — спросил Яблонски.

Когда они заговорили — одновременно, — в моей памяти вспыхнула картинка: Выродок выходит из фургона и направляется в сторону дома.

— Это был незнакомец. Время показа дома уже почти закончилось, и я вышла На улицу, чтобы…

— На чем он приехал?

— Это был фургон.

Я видела Выродка, улыбающегося мне. Такая славная улыбка… Желудок мой свело болью.

— Какого он был цвета? Вы помните марку и модель? Вы видели эту машину раньше?

— Это «додж», думаю, «караван», желто-коричневый, новый. Это все, что я могу сказать. У него в руках была газета с объявлениями по недвижимости. Он следил за мной, и он знал всякие…

— Это не был ваш прежний клиент? Или, может быть, парень, с которым вы когда-то пересекались в баре или болтали по Интернету? — спросил Яблонски.

— Нет, нет и нет.

Он удивленно приподнял брови.

— Вы пытаетесь сказать нам, что парень похитил вас, появившись ниоткуда, просто из воздуха?

— Я ничего не пытаюсь вам рассказывать, я действительно не знаю, почему он выбрал меня.

— Мы хотим вам помочь, Энни, но сначала мы должны знать правду.

Он откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди.

Моя рука скользнула по столу, и их блокноты и чашки с кофе полетели по воздуху. Я встала, уперлась в стол обеими руками и заорала прямо в их ошарашенные физиономии:

— Я и говорю вам правду!

Пеппер выставил вперед руки.

— Послушайте, полегче! Не надо так волноваться…

Я перевернула стол. Они, пытаясь не попасть мне под руку, выскочили за дверь, а я вопила им в спину:

— Ни единого слова больше не скажу, пока мне не пришлют настоящих копов!

Оставшись в комнате одна, я потрясенно уставилась на весь этот беспорядок — я даже разбила одну из кружек. Я поставила на место стол, подняла блокнот и попыталась вытереть разлитый кофе какой-то бумажкой. Через несколько минут появился Пеппер и схватил со стола блокнот. Выставив одну руку вперед, а второй прижимая блокнот к груди, он медленно пятился к выходу.

— Просто расслабьтесь, сейчас приедут люди, которые могут с вами поговорить.

Спереди его штаны были мокрыми от кофе, который я пролила, когда переворачивала стол. Я хотела отдать ему осколки разбитой кружки и извиниться, но он пулей вылетел в дверь.

Я рассмеялась, однако длилось мое веселье всего несколько секунд. Потом я легла лбом на стол и заплакала.

Сеанс двадцатый

— Не уверена, что вы читали эту статью в воскресной газете, док, но они нашли в сарае на участке у того подростка некоторые украденные вещи. Точнее, на участке его родителей, конечно. Так или иначе, но я позвонила копу, который занимался делом о проникновении в мой дом, чтобы спросить, нет ли там чего-то, принадлежащего мне, но он ответил, что у всего уже нашлись свои хозяева. Потом я вспомнила еще одну вещь, которую прочла в этой статье, — все кражи были совершены ночью.

Так зачем же взломщику, тем более подростку, менять свою схему только для того, чтобы вломиться ко мне в дом? Ему нужно было идеально выбрать момент, чтобы точно знать, когда я ухожу на пробежку, и после этого он у меня ничего не взял?

Я начала думать о том, как Выродок рассчитал время моего похищения, приехав в конце открытого показа дома в жаркий летний день, когда он знал, что все будет тянуться медленно. Выродок, который сказал, что его хижину нелегко будет обнаружить. Выродок, которому для этого могла требоваться помощь…

А что, если у него был напарник?

У него мог быть друг или, не знаю, какой-нибудь ненормальный брат, который теперь с ума сходит, что я убила его. Это я так предполагаю, что он видел, как я ухожу. А что, если он как раз думал, что я дома? Машина моя стояла на аллее, было еще довольно рано. Но если это так, зачем приходить за мной, когда прошло уже столько времени?

К понедельнику эта идея уже настолько овладела мной, что я решила позвонить Гари и спросить у него, существует ли в принципе возможность, что у Выродка был помощник. Эти подозрения — как рак: если не удалить все до последнего волокна, до последней клеточки, он разрастется в большую опухоль. Но телефон Гари был отключен, а когда я позвонила в участок, мне сказали, что он появится только на выходные.

Я была удивлена тем, что он не предупредил, что уезжает, потому что обычно мы разговаривали с ним пару раз в неделю. Когда я звонила ему, он всегда вел себя доброжелательно и никогда не говорил всяких идиотских фраз типа «Что я могу для вас сделать?». Это очень здорово, потому что я не всегда толком знала, зачем ему звоню. Вначале это вообще нельзя было считать осознанным выбором. Просто я чувствовала, что в моем мире все вдруг начинает выходить из-под контроля, и в следующий момент у меня в руках уже оказывалась телефонная трубка. Иногда я даже была не в состоянии разговаривать — благо у него на телефоне определялся мой номер. Он выжидал несколько секунд и, если я продолжала молчать, сам начинал говорить об этом деле, пока не выкладывал мне всю новую информацию. Потом он рассказывал всякие забавные истории из жизни копов, пока мне не становилось легче и я не вешала трубку, иногда даже не попрощавшись. Один раз он дошел до того, что принялся рассказывать, как правильно чистить пистолет, прежде чем я от него отстала. Не могу поверить, что этот парень до сих пор продолжает отвечать на мои звонки.

Наши разговоры в последние несколько месяцев превратились из монологов в диалоги, но он никогда не говорил о себе, и что-то в нем останавливало меня от того, чтобы спросить самой. Наверное, поэтому он сейчас и уехал.

Что-нибудь связанное с личной жизнью. Надеюсь, у полицейских она тоже есть.

Копы, которых я разогнала, оставили меня в той комнате одну на пару часов, — более чем достаточно, чтобы раз сто пересчитать здесь все бетонные блоки, — а я все думала: может, они поехали за моими родственниками и кого они могут позвать, чтобы поговорить со мной? Я сняла рюкзак и положила себе на колени, поглаживая его грубую ткань, — это движение почему-то действовало на меня успокаивающе. Никто из этих баранов не удосужился спросить, не нужно ли мне в туалет, и хорошо, что я была натренирована терпеть такие вещи, поэтому мне и в голову не пришло просто встать и выйти.

Наконец дверь открылась, и вошли двое, мужчина и женщина, — оба с крайне серьезным выражением на лицах и в хороших костюмах, причем на мужчине костюм был не просто хорошим, а очень хорошим. У него были коротко подстриженные волосы, сильная седина наводила на мысль, что ему за пятьдесят, хотя лицо выглядело лет на десять моложе. Ростом он был определенно за метр восемьдесят, и по тому, как он разворачивал плечи и держал спину, я могла бы сказать, что он гордится своим ростом. Он выглядел солидно. Спокойно. Если бы этот парень оказался на «Титанике» во время крушения, то сначала допил бы свой кофе.

Встретившись со мной взглядом, он направился в мою сторону неторопливой, уверенной походкой и протянул мне руку.

— Здравствуйте, Энни, я штаб-сержант Кинкейд из отдела тяжких преступлений полиции Клейтон-Фолс.

Ничто в этом человеке не указывало на то, что он может быть из Клейтон-Фолс, кроме того, я понятия не имела, кто такой «штаб-сержант», но это, вне всяких сомнений, был более высокий уровень, чем Яблонски и его напарник. Рукопожатие его было крепким, а когда он вынимал свою руку из моей ладони, я почувствовала мозоли на его коже, и это почему-то успокоило меня.

Теперь ко мне бодро подошла женщина, которая до этого ждала у двери. Она была довольно округлой, с громадной грудью. Я дала бы ей где-то под шестьдесят, но под юбкой и жакетом было видно, что она не потеряла своих форм. Волосы подстрижены коротко и аккуратно, и я могла бы побиться об заклад, что она каждый вечер стирает колготки и постоянно носит полностью закрытый бюстгальтер.

Она пожала мне руку, улыбнулась и с легким квебекским акцентом сказала:

— Я капрал Бушар. Мне очень приятно наконец встретиться с вами, Энни.

Они сели за стол напротив меня. Штаб-сержант перевел глаза в сторону двери, где пожилой полицейский пытался просунуть в комнату еще один стул.

— Давайте-ка заберем его отсюда, — сказал Кинкейд.

Яблонски застыл со своим стулом в дверном проеме.

— А вот кофе был бы очень кстати.

Кинкейд снова повернулся ко мне. Я выдавила из себя улыбку или то, что больше всего могло бы напоминать улыбку с того момента, как умер мой ребенок.

Они обращались ко мне по имени, словно мы были приятелями, хотя своих имен мне не назвали, только фамилии.

— Можно мне ваши визитные карточки? — спросила я.

Они молча переглянулись. Мужчина на мгновение задержал на мне взгляд, потом пододвинул свою визитку через стол. Женщина последовала его примеру. Его звали Гари, а ее Диана. Гари заговорил первым.

— Итак, Энни, как я уже говорил, мы из отдела тяжких преступлений полиции Клейтон-Фолс, и я вел расследование по вашему делу.

Очень мне это помогло!

— Вы не похожи на человека из Клейтон-Фолс, — сказала я.

Одна его бровь удивленно полезла вверх.

— Что, правда? — Когда я не ответила, он добавил: — Скоро приедет врач. Он хотел бы…

— Доктор мне не нужен.

Несколько секунд мы смотрели друг другу в глаза. Потом он перешел к обычным вопросам: дата моего рождения, адрес, место работы и всякое такое. Плечи мои расслабились.

Он постепенно продвигался к дню, когда меня похитили, но потом остановился.

— Вы не возражаете, Энни, если мы снова включим видеокамеру?

— Возражаю, Гари. — То, как он обращался ко мне по имени, напоминало мне Выродка. — А еще я хочу, чтобы там, за зеркалом, тоже никого не было.

— Я не хотел огорчать вас. — Наклонив голову, он посмотрел на меня серо-голубыми глазами. — Но это существенно облегчило бы мою работу, Энни.

Славный ход. Но, учитывая то, что я уже выполнила за него его работу, когда сама смогла выбраться оттуда, я не была расположена помогать ему и дальше. Они оба ждали, что я соглашусь, но я ничего не ответила.

— Энни, что вы делали четвертого августа прошлого года?

Я уже забыла дату, когда меня похитили.

— Я не знаю, Гари. Если вы спрашиваете о дне, когда меня похитили, то я проводила открытую презентацию дома. Это было воскресенье и первый уик-энд месяца. Думаю, вы сами сможете вычислить этот день.

— Может, вы предпочли бы, чтобы я не обращался к вам по имени?

Застигнутая врасплох уважительным тоном его голоса, я взглянула ему в лицо, пытаясь понять, не подкалывает ли он меня. Но оно было совершенно искренним, и я так и не поняла, то ли это какой-то трюк, чтобы завоевать мое доверие, то ли он действительно переживает по этому поводу.

— Все нормально, — сказала я.

— Какое второе имя вашей матери, Энни?

— У нее нет второго имени. — Склонившись к нему через стол, я заговорщицким шепотом спросила: — Ну что, я прошла тест?

Я понимала, что ему необходимо меня проверить, но, блин, у них же есть мои фотографии, и я абсолютно уверена, что уж точно не выгляжу как девушка, которая замечательно провела прошедший год. Кожа да кости, слипшиеся редкие волосы, платье в пятнах от пота.

В конце концов он добрался до того, чтобы напрямую спросить, что же все-таки произошло. Я сказала, что Выродок захватил меня во время показа дома. Впрочем, тогда я назвала его настоящее имя, по крайней мере то, которое он сам мне назвал. Я хотела объяснить подробнее, но Гари остановил меня.

— Где он сейчас?

— Он мертв.

Они внимательно посмотрели на меня, но я не собиралась продолжать, пока они сами не дадут ответы на мои вопросы.

— Где моя семья?

— Мы позвонили вашей матери, она приедет завтра, — сказал Гари.

Я разволновалась при мысли, что скоро снова увижу маму, поэтому опустила глаза на свой рюкзак и начала считать полоски на ткани. Но почему она еще не здесь? С тех пор как я вышла на контакт с полицией, прошло уже несколько часов. Сколько времени нужно, чтобы приехать сюда машиной? Эти двое, например, добрались довольно быстро.

— Я хочу знать, где сейчас нахожусь.

— Простите, — сказал Гари. — Я думал, вы в курсе, что находитесь в Порт-Норсфилде.

— Можете показать мне на карте?

Гари кивнул Диане, и та вышла из комнаты. Когда она принесла карту, он показал городок к северо-западу от Клейтон-Фолс — три четверти длины всего острова и прямо на западном побережье. Дороги к любому из населенных пунктов в этой глуши обычно плохие, и ехать приходится медленно. Я прикинула, что на поездку от Клейтон-Фолс должно уйти часа четыре.

— А как же вам удалось добраться сюда так быстро?

— Вертолетом, — ответил Гари.

Вид металлической стрекозы, наверное, всколыхнул этот сонный городок.

Значит, я была права, когда думала, что никогда еще не уезжала так далеко от дома. Я смотрела на точку с надписью Порт-Норсфилд, в которую упирался палец Гари, и моргала, чтобы скрыть слезы.

— Как вы добрались сюда? — спросил Гари.

— Приехала на машине.

— Откуда вы приехали? — Его палец постучал по карте.

— Из хижины где-то в горах.

— Сколько времени вы ехали, Энни?

— Примерно час.

Он кивнул и показал мне на карте гору рядом с точкой города.

— Это здесь? Зеленая Гора?

У того, кто давал это название, явно не хватало воображения.

— Я не знаю. Я была на ней, но вниз не смотрела.

Он послал Диану, чтобы она принесла подробную карту города. До ее возвращения мы сидели с Гари и смотрели друг на друга — слышно было только, как он притопывает ногой под столом. Когда она пришла, Гари дал мне ручку и попросил прорисовать маршрут, которым я ехала. Я изо всех сил старалась изобразить свой путь.

— Вы могли бы показать нам дорогу?

— Я ни за что не вернусь туда. — Ключи от фургона по-прежнему были у меня в руке, и теперь я толкнула их Гари через стол. — Фургон стоит на другой стороне улицы.

Он дал ключи Диане и послал ее на улицу. Она, должно быть, передала их кому-то еще, потому что через несколько секунд уже вернулась. В голове крутилась одна мысль: если я нахожусь от мамы всего в четырех часах пути, она могла бы уже выехать ко мне и тогда попала бы в Порт-Норсфилд еще до ночи.

— Почему моя мама будет добираться сюда так долго?

— Ваш отчим сегодня ночью работает, и до утра они выехать не смогут.

Гари просто констатировал это как факт, и я восприняла это тоже как факт, но мне было непонятно, почему она не могла сесть за руль сама. Не говоря уже о том, что когда это Уэйн работал по ночам? У него вообще работа появлялась довольно редко. Я предполагала, что это Гари сказал им, чтобы они приехали сюда не раньше, чем на следующий день, чтобы он мог спокойно допросить меня без них.

Гари извинился и на несколько минут оставил меня в комнате с Дианой. Я уставилась в стену у нее над головой.

— Ваша мама скоро будет здесь. Она очень обрадовалась, когда услышала, что вас нашли, — она очень скучала по вас.

Никто меня не находил, я сама нашлась.

Вернувшись, Гари сказал, что послал несколько человек найти эту хижину: один из местных копов охотился в тех местах и сказал, что, похоже, знает, где это может быть. Я до сих пор не сказала им о том, что убила Выродка, и о своем ребенке, и от одной мысли обо всех вопросах, которые могут у них возникнуть, голова моя начала раскалываться. Мне необходимо было остаться одной. Мне необходимо было куда-то уйти от всех этих людей.

— Я не хочу больше отвечать ни на какие вопросы.

Похоже было, что Гари хотел надавить на меня, но Диана сказала:

— Предлагаю всем сегодня хорошенько выспаться, а завтра с утра собраться и продолжить. Подойдет вам такой вариант, Энни?

— Конечно, как скажете.

Они заказали для меня номер в мотеле, а сами поселились в комнатах по обе стороны от моей. Диана спросила, может, я хочу, чтобы она побыла со мной, но я это быстро пресекла — мне не хватало еще ночных девичьих посиделок. Она также поинтересовалась, что я хотела бы поесть, но желудок мой был завязан в тугой узел, и мне удалось вежливо отказаться от еды. Телевизор мне включать не хотелось, а телефона в комнате не было, так что я просто легла на кровать и смотрела в потолок, пока не стемнело, а потом выключила свет. Уже засыпая, я вдруг почувствовала, как темнота вокруг начинает давить на меня, а потом я что-то услышала. Скрипнула дверь или это окно открывается? Я вскочила с постели и включила весь свет. Там ничего не было. Я схватила плоскую гостиничную подушку, одеяло, свой рюкзак и забралась в шкаф, где и забылась беспокойным урывочным сном, пока уже утром не услышала, как по коридору катит свою тележку горничная.

Через несколько минут ко мне в комнату постучалась Диана, — глаза горят, волосы завязаны в пушистый конский хвост, — которая принесла мне кофе и кекс. Пока я ковыряла этот кекс, она сидела на краю кровати и говорила, но слишком громко, так что у меня разболелась голова. Мне не хотелось принимать душ, пока она находится у меня в номере, поэтому я просто плеснула в лицо немного воды и буквально пару раз прошлась расческой по волосам.

Она привезла меня в полицейский участок, в маленькую комнату для допросов с бетонными стенами, где уже сидел Гари с целым подносом кофе в чашечках из пенопласта. Пока мы с Дианой усаживались, молодая и красивая девушка-коп принесла несколько больших блокнотов и отдала их Гари, краснея и украдкой поглядывая на него. Он мельком взглянул на нее и поблагодарил, после чего сосредоточился на мне. Когда она выходила из комнаты, лицо ее пылало разочарованием и обидой. На нем был уже другой хороший костюм, темно-синий в узенькую серебристую полоску, и серо-голубая рубашка, которая выгодно подчеркивала его волосы с седыми прядями. Думаю, Для этого он ее и надевал.

Поймав мой взгляд, брошенный в сторону зеркала, Гари сказал:

— Там никого нет, и камеру мы включим только в том случае, если вы скажете, что не имеете ничего против.

Я пристально посмотрела в зеркало, словно стараясь рассмотреть что-то сквозь него, и крепко прижала к груди свой рюкзак.

— Может быть, вы будете чувствовать себя более комфортно, если не будете видеть свое отражение?

Это предложение удивило меня. Я посмотрела ему в лицо, решила, что он имеет в виду, что не нужно все время смотреть на себя в зеркало, и покачала головой.

Он начал с того, что попросил как можно подробнее описать то, как Выродок меня похитил. Задавая вопросы, он откидывался на спинку стула и разводил руки на столе, а когда наступало время мне отвечать, наклонялся вперед, положив ладони на стол и склонив голову набок.

Я пыталась уловить систему в его вопросах, но так и не могла предугадать, что он спросит дальше, а иногда даже не могла понять, при чем здесь это. Волосы у меня на затылке стали влажными от пота.

Когда я пересказывала тот день и описывала Выродка, во рту у меня пересохло, а сердце в груди зашлось, но я держала себя в руках, пока Гари не сказал, что копы, обследовавшие «место преступления», обнаружили тело Выродка.

— Похоже, его чем-то ударили по голове. Он умер именно так, Энни?

Я переводила глаза с одного на другого, пытаясь угадать, что у них на уме. В голосе Гари я не услышала осуждения, но почувствовала воцарившееся в комнате напряжение.

Я даже не думала о том, как мои решения или действия могут восприниматься людьми, которые не были там, со мной. В комнате стало жарко, запах духов Дианы казался удушливым. Интересно, как почувствует себя Гари, если меня сейчас вырвет на его шикарный костюм. Я встретилась с ним глазами.

— Это я убила его.

— Я должен предупредить вас, — сказал Гари, — что больше вы можете ничего не говорить, а все, что вы скажете, может быть в дальнейшем использовано против вас в суде. Вы имеете право посоветоваться с адвокатом и требовать его присутствия во время наших допросов. Если у вас нет денег на адвоката, мы дадим вам телефонные номера бесплатной юридической помощи. Вы понимаете меня?

Его слова звучали совершенно буднично, и я не думала, что буду как-то переживать, но задумалась над тем, не попросить ли себе адвоката. От мысли об откладывании всего этого процесса на еще одну формальную задержку у меня разболелась голова.

— Я все поняла.

— Так вы не хотите адвоката?

Он произнес это небрежно, но я знала, что он не хочет, чтобы я его потребовала.

— Нет.

Гари что-то пометил у себя в записях.

— Как вы это сделали?

— Я ударила его в затылок топором.

Я могла бы поклясться, что голос мой отдавался эхом, и, несмотря на то что в комнате было жарко, как в преисподней, тело мое покрылось гусиной кожей. Глаза Гари сверлили меня, будто он пытался прочесть мои мысли, а я занималась тем, что крошила свою пенопластовую чашку на мелкие кусочки.

— Он нападал на вас в этот момент?

— Нет.

— Тогда почему вы убили его, Энни?

Я подняла голову и встретилась с ним глазами. До чего же, блин, дурацкий вопрос!

— Может быть, потому что он похитил меня, избивал, насиловал. И еще…

Я остановилась, прежде чем успела сказать что-то о своем ребенке.

— Возможно, вам будет удобнее рассказать об этом капралу Бушар с глазу на глаз?

Гари ждал моего ответа, и лицо его было мрачным.

Глядя на них, мне хотелось размазать сочувствующее выражение по физиономии Дианы. Я понимала, что скорее буду иметь дело с жестким подходом Гари — никакой суеты, никаких эмоций, чем выдержу еще хоть один понимающий взгляд от нее.

Я замотала головой, и Гари сделал у себя еще одну пометку.

— Когда вы убили его? — Голос его был тихим, но не мягким.

— Пару дней назад.

— Почему вы не ушли сразу?

— Я не могла.

— Почему? Вас что-то удерживало?

Пальцы Гари барабанили по столу, подбородок был задран.

— Я не это имела в виду.

Мне хотелось подняться и выйти из комнаты, но его твердый голос словно пригвоздил меня к стулу.

— Так почему вы не могли уйти оттуда?

— Я кое-что искала.

Во рту почувствовался вкус желчи.

— Что именно?

Мое тело заледенело, а контуры Гари начали расплываться перед, глазами.

— Мы обнаружили там корзинку, — сказал он. — И кое-какие детские вещи.

Под потолком, противно скрипя при каждом обороте, вертелся идиотский разболтанный вентилятор, и на мгновение мне показалось, что он сейчас свалится мне на голову. В помещении не было окон, и мне не хватало воздуха, чтобы сделать глубокий вдох.

— Там есть ребенок, Энни?

В голове моей громко стучала кровь. Я не должна плакать.

— Там есть ребенок, Энни? — не унимался Гари.

— Нет.

— Там был ребенок, Энни? — Голос его стал вкрадчивым.

— Да.

— И где этот ребенок теперь?

— Она… моя крошка… умерла.

— Мне очень жаль, Энни. — Голос его звучал нежно, мягко и тихо. Звучал так, как он это чувствовал. — Это ужасно. Как умер ваш ребенок?

Это был первый человек, который высказал мне соболезнование. Первый, кто сказал, что ему небезразлично, что она умерла. Я смотрела на кусочки раскрошенной пенопластовой чашки на столе. Кто-то ответил на этот вопрос, но мне казалось, что это была не я:

— Он просто… Я не знаю.

Меня поразило спокойствие в его голосе, когда он очень осторожно спросил:

— Где ее тело, Энни?

Ему ответил все тот же странный голос:

— Когда я проснулась, он уже забрал ее. Она была мертва. Я не знаю, куда он ее унес, он мне не сказал. Я искала везде. Везде. Вы тоже должны поискать ее, о’кей? Пожалуйста, найдите ее, найдите… — Голос мой сорвался, и я умолкла.

Гари крепко сжал зубы, плечи его напряглись, загорелое лицо покраснело, а лежавшие на столе руки сжались в кулаки, словно он хотел кого-то ударить. Сначала я подумала, что он разозлился на меня, но потом поняла, что этот приступ ярости вызвал Выродок. Глаза Дианы в свете люминесцентных ламп блестели. Стены вокруг меня сомкнулись. Тело мое обливалось потом, я хотела заплакать, но слезы застряли у меня в горле, я никак не могла вдохнуть, и эти сдерживаемые рыдания душили меня. Когда я попыталась встать, комната покачнулась. Я бросила свой рюкзак и схватилась за спинку стула, но он отъехал в сторону. В ушах зазвенело.

Диана подскочила ко мне и помогла медленно опуститься на пол: голова моя лежала на ее груди, меня обнимали ее руки. Чем сильнее я старалась вдохнуть воздух, тем сильнее сжималось мое горло. Я готова была умереть вот так, на этом холодном полу.

Рыдая и одновременно содрогаясь от позывов рвоты, я срывала с себя руки Дианы и пыталась оттолкнуть ее, но чем больше я старалась, тем крепче она меня держала. Я услышала какие-то вопли и только потом поняла, что это кричу я сама. Я была бессильна сдержать эти крики, которые отражались от стен и гулким эхом отдавались в моей голове.

Из желудка вырвался кофе с кексом, прямо на меня и Диану. Но она все равно не отпускала меня. Моя голова лежала на ее громадной груди, пахнущей как теплые ванильные булочки. Перед нами на корточках сидел Гари, он что-то говорил, только я ничего не могла понять. Диана покачивала меня на руках. Мне хотелось сопротивляться, чтобы вновь получить контроль над собой, но сознание и тело не слушались друг друга. Так я и лежала, крича и рыдая.

Крики в конце концов прекратились, но теперь я почувствовала жуткий холод, а все голоса доносились до меня как бы издалека. Диана прошептала мне на ухо:

— Теперь все будет в порядке, Энни, вы в безопасности. Какая тупица! Я хотела сказать ей, что со мной уже никогда ничего не будет в порядке, я никогда не буду в безопасности, но когда я попыталась облечь это в слова, губы мои застыли и не слушались меня. Рядом со скорчившейся передо мной фигурой Гари появилась еще одна пара ног. Чей-то голос сказал:

— У нее гипервентиляция легких. Энни, меня зовут доктор Бергер. Попробуйте сделать несколько глубоких вдохов.

Но я так и не смогла этого сделать. А после этого уже ничего не помню.

Сеанс двадцать первый

— Гари наконец связался со мной, док, только я не уверена, что мне от этого стало легче. Мне так и неизвестно, куда он уезжал, — я не спрашивала, а сам он не сказал, — и это немного раздражает меня. Когда я рассказала ему о времени вторжений в дома и о своей новой теории «ненормального напарника», он ответил, что мальчишка мог менять свой почерк, чтобы сбить полицию с толку, или же это могло быть вообще случайное преступление, — просто шел себе и вдруг увидел, как мы с Эммой уходим из дома.

Пока я обдумывала его слова, он добавил:

— Такие люди обычно работают в одиночку.

Обычно? Когда я спросила его, что это, черт возьми, должно означать, он сказал, что пару раз сталкивался с делами, где преступники работали вдвоем — один выслеживал, второй был исполнителем, — но он почти уверен, что это не наш случай, потому что это не соответствует психологическому портрету Выродка. Потом он сказал:

— Помимо этих его комментариев, насчет того что хижину трудно будет найти, он ведь никогда не говорил и не делал чего-то, что могло бы навести вас на мысль, что у него есть помощник, верно?

— По-моему, нет. Но у него откуда-то была моя старая фотография, и это меня настораживает.

— Какая фотография? О фотографии вы мне ничего не говорили.

Он тут же засыпал меня вопросами, которые я долгое время задавала себе сама. Откуда она могла появиться у Выродка? Почему он выбрал именно эту? А потом он произнес нечто такое, смысл чего я до сих пор не поняла. Он сказал:

— Получается, если фото было из вашего офиса, доступ к нему мог иметь кто угодно. — А его последний вопрос был таким: — Кто-нибудь знает, что вы привезли ее оттуда с собой? — Когда я ответила, что нет, никто не знает, он сказал, чтобы я и в дальнейшем не говорила об этом никому.

Сколько я могу припомнить, это был первый раз, когда мне после разговора с ним стало хуже. Это привело меня в настолько дурное расположение духа, что я сорвалась на Люке. Я и так не очень понимаю, что с нами творится в последнее время. Я думала, что его визит и наш откровенный разговор должны сблизить нас, но когда мы с ним потом болтали, много раз наступали неловкие паузы, а во время его последнего звонка я сама прервала разговор, сказав, что иду спать. При этом я совсем не была уставшей.

Похоже, я никак не могу смириться с тем, что Люк в тот день опоздал. Может быть, он как раз любезничал с каким-нибудь своим посетителем, когда меня похищали. Почему он сразу не приехал к выставленному на продажу дому, когда узнал, что меня нет дома? И почему он сразу же не позвонил в полицию, как только понял, что что-то здесь не так? Звонок маме мог бы и подождать. Судить его было бы с моей стороны очень самонадеянно, потому что только одному Богу известно, как бы я сама повела себя на его месте, но я продолжала думать, что каждая секунда его промедления уменьшала шансы на то, что меня найдут.

В ходе наших отношений он вечно казался мне расслабленным, но теперь я начала думать, что он просто был пассивным. Он мог жаловаться на свою официантку или на одного из поваров, но ничего не предпринимал в этой связи.

Все время, пока мы с Люком были вместе, он был таким терпеливым, любящим, искренним — просто милашка. Иногда, как, например, прямо перед моим похищением, я даже думала, не следовало бы мне хотеть от него чего-то большего, чем приятное отношение, но, оказавшись в горах, я думала о нем только то, какой он был замечательный. Он и сейчас был таким же — терпеливым, любящим, искренним. Он самый приятный из всех мужчин, кого я знаю. Так какого же черта со мной происходит? Что не так?

Первое, что я увидела, открыв глаза после потери сознания в полицейском участке, были мама и Гари, стоявшие в ногах моей больничной койки. Уэйна видно не было. Я не заметила Диану, сидевшую на стуле позади меня, пока не услышала, как она сказала:

— Посмотрите, она пришла в себя.

На лице ее появилась добрая улыбка. Я вспомнила, как она качала меня на руках, и от этого мои щеки покраснели. Тут и мама поняла, что я очнулась, и едва не вырвала капельницу у меня из руки, бросившись на меня, всхлипывая и причитая:

— Моя деточка, моя бедная Мишка Энни!

От того, чем меня здесь накачивали, меня начало тошнить, поэтому я сказала:

— Меня сейчас вырвет, — после чего залилась слезами.

Доктор потянулся за моей рукой, но я оттолкнула его.

Потом появились и другие руки, которые удерживали меня, и я боролась с ними со всеми. Я почувствовала, как мне сделали укол. Когда я очнулась в следующий раз, рядом сидел мой отчим, сжимая в руках свою ковбойскую шляпу. Как только я открыла глаза, он тут же вскочил.

— Я побегу за Лорейн — она вышла на секундочку, чтобы позвонить.

— Пусть закончит разговор, — прошептала я. Горло мое болело от крика и от лекарств, которые иссушили его. — Можешь дать мне немного воды?

Он похлопал меня по плечу и сказал:

— Я лучше найду кого-нибудь из нянечек.

С этими словами он выскочил за дверь, но лекарства сработали снова, и к моменту, когда они вернулись, я опять спала.

Больница — странное место: доктора и медсестры колют вас и прикасаются к вашему телу в таких местах, к которым обычного незнакомого человека вы бы и близко не подпустили, так что в первый день со мной случилось два приступа паники. Сначала они дали мне что-то от чувства беспокойства, потом что-то укололи ночью, отчего я не могла спать и чувствовала себя как пьяная, потом добавили еще что-то от тошноты. Это была маленькая больница, так что Ко мне обычно приходила одна и та же медсестра, и она всегда называла меня «моя дорогая», причем самым нежнейшим голосом. Это каждый раз подрывало меня, и я хотела сказать, чтобы она прекратила это, но потом мне становилось стыдно и я просто отворачивала от нее лицо, пока она не заканчивала с уколами. Перед тем как уйти из палаты, она всякий раз гладила меня теплой ладонью по руке и ободряюще сжимала мне пальцы.

На второй день моего пребывания в больнице, когда я немного пришла в себя, Гари сказал, что государственное обвинение занимается проверкой всей информации, которую я сообщила на допросе в полицейском участке, и уже потом они будут принимать решение, выдвигать ли против меня какие-то обвинения.

— Обвинять меня? В чем?

— Погиб человек, Энни. И независимо от того, при каких обстоятельствах это произошло, мы все равно должны следовать полной процедуре.

— Вы арестуете меня?

— Я не думаю, что обвинение пойдет по этому пути, но мой долг заключается в том, чтобы проинформировать о сложившейся ситуации.

Сначала я испугалась и стала корить себя, что не вызвала адвоката, но, взглянув на покрасневшее лицо Гари, поняла, что он сконфужен.

— Что ж, если государственное обвинение на самом деле захочет осудить меня, они будут выглядеть просто стадом баранов.

Гари ухмыльнулся и сказал:

— Вы все совершенно правильно понимаете.

Он начал задавать мне какие-то вопросы насчет Выродка, потом я протянула руку, чтобы почесать шею, и тут обнаружилось, что на мне нет цепочки.

— Доктора сняли ее, когда вас привезли сюда, — сказал Гари. — Вам вернут ее, когда будут выписывать, — она вместе с вашими остальными личными вещами.

— Эта цепочка не моя. Ее дал мне он. И еще он сказал, что покупал ее для другой девушки.

— Какой еще другой девушки? Почему вы раньше ничего не говорили об этом?

Обиженная его резким тоном, я ответила:

— Я привыкла носить ее, вот и забыла. Возможно, если бы вы, ребята, хоть иногда делали перерыв в своих вопросах, у меня появилась бы возможность что-то вам рассказать. Кроме того, — на случай, если вы этого еще не заметили, — меня отвлекали кое-какие мелочи. — Я выразительно помахала рукой, в которой торчала иголка капельницы.

Уже более спокойным голосом он сказал:

— Простите, Энни, вы совершенно правы. Мы набросились на вас со своими непростыми вопросами, но это действительно очень важно, чтобы вы рассказали нам все.

В течение следующих двух дней я пыталась выложить ему все, что я знаю об истории жизни Выродка, включая его мать, отца и женщину-пилота. Гари часто останавливал меня своими вопросами. Иногда он наклонялся в мою сторону, и тело его напрягалось, но он всегда следил за тем, чтобы голос оставался спокойным, и не торопил меня, давая вести рассказ в выбранном мною темпе. Если мы говорили об изнасилованиях или о расписании Выродка и его системе наказаний, рука Гари непроизвольно сжимала ручку, когда он делал пометки, но ему здорово удавалось выдерживать нейтральное выражение лица. Половину времени я не могла смотреть на него. Я лежала, уставившись в стену, считала трещинки на ней и пересказывала ему все надругательства надо мной, словно воспроизводила список ингредиентов какого-то адского рецепта.

Мама настояла на том, чтобы находиться рядом со мной во время этих бесед, и обычно посылала моего отчима принести нам кофе — я никогда не видела на его физиономии такого облегчения. Если я, когда Гари спрашивал о чем-то, задерживалась с ответом хотя бы на секунду, мама тут же вмешивалась и заявляла, что я выгляжу уставшей или бледной, а потом предлагала позвать врача, но я думаю, что это как раз она выглядела бледной, особенно когда я рассказывала об изнасилованиях. Она еще больше развила свою привычку укутывать меня. Чем жестче были слова, тем плотнее она подтыкала одеяло вокруг меня, словно стараясь оставить их у меня внутри. Мне вовсе не нравилось такое внимание с ее стороны, но я понимала, что она должна была чувствовать себя ужасно беспомощной, слушая, через что мне пришлось пройти, так что, если ей от этого становилось легче… К тому же у меня просто не было сил сопротивляться ей.

На третий день Гари сказал мне, что специфическое оборудование хижины помогло убедить их, что я говорю правду, и что он практически убежден, что в суде против меня не будет выдвигаться никаких обвинений. Диана уже перестала появляться у меня, и Гари сказал, что она вернулась в Клейтон-Фолс, чтобы заниматься «другими аспектами этого расследования».

Я старалась быть терпеливой, когда Гари просил меня описывать одни и те же вещи снова и снова, потому что знала: они испытывают большие трудности, стараясь установить личность Выродка. В картотеке его отпечатков пальцев не было, и это тоже не облегчало задачу. Они взяли образец его ДНК, но Гари сказал, что это может пригодиться только в том случае, если его будет с чем сравнивать, так что в этом вопросе они особо не продвинулись. Лицо Выродка после пребывания в металлическом сарае на жаре выглядело не самым лучшим образом, так что они сфотографировали его и сунули снимок на обработку в компьютер, но все равно каких-то продуктивных зацепок получить не удалось. Когда я спросила о карте зубов после посещений дантиста, Гари ответил, что ничего определенного там нет. Даже фургон им не помог. Он был украден, как и номера с другой машины, с парковки перед местным универсамом, не оснащенной камерами видеонаблюдения.

— Вы думаете, когда-нибудь удастся установить, кто это был? — однажды спросила я. — Или кем были другие девушки, на которых он нападал?

— Нам может помочь все, что вы вспомните.

Я села так, чтобы смотреть ему прямо в лицо.

— Не нужно цитировать мне строчки из руководства по подготовке полицейских — я хочу знать, что вы об этом думаете. Что вы думаете на самом деле.

— Если честно, то я не знаю, Энни, но я намерен сделать все, что в моих силах, чтобы получить ответ на этот ваш вопрос. Вы того заслуживаете. — В глазах его светилась решимость, какой я раньше у него не замечала. — Было бы намного проще, если бы во время наших с вами разговоров здесь не было вашей мамы. Вы согласны со мной?

— Да, ужасно тяжело говорить о таких вещах в ее присутствии.

Когда мама, вся пропахшая сигаретным дымом, вернулась, Гари сказал:

— Думаю, будет лучше, Лорейн, если я буду проводить допросы один, без вас.

Она взяла меня за руку и сказала:

— С Энни должна быть ее семья.

— Все это слишком тебя расстраивает, мама. — Я пожала ей руку. — Со мной все будет хорошо.

Она смотрела то на меня, то на Гари.

— Ладно, если ты сама так хочешь, Мишка Энни, но если мы с Уэйном тебе понадобимся, мы здесь, за дверью.

За беседами с Гари и врачебными процедурами следующие несколько дней прошли как в тумане. Дело осложнялось тем, что меня не отпускали из больницы, потому что, кроме всего прочего, мой организм был обезвожен. После потери сознания в полицейском участке и моей реакции на это в больнице врачи опасались, что я могу представлять опасность для себя самой, и хотели на некоторое время оставить меня на обследование. Но после нескольких ночных кошмаров и еще одного приступа паники, спровоцированного беседой с Гари, они начали экспериментировать с моими дозами — я то приходила в себя, то отключалась, и мне стало намного труднее отличать сны от реальной жизни. То я слышала крик ребенка и думала, что они нашли мою девочку, то, проснувшись и увидев склонившегося надо мной доктора, я принимала его за Выродка и отталкивала. Я снова стала жить в постоянном страхе, потому что из-за лекарств теряла последнюю возможность контролировать себя.

Среди всей этой бесконечной неразберихи с вопросами, сверхвниманием мамы и докторами, которые с готовностью и удовольствием накачивали меня медикаментами, и состоялась наша первая после долгой разлуки неловкая встреча с Люком. Кристине удалось избежать аналогичного приема с моей стороны, потому что в тот момент она была в круизе по Средиземному морю. Навестила меня и тетя Вэл, которая привезла громадный букет цветов, но мама допустила ее поговорить со мной всего на пятнадцать минут, после чего заявила, что я нуждаюсь в отдыхе. Собственно говоря, мне тетя Вэл показалась более внимательной, чем обычно, она даже спросила, может быть, мне что-то нужно, «вообще что-нибудь». Она, должно быть, сказала что-то такое, что взбесило мою маму, потому что больше до своего возвращения домой я ее не видела!.

Примерно дней через восемь мама и Уэйн уехали обратно в Клейтон-Фолс — жить в гостинице было для них слишком накладно. Когда они уехали, я поняла, что, после того как я отпустила маму, решать, что для меня лучше, будут теперь копы и доктора. Это было время, когда я и сама приняла несколько важных решений.

На следующее утро я сказала медсестре, что больше не буду принимать успокоительное. Вызванный ею доктор заявил, что либо я принимаю эти лекарства, либо соглашаюсь показаться психотерапевту. До этого момента я отказывалась встречаться с ним, но теперь уже должна была соглашаться на что угодно, лишь бы только переломить эту невыносимую ситуацию.

Это была очень маленькая больница, так что здесь не было своего психиатрического отделения, как не было и местного психиатра, поэтому они привезли ко мне юношу, который, видимо, приехал сюда прямо из какой-то психиатрической школы. Хотя вопросы он задавал довольно странные, я заставляла себя отвечать на них разумно, не забывая проливать достаточно слез, чтобы он не подумал, что я справляюсь со всем этим слишком хорошо. Я бы скорее согласилась прогуляться босиком по горячим углям, чем стала рассказывать этому парню, как чувствую себя на самом деле.

Врачи не давали мне никаких газет, и от скуки я становилась раздражительной. Гари, когда приходил побеседовать со мной, начал приносить мне журналы мод — видимо, из соображений самозащиты.

— Хотите, чтобы я вырезала отсюда пару фотографий модных костюмов для вас? — сказала я, когда он принес мне журнал в первый раз.

Он ухмыльнулся и бросил на кровать пару шоколадных батончиков.

— Возможно, это сможет хотя бы ненадолго занять ваш острый язык.

Еще он начал приносить мне кофе с добавлением горячего шоколада, а однажды дал несколько сборников кроссвордов. Его вопросы меньше донимали меня, когда он приходил с подарками. На самом деле его приход превратился для меня в центральное событие дня. Меня не задевало то, что тон его был тихим и бесстрастным. Иногда я просто закрывала глаза и сосредотачивалась на его голосе. Ему частенько приходилось по нескольку раз повторять свои вопросы, но это никогда не раздражало его: забавляло — да, но не раздражало.

Когда я попросила Гари объяснить насчет его работы и звания, он сказал, что у него в подчинении есть сержант, два капрала и несколько констеблей. Так что он действительно был большой шишкой — пусть не во всем департаменте полиции, а только в отделе тяжких преступлений, но это все равно звучало обнадеживающе. Впрочем, он замолкал, когда я начинала задавать конкретные вопросы о ходе расследования, и говорил, что расскажет мне обо всем, когда у них будет «проверенная информация».

Однажды он пришел в конце одного из моих сеансов с психотерапевтом и уже развернулся, чтобы уйти, но я попросила его остаться.

— Как вы думаете, вы можете испытывать какую-то злобу по отношению к человеку, который вас похитил? — сказал доктор.

Гари, стоя у него за спиной, удивленно приподнял брови, и мне пришлось сдерживать себя, чтобы не рассмеяться.

После моих двух недель больничной кормежки всякими желе и муссами, общения с докторами и шатания по палате психиатр наконец дал свое заключение и сказал, что он лично не видит никаких причин, почему я не могла бы отправляться домой, но доктора должны еще раз обследовать меня, прежде чем выпишут. Свободы у меня здесь было не больше, чем там, на горе.

Очевидно, психиатр заявил, что мои действия «были следствием» перенесенной мною травмы, и королевский суд официально принял решение не выдвигать против меня каких-либо обвинений. Выходит, это ничтожество все-таки оказалось хоть в чем-то полезным. Но от докторов по-прежнему не было ни слова о том, когда меня выпишут.

Гари сказал, что Королевская канадская конная полиция уделяет моему делу особое внимание, потому что им необходимо выяснить о Выродке все, что только возможно, не только чтобы помочь в раскрытии старых дел, но и для будущих расследований. Иногда мы делали перерыв в разговорах о горе, и он рассказывал о событиях в мире, произошедших в мое отсутствие, или просто сидели и решали вместе кроссворды. Так продолжалось несколько дней после заключения психиатра.

— Вы должны вытащить меня отсюда, — сказала я однажды утром, когда Гари вплыл в мою палату с двумя чашками кофе. — Психиатр сказал, что я вполне могу ехать домой, но эти доктора просто водят меня за нос, и я схожу с ума. Со мной обращаются как с каким-то несчастным заключенным, хотя вообще-то предполагается, что жертва как раз я. Бред какой-то!

Он поставил кофе на столик возле моей кровати и, решительно кивнув, направился к двери. Через полчаса он уже снова стоял в ногах моей койки.

— Вам нужно потерпеть всего одну ночь. Утром вас отпустят.

Резко вскочив, я спросила:

— Надеюсь, вам никого не пришлось застрелить ради этого?

— Ничего настолько радикального не потребовалось, я просто немного расшевелил их.

Что-то подсказывало мне, что этим дело не ограничилось, но прежде чем я начала расспрашивать его о подробностях, он взял со столика книжку кроссвордов, уселся на стул и сказал:

— Хм… Может, не такая уж вы и умная: вот этот так и не закончили.

— Эй, это вы пришли и прервали меня! У меня все шло нормально.

Он вытянул длинные ноги и закинул их одну на другую, а я уловила сдержанную улыбку на его лице и поняла, что сейчас он просто умело проделал работу по смене темы разговора.

В больнице мама рассказала мне, что мой дом сдан в аренду. Я была рада услышать, что он все-таки не продан, и сообразила, что ехать мне некуда, только тогда, когда Гари сказал, что меня выписывают. Я подумала о том, чтобы спросить у Кристины, не могу ли я пожить у нее, но она еще не вернулась, а потом позвонила мама и сказала, что они приедут, чтобы забрать меня. Я знала, что если сразу скажу, что не хочу жить в их трейлере, состоится грандиозная сцена, поэтому решила разобраться с этим вопросом, когда мы уже приедем домой.

В то утро, когда меня выписывали, Гари предупредил, что на улице нас могут ждать фоторепортеры, и предложил выйти через заднюю дверь, но мама и Уэйн заходили в больницу через парадный вход и мама никого там не заметила. Разумеется, как только мы вышли, на нас накинулась целая стая газетчиков. Мама шла впереди меня и умоляла их «дать нам немного времени». Но когда мы прокладывали себе дорогу сквозь волнующуюся толпу, мамы практически не было слышно.

При выезде из Порт-Норсфилда мы заехали на заправку. Мама пошла платить, а Уэйн вставлял пистолет в бак. Я спряталась на заднем сиденье. Когда мама вернулась, то бросила в машину газету и, покачав головой, сказала:

— У кого-то слишком длинный язык.

ПРОПАВШЕГО РИЭЛТОРА ВЫПИСАЛИ ИЗ БОЛЬНИЦЫ!

Под этим заголовком на первой странице была моя старая фотография с работы. Пока Уэйн отъезжал с заправки, я в шоке читала статью. «Конфиденциальный источник информации» сообщил им, что меня сегодня выписывают из больницы. По сведениям от штаб-сержанта Гари Кинкейда из Клейтон-Фолс, я не нахожусь под следствием, я отважная молодая женщина, а они напряженно работают над тем, чтобы установить личность погибшего злоумышленника…

Я никогда не называла копам имени своего ребенка, но кто-то сказал газетчикам, что я это сделала, потому что в статье приводилось мнение специалиста относительно того, каким образом может повлиять на меня смерть ребенка. Я швырнула газету на пол и затоптала ее ногами.

Сеанс двадцать второй

— Очень хорошо, что вы, док, смогли принять меня сегодня. Если бы мне пришлось еще хоть немного побыть наедине с тем, что навалилось на меня в последнее время, в следующий раз вам пришлось бы навещать меня уже в сумасшедшем доме. И опять-таки, там, видимо, было бы намного безопаснее. Я уверена, что вы видели меня в новостях. Да и кто же, блин, не видел!?

Позавчера вечером я вытащила свою старую фотографию, которую нашла у Выродка. На ней не было никаких следов от кнопок, и — хоть убейте! — я так и не могла понять, почему могла держать ее в своем офисе. Но сколько бы я ни пыталась сообразить, откуда еще он мог ее взять, перед глазами все время возникал Выродок, который поднимал этот снимок, словно какой-то приз.

На следующее утро я отправилась на пробежку. В конце подъездной аллеи к своему дому я повернула направо по дороге и, пробегая мимо припаркованного у бордюра белого фургона, крикнула Эмме, которая вырвалась вперед, чтобы она подождала меня, прежде чем перебегать следующую улицу..

Все мое внимание было сосредоточено на том, чтобы Эмма остановилась, и я не заметила, как открылась боковая дверца фургона. Когда я проходила мимо, то краем глаза увидела крупное тело в темной одежде и лыжной маске, которое бросилось на меня. Я шарахнулась в сторону, нога моя подвернулась и попала на какой-то камень. Я сильно ударилась о бордюр, прикусив язык, стукнувшись подбородком и сбив руки о шершавый тротуар.

Пока я пыталась подняться, чья-то рука схватила меня за лодыжку и потащила назад. Я вцепилась в асфальт ногтями и пыталась отбиваться левой ногой. На мгновение я освободилась и встала на колени, готовая бежать. Но потом большая ладонь зажала мне рот, другая рука обхватила меня, подняла и прижала к крепкому торсу. Рука на лице вжимала мою голову в плечи, а вторая выдавливала воздух из моей груди. Человек начал пятиться назад. Мои пятки волочились по тротуару. Через дорогу к нам с лаем бросилась Эмма.

Я хотела закричать, хотела отбиваться, но была парализована страхом. Перед глазами было только улыбающееся лицо Выродка, а в спину мне упиралось дуло его пистолета.

Мы были уже возле фургона. Мужчина перенес вес тела на одну ногу и крепче прижал меня к себе, словно собираясь шагнуть на ступеньку машины. Я вспомнила, как Выродок закрыл за мной дверцу, обошел фургон спереди, сел…

Соберись, черт бы тебя подрал! У тебя есть секунды, всего несколько секунд! Не дай ему затянуть себя в фургон!

Я укусила руку, зажимавшую мой рот, и пнула похитителя. Послышался глухой стон. Я изо всех сил замолотила локтями, попав, думаю, ему куда-то в область подбородка. Он оттолкнул меня так сильно, что я выскользнула и упала на край бордюра, ударившись виском. Было жутко больно, тем не менее я все-таки перевернулась на спину. Когда мужчина снова бросился на меня, я начала орать во весь голос и при этом умудрилась лягнуть его в живот. Он застонал, но все равно попытался схватить меня.

Я каталась из стороны в сторону, била его по рукам и вопила:

— Помогите! Кто-нибудь… помогите!

Я услышала рычание и лай. Мужчина выпрямился.

Эмма вцепилась ему в ногу, и он пытался отбиться от нее.

— Не смей трогать мою собаку, грязный ублюдок!

По-прежнему лежа на земле, я приподнялась на локтях и с силой ударила мужчину ногой в пах. Он согнулся, со стоном отшатнулся, хватая ртом воздух, и упал на колени.

— Немедленно отпустите ее! — закричала какая-то женщина.

Мужчина, покачиваясь, поднялся на ноги и попытался проскочить мимо меня в фургон, но Эмма продолжала держать его за брюки. Я схватила его за вторую ногу. Он сбросил нас обеих и забрался в машину. Эмма едва успела отскочить в сторону, когда она рванула с места, взвизгнув шинами по асфальту. Я пробовала рассмотреть номера, но перед глазами все плыло, да и уехал он очень быстро.

Я дышала так, будто меня только что душили, Я поднялась на колени и, оглянувшись через плечо, с трудом узнала свою соседку, которая бежала к нам с телефоном в руке. В глазах у меня потемнело, и я снова повалилась на тротуар.

— Как она? В порядке?

— Полиция уже едет сюда.

— О боже, что произошло?

Я хотела ответить на все эти вопросы, но тело мое неконтролируемо вздрагивало, дыхание было частым и затрудненным, и я до сих пор не могла сфокусировать изображение в глазах. Эмма терлась мне о щеку, а ее теплый язык облизывал мне лицо. Кто-то оттеснил ее в сторону, потом женский голос произнес:

— Вы можете сказать, как вас зовут?

— Энни. Меня зовут Энни.

— О’кей, Энни, помощь уже в пути, продержитесь еще немного.

Сирены. Люди в форме. Кто-то набросил на меня одеяло. Я отвечала на вопросы урывками:

— Мужчина… темная одежда… белый фургон.

Снова сирены. Затем униформа на людях вокруг меня поменялась.

— Где болит, Энни?

— Попробуйте сделать несколько глубоких вдохов.

— Мы сейчас зафиксируем вашу шею.

— Назовите дату своего рождения.

Прикосновения рук к моему телу. Чьи-то пальцы на моем запястье. Выкрикиваются какие-то цифры. Когда меня укладывали на носилки и пристегивали к ним, я узнала прозвучавший рядом голос:

— Это моя племянница, пропустите меня.

Надо мной склонилось озабоченное лицо тети Вэл. Я схватила ее за руку и залилась слезами.

Она поехала со мной в больницу.

— Энни, все будет хорошо. Марк звонит твоей маме, так что она встретит нас в больнице, — он остался, чтобы отвезти Эмму домой.

После этого я плохо помню: осталось только ощущение быстрой езды и ее руки в моих пальцах.

В больнице у меня снова началась гипервентиляция легких, — слишком много громко кричащих людей, детский плач, яркие огни ламп, вопросы медсестер, — так что меня уложили в комнату для осмотра дожидаться доктора, но я все равно могла видеть тетю Вэл и копов, разговаривающих с медсестрами.

Я начала считать панели на потолке. Вошла медсестра, заставила меня сжать ей руку, потом измерила давление и проверила мои зрачки. Я продолжала считать.

Наконец приехал доктор и снова задал мне все те же вопросы — я считала не останавливаясь. Когда они отвезли меня в рентген-кабинет, я считала там аппаратуру. Когда они снова вернули меня в ту же комнату и копы стали задавать свои вопросы — во что был одет тот мужчина, его рост, марка фургона, — я начала считать быстрее. Но когда вошел крупный мужчина в халате и неожиданно потянулся к моей руке, я начала кричать.

Всем тут же было сказано покинуть комнату. Доктор распорядился, чтобы медсестра немедленно вызвала реанимационную команду. Пока они разговаривали надо мной, я, закрыв глаза, считала удары своего бешено бьющегося сердца. Кто-то сделал мне укол. Опять какие-то разговоры, я уже не следила за этим. Пальцы, сжавшиеся на моем запястье и считающие мой пульс… Я продолжала свой счет.

Потом послышался частый стук каблуков по полу коридора и мамин голос, но тут я начала отключаться.

Раз, два, три…

Когда я открыла глаза, мама и тетя Вэл стояли у окна спиной ко мне и тихо разговаривали.

— Марк вез меня в лабораторию забрать результаты анализов, когда мы увидели толпу. Она была там, просто лежала… — Тетя сокрушенно покачала головой. — Мне пришлось проталкиваться, чтобы подойти к ней. Через несколько минут тут уже были репортеры — наверное, они следовали за «скорой помощью». Ты только посмотри, сколько их собралось!

— И что ты им сказала? — спросила мама.

— Прессе? Ничего я им не говорила, в тот момент меня больше заботила Энни. Но Марк действительно мог ответить на несколько вопросов.

— Марк? — Мама тяжело вздохнула. — Вэл, ты должна быть очень осторожна, когда говоришь с этими людьми. Никогда не знаешь, что они…

Я прокашлялась, и они дружно повернулись ко мне. Я начала плакать.

Мама подскочила к кровати и обняла меня. Я всхлипывала ей в плечо.

— Я так испугалась, мама, так испугалась.

К моменту появления доктора я уже немного успокоилась. Это помогло ему выяснить, что кости у меня целы, зато есть масса ушибов, ссадин и царапин, не говоря уже об убийственной головной боли. Причиной моего шока стало сочетание боли и ужаса. Это вам не шуточки.

Главным образом их беспокоила возможная травма головы от удара виском, так что они хотели оставить меня здесь до следующего дня. Кризисная команда также хотела бы осмотреть меня еще и завтра утром. Ночью каждые два часа приходила медсестра, которая будила меня, проверяя мое состояние, но, как правило, я и так не спала, напрягаясь при звуке шагов по коридору и вздрагивая при любом шуме. Иногда я просто смотрела на очертания крошечного тела мамы, которая спала рядом со мной на раскладушке, и считала ее дыхание.

Опыт последнего попадания в больницу научил меня, что если говорить, что тебе плохо, то это только продлит пребывание взаперти. Поэтому когда на следующее утро появилась кризисная команда, чтобы оценить мою эмоциональную устойчивость, я разыграла, что все в порядке. Их в основном интересовало, какую систему поддержки я ожидаю получить, когда выберусь отсюда. Я рассказала им, что регулярно посещаю психотерапевта, и они дали мне несколько телефонов горячей линии и список групп психологической помощи.

Они решили, что состояние у меня достаточно стабильное, чтобы можно было поговорить с копами, и я постаралась удовлетворить их, как только могла: нет, я не видела его лица; нет, я не рассмотрела номер машины; нет, я не знаю, почему какой-то долбаный придурок пытался напасть на меня.

Я думала, что они установят за мной круглосуточное наблюдение, но все, что они смогли пообещать, — это регулярное появление патрулей возле моего дома и установку специальной сигнализации с выходом сигнала прямо в полицейский участок. Они напомнили, чтобы я не расставалась со своим мобильным телефоном, обходила стороной припаркованные фургоны — ни фига себе! — и еще «внимательно смотрела по сторонам», продолжая при этом жить своей жизнью, пока они будут проводить расследование. Какой еще жизнью, интересно? Все это дерьмо и есть моя жизнь.

Доктора сказали, что я в норме и могу идти, но нужно, чтобы в течение следующих двадцати четырех часов за мной кто-нибудь приглядывал. Мама настояла, чтобы я поехала к ней домой, и я была настолько ошарашена, — а еще у меня все болело, я была подавлена и разбита, — что ухватилась за эту мысль. У мамы мы провели день за тем, что вместе смотрели на диване телевизор, а еще она приносила лед для моих ушибов и бесчисленное количество чашек чая. Я не возражала против того, чтобы она суетилась вокруг меня.

Чуть позже дядя Марк привез Эмму, и мама даже разрешила ей зайти в дом, сказав, чтобы та «охраняла Энни». И она таки охраняла меня. Хотя последний день Эмма провела у дяди Марка, она относилась к нему недоверчиво, лаяла на любой шум и недовольно рычала на маму всякий раз, когда та заходила в комнату. Уэйн вообще старался не попадаться собаке на глаза, чтобы дать ей время на адаптацию к новой обстановке.

В ту ночь мама спала со мной в одной кровати, совсем как в детстве, но из нас двоих отдыхала только она. Через несколько часов, когда мне так и не удалось уснуть, я отправилась к шкафу в прихожей с сотовым в руке и в сопровождении Эммы. Гари, единственный коп, с которым мне на самом деле хотелось поговорить, был также единственным человеком, который не появился ни в то утро, когда на меня напали, ни на следующий день. В больнице я спрашивала о нем, но мне сказали, что его снова нет в городе. Оказавшись в шкафу, я попыталась позвонить ему, но его сотовый переадресовал меня на голосовую почту.

Хотя все тело у меня болело, я свернулась клубочком в шкафу, однако и теперь не чувствовала себя в безопасности, и единственной моей мыслью было: «Появится ли у меня когда-нибудь это чувство безопасности вообще?» В конце концов я все-таки заснула, и мне снились кошмары, в которых меня преследовал белый фургон.

Сразу после своего возвращения домой после похищения я часто ходила в полицейский участок Клейтон-Фолс, чтобы посмотреть фотографии разыскиваемых преступников, но, несколько месяцев просматривая снимки всяких плохих парней и не находя среди них Выродка, я пришла в уныние. Полицейские показывали фото Выродка по телевизору, печатали во всех газетах и даже поместили на сайте Королевской канадской конной полиции среди неопознанных трупов, но для меня все это выглядело просто как изображение какого-то мертвого парня. Черт, даже если снимки и были как-то похожи на него, Выродок все равно слишком хорошо умел оставаться невидимым.

Они выяснили, что хижина и окружающий участок были куплены за наличные примерно за два месяца до моего похищения, но о человеке, который это сделал, не было никаких сведений — ни номера кредитной карточки, ни водительских прав, вообще ничего. У Выродка, видимо, было поддельное удостоверение личности. Он даже открыл банковский счет на вымышленное имя, чтобы платить налог с недвижимости, но в банке его тоже никто не запомнил.

Предыдущий владелец никогда не встречался с покупателем, потому что это была частная сделка купли-продажи, осуществлявшаяся через адвокатскую контору в Клейтон-Фолс. Для этого требовалась всего. одна подпись, а адвокат, похоже, был полностью безголовым, потому что совершенно не мог описать покупателя. Оправданием ему служило только то, что в этом месяце он зарегистрировал шестьдесят подобных сделок, и я не уверена, что он вообще спрашивал у своих клиентов удостоверение личности.

Гари позвонил только через пару дней после нападения на меня на улице — я по-прежнему была у мамы, — и сообщил, что в моем доме уже установлена прямая линия сигнала тревоги и что ему очень жаль, что он не смог позвонить раньше. Он работал по одному делу в рыбацкой деревне на севере, и связь там была только по радиоканалу. Мы еще раз обговорили все, потом он снова спросил меня об этой чертовой фотографии, а когда я ответила, что мне по-прежнему ничего не приходит в голову, только хмыкнул. Он сказал, что, поскольку Выродок выслеживал меня, они вначале думали, что он мог быть местным, но теперь он считает, что этот парень мог останавливаться в гостинице и приезжать в Клейтон-Фолс на машине.

— Все выходные в течение последнего месяца я провел, показывая фотографию трупа во всех гостиницах и мотелях в радиусе часа езды отсюда, — сказал Гари.

Клейтон-Фолс находится в центральной части острова, так что ему пришлось покрыть очень приличную территорию.

— А почему вы просто не разослали в эти гостиницы факсы? И как получилось, что этим занимаетесь вы? У вас ведь есть констебли, которых можно было бы туда послать.

— Во-первых, если бы я разослал факсы, они, скорее всего, тут же оказались бы в мусорных корзинах. Начиная с зимы, многие из персонала поувольнялись, но сейчас, с началом туристского сезона, начинают возвращаться, и я хотел поговорить с ними лично. Во-вторых, я не послал туда никого, потому что все мои люди занимаются текущими делами… А я, Энни, делаю значительную часть этой работы в свободное время.

Под впечатлением услышанного и чувствуя себя довольно глупо, — пока я торчу каждый вечер перед телевизором, он, оказывается, обивает тротуары, — я подумала, уж не поэтому ли он до сих пор не женат.

— Подозреваю, что ваша подруга должна по-настоящему ненавидеть меня, — сказала я.

На несколько секунд наступила пауза, и я порадовалась, что он не может меня видеть, потому что щеки мои начали, краснеть.

— Я понимаю, что этот процесс уже успел разочаровать вас после первого раза, но теперь, после второй попытки нападения, думаю, вам следовало бы еще раз прийти в полицейский участок и посмотреть еще несколько фотографий.

Продолжая чувствовать себя полной идиоткой после оставшегося без ответа вопроса о его подруге, я спросила:

— Значит, вы считаете, что тот, кто напал на меня, как-то связан с Выродком?

— Я считаю, что необходимо рассмотреть все возможности.

— То есть?

— Несколько моментов в этом деле не укладываются в обычную схему. Например, эта ваша фотография. Нам по-прежнему нужно понять, каким образом он ее получил и зачем она была ему нужна, когда было столько снимков, сделанных им самим. Если бы вы смогли вывести нас на подозреваемого, то, можно надеяться, все встало бы на свои места.

Я сказала, что сделаю это на следующий день.

То утро, когда Гари впервые пришел навестить меня в больнице, до сих пор стоит в моей памяти, док. Перед этим у него был «выезд в поле», что бы это ни значило, и он был одет в джинсы и черную ветровку с логотипом Королевской конной полиции Канады. На нем даже была бейсболка. Я спросила, неужели все его костюмы в химчистке, но, честно говоря, он показался мне озабоченным. Несмотря на мои поддразнивания насчет его странного одеяния, от него веяло серьезностью и нежеланием шутить.

Накануне я снова ночевала у мамы, но после того, что всю ночь слушала, как они с Уэйном ругаются, — со времени моего последнего попадания в больницу мама пила беспробудно, не просыхая, — мне снова приснился страшный сон о белом фургоне, только на этот раз кошмар заканчивался на хорошей ноте: меня прикрывали руки мужчины. Когда я проснулась, то поняла, что это были руки Гари. Я почувствовала себя жутко виноватой. Рядом Люк, который так старается, такой терпеливый, а я вижу во сне копа, который доставил Люку столько проблем.

Иногда мне хочется, чтобы Гари сопровождал меня повсюду, как телохранитель. В такие моменты я мысленно даю сама себе пинка, потому что знаю, что никто не может помочь мне все время чувствовать себя в безопасности. Это забавно, потому что я всегда считала, что я в безопасности с Люком, но это совсем другая безопасность — какая-то спокойная, простая, что ли. А вот с Гари простым не кажется ничего.

После того как сегодня утром я вернулась домой, мы с Эммой обошли его весь, дергаясь от каждой тени, а потом я бесчисленное количество раз проверила сигнализацию. Чтобы отвлечься, я еще раз просмотрела проспект художественной школы, о которой уже говорила. Она расположена в Скалистых горах и такая красивая — именно таким я всегда представляла себе Гарвард. Я даже загрузила несколько вступительных бланков с их веб-сайта. Бог знает зачем…

Единственная оставшаяся у меня вещь, на которую мне действительно не наплевать, это дом, но меня бы точно признали невменяемой, если бы я продала его ради осуществления какой-то своей юношеской мечты. А что, если бы я попробовала, а потом ничего не добилась как художник? Что тогда?

На этой ноте, док, нам будет лучше завершить этот сеанс. Я еще должна заехать по дороге домой в полицейский участок, чтобы посмотреть какие-то фотографии. По крайней мере, это будет хорошим поводом позвонить сегодня вечером Гари.

Сеанс двадцать третий

— Простите, что позвонила вам с просьбой перенести следующий сеанс, док, но за последние несколько дней со мной произошло столько всяких хреновых событий, что я просто не могла дождаться наступления нашей запланированной встречи.

Выйдя от вас в прошлый раз, я прямиком направилась в полицейский участок в Клейтон-Фолс и провела там целый час, рассматривая разные фотографии. Я уже собиралась заканчивать с этим, потому что у меня нестерпимо болела спина, а все эти извращенцы стали уже на одно лицо. Только один мужчина показался мне знакомым, но потом я вспомнила, что накануне видела его фотографию в газете. Потом я вспомнила о Гари, который везде показывал такой же фоторобот, и заставила себя продолжать. Я уже пролистала фото мужчины с лысой головой и большой окладистой бородой, но что-то в простодушных голубых глазах, так контрастировавших со всей остальной внешностью, заставило меня внимательнее вглядеться в него. Это был он.

Меня прошиб холодный пот, и перед глазами все поплыло. Я не дала себе потерять сознание, отвела взгляд в сторону и легла головой на стол. Сосредоточившись на неистовом биении своего сердца, я сделала несколько глубоких вдохов и принялась твердить в такт ударам пульса: «Он мертв… Он мертв… Он мертв…» Когда в глазах снова появилась резкость, а сердце немного успокоилось, я снова взглянула на снимок.

Я попросила одного из копов зайти, и, когда рассказала ему, что нашла, он тут же позвонил Гари на сотовый. Под снимками не было никаких имен, и полицейские не ответили ни на один из моих вопросов, поэтому я настояла на том, чтобы поговорить с Гари.

— Я не понимаю, почему мне никто не говорит, кто это такой, — на него ведь есть досье. Я часами смотрела на эти чертовы фотографии, и назвать его имя — это самое малое, что вы могли бы для меня сделать.

— То, что вы определили фотографию, — просто здорово, Энни, но сначала мы должны проверить информацию. Мне бы не хотелось, чтобы вы думали, что все, дело сделано, а потом оказалось, что это совсем не тот парень…

— Это он. Я целый год провела вместе с ним.

— Я в этом ни на секунду не сомневаюсь и позвоню вам сразу же, как только у нас будет по нему полная картина. А пока поезжайте домой и попробуйте немного отдохнуть, хорошо? И еще я попрошу вас сделать для меня список людей, которые могли бы желать вам зла.

— Таких людей нет вообще. Я уже составляла подобный список для своего психиатра и внесла туда всех, кого знаю. Должно быть, у Выродка был друг, который…

— Выяснением этого я как раз и занимаюсь. А теперь поезжайте домой и пришлите мне составленный вами список, а потом мы поговорим.

На следующий день я кругами ходила по дому в ожидании звонка от Гари, а он все не звонил и не звонил. И его сотовый тоже не отвечал. Пару часов я убила на уборку, а потом, заинтересовавшись мужчиной, фото которого мне показалось знакомым в полицейском участке, просмотрела все свои старые газеты, одну за другой. В самой последней я нашла упоминание о «недавно освободившемся опасном преступнике, который разыскивается в связи с ограблением ночного магазина» и взялась читать эту статью внимательнее. Я прочла его имя и поняла, кто это. Это был сводный брат моей мамы. По дате на газете я выяснила, что освободился он несколько недель назад, и задумалась, знает ли об этом мама или я должна ей сказать. Вторую половину дня я взвешивала все за и против — стоит ли мне быть тем человеком, который сообщит это ей. К пяти часам я уже окончательно умаялась, поэтому, когда мама позвонила и пригласила меня на пасту, я согласилась.

Ужин был неплохой, но когда мы покончили с едой, а я все еще продолжала мучиться вопросом, рассказать ей о сводном брате или не стоит, мама начала говорить о маленькой девочке, пропавшей в Калгари. Я сказала, что не хочу об этом слышать. Она не обратила на мои слова внимания и продолжала говорить о том, как бедная мать умоляет по телевидению вернуть ей дочь, но моя мама считает, что та неправильно ведет себя с прессой.

— Она груба с ними. Если она хочет помочь вернуть свою дочь, ей следовало бы изменить свое отношение.

— Репортеры тоже могут быть крайне грубыми, мама. Да ты и сама это прекрасно знаешь.

— В данный момент пресса — это наименьшая из ее проблем. Полиция допрашивает отца девочки, и очевидно, что у него есть любовница на стороне. Беременная любовница.

— Мама, прошу тебя, давай оставим эту тему.

Она уже снова открыла рот, но прежде чем она успела что-то произнести, я выпалила:

— Я видела в газете фотографию Дуайта.

Мамин рот тут же захлопнулся, и она уставилась на меня.

— Это ведь твой сводный брат? Его выпустили, мама, но сейчас разыскивают, чтобы допросить по поводу ограбления в…

— Хочешь еще чего-нибудь съесть?

На мгновение наши глаза встретились.

— Прости, если расстроила тебя, я просто подумала…

— Может, еще соуса?

Лицо ее не выражало никаких эмоций, но рука, судорожно теребившая салфетку, подсказала мне, что нужно оставить этот разговор.

— Нет, я наелась. В голове у меня полный кавардак, потому что сегодня в полицейском участке я наконец узнала одну фотографию. Гари пока не назвал мне его имени, но сейчас восстанавливает историю этого человека. Он сказал, что скоро у него будет для меня новая информация.

После секундной паузы мама кивнула и сказала:

— Хорошо. Возможно, теперь ты сможешь оставить это позади, Мишка Энни. — Она похлопала меня по руке.

Уэйн поднялся из-за стола и пошел на улицу покурить.

Когда он вышел, я сказала:

— Ну, пока еще нет. Гари думает, что у него мог быть сообщник, и, возможно, именно он пытался тогда напасть на меня.

Мама нахмурилась.

— Зачем, черт побери, этот Гари пытается запугать тебя?

— Ничего он не пытается меня запугать. Это все из-за той моей фотографии, которая была у Выродка. Я подумала, что он мог взять ее в моем офисе или еще где-то, но Гари интересуется, зачем она ему вообще понадобилась, понимаешь? Он даже попросил меня отправить ему этот список…

Во блин! В своем рвении вступиться за Гари я не только рассказала маме о фотографии, но и чуть не сболтнула о своем очень личном списке неблагонадежных лиц.

— Что за список?

— Да одна глупость, которую посоветовал мне психиатр, пустяки.

— Если это глупости и пустяки, тогда зачем он нужен Гари? Что в этом списке?

Черт, теперь она не отцепится!

— Просто несколько людей из моего прошлого, которые могут обижаться на меня или что-то в этом роде.

— Кто, например?

Разумеется, у меня не было ни малейшего желания говорить, что я внесла туда всех близких мне людей, поэтому я сказала:

— Просто несколько моих бывших парней и пара старых клиентов. А-а, и еще «тайный» риэлтор, с которым я конкурировала за проект.

— Ты имеешь в виду Кристину?

— Нет, риэлтора, с которым я боролась за проект в самом начале.

Мама прищурила глаза.

— Так она тебе ничего не сказала?

— Кто не сказал и что?

— Не хочется мне мутить воду…

— Да брось, мама. В чем там дело?

— Думаю, ты должна это знать. — Она набрала побольше воздуха. — Помнишь мою подругу Кэрол? Так вот, ее дочь Андреа работает в вашем агентстве и дружит с помощницей Кристины…

— Ну и что?

— А то, что твоим конкурентом по тому проекту все время была Кристина. Она и была вторым риэлтором, претендующим на него.

— Не может этого быть, она бы сказала мне! Застройщик выбрал ее просто потому, что я исчезла.

Мама пожала плечами.

— Я думала так же, как и ты, но потом Андреа рассказала, что помощница Кристины работает по выходным, чтобы закончить готовить предложение. Она сказала, что даже видела кое-какой маркетинг, который Кристина разработала для застройщика.

Я покачала головой.

— Кристина никогда бы не поступила так со мной. Дружба для нее намного важнее, чем деньги.

— Кстати, о деньгах. Я слышала, что у ее мужа возникли какие-то финансовые проблемы. Что дом, который он ей купил, был не из дешевых, а она, похоже, не собирается притормозить в своих расходах. Он, должно быть, очень понимающий мужчина: Люк и она чувствовали себя очень уютно в твое отсутствие.

— Разумеется, они проводили много времени вместе, когда пытались найти меня. И Дрю не покупал ей этот дом, они купили его вместе. А то, что она любит сладкую жизнь… Что же в этом плохого? Кристина тяжело вкалывает, чтобы заработать деньги…

— И чего ты ее так защищаешь?

— А что мне делать, если ты намекаешь, что Кристина крутила роман с Люком!

— Ничего такого я не говорю, просто рассказываю, что слышала. Она часто бывала в ресторане, вечер за вечером, и много раз оставалась там до закрытия. Чуть не забыла: а ты в курсе, что дела в ресторане до твоего похищения шли далеко не лучшим образом? Уэйн как раз на следующий день разговорился с барменом в пабе, тот знает шеф-повара у Люка… Так вот, он сказал, что вообще поговаривали о закрытии этого заведения, но после того как ты исчезла и все это попало в печать, дела пошли в гору. Думаю, для него в этом был определенный позитив.

Паста «курица Альфредо», которая мне так понравилась, теперь комом встала где-то в области солнечного сплетения.

— Мне нужно в ванную комнату.

Сначала я думала, что меня вырвет, но потом набрала в ладони холодной воды, плеснула ею в лицо и постояла, прислонившись лбом к маленькому зеркалу, пока это ощущение не прошло. Волосы у меня на затылке были горячими и потными, поэтому я порылась в выдвижном ящике, нашла там розовую резинку и собрала их сзади.

Когда я вышла из ванной, мама наливала себе уже по второму разу.

— Мне нужно идти, мама, спасибо за обед.

— Позвони мне, если узнаешь что-то новое. — Она погладила меня по спине и сказала: — Я уверена, что все сработает хорошо.

Ко времени, когда я добралась домой, моя тошнота обернулась неуемной энергией, так что я решила пробежаться. Времени было еще не так много, но даже если бы было поздно, спать я все равно бы не смогла: я была напряжена и дергалась от любого звука. Пока ноги мои мерно топали по тротуару, в голове бешено крутились самые разные мысли.

Было ли что-то между Люком и Кристиной? Когда мы раньше встречались все вместе, насколько я помню, они относились друг к Другу не особенно дружелюбно. Теперь дальше. Мне никогда и в голову не приходило, что она была моим конкурентом в борьбе за тот проект. Неужели она все знала с самого начала? Может быть, об этом она хотела сказать мне, когда я перебила ее? Или она пыталась рассказать мне о себе и о Люке? И как вышло, что Люк никогда не говорил мне, что у него проблемы с рестораном? Все эти вопросы лихорадочно метались в моей голове, сталкивались и рассыпались на новые вопросы.

Через полчаса напряженного бега я более-менее успокоилась, но какое-то смутное чувство преследовало меня по дороге домой и под душем. Если я услышу их голоса, все эти бредовые мысли тут же рассеются. Все еще закутанная в полотенце, я позвонила Люку в ресторан. Он ответил довольно резко.

— Я звоню не вовремя? — спросила я.

— В общем, да.

— Я только хотела сказать тебе, что сегодня опознала фотографию того парня в полицейском участке. Я еще не знаю его имени, но Гари обещал назвать его мне, как только будет можно.

— Эй, это хорошие новости!

— Думаю, да. Я по-прежнему хочу во всем разобраться.

— Держи меня в курсе. А сейчас я должен бежать. Прости, у меня куча дел, ресторан забит.

Все еще ощущая какую-то неудовлетворенность, я чуть не сказала, что сейчас заеду к нему на стаканчик, чтобы мы смогли поговорить. Но я раздумывала слишком долго, и Люк повесил трубку.

Я позвонила на мобильный Кристине, но она сказала, что перезвонит позже, потому что они организуют ленч в связи с тем проектом на берегу и она сейчас как раз встречает гостей. Мы попрощались, и я уставилась на телефон в своей руке. Эмма, сидевшая у моих ног, смотрела на меня большими коричневыми глазами.

— Я делаю глупости, да?

Она отчаянно завиляла хвостом. Я расценила это как «да».

И уже по дороге в спальню я вдруг вспомнила! откуда взялась та фотография.

Гари ответил на звонок не сразу. Я не осознавала, насколько напряжена, пока не услышала его спокойный голос и не почувствовала, как понемногу расслабляется мое тело.

— Я всю вторую половину дня пытаюсь дозвониться вам, — сказала я.

— У меня сел аккумулятор в телефоне.

— Мне необходимо с вами поговорить.

В этой фразе прозвучало отчаяние, хотя я и ненавидела себя за это.

— Я вас слушаю.

— Я тут подумала об одной маленькой полочке, заставленной фотографиями в рамках, в холле перед спальней, и вдруг вспомнила. Там была одна рамка из олова, которую я ставила позади остальных, потому что там был мой более давний снимок, и это было то самое фото, которое Выродок…

— Так эта фотография была взята из вашего дома?

Ко мне вернулось ощущение тошноты.

— Выродок никогда не смог бы пройти мимо Эммы, так что это должно было произойти, пока мы с ней были на прогулке. Но зачем ему было так рисковать и вламываться в дом ради этого снимка?

— Хороший вопрос. У кого-нибудь еще есть ключи от вашего дома?

— За несколько месяцев до похищения я потеряла целую связку во время прогулки и поэтому должна была поменять все замки — я просто еще не успела никому дать запасной комплект.

— Получается, что это был человек, Энни, которого вы впустили в дом сами. И уже он передал ваше фото Выродку — предположительно, чтобы тот мог узнать вас.

Сердце мое забилось часто и гулко.

— Но почему именно этот снимок?

— Он мог подумать, что его вы нескоро хватитесь. Но могли быть и другие причины.

— Бессмыслица какая-то! Зачем кому-то нужно было меня похищать? Ведь требований о выкупе не поступало.

— Мы точно не знаем, что вас предполагалось именно похитить. Возможно, его наняли совсем для другого, а потом уже он решил оставить вас для собственных целей.

— Вы думаете, предполагалось, что он должен просто убить меня? Боже праведный, Гари!

Глаза мои скользнули на кнопку сигнализации.

— Они не решатся предпринять новую попытку так скоро, — сейчас к вам привлечено слишком много внимания, — но я лично проверю, чтобы патрульные машины по-прежнему регулярно проезжали мимо вас. И мне могут понадобиться имена всех, кто имел доступ к этой фотографии.

— В моем доме бывала куча народу, мне тогда еще камин ремонтировали…

— Все это слишком сложно, чтобы представлять собой случайное преступление. Это должен быть человек, у которого есть личный мотив.

— Я уже посылала вам тот дурацкий список…

— Не думайте об этом с точки зрения того, кто хотел причинить вам вред. Лучше прикиньте, кто мог извлечь выгоду из того, что вы исчезнете.

Мысли мои путались.

— Мне нужно… мне нужно время. Чтобы подумать.

— Переспите с этим, о’кей? — сказал Гари. — Я оставлю вам свой телефон в мотеле в Игл Глен. Если до чего-нибудь додумаетесь, сразу звоните мне. — Я уже готова была повесить трубку, когда он добавил: — И еще, Энни… С этого момента держите все это при себе.

Дрожащими руками я оделась, но слова Гари продолжали звучать у меня в ушах. Кому это было выгодно больше всего? Я думала о переполненном ресторане Люка. Я думала о Кристине, которой достался крупный проект по недвижимости.

Потом я вспомнила, как Выродок сказал, что выбрал меня, потому что «представился удобный случай», и подумала, как странно получается, что мой обычно пунктуальный бой-френд вдруг опаздывает ко мне на обед, причем именно в тот единственный день. Еще Выродок говорил, что видел Люка с другой женщиной, но ведь он любил помучить меня, так неужели бы он не сказал, если бы это была Кристина? Или он решил приберечь эту подробность на черный день? Но если между Кристиной и Люком действительно что-то было, то почему они просто не сошлись, когда я скрылась с горизонта? И зачем им было давать ему именно ту фотографию? У обоих было немало моих снимков. Нет, это просто смешно. Кристина и Люк любят меня — они бы никогда не причинили мне вреда.

Так кому это было выгодно больше всего?

Я посмотрела на то место в холле, где раньше висела полка. Кто-то украл мое фото, кто-то, кого я сама впустила в дом. Я снова проверила сигнализацию и замки на двери. Эмма залаяла на проезжавшую мимо машину, и от этого я чуть не выскочила из кожи. Мне нужно было выбираться отсюда.

По дороге в Игл Глен — час езды отсюда, на сиденье рядом со мной лежит название мотеля, где остановился Гари, номер его комнаты и распечатка карты местности из Гугла — я вдруг поняла, что не спросила, почему он там находится, но решила, что это должно быть как-то связано с моим делом.

Я не могу вспомнить, мимо чего я ехала той ночью. Я жутко промерзла: в спешке я не взяла куртку и уехала просто в майке на лямках и спортивных брюках, которые никак не спасали. Руки мои на руле тряслись от холода.

Я постучала в дверь, но мне пришлось пару минут подождать, пока Гари откроет.

— Извините, я только что вылез из-под душа. Что случилось? Вы в порядке?

— Привет, — сказала я, — мне нужно поговорить.

Он жестом пригласил меня в комнату.

В воздухе стоял пар из душа, а Гари застегивал последние пуговицы на своей белой сорочке. Он снял с шеи полотенце и принялся тереть волосы, которые от воды приобрели цвет стали, потом бросил его на спинку стула и быстро пригладил их руками.

Номер был небольшой — одна кровать, стол с телефоном, телевизор и ванная, — а когда я поняла, что мы впервые остались наедине, показался мне еще меньше.

На тумбочке возле кровати стояла наполовину пустая бутылка красного вина. Гари не произвел на меня впечатление человека пьющего, но, с другой стороны, что я о нем вообще знаю, черт побери? Не говоря ни слова, он взял бутылку и вопросительно приподнял бровь. Я кивнула. Он наполнил один из мотельных стаканов и протянул его мне. Обрадовавшись, что теперь мои руки чем-то заняты, я сделала большой глоток и сразу почувствовала, как кровь быстрее побежала по жилам. Мышцы мои расслабились, по телу разлилось приятное тепло. Я присела на край кровати.

Гари выдвинул стул из-за стола с телефоном и развернул его в мою сторону. Он сидел, наклонившись вперед, уперев локти в колени и положив подбородок на кулаки.

— Так что же случилось?

— Все это дерьмо… оно сводит меня с ума. Вы должны найти парня, который напал на меня, Гари. Я не знаю, кто это сделал, и от этого у меня начинает ехать крыша — я сомневаюсь во всех. Я уже начала задумываться, не могли ли это быть Кристина с Люком, и все из-за каких-то сплетен, которые слышала моя мама. Как вам такое?

— А что слышала ваша мама?

— Они не делали этого, Гари! Мама слышала какие-то разговоры насчет того проекта на побережье, который должна была получить я, и еще о том, что они проводили много времени вместе, когда я пропала. Похоже, у них так-. же были финансовые трудности… Но весь этот бред не имеет значения. Сама я считаю, что все это постепенно сводит меня с ума.

Гари встал и прошелся по комнате, задумчиво потирая рукой подбородок.

— А что там произошло с этим проектом?

Я подробно изложила ему ситуацию, а в конце добавила:

— Кристина не поступила бы так со мной, Гари.

— Если вы хотите, чтобы я нашел того, кто за это в ответе, я должен рассмотреть все возможные сценарии.

— Ну, это не тот случай.

— Насколько прочен ее брак?

— Думаю, у них все хорошо… Она мало что рассказывала мне, но это, наверное, просто из-за того, что мне пришлось столько пережить.

— И ее часто видели в ресторане с Люком?

— Да, но они с ним никогда не были вместе, они встречались просто потому, что пытались найти меня.

Гари продолжал расхаживать по комнате.

— Кстати, а что вы делаете в Игл Глен? — спросила я. — Вы что, по-прежнему продолжаете показывать здесь фоторобот?

— Я приехал сюда только вчера вечером и поговорил с ночной сменой персонала. Завтра я встречусь с дневной сменой.

— Вы хотите узнать что-то еще об этом парне? Его на самом деле звали Дэвидом? Вы обещали, что расскажите мне все, как только к вам попадет его дело, но так и не позвонили.

— Завтра мне по факсу пришлют информацию из другого отдела. Это пока все, что я могу вам сказать.

— Ненавижу, когда вы начинаете говорить этим казенным полицейским языком! Я с вами играю в открытую и, по крайней мере, рассчитываю на это же.

Вино в сочетании с упадочным душевным состоянием сломало во мне последние остатки самоконтроля, и я разразилась слезами.

Опустив голову и пряча лицо, я поднялась с кровати и пошла к выходу, но когда я проходила мимо, Гари взял меня за руку и развернул к себе. Я оттолкнула его свободной рукой, но он не сдвинулся с места. Слезы продолжали литься по моим щекам.

— Пустите меня, Гари.

— Не раньше, чем вы успокоитесь.

Я ударила его в грудь, быстро и резко.

— Да идите вы знаете куда, Гари! Я уже по горло сыта всем этим дерьмом, Вы, полицейские, ни хрена не сделали за все время, пока меня держали взаперти, а теперь продолжаете увиливать от ответа. Меня насиловали практически каждую долбаную ночь, а вы не можете назвать мне его имя? Неужели вы ничего не понимаете? Дело не только в том, что мне поломали жизнь, — теперь мне еще нужно думать о том, что человек, которого я знаю, хотел, чтобы она была сломана. И вы стоите тут и рассказываете мне, что я не имею права ничего знать о том, кто это сделал!?

На этот раз я ударила его в плечо. Он не шевельнулся. Я снова стукнула его.

Он схватил меня за запястье.

— Прекратите это!

Я сверкнула на него глазами.

— А вы прекратите строить из себя придурка!

— Я рассказываю вам все, что можно сообщить, чтобы не навредить расследованию.

— Значит, вот что это для вас? Просто очередное расследование?

Теперь уже он разозлился.

— А вы знаете, сколько людей пропадает каждый год? Сколько детей? И большинство из них так и не находится. Моя старшая сестра пропала, когда я был совсем мальчишкой, и с тех пор мы ее больше не видели. Поэтому я и пошел работать в органы правопорядка — я не хотел, чтобы кто-то еще пережил то, что вынесла моя семья. — Он отпустил мои руки. — А из-за этого расследования распался мой брак.

— Я не знала, что вы были…

— Кое-какие проблемы у нас были еще до вашего похищения, но мы старались их уладить. Поэтому я и попросил, чтобы меня перевели сюда с материка. Но вскоре после моего появления здесь похитили вас, и я много часов провел за расследованием этого дела. Она ушла от меня за месяц до того, как вы вернулись домой. — Он грустно усмехнулся. — Она сказала, что я настолько увлечен поиском других людей, что не вижу тех, кто находится у меня прямо перед глазами.

— Простите меня, Гари, простите за все. Я понимаю, что вела себя как последняя сволочь. На меня сейчас столько навалилось. Я уже не знаю, кому верить. Кто-то хочет моей смерти, и…

Голос мой дрогнул, и я расплакалась.

Гари сделал шаг вперед и обнял меня. Мое лицо оказалось на уровне его груди, его подбородок упирался мне в макушку. Я щекой почувствовала, как дрогнула его грудь, когда он сказал:

— Никто больше не причинит вам зла, Энни. Я не допущу этого.

Я оторвалась от Гари и посмотрела на него снизу вверх. У него были темные глаза, и его рука на спине обжигала меня через майку. Мне хотелось окунуться в энергию, исходившую от его тела, хотелось впитать в себя его силу и взять ее с собой. Взгляды наши встретились.

Встав на цыпочки, я прижалась губами к его губам. Какое-то мгновение он не реагировал, а потом пробормотал:

— Вот черт…

С Люком все было сладко, нежно, чувственно, но никогда не было страсти. С Гари мы целовались в тихом исступлении. Подхватив меня обеими руками под ягодицы, он приподнял меня и положил на кровать. Когда он склонился надо мной, упершись руками по обе стороны от моей головы, перед моими глазами возник Выродок, и я остолбенела. Гари испытующе посмотрел на меня и попытался отодвинуться, но тут я потянула его на кровать рядом с собой, заставила лечь на спину, забралась на него и вцепилась в подушку по обе стороны от его головы. Несколько секунд мы лежали так. Я ощущала каждый сантиметр его тела, а сердце гулко стучало в груди. Его крепкие руки поддерживали меня, а ноги были напряжены, словно он готовился сбросить меня.

Прижавшись к нему щекой, я шепнула:

— Я должна… быть под контролем. Это единственный способ, каким я могу…

Расслабившись, он обхватил мое лицо ладонями и повернул к себе, чтобы я посмотрела ему в глаза. Большим пальцем он погладил меня по скуле и усталым, но нежным голосом сказал:

— Ты уверена, что на самом деле хочешь этого, Энни? Если ты действительно готова зайти так далеко, то я только рад.

От накатившего страха тело мое содрогнулось, но я потерлась о его руку и тихонько укусила подушечку его большого пальца. Потом я наклонилась, так что мои волосы накрыли нас обоих, и прижалась к нему губами.

Но когда он начал отвечать на мои поцелуи и я почувствовала его у себя между ног, во мне снова поднялась паника и я замерла. Он сразу заметил перемену и хотел что-то сказать, но я отвела его руки и, покраснев от унижения, пробормотала:

— Ты не должен прикасаться ко мне… И не должен двигаться.

Я не была уверена, что он поймет меня, но губы его расслабились, и когда я снова прижалась к его рту, он мне не ответил. Я целовала его губы, покусывала, тянула. Пробравшись к нему в рот, я ласкала и посасывала его язык, пока он не застонал.

Потом мы разделись, и я целовала ему грудь, мягко щекоча его волосами, пока его соски не затвердели, а тело не покрылось гусиной кожей. Оставаясь сверху и глядя ему в глаза, я подвела его руку к своей груди, погладила ею вокруг сосков, провела по животу и, все больше успокаиваясь, сунула ее себе между ног. Я ласкала себя его рукой, и это была первая рука, которая прикасалась ко мне после Выродка. Мое тело начало откликаться волной наслаждения, но я еще не была готова поддаться этому и снова переложила его ладонь себе на грудь. Я опять поцеловала его, подцепила пальцами ног его трусы и стянула их вниз. Потом, продолжая целовать его, сняла свои трусики и отшвырнула их в сторону.

Удерживая его руки за головой, так что наши лбы соприкасались, я неподвижно лежала на нем, слегка прикасаясь губами к его губам, чувствуя его вздымавшуюся и опускавшуюся грудь, его горячее дыхание, которое смешивалось с моим. Сначала оно было прерывистым, но он смог справиться с ним.

Приподнявшись на цыпочки, я раздвинула ноги и соскользнула вниз. Не он вошел в меня, это я его взяла.

Вдох застрял у Гари в горле, и я замерла, ожидая, что он шумно выдохнет, перевернет меня на спину, навалится на меня, сделает хоть что-нибудь. Но он ничего не сделал. Мне хотелось плакать. Из-за этого его подарка.

Я скользила по нему вверх и вниз, а он не шевелился. Толчок за толчком… Его дыхание было единственным индикатором происходившей внутри него борьбы, а сознание того, что я уложила на лопатки этого сильного, уверенного в себе мужчину, заставляло меня двигаться энергичнее. Быстрее. Грубее. Позволив ему прикоснуться ко мне, я сгоняла злость на его теле. Используя в качестве оружия секс. Когда он кончил, бедра его так и не приподнялись мне навстречу, только руки чуть согнулись, а тело напряглось. Я почувствовала ликование. Почувствовала свою власть. Я продолжала двигаться на нем, и ему, должно быть, было больно. Но он так и не прикоснулся ко мне. Наконец я остановилась, отвернулась в сторону и отпустила его руки. Он положил ладонь мне на затылок и начал потихоньку меня укачивать. И тогда я разрыдалась.

Потом мы лежали рядом, глядя в потолок. Никто из нас не произнес ни слова. Это была полная противоположность моему опыту с Выродком — тотальный контроль против абсолютной бесконтрольности, и мне фактически удалось изгнать воспоминания о Выродке и его образ из этой комнаты, из этой постели, из моего тела. Но когда я немножко протрезвела и стала думать о том, что на самом деле происходит в моей жизни и что я сейчас сделала, голову снова начало заволакивать туманом. Гари заговорил, но я тут же перебила его:

— Это впервые после возвращения домой, когда я занималась… ну, тем, чем мы только что занимались. И я хочу сказать, что очень рада, что это произошло, но ты можешь не беспокоиться — я не связываю с тобой каких-то ожиданий или чего-то в этом роде. И надеюсь, что это не отразится на наших отношениях.

Ритм его дыхания нарушился, наступила пауза, потом все возобновилось. Он повернулся ко мне и попытался что-то сказать, но я снова перебила его:

— Пойми меня правильно, я ни в чем не раскаиваюсь, ничего такого, и очень надеюсь, что ты тоже, но я не хочу заводить обо всем этом большой обстоятельный разговор. Давай лучше продолжим то, на чем остановились. Так каким будет следующий шаг расследования?

Я чувствовала, что его взгляд готов испепелить меня, но продолжала смотреть в потолок. Он негромко сказал:

— Утром я допрошу персонал гостиницы, покажу им фоторобот и предоставлю словесный портрет, а потом отправлюсь в следующий город. Кинсол.

Я и забыла, насколько близко была от Кинсола. Это небольшой городок — в нем, вероятно, всего один или два мотеля, а большая часть населения работает в тюрьме.

— Я могла бы заехать туда поздороваться со своим дядей, но его недавно освободили.

Гари приподнялся на локте и внимательно посмотрел на меня.

— Что за дядя?

Я подумала, что он должен был бы об этом знать, но у дяди с мамой разные фамилии, так что, возможно, и не знает.

— Это сводный брат моей мамы, Дуайт. Он ограбил несколько банков. Его фото было в газете — вы, в смысле полиция, разыскиваете его, чтобы допросить по поводу еще одного ограбления. Только у нашей семьи нет с ним ничего общего, так что ничем помочь не можем.

Гари снова лег на спину и уставился в потолок. Мне хотелось спросить, о чем он думает, но я уже знала, что, если давить на него, ответа не получишь.

— Могу я еще чем-нибудь поспособствовать продвижению расследования? — спросила я.

— Просто постарайся какое-то время держаться от всех подальше. Мне нужно еще немного покопать, но завтра должна появиться новая информация, и тогда я дам знать, как мы будем действовать дальше. Если найдешь или вспомнишь что-нибудь важное, сразу звони мне. А еще можешь звонить, если просто захочется поговорить.

Голос Гари начал уплывать, и я поняла, что скоро он заснет, поэтому сказала:

— Я должна идти. Эмма одна дома.

— Я бы хотел, чтобы ты осталась.

— Спасибо, но я не могу бросить ее на всю ночь.

На самом деле я просто не была уверена, что смогу спокойно пролежать всю ночь рядом с ним среди смятых простыней — было бы трудно объяснить ему утром, почему я проснулась в шкафу.

— Мне не нравится, что ты так поздно будешь ехать совсем одна.

— Но я ведь как-то сюда приехала, разве не так?

В полумраке комнаты он вопросительно приподнял бровь, а я уткнулась лицом в ложбинку между его плечом и шеей и прошептала:

— Только приму душ, о’кей?

Быстро сполоснувшись под душем, стараясь не думать. о том, что только что сделала, я на цыпочках прокралась мимо него и выскользнула на улицу. По пути домой на дорогах было пустынно, и я словно оказалась в собственном маленьком мирке. Если бы со мной была Эмма, я могла бы так ехать и ехать.

Мысли мои вернулись к разговору с Гари, и я пожалела, что пересказала ему то, что мама слышала о Люке и Кристине. Копы ищут скрытые мотивы где угодно. Но я знала, что эти двое не стали бы вредить мне. И все же оставалось ощущение, что я должна была увидеть что-то такое, чего не вижу до сих пор. Я перебирала в голове все, что мне было известно, но так и не смогла ткнуть пальцем в отсутствующий фрагмент этого пазла.

Ночь выдалась долгой. Я спала в шкафу, но неспокойно, ворочалась и крутилась, насколько в шкафу вообще можно крутиться, и проснулась рано утром. С тяжелой головой я уселась на заднем крыльце и положила рядом радиотелефон, ожидая, когда позвонит Гари, чтобы рассказать мне, что он выяснил.

Я совсем забыла, что должен был заехать Люк, чтобы завести рецепты и еще какие-то книги для меня, поэтому удивилась, услышав, как к дому подъехал грузовик. Когда я поняла, что это он, ноги у меня стали ватными. Взяв себя в руки, я открыла дверь. Он попытался обнять меня, но я не ответила.

— Все в порядке? — спросил он.

— Извини, я просто устала, плохо спала сегодня ночью.

Я старалась говорить легко и беззаботно, но голос мой был напряжен. Я избегала его взгляда.

— Выяснилось еще что-нибудь насчет того человека, фотографию которого ты опознала?

Я промямлила что-то вроде того, что Гари этим занимается. Потом я уронила одну из книг, которые он принес, и, когда нагнулась за ней, мы едва не стукнулись головами. Я отшатнулась, и Люк внимательно посмотрел на меня, так что я быстренько предложила ему чаю. Молясь про себя, чтобы он пил поскорее, я свою чашку просто проглотила.

Никогда в жизни я не чувствовала себя такой обманщицей, как в тот момент, когда, разговаривая с ним о собаках и его работе, ждала телефонного звонка и лихорадочно соображала, что стану делать, если Гари позвонит, пока Люк будет еще здесь.

Наш разговор изобиловал многочисленными паузами, и Люк практически не прикоснулся к чаю, а потом сказал, что ему пора идти. Когда в дверях он обнял меня на прощание, я заставила себя тоже обнять его, думая, чувствует ли он через мою кожу, какое чувство вины я сейчас испытываю.

— Энни, у тебя точно все в порядке?

Мне хотелось во всем сознаться. И я не могла сознаться ни в чем.

— Просто голова тяжелая.

— Тогда отдыхай, ладно? Доктора советуют. — Он улыбнулся.

Я выдавила из себя улыбку в ответ.

— Так точно, сэр.

После того как Люк ушел, я поняла, что никогда не смогу рассказать ему о том, что произошло между мной и Гари. И еще я поняла, что больше никогда не смогу быть с ним. Люк принадлежал той женщине, которую похитили, а не той, которая вернулась после этого домой.

Через час, снедаемая неизвестностью и беспокойством, я позвонила Гари, но его телефон молчал, а сотовый был выключен. В конце концов он все-таки позвонил чуть позже, после обеда. Лучше бы он этого не делал.

Настоящее имя Выродка было Симон Руссо, и на момент смерти ему было сорок два года. Он вырос в небольшом городке в провинции Онтарио, потом переехал в Ванкувер, когда ему было чуть больше двадцати, и в конце концов поселился на острове. Его совмещенное фото в профиль и анфас было сделано, когда его в тридцать девять лет арестовали за избиение мужчины, который на несколько недель попал в больницу. Выродок, который утверждал, что его наняла жена этого человека, которой тот изменял, тогда получил срок. Через год обвинительный приговор был пересмотрен на основании того, что какие-то улики по делу были использованы Королевской канадской конной полицией неправильно. После освобождения из тюрьмы Кинсол он уехал на материк и исчез из поля зрения полицейских, пока я не опознала его на фотографии.

Теперь, когда стало известно его имя, они принялись отслеживать его прошлое, пытаясь сопоставить местопребывание Руссо с нераскрытыми преступлениями. Они выяснили, что его мать в самом деле умерла от рака, а отец действительно исчез, причем ни его машину, ни тело так и не нашли.

Не найдя подходящих нераскрытых дел, они прошлись по «раскрытым» и наткнулись на дело молодой женщины по имени Лорен, которая была изнасилована, избита и брошена умирать на аллее позади собственного дома. С ее окровавленным свитером и сумочкой был задержан какой-то бездомный, которого и обвинили в убийстве. Через год после этого он скончался в тюрьме.

Симон Руссо, который жил тогда в нескольких кварталах от Лорен, много лет поддерживал связь с ее близкими и даже каждое Рождество навещал мать Лорен, вплоть до ее смерти пять лет назад. Я только порадовалась, что бедная женщина так и не узнала, что каждое Рождество принимала у себя в доме убийцу дочери.

В возрасте от двадцати до тридцати лет Руссо жил в Ванкувере, работал в лагерях лесорубов поваром. Действительно, в одном из таких лагерей была обнаружена мертвая женщина — пилот вертолета. Но этот случай никогда не рассматривался как убийство. Ее бой-френд, вернувшись в лагерь после работы, заметил, что подруги нет слишком долго, и отправился ее искать. Найти ее ему не удалось. На поиски была выслана специальная группа, но тело обнаружили только через месяц на дне водостока. Она была полностью одета, и у нее была сломана шея. Поскольку в лагерь женщина возвращалась уже в сумерках, все решили, что она сбилась с пути и сорвалась с крутого откоса.

Где был Руссо после освобождения из тюрьмы и чем занимался, точно неизвестно, и Гари сказал, что они могут так никогда и не узнать, был ли он причастен к другим преступлениям.

Пока Гари рассказывал все это, я сидела у себя на диване и теребила пальцами нитку на покрывале. И уже почти вытянула эту чертову штуковину.

— Ты уже в Клейтон-Фолс? — спросила я.

— Нет, все еще в Игл Глен.

— Но ты же сказал, что сегодня едешь в Кинсол.

— Я и собирался, но один человек из персонала мотеля, с которым я должен поговорить, придет только к вечеру.

— Поговорить о чем? Я думала, ты просто показываешь фотографию. Его кто-нибудь узнал?

— Я просто хочу убедиться, что рассмотрел все возможности, а в Клейтон-Фолс приеду утром. Все ясно?

— Да уж…

— Прости, Энни, но я не могу сказать больше, пока не соберу все факты. Потому что, если мы ошибемся, это доставит тебе много ненужных страданий…

— Ты о чем? Ты хочешь сказать, что знаешь, кто нанял Выродка? Ты можешь хотя бы сказать, знаю я этого человека или нет?

— Энни… слишком много поставлено на карту…

— Я прекрасно знаю, что именно поставлено на карту: моя жизнь! Ты еще помнишь об этом? Или уже забыл о таком пустяке?

Голос мой звучал настолько сурово, что Эмма вышла из комнаты.

— Послушай, все, что я могу сказать сейчас, — это то, что, когда ты опознала Руссо, мы получили его досье и на основании этого по-новому взглянули на его подельников, известных нам, и это стандартная процедура в любом расследовании.

Пока Гари ждал эту информацию, он переговорил с несколькими горничными из дневной смены мотеля в Игл Глен. Одной из них фоторобот Выродка показался знакомым, но когда ей предъявили его совмещенное фото из досье в профиль и анфас, она его не узнала. Но если это все-таки был тот же человек, что на фотороботе, тогда она видела, как к нему в номер однажды утром заходила женщина в больших солнцезащитных очках, которая вышла оттуда минут через пятнадцать. Машину ее горничная не видела, но она думала, что ее могла видеть другая горничная, которая убирала номера на первом этаже возле парковки. Именно ее Гари и дожидался.

Голова у меня кружилась. Кто была эта женщина, которая встречалась с Выродком?

Я сказала:

— Извини, я просто пытаюсь… Слишком много всего нужно переварить.

— Я понимаю. Но сейчас действительно очень важно, чтобы ты не…

— Прости, это мама звонит по второй линии. Я сейчас отвечу и быстренько от нее отделаюсь, а то она может…

— Не отвечай ей!

— О’кей, о’кей. — Но когда гудки наконец прекратились, я сказала: — Она все равно перезвонит мне.

— Ты рассказывала ей что-нибудь из того, что мы обсуждали вчера ночью? — Голос его звучал твердо.

— Сегодня я разговаривала только с Люком, но я не…

— Ты ничего не должна обсуждать с ней, Энни.

Что-то в его голосе насторожило меня.

— Гари, это же моя мама. Если ты сейчас же не объяснишь мне, что происходит, я немедленно позвоню ей и выложу все, до последнего слова.

— О господи! — На мгновение в трубке стало тихо, а потом я услышала, как он тяжело вздохнул. — Тебе будет непросто услышать об этом…

— Говори.

— Когда ты вчера поздно вечером приехала ко мне, то упомянула о своем дяде из тюрьмы Кинсол, поэтому я проверил, не сидел ли он там в одно время с Симоном Руссо. Они действительно сидели вместе. Также подтвердилось, что у твоего дяди на стенах камеры висели фотографии племянниц. Поэтому после того описания, которое мы получили от горничной, мы по факсу сделали запрос в банк, чтобы проверить, не было ли каких-нибудь необычных движений средств на счете твоей матери.

— Я что-то не понимаю… Какого черта нужно было это делать?

— Конечно, мне нужно еще переговорить со второй горничной, но… — Голос его стал мягким. — В общем, похоже, что в этом деле может быть как-то замешана твоя мама.

Вот черт!

Это все, что я знаю. Гари, после того как сообщил мне эту ошеломляющую информацию, должен был сделать еще один звонок. Он взял с меня обещание ни с кем не говорить и сказал, что перезвонит позже. Поэтому-то я и связалась с вами, док, поэтому и сижу, вцепившись в свой сотовый так, будто от него зависит моя жизнь, — мне нужно было вырваться из всего этого, нужно было с кем-то поговорить. Я не могу просто наматывать круги по своему дому и терзаться мыслями, какую еще бредовую идею сейчас разрабатывают эти копы. Какая-то невменяемая горничная видела в мотеле неизвестную женщину, а они решили, что это была моя мама? Наугад хватаются за любую соломинку.

Я вот думаю, может, Гари оставил мне сообщение на автоответчике дома, и не знаю, помнит ли он номер моего сотового, — не могу сообразить, надиктовала ли я его ему на голосовую почту. Или того хуже: возможно, он звонил мне, пока я ехала сюда, и просто не было связи? На шоссе есть такие мертвые зоны. Я должна бежать, нужно попробовать связаться с ним.

Сеанс двадцать четвертый

— Я знаю, что выгляжу сегодня отвратительно, но можете мне поверить, док: когда вы узнаете, как прошла у меня эта неделя, вам все станет ясно, и заодно вы поймете, почему на этот раз я попросила о более продолжительном сеансе.

По дороге домой после нашей с вами последней встречи мне попался на глаза новый щит с рекламой проекта по реализации недвижимости, который в свое время должен был достаться мне. Щит этот висел как раз возле поворота к дому моей тети, и я подумала, какую досаду она должна была испытывать всякий раз, когда мама заговаривала с ней об этой моей сделке. А потом я вдруг сообразила, что тетя Вэл больше не хвастается успехами Тамары в области торговли недвижимостью.

Попав домой, я зашла на веб-сайт Тамары. У нее оказалось несколько хороших объектов, но их количество и близко не соответствовало тому, что было раньше. Просто из любопытства я прогуглила ее имя в Интернете, и оно всплыло на веб-сайте Совета по вопросам недвижимости в разделе дисциплинарных взысканий. Оказывается, у моей идеальной кузины в прошлом году на девяносто дней было приостановлено действие лицензии. Она представляла нумерованную компанию,[12] покупавшую большой участок земли под застройку, не указывая, что является собственницей этой самой компании. Не слишком умно.

Очевидно, моя мама ничего не знала, иначе я бы точно уже услышала об этом, да и не только я, уже все были бы в курсе. Тете Вэл просто повезло, что я пропала как раз перед тем, когда о временной отставке Тамары было сообщено в ежемесячном отчете Совета. И тут до меня дошло…

Когда через полчаса Гари позвонил мне, я ринулась с места в карьер.

— Я знаю, кто мог встречаться с Выродком.

Гари на мгновение умолк, потом сказал:

— Продолжай.

— Я только что выяснила, что моя кузина потеряла лицензию на торговлю недвижимостью сразу после моего похищения, но она должна была знать, что это только на время, а моя тетя никогда про это не упоминала. Моя мама и тетя всю жизнь жестко конкурируют друг с другом, а тут еще я должна была получить тот большой проект…

— Энни…

— Просто дослушай. Ты сказал, что там была женщина в больших темных очках, так?

— Так, но…

— Тетя Вэл стала носить большие солнцезащитные очки сразу после того, как это начала делать моя мама.

Мама носит их, потому что считает, что так она выглядит, как голливудская звезда, и можно себе представить, как она взбесилась, когда тетя Вэл появилась в таких же.

— Они очень похожи, и, хотя тетя Вэл немного выше, издалека их можно перепутать. И именно тетя Вэл ездила навещать моего дядю в тюрьме. Она могла передать ему фотографии. Когда на прошлой неделе тот тип набросился на меня, она оказалась тут же через несколько минут и…

— По нашим данным, твоя мама тоже навещала его, Энни.

— Это невозможно, она даже не говорит о нем!

— Энни, у нас есть видеозапись, и в книге посетителей осталась ее подпись.

— Тетя Вэл могла одеться, как моя мама, а потом подделать ее подпись — мама расписывается, как ребенок…

Гари вздохнул.

— Мы рассмотрим и этот вариант тоже. Но я должен задать тебе еще несколько вопросов. Когда ты была там, в этой хижине, тебе ничего не бросилось в глаза как нечто, не принадлежащее ему? Что-нибудь такое, вроде твоей фотографии?

— Это место вообще конченое, но какое все это может иметь значение?

— Это может показаться не ко времени, но, может быть, у него было что-то, выпадающее из общей картины?

— Я тебе уже обо всем рассказала, Гари.

— Иногда шок помогает воскресить нужные воспоминания. Просто попробуй еще раз мысленно пройтись по хижине.

— Там ничего такого нет.

— Может быть, что-то в сарае, в погребе…

— Сколько раз мы еще будем к этому возвращаться? У него там были ящики, были ружья, была моя одежда. У него был там рулон денег с…

Розовая, она была розовая. Я набрала в легкие побольше воздуха.

— Вот блин…

Мы оба молчали.

— Ты что-то вспомнила? — наконец не выдержал Гари.

— У Выродка был рулон купюр, и он был перетянут розовой резинкой для волос. А когда я была накануне у мамы, у нее были такие же резинки, того же цвета, розовые, в ванной комнате. Я еще взяла одну, чтобы прихватить волосы. Но моя тетя…

— Резинка у тебя?

— Да, но говорю же тебе…

— Она нам понадобится, чтобы сравнить.

Я должна была сказать ему об этой дурацкой розовой резинке. Мне хотелось, чтобы меня сейчас стошнило.

Откуда-то издалека я услышала, как Гари сказал:

— Может, тебе еще что-то приходит в голову?

— Сводный брат моей матери… Возможно, он имеет к этому какое-то отношение. Я могла бы поговорить с Уэйном и выяснить, не знает ли он чего-нибудь. Мама могла рассказать ему, почему так ненавидит…

— А вот этого я хотел бы в самую последнюю очередь. Не забывай, что мы еще не имеем информации о причастности ко всему этому твоей матери — и я надеюсь, для твоего же блага, что она тут не при чем, — но если все это действительно так, ты своими действиями можешь серьезно навредить расследованию. Еще раз повторяю: не нужно говорить ничего и никому, о’кей? — Я не ответила сразу, и тогда он голосом строгого полицейского добавил: — Я серьезно.

— И что ты намерен делать теперь?

— Мы должны получить ордер к утру, но фактически банку потребуется несколько дней, чтобы подготовить все выписки. Тем временем мы будем собирать улики. Если мы пригласим твою мать на допрос слишком рано, существует вероятность, что она может уничтожить доказательства своей вины и сбежать.

— Но ее не о чем допрашивать, она ничего не совершала.

Голос Гари смягчился, и он сказал:

— Послушай, я понимаю, как это может быть обескураживающе, но обещаю, что позвоню тебе, как только у нас будет что-то определенное. А до того момента старайся держаться подальше от всех. Мне на самом деле очень жаль, Энни.

Я положила телефонную трубку, но как только повернулась к ней спиной, телефон зазвонил снова. Думая, что это опять Гари, я схватила трубку, даже не взглянув на высветившийся на дисплее номер.

— Слава богу, я так беспокоилась за тебя, Мишка Энни. Я оставила тебе сообщение еще несколько часов назад, а после того, что недавно произошло…

Мама сделала паузу, чтобы набрать воздуха, и я попыталась что-то вставить, но в горле застрял ком.

— Ты меня слышишь? Энни?

— Прости, что не связалась с тобой раньше.

Я хотела предупредить, что Гари подозревает ее, с другой стороны, что я могла ей сказать? «Гари считает, что ты причастна к моему похищению, но я думаю, что это сделала твоя сестра…» Нет, Гари, скорее всего, заблуждается, и это только огорчит маму. Мне следует держать язык за зубами. Я до боли сжала телефонную трубку и, прижавшись спиной к стене, потихоньку сползла на пол. Появилась прятавшаяся Эмма и ткнулась мне мордой в грудь.

— Как там полиция, узнала что-нибудь еще о том ужасном человеке? — спросила мама.

О да, узнала, да еще сколько! Даже больше, чем мне хотелось бы.

— Пока никаких зацепок — следствие, похоже, зашло в тупик. Ты же знаешь наших копов: они задницу свою не смогут найти, даже если от этого будет зависеть их жизнь.

Оказавшись на полу, я сжалась в комочек. Мое дыхание раздувало собачью шерсть.

— Это, возможно, и к лучшему. Тебе надо подумать о своем здоровье. Может быть, даже устроить себе небольшой отпуск.

Я крепко зажмурилась, сдерживая подступающие горячие слезы, и до боли прикусила губу.

— Прекрасная мысль! Знаешь, я думаю, что могла бы сорваться и на несколько дней отправиться с Эммой в путешествие.

— Вот видишь, мама всегда знает, что для тебя лучше. Только не забывай звонить, чтобы мы были уверены, что у тебя все в порядке. Мы волнуемся за тебя, Мишка Энни.

Повесив трубку, я оглядела свой дом и нашла его жутко грязным. Я переставила все книги в алфавитном порядке и вымыла стены с моющим средством. Остаток ночи я провела за тем, что, стоя на четвереньках, драила пол. Не был пропущен ни один сантиметр моего жилища. Пока тело занималось уборкой, сознание работало над тем, чтобы как-то объяснить происходящее.

То, что Выродка когда-то в прошлом уже нанимали для таких вещей, еще не означает, что со мной все это произошло не случайно, — возможно, в мотель к нему просто приезжала какая-то подруга. То, что он сидел в тюрьме вместе с моим дядей, тоже совсем не обязательно должно что-то означать. Заключенных там много, и они вообще могли не пересекаться. А если они все-таки встречались, то именно оттуда у Выродка могла появиться эта навязчивая идея насчет меня — он видел фотографии всей моей семьи. Тетя Вэл ничего не сказала о приостановке действия лицензии Тамары, потому что ждала окончательного решения Совета, а потом меня похитили, и это событие заслонило собой все остальное. Это хорошо, что полицейские посмотрят выписки с маминого банковского счета, потому что, не обнаружив там ничего интересного, они смогут сосредоточиться на поисках настоящего подельщика Выродка — если он был. И тогда все будет хорошо.

Только к семи часам утра на следующий день, когда я наконец остановилась, я поняла, что стерла пальцы до крови, и вспомнила, что не ела больше суток. После этого мне удалось затолкать в себя немного чаю и засохший тост.

Когда после обеда позвонил Гари, чтобы сказать, что заедет и заберет у меня резинку для волос и фотографию из хижины, я сообщила ему о разговоре с мамой, включая свое предполагаемое путешествие. Я объяснила, что мне придется позвонить ей хотя бы один раз, иначе она заподозрит неладное, и Гари ответил, что это будет нормально, только предупредил, чтобы звонок был коротким.

Он предложил, чтобы я рассказала туже версию Кристине с Люком, чтобы они случайно все не испортили. И еще сказал, что хочет, чтобы я пожила это время в мотеле, но я отказалась: ситуация была достаточно хреновой и без того, чтобы на самом деле покидать свой дом. Мы договорились, что я спрячу машину на заднем дворе и не буду никуда высовываться.

После попытки второго нападения Кристина и Люк звонили мне каждый день. Кристина, изо всех сил стараясь не выглядеть навязчивой, предложила мне пожить некоторое время у нее и на мое «Спасибо, нет» ответила долгой паузой и тяжелыми вздохами в трубку. Потом она сказала:

— Ну, о’кей, как хочешь.

Но я понимала, что это убивает ее и что если я просто перестану отвечать на звонки, они будут беспокоиться, поэтому я написала обоим на е-мейл, что мне нужно на пару дней исчезнуть из города, а не позвонила я потому, что в тот момент мне не хотелось ни с кем разговаривать. «Прости, у меня сейчас сложная полоса…» И это уже без всяких шуток.

Следующие несколько дней я пряталась в собственном доме, а вечером пользовалась свечками. О шкафе речь не шла, потому что все это время я не спала. Я даже не выходила на прогулку — большую часть времени я сидела, обняв Эмму, и плакала.

Один раз я уселась в машину, завела ее, погазовала, имитируя звук помех, и в этот момент позвонила маме с сотового. Я сказала ей, что у меня все в порядке, но я сейчас за рулем и телефон садится, так что я не могу разговаривать. В этой части, по крайней мере, я говорила чистую правду: даже произнося обычное «привет», я уже задыхалась от напряжения, стараясь сдержаться.

Потом я проверила электронную почту. Кристина писала, что надеется, что эта поездка поможет мне и, вернувшись, я почувствую себя лучше. «Я буду по тебе скучать», — написала она. Вместо подписи она поставила XXX, ООО[13] и смайлик — иконку маленькой улыбающейся рожицы.

На следующий день я увидела ее машину, подъезжающую по аллее к моему дому, и зажала Эмме морду ладонью, чтобы та не залаяла. Кристина походила пару минут вокруг дома, потом уехала. Когда я выглянула на улицу, то поняла, что она забрала все газеты, сваленные на ступеньках крыльца. Я чувствовала себя ужасной мошенницей.

Позвонил Гари и сказал, что дела идут и что он очень ценит мою помощь. Интересно, чувствует ли он возбуждение от возможности схватить еще одного «плохого парня». Ведь на то он и коп.

Я не сказала, что собираюсь поехать сегодня к своему психиатру, — он бы сказал мне, чтобы я этого не делала, — и обрадовалась, что не отменила нашу встречу, когда он перезвонил примерно в восемь утра и сказал, что в конце концов встретился с горничной из мотеля. Она действительно помнит женщину в темных очках; машина была такая большая, а женщина такая маленькая, что даже дверцу открывала с большим трудом.

— Я знаю, о чем ты сейчас думаешь, Гари, но здесь должно быть что-то… Черт, дай мне минутку подумать!

— Мне очень жаль, Энни, но все указывает на твою мать. Мы сейчас ждем информацию из банка, прежде чем вызвать ее на допрос. А пока мы…

— Но вам ведь точно не известно, что в мотеле была именно она. То, что это была миниатюрная женщина, еще не означает…

— Это была миниатюрная блондинка, Энни. Горничная не запомнила номер, но машина была бронзового цвета, как у твоего отчима, и та женщина опознала фотографию твоей матери.

Кровь гулко пульсировала у меня в ушах.

— Но я же говорила тебе, что моя тетя очень похожа на нее, и ездит она на «линкольне» такого же цвета, как мамин «кадиллак». Может быть, это она сговорилась со своим сводным братом, который как раз и пытался на меня напасть. Он мог шантажировать ее… блин, ну не знаю… Но его пока так и не нашли, а если вы поговорите с Уэйном, то он скажет вам, что моя мама не имеет ко всему этому никакого отношения.

— Когда мы будем готовы, мы вызовем и Уэйна.

— Когда будете готовы?

Какого черта им еще нужно дожидаться? Пока меня похитят снова?

— Энни, я понимаю, ты расстроена…

— Ни хрена я не расстроена, это не то слово, я просто в бешенстве. Вы, парни, сбились со следа. Если вы не будете ничего делать, я сама поговорю с Уэйном, и тогда…

— Получишь все ту же боль, но только самостоятельно?

Так тебе будет легче, да?

— Уэйн ничего мне не сделает. Он, конечно, идиот, но жестокости в нем ни на йоту. Установи на мне микрофон, если так переживаешь.

— Энни, ты насмотрелась сериалов, а это тебе не очередной выпуск «Закона и порядка». Мы не устанавливаем микрофоны на гражданских лицах, и ты для этого не имеешь навыков. Одно неверное слово, и ты завалишь дело, которое так рвешься раскрыть.

— Прошу тебя, Гари… Целый год я не могла сделать ни единой толковой вещи, чтобы помочь себе. Мне просто необходимо быть частью этого расследования. Я знаю Уэйна. Если мама хоть что-нибудь говорила ему о своем сводном брате, я смогу это из него выудить.

— Прости, но это не обсуждается. Ты просто должна набраться терпения. Сейчас мне нужно идти в суд, я позвоню тебе позже.

— О’кей, о’кей.

Я посмотрела на часы. Восемь пятнадцать утра. Через два часа Уэйн будет сидеть в одиночестве в закусочной, куда ходит каждое утро, когда у него нет работы, то есть в подавляющем большинстве случаев: мама никогда с ним не ходит, потому что в это время обычно отсыпается с похмелья. Ну да, разумеется, мне нужно набраться терпения. Еще примерно на час сорок пять минут.

Основной утренний наплыв посетителей в закусочной уже миновал, но, когда я проскользнула в кабинку у окна, в воздухе еще витал запах поджаренного бекона.

Подошла официантка с блокнотом и карандашом в руках. На карандаше были видны следы зубов, а ногти ее были обкусаны до крови. Точно как у меня. Интересно, а она чего нервничает?

— Чего желаете?

— Пока только кофе.

— Ой, я знаю вас — вы дочка Уэйна, Энни, верно? Как поживаете, милочка?

Диктофон буквально жег мне карман. Ну какого черта я здесь делаю? А что, если Гари был прав и я только все испорчу?

— Все хорошо, спасибо.

— Уэйн придет с минуты на минуту. Я скажу ему, что вы здесь, да, дорогая?

— Это было бы отлично.

Она принесла мне кофе и только успела отойти от столика, как над дверью звякнул колокольчик. Перегородки между кабинками были высокие, и, чтобы увидеть, кто вошел, мне нужно было встать или выглянуть в проход, но ни того ни другого не потребовалось.

— А как тут у нас поживает самая привлекательная официантка города, Джени?

— Прекрасно, красавчик. Угадай, кто тебя дожидается.

Из-за угла кабинки появился мой отчим.

— Срань господня, Энни, а ты что здесь делаешь? Твоя мама говорила что-то насчет того, что ты собиралась поехать отдохнуть.

Официантка принесла еще кофе. Уэйн уселся за столик напротив меня.

— Мне пришлось приехать, чтобы поговорить с копами. Поэтому я вернулась раньше времени.

Он кивнул и отхлебнул из своей чашки.

— У них появилась новая информация о парне, который меня похитил, — сказала я.

Ложечка у него в руке застыла.

— Да? И что это за информация?

— Может, выйдем на свежий воздух? — сказала я. — Здесь жутко душно. Давай возьмем кофе с собой и присядем где-нибудь в парке.

— Ну не знаю… Скоро проснется твоя мама, и я должен принести ей сигареты.

— Мы же не будем сидеть там весь день. Мне просто не хочется пока возвращаться домой. У тебя карты с собой?

— Хочешь сыграть?

— Конечно, но давай все-таки пойдем в парк. Мне нужно уйти отсюда: здесь пахнет так, будто кто-то только что сжег тост.

Я заплатила по счету, а Джени принесла нам еще по свежему кофе на вынос, после чего мы направились через дорогу в парк. Я выбрала столик для пикника в тени, подальше от остальных. Уэйн перетасовал колоду. Я пыталась вспомнить, делали ли мы с ним когда-нибудь что-то вот так, наедине.

— Честно говоря, Уэйн, я сегодня не случайно встретила тебя здесь.

Он собирался раздавать, но застыл с колодой в руке.

— Я хотела поговорить с тобой.

— Правда?

Я выбросила из головы мысли о Гари и решительно двинулась вперед.

— Копы считают, что мама имеет какое-то отношение к моему похищению. Кто-то видел машину, похожую на твой «кадиллак», возле гостиницы, где останавливался тот парень, но я думаю, что…

— Такие машины есть у многих.

— Я знаю, но, очевидно, описание, которое дала горничная…

— Копы неправильно его поняли.

Я внимательно смотрела на него. А он уставился на карты.

— Посмотри мне в глаза, Уэйн.

Он медленно поднял голову, и взгляды наши встретились.

— Ты что-то знаешь об этом?

Он покачал головой.

— Уэйн, у них есть ордер, и они уже получили доступ к маминому банковскому счету.

Лицо его побледнело.

Я говорила спокойно, но в ушах у меня снова начало звенеть.

— Так мама имеет какое-то отношение к этому?

Секунд пять он еще пытался выдержать мой взгляд, а потом схватился за голову, и я заметила, что руки у него дрожат.

— Уэйн, ты должен мне рассказать, что происходит.

— Как все запуталось, как запуталось… — пробормотал он. — Черт, какой бардак…

— Уэйн!

Он раскачивался, продолжая держаться руками за голову.

— Рассказывай сейчас же, Уэйн, или я звоню в полицию, а там-то уж ты точно выложишь все.

— Прости, прости меня… Мы не знали, что он любит причинять девушкам боль, клянусь. — Он поднял на меня полные отчаяния глаза. — Но я все равно должен был ее остановить! Я должен был это сделать, но я не знал.

— Чего не знал?

— Ну, то, что твоя мама собирается нанять того парня… чтобы забрать тебя.

Нет, нет, нет, нет…

В другом конце парка молодая мама раскачивала своего едва начавшего ходить карапуза на качелях. Девочка хихикала и верещала. Звон в моих ушах заглушал все эти звуки. Губы Уэйна продолжали двигаться, но я различала только отдельные фрагменты слов и обрывки фраз. Я пыталась сосредоточиться на том, что он говорит, но не могла прекратить думать о маленьких колесиках, которые продолжали вращаться в моем диктофоне, круг за кругом.

Он внимательно посмотрел мне в лицо.

— Черт, Энни, ты выглядишь так, будто… ну, не знаю…

Я обескураженно смотрела на него, медленно качая головой.

— Так это были вы… Все-таки это были вы…

Он подался вперед и заговорил очень быстро.

— Ты должна выслушать меня, Энни. Все полетело к чертовой матери. Но я не знал, клянусь тебе, я ничего не знал. Когда тебя похитили, твоя мать вроде как спокойно к этому отнеслась, понимаешь? Это было на нее не похоже, я думал, она тут всех с дерьмом перемешает. Но когда после твоего исчезновения прошла где-то неделя, она начала ходить по ночам по дому, стала много пить и очень быстро напиваться. На следующей неделе она раза три ездила навещать твоего дядю, поэтому я не выдержал и спросил: «Во что ты вляпалась, Лорейн?» Но она продолжала твердить: «Это не моя вина». — Он несколько раз судорожно сглотнул и прокашлялся.

— В чем не ее вина? Ты мне до сих пор так толком и не сказал, что же она сделала!

— Предполагалось, что ты должна исчезнуть примерно на неделю или около того, но потом все пошло не так.

Все пошло не так. Только и всего: все пошло не так.

Я не знала, плакать мне или смеяться.

— Все, шутки в сторону. Во-первых, какого черта я вообще должна была быть похищена? Может, Выродок шантажировал Дуайта или что-нибудь в этом роде? Или, может быть, это Дуайт угрожал маме? Она что, всегда посещала его в тюрьме? Объясни же, блин, что все-таки произошло, Уэйн!

— Я не знаю, как там было договорено с Дуайтом, — Лорейн всегда начинает психовать, когда я спрашиваю о нем. Ничего такого не было… Она просто видела фильм по реальным событиям о девушке, которую похитили на два дня… и после фильма они еще организовали встречу с ее настоящей семьей… Ты же знаешь, ее вечно посещают всякие такие идеи, она реагирует на них, как питбуль на кусок мяса.

Я сопоставила факты.

— Значит, мама почерпнула идею о моем похищении из фильма?

— Она сказала, что ты намного симпатичнее той девушки, а если тебя не будет не два дня, а неделю, то это будет стоить еще больше.

Мне потребовалось время, чтобы переварить услышанное.

— Стоить еще больше? Не хочешь же ты, черт возьми, сказать, что она делала это ради денег?

— Все началось с того, что она услышала, будто ты можешь не получить тот проект. Вэл просто съела бы ее живьем, если бы узнала об этом, — ты же знаешь их обеих, — но если ты будешь знаменита, тогда другое дело! Вэл пришлось бы заткнуться раз и навсегда, до конца своих дней.

— И ты понятия не имел, что она затевает?

— Да говорю ж тебе, нет! Клянусь, я ничего не знал. Она сказала, что твой дядя знает по тюрьме одного парня, который может это сделать, и ростовщика, который одолжит ей тридцать пять штук. Об этом я тоже ничего не знал.

— Каких-то вонючих тридцать пять штук? Вот, оказывается, сколько стоит поломать мне жизнь. Ну и семейкой наградил меня Господь!

— Твоя мать не думала, что тебе будет причинен какой-то вред. Тот человек, он так и не позвонил ей в назначенный срок, поэтому она и расстроилась. Твой дядя тоже включился в поиски, но никто не знал, куда этот парень увез тебя.

— Но почему она не позвонила в полицию, когда я не вернулась домой? Ты почему не позвонил? Вы, ребята, просто бросили меня там… — Голос мой надломился.

— Как только я узнал, что произошло, я сказал ей, что нужно немедленно сообщить в полицию, но человек, у которого она заняла деньги, заявил, что, если она откроет рот, копы выйдут на него, и тогда он порежет ей лицо, а мне ноги переломает. Он сказал, что может убить Дуайта там, в тюрьме. Мы ответили, что заплатим ему из собственных средств, но он не соглашался — он никогда не вернул бы их, если бы мы с твоей мамой попали за решетку. А если мы там все-таки окажемся, он сказал, что достанет нас и там.

Я понимала, что это, по-видимому, самый долгий разговор, который я вела с отчимом когда-либо, наша первая беседа по душам, и при этом мы говорим о том, что моя мать причастна к моему похищению и изнасилованию.

— А вас не заботило, что мне было больно? Что меня могли убить?

У него было несчастное лицо.

— Мы переживали об этом каждый день, но я ничего не мог поделать. Если бы я попытался помочь тебе, то подставил бы под удар Лорейн. Пока тебя не было, она выгадывала время у ростовщика за счет денег от продажи твоих вещей и пыталась найти кого-то, чтобы снять об этом фильм, но ничего не получалось. Когда ты вернулась домой, мы были уже практически пустыми.

Он глубоко вздохнул.

— После того как я увидел тебя в больнице, в голове у меня все перемешалось, но Лорейн сказала, что мы должны жить дальше, что должны быть сильными ради тебя. К тому же нам в затылок по-прежнему дышал этот ростовщик. Лорейн сказала ему, что получит какие-то деньги, когда ты продашь сюжет своей истории, но ты продолжала сдерживать ее. Она из кожи лезла, чтобы поддержать интерес прессы к этому делу.

В памяти у меня всплыли все те случаи, когда репортеры, казалось, точно знали, где меня искать, и с самого начала располагали детальной информацией.

— Все деньги, которые они нам давали, шли на погашение долга. Но месяц назад этот человек сказал, что мы должны вернуть всю сумму полностью, иначе он возьмется за нас всерьез.

— Минутку! А тот мужчина, который набросился на меня на улице? Это был ростовщик или Дуайт?

Уэйн опустил глаза.

— Вы что, наняли кого-то, чтобы похитить меня еще раз?

— Нет. — Голос его был таким тихим, что я едва слышала, что он говорит. — Это был я.

— Ты? Господи Иисусе, Уэйн, ты тогда до смерти напугал меня, мне было больно.

Он повернулся ко мне лицом и снова поспешно заговорил:

— Я знаю, знаю, прости меня. Я не хотел. Ты не должна была упасть… Я не думал, что ты будешь отбиваться так сильно. Твоя мама сказала, что пресса начинает терять к тебе интерес. У нас просто не было другого выхода, Энни, мы попали.

— Это вы попали? Нет, Уэйн, «попал» — это когда тебя насилуют практически каждую ночь. «Попал» — это когда ты должна сопротивляться, плакать и кричать, просто чтобы он быстрее кончил. «Попал» — это когда ты ходишь пописать по расписанию. А знаешь, что он делал, когда ловил меня в туалете во внеурочное время? Он заставлял меня пить воду из унитаза. Из унитаза, Уэйн. Люди даже своим собакам не позволяют этого делать. Вот что такое «попал».

Уэйн все это время только кивал со слезами на глазах.

— Моя дочь умерла, Уэйн. — Я потянулась к нему, взяла его руку и перевернула ее ладонью вверх. — Ее головка была меньше твоей ладони, и эта девочка мертва. А теперь ты рассказываешь, что это со мной сделала моя собственная семья? Я считала, что из всех людей могу доверять вам больше всего, а вы…

Я услышала свои последние слова, а потом все поплыло.

Я согнулась пополам, поджав ноги, потому что страшный груз навалился на мою грудь, а голова словно попала в тиски. Я хватала ртом воздух, а Уэйн хлопал мне по спине и все время повторял, как он раскаивается. Похоже, он плакал. В глазах у меня начало темнеть. Я почувствовала, что заваливаюсь вперед.

Уэйн подхватил меня и помог сесть на место.

— Ох, Энни, только не нужно терять сознание.

Через несколько минут дыхание мое выровнялось, но мне почему-то было холодно, меня трясло. Я подняла голову и отвела руку Уэйна. Я набрала побольше воздуха, поднялась на ноги и принялась ходить, зябко обхватив себя руками за плечи.

— Получается, что в мой дом вламывались тоже вы?

— Ну да, твоя мать должна была войти туда сразу после меня и спасти тебя, но когда я поднялся в твою спальню, тебя там не оказалось, а потом сработала сигнализация, и я выскочил через окно. А потом, когда мама ночевала у тебя, ты рассказала ей, в котором часу уходишь бегать по утрам…

— Это была та ночь, когда мама принесла мне печенье «Мишка Энни» и фотографии. Я в изнеможении откинулась на спинку скамейки.

Очень долго после этого мы просто сидели и смотрели друг на друга, ничего не говоря, но все понимая. По крайней мере, так было со мной. Наконец я прервала молчание.

— Ты понимаешь, что должен будешь сдаться полиции?

— Уже сообразил.

Мы смотрели на детскую площадку. Детей видно не было. Солнце скрылось за облаками, и в тени стало прохладно. Легкий ветерок слегка раскачивал качели, туда-сюда, туда-сюда. Воздух был наполнен ритмичным поскрипыванием цепей и запахом приближающейся грозы.

— Знаешь, я очень люблю твою маму.

— Я знаю.

Он тяжело вздохнул и положил колоду карт обратно в футляр. Я хотела остановить его, хотела сказать: «Давай еще сыграем, последнюю партию». Но было уже поздно. Слишком поздно для всего.

— Я пойду в полицию вместе с тобой.

Гари только что вернулся из суда и очень разозлился, когда увидел меня с Уэйном. Но когда Уэйн сказал ему, что хочет сделать признание, Гари ткнул в меня пальцем и сказал: «Никуда не уходи», после чего увел Уэйна с собой.

Следующие два часа я провела, шатаясь по участку, листая журналы и разглядывая стены, — сначала считала трещины, потом пятна. Удар, нанесенный предательством моих близких, оказался больнее, чем все, что со мной делал Выродок, и пришелся в то место, куда он достать был не в состоянии. Я изо всех сил пыталась убежать от этой боли.

Наконец вышел Гари.

— Ты не должна была говорить с ним, Энни. Если бы это не сработало…

Я протянула ему кассету.

— Но ведь сработало же.

— Мы не сможем использовать это…

— Но ведь это вам и не понадобилось, разве не так?

Я не собиралась ни перед кем ни за что извиняться.

Он покачал головой, а потом сказал, что Уэйн, посоветовавшись с адвокатом, решил сделать полное признание и дать показания против моей матери в обмен на смягчение приговора. Он взят под арест по обвинению в пособничестве похищению, вымогательстве и преступной халатности. Он останется в полиции, пока не будет рассмотрен вопрос о его освобождении под залог.

Гари сказал, что выписки из банка поступят сегодня к вечеру или завтра утром. Собственно, они им и не нужны, чтобы арестовать маму прямо сейчас, но, перед тем как допрашивать ее, он хотел проверить показания Уэйна. Они также ожидают заключение экспертов из лаборатории насчет резинок для волос, но раньше утра могут его и не получить. Они не считают, что существует вероятность, что мама может сбежать, — у нее даже машины нет, — к тому же она не представляет опасности для общества, так что, если ничего не изменится, они заберут ее уже утром.

Они заставили Уэйна позвонить маме и сказать, что он собирается проверить одно срочное предложение по продаже на севере острова. Если возвращаться домой будет уже поздно, он остановится там у своего приятеля. Затем он упомянул, что встретил меня, на случай, если ей расскажет об этом кто-то еще, и добавил, что я уже вернулась в город, но очень устала после долгой езды и отправилась домой, чтобы отдохнуть. Она поверила.

После этого Гари проводил меня к машине.

— Ты в порядке? — спросил он. — Тяжело, наверное, было услышать все это.

— Я просто не знаю, кто я такая. Все это какое-то… Не знаю. — Я покачала головой. — Ты когда-нибудь слышал, чтобы мать сделала такое?

— Люди иногда совершают ужасные вещи по отношению к тем, кого продолжают любить. И любое преступление, какое только может прийти тебе в голову, хотя бы раз, но кто-то уже совершил.

— Почему-то мне от этого не легче.

— Я постараюсь позвонить тебе, как только мы арестуем ее. Хочешь присутствовать при допросе?

— Господи, я не знаю, в состоянии ли выдержать это!

— Я понимаю, что это твоя мама и тебе может быть по-настоящему тяжело понять, что она сделала, но мне нужно, чтобы в этом вопросе ты проявила твердость. Ты не должна разговаривать с ней до нас, о’кей?

— Понимаю.

— Я говорю серьезно, Энни. Я хочу, чтобы сейчас ты отправилась прямо домой. Я не должен был рассказывать тебе о том, чем занимался, но мне не нравилось держать тебя в неведении. Ты можешь испытывать сильное искушение предупредить маму, но я верю, что ты все сделаешь правильно. Не разочаруй меня. Просто помни, что она с тобой сделала.

Вроде мне нужно было об этом напоминать…

Что ж, я выполнила требование Гари частично — оттуда я действительно поехала прямо, правда, не домой, а к вам в офис. Я даже не особенно заботилась о том, видел меня кто-нибудь или нет. Вопреки всем доказательствам и здравому смыслу, я продолжаю надеяться, что все это какая-то огромная ошибка.

Сеанс двадцать пятый

— Вы, вероятно, уже видели газеты — я снова попала в горячие новости. По дороге домой после нашего прошлого сеанса я все время думала о маме. Она иногда может быть еще той сучкой, она, как правило, очень эгоистична и, безусловно, считает, что все в этом мире существует только для нее, но чтобы она оказалась способной на такое?

Когда я тем вечером добралась домой, на голосовой почте меня ждало сообщение от Люка. Разумеется, он был слишком деликатен, чтобы просто спросить: «Где тебя черти носят?» Вместо этого там было что-то вроде того, что неплохо было бы дать ему знать, когда я буду дома. Я не позвонила ему — просто не знала, что сказать.

В ту ночь в своем шкафу я думала о маме — Гари пока еще не перезвонил — и представляла, как она сидит у себя дома перед телевизором, курит, выпивает и понятия не имеет, что разгорается скандал, а сама она находится на краю пропасти. Несмотря на причиненную мне боль и ее предательство по отношению ко мне, было неприятно думать, что она даже не догадывается о том, что происходит.

Потом я вспомнила, как она звонила мне в тот день, когда я ездила на показ дома. Она тогда заставила меня испытать чувство вины за кофеварку, зная, что через несколько часов меня должен похитить бывший заключенный. Не говоря уже о том, как она заботилась обо мне после попытки второго нападения, — я чувствовала, что она любит меня, — при том, что все это сама устроила. Тогда я и поняла, что должна присутствовать при ее допросе. Должна сама услышать, почему мама сделала со мной такое.

На следующий день в районе десяти часов позвонил Гари. Рано утром они получили выписки с маминого банковского счета, которые подтвердили показания Уэйна. Кроме того, они получили информацию, что сравнивавшиеся резиновые ленты для волос окрашены красителем из одной партии. Мама была арестована — это очень взбудоражило весь парк трейлеров, где они живут, — и теперь они дали ей собраться с мыслями в полицейском участке в ожидании моего приезда. Чтобы добраться туда, у меня ушло немного времени, несмотря на то что я всю дорогу порывалась повернуть обратно.

Я сообразила, что дрожу, только когда появилась в полицейском участке и Гари предложил мне свой пиджак. Пиджак был еще теплым и сохранил запах хозяина. Мне хотелось укрыться им, как плащом-невидимкой, и исчезнуть. Я сидела в крошечном помещении рядом с комнатой, где была моя мама, и смотрела на нее через окно, которое с той стороны, по-видимому, имело вид зеркала. Со мной были двое полицейских, и когда я встретилась взглядом с одним из них, он отвел глаза и принялся рассматривать свои туфли.

Мама сидела на краешке стула, и ее ноги едва касались пола. Ее макияж был блеклым и размазанным, — видимо, остался со вчерашнего дня, — а конский хвостик свисал понуро. А потом я заметила кое-что еще. Одно веко было прикрыто чуть больше, чем второе. Она была не слишком пьяна, но этим утром определенно добавила себе в апельсиновый сок водку. К нам в комнатку зашел Гари и остановился рядом со мной.

— Как ты, держишься?

Он положил руку мне на плечо. Рука была теплой и крепкой.

— Зачем все это? У вас ведь есть доказательства.

— Доказательств никогда не бывает достаточно. Я множество раз видел, как расследования, которые мы считали верным успехом, рассыпались на глазах. Будет лучше, если нам удастся получить от нее признание в причастности к этому делу.

— Кто будет ее допрашивать?

— Я.

Глаза его блестели. Если бы он был конем, то сейчас от нетерпения постукивал бы копытом.

Мама обрадовалась, когда Гари вошел в комнату. Желудок мой тоскливо сжался.

Для начала он сказал ей, что их беседа будет записываться на аудио- и видеопленку, после чего она улыбнулась в камеру, а потом попросил ее громко назвать свое имя, адрес и сегодняшнюю дату. Причем дату ему пришлось напомнить ей самому.

Когда с формальностями было покончено, он сказал:

— Офицеры, которые доставили вас сюда, уже зачитывали вам ваши права и предупреждали об ответственности, но я хочу еще раз напомнить, что вы имеете право на адвоката. Вы не обязаны сейчас что-то говорить мне, но все, что вы скажете, может быть использовано против вас в суде.

Мама покачала головой.

— Это все так глупо… Кого, вы говорите, я там похитила?

Гари удивленно приподнял бровь.

— Вашу дочь.

— Энни не была похищена. Ее просто увез один мужчина.

Видимо, посчитав, что объяснять ей юридическое определение похищения человека бессмысленно, в чем я должна была с ним полностью согласиться, Гари продолжил:

— Мы располагаем официальными показаниями Уэйна, где точно изложено все произошедшее, а также указаны роли вас обоих в этом деле. — Он открыл лежавшую на столе папку, вынул оттуда протокол и ткнул в него пальцем. — У нас также есть распечатка с вашего счета по карточке «Виза», откуда видно, что за день до нападения на Энни вы наняли фургон для поездки за город. У нас есть счет-фактура от компании по прокату на аренду белого фургона с вашей подписью. У нас есть свидетель, который видел вас с Симоном Руссо в мотеле в Глен Игл. У нас есть заключение экспертизы о том, что растягивающаяся лента для волос, найденная среди вещей Симона Руссо, относится к той же партии, что и резинки для волос, которые в настоящее время принадлежат вам. Мы знаем, что это сделали вы.

Мама напряглась, и глаза ее стали огромными, но уже в следующий момент тело ее расслабилось и она поправила подол юбки. Потом внимание ее переключилось на собственные ногти.

Упершись руками в стол, Гари наклонился в ее сторону.

— Послушайте, мое начальство не считает, что вы хотели, чтобы Энни исчезла всего на неделю. Вы сказали так Уэйну, но они думают, что вы наняли Симона Руссо, чтобы тот убил ее, — у Энни был страховой полис от ее компании, и я уверен, что вы были в курсе, что являетесь единственной наследницей. К счастью, план ваш сорвался. Но Энни не должна была вернуться оттуда живой.

После каждой фразы тело мамы вздрагивало, как от удара, а глаза становились все больше и больше. Запинаясь, она пробормотала:

— Нет, нет… конечно же, нет… убить ее? Нет… Я бы никогда…

— Боюсь, что вы не совсем понимаете меня, Лорейн. Они не просто думают, что вы наняли Симона Руссо, чтобы убить ее, они хотят, чтобы вы наняли Симона Руссо убить Энни, потому что это влечет большую разницу в сроке наказания.

Я видела, как мама несколько раз облизнула пересохшие губы. Гари должен был посчитать, что она нервничает, но я знала свою маму: облизывание губ было верным знаком того, что она пытается заставить свои одурманенные водкой мозги сосредоточиться.

— Они хотят, чтобы это я сделала это?

— На это дело уже потрачены масса времени и масса денег, денег налогоплательщиков. Это обстоятельство… в общем, оно не слишком радует мое начальство. А общественность? Люди, которые проводили свои выходные за тем, что прочесывали леса и развешивали листовки с фотографией, в то время как вы все это время знали, что случилось с Энни на самом деле. Им нужна кровь. Они не просто хотят, чтобы кто-то заплатил за это, им необходим человек, который за все заплатит.

— Вот и хорошо, что они хотят, чтобы кто-то заплатил. Человек, совершивший это, должен за все заплатить. — Глаза ее стали влажными. — Когда я думаю, через что пришлось пройти Энни…

— Послушайте, Лорейн, — мягким голосом сказал Гари, — здесь я на вашей стороне. Я пытаюсь помочь вам выпутаться из этой грязи. Они не просто хотят обвинить вас, Лорейн, им нужно распять вас. Поэтому, если вы не дадите мне чего-то такого, с чем я мог бы работать, вас осудят за то, что вы наняли человека убить собственную дочь, и я буду не в состоянии этому помешать.

Она с тревогой смотрела на него. Еще не готова войти в мышеловку и схватить сыр, но уже жадно вдыхает его запах… Я наблюдала за ними обоими — шокированная, загипнотизированная, но какая-то отстраненная, словно это была чья-то другая мама и какой-то другой коп.

— Я был в больнице вместе с вами, Лорейн, я видел, как это было для вас тяжело. Я знаю, что вы действительно любите дочь и сделаете для нее все. — Мама покачала ногами под столом. — Но Энни, я знаю, может быть упрямой, и она не слушает вас, какими бы хорошими ни были ваши советы, верно?

Мне определенно не нравилось то, к чему он клонит.

— Никто вас не слушает, разве не так? Ни ваша дочь, ни Уэйн. Должно быть, нелегко было смотреть, как он упускает шанс за шансом.

— Этот человек не смог бы найти выход из элементарной ситуации, если бы я постоянно не стояла над ним, — подхватила она, тряхнув конским хвостом. — Некоторым мужчинам нужен дополнительный толчок, чтобы они смогли реализовать свой потенциал.

Гари грустно улыбнулся.

— И вам приходилось все время подталкивать его, Лорейн… Если бы он был хорошим мужем и добытчиком в семье, вам не пришлось бы затевать все это, разве не так?

Она начала согласно трясти головой, но поймала себя на этом и замерла.

— И мы оба знаем, что Уэйн должен был сам разрешить все дела с ростовщиком, чтобы вы могли спасти Энни. Но он этого не сделал, не так ли? Нет, он предоставил улаживать все это вам. А теперь он же сваливает все на вас.

Он наклонился к ней настолько близко, что они едва не касались друг друга. Она закусила губу, как будто пытаясь высосать из нее последние следы алкоголя. Она хотела сказать, хотела намекнуть ему, что ей нужен небольшой глоточек.

Голосом, излучающим сочувствие, Гари сказал:

— Уэйн бросил вас, в этом нет ни малейшего сомнения, но теперь мы можем помочь вам. Мы можем позаботиться о вашей безопасности. В том, что обстоятельства вышли из-под контроля, нет вашей вины.

После этого небольшого подталкивания она перешагнула последнюю грань. Лицо ее раскраснелось, в глазах появился лихорадочный блеск.

— Предполагалось, что он должен держать ее у себя неделю. Он сказал, что хижина очень славная. Он посвятил целый месяц тому, чтобы подготовить ее для Энни. Но он не объяснил мне, где она находится, сказав, что будет более правдоподобно, если я на самом деле не буду знать, где ее искать. У него был наркотик, который должен был успокоить ее, чтобы она не так боялась и все такое, — она бо́льшую часть времени будет просто спать, — и еще он сказал, что все это совершенно безопасно. В конце недели он должен был оставить ее в багажнике автомобиля на улице, а потом позвонить мне и сказать, где она находится, чтобы я могла сделать анонимный звонок в полицию. Но он не позвонил, а номер мобильного, который он мне оставил, больше не откликался. И я уже ничего не могла сделать, чтобы спасти ее. А ростовщик сказал, что он изуродует мое лицо. — Глаза ее расширились, и она инстинктивно прикоснулась пальцами к щекам. — Я послала Уэйна поговорить с ним, но он только все испортил, после чего наш долг еще увеличился.

— Это вы дали ее Симону? — Гари подвинул к ней через стол фотографию, которую я нашла в хижине.

— Это была единственная приличная фотография, которую я смогла найти, — на всех снимках, которые делала я, она почему-то хмурится.

— Значит, вы считали важным, чтобы он нашел Энни привлекательной?

— У Дуайта в камере он видел ее фотографии, где она была совсем молоденькой, и хотел посмотреть, какой она стала, когда выросла.

Гари, который как раз отпил глоток кофе, поперхнулся и закашлялся. Он сделал несколько глубоких вдохов, но, прежде чем успел что-либо сказать, мама уже пустилась в изложение своего заключительного аргумента.

— Так что, как видите, это не моя вина: если бы он придерживался моего плана, с ней все было бы хорошо. А теперь, когда я рассказала вам всю правду, вы можете поговорить со своими боссами и все им объяснить. — Она очаровательно улыбнулась и, протянув руку через стол, положила ее ему на ладонь. — Вы всегда производили на меня впечатление мужчины, который знает, как вести себя с женщиной. Я хотела бы приготовить для вас отличный ужин в знак признательности… — Она склонила голову к плечу и снова улыбнулась.

Гари очень долго, минимум минуту, прихлебывал кофе, потом поставил чашку на стол и вытащил свою руку из-под ее руки.

— Лорейн, вы находитесь под арестом. И не выйдите отсюда еще очень долгое время.

Сначала она выглядела удивленной. Потом смущенной. Потом обиженной.

— Но я думала, что вы меня поняли…

Гари выпрямился.

— Я действительно понял вас, Лорейн. Я понял, что вы совершили преступление. Вы нарушили закон, даже не один раз, и ничего не сделали для того, чтобы исправить ситуацию, Я понял, что вы натравили убийцу на свою дочь. Я понял, что убийца сделал вашу дочь беременной, а потом убил ее родившуюся девочку. Понял, что вашу дочь терроризировали, избивали, насиловали, с ней жестоко обращались, бросали одну, и она не знала, не будет ли следующий день последним в ее жизни. И еще она не знала, почему все это с ней происходит. Теперь я наконец могу ответить на этот вопрос, но, черт побери, мне очень хотелось бы сказать ей что-нибудь другое.

Гари направился к выходу из комнаты. Когда он попытался пройти мимо мамы, она встала и схватила его за руку. В ее голубых глазах блестели слезы. Она прижалась грудью к его руке.

— Но я же не знала, что он был убийцей! Я не хотела причинить ей вред! Я же хорошая мать, как вы этого не понимаете?

На последней фразе голос ее сломался.

Гари взял ее за плечи и аккуратно отодвинул в сторону.

— Это несправедливо!

Уже в дверях он повернулся и сказал:

— Что действительно несправедливо, так это то, что Энни досталась такая мать, как вы.

Он вошел в комнату и остановился рядом со мной. В полной тишине мы смотрели на маму через зеркало. Несколько мгновений после его ухода на лице ее было негодование, но потом мужество оставило ее. Она побледнела и обеими руками зажала рот. Больше не было фальшивых скорбных возгласов. Она зарыдала, судорожно вздрагивая и дико озираясь.

Потом тяжело опустилась на стул, уставившись неподвижным взглядом на дверь и продолжая всхлипывать.

— Хочешь поговорить с ней? — спросил Гари.

— Сейчас не могу. — Меня тоже трясло.

Когда я спросила, что будет дальше, он сказал, что маму и Уэйна оставят под стражей до предъявления обвинения, а потом будет установлена сумма залога. У меня раньше и мысли не было, что предстоит судебное разбирательство. Мама, разумеется, пойдет на сделку со следствием. Хотя я знала, что мне не следует переживать о том, что будет с ней дальше, я все равно думала, наймет ли она адвоката и смогут ли они позволить себе это.

— А как насчет того ростовщика? Они действительно в опасности?

— Мы займемся этим вопросом прямо сейчас. А тем временем обеспечим им безопасность.

Пока Гари провожал меня до машины, никто из нас не произнес ни слова — я не знала, что можно сказать в такой ситуации. «Спасибо, что арестовал мою маму и так умело ее допросил, — ты действительно умеешь надавить на человека…»

Уже возле машины он сказал:

— У меня есть кое-что для тебя. — И протянул мне колоду карт. — Они были в кармане Уэйна, когда мы арестовали его, и он попросил, чтобы я отдал их тебе. Он хочет, чтобы ты знала, что он очень сожалеет о случившемся. — Он сделал паузу и внимательно посмотрел на меня. — И мне тоже очень жаль, что так вышло, Энни.

— Тебе-то как раз жалеть не о чем: это твоя работа, и в таких вопросах ты просто молодец. — Я понимала, что мои слова прозвучали ядовито и сделали его несчастным. — Но было бы хуже, если бы это сошло ей с рук, — добавила я, хотя в тот момент вовсе не была уверена, что это на самом деле так.

Мне нужно было знать, что он представляет собой нечто большее, чем просто мужчина, который на моих глазах унизил мою мать.

— Скажи мне что-то такое, чего о тебе никто не знает.

— Что?

— Просто скажи Мне что-нибудь, что угодно.

Он посмотрел мне в глаза.

— О’кей, — наконец сказал он. — Иногда, когда я не могу уснуть, я встаю и ем ореховое масло ложкой прямо из банки.

— Ореховое масло, да? Нужно как-нибудь попробовать.

— Обязательно, это помогает.

Мы еще некоторое время смотрели друг на друга, потом я села в машину и уехала. В зеркало было видно, что он смотрит мне вслед. Потом подошли двое копов, похлопали его по спине и пожали ему руку. Думаю, в полицейском участке сегодня будут как-то отмечать это событие. Когда я отвела глаза от зеркала, то увидела на пассажирском сиденье колоду карт и только сейчас поняла, что у меня на плечах до сих пор пиджак Гари.

Газетчики пронюхали обо всем мгновенно, — в этих вопросах они действовали даже проворнее, чем моя мама, когда наливала себе рюмочку, — и мой телефон буквально разрывался от звонков. Вчера я застукала одного репортера, который подкрадывался к моему окну, но Эмма прогнала его. Теперь я не просто та самая девушка, которую похитили, — теперь я девушка, которую похитила собственная мать. Не знаю, смогу ли я снова вынести всю эту грязь.

Вчера я позвонила Люку, потому что хотела рассказать ему обо всем сама, пока он не прочел об этом в газетах. Он был дома, и на мгновение мне показалось, что я услышала где-то в глубине квартиры женский голос, но это мог быть просто включенный телевизор.

Я рассказала ему о том, что сделала мать, и сказала, что она арестована.

Сначала он был в шоке, спрашивал, уверена ли я на сто процентов, но когда я пересказала ему ее изложение всей этой истории, сказал:

— Вау, она должна чувствовать себя ужасно: похоже, что ситуация полностью вышла из-под ее контроля.

Ему было жалко ее? А как же насчет справедливого негодования по поводу меня? Мне хотелось высказать ему все, что я думаю. Но все это больше не имело никакого значения.

Повесив трубку, я посмотрела на наш с ним снимок в рамке, который стоял у меня на камине. Мы выглядели такими счастливыми…

На следующий день я позвонила Кристине и все ей рассказала. Она взволнованно дышала в трубку, потом сказала:

— О боже, Энни, а ты-то в порядке? Нет, что я говорю, в каком ты можешь быть порядке! Я сейчас приеду. Привезу бутылочку вина, думаю, нам хватит. Да нет, не хватит, тут нужен ящик. Твоя мама? Это сделала твоя собственная мама?

— Да, но сейчас я пытаюсь как-то уложить все это у себя в голове. Может, мы подождем с вином? Мне просто нужно… Мне просто нужно немного времени.

Она помолчала, потом сказала:

— Да, разумеется, но ты все равно звони, если я тебе понадоблюсь, о’кей? Я все брошу и сразу же приеду.

— Позвоню. И спасибо тебе.

Ни Кристине, ни Люку я не говорила и не собираюсь говорить, что на самом деле никуда из города не уезжала. И уж точно не скажу Кристине, что мама пыталась обвинить во всем этом ее. Последние несколько дней в моей голове слышится один и тот же пронзительный звук. А еще я все время плачу и никак не могу остановиться.

Сеанс двадцать шестой

— Простите, что я пропустила наш последний сеанс, но я встречалась с мамой, а после этого мне потребовалось какое-то время, чтобы прийти в себя. Знаете, как это ни смешно, но ночью после нашего свидания я хотела спать в шкафу и очень долго стояла перед ним с подушкой в руках. Я понимала, что если открою его, то это будет возвращением назад, в прошлое, поэтому все-таки легла в свою постель и представила ваш кабинет. Я сказала себе, что лежу сейчас на вашем диване и вы внимательно следите за мной. Так я и заснула.

Они снова привели маму в ту же самую комнату для допросов, и, когда она усаживалась напротив меня, наши взгляды на секунду встретились, но она тут же отвела глаза в сторону. Манжеты и рукава серого мешковатого комбинезона, в который она была одета, были закатаны, и этот унылый цвет делал ее кожу похожей на пепел — впервые за много лет я видела свою маму ненакрашенной. Уголки рта были опущены, а без ярко-розовой, как жевательная резинка, защитной помады ее губы были такими бледными, что сливались с кожей.

Сердце выбивало в г