Book: Для любовников и воров



Для любовников и воров

Педро Сарралуки

Для любовников и воров

Четверг

Жизнь любит самые причудливые переплетения событий. Вся эта история не произошла бы, если бы не упаковка свечей и не буря, которая собиралась несколько часов и предупреждала о своем приближении таким оглушительным гулом, будто она с грохотом катится по небу. У меня был старый громоздкий велосипед «Орбеа», покрашенный в черный цвет: по-видимому, он еще блестел в те времена, когда служил своему первому хозяину, однако со временем краска облупилась, став похожей на тусклый и рыхлый уголь. Велосипед был очень тяжелый, и от него исходил довольно странный запах, так как я привык смазывать цепь свиным жиром, который воровал с кухни, где работал вместе с отцом. Вынужденный неутомимо крутить педали, я был постоянным объектом насмешек друзей. Почти все они уже ездили на мопедах. Обгоняя меня на шоссе, иногда – с напуганной, но счастливой девушкой на заднем сиденье – они делали вид, будто крутят педали, и смеялись. Их движение по шоссе, сопровождаемое оглушительным треском двигателя, напоминало замедленные гонки.

Я завидовал своим друзьям. Но не из-за мопедов, а из-за девушек. Я не мог понять, как им удавалось обращаться с девушками с такой непринужденностью, с видом посвященных в их интимные секреты. Со злостью и отчаянием я думал, что они таким образом хвастались теми легкими отношениями, которые в моем воображении вырастали до размеров огромной страсти. А я был не в состоянии даже представить такие отношения с женщинами. Я не мог отделаться от мысли, что, даже если бы мне нечего было скрывать, им хватило бы одного взгляда на мое лицо, чтобы все узнать обо мне. По сути дела, девушкам моих друзей, вероятно, я и в самом деле казался человеком, которому нечего было скрывать, не имевшим ни секретов, ни даже желаний, выходящих за рамки самых тривиальных. Той весной мне оставался год до получения водительских прав, которые обеспечили бы мне доступ к отцовскому грузовичку. К этому сводились все мои суетные устремления, так как вопреки своему желанию я приобрел заслуженную славу нелюдима и не знал, как от нее избавиться.

Вместо испуганной, но счастливой девушки я поместил на заднем сиденье большой деревянный ящик, потому что мой велосипед служил прежде всего для работы. На нем я развозил продукты из принадлежавшего моей матери магазинчика рядом с площадью. Кроме того, я работал помощником повара, так как мой отец, видя, что я, обуреваемый сомнениями, был не в состоянии самостоятельно выбрать профессию, решил посвятить меня в тайны кулинарного искусства. Я делал успехи на этом поприще, да и отец был хорошим учителем, но все же гораздо больше мне нравилось доставлять заказы. На улице я чувствовал себя свободным. К тому же мне было интересно заглядывать в дома своих клиентов и наблюдать украдкой за их жизнью.

Больше всего меня интересовал дом Франсиско Масдеу. Это был довольно пожилой человек, сделавший некоторое состояние на издании книг. Его дом находился за чертой города, в горах. Туда вела длинная неасфальтированная дорога, которую дожди делали труднопроходимой. Однако издателю нравилось жить именно там. Дом представлял собой большой отреставрированный особняк, находившийся на территории, где заканчивалась линия электропередачи. Из-за своей ветхости и криво вбитых столбов, державших его, провод больше походил на длинную и тонкую веревку для сушки белья. Франсиско Масдеу, которого все мы по его просьбе называли просто Пако, жил один: работу по дому выполняла приходившая из города служанка, а за садом и питомником с экзотическими птицами ухаживал работник-марокканец. Бывший издатель иногда спускался в город – как правило, просто прогуляться, а не по хозяйственным делам, – так как обычно он все необходимое заказывал по телефону. Пако шел неторопливо, опираясь на палку, в надетом на голову пыльном берете. Он покупал сыр и шампанское, а также брал напрокат несколько видеокассет. После этого издатель заходил в казино, чтобы выпить кофе и немного поболтать.

– Я – выдумка Жозепа Пла, – говорил он тем, кто соглашался его послушать. – Фантазия великого выдумщика, которая тоже чего-нибудь да стоит.

Я очень нравился Пако. Он говорил, что самое лучшее в моем характере – постоянные сомнения. Когда я проезжал мимо него на велосипеде, он останавливал меня, чтобы поговорить, и советовал читать свободных от догматизма авторов, таких как Чехов или Мопассан, и избегать Флобера (которого он называл великим ниспровергателем) – до тех пор, пока я не осознаю, что подлинная мудрость – в сомнении. «Никогда не доходи до того, чтобы назвать свою героиню шлюхой, потому что она тебя переживет». Потом я вновь ставил ногу на педаль, собираясь продолжать работу, и Пако спрашивал меня:

– Куда ты едешь?

– Честно говоря, не знаю, – врал я, а он надрывался от смеха.

Той весной в четверг я вернулся вечером в магазин, выполнив все заказы. Мать ждала меня с нетерпением. Она в отчаянии заламывала руки, но, увидев меня, вздохнула с облегчением и указала на приготовленный сверток, лежавший на прилавке.

– Возьми эти свечи. Звонил Масдеу – он сказал, что забыл заказать их и просил тебя их привезти. Он был очень нервный, ты же его знаешь. Господи, у меня голова идет кругом от всего этого. Сегодня вечером у него гости, а тут – буря собирается. Естественно, что с первой молнией у него отключится свет. Нет, все-таки лучше не езди! Да-да, так будет лучше. Я никогда бы себе этого не простила – мало ли что может случиться из-за этой ужасной бури. Решено: ты никуда не поедешь.

Я знал, как следует истолковывать слова матери. Она имела в виду, что выбор зависит от меня: если я захочу выполнить заказ – это мое дело, и вся ответственность ложится на меня, а сама она пыталась меня отговорить.

Далекий гром, протяжный, как рев зверя, встретил меня, когда я вышел на улицу. На небе, известном своим непостоянством, отдельные участки попеременно то прояснялись, то заволакивались налетавшими облаками. Однако на севере виднелась темная грозовая туча, которая неумолимо надвигалась и выглядела действительно устрашающе. Я положил упаковку свечей в ящик на велосипеде и выехал на шоссе, на длинную тополиную аллею, тянувшуюся вдоль реки. Ветви деревьев качались от порывов ветра, а листья едва отражали свет, как зеркала в полумраке. Я энергично нажал на педали. Вскоре я проехал захудалый поселок, который некоторое время назад заселили рабочие с электростанции. Там, в этом призрачном и крошечном пригороде, затерявшемся среди полей, жили самые бедные семьи округи и эмигранты из Марокко. Отсюда дорога углублялась в горы через каштановые и дубовые рощи. Через несколько километров извилистого и узкого пути началась неасфальтированная дорога. Там я должен был ехать, внимательно глядя вниз, чтобы не наткнуться на камни. Запах сырости и растений был очень сильный, слегка пьянящий. Корни деревьев появлялись на поверхности посреди дороги и вновь исчезали под землей, как извивающиеся змеи. Для того чтобы не наткнуться на них, мне иногда приходилось ехать по самому краю дороги, по мягкому ковру мха.

Дорога, длинная и извилистая, как казалось, петляла в горах. Когда я одолел значительную часть пути, крупная капля дождя упала мне на голову. Я посмотрел вверх. Там еще были видны клочки голубого неба, но грозовая туча нависла уже прямо надо мной. Я подумал, что свечи промокнут от дождя.

Однако я ошибся. Продолжали падать редкие крупные капли, и внезапно все погрузилось во мрак, но туча так и не могла разразиться ливнем. За последним поворотом показалась усадьба издателя. Калитка была открыта. Я прокатил за нее велосипед и пересек сад. Прошел мимо питомника с экзотическими птицами, в котором царила настораживающая тишина, и подумал, что птицы, напуганные приближающейся грозой, сбились в кучу в глубине своего домика. Я миновал бывший зерновой склад, превращенный в гостевой домик, и направился к дому. Невысокий холм, на котором он стоял, порос травой. На этом пригорке одиноко возвышалась большая плакучая ива, ветви которой под порывами ветра казались огромными морскими водорослями.

Как делали все и даже сам Пако, я не вошел в главную дверь, а обогнул фасад для того, чтобы пройти через дверь, ведущую на кухню. Когда я завернул за угол, порыв мокрого ветра, как будто влажной простыней, хлестнул меня по лицу. Собака издателя скулила, прижавшись к земле, но не попыталась войти со мной в дом.

Я был немного удивлен, увидев кухню пустой.

На большом столе в середине кухни стояла глиняная миска с фруктами и коробка с луком пореем. Я положил свечи рядом. Так как не раздавалось ни звука, я громко позвал Лурдес, служанку издателя, но навстречу мне вышел он сам. Пако был не в своей обычной одежде, а в костюме, который ему велик. Воротник рубашки был расстегнут. Издатель патетически воздевал руки вверх, что делало его похожим на ожившую статую оратора:

– Ты видел эту бездельницу? Ты встретил ее по дороге? Куда, черт возьми, она запропастилась? А свечи-то по крайней мере ты принес?

Когда на тебя обрушивают целый шквал вопросов, чувствуешь себя как на минном поле. В этом случае лучше сохранять спокойствие и не отвечать ничего. Поэтому я пожал плечами и молча указал на стол. Пако взял принесенный мной пакет и исчез в комнате. Через несколько секунд он вернулся.

– Это точно свечи? – спросил он, стараясь разорвать упаковку. – Твоя мать вечно все путает. Однажды я заказал у нее хозяйственное мыло, а она прислала мне щелочь. Да еще и огромную упаковку. Хорошо еще, что Лурдес попробовала ее раньше, чем я. И представляешь – целую неделю потом не могла работать.

Он вытащил несколько свечей и глубоко вдохнул восковой аромат. Издатель был неравнодушен к запахам – гораздо больше, чем его собака, вялая и совершенно нелюбопытная.

В казино Пако всегда обнюхивал содержимое стакана, прежде чем пригубить его, даже если это была вода, а когда хотел что-нибудь вспомнить, подносил руки к носу, как будто его пальцы хранили в себе больше информации, чем могла удержать память. Также он нюхал руки, вынимая их из карманов, и молча кивал, узнав свой запах; вымыв руки мылом с незнакомым ароматом, он обнюхивал их с тем вожделением, с каким вдыхают запах духов через несколько часов после ухода проститутки.

– Я должен вернуться в город, – сказал я, не переставая думать о приближающемся ливне.

– Вернуться в город ты всегда успеешь. Лучше бы поехал мир посмотреть.

Не говоря больше ни слова, он ушел, оставив меня одного. Я постоял в нерешительности несколько секунд и вышел на улицу. Небо было таким темным, что казалось, будто наступила ночь. Время от времени раздавались оглушительные раскаты, сопровождавшиеся таким продолжительным шумом обвала, как будто подножие горы взрывали динамитом. В темноте воображению рисовались телеги с камнями, огромные кучи трута, раскаленные угли, электрические разряды и неуловимые завывающие тени – все, что угодно, но только не дождь.

Я потрепал собаку по голове, но она в ответ только зевнула, едва взглянув на меня. С трудом закрыв пасть, она заскулила и положила морду на передние лапы. Я поспешил в обратный путь. Задержавшись только для того, чтобы закрыть калитку, сел на велосипед и стал изо всех сил крутить педали. Я не проехал и километра, когда раскат грома едва не свалил меня. Земля содрогнулась. Кровь застучала у меня в висках, а сердце бешено забилось; я поехал чуть медленнее и посмотрел вверх. На небе то и дело вспыхивали молнии. Оно было похоже на повисший в воздухе океан. Охваченный ужасом, я увидел, как от этих далеких вспышек отделилась темная масса. Я стал отчаянно крутить педали, и в этом момент на меня обрушился поток воды с такой силой, что я почувствовал ее тяжесть на своей спине. Потоки дождя струились по моим рукам и бокам, как будто им не хватало силы, чтобы расплющить меня окончательно. Я наткнулся на что-то и поставил ноги на землю. Вода налилась мне в ботинки и насквозь промочила носки. Я понял, что не смогу добраться до города – он был еще слишком далеко. Возвращаться в дом издателя под таким ливнем тоже было невозможно. Единственное, что мне оставалось, – это укрыться под деревом. Боясь свалиться в овраг, я, прежде чем пошевелиться, попытался припомнить направление дороги и представить себе то место, где оказался. Я еще не решил, в каком направлении двинуться, как вдруг завесу дождя прорезали два луча. Это были фары автомобиля. Я застыл на месте, как ослепленное животное, посредине шоссе. Мне совсем не приходило в голову, что машина может сбить меня, я хотел только, чтобы кто-нибудь забрал меня с дороги. Наконец фары осветили меня и остановились совсем рядом с колесом велосипеда. Шум ливня был настолько сильным, что заглушал рев мотора и гудок, доносившийся как будто издалека. Я положил велосипед на землю и подошел к автомобилю. Одна из его дверец приоткрылась. Когда я сел в машину, меня тотчас окутала волна тепла и опьяняющий аромат духов. Мужчина и женщина, сидевшие на переднем сиденье, повернулись ко мне.

– Боже мой, мальчик, – сказала женщина, – как можно кататься на велосипеде в такую погоду?

Дождь, стучавший по крыше, был похож на беспорядочный треск петард, но внутри машины, за стеклами, он казался не таким устрашающим, далеким от нас.

– Я намочу сиденье, – едва слышно пробормотал я, глядя на свои мокрые руки.

– Ничего страшного, – ответила женщина, – самое главное – поскорее где-нибудь укрыться. Здесь нет стоков для воды. Так что будет ужасное наводнение. Пожалуй, мы еще увидим, как тут будут плавать трупы коров.

– Может быть, ты перестанешь говорить всякие глупости? – проворчал мужчина, который завел машину и ехал, почти уткнувшись носом в ветровое стекло. – Мы, наверное, недалеко от дома, ведь уже целую вечность едем по этой дурацкой дороге.

Они были одеты как на праздник. Мужчина был в темном костюме и галстуке. Запонки на рукавах рубашки блестели, как светлячки в грозовой темноте. На женщине было жемчужное колье, надетое поверх черного свитера с коротким рукавом. В этот момент она закрывала его рукой, как будто боясь, что кто-нибудь сорвет его. Впоследствии я имел возможность убедиться, что она часто повторяла это движение, даже если на ней не было никаких драгоценностей: в действительности это был элегантный жест, позволявший ей убеждаться в собственном существовании.

Наконец мы подъехали к калитке. Мужчина настойчиво посигналил, но никто не вышел нам навстречу. Тогда они решили, что лучше смириться и самим выйти из машины. Я не долго думая так и сделал. В конце концов, я и без того уже промок до нитки. Единственным моим желанием было войти в дом и сесть у огня камина. Женщина, прежде чем выйти из машины, высунула сначала одну ногу, как будто пробуя температуру воды в бассейне. Она была в красных туфлях на высоком каблуке. Я пошел вперед, чтобы открыть калитку. Они вошли в сад, шлепая по лужам; женщина прикрывала голову сумочкой. Когда мы подходили к плакучей иве, появился издатель с зонтиком. Женщина остановилась в ожидании, однако он прошел мимо нее и подошел ко мне.

– Педро, дружище! – сказал он, закрывая меня зонтиком. – Хорошо еще, что ты недалеко уехал. Лурдес попала в аварию, когда ехала сюда на машине. Она сбила корову!

– Вот видишь? – крикнула женщина своему спутнику. – Я же тебе говорила! А ты, Пако, так и будешь держать меня здесь?

Мы повернулись в ее сторону. Несмотря на то что она закрывалась сумкой, по ее волосам струились потоки воды. Ее свободная рука лежала на жемчужном колье. Каблуки ее туфель полностью погрузились в мокрую землю. Казалось, что она с трудом удерживает равновесие, как будто стоя на цыпочках на краю ступеньки или бортика тротуара. Издатель фыркнул и, ворча, подошел, чтобы укрыть ее от дождя.

– Изысканность для тебя немыслима без асфальта, – сказал он и, взяв ее под руку, энергично потащил за собой.

– Перестань, Пако. Отпусти меня. Я и сама могу идти. Вообще-то я предпочитаю ходить по мрамору или граниту. Асфальтированные улицы имеют очарование только в Нью-Йорке.

– Я хочу виски, – заявил ее спутник, направляясь к дому.

Я остался стоять под дождем. С самого детства мне иногда нравилось оставаться одному в каком-нибудь неприятном месте, чтобы, когда ощущение одиночества станет невыносимым, поскорее избавиться от него, отправившись на поиски компании. Я видел, как издатель и его гости вошли в дом, освещенный свечами. Значит, электричество уже отключилось. Во время грозы дом, излучавший слабый свет, казался кораблем, плывущим по воле волн. У меня было ощущение, что вода заполняет все мое существо, всю душу. Дверь вновь открылась. Пако высунул голову и позвал меня. Я неспешно пошел к дому, не обращая внимания на дождь, хлеставший меня по плечам и спине.

– Ты можешь быть менее задумчивым? – недовольно сказал он, когда я вошел, дрожа от холода и одиночества, казавшегося мне в тот момент теплым и приветливым.



Гости исчезли. Издатель предложил мне стакан вина. Потом он дал мне сухую одежду – необъятные вельветовые брюки и клетчатую рубашку – и затащил меня в ванную, оставив подсвечник на подоконнике.

– Я уже поговорил с твоей матерью, – сообщил Пако, открывая кран душа. – Ты умеешь готовить, стелить постель и прислуживать за столом. Будешь работать вместо Лурдес. Я тебе хорошо заплачу.

Он вышел из ванной и закрыл за собой дверь. Комната погрузилась в полумрак. Пламя свечи тревожно дрожало, как будто не находя себе места в окружавшей его пустоте. От душа шел пар, и вскоре его влажная и горячая волна окутала меня с ног до головы. Только тогда, в этой тропической и душной атмосфере, мне стало неприятно ощущение мокрой одежды на коже. Я стал раздеваться, решив покорно плыть по течению жизни.


Издатель отвел мне комнату рядом с кухней. Там была большая кровать с витыми колоннами в изголовье, кресло-качалка и стол под оконцем, из которого был виден птичник и очертания домика для гостей.

Я задержался на минуту в своей комнате и слышал, как Пако нетерпеливо шагает по кухне. Развесив мокрую одежду на кресле-качалке, я придвинул к нему обогреватель, так как напряжение в силовой линии оставалось. Через несколько секунд от одежды пошел пар. Я выложил на ночной столик содержимое своих карманов: бумажник, упаковку жевательной резинки и несколько монет. Это было все мое имущество. В соседней комнате зазвонил телефон, и издатель ответил раздраженным голосом. Он назвал имя городского таксиста. Должно быть, известия были не самые приятные, потому что Пако выругался и приказал своему собеседнику (при этом я представил себе растерянного таксиста – маленького человечка со слабым и тихим голоском), чтобы в случае необходимости он употребил силу. Повесив трубку, Пако продолжал ругаться. Он постучал костяшками пальцев в дверь моей комнаты. Открыв дверь, я увидел принесенные им высокие черные сапоги и большой зонт.

– Мне очень жаль, дружище, но мои гости оставили в машине свои вещи. Сейчас они сидят, завернувшись в полотенца, в ожидании, что кто-нибудь их выручит. Такие уж они, что тут поделаешь. Стоит их вытащить из роскошных отелей, как они делаются совершенно беспомощными. Я уже не один десяток лет работаю их личным спасателем. Ну а теперь – твой черед, у тебя ноги крепкие.

Я пошел за чемоданами, а когда вернулся, кухня опять была пуста. Пако оставил на столе несколько бутылок вина и пакеты с сушеными фруктами. Я снял сапоги, чтобы не пачкать пол, и обул сабо, принадлежавшие Лурдес. После этого я понес чемоданы на второй этаж, где находились спальни. Туфли женщины валялись посредине коридора. При свете канделябра они отбрасывали длинные, как копья, тени. За одной из дверей слышались голоса супругов. Голос женщины звучал очень раздраженно, как будто что-то выводило ее из себя. «Не смотри на меня, – говорила она. – Я же сказала, не смотри! Боже мой, это выше моих сил! Но хуже всего то, что я постепенно привыкаю. Да и ты со своим брюшком – просто ужас! На нас противно смотреть. Если нам сейчас же не принесут одежду, я упаду в обморок».

Я постучал в дверь. Мужчина тотчас же мне открыл. Вокруг его бедер было обернуто полотенце. Я не мог удержаться от того, чтобы не взглянуть на его «брюшко». Не слишком большое, оно все же подошло бы более крупному мужчине, чем он. Он внес чемоданы в комнату и отпустил меня, странно улыбнувшись. Я остался в коридоре один. Тогда, повернувшись к лестнице, я вновь обратил внимание на валявшиеся на полу туфли. Я осторожно поднял их, как будто это были маленькие зверьки. Они были все в грязи. Я провел пальцем по одному из каблуков, вернув ему красный цвет.

Я посмотрел по сторонам. Туфли казались в моих руках зевающими, непривычно пустыми. Мне ясно вспомнились ноги женщины, шлепавшие по лужам под дождем. Я сунул нос в одну из туфелек. Она пахла грязью, горячей сыростью и мокрой кожей с примесью легкого (возможно, воображаемого) женского аромата. Я почувствовал странное волнение, как будто ложился в постель, откуда только что встала разгоряченная и надушенная женщина. В этот момент я поднял глаза и увидел, что издатель наблюдает за мной с лестницы.

– Ты правильно делаешь, – сказал он мне. – Женщин не нужно слушать. Если хочешь узнать их секреты, ты должен их нюхать.

Он повернулся и стал спускаться вниз. Я поспешно последовал за ним, держа туфли в руках. Когда мы пришли на кухню, он оперся на стол и серьезно посмотрел на меня. Отблеск свечей придавал его лицу экспрессионистский вид. Я поставил туфли рядом с коробкой, где лежал лук порей.

– Это Антон Аррьяга. Он пишет детективы, которые продаются в дешевых сериях и приносят ему значительный доход, но они действительно хороши. Их бессчетное множество в киоске рядом с твоим домом. Ты наверняка читал какой-нибудь из них.

Я подтвердил это кивком. Мне прекрасно был известен его детектив Паломарес, угрюмый сыщик, считавший, что раскрытие правды – сомнительное и бесполезное дело. Каждая из его удач оставляла за собой невинную жертву и порождала мысль, что лучше было бы ни во что не вмешиваться. По своему нраву он был полной противоположностью Шерлока Холмса. Если бы у Паломареса был свой доктор Ватсон, восхищавшийся его гениальностью, он никогда бы не заявил ему, как сыщик Конан Дойла, что гений – это безграничная способность брать на себя чужие заботы. Эта фраза показалась бы ему возмутительно оптимистичной.

– Его жену зовут Долорес, – продолжал издатель, – она тоже писательница. Вместо своей фамилии Гарсия она взяла себе псевдоним Мальном, в честь одной барселонской улицы и своего неизменного состояния духа. Для того чтобы выжить, она притворяется нервной и светской. Недавно она получила значительную премию по женской литературе за «Слабые оправдания», свой последний роман, нигилистический и, следует признать, достаточно интересный.

– Она не нравится себе, – сказал я. – Она не выносит, чтобы ее видели раздетой.

Издатель взглянул на меня с удивлением. Затем, поддаваясь своей страсти к запахам, он внимательно посмотрел на грязные туфли и, вероятно, подумал, что я почерпнул эту информацию оттуда.

– Потом, – продолжил он, подавляя желание сунуть нос в одну из туфель, – мы переведем их в домик для гостей. Там есть двуспальная кровать, а все остальные гости – холостяки. Должны приехать еще трое писателей. Двое из них приехали на поезде в город, а сюда доберутся на такси, если водителю удастся их уговорить. А третий приедет сам по себе с намерением всадить мне кинжал в спину. Смотри – здесь порей для ужина.

Некоторое время спустя Пако и его друзья беседовали в гостиной. Антон Аррьяга, с робким и блуждающим взглядом, зашел на кухню в поисках льда для виски. Его жена появилась чуть позже с распущенными волосами, в брюках и толстом свитере с высоким горлом. Она была очень привлекательна. Следуя своей привычке мысленно переносить женщин в вымышленные и несуществующие места, я представил ее в бальном зале с люстрами и старинной мебелью – изысканную и слегка скучающую, с сердцем, жаждущим найти повод для волнения. С этими нелепыми фантазиями я решил освоиться на своем новом рабочем месте. Я порылся в шкафах, чтобы узнать, где Лурдес хранила необходимые вещи. Потом я заглянул в кладовку и холодильник, забитые до отказа, как будто приближались голодные времена. Холодильник еще морозил, но было бы лучше, чтобы электричество включили как можно скорее.

Разумнее всего было начать с чего-нибудь легкого и простого: я решил сделать блюдо из жареного лука порея, со сливочным маслом и рисом, и омлет со свежим укропом. А на следующий день, основательно изучив несметные съестные припасы Пако, можно было составить меню на все выходные. Я отделил несколько пучков порея и принялся их чистить. Как всегда, я поколебался перед первым из них, спрашивая себя, где заканчивалась мягкая часть и начиналась непригодная. В порее между белой и зеленой частью нет четкой границы. Резать его ножом означало выносить окончательный приговор, который, как и все приговоры вообще, казался мне слишком категоричным. Моего отца эти колебания выводили из себя. Он чистил латук, резал порей и лук батун без всяких колебаний, довольный тем, насколько тесно переплетены повсюду хорошее и плохое. Мне же необходимо было осмыслить это, как будто взвешивая слова для выражения слишком сложной идеи. Мой отец говорил, что я никогда не стану хорошим поваром, если не пойму, что все – абсолютно все – съедобно. Для него в том, что касалось мира вкусовых ощущений – иногда он с улыбкой добавлял, что то же самое относится и к женщинам, – не существовало совершенства. Поэтому я решил смириться с невозможностью разграничения и принялся резать порей с деланной решимостью.

В гостиной вино и виски разогрели атмосферу. Были слышны шаги издателя, имевшего обыкновение постоянно ходить по своему дому. Двое гостей сидели возле камина, разговаривая о рекламных поездках. Долорес отказывалась ездить в города с населением менее одного миллиона. В оправдание своего отказа она привела длинную историю:

– Было утро, но улицы были пустынны, а все магазины закрыты. К тому же было так холодно, что не хотелось даже никуда выходить. Так что мне пришлось остаться в отеле. Единственным клиентом в баре был толстый мужчина, потягивавший из кружки пиво. Официант время от времени появлялся и безмолвно исчезал. Над стойкой висели часы, издававшие монотонный шум, похожий не на тиканье, а на нечто вроде капания. Это был единственный звук, нарушавший тишину этого бара, затерявшегося у черта на рогах. Толстяк сопел, вытирал платком лоб и пытался встретиться со мной взглядом. Я старалась не смотреть на него, но что-то развратное и ужасное заставило меня это сделать. Я поняла, чем он занимается, и почувствовала, что мое сердце стало биться чаще, но не могла пошевелиться. Это было отвратительное зрелище, вызывающее нездоровый интерес, как вид искалеченного тела. По-видимому, он понял, что я раскрыла его, и немного испугался. Но я по-прежнему не двигалась с места. Через несколько секунд он продолжил свое занятие. Все это время мы смотрели друг на друга. Потом с агрессивной робостью он показал мне руку, прежде чем вытереть ее о платок. Нет ничего более угнетающего, чем провинциальные отели.

Я понял, что эта писательница никогда не посетит мой городок, и почувствовал из-за этого некоторую обиду. Я подумал, что соборы и небоскребы были построены не потому, что действительно были необходимы, а лишь для того, чтобы избавиться от деревенской клаустрофобии, а тротуары, вымощенные мрамором и гранитом, существовали для того, чтобы по ним могли ступать женщины в жемчужных колье и туфельках на высоком каблуке.

В это время послышались приглушенные голоса на улице. Я отложил нож и приоткрыл дверь в сад. Мне показалось, что я наклонился над бездонным колодцем. Дождь продолжался, но уже с меньшей силой. Воздух был таким свежим, что, вдыхая его, я чувствовал, как он ополаскивает мне легкие. Взяв зонтик, я пошел открывать калитку, двигаясь вслепую, подчиняясь интуиции. У меня возникло ощущение, что я бреду в обитаемом пространстве, по дну океана, ослепленный водой. Плакучая ива незримо предстала передо мной, заявив о своем присутствии шумом листьев. Все было на своих местах, только в скрытом виде.

Но было и что-то новое. Я столкнулся с тенью, двигавшейся так стремительно, что казалось, будто она бежит от себя самой. Столкнувшись, мы застыли, ошеломленные, и уставились друг на друга, не в состоянии что-либо разглядеть. Незнакомец отреагировал гораздо быстрее: убедившись, что я не издатель, он выхватил у меня зонтик и направился обратно. Я покорно пошел за ним следом, так как знал, что если этого не сделаю, придется возвращаться позднее за багажом. Теперь мне было уже не важно, что я снова промокну.

Рядом с той машиной, на которой меня подвезли, стояла другая. В салоне горел свет. Внутри, в этом сиянии, неподвижно сидела молодая женщина, похожая на освещенную статую Девы Марии в глубине старой и мрачной церкви. Мужчина, вырвавший у меня зонт, оказался равнодушен к религиозным образам: он открыл дверцу и сделал повелительный жест. Однако женщина отреагировала так, как будто действительно только что воскресла, или, говоря более низким слогом, вернулась к жизни. Окруженная призрачным свечением, с сияющим лицом и раскрытыми ладонями, она воскликнула:

– Какая чудесная ночь! Кажется, будто все рушится! Так произошло мое знакомство с писателем Умберто Арденио Росалесом и нежданной Полин. Я пишу ее имя именно так, помня ее подробнейшие объяснения. Через некоторое время, когда все грелись у камина, она зашла на кухню, вытирая волосы полотенцем, со сверкающими от любопытства глазами. Она обнюхала сковородки, стоявшие на огне, и сказала мне с видом человека, выдающего пустячный секрет:

– В действительности меня зовут Мануэла. Но я не брею подмышки, и Умберто говорит, что я похожа на француженку. Поэтому он дал мне французское имя – Полин. Как цветочная пыльца – polen, – только с буквой «i». A ты хороший повар? Я очень люблю покушать.

В тот вечер я стал привыкать к жизни под дождем. Женщина, смеясь, вышла из машины. Мужчина поспешил за ней с зонтиком. Я же открыл багажник и достал вещи.

Когда я внес в дом чемоданы, Пако уже встречал гостей и, разводя руками, просил прощения за плохую погоду, капризы которой невозможно было предотвратить. Новый гость был толстым человеком с удивительно плоскими и невыразительными губами и нависшими веками, придававшими его взгляду неподвижность. Не скрывая того, что извинения нисколько не уменьшают его раздражения, он представил девушку как свою секретаршу. Пако поспешил поцеловать руку Полин, задержавшись на несколько секунд, очевидно, для того, чтобы вдохнуть ее запах. По выражению его лица было заметно, что он остался доволен. Я почувствовал зависть к мужчинам, которые, как Пако, могли так спокойно прикасаться к женщинам. Я же не мог без волнения даже пожать им руку и поэтому избегал женщин, как чумных, из-за непреодолимого страха выдать себя.

Беседа продолжалась в гостиной. Когда Полин зашла на кухню, промокая полотенцем свои длинные волосы, я тушил порей. Она вызвалась помогать мне. Я посмотрел вокруг, чтобы найти какое-нибудь занятие для нее, и увидел проволочную корзинку, полную маленьких золотистых яиц. Среди своих экзотических птиц издатель держал несколько куриц. Поутру он первым делом, до завтрака и душа, отправлялся в птичник, чтобы собрать яйца и карандашом написать на каждом из них число. Я попросил Полин, чтобы она нашла самые свежие, помеченные сегодняшним или вчерашним числом. Она свернула полотенце тюрбаном на голове и очень старательно стала вынимать яйца из корзинки и осторожно раскладывать их на столе, боясь, как бы они не упали на пол. Я хлопотал у плиты и наблюдал за ней краем глаза. Глядя на Полин, я боролся с искушением подойти к ней. Что-то в ее плечах, в движениях рук с невероятной силой притягивало меня. Насколько я помню, это была первая женщина, показавшаяся мне не только привлекательной, но и приветливой. Потом все произошло как-то само собой. Я не подошел к Полин, но мои ноги сами скользнули по полу и очутились рядом с ней. По крайней мере так мне показалось. Я нагнулся над столом и придвинул свою голову к ее, притворяясь, будто тоже внимательно разглядываю надписи на яйцах. Я чувствовал на своей щеке исходившее от Полин тепло. Я не знал, как объяснить ей свое внезапное приближение и что делать потом, но Полин сама разрушила чары этого затянувшегося мгновения. Она повернулась ко мне, собираясь что-то сказать. У меня мелькнула мысль, что я упаду в обморок, устроив настоящий погром среди разложенных рядами яиц. Но раздался голос не Полин, а чей-то другой.

– Ну и ну! Мы точно в деревню приехали! Ты видел это, Фабио?

Маленькая, растрепанная и промокшая до нитки женщина смотрела на нас с порога. На ее плече висела холщовая сумка. Вслед за женщиной вошел высокий широкоплечий мужчина. У него были напряженно сжатые челюсти и какой-то отсутствующий взгляд – казалось, этот человек уделяет внешнему миру внимание лишь для того, чтобы не наталкиваться на предметы. Мужчина сосредоточенно морщил губы, как будто был погружен в неприятные размышления.

– Ты видел эти ряды яиц? – вновь заговорила женщина. – Что они тебе напоминают? Ничего? Так мать Набокова раскладывала на столе грибы, которые собирала в своем имении Выра.

– Набоков, Набоков. Что, черт возьми, все вы в нем нашли? О чем он писал? Он садился за свой письменный стол и описывал кружение мухи. Он не был настоящим писателем, а всего-навсего мастером деталей. Моя тетя Энграсия тоже пишет замечательные акварельные зарисовки своего сада. Грибы! Мне лично нравится Бальзак.

Он взял яйцо. Забывшись во время своего собственного монолога, он небрежно подбросил его вверх. Мне запомнилось, что это было яйцо, датированное двенадцатым апреля, и когда жонглер произнес имя автора «Человеческой комедии», оно выскользнуло у него из пальцев и разбилось. Это было похоже на протест с того света. Женщина кинула сумку на пол и подошла к нам с Полин. Только тогда мы наконец разогнулись, так как всю предыдущую сцену наблюдали, подняв головы и не двигаясь, как натуралисты, прерванные посредине своей работы.



– Фабио страдает, – сказала она нам. – Он так страдает, что у него нет времени на размышления, они его даже и не интересуют. А вы страдаете?

Этот вопрос, риторический и пустой, вызвал во мне лавину новых чувств. Полин же, напротив, ответила просто и непринужденно:

– Я сильно страдаю, но забываю об этом. То есть я сразу же отвлекаюсь. Страдания для меня – все равно что люди, по которым иногда очень скучаешь, но никогда не находишь времени, чтобы позвонить им по телефону.

– Значит, ты счастлива, – сказал издатель, заходя на кухню со стаканом вина в руке; его щеки горели от жара камина и выпитого спиртного. – Ты будешь счастлива, а я проведу всю жизнь в ожидании твоего звонка.

Пако казался Вакхом. Даже редкие волосы издателя, растрепанные из-за его привычки постоянно проводить рукой по голове, чем-то напоминали венок из виноградных листьев.

– Теперь мы все в сборе, – продолжал Пако. – Познакомьтесь: это Исабель Тогорес и Фабио Комалада. Это ночь и день, белое и черное. Вместе они написали бы великий роман, но они упорно хотят оставаться двумя разными людьми.

Не знаю почему, но эти слова заставили меня примириться на некоторое время со своим поварским ремеслом, с наставлениями моего отца и даже с необходимостью выносить жестокий приговор порею. По-видимому, за эти выходные Пако заразил меня своим вакхическим духом, оставшимся во мне на всю жизнь. Едва ли существует что-то лучшее, чем некоторые моменты в этом возрасте, к сожалению, таком мимолетном, когда ты открываешь новые грани своего характера и не перестаешь удивляться, видя себя не таким, каким всегда считал, а более сложным и одновременно более загадочным. Стоя на кухне рядом с Полин и с восхищением глядя на этого старого философа, столь походившего на Жозепа Пла и Вакха, я понял, что мое счастье не в великих предприятиях, а в наслаждениях, даже если они всегда будут маленькими, случайными и мимолетными. Возможно, именно благодаря этому. Что может сравниться с удовольствием внезапно ощутить аромат жасмина, неизвестно откуда появившийся и вновь унесенный ветром?

В домике для гостей были спальня и гостиная с большим диваном у камина. Издатель, еще не раскрывший нам своих замыслов, поставил там пару столиков, которые должны были служить письменными столами. Они были простенькие, но там имелось все необходимое: кожаные папки, листы чистой бумаги и старинный чернильный прибор для перьев, карандашей и шариковых ручек. Я отнес багаж супружеской пары в отведенную им комнату и поставил его на деревянную скамейку у кровати. Потом я включил обогреватель, откинул верхнюю часть покрывала, взбил подушки и вернулся в особняк, чтобы приготовить другие комнаты. На втором этаже находилось три спальни, не считая комнаты самого издателя. Они предназначались для остальных гостей.

Для Полин, на которую заранее не рассчитывали, Пако отвел место в своем собственном кабинете. Это была небольшая, заваленная книгами комната рядом с гостиной, занимавшая пристройку, где в прежние времена находился хлев. Мне эта комната казалась самым интересным местом в доме. В трех стенах были проделаны узкие окна, втиснутые между полками, полными книг. В дождливую погоду эта комната делалась похожей на душную подводную каюту, какой я представлял себе каюту капитана Немо в «Наутилусе».

Я вошел, чтобы включить обогреватель и постелить постель. На столе издателя лежало несколько экземпляров книги Фабио Комалады. Она называлась «Ласка животного», и на обложке была изображена женщина, на которую накинулось волкоподобное чудовище. Много лет спустя я узнал эту акварель на выставке работ Эмиля Нольде. Я открыл наугад одну из книг и прочитал несколько абзацев, в которых главный герой рассуждал о необходимости погружения в бездну разврата. Эти строчки показались мне не столько волнующими, сколько слишком искусственными. Я прибрал комнату и отправился накрывать стол для ужина.

Пако, с налившимся кровью лицом и торчавшим из кармана пиджака галстуком, сказал, чтобы я поставил прибор и для себя. Я попробовал отказаться, так как предпочитал наблюдать за всем со стороны. Однако издатель настаивал с добродушным, но властным упорством, которому невозможно было противостоять. Пако было просто не узнать. Обычно он всегда излучал буйную энергию, которая, однако, никогда не переходила в эйфорию. Но в тот вечер издатель, казалось, чувствовал себя несказанно счастливым в этом обществе: как принц-мизантроп, решивший посетить дворцовый бал, – возможно, лишь для того, чтобы оживить воспоминания о более счастливых днях. Антон Аррьяга пил четвертую рюмку виски. Умберто Арденио Росалес, развалившись на диване и положив одну руку с заплывшими жиром пальцами на свой внушительный живот, озирался с недовольным видом. На кухонном столе стояло уже несколько пустых бутылок из-под вина. Лишь Фабио и Полин держались отдельно от всей компании. Как только Пако довольно необычным образом представил писателя, Полин моментально забыла про яйца и объявила себя страстной поклонницей его таланта. Они тотчас нашли укромный уголок и сидели там, даже не притронувшись к стаканам с вином и ведя вполголоса доверительную беседу. Из их диалога можно было услышать лишь раздававшийся время от времени смех секретарши.

Огорченный, я смотрел на них, думая, что это слишком походило на невыносимое секретничанье моих друзей с их девушками. Однако я понял, что в моих чувствах происходили важные изменения: уединение Фабио с Полин не вызывало во мне той зависти, какую я испытывал к своим друзьям, когда они обгоняли меня на шоссе с испуганной, но счастливой девушкой; то, что я чувствовал теперь, была первая зарождающаяся ревность, похожая на панику потерявшегося ребенка. В тот вечер я сделал много значительных, хоть и бесполезных, открытий. Привычка к самоанализу придает поразительную ясность уму, однако поначалу от нее мало проку: первые женщины, которых ты желал, никогда не узнают, что когда-то в мечтах они принадлежали тебе.

С необычной для моего характера живостью я поспешил на кухню готовить омлет с укропом, для того чтобы поскорее прервать разговор писателя с секретаршей. Как только я сообщил Пако, что ужин готов, он неожиданно зазвонил в колокол, подвешенный к балке. Звон был таким гулким, что все мы почувствовали, как удары колокола отдались у нас в животах каким-то урчанием. Долорес недовольно вскрикнула. Даже Полин и Фабио, погруженные в свои излияния, встревоженно обернулись.

– Ужин подан, – сказал издатель, которого я впервые видел слишком увлекшимся своей игрой. – Этот колокол принадлежал трапезной монастыря, и мы будем использовать его здесь для той же цели. Наш повар будет звонить в него два раза в день. Это молодой маэстро. Конечно, не как звонарь – это искусство требует долгого обучения, – а как кулинар. Я прошу вас, слыша звон колокола, отрываться от всепоглощающего творческого процесса и приходить отведать приготовленные им блюда.

– Вот тебе раз, – сказала Исабель Тогорес, ставя свой бокал на стол и покосившись на порей, – ведь мы приехали сюда, чтобы отметить твой день рождения, а не работать.

Все сели за стол – при этом каждый сам выбрал себе место. Однако, как это часто случается, с того вечера все придерживались раз и навсегда заведенного порядка. Когда однажды Долорес села на место Умберто Арденио Росалеса, он с той же бесцеремонностью, с какой вырвал у меня зонтик под дождем, попросил ее пересесть. Мне кажется очень странным, что мы принимаем за обычай то, что было не более чем случайностью. Иногда у меня даже возникали подозрения, что ощущение порядка, а следовательно, и место каждого человека в мире, – всего-навсего условность. Как бы то ни было, в тот вечер я оказался сидящим рядом с издателем и, чувствуя себя очень неловко, поднялся, чтобы обслуживать гостей.

– Этот парень настоящий джентльмен, – сказал Пако, увидев, что я начал с дам. – Он учится кулинарному искусству, читает классиков, все замечает и воздерживается от комментариев. Он далеко пойдет.

– Не знаю почему, но мне кажется, что это упрек в адрес твоих авторов, – ответила ему Исабель, которая не могла оставить намек неразъясненным.

– Ты ошибаешься. Я вас упрекаю только за то, что вы так дорого мне обходитесь. Для того чтобы заплатить вам, мне пришлось продать половину моей маленькой империи. Сейчас вы зарабатываете больше, но все же вы менее значительны, чем хотелось бы.

– Как вкусно! – с восторгом сказала Полин, которой дела не было до критики издателя и высокой стоимости всего в этой жизни.

Я хотел поймать ее взгляд, но она смотрела на издателя. Умберто Арденио Росалес и Фабио Комалада тоже высказали свое одобрение. Только последний одарил меня улыбкой, но я отвел глаза, охваченный смущением и беспричинной обидой. Антон Аррьяга еще не попробовал кушанье. Он нервно курил, а свободной рукой придерживал стоявший на столе стакан виски, как будто боясь, что кто-нибудь его отнимет.

– Я думаю, что Пако собрал нас здесь не только для того, чтобы отметить свой день рождения, – веско изрек Умберто Арденио Росалес.

Издатель кивнул с довольным видом, налил себе еще вина и подождал несколько секунд, оглядывая присутствующих.

– Мне исполняется семьдесят лет, в течение которых я с упоением наслаждался литературой. Я хочу попросить вас об услуге. В определенном возрасте склоняешься к мысли, что твоя жизнь была большим недоразумением. Мне кажется, что я должен был быть русским князем, сатрапом в древней Персии или парижской проституткой. Не знаю, почему мне это пришло в голову. Короче говоря: вы мои лучшие авторы, и мне бы хотелось, чтобы каждый из вас написал за эти выходные рассказ на тему «Недоразумение». Я хорошо бы вам заплатил, а потом выпустил бы эти рассказы небольшим сборником и подарил бы его своим немногочисленным друзьям.

– Это заказ? – немного обиженно спросил Умберто Арденио Росалес.

– Это был бы не первый твой заказ, – ответила ему Исабель. – Про тебя говорят, что у тебя есть целая команда, которая пишет тебе статьи о винах Мадейры и чудовищах Бомарцо.

– В редакции журнала все были в истерике, – подтвердила Полин под устрашающим взглядом своего шефа. – У них были уже готовы фотографии, но они не могли найти никого, кто бы знал, что Бомарцо – это место, а не только роман.

– Сарамаго говорит, что романы – литературные пространства, – заметил Антон, не выпуская из рук стакана с виски.

– В общем, – пояснила Полин, пожимая плечами, – я имею в виду тот парк в Италии, который разбил горбун, сошедший с ума от любви. По крайней мере так мне рассказывал Умберто. И обещал свозить меня туда… когда-нибудь.

Постепенно на улице все затихло. Казалось, что гости Пако разговаривают в глубине пещеры. Я заметил, что капли уже перестали стучать в оконные стекла. Значит, дождь закончился. Я подумал о своем велосипеде, брошенном где-то возле дороги. Представив его лежащим там, в наступившей после бури тишине, я испытал щемящее чувство тоски. Как ни странно, но я, сам любивший бывать один, не мог выносить чужого одиночества. В то время я испытывал сильные угрызения совести из-за заброшенности других – старичка на тротуаре, собаки, обнюхивающей мусор, даже фонаря, стоящего возле поля, – как будто я был единственным, кто мог составить им компанию.

– Можешь взять любой из моих рассказов, – предложила Исабель Тогорес. – У меня уже есть семь законченных. И все прекрасно тебе подойдут. Я назову книгу «Воображаемые жизни», но она ничего общего не имеет с Марселем Швабом или Андре Жидом. Это реальные истории людей, которые на самом деле были не тем, чем казались: двойной шпион во время «холодной войны», низенький кинолюбовник, вынужденный всегда ходить на каблуках, отец семейства, ходивший по ночам искать мальчиков на проспекте Лус, красотка, жившая в 50-е годы в Барселоне…

– Это мне не подходит, – поспешно ответил Пако. – Это должны быть неизданные рассказы, написанные или по крайней мере начатые в моем Доме в эти выходные.

– Ты требуешь от нас, чтобы мы были лучше, чем мы есть на самом деле, – сказала Долорес с грустной улыбкой. – Но я принимаю предложение.

– Я тоже, – подал голос Фабио Комалада. – Эта идея мне нравится. Должен признаться, как это сделал в свое время Вольтер, что я своего рода Дон Кихот, выдумывающий страсти для того, чтобы поупражняться.

Он бросил на Полин выразительный взгляд, который она восприняла как любезность, но мне этот намек показался скорее оскорбительным. Женщины всегда легче поддаются влиянию чар, чем доводам логики.

– Какие вы медлительные! – прогремел вдруг голос Антона Аррьяги.

Он поднялся, пошатываясь. Он не притронулся к еде, и виски на него сильно подействовало.

– Вы медлительны, ужасно медлительны. Вы все еще обсуждаете это предложение, а у меня уже есть история.

Так было положено начало исполнению замысла Пако, и пришли выходные, запомнившиеся мне на всю жизнь. В тот вечер мы не засиживались за столом. Гости продолжали говорить обо всем подряд, подшучивая друг над другом и обмениваясь колкостями, но все же что-то изменилось. Хотя все были очень не похожи друг на друга, их объединяла некоторая отрешенность, похожая на рассеянность человека, который, разговаривая по телефону, в то же время листает газету. Все начали подыскивать тему для своего будущего рассказа. Я спросил себя, откуда они берут истории, и вспомнил, что сказал мне Пако однажды утром в городском казино. Местный журналист только что вручил ему несколько листов с напечатанным на машинке текстом. Издатель их читал. Когда я сел рядом, прерывисто дыша от того, что только что слез с велосипеда, Пако посмотрел на меня с меланхолическим видом. «Мы потеряли уважение к литературе, – сказал он мне, – уже никто не читает, но каждый воображает, что ему тоже доступно вдохновение. И вот к чему это привело: ни одного приличного ремесленника и множество посредственных писателей! Теперь ты не найдешь мастера, который сделает тебе венецианскую штукатурку. Те, которые должны были бы освоить эту профессию, слишком заняты сочинением банальностей. Они не понимают, что музам плевать на то, что они делают. Несчастные музы перечитывают Кафку, чтобы окончательно не впасть в депрессию. Запомни это, парень. Если когда-нибудь захочешь избавиться от посредственности, тебе удастся это сделать, лишь идя по стопам тех, кто стремился к этому прежде тебя, следуя творениям великих писателей. И если у тебя нет настоящего таланта, что случается почти со всеми, ты научишься таким образом скрывать свои недостатки. И еще раз повторяю тебе: не вздумай читать Флобера, пока я не разрешу!»

Когда был подан кофе, Антон Аррьяга был уже совершенно невменяемым и едва держался на стуле. В конце концов жена Антона и издатель отвели его спать. Долорес Мальном уже не возвращалась из домика для гостей. Вскоре и Полин ушла в свою каюту «Наутилуса». Так как единственной оставшейся женщиной была не очень привлекательная Исабель, Фабио Комалада, поколебавшись несколько минут, тоже решил удалиться.

Неутомимый Пако достал бутылку арманьяка и коробку гаванских сигар. Он предложил Умберто Арденио Росалесу и Исабель Тогорес сесть возле камина. Убирая со стола, я заметил, насколько более подвижно пламя свечей по сравнению с электрическим светом. При свечах все становится зыбким. Тени колеблются, умножая свои очертания. Мне это очень понравилось. Казалось, будто сомнения, за которые меня так упрекал мой отец, овладели всем домом.

Я вымыл посуду и протер стол. После этого, так как мне больше нечего было делать, я решил заняться чисткой туфель Долорес, испачканных грязью. Я придвинул табурет к столу, для того чтобы тщательно их рассмотреть. Грязь на них уже засохла. Я перерыл весь шкаф, где Лурдес хранила чистящие средства, и наконец нашел щетку для обуви. Я сел на табурет и стал осторожно, почти как реставратор, проводить щеткой по боковой стороне одной из туфелек. Красный цвет постепенно проявлялся. В гостиной слышались голоса все еще бодрствовавших гостей. Закончившаяся гроза оставила после себя ощущение спокойной умиротворенности. На улице было совсем неподвижно. Воздух застыл, как будто тучи унесли с собой даже легкий ветерок.

Я высунулся из дверного проема с туфелькой в руке. На небе кое-где высыпали звезды, но луна все еще была скрыта огромной массой плывущих черных туч. Вдруг появился пес издателя, медленно двигавшийся по направлению ко мне. Я спросил, откуда он идет. Он едва взглянул на меня и, зашагав чуть быстрее, но не меняя своей ленивой походки, вошел в дом. Услышав незнакомые голоса в гостиной, он резко остановился, как будто наткнувшись на что-то. Постояв несколько секунд в полной неподвижности, он решил укрыться под кухонным столом.

– Ты кажешься дурачком, – сказал я ему, – но думаю, ты вовсе не глуп. Ты хочешь превратиться в невидимку.

Собака никак не отреагировала на мой голос, и я снова принялся чистить туфли. Вскоре появилась Исабель Тогорес, держа между пальцами почти докуренную сигару. Она удивленно подняла брови, увидев, чем я занимаюсь, но ничего не сказала. Она лишь налила себе стакан воды и внимательно на меня посмотрела, отчего я почувствовал себя очень неловко.

– Если вам что-нибудь нужно, я к вашим услугам, – несколько неожиданно предложил я.

– Настоящие женщины всегда оставляют после себя следы, – сказала она мне после некоторого размышления. – Следы помады на бокалах, туфли на кухне, трусы, валяющиеся на полу. Не знаю, как это у них получается, но это так. Действительно так. А я кажусь лесбиянкой, черт возьми.

Она поставила свой стакан в раковину и вышла, не сказав больше ни слова. В воздухе остался запах сигары. Почти сразу же я увидел, как отправился в спальню Умберто Арденио Росалес. Издатель задержался на некоторое время, для того чтобы потушить камин. После этого он пришел пожелать мне спокойной ночи и сказал, чтобы я лег спать поскорее. Оставшись один, я пошел в гостиную, чтобы убрать стаканы и бутылки (ведь никому не нравится натыкаться поутру на остатки вчерашнего пиршества). Я потушил свечи и открыл два окна, чтобы проветрить комнату, после чего вновь занялся чисткой туфель.

Закончив свою работу, я посмотрел на нее с гордостью. Никто бы не стал сомневаться, что эти туфли ступали только по мрамору и граниту. Я подумал, что Долорес Мальном, склонная видеть все в пессимистическом свете, обрадуется, узнав, что ее туфли были возвращены к жизни. Для этого нужно было только приложить небольшие усилия. Мне нравилось проявлять упорство, придавая важность незначительным вещам. Меня успокаивала мысль, что я умел противостоять всему: чужому влиянию, своим собственным сомнениям, книгам, которые читал, и советам других людей. В детстве я любил наблюдать, как у меня заживают царапины. Это наполняло меня ощущением своего собственного могущества. Лежа в постели с открытыми глазами, я воображал себя сказочным существом, способным полностью возрождаться. Теперь же, много лет спустя, я придавал такое значение спасению туфель, чтобы убедиться, что ничто – никакая грязь мира – не может противостоять мне.

Я взял туфли и вышел из дома, собираясь оставить их рядом с дверью Долорес, чтобы она нашла их на следующее утро. Я думал, что в это время она уже спит, но на одном из письменных столов стояла зажженная свеча. Я заглянул в окно и увидел Долорес. Она сидела, опершись локтями на стол и закрыв голову руками. Я подошел к окну поближе. Перед Долорес не было ни книги, ни чистого листа. Все на столе оставалось так же, как положил Пако. Я постучал в дверь.

* * *

Неспешно открыв дверь, Долорес окинула меня таким равнодушным взглядом, как будто меня там не было и она выглянула просто так, чтобы полюбоваться ночью.

– Я почистил ваши туфли, – сказал я, протягивая их ей.

Долорес взглянула на туфли и в знак благодарности изобразила слабую улыбку. В ее руках туфли сразу же превратились в непонятные предметы. Я понял, что Долорес чувствует себя очень одинокой, что она вовсе не светская дама и ей дела нет до тротуаров Нью-Йорка и раздувшихся трупов коров. Пако был прав. Долорес Мальном жила благодаря той энергии, которую давало ей разыгрывание комедии. Я почувствовал себя очень близким ей, будто ясно осознав то, что Долорес и не пыталась мне объяснить. Возможно, именно это, а также легкость, ощущаемая мной из-за ее равнодушия, позволили мне произнести слова, на которые я всегда считал себя неспособным:

– Вы очень красивая.

Долорес снова улыбнулась и на мгновение оживилась.

– Вас, молодых, легко завлечь чем угодно, – сказала она. – Спасибо за беспокойство, но это того не стоило. Честно говоря, я терпеть не могу эти туфли.

– Они вам очень идут, – настаивал я, уже не смущаясь и слегка задетый тем пренебрежением, с каким она отнеслась к моей борьбе против всей грязи мира.

Я повернулся и пошел обратно, но писательница негромко окликнула меня. Обернувшись, я услышал странный вопрос:

– Хочешь забрать их?

Она протянула руку, и туфли засверкали в темноте. В этот момент вышла луна, и нас окутал тусклый свет, похожий на холодный дым. Буря, из-за которой я оказался в этом доме, растаяла за горизонтом.


Застыв возле плакучей ивы с туфлями в руках, я смотрел на звезды и чувствовал, как холод пронизывает меня насквозь. Долорес уже потушила свечи, но в особняке еще кое-где был виден свет. Не спали Пако и Умберто. В комнате Фабио Комалады тоже до сих пор горели свечи. В окне вырисовывался его силуэт. Фабио расхаживал по комнате, наклонив голову и сосредоточенно глядя в пол. Я забеспокоился, представив, что он может выглянуть и увидеть, как я, притаившись в темноте, наблюдаю за его окном. Я отступил на несколько шагов. Мысль, что он застанет меня за подглядыванием, внушала мне необъяснимый панический ужас. Еще в детстве, когда меня находили во время игры в прятки, я испытывал такое отчаянное волнение, как будто, обнаружив мое укрытие, другие раскрывали все мои секреты. Наверное, именно из-за этого ощущения я и полюбил искать потайные уголки, испытывая вместе с тем чувство стыда и беззащитности: прячась, я отдавался во власть того человека, за которым подсматривал. В ту ночь, глядя на силуэт погруженного в свои мысли Фабио, я не смог вынести собственной уязвимости и побежал на кухню.

Я закрыл окна в гостиной и потушил все свечи. Дом погрузился в такую мертвую тишину, что казался заброшенным. Мне не хотелось оставаться в одиночестве. Я испытывал какое-то беспокойство, как будто от дуновения или легкого поглаживания по затылку. Я поспешил закрыться в своей спальне. Пес издателя ухитрился, пока меня не было, открыть дверь и теперь лежал перед горевшим обогревателем. Я погладил пса по спине – она была такая горячая, что казалось, будто вот-вот вспыхнет. В комнате было так жарко, что моя одежда уже высохла. Я погасил обогреватель и лег в постель. Собака грустно на меня посмотрела. Я протянул руку, чтобы еще раз ее погладить. Мне не хотелось, чтобы она уходила. Собака решила притвориться мертвой – это был ее любимый трюк, и я знал, что теперь она не сдвинется с места.

В ожидании, пока придет сон, я стал размышлять о случайностях, забросивших меня в этот дом. Разве я мог предположить, когда уезжал днем из городка, что вечером буду готовить ужин для людей, которых никогда прежде не видел? Как могло случиться, что издатель, всегда такой скрупулезный, забыл заказать свечи? На каком отрезке пути – вероятно, недалеко от того места, где остановился я с велосипедом, – Лурдес сбила корову? Из-за какого каприза природы буря так долго не начиналась и разразилась именно тогда, когда я встретился с машиной, возвратившей меня в дом издателя? Почему все обстоятельства переплелись именно так, чтобы сейчас я лежал в постели в чужом доме, размышляя о своенравии случая, а рядом со мной дремал пес, мечтающий стать невидимкой?

Постепенно, погруженный в эти абсурдные размышления, я стал засыпать. Однако внезапно меня разбудил странный шум. Это скрипела лестница под тяжестью чьих-то шагов. Я прислушался. На несколько секунд все затихло, но вскоре вновь послышался скрип ступенек. Кто-то медленно, стараясь не шуметь, спускался по лестнице. Я приподнялся, встревоженный подозрением, и осторожно спустил ноги на пол, боясь, как бы скрип кровати не выдал меня. Пес, не переменивший своего положения, продолжал лежать неподвижно с закрытыми глазами. Было трудно догадаться, когда он действительно спал, а когда нет: это был безупречный шпион.

К сожалению, мне недоставало философского хладнокровия собаки, тем более в этой ситуации. Я был уверен, что по лестнице спускался не кто иной, как Фабио Комалада, жаждущий в полной мере насладиться преклонением Полин.

Желая убедиться, действительно ли волкоподобный зверь принялся за старое, я, крадучись, пошел к нему, боясь наткнуться на что-нибудь в темноте и выдать себя. Я опасался, что пес, неожиданно переменив свой нрав, лая, пойдет вслед за мной или же внезапно включат электричество и во всем доме загорится свет. Мне пришлось присесть на корточки, когда слабое мерцание свечи осветило кухню. Я последовал за ускользающей тенью, направлявшейся через гостиную к подводной каюте, где Полин спала или дожидалась своего возлюбленного. Я осторожно высунулся, спрятавшись за дверью. Узнав тайного любовника, я не мог не вздохнуть с облегчением.

Мужчина, направлявшийся к двери кабинета, был не Фабио, а Умберто Арденио Росалес, похититель зонтика и ревностный защитник своего места за столом. По какой-то труднообъяснимой причине мне казалось более допустимым, чтобы прелестями секретарши наслаждался тучный и неприятный человек, чем мучимый страстью и бессонницей писатель. Так я впервые столкнулся с низостью, присущей всем нам. По сути, у меня было достаточно оснований для того, чтобы, как всегда, остаться в стороне. Впутываться в то, что видишь, бывает довольно обременительно, и хуже всего то, что нам, оказывается, легче видеть несчастья других, чем их романы. Иными словами: так как для меня Полин была недосягаема, мне было менее обидно представлять ее принуждаемой, чем соблазненной. Я предпочел не задумываться о ее чувствах и уж тем более не стал гадать о ее сердечной склонности. Я посмотрел, как закрылась дверь, и ушел в свою комнату.

Вновь улегшись в постель, я взглянул на часы. Было уже два часа ночи, но мне совсем не хотелось спать. Прошло довольно много времени, но даже возобновленные размышления о своенравии случая не могли усыпить меня. Я подумал, что Полин сейчас, наверное, выскользнула из кровати, где храпел ее любовник, и смотрела в темноту сквозь одно из узких окошек своей каюты. Может быть, и Фабио застыл в это время у окна, остановив свой взгляд на поникших ветвях плакучей ивы, из-под которых я в тот вечер за ним наблюдал. Вполне вероятно, что Долорес и издатель тоже не спали, а может быть, даже и Антон. Я представил себе, как он, протрезвленный внезапной вспышкой сознания, лежал в кровати с открытыми глазами и сдавленной тоской грудью, не в силах понять, где находится. Наверное, эта ночь была для нас не периодом отдыха, в котором никто не нуждался, а перемирием, необходимой передышкой, как будто все – и даже я, всего лишь повар, – должны были сражаться, приняв вызов Пако, чтобы показать, на что мы способны.

Я провел несколько часов в этом приятном состоянии между сном и бодрствованием. Один раз я открыл глаза и посмотрел в окно. Небо начинало уже немного светлеть. Птицы издателя не шумели, собравшись в питомнике. В зарождающемся рассвете сосредоточилась вся напряженность этой беспокойной ночи, как в прощальной улыбке человека, с которым расстаешься навсегда.

Пятница

Издатель звал меня тихим, но настойчивым голосом, как будто ему нужно было непременно меня разбудить, но он хотел сделать это как можно мягче. В полусне я сначала подумал, что это Фарук, садовник, включил машину для стрижки газона в дальнем углу сада. Однако в действительности это рычание издавал Пако, повторяя мое имя с максимальной нежностью, на какую был способен, – его оглушительный голос не допускал никакого изменения тембра. Обычно, когда он хотел сказать что-нибудь по секрету и начинал шептать мне на ухо, я думал, что он внезапно и сильно охрип.

Наконец я открыл глаза. Увидев, что я проснулся, Пако вздохнул с облегчением – его беспокойный характер не позволял ему выносить сна других.

– Я не могу найти карандаш, – сказал он, – карандаш с кухни. Он у тебя?

Я слегка приподнялся и посмотрел на него с некоторой растерянностью. Его дом был полон письменных принадлежностей. На секунду я подумал, что все еще сплю. Я протер глаза и снова на него посмотрел. Пако наклонился ко мне, с нетерпением ожидая ответа. Вчерашний костюм, очевидно, извлеченный на свет божий исключительно для приема гостей, снова покоился в шкафу. Издатель, несомненно, считал, что достаточно надеть костюм один раз, для того чтобы выполнить требования этикета. В то утро на нем был довольно потертый свитер с широким воротом и растянутыми карманами. Я увидел, что они были набиты яйцами и понял, что издатель пришел из птичника и искал свой «Стедтлер-Норис 120-1 Б», чтобы, как всегда, пометить им добычу. Пако хранил карандаш в корзинке из ивовых прутьев вместе с блокнотом в клетку для записывания заказов у моей матери и крошечной приходно-расходной книгой пятнадцатилетней давности, куда изысканным почерком миниатюриста издатель иногда заносил данные о работах по ремонту особняка.

– Так он у тебя? – настойчиво повторил Пако.

Я отрицательно покачал головой. Тогда Пако перешел на свой обычный тон. Он упер руки в бока и завопил:

– Так я и знал! Золотых «паркеров» и «монбланов» им мало! Я ведь прекрасно знаю их и никому не доверяю. Потому-то я и завалил их комнаты ручками! И что вы думаете? В первую же ночь – в первую! – у меня крадут карандаш для метки яиц!

Он вышел, схватившись руками за обе стороны дверного проема, как будто борясь против сильного порыва ветра или неотвратимой старости. Я посмотрел на часы. Оказалось, что я проспал менее двух часов, но не чувствовал усталости, только некоторую тяжесть в голове от бессонницы. Я подскочил с постели с намерением принять освежающий душ. Собаки в комнате уже не было. В ванной горела лампочка – значит, дали электроэнергию. Из окошка я увидел сад и Фарука, шедшего с большими садовыми ножницами в руках. С этой стороны дома открывался вид на горы: они были такого темно-синего цвета, что казалось, будто в них прячется ночь. Всего пару недель назад на вершинах ближайших гор можно было еще разглядеть остатки снега. Открывая краны, я вспомнил, как однажды Пако набросился на меня на улице, возмущенный книгой, которую в то время читал. «Ты только посмотри на его стиль, – говорил он мне, показывая абзац, но не давая его прочитать, – послушай, что он пишет: «Горы четко вырезались на горизонте»… Этот парень еще не забыл про свои детские ножницы! Но это еще что! Незадолго до этого он пишет, что тучи были как будто нарисованы на небе. И послушай, что он продолжает писать про эти несчастные горы: «Покрытые снегом, они издалека походили на Вифлеем». Понимаешь, что это за чепуха? Это все равно что сказать, что человек похож на свою собственную карикатуру. Парень, не вздумай писать, если ты не готов тщательно работать над образами. Лихтенберг говорил, что многие люди читают только для того, чтобы не думать. Он был слишком снисходителен к писателям!»

Но я не хотел становиться писателем. Мне никогда это не приходило в голову, а мой отец уже решил мое будущее с той же категоричностью, с какой резал порей. Я должен стать поваром, хорошим поваром Ампурдана, привыкшим смешивать вкус моря и гор, как в сюрреалистической песне, известной мне с детства: «Зайцы бегают по морю, по горам – сардины». Должен признать, что поварское искусство всегда казалось мне довольно приятной профессией.

Я пошел на кухню и включил кофеварку. Пако налил себе чашку кофе и выпил его, не добавляя ни молока, ни сахара. Он сказал мне, чтобы я подавал обильный завтрак в столовую и был готов обслуживать просыпающихся гостей. Я достал масло, джем, сыр и колбасы. Я сделал тосты и намазал некоторые из них томатной пастой, а другие завернул в салфетку и положил в хлебницу. Потом я приготовил апельсиновый сок и поставил в центр стола большую глиняную миску с фруктами. Однако первого появившегося гостя все это нисколько не интересовало.

Антон Аррьяга вошел через главную дверь, которая вела из сада. Я притворился, будто не замечаю его присутствия, но наблюдал за ним краем глаза. Он подошел к мини-бару, налил себе стакан виски и выпил его залпом. Потом, бросив обеспокоенный взгляд в мою сторону, Антон поставил стакан на полку, как будто он остался там с прошлого вечера. Только после этого он кашлянул, чтобы привлечь мое внимание, и направился ко мне, отряхивая пиджак. Можно было подумать, что он только что вернулся с бодрой прогулки по окрестностям и теперь смахивал с себя травинки.

Он сел за стол и с полным равнодушием посмотрел на все, что я приготовил. Наконец, остановив свой выбор на том, что, по-видимому, казалось ему наиболее удобоваримым, Антон взял одну виноградину и положил ее в рот. Он тщательно разжевал ее, сначала на одной, а потом на другой стороне зубов, чтобы перебить запах виски, и с усилием проглотил ее, как огромное витаминное драже. На его лице выразилось удовлетворение и в то же время некоторое замешательство.

– Долорес просит кофе, – сказал он мне, – она не может подняться, пока ей его не принесут.

Я предложил свои услуги. Пока я готовил поднос, Антон обнаружил на столе свежие газеты, каждый день привозимые Фаруком из города. Он взял одну из них и принялся читать.

В домике для гостей стояла гробовая тишина. Я хотел оставить поднос на одном из письменных столов, но услышал слабый голос Долорес, которая звала своего мужа. Я отозвался, сказав, что принес ей кофе, и заглянул в темную комнату. Мои глаза не привыкли еще к темноте, и я видел только очертания мебели. Долорес попросила, чтобы я поставил поднос на свободную половину кровати. Я осторожно подошел, нащупал кровать рукой и поставил на нее завтрак. Затем, по-прежнему погруженный в свои размышления, я приоткрыл ставни. Повернувшись к Долорес, я увидел, что она сидит с обнаженной грудью. Меня охватила паника, но я не сдвинулся с места. Она тоже не пошевелилась и даже не попыталась прикрыться. Я собирался пробормотать извинение, когда заметил, что у Долорес были распухшие веки и покрасневшие глаза. Она плакала.

– Есть вещи, которые тебе не следует видеть, – сказала она мне, – уходи, прошу тебя.

Я не должен был открывать окно. Сделав это, я проник в грусть, таившуюся от посторонних глаз. Для этой женщины грусть была чем-то постыдным, грязью души, скрываемой от других, разрушавшей тот образ, который она представляла миру. Я вышел оттуда в таком потрясении, что почувствовал непреодолимую потребность забыть все случившееся.


Пако и Антон разговаривали, сидя за столом. Издатель налегал на завтрак, а Антон рассуждал по поводу новостей. Я ушел на кухню, горя желанием взяться за работу. Я вытащил из холодильника креветок и пару домашних куриц и стал готовить томатный соус, приправив его душицей, тимьяном и лавровым листом. Потом, чтобы перебить беспорядочную смесь запахов, я измельчил чеснок, миндаль и лесной орех и замочил их в выдержанном вине и водке. Стараясь избавиться от какой-то навязчивой мысли, я понюхал подушечки пальцев, как всегда делал издатель. Мой отец всегда говорил, что нужно трогать еду руками, ласкать ее, обращаться с ней с уважением. Однажды он взял меня с собой на охоту. Мы проходили через рощу только что зацветших миндальных деревьев. Их запах был таким сильным, что опьянял, как наркотик. Из кустов выпрыгнул кролик, и отец уложил его одним выстрелом. «Здесь есть все необходимое для хорошего блюда, – сказал он мне. – Природа – роскошный стол, накрытый для нас. Но этот стол еще сырой и живой. Ты должен научиться готовить еду, но никогда не забывай, откуда берется тот материал, с которым ты работаешь. Когда ты кладешь что-нибудь в кастрюлю, делай это с должной учтивостью».

В этот момент со второго этажа спустился Умберто с лицом отлично выспавшегося человека и тщательно начесанными на лысину волосами. Они лежали отдельными жидкими прядями, и в них были видны бороздки, оставленные зубцами расчески. Он внимательно посмотрел на лежавшие газеты, но, конечно же, захотел именно ту, которую читал Антон. Я подумал, что он оставил Полин под утро, для того чтобы тайком вернуться в свою комнату. Я не понимал, почему этот человек скрывал то, что для любого другого, и в особенности для него самого, должно быть предметом гордости.

Вскоре после этого появились Исабель Тогорес и Фабио Комалада. Я поспешил приготовить кофе и выжать еще апельсинового сока. Когда окончательно рассвело, за столом стало заметно оживление.

– Как здорово! – воскликнула Исабель, охваченная одним из тех редких порывов радости, которые были как цветы среди репейника ее неизменного цинизма. – Только в деревне можно завтракать запахом еды. Сколько очарования в одном лишь предвкушении! А в городе все делается на скорую руку, даже романы.

Это последнее замечание было вполне в ее стиле. Исабель почувствовала, что чересчур увлеклась, и решила этим высказыванием умерить свой собственный восторг. Никто не упрекнул ее за слишком смелый выпад против литературной импровизации, но ей было все равно. У нее хватало чувства юмора.

Только Долорес и Полин еще не вышли из своих комнат. Издатель благодушно посмотрел на всех собравшихся. Так отец смотрит на своих выросших детей и думает, что быть стариком – вовсе не ужасно. Я знал, что этот вид был наигранным. У Пако не было ни малейшего отцовского чувства по отношению к своим писателям. Он часто называл их – хрипло шепча мне на ухо – образованными хищниками.

– Надеюсь, вы хорошо отдохнули, – сказал он. – Весна проникает в кровь, сгущает ее и заставляет нас медленнее думать. Но я уверен, что скоро ваше недоразумение прояснится.

Я спросил себя, как может «проясниться недоразумение». Возможно, это означало писать истории, выдумывать причины и следствия, раскрывать их шаг за шагом (как маг-шарлатан, желающий только того, чтобы его не разоблачили), изо всех сил стараться опередить читателей и тем самым их удивить. К этому времени я уже разделал обе курицы. Приправив их солью и перцем, я стал обваливать их в муке, чтобы потом поджарить на сковородке.

– Думаю, что да, – послышался голос Умберто Арденио Росалеса. – Я уже знаю, о чем будет мой рассказ. Более или менее. Это будет история о случайностях и совпадениях. Вечерний город. Человек дома один. Допустим, он журналист. Это не совсем безупречный и не слишком везучий человек: он часто играет, за ним имеются делишки, за которые, возможно, ему когда-нибудь придется расплачиваться. Он выдумывал ложные новости и за деньги замалчивал их. В общем, что-то в этом роде. На его счету много неблаговидных дел. Он с горечью думает, что все было впустую, что все сделки с совестью помогли ему лишь кое-как сводить концы с концами. Зачем продаваться, если судьба против тебя? Вдруг раздается звонок телефона. Он звучит очень настойчиво, тревожно. Человек никак не решается ответить. Он знает, что должен это сделать, потому что скорее всего звонят из газеты, но его охватывает необъяснимая паника. Есть что-то странное в той настойчивости, с какой звонит телефон.

Умберто осторожно посмотрел на остальных, чтобы узнать, какое действие произвела его речь. Все внимательно слушали, кроме Антона, погруженного в чтение газеты. Умберто, садясь за стол, осмелился высказать свои притязания на газету, и теперь Антон, отказавший ему, собирался прочитать ее самым обстоятельным образом, не пропустив даже объявлений о приеме на работу. Но теперь Умберто Арденио Росалесу было не до газет.

– Разве может быть что-то странное в телефонном звонке? – придирчиво спросила Исабель Тогорес.

Умберто ее не услышал. Он был полностью поглощен своей историей.

– Наконец журналист решается. Он берет трубку, подносит ее к уху и слышит незнакомый женский голос: «Я в отеле «Монако», номер 214. Приходи немедленно». Конечно же, это недоразумение. Не иначе как недоразумение. Он собирается спросить, кто говорит, по какому номеру звонят, но женщина кладет трубку. Раздаются короткие гудки. Разговор обрывается.

Воцарилась тишина. Антон Аррьяга перевернул страницу газеты, стараясь произвести как можно больше шума.

– Как оригинально! – продолжала язвить Исабель. – Теперь он возьмет свой кейс, набитый деньгами, полученными за нечестные делишки, и выйдет на улицу. На остановке автобуса ему подменят кейс на другой, по случайности похожий. И что же он найдет внутри? Секретнейший список всех общих мест… Умберто, ты гений.

– Итало Кальвино уже использовал прием с телефоном в книге «Если однажды зимней ночью путник», – добавил Антон, оторвавшись на секунду от маниакального чтения газеты. – Человек выходит на прогулку. Каждый день он проходит перед домом, где всегда в одно и то же время звонит телефон, но никто не берет трубку.

– Хватит! – воскликнул Умберто, вставая и опрокидывая стул. – Что, черт возьми, с вами происходит? Я решил начать классически. Разве это плохо? Мы же знаем, что все, что не традиция, – плагиат. Самое главное – то, что произойдет в комнате 214 гостиницы «Монако». Кто эта женщина? Вас это интересует? Конечно же, это вам не интересно. За столько лет писательства вы утратили всякое любопытство. Вы уже не читатели. Вот где ваше слабое место.

Умберто вышел в гостиную. Из кухни его не было видно, но я предположил, что он остановился и в чрезвычайном раздражении стал смотреть в окно.

– Кто эта женщина? – вступил в разговор молчавший до сих пор Фабио. – Именно этим вопросом задаются все романы. На днях я ехал в такси и нашел на сиденье мобильный телефон. Я не знал, что с ним делать. Я уже хотел отдать его таксисту, как вдруг телефон зазвенел. Я ответил. Разъяренный голос женщины прокричал мне в ухо: «У вас мой телефон!»

Исабель рассмеялась. В этот момент вошла Долорес Мальном с чашкой в руке. Она была великолепна – в черных облегающих брюках и свитере, с повязанным на голове платком в стиле Одри Хепберн.

– Этот чудесный мальчик принес мне кофе, – весело сказала она, – но мне нужно больше, намного больше. Один неаполитанский миллионер, немного вульгарный, но очень любезный, сказал мне однажды, что в кофе содержится секрет вечной молодости. Мы решили совершить путешествие на Капри. Этот человек нанял официанта, который должен был сопровождать нас с огромным термосом и чашкой севрского фарфора для того, чтобы я нисколько не постарела, пока в его власти было предотвратить это.

– Со мной никогда не происходит ничего подобного, – сонным голосом сказала Полин, стоя на пороге своей комнаты.

На ней был розовый махровый халат. Она медленно прошла по гостиной, обхватив плечи руками и нежась после сна с детской беззастенчивостью. Увидев ее, я вновь почувствовал прилив восторга и тут же оказался из-за этого в нелепой ситуации. Полин села за стол и величественно зевнула. У меня помрачился рассудок, и я, думая только о том, как бы угодить ей, поспешил подать чашку. Поставив чашку перед Полин, я обнаружил, что в другой руке у меня была крупная креветка. Я пришел в ужас, как будто то, что я держал в руке, было в действительности любовным письмом к секретарше. Все сидевшие за столом наклонились немного вперед, чтобы рассмотреть креветку.

– Бедное создание, – сказала Полин, думая, что я показываю ей креветку. – Но наверное, она будет очень вкусной. Спасибо. Ты очень любезен.

Пако вопросительно на меня посмотрел. На его губах заиграла хорошо известная мне задумчивая улыбка. Так он улыбался, когда, сидя по воскресеньям на террасе казино, разгадывал газетные кроссворды и ребусы.

– Это креветка, – сказал я, окончательно растерявшись.

Не зная, что делать дальше, и будучи не в силах совладать с собой, я спрятал креветку за спину. Полин зажала руки между колен и задумчиво посмотрела на поставленную мной чашку.

– Со мной такого не происходит, – повторила она. – Меня не возят на Капри, не нанимают для меня официантов. Иногда мне хочется, чтобы все было более… бескорыстным. Более ненужным. Например, мне никто ни разу не подарил шляпу. Вам не кажется это несколько трагическим?

– Если ты хочешь, чтобы я была откровенна, – ответила ей Долорес, – со мной тоже такого не происходит. Но я потому и стала писательницей – чтобы спасаться от скуки с помощью вымысла.

Она так задорно захохотала, что ее смех показался всплеском воды. Я посмотрел на нее, сбитый с толку. Я не мог забыть полумрака ее спальни, царившую там грусть, ее глаза, полные слез. Сейчас писательница коснулась одной рукой груди, как будто ища колье, которого в этот день на ней не было, а другой рукой взяла чашку кофе. Поднеся ее к губам, она подмигнула мне, подняв глаза над краем чашки.

– Загадочная женщина звонит из гостиницы «Монако», – пробормотал Пако своим хриплым голосом, похожим на звук заржавевшего мотора, – и креветка появляется за завтраком… Это начинает становиться интересным.


Я приготовил все к обеду. Потом, воспользовавшись затянувшимся завтраком, отправился прибирать комнаты. В домике для гостей я вспомнил слова Исабель Тогорес о женщинах, оставляющих следы повсюду. Долорес даже не открыла окна, чтобы проветрить спальню. Одежда, в которой она была накануне, валялась на полу. На кровати лежало мокрое полотенце. Пепельница была полна окурков, а на ночном столике лежала помада и множество другой косметики. Ванная была в таком состоянии, как будто там неистовствовала вчерашняя буря, отчаянно ища выход. Книга «Страх неба» Флер Йегги была открыта и едва держалась на краю фаянсовой раковины. Я спросил себя, как удается Долорес выглядеть всегда такой ухоженной и в то же время быть до такой степени неаккуратной. Антон, напротив, не оставил никаких следов своего присутствия, хотя этому, конечно же, способствовало то, что он так рано напился, а потом поутру похмелялся виски. Вскоре я понял, что для Антона Аррьяги сон был не сознательным и важным делом, а неизбежным забытьём, в которое он впадал со смирением эпилептика.

Я вернулся в особняк. В комнате Исабель я не увидел ни одежды, разбросанной по полу, ни косметики. Эта женщина скрывала хаос в своей большой холщовой сумке. Там было свалено в кучу все ее имущество, кроме нескольких бумажных салфеток, лежавших на ночном столике рядом со снотворным. В отличие от Долорес Мальном Исабель Toгорес напряженно работала за письменным столом. Листы были в беспорядке. Они были исписаны тем размашистым почерком, которым пишут, когда хотят удержать быстро ускользающие мысли. Я прочитал одну запись: «В такси Комалада опять мне наврал. Он не выдвигал меня на премию и даже не голосовал за меня. Он сделал все, чтобы премию дали той поэтессе, которая краснеет, когда разговаривает с мужчинами, и пишет только о сексе». На другом листе была только одна строчка: «Нечто о бесплодной страсти. Это должно понравиться подлецу Пако».

Я вышел в коридор, где прошлым вечером нашел валявшиеся туфли Долорес. Оттуда были слышны голоса гостей, которые все еще пили кофе и читали газеты в столовой. Я вошел в комнату Умберто. Там практически нечего было делать. Он не много времени провел в своей постели, и поэтому она была почти не смята, а на личных вещах Умберто была печать той же маниакальной страсти к порядку, с какой он приглаживал свои три волосинки на голове. Письменные принадлежности, приготовленные Пако, исчезли – Умберто убрал их в ящик. Вместо них на столе появился ноутбук и электронная записная книжка. Вчерашний пиджак висел на спинке стула. Смутное подозрение заставило меня обшарить его карманы. Там я обнаружил пропавший с кухни карандаш. Я забрал его, не понимая, для чего мог понадобиться карандаш этому писателю, явно не любившему писать от руки. Чуть позже я нашел этому факту довольно неприятное объяснение.

По комнате Фабио Комалады было заметно, что ее обитатель провел ночь в тоскливом отчаянии. В мусорной корзине лежали скомканные листы – все абсолютно чистые. Постель была разворочена, как будто на ней происходило сражение. Даже нижняя простыня сбилась, открыв матрас. Я высунулся из окна. Оттуда виднелась плакучая ива, неподвижно стоявшая под теплым утренним солнцем. Я представил себя рядом с этим деревом ночью, с красными туфлями Долорес в руках. У меня было чувство, будто я смотрю в зеркало, в котором все вокруг меняется, кроме моего лица. Подобное происходило со мной не в первый раз. С болезненной изобретательностью – как камера, снимающая и того, кто ею пользуется, – память часто рисовала мне мой собственный образ в самых неприглядных ситуациях. Тогда, с красными туфлями в руках и испуганным взглядом, неподвижно устремленным на окно, я походил на потерявшегося мальчика из фильма Эрика Ромера.

Застилая постель, я обнаружил между простынями книгу в твердом переплете. Она называлась «Ласка и другие нежности». Я заглянул на внутреннюю сторону обложки, чтобы посмотреть на фотографию автора. Это была очень молодая женщина, бледная, как только что ободранный заяц; ее глаза смотрели робко и в то же время вызывающе, не скрывая своих тайных желаний. В ее взгляде не было той рассеянности, похожей на близорукость, с которой обычно позируют для фотографии. Она знала, на кого смотрит, и не скрывала этого. Я подумал, что это была та самая поэтесса, так раздражавшая Исабель, и еще раз внимательно посмотрел на фотографию. Потом я оставил книгу на письменном столе и снова вышел в коридор.

Пако запретил мне входить в его комнату. Он говорил, что привык сам заправлять постель и, даже рискуя быть похожим на Грету Гарбо, коммунистку из «Ниночки» (которая отказывалась от услуг вокзальных носильщиков и добивалась того, чтобы русский граф считал реакционером своего управляющего), он не собирался менять привычки в столь преклонном возрасте. Я подозревал, что, ссылаясь на свою опрятность – невероятную для такого неряшливого человека, – Пако стремился оградить беспорядок своего логова. Я не собирался посягать на его личную анархию, но все же не мог удержаться от искушения заглянуть в его владения. В действительности, комната Пако, хотя и заполненная сложенными друг на друга вдоль стен книгами, была не так ужасна, как я предполагал. Запыленная и погруженная в тишину, она походила на келью просвещенного монаха. По-видимому, именно в такой аскетической обстановке созревали самые сложные математические задачи, самые запутанные головоломки, планы самых мощных крепостей и самые прекрасные произведения искусства: одним словом, смелые идеи, делавшие человека измученным, но счастливым. Я все больше и больше убеждался, что Пако умел по-настоящему наслаждаться жизнью, как будто она была долгим пиром, а его желудок – бездонным колодцем. Как я уже сказал, за эти дни издатель заразил меня желанием бурных, сиюминутных и безрассудных удовольствий: это чувство наполняло меня радостью, хотя я не знал, где можно найти ему удовлетворение и хорошо ли вообще испытывать такие желания.

Я вставил новые свечи во все канделябры и спустился на первый этаж. Некоторые гости уже встали из-за стола. Умберто же, наоборот, снова уселся и читал газету, которую Антон, истощив свои силы или уже выучив ее наизусть, наконец ему отдал. Когда я зашел на кухню, у меня замерло сердце. Полин, так как в ее комнате не было ванной, мылась в душе рядом с моей комнатой. Я слышал, как она напевала там, где совсем недавно был я. Смущенный тем, что Полин представлялась моему воображению с такой ясностью, как будто стена исчезла, я вспомнил, что еще не прибрал ее комнату. Я пошел в кабинет издателя и закрыл дверь. Там присутствие Полин тоже ощущалось, однако было менее агрессивно, и мне, ужасно робевшему перед женщинами, было гораздо легче его выносить.

Я проветрил постель Полин, прежде чем ее заправлять – скорее для того, чтобы уничтожить следы ее любовника, чем из соображений гигиены. Полин ни к чему не прикасалась в этой пестрой каюте. На столе все было по-прежнему: груды книг и чистая пепельница. Свою одежду секретарша деликатно оставила в чемодане, как будто, сознавая временность своего пребывания в этом месте, не захотела захламлять своими вещами рабочий кабинет. Однако рядом с диваном, заваленным подушками, где издатель имел обыкновение читать и дремать, я нашел маленькую скомканную бумажку, брошенную в угол. Подняв ее, я увидел листочек в клетку, вырванный из блокнота, где Пако записывал заказы у моей матери. Я развернул листок и обнаружил записку: она была написана карандашом, четкими, как будто напечатанными буквами: «Я приду, когда все улягутся. Не спи».

Так вот для чего понадобился Умберто карандаш для метки яиц! С тяжелым сердцем я несколько раз перечитал записку. Это было самое отвратительное, что я видел в жизни. Записка, не имевшая ни подписи, ни даже инициалов, написанная в повелительном и властном тоне, свидетельствовала о его самоуверенности и бесцеремонности. Записка Умберто отличалась от той игривой таинственности, которая только разжигает любовь. Это было просто приказание. Я представил себе бедную Полин с этой запиской в руке: как она закрылась в своей комнате, перечитала ее и с раздражением бросила на пол; как, не смея заснуть, удивительно покорная, она думала о том, что ей никто никогда не дарил шляпу. Маленькие трагедии, которые труднее всего переносить, обычно связаны с тем, как с нами обращается другой человек.

– Ну и ну, – сказала Полин, – ты застелил мою постель!

Я спрятал бумажку в карман, прежде чем обернуться к ней. Она стояла, завернувшись в большое полотенце, с голыми ногами и распущенными влажными волосами, и смотрела на меня с благодарной улыбкой. Негодуя на ее любовника, я подумал, как, должно быть, чудесно делать подарки такой женщине. Очевидно, писатель презирал девушку именно за признательность, за явное равнодушие к цене и качеству вещей. Полин была бы рада любой шляпе. Как ни парадоксально, но именно это было препятствием к тому, чтобы кто-нибудь подарил ей шляпу, и делало Полин достойной презрения в глазах Умберто Арденио Росалеса.

Я с опаской прошел мимо Полин, как по краю затягивающей и вызывающей головокружение пропасти. Только оказавшись за ее спиной – Полин не пошевельнулась и не обернулась, – я сказал ей:

– Ты не должна позволять, чтобы с тобой плохо обращались.

Я ушел, не дав ей времени опомниться. Вдруг меня осенило. Я поспешно вышел в сад. Мне нужно было воспользоваться свободным часом и сходить за велосипедом, но прежде я обязательно должен был найти Фарука, чтобы привести в исполнение свой гениальный замысел.

Я решил заглянуть в заднюю часть дома, в кладовку, где марокканец хранил инструменты. Дверь в кладовку была открыта. Внутри пахло деревом, чистящими средствами, ржавчиной. Фарука там не было. Я задержался на минуту, чтобы насладиться обстановкой. На верстаке лежала книга «Альгамбра», открытая на странице, изображавшей великолепные орнаменты зала Двух сестер. Фарук проводил целые часы, рассматривая эти фотографии, а издатель подогревал его восторг. «Почему вы позволили прогнать себя этим варварам? – говорил он ему. – Вы ушли, и победила Инквизиция, которая до сих пор сидит у нас в головах. Все из-за вас!»

Очарованный своим прошлым, марокканец изобразил некоторые из этих замысловатых орнаментов на листах бумаги. На доске он с неистощимым терпением вырезал узоры в виде цветов и геометрических фигур и стихи из Корана. Я провел кончиками пальцев по вырезанным линиям, ветвившимся по деревянной доске, как блуждающие мысли или пригрезившиеся образы. Почти каждый день после работы Фарук оставался на пару часов, чтобы посидеть у верстака. Там, окруженный орудиями для возделывания огорода и сада, мешками с кормом для птиц, инструментами, служившими для устранения каких-либо неполадок в доме, Фарук работал резцом, поглаживая доску, как беспокойное животное, готовое в любой момент спрыгнуть с его коленей и убежать. В действительности это было то же почтение к материалу, которое однажды мой отец попытался объяснить мне в миндальной роще.

Я вышел из кладовки и побежал в сад, находившийся в нижней части холма. Там марокканца тоже не было. В конце концов я нашел его в птичнике. Питомник состоял из деревянного домика и большой площадки на открытом воздухе, огороженной металлической сеткой, которая должна была охранять птиц от нападения лис и хорьков. Там были куропатки и павлины, какаду, почтовые голуби и даже пара кетцалей, привезенных издателем из Гватемалы, – главная гордость Пако. Среди этих разноцветных птиц куры, бегавшие по птичнику и глядевшие на все своими безумными глазками, казались деловитыми и старательными привратницами. Фарук ходил среди птиц, не обращавших на него внимания, с парой павлиньих перьев в руке. Он был замкнутым, немногословным человеком.

Я вошел в птичник. Увидев меня, он поздоровался кивком головы и остановился, внимательно разглядывая перья, которые держал в руках. Фарук никогда не смотрел в глаза человеку, когда тот к нему обращался, а лишь тогда, когда говорил сам. Я предполагаю, что он поступал так не потому, что был застенчив, а из вежливости, чтобы не торопить собеседника и дать ему время спокойно взвесить слова. Я увидел, что его соломенная шляпа висит на гвозде рядом с дверью домика.

– Твоя шляпа, – сказал я ему, указывая на нее пальцем.

Фарук значительно кивнул, как будто я сказал ему важную истину. Только тогда он очень серьезно посмотрел на меня и ответил:

– Солнце светит в глаза.

– Я хочу попросить тебя об одолжении. Привези мне завтра из города шляпу. Меньшего размера, дамскую. А в понедельник я зайду к тебе домой и заплачу за нее.

Фарук снова значительно кивнул. Я не был до конца уверен, что он меня понял. По-видимому, Фарук заметил это и, чтобы меня успокоить, мягко повторил:

– Дамскую. – Затем он повернулся ко мне спиной и опять принялся за работу.

Теперь я мог идти за велосипедом. Я не помнил точно, где я его оставил, но в моем распоряжении был целый час, чтобы отыскать его. Открывая калитку, я заметил Исабель Тогорес, вышедшую из дома и направляющуюся ко мне. Она оделась по-деревенски, однако, как всегда, с присущей ей нарочитостью. Казалось, что эта женщина живет на сцене и неохотно играет в пьесе, раздраженная неискренностью других актеров и досадной необходимостью приспосабливаться к своей собственной роли. Она поприветствовала меня кривой усмешкой человека, чувствующего себя нелепым в маскарадном костюме волхва, домино или медведя панды, и вызвалась идти вместе со мной на поиски велосипеда. Она заверила, что ей хорошо удается находить вещи, абсолютно ненужные ей самой, но помогающие утешить других.

– Моя последняя книга, – сказала она, когда мы отправились в путь, – называлась «Забытые страсти». Это мои детские и юношеские воспоминания, написанные в форме романа. Когда я писала эту книгу, у меня было ощущение, будто я запускаю руку в мешок, полный змей. Как мне было противно, Боже мой! Мне просто хотелось избавиться от этих воспоминаний. Однако один критик сказал, что книга была очень душевной и ее хорошо покупали, потому что люди видели в ней самих себя. Понимаешь? В книге я сожалела о том, что у меня никогда не было достаточно решимости, чтобы отправиться в путешествие на «Эспаньоле». Я ненавидела эту посредственную жизнь, которая превратила меня в наблюдающего писателя. Я даже не спилась – видишь, до какой степени все банально. А читатели не презирали меня за трусость. Они восхищались мной за то, что я такая же, как они, и за то, что преподношу им на блюдечке нечто вроде литературного искупления.

– Возможно, самой большой вашей трусостью, – услышал я свой голос, – было то, что вы написали эту книгу, а не «Остров сокровищ».

Иногда я слышу свой голос издалека. Подобные ощущения испытывал бы человек, если бы другие люди могли слышать его мысли – это своего рода непроизвольная и почти сомнамбулическая честность. На этот раз Исабель Тогорес издала звук, как будто сломалась ветка. Она застыла на месте, а я продолжал идти дальше, как человек, чувствующий приставленное к спине орудия дуло. Однако вскоре послышались ее шаги по тропинке и голос:

– Для такого скромника, каким тебя считает Пако, у тебя слишком острый язык. Ты мне нравишься.

Я не ответил. Она пошла со мной в ногу, и мы продолжали путь в тени высоких дубов. Земля еще не впитала всю воду после бури, и углубления на дороге превратились в маленькие озерца, которые мы обходили по обочине. Исабель, в парусиновых туфлях, тотчас промочила ноги грязной водой. Она шагала с упрямой решимостью человека, вознамерившегося пройти во что бы то ни стало по намеченному пути. По-видимому, она так же, как многие люди с энергичным характером, даже для того чтобы поднести стакан воды к губам, должна была преодолеть невидимое, но явное сопротивление, как будто все в этом мире, даже стакан воды, требовало постоянного упорства. Я всегда склонялся к мысли, что все вещи находятся в неустойчивом равновесии, и поэтому они сдвигаются с места или падают, если их слегка подтолкнуть. Так же и люди. Именно поэтому, хотя Исабель была мне симпатична, я чувствовал к ней некоторую неприязнь того рода, какую испытывал к маленьким собачкам, воображавшим себя чрезвычайно агрессивными.

Когда я решил, что мы уже достаточно удалились от дома, я пошел по левой стороне дороги, стараясь разглядеть блеск велосипеда в густой чаще леса. Для писательницы это было началом увлекательной игры. Забыв о необходимости обходить лужи, она нетерпеливо осматривала густые заросли и залезала в самую чащу, раздвигая кусты, в которых мог скрываться мой велосипед. Энтузиазм Исабель Тогорес был намного более бурным, чем можно было ожидать от убежденного циника. Но это было еще не все. Вскоре она повернулась ко мне и сразила меня одним из своих бредовых вопросов:

– А тебя-то что заставляет продолжать жить?

Теперь пришла моя очередь остолбенеть. Я никогда не задумывался о том, что жизнь была чем-то касающимся лично меня. Мне всегда казалось, что достаточно плыть по течению, чтобы жить, – ведь это так же естественно и спонтанно, как дыхание. Должно быть, ужасно, когда жизнь перестает быть состоянием и превращается в решение.

– Мне нравится наблюдать, – ответил я слишком загадочно. – Все изменяется, и мне нравится видеть это. Несколько месяцев назад Пако взялся открыть мне вкус устриц. Я ел их тысячу раз с моим отцом, поваром. Но в тот день устрицы показались мне другими. Пако научил меня иначе наслаждаться их вкусом.

– Ты мне нравишься, определенно ты мне нравишься. Знаешь, кто такой писатель? Это человек, который стремится видеть вещи каждый раз в новом свете. У тебя есть эта способность. А у меня ее нет. Я всегда вижу вещи такими, какие они на самом деле, – и это ужасно. Поэтому я всегда буду неудовлетворенной. Здравомыслящей, но неудовлетворенной.

Очевидно, Исабель Тогорес, так же как и меня самого, чрезвычайно интересовал вопрос, кто она такая и что делает в этом мире. Но невозможно жить, внимательно вглядываясь во все вокруг и в себя самого, как будто ищешь брошенный в лесу велосипед. Разница заключается в том, что велосипеды, как правило, все-таки находятся.

– Вот он, – закричала Исабель, не в силах скрыть своей радости.

Если бы не моя неутомимая спутница, мне бы не удалось найти его. Он скатился на достаточно большое расстояние по склону и был скрыт папоротниками. Стоя на обочине дороги, я увидел взволнованную Исабель: ее ноги были покрыты царапинами, и она торжествующе указывала пальцем на свою находку. В конце концов, возможно, не так уж и плохо было походить на крохотную собачку, старающуюся вести себя как большая ищейка.

Я спустился к тому месту. Увидев, как она изо всех сил старается поднять мой несчастный велосипед, я испытал искреннее восхищение этой женщиной. Исабель Тогорес отряхнула свой деревенский костюм, поджав губы, как человек, гордящийся безупречно выполненной работой. Потом, резко придя в себя от этого неожиданного благодушия, она сделала недовольную гримасу и стала подниматься на холм, ворча и ругаясь. Когда я вернулся на тропинку, Исабель заинтересованно разглядывала гнездо дроздов, не замечая, что ее ноги были по щиколотку погружены в мутную воду. После этого она перестала обходить лужи и шла напрямик.

Мы почти не разговаривали на обратном пути. Я катил велосипед, а писательница шлепала по лужам так, что в грязи под водой оставались следы ее ног. Я вспомнил, как прошлой ночью она сказала мне, что настоящие женщины, не такие, как она, повсюду оставляют свои следы. В этот момент я совершенно изменил свое мнение об Исабель Тогорес. Она стала казаться мне Душевной, хотя ей и не нравилось это слово.

Мы вошли в калитку и остановились возле плакучей ивы. Я прислонил велосипед к дереву. У писательницы был жалкий вид. Казалось, будто она вернулась не с прогулки на свежем воздухе, а прошла пешком весь африканский материк.

– Теперь вам будет нетрудно дойти босиком до дома. Оставьте мне туфли, я их почищу.

– Ни в коем случае! Я нарочно их запачкала. Не будь таким угодливым.

Я встал перед ней на колени.

– Я вовсе не угодливый. Вы исцарапали себе все ноги, когда искали мой велосипед. Позвольте мне отблагодарить вас за услугу.

Немного поколебавшись, она позволила мне снять с нее туфли. Я поднялся и повесил туфли на руль велосипеда. Мы пошли в разные стороны: она – по направлению к двери на кухню, а я – к кладовке Фарука. Я поставил велосипед в углу так, чтобы он не мешал садовнику, и стал рассматривать туфли. В этот момент появился издатель, уже давно искавший меня по всему дому. Увидев меня с туфлями Исабель Тогорес в руках, он расхохотался:

– Вот это да, Педро! Твоя слабость к женским ногам становится подозрительной. – Потом с внезапно пробудившимся интересом он добавил: – Наверняка у них не такой запах, как у туфель Долорес, а?


Во время моего отсутствия произошли некоторые неприятности. В это утро отправились на прогулку не только мы с Исабель: Фабио Комалада и Полин, никого не предупредив, тоже долгое время пропадали на природе. Они вернулись в таком безмятежном расположении духа, что не могли не вызвать подозрений у Умберто Арденио Росалеса. Он очень грубо напомнил при всех своей секретарше, что хорошо платит ей за то, чтобы она выполняла свои обязанности, а не ходила на прогулки. Я пожалел о том, что при этом не присутствовала Исабель Тогорес. Она бы поставила Умберто на место. Однако Полин и сама сумела защититься, проявив жесткость, порожденную, по мнению Пако, либо ее простодушием, либо врожденным оборонительным инстинктом. Не заметив или решив не замечать ревности Умберто, Полин придала своему взгляду мечтательное выражение и, извинившись за свое исчезновение, сказала, что Фабио придумал невероятно чудесную историю для готовящейся книги.

– Умберто был вне себя, – сказал издатель, и я с удивлением увидел, что туфли Исабель непонятным для меня образом оказались у него в руках. – Но у него нет повода для другой ревности, кроме литературной. Во время прогулки Фабио и Полин даже не коснулись друг друга плечами. Все было до такой степени целомудренно, что даже вызывает беспокойство. Фабио романтичен до нелепости. Что, черт возьми, с ним происходит? – Затем, сменив тон, он добавил: – Ты подводишь меня, парень. Ты не выполняешь своих обязанностей наблюдателя. Так ты ничему не научишься. А я уже не в том возрасте, чтобы лазить по горам.

– Я ходил с Исабель за своим велосипедом, – ответил я, глядя на Пако с неподдельным изумлением и представляя его притаившимся в кустах, похожим на старого хромого фавна.

– Это хорошо. Надеюсь, ты воспользовался этим, чтобы выведать все у нее. Говори, о чем будет ее рассказ.

Я пожал плечами, но тут же вспомнил наброски, найденные мной в ее спальне.

– О бесплодной страсти. Исабель говорит, что вам это понравится.

– Хорошо, хорошо, – заключил Пако, удовлетворенный. – Исабель любит бередить язвы. Это великая писательница.

Он подошел к двери кладовки с туфлями в руках, остановился на несколько секунд, вдыхая их запах, а затем поставил туфли на полку.

– Парусиновая обувь не очень изящна. Вот что. Давай немного разрядим обстановку хорошим аперитивом. Мы организуем его в саду. Сегодня прекрасная погода.

Я накрыл стол в тени плакучей ивы, поставив несколько тарелок с иберийской ветчиной, великолепным овечьим сыром, выписанным из Экстремадуры, и несколько чашек с арбекинами из Камп-де-Вальбоны, которые очень любил издатель. Аскетизм, отличавший жизнь Пако, превращался в настоящее расточительство в том, что касалось еды: это придавало моим временным обязанностям повара необычайную значимость и вызывало во мне чувство гордости и одновременно неуверенности. Я делал все возможное, чтобы быть на уровне отца, но как я мог достичь этого, если до сих пор не знал, в каком месте разрезать порей? Какая польза была с того, что я обращался с овощами почтительно, если все равно меня охватывали сомнения, когда наставал момент обрушить на них нож? Несколько недель назад Пако сидел в ресторане отца и, когда я подал ему тушеное кабанье мясо, схватил меня за руку. «Великолепно! – воскликнул он, не отпуская меня. – Великолепно. Но ведь это животное всего несколько дней назад спокойно расхаживало, выкапывая трюфели. Кухня – ужасное искусство для чувствительных душ. Так же, как и литература. Возьми это». Он отпустил наконец мою руку и, порывшись в пластиковом пакете, вручил мне пару книг. «Здесь ты найдешь сбалансированное меню: вегетарианский салат с запеченной бараньей головой. Ты должен научиться наслаждаться самым разнообразным чтением так же, как и едой». Я вернулся на кухню, разглядывая обложки книг. Одна из них была «Прогулка» Роберта Вальзера, другая – «Сердце тьмы» Джозефа Конрада. Всю ночь я провел с горящей лампой на ночном столике, погруженный в чтение этих столь различных книг. Уже светало, когда, выглянув из окна своей комнаты, я подумал, что издатель был прав, ища связь между кухней и литературой: не было никакого образца или канона, которые позволили бы писать бессмертные произведения, так же как не существовало никакого рецепта, способного превратить ученика в искусного повара.

Когда все собрались под плакучей ивой, я предложил приготовить королевский кир для тех, кто захочет, изъявили желание только издатель, Фабио и Полин. Эта парочка, казалось, решила делить все ощущения. Антон Аррьяга, в свою очередь, объявился со стаканом виски в руке. Все остальные предпочли пиво. В тени ивы, на легком ветерке, оставшемся после бури, обстановка располагала к тому, чтобы расслабиться и предаться мечтам. Долорес, сидевшая с усталым видом, подперев щеку ладонью, казалась воплощением бессодержательного и хаотичного размышления. Ее красота, всегда овеянная легкой томностью, выгодно подчеркивалась этой отрешенной неподвижностью. Антон Аррьяга разглядывал листы, испещренные записями. Он все утро работал в пустой гостиной, рядом с мини-баром и в двух шагах от комнаты Полин, куда он заходил время от времени, чтобы посмотреть что-нибудь в книге из библиотеки издателя. Даже Исабель, обычно очень многословная, сидела, погруженная в созерцание гор, отделявших нас от остального мира. Фарук прошел мимо с корзиной, полной латука и помидоров, только что собранных на огороде. Он даже не взглянул на нас. Он не обратил на нас ни малейшего внимания, как будто мы подсматривали за ним, внезапно превратившись в бестелесные существа.

Издатель нарушил молчание своим хриплым громовым голосом. Он сказал, что эти горы – рай для ботаников, энтомологов и грибников, но для него самого они невыносимы из-за полного отсутствия происшествий. Завтра ему исполняется – ни много ни мало – семьдесят лет. Он надеется, что гости подарят ему то, о чем он их попросил. Кроме того, он заплатит за подарки, очень хорошо заплатит.

Не говоря больше ни слова, он встал перед Антоном Аррьягой и внимательно посмотрел его записи.

– Ну что ж, – сказал писатель с некоторой угрюмостью, как будто Пако нашел у него какую-то ошибку, – в моей истории есть одна хитрость. Эта задумка была у меня уже давно, но я никак не мог придумать, в какой форме воплотить ее, чтобы книгу хорошо покупали. Ведь я никогда не забываю об экономической выгоде.

Исабель повернулась в его сторону. В ее глазах я заметил странный блеск, выражавший нечто среднее между восхищением и жалостью.

– Не оправдывайся, – сказала она ему. – В этом нет необходимости.

– Эта идея пришла мне в голову, когда я готовил статью о книгах, написанных для кого-либо. Не посвященных кому-либо, а предназначенных для определенного человека. Тогда я подумал, что нет ничего лучше романа, содержащего шифр, который известен автору и лишь одному-единственному читателю. Я принялся это обдумывать. Возможно, все романы – одни в большей, другие в меньшей степени – таят в себе нечто подобное. Значит, в каждом из них должны быть скрытые сообщения, лежащие перед глазами любого читателя, но понятные лишь избранному адресату. По-моему, это достаточно логично. С какой стати я должен предполагать, что Стендаль хотел, чтобы кто-нибудь вроде меня понимал его полностью. Разве это не было бы ужасным искажением? Разве это не было бы абсурдно и чрезмерно? Когда я читаю какой-нибудь роман, у меня бывает ощущение, что внутри его скрыто нечто, не предназначенное для меня. Несомненно, это там есть.

– Любовное послание, скрытое в описании пейзажа, – произнес Фабио, которого всегда больше привлекала чувственная сторона вещей. – Мне это нравится. Нечто вроде письма По, да еще и без конверта! Вот оно перед вашим носом, но вы не сможете его прочитать. Еще гораздо хуже. Вы будете читать его, даже не подозревая об этом.

– Что это за письмо По? – спросила Полин, томно проводя пальцем по краю стакана.

– Лучший способ что-либо скрыть – оставить это на самом видном месте, – ответила ей Исабель. – Он делал так с письмом. Оставлял его на полке, если хотел, чтобы его никто не заметил. Честно говоря, я очень часто чувствую себя таким же письмом.

– А я нет, – ответила секретарша. – Я наоборот. Я чувствую себя табуретом, на который все натыкаются и начинают ругаться.

Умберто Арденио Росалес что-то проворчал. Он поднял стакан, чтобы я наполнил его пивом. В его голосе прозвучали мстительные нотки.

– Я спрашиваю себя – неужели за всей этой мета-литературой нет ни одной стоящей истории?

– Конечно же, есть, – вмешался издатель. – Дайте Антону продолжить.

– Основополагающая идея, – сказал Аррьяга, предварительно откашлявшись, – заключается в том, что любое тайное сообщение пишется с тем, чтобы быть расшифрованным. Не забывайте об этом. Так вот. Действие разворачивается в сороковые годы, вскоре после Гражданской войны. Как вам известно, много произведений искусства исчезло. Культурное достояние страны было попрятано по подвалам, сараям и заброшенным вагонам. Некоторые антиквары рыскали по городам и деревням в поисках разворованных из музеев произведений. Одному из таких антикваров, по имени Артуро Бенавенте, поручили зону Уэски. Предприятие было не из легких. В деревнях крестьяне, которых он расспрашивал, думали, что Франсиско Гойя был анархистом, и, пожимая плечами, указывали на горы. В один прекрасный день Артуро приехал в почти заброшенную деревушку. Как обычно, он направился в приходскую церковь, чтобы посмотреть, есть ли там кто-нибудь. Его встретила маленькая женщина, посмотревшая на него с недоверием. Она была одна. Женщина объяснила антиквару, что приходский священник недавно умер из-за странного помешательства. Тому казалось, что все в мире скрывает предназначенное ему сообщение. Расположение камней на дне реки, круги, описываемые летающими ласточками… Ему мерещилось, будто все пытается сказать ему что-то. В действительности из-за войны и этой странной болезни вот уже довольно долго бедный священник не мог выполнять своих обязанностей.

Антиквар, больше для порядка, чем из настоящего интереса, попросил, чтобы она показала ему оставшиеся после священника вещи. Женщина, склонив голову набок, снова посмотрела на него с недоверием. Но, удостоверившись, что у антиквара есть официальные документы, она вздохнула с облегчением и провела его в комнату умершего священника. Там, в большом пыльном шкафу, изъеденном точильщиком, была небольшая библиотека, которую она считала если не еретической, то по крайней мере неподобающей для верующего человека. Артуро Бенавенте, заядлый библиофил, взглядом знатока оценил книги священника. Он нашел довольно много еретических книг. Антиквар выбрал несколько из них, имевших некоторую ценность, а остальные отдал женщине для того, чтобы она их сожгла.

Он уже собирался уходить, когда ему в голову пришло открыть нижний ящик шкафа. Там было много старинных книг. «Истолкование сущего» брата Антонио де Фуэнтелапенья, со всей коллекцией домовых, привидений, бородатых женщин и людей-амфибий; два тома ценнейшего издания «Дон Кихота», выпущенного в Брюсселе Хуаном Монмартом в 1662-м; экземпляр первого утраченного издания книги Николаса Фернандеса де Моратина «Искусство шлюх»… одним словом, настоящая находка. Антиквар дрожащим голосом заявил, что эти книги должны быть проверены цензурой, и попросил сумку, для того чтобы их сложить. Бедная женщина в страхе перекрестилась. Именно тогда Артуро Бенавенте вынул из глубины ящика том, который поверг его в настоящее изумление.

Сначала он подумал, что это была ошибка переплетчика. На обложке было вытиснено имя второстепенного писателя XIX века Гонсало де Корреа, однако название книги не соответствовало ни одному из известных его произведений. Он открыл его и, к своему изумлению, удостоверился, что это была рукопись, выполненная с тщательностью переписчика самим автором. На первой странице повторялось то же имя и то же название – «Судьба любви». Как можно догадаться, антиквар пришел в восторг от обнаружения неизвестного до сих пор романа. Однако одновременно с восторгом он испытал и удивление. В книге имелось посвящение, написанное Гонсало де Корреа: «Патрисии, научившей меня скрывать вещи». Но там было и еще нечто более удивительное. На той же странице Мелким, нервным почерком, рукой другого человека была сделана надпись: «Непосвященный читатель: сохрани, если хочешь, это сокровище, в недобрый день попавшее в мои руки, но ни в коем случае не поддавайся, как я, искушению прочитать его. У меня была возможность уничтожить книгу, но мне не хватило мужества. Я знал, что не это было уготовано ей судьбой. Но не мог я и возвратить книгу туда, откуда ее не следовало брать, потому что это место уже не существовало. Но тебе все это неизвестно. Ты можешь спастись. Если совет больного старика чего-нибудь да стоит, сожги эту книгу, даже если это кажется тебе ужасным. Если ты этого не сделаешь, скрой ее там, где ты сможешь забыть о ее существовании, и продолжай свою жизнь подальше от этой книги». Артуро Бенавенте поднял брови, заинтригованный. Женщина, стоявшая рядом с ним, дрожащим пальцем указала на эту странную надпись: «Это почерк дона Атаульфо, священника. Он постоянно читал и что-то писал, а потом выбрасывал все в мусорное ведро. Бедный дон Атаульфо! Он столько читал, что у него помутился рассудок. Иногда он целые листы покрывал бессвязными буквами, Длинными вереницами букв без всякого смысла. Он проводил целые ночи напролет, глядя на эти листы и шепча проклятия, как будто это были сообщения, посланные ему дьяволом». Подумав несколько секунд, антиквар попросил женщину, чтобы она сдала ему эту самую комнату на один или два дня. После этого он пошел в деревню, чтобы навести некоторые справки. От могильщика, неграмотного и недалекого человека, антиквар узнал, что рукопись в великолепном кожаном переплете была обнаружена во время реконструкции самых старых могил кладбища. Ее нашли в руках женского скелета в могиле, надгробная плита которой была украдена или разрушена во время войны.

Разумеется, новый владелец романа не послушался предупреждения, написанного рядом с посвящением Гонсало де Корреа. В ту же ночь, едва покончив с ужином, приготовленным ему той же женщиной, антиквар заперся в своей комнате и принялся за чтение «Судьбы любви».

Антон Аррьяга остановился, чтобы передохнуть. Он беспокойно просмотрел свои записи и допил последний глоток остававшегося в его стакане виски. Я поспешил налить ему еще. Издатель стоял неподвижно, заложив руки за спину и смотря в сторону гор. Все сидели с опущенными глазами, и только Полин, подавшись вперед, внимательно смотрела на Антона.

– И о чем же была книга? – с живостью спросила она.

– В романе рассказывалась история любви, столкнувшейся с враждебными обстоятельствами. Во время наполеоновского нашествия в особняке на улице Альмудена в Мадриде жила Мария Инохоса-и-Моралес. Это была молодая женщина, с голубыми глазами и очень белой кожей, известная в городе своим энергичным характером и почтенным возрастом своего мужа, богатого либерала, который обожал ее скорее как отец, чем как любовник. Мария была вопиюще молода по сравнению с ним, однако, несмотря на большое количество знатных претендентов на ее благосклонность, она оставалась верна своему просвещенному мужу, обращавшемуся с ней как с королевой. Так обстояли дела, когда войска маршала Виктора после победы при Уклесе открыли Жозе Бонапарту дорогу на Мадрид. Муж Марии, несмотря на свои годы, поспешил переехать с Правительственной хунтой в Севилью, а затем в Кадис, где стал членом кортесов, составивших знаменитую Конституцию. В эти годы Мария оставалась в Мадриде. Когда в ее особняке поселились несколько французских офицеров, Мария заточилась в верхних комнатах, окружив себя непроницаемой завесой молчания. Она делала все возможное, для того чтобы избежать какого бы то ни было общения с врагами своего мужа. Однако капитан по имени Франсуа Гонкур, несмотря на сдержанность Марии, рассыпался перед ней в любезностях. Он посылал ей букеты цветов, романы мадам де Лафайет и мелодрамы Пиксерекура. Франсуа Гонкур был образованным человеком и романтиком и даже был знаком с великим Шатобрианом. Именно повесть «Рене» была первым его подарком. Мария, хорошо знавшая французский язык благодаря просвещенности своего супруга, была признательна военному за его внимание: он не только удовлетворял ее страсть к книгам, разбуженную в ней мужем, но и имел преимущество перед последним, будучи одного с ней возраста. Однажды вечером она решилась его принять, чтобы поблагодарить за подарки. Франсуа Гонкур предстал перед ней, и, как будто одновременно поняв, что бесполезно сопротивляться своим чувствам, они бросились друг другу в объятия. На более чем пятистах страницах автор описывал упорство этой любви, задушенной войной и обреченной на гибель. Гонсало де Корреа помешался на идее, что любовь обязательно должна доказать все свое величие, встретившись со смертью. Он утверждал, что любящие не должны позволять ей себя разлучить и поэтому не имеют права пережить друг друга. Так и случилось с героями романа. После многих превратностей судьбы, долгих разлук и мимолетных страстных встреч Жозе Бонапарт оставил Мадрид. Прощаясь с французским капитаном, Мария дала ему клетку с шестью почтовыми голубями из тех, что разводил на террасе особняка ее муж-либерал. Франсуа Гонкур решил зашифровывать свои письма, чтобы никто не смог прочитать их, если голубь потеряется. Он не хотел компрометировать свою возлюбленную. Французские войска ушли. С той поры Мария только и делала, что ждала известий от своего любимого. Шли недели, и за это время прилетели пять голубей с письмами, полными тоски. Французы, терпевшие поражение за поражением, оставили Валенсию и направлялись к Пиренеям. С каждым днем Франсуа Гонкур все дальше удалялся от Марии. Наконец в середине сентября шестой голубь прилетел на террасу особняка на улице Альмудена. К одной из его лапок была привязана незашифрованная записка, написанная незнакомым почерком. Это письмо отправил друг Гонкура: капитан погиб в битве при Сан-Марсьяль. Мария долго стояла на террасе с запиской в руках, глядя на красный, как будто омытый кровью закат. Потом она спустилась в свои комнаты, села за письменный стол и написала письмо своему мужу: «Дорогой супруг, в твое отсутствие я имела несчастье полюбить французского капитана. Только что я получила известие о его смерти. Несмотря на это, мое сердце по-прежнему принадлежит врагу, поэтому я иду за ним и искуплю то предательство, которое совершила перед тобой и нашей родиной. У меня нет другого выхода. Умоляю, будь милосерден к моей памяти. Мария». Затем она положила письмо в конверт и, глядя на себя в зеркало, вонзила себе в сердце нож.

– Я завидую людям, которые страдают из-за чего-нибудь важного! – воскликнула Полин, прерывая рассказ.

– Даже если для этого приходится обманывать саму себя? – спросил издатель, не оборачиваясь, удивительно спокойным тоном.

– Ну и что! Ведь это единственный обман, который никогда не раскроется!

– Дело в том, – продолжал Антон Аррьяга, – что антиквару было известно, что у Гонсало де Корреа была жена по имени Патрисия, которая умерла после тяжелой болезни. Именно труп Патрисии был похоронен на кладбище этой маленькой деревни близ Уэски с книгой «Судьба любви» в руках. Таким образом, тема напрямую затрагивала автора книги. Возможно, он написал ее, прося прощения за трусость, не позволившую ему последовать за своей умершей женой. Или, быть может, он написал эту книгу для нее. В таком случае роман содержал личное послание – это было своего рода длинное письмо, обращенное к Патрисии. Этим ли объяснялось безумие священника и его предупреждение ни в коем случае не читать эту книгу?

– Книга создается для того, чтобы ее прочли, – возразил Умберто.

– Разумеется. Однако Артуро Бенавенте целиком поглотила эта мысль. Следующую ночь он не мог заснуть. Лежа в постели, он думал о том, что священник, несомненно, нашел нечто большее в этом тексте. Нечто, что ускользало от него самого. Наконец он вспомнил, что в долгой разлуке несчастных любовников утешали почтовые голуби и что послания были зашифрованы на тот случай, если птица будет перехвачена или потеряется по дороге. В книге подробно объяснялось, какой шифр они использовали. Это был простейший метод – метод замены. Каждая буква алфавита замещалась другой. Однако для того чтобы затруднить немного расшифровку возможному перехватчику, они использовали ключевое слово. Это был традиционный прием криптографии, очень модный в эпоху, когда Гонсало де Корреа писал свой роман. Герои использовали в качестве ключевого слова ее имя: Мария. Таким образом, замена букв осуществлялась следующим образом.

Антон показал нам лист бумаги, на котором он написал большими буквами:

A B C D E F G H I J… Z

M A R I A A В C D E… U

– Буквы имени «Мария» заменяли первые пять букв алфавита, который, начиная с буквы «f», продолжался в своем обычном порядке. Таким образом любовники могли быстро зашифровывать свои письма. Единственной проблемой было то, что буква «а» в зашифрованном тексте могла соответствовать «b», «е» или «f» настоящего письма, что для них не представляло большого затруднения и, напротив, усложнило бы задачу расшифровки постороннему человеку. Понятно? Это очень просто.

– А какое отношение имеет это к помешательству священника? – заметила Долорес, выйдя на секунду из своего оцепенения.

– Артуро Бенавенте заподозрил, что роман Гонсало де Корреа мог содержать послание, зашифрованное таким же образом, что и письма героев. Он поднялся с постели среди ночи и взялся за работу. За окном монотонно шумел дождь. Луна виднелась сквозь темные клочки туч, наполняя пейзаж мертвенным светом. Итак. Я избавлю вас от описаний. Уже светало, когда антиквар обнаружил скрытый текст и ключ к нему. Им было не что иное, как имя «Патрисия». После нескольких попыток он взял букву, которой начиналась каждая страница.

Антон показал нам другой лист бумаги. В тщательно выстроенном порядке, не вязавшемся с его нервным почерком, писатель изобразил на листе совершенно непонятный текст:

FHTKIPLRNDTALAEPIPMKATAPJNIILMIDAAKHMAIFIIDRILIHRILIKDIARHIHKMPFMPIIFMITHEHAPQFPRPIHLIID PAEIHKMPFTAPLNCATAIFMIIPKPTHEIPKPKLITHFMNRHDHKPMALIRILAFFAFINFHMKHCAFJNIIDRIPTHEIPGPKMNIPK MARPRIMARIIIFRIKPIPKPLAIEIKILPAILJNITNIFMPLTHFIDIPKPMNNDMAEŇSAPBIQPMNPDAIFMLIAPAKPPIPIPRHRHF RILPAIEHLLHDHILMNŇHIDEAHIHKMPFMHJNIFPRALEPLHLIDHKDHRILTNAKAKPJNIMHRHMPEAAIFDPTNKAHLARPR MAIFINFIKITAHIFTNPFMHTHFTDNQPLNFHRILIPRPAFMKHEAIAHFILMIDITMHKLPAKPJNIMHRHIFIDENFRHILTHFRIN FEIFLPBILITMMHAFRILTACKPADIPLAILTHEHAKKIEALAADIEIFMIIIKRIKPIDLNIGHDPDAMÏKPMNKPUSIFIPKPIHKMAPE PRPEAP

– Антиквару не потребовалось много времени, чтобы расшифровать текст. По мере того как он читал эти строки, у него сжималось сердце. Уже был день, когда антиквар спустился в маленький церковный сад и попросил кофе. В руке он держал листок с тайным посланием Гонсало де Корреа. Он снова перечитал его: «Не думай, прекраснейшая Патрисия, что эта книга для многих. Верь мне: она создана для того, чтобы сопровождать тебя в последний путь. Осмелившегося нарушить покой книги ждет проклятие: после столь безрассудного вторжения читателю откроется, что все в мире содержит тайное послание. И пусть, как только он узнает это, его покинет покой и сон. Литература отомстит за тебя, любимая!»

Антиквар подумал о том, что провел без сна уже две ночи. Он вспомнил дона Атаульфо, мучимого совершенным им кощунством и искавшего смысл, а возможно, и прощение в камнях и полете ласточек. Подумал он и о том, что худшее, что могло присутствовать в книге, – проклятие читающему ее человеку.

– Прямо как девка, заразившая тебя венерической болезнью, – сказал Умберто, охваченный мстительным чувством. – Что, черт возьми, ты хочешь этим сказать?

– Нечто недоступное твоему пониманию, – презрительно ответила Исабель. – Что некоторые книги пишутся не ради денег и даже не из желания остаться в вечности, а по гораздо более тонким и сложным причинам.

– Помните, – продолжал Антон, не обращая никакого внимания на комментарии, – что любое тайное послание пишется для того, чтобы быть расшифрованным. Помните, что любой текст сам по себе является тайной. Для неграмотного человека книга представляет собой непостижимую загадку. Такова она и для небрежного читателя, скользящего по тексту, как плывущая по течению лодка. Возможно, книги имеют продолжение внутри. Артуро Бенавенте подумал, что безумный священник на самом деле вовсе не так ошибался. Может быть, действительно нужно научиться глубже понимать смысл окружающего нас мира. Возможно, действительно существует реальность, зависящая не от времени, а от внимания, которое мы уделяем миру. Жизнь – это игра, полная неожиданностей. Но не думайте, что на этом рассказ и заканчивается.

– А как он заканчивается? – тотчас спросила Полин.

– Подумайте сами.

С пьяной величественностью Антон Аррьяга поднялся со стула и повернулся ко мне, чтобы попросить еще виски.

Напрасно все пытались вытянуть из него окончание истории. Он решил оставить его до другого случая. Единственное, что он добавил, прежде чем погрузиться в непроницаемое молчание, было то, что такой заумный рассказ требовал нагнетания драматического напряжения.

– Будем терпеливы, – вмешался издатель. – В том, что касается напряжения, Бальзак и Диккенс поддержали бы Аррьягу. А вот нашему повару, который, кажется, немного увлекся, следовало бы пойти позаботиться об обеде.

Услышав это, я помчался на кухню. Пако был прав. Меня так увлекла история, что я совсем забыл о времени. Курица с креветками была почти готова – оставались только некоторые детали, но первого блюда и десерта не было еще и в помине. Так как второе блюдо было достаточно тяжелым, я решил приготовить к нему гарнир из свежих овощей. На десерт я собирался подать ванильное мороженое, выложенное несколькими слоями в высоких стаканах, вперемешку с нарезанными фруктами (клубникой, киви, дыней и малиной). Я оставил курицу довариваться в кастрюле с томатным и чесночным соусом и пошел с корзиной в кладовку. Вернувшись, я разложил на столе принесенные мной овощи, необходимые для обеда. В спешке я принялся резать все с такой решительностью, которая привела бы моего отца в изумление. Когда я резал помидоры, мне в голову пришла мысль, что уверенность – это искусство принятия решений, казавшееся мне абсолютно чуждым, – зависела скорее от нехватки времени, чем от особенностей характера. Возможно, мой отец был человеком не столько решительным, сколько привыкшим импровизировать на ходу, и, по-видимому, искусство готовить – и даже жить (самое сложное из всех) – требовало принятия быстрых решений. От этой мысли у меня кружилась голова. Если это было действительно так, значит, для соблазнения женщины необходимо полагаться на непроизвольные порывы, а не на хитроумные планы. Зеленое и белое – раз! – куда придется. Не по этой ли причине девушки моих друзей смотрели на меня как на инопланетянина, незнакомого с обычаями этого мира? Неужели они считали меня столь воспитанным, добрым и замкнутым, что им даже в голову не приходило, что я мог бы неожиданно поцеловать их и сказать потом: «Извини, я не смог удержаться»? Может быть, чтобы открыть дверь, не нужно было предварительно стучаться? Где же была дверь, например, к Полин, такой недоступной и ускользающей? В глазах? Это была та дверь, которую нужно было истолковывать? Боже мой! Как можно было истолковывать дверь, которая смотрит на тебя с уверенностью в том, что ты инопланетянин?

Философия никогда не была совместима с физическим трудом. Когда некоторое время спустя, обессиленный, я позвонил в колокол, сообщая о том, что обед готов, указательный палец моей левой руки был перевязан внушительным бинтом. В остальном я не сделал великих открытий – впрочем, чего и следовало ожидать. Гости поспешили к столу: было уже поздно, а у городских жителей очень рано пробуждается аппетит. Обед удался на славу. Однако Антон Аррьяга продолжал пить виски, глядя на тарелку с видом глубокого отвращения. Казалось, будто перед ним не курица с креветками, а сложная алгебраическая задача, которую он не может решить. Он отказался и от гарнира, но все остальные настаивали на том, чтобы он попробовал ампурданское кушанье.

И тут случилось довольно неприятное происшествие. Я заметил, как Аррьяга быстро взглянул в окно, после чего, как вор-карманник, медленно и осторожно протянул руку к своей тарелке. Если бы я догадался о его намерениях, то сделал бы что-нибудь, чтобы этого не допустить. Издатель, с головой креветки в руке, рассказывал в это время о своей поездке в Гватемалу и о бесчисленных препятствиях, которые ему пришлось преодолеть, чтобы привезти оттуда кетцалей. Внимание всех было приковано к его рассказу. Только я видел, как Антон, неожиданно схватив со своей тарелки самый большой кусок курицы, кинул его в окно. Я хотел предупредить его, вытянуть руки, вскочить, чтобы помешать этому. Но все произошло так быстро, что я не успел ни открыть рта, ни подняться со своего места. Желая поскорее отделаться от еды, он не подумал о том, что окно было закрыто. Я беспомощно смотрел, как куриная грудка взлетела в воздух и ударилась о стекло, брызнув соусом на голову Долорес. Все с изумлением посмотрели на Антона, и за столом воцарилось внезапное молчание.

– Она выскользнула, когда я хотел подцепить ее вилкой, – гнусавым голосом сказал он.

– Хватит уже! – взорвалась Долорес. Она так резко подскочила со стула, что опрокинула его. – Я больше не могу, черт возьми! Я его ненавижу!

Долорес вышла из столовой, оставив после себя неловкую напряженность. Фабио Комалада в смущении оглядел всех по обыкновению растерянным взглядом. Издатель, все еще держа в руке голову креветки, пристально посмотрел на меня, как будто прося сделать что-нибудь. Исабель Тогорес отреагировала раньше меня.

– Иди за ней, – резко приказала она Антону.

Тот поднялся. Ему пришлось опереться руками на спинку стула, чтобы удержать равновесие. Антон представлял собой жалкое зрелище: он был совершенно пьян и едва держался на ногах. Я сказал, что буду подавать десерт, и пошел за мороженым. Когда я вернулся, Антона уже не было в комнате.

По окончании обеда, поставив на поднос мороженое Долорес и кофейник, я вышел в сад и направился к домику для гостей. В первый раз в жизни я вошел в чужое жилье, не постучавшись.

– Это я, – объявил я, проходя через гостиную.

Когда я вошел в спальню, Антон лежал на кровати с открытыми глазами. Он тяжело дышал, и его неподвижный взгляд был устремлен в потолок. Он не обратил на меня никакого внимания.

– Это я, – неуверенно повторил я: философия, из-за которой я порезал палец, начинала уже ослабевать во мне.

В этот момент из ванной донесся голос Долорес. Она просила, чтобы я вошел. Писательница лежала в ванне. Занавеска, покрытая паром, мешала мне видеть Долорес, но ее высовывавшиеся ноги лежали на бортике ванны, как два маленьких костлявых зверька, Я поставил поднос на столик.

– Я принес вам кофе и десерт. Будет очень жаль, если вы его не попробуете. Я приготовил мороженое с фруктами.

Она поблагодарила меня и продолжала лежать неподвижно, не говоря больше ни слова. После невыносимого молчания я услышал, как она шмыгает носом.

Может быть, она опять плакала. Или же, напротив, лежала в ванне, спокойная и невозмутимая, совершенно забыв, что я стою по другую сторону занавески. Я постоял несколько секунд, не зная, что сказать. Не придумав ничего другого, я направился к двери.

В этот момент писательница окликнула меня по имени. Я резко остановился. Оттуда я видел Антона Аррьягу, лежавшего на кровати. Он лежал все в том же положении, устремив свой взгляд в потолок. Вопрос Долорес пронзил меня со спины, как копье.

– Ты был когда-нибудь с женщиной?

Я хотел уйти от вопроса, но, несмотря на то что мне обычно легко это удавалось, я так и не нашел подходящего уклончивого ответа.

– Нет, – покорно ответил я.

– Это самая трудная наука, и в этом твой учитель не может тебе помочь.

В тот момент я подумал, что Долорес Мальном права: в том, что касалось женщин, Пако не мог ничего сделать для меня; я должен был сам научиться не робеть перед их неясными желаниями и не бояться своих. Я должен был научиться, окончательно и без помощи кого бы то ни было, не испытывать перед ними оцепенения или позывов к бегству. Также я подумал о том, что умру одиноким и целомудренным, как отшельник, прежде чем смогу обнять за талию хоть одну женщину.

К счастью для меня, Долорес Мальном глубоко ошибалась.


В час сиесты в доме снова водворился покой. Умберто Арденио Росалес решил помешать Полин прохлаждаться или любезничать с Фабио, пока он сам работает над рассказом, поэтому после кофе он заставил ее встать из-за стола и заперся с ней в ее комнате. Исабель Тогорес и Фабио Комалада остались в компании Пако. Он достал бутылку арманьяка и коробку гаванских сигар, по-видимому, расположенный подольше посидеть за столом. Я убрал грязную посуду и налил еще один кофейник, а также принес сушеные фрукты и шоколадные конфеты. Потом, вспомнив, что собака издателя – совершенно равнодушная к присутствию незнакомцев – жила в добровольном изгнании где-то в саду, я пошел покормить ее. Я долго искал собаку по всему саду. Наконец я нашел ее в кладовке Фарука, лежащей на куче опилок. Рядом с ней стояла пустая глиняная миска. Марокканец, сидевший на камышовом стуле, ел за верстаком, где обычно работал. Он ел не из тарелки, а прямо из пластикового судка.

– Осталась курица с креветками, – сказал я ему. – Хочешь, я тебе ее принесу?

Фарук поблагодарил меня улыбкой, однако отказался. Он указал вилкой на содержимое судка:

– У меня есть гостинец от Йоланды.

Это была жена Фарука, полная молодая женщина из Малаги, имевшая от него двоих детей. Мне понравилось, что Фарук считал гостинцем еду, которую жена готовила ему каждый день. Это было частью той вежливости, с которой он обращался со всем в этом мире, – той вежливости, не позволившей ему взглянуть на нас во время аперитива. Фарук в отличие от меня избегал быть наблюдателем, как будто вмешательство его взгляда могло нарушить естественный ход событий. Всем нам, привыкшим смело наблюдать друг за другом, казалось шокирующим и даже неприятным, что марокканец старался не вмешиваться в чужую жизнь даже в саду, где не было никаких ограждений. Наверное, это заставляло нас чувствовать себя слабыми и беззащитными. То, что Фарук проходил мимо, не замечая нас, означало, что наше присутствие в мире было не так уж необходимо.

– Ты нашел себе довольно скучную компанию, – сказал я, указывая на собаку, с неподражаемым равнодушием лежавшую на куче опилок и поднимавшую на меня свои глаза. – Я еще никогда не видел более безразличного существа.

– Хорошая собака, – ответил мне Фарук. – Смотри.

Он вышел из кладовки и встал на четвереньки на газоне.

– Иди сюда, встань так же.

Несколько смущенный, я подошел к марокканцу и тоже встал на четвереньки. Фарук приблизил нос к земле. Я сделал то же самое. Мы посмотрели друг на друга. Для этого мы подняли глаза, так же как это делала собака.

– Видишь. Теперь перед нами нет горизонта – только земля. Люди держат голову слишком высоко. Там все запутано. А собака нет. Она нюхает наши следы. Она знает, где мы ходим и где находятся вещи. Больше ей ничего не нужно. Она очень спокойная.

Это коренным образом противоречило одному из моих самых сильных желаний. Я решил возразить.

– В детстве я мечтал летать. Даже теперь иногда мне снится, что я летаю. По-моему, это вовсе не так уж плохо.

Вдыхая запах травы, я ощущал смесь различных ароматов. Казалось, что электрические разряды грозы еще остались в этой земле, искрясь в слое перегноя. Однако я чувствовал себя неплохо в таком положении. Я посмотрел наверх и представил свою голову парящей высоко в небе, как шар, с которого все хорошо видно.

– Летай, если хочешь, – заключил Фарук. – Но ты должен все-таки опускаться на землю, чтобы отдохнуть. Птицы Пако много болтают, потому что они глупы. А эта собака – лучшая компания.

Когда я уходил, он снова принялся за еду. Наше представление не произвело на собаку ни малейшего впечатления. Она даже перестала поднимать глаза, чтобы смотреть на нас. Продолжительно зевнув, собака погрузилась в дремоту, больше походившую на полное равнодушие, чем на невозмутимость мудреца. Может быть, Фарук и был прав, но я уже отчетливо понимал, что никогда не смогу быть таким, как он. Меня больше привлекала безудержная жажда издателя, отчаянная ненасытность, с которой он стремился все увидеть и попробовать. В то время я считал, что жизнь – настоящая жизнь – представляет собой постоянное удовлетворение всепоглощающей жажды, а не бесконечный отдых, – им в любом случае можно будет насладиться вдоволь, когда придет время.

Погруженный в эти размышления, я обошел дом, направляясь к двери на кухню. Для этого я должен был пройти мимо бывшего хлева, где теперь находился кабинет издателя. Сейчас там должны были сидеть Умберто Арденио Росалес и Полин и работать над рассказом. Однако когда я проходил мимо одного из окошек, неожиданно мне бросилась в глаза ошеломившая меня картина. Я невольно отступил назад, поддаваясь инстинктивному порыву получше вглядеться в смутный образ.

Писатель лежал в постели вместе с секретаршей. Он наслаждался ею до такой степени единолично, что его движения казались скорее конвульсиями агонии, чем порывами страсти. Полин лежала лицом вниз с безучастным видом, а одна из ее рук, свесившись, касалась пола. Кончиком безымянного пальца она рассеянно водила по очертаниям облицовочных плиток. В этот момент ее блуждающий взгляд встретился с моим. Мое присутствие никак не отразилось на выражении ее лица, не сделало его более осмысленным. Она посмотрела на меня, как смотрят на картину, не вызывающую никаких эмоций. Покорная пассивность Полин, делавшая ее похожей на собаку издателя, привела меня к мысли, что привлекавшая Фарука невозмутимость была не столько жизненной позицией, основанной на спокойствии, сколько фаталистическим отказом от надежды на чью-либо помощь. Выражая это более образно, равнодушие Полин очень походило на покорность мулиц, привыкших к тяжелой ноше и настолько окаменевших от страдания, что даже ударами палки нельзя вывести их из этого оцепенения.

– Ты не должна позволять, чтобы с тобой плохо обращались, – еле слышно повторил я, надеясь, что она прочитает эти слова по моим губам.

Потом, охваченный глухой яростью, душившей меня, я ушел на кухню. Привыкший компенсировать свое бессилие лихорадочной работой, я принялся готовить фарш из свинины для котлет и пирожки с треской. Я собирался подать их тогда, когда кто-нибудь из гостей захочет перекусить. Готовя фарш, я обдумывал меню для ужина. В первый раз я работал, раздраженный тем, что вынужден это делать. Меня приводила в ярость мысль, что день должен пройти с надлежащей безмятежностью, а ужин – что бы ни произошло – должен быть подан вовремя, как будто важнее всего было поддерживать видимость благополучия, становившегося все более и более фальшивым.

– Отлично, – сказал Пако, вошедший на кухню с рюмкой арманьяка в руке. – Хоть кто-то выполняет свои обязанности. Что ты приготовишь на ужин?

Я посмотрел на него с большим неудовольствием. Он тотчас это заметил и вскинул голову, как обвиняемый, неспособный на раскаяние, горделиво и насмешливо собирающийся выслушать приговор.

– Суп с тимьяном и рис с каштанами, – ответил я. – Но мне начинает казаться, что приглашенные не заслуживают, чтобы я слишком для них старался.

Издатель положил мне руку на плечо. Я почувствовал, как он давит на меня, и с огромным удовольствием сбросил бы с себя его руку, но не решился.

– Конечно, ты обижен. Но даже в этом случае ты не должен осуждать гостей, парень. Повар работает для желудков, а не для людей. Разве твой отец тебя этому не учил? Это неотъемлемая часть твоей профессии. Те, кто будет наслаждаться твоим искусством, меньше всего этого заслуживают. Где ты видел, чтобы в хорошем ресторане были честные посетители?

– Этот мир – дерьмо, – изрек я с юношеским пессимизмом, скрывавшим скорее не нигилизм, а огромную неудовлетворенность.

Именно так – как следствие поспешности, а вовсе не отчаяния – воспринял издатель мой вердикт. Уходя, он заронил в моей душе сомнения и тревогу.

– Занимайся своим делом, – сказал он мне. – А я пока посмотрю, можно ли добиться, чтобы и ты ею завладел.

И он ушел, заговорщицки и фамильярно похлопав меня по спине.

В тот день я едва не покинул особняк. Я не сделал этого отчасти из профессионального рвения, отчасти потому, что меня как магнит удерживал своего рода литературный интерес. Писатели, присутствовавшие в доме, создавали все более затягивающую интригу. С каждым разом становилось все труднее уйти оттуда, не узнав, чем закончатся прерванные истории и в чем заключаются наметившиеся тайны и нарастающие конфликты, еще не нашедшие своего разрешения. В тот день я поставил вариться сушеные каштаны с растущей уверенностью, что весь окружавший нас внешний мир замер в ожидании окончания этих долгих выходных. Только тогда, когда история, зародившаяся в этом доме, придет к своему завершению, я смогу поднять свой, уже не рассеянный, взгляд и обнаружить, что жизнь идет прежним ходом: моя мать, вечно боящаяся причинить кому-нибудь страдания, опять будет хлопотать в своем магазине, отец снова выйдет в заваленный ящиками двор, чтобы выпить свою обычную запретную рюмочку джина, а мои друзья вновь помчатся по шоссе на своих мопедах с напуганными, но счастливыми девушками на заднем сиденье. Жизнь со всеми ее тревогами и переживаниями, как правило, заключается в очень ограниченных пространствах.

Вскоре у меня уже было все готово для риса. Обычно я готовил его со свиными ребрышками, но на этот раз в моем распоряжении была целая филейная часть, купленная издателем. Я бросил вариться горсть тимьяна и вышел из кухни, чтобы узнать, не нуждались ли гости в моих услугах. Умберто и Полин вернулись со своего «рабочего заседания» и разговаривали в гостиной с Исабель и Антоном Аррьягой, уже пришедшим в себя после утреннего опьянения. Способность этого человека к восстановлению своих сил была просто невероятна.

Именно тогда я стал случайным свидетелем сцены, которой в тот момент не смог найти никакого объяснения. Через окно я увидел Фабио, сидящего в саду вместе с Долорес. Он оживленно жестикулировал. По выражению его лица было нетрудно догадаться, что разговор был достаточно серьезный. Долорес хотела успокоить своего собеседника, положив ему ладонь на губы, но Фабио схватил ее руку и стал покрывать ее поцелуями. Я снова повернулся к тем, кто сидел в гостиной. Они не видели этой сцены. Я поискал взглядом Пако, но его нигде не было.

Я вышел в сад, придумав какой-то предлог. В сущности, я в нем и не нуждался, так как мое присутствие было оправдано повсюду. Уподобившись Фаруку, я прошел мимо Долорес и Фабио, стараясь не шуметь и делая вид, будто не замечаю их присутствия. Естественно, они меня тоже не заметили. Фабио плакал, все еще покрывая поцелуями и орошая слезами руку Долорес, которая смотрела на него со светским цинизмом.

– Как слабы и тщеславны мужчины! – говорила она, хотя в ее голосе были слышны нежные нотки. – Одно время у меня был любовник из Севильи. Он был очень богат и красив. Иногда я приезжала в его загородный дом на выходные. Там всегда повторялось одно и то же. Когда мы ложились в постель и по утрам или когда за едой наступало слишком долгое молчание, он пристально смотрел на меня и начинал рыдать. Он говорил, что не вынесет, если я когда-нибудь к нему охладею. Однако когда этот момент действительно наступил, он повел себя очень высокомерно. Холодный, как лед, он произнес: «Ну что ж, тебе же хуже».

– Жизнь – дерьмо, – простонал Фабио.

Эта фраза расстроила мою марокканскую тактику. Услышав, что Фабио слово в слово повторил мою недавнюю сентенцию, я остановился как вкопанный и обернулся к нему, подумав, что, вероятно, действительно важные вещи могут быть выражены лишь самыми избитыми фразами – вроде таких, как: «Я люблю тебя больше жизни», «Я делаю это, потому что так велит мой долг», «Время покажет», «Жизнь – дерьмо». Какой толк был тогда в терпеливом и восторженном культивировании индивидуальности, если в самый ответственный момент мы могли прибегнуть лишь к той же формуле, которую использовал бы любой человек, оказавшийся на нашем месте? Со временем я понял: то, что мы способны выразить словами, является лишь кратким наброском наших настоящих чувств, а для того чтобы постигнуть глубину оттенков и сказать все то, что осталось невыраженным, и пишутся литературные произведения. Но в тот день, услышав, что писатель выражает свое негодование так же, как и я (причем, не слишком утонченно), я спросил себя: можно ли вообще быть отличным от других?

Я остановился посреди сада, до такой степени поглощенный своими мыслями, что не сразу понял, что Долорес заметила меня. Так как одна из ее рук до сих пор была орошаема слезами Фабио, для того чтобы повернуться в мою сторону, она перекинула другую руку за спинку стула, приняв небрежную и в то же время элегантную позу. Она мне так понравилась, что впоследствии я на протяжении какого-то времени имитировал ее, когда садился, хотя это доставляло мне множество неудобств, и в итоге я развозил заказы из магазина с почти вывернутыми плечами. Дело в том, что элегантность Долорес, как и всех действительно изысканных женщин, шла вразрез с естественными движениями тела.

– Боже мой, мальчик! – обратилась ко мне писательница, тогда как я, вздрогнув, вернулся к реальности и смотрел на нее с восхищением. – Я тебя уверяю, что можно думать и продолжать действовать одновременно.

Я извинился прерывающимся голосом и пошел искать Пако. Я нашел его в ванной рядом с его спальней. Он только что принял душ и смотрел на себя в зеркало, завернувшись в свой любимый халат из красного шелка с вышитым на спине драконом. В этом одеянии он казался торговым агентом в шикарном публичном доме, что было недалеко от истины, так как этот халат подарила ему много лет назад в Коста-Рике проститутка-китаянка. Издатель рассказывал мне об этом по секрету (то есть хрипя мне на ухо) в один из своих визитов в казино:

– Она танцевала в кабаре под названием «Олимп». Там были только венесуэлки, костариканки и колумбийки. Что делала там китаянка? Не важно. В этом не разобраться, парень. Если пойдешь не по своему пути, в конце концов окажешься начальником бензоколонки где-нибудь в Онтарио. Эта девушка хотела, чтобы ее называли Садводяныхлилий – именно так, без запинки. Наверное, по-китайски это звучит намного короче, но мне было все равно, потому что я звал ее просто Сад. И когда я просил ее позволить мне войти в сад, она просто млела и сразу же начинала раздеваться. Это сводило меня с ума. Чистейшая поэзия!

А затем, после паузы, он крепко схватил меня за руку, как будто собирался раскрыть мне секреты этой красавицы сада, и заключил:

– Я говорю тебе это для того, чтобы ты научился понимать цену слов.

В тот день в казино я понял, что слова имеют высокую цену, потому что благодаря им можно соблазнять женщин и получать в подарок халаты с драконами. Однако это открытие не только не сделало меня более разговорчивым, но еще больше усугубило мою немоту перед девушками моих друзей. Когда я оставался с ними наедине, девушки смотрели на меня, соображая, как это их угораздило оказаться в компании с таким скучным типом. Затем они смотрели по сторонам, надеясь на чью-либо помощь. Я изо всех сил старался хоть немного их развлечь, но мое страстное желание подобрать значительные слова приводило к тому, что у меня выходили лишь бессвязные и абсурдные фразы. В общем, я не совсем понял пример, приведенный мне Пако. Слова важны не из-за их надоедливого ритма, а потому, что из них можно создавать новые и всегда различные высказывания. Речь – это не бросание кирпичей, а выпускание на волю живого существа. Не зная этого и думая лишь о далекой возможности обнять женщину за талию, я наткнулся на тот же камень, что и писатели-сюрреалисты.

Так вот, издатель, завернувшись в свой шелковый халат, смотрел на себя в зеркало. На его лице было написано такое недовольство, что, поддаваясь невольному импульсу, я тоже заглянул в зеркало, ожидая увидеть там нечто действительно отталкивающее. Помимо своей головы, я увидел там только издателя, окидывающего себя взглядом с глубоким отвращением.

– Ты видишь меня, Педро? Видишь?

Я молча кивнул. Если бы нас не отделяли стены и лес, даже моя мать разглядела бы Пако от двери своего магазинчика. Было трудно не заметить его в этом халате.

– С годами все достоинство человека сосредоточивается в голове. Тело дряхлеет и теряет мужественность. Исчезают волосы с ног и рук, отвисают груди, мужское достоинство почти скрывается под брюхом. Старый голый мужчина – это настоящая карикатура. Голова же, наоборот, становится все величественнее. Ты не станешь отрицать, что в одежде у меня довольно философский вид. Редкие волосы свидетельствуют о моей образованности, а в проклятой тонзуре есть нечто схоластическое. Припухшие веки говорят не об усталости, а об избытке опыта. А если у тебя припухшие веки, все думают, что ты плохо спал.

– У меня никогда не бывает кругов под глазами, – сказал я довольно дерзко. – А у вас они бывают от того, что вы всю ночь ворочаетесь в постели.

– Ну что ж, бессонница способствует размышлению. Скотт Фицджеральд страдал бессонницей, а с ума сошла его жена, а не он.

– Ваши гости сейчас в гостиной. Я собираюсь что-нибудь им подать.

– Хорошо. Я сейчас спущусь. А ты иди. Уже много лет никто не видел меня голым. Я показываю только голову и иногда – немного ноги, когда мне хочется погулять босиком по саду.

Он вновь посмотрел своему отражению в глаза. В них уже не было отвращения, потому что Пако в этот момент видел не себя настоящего. Память, таящаяся где-то во взгляде, рисовала ему другие прогулки по саду, другие времена: от них у него остался только этот потертый халат, смотревшийся на нем все нелепее, как чужая вещь, присвоенная им тайком.


Я занялся приготовлением котлет и миниатюрных пирожков. Когда я вышел с подносами, Пако уже сидел в гостиной. Он надел свой засаленный свитер и снова стал похож на уединившегося в деревне горожанина. Восточные реминисценции вместе с другими отголосками прошлого остались за дверью ванной. Издатель поддержал мою гастрономическую инициативу, откупорив пару бутылок вина «Вега Сицилия» 1985 года, которое он приберегал для особых случаев: то есть для того, чтобы пить его одинокими зимними вечерами.

Фабио и Долорес тоже вернулись в дом. Долорес наблюдала за Полин, как будто в секретарше была заключена какая-то тайна, невольно не дававшая ей покоя: качество, осознанное или неосознанное, но в высшей степени достойное зависти. Полин, разговаривавшая с Исабель и Антоном, не замечала внимательного взгляда Долорес. Это также составляло часть загадки, которую Долорес пыталась постичь: Полин была совершенно лишена того чувства бдительности, заставляющего нас оборачиваться, когда мы чувствуем на себе чей-то взгляд. В действительности ей было все равно, когда за ней наблюдали. Когда она замечала, что кто-то следит за ней (даже в таких чрезвычайных ситуациях, как случилось со мной, когда я увидел ее через окно комнаты), внутри ее не срабатывал никакой защитный механизм, словно все в ней – от прически до усталости или смирения – признавало, что в каждый момент можно быть только собой, и никем больше. Полин, как животное, не имела общественного образа. В тот вечер в гостиной, не обращая никакого внимания на то, что обезумевший мир продолжал вращаться вокруг нее и все мы не отрывали от нее глаз, она спокойно разговаривала, положив одну руку на грудь, а другой с очаровательной неловкостью держа сигарету у рта. Она так вертела ее пальцами, что казалось, будто она хочет заставить ее исчезнуть с помощью каких-то неумелых чар.

– Кино слишком наглядно, – говорила она. – Все разворачивается перед твоими глазами, как будто ты сам не способен все это себе представить. Я предпочитаю книги. Персонажи в книгах – не известные актеры с их индивидуальностью, которая сопровождает их повсюду. Кейт Каррадин делает так, что все ее фильмы выходят такими же, как она – красивыми и немного грустными, несколько потерянными. А в книгах все более… более…

– Неуловимое, – подсказала Исабель.

– Да-да, невидимое! Недавно я видела по телевизору фильм о жизни Гленна Миллера. Его играл Джеймс Стюарт. Он погиб в нелепой авиакатастрофе, не знаю как, может быть, из-за бомбы, потому что это было в войну. Так вот. Я тоже заплакала, когда его жена залилась слезами, глядя на его фотографию. Но это была фотография Джеймса Стюарта, и я плакала по нему. Гленн Миллер уже не был собой. Должно быть, ужасно, когда знаменитый актер вмешивается в твою жизнь и начинает подражать тебе, чтобы заставить людей плакать.

Фабио, не принимавший участия в беседе, смотрел в окно на пейзаж. Оттуда был виден склон, ведущий в сад, а наискосок – домик для гостей. Вдали виднелась длинная вереница гор, достигавших среди далеких, редко рассеивающихся туманов снежных вершин Пиренеев. Фабио уже долго смотрел на пейзаж, но я был убежден, что он ничего этого не видит. Когда мы смотрим в окно, мы редко видим то, что находится по ту сторону. Мы, наоборот, погружаемся в себя, как будто окна не столько отверстия наружу, сколько зеркала, которым мы должны быть благодарны за их огромную сдержанность. Почему мы не погружаемся в размышления перед стеной? Почему, чтобы сконцентрироваться на самих себе, нам необходимо устремить взгляд вдаль? Возможно, ответ на этот вопрос заключался в халате Пако и той нелепости, с какой он смотрелся в нем.

Издатель, не подозревавший об этих мыслях, вызванных во мне его жалким одеянием, разливал вино с довольством гостеприимного хозяина, знающего, что отдает лучшее. «Заботься о своем эгоизме, – сказал он мне однажды, сидя за столом в ресторане отца; берет Пако висел на стуле, а перед его тарелкой лежала раскрытая биография Трумэна Капоте. – Только эгоисты знают, как угодить своим клиентам. Самоотверженные и филантропы об этом не имеют никакого понятия. Они дают тебе кусок черствого хлеба и думают, что сделали нечто значительное».

Наполнив бокалы, Пако взял поднос с котлетами и предложил их своим гостям. Антон Аррьяга, верный себе до абсурдности, посмотрел на котлеты, как будто Пако показывал ему какую-то диковинку, вроде ребуса на славянском диалекте, распространенном лишь где-то в забытом уголке Урала. Потом, к моему удивлению, он сказал:

– Полин, ты восхитительна, даже когда ешь котлеты.

Секретарша, с жадностью набросившаяся на угощение и жующая с набитым ртом, поблагодарила его блеском глаз и мягким гортанным звуком.

– Воспользуйся этим и попроси, чтобы он рассказал нам окончание своего рассказа, – вмешалась Исабель. – Когда ты потеряешь свое очарование, будет слишком поздно.

– Я этого не сделаю, – ответил Антон, – даже ради Полин. Я вам уже сказал, что книги имеют продолжение внутри. Вы должны сами открыть его. Это просто до тошноты, но нужно проявить хоть немного внимательности.

Умберто Арденио Росалес, завладевший подносом с пирожками, воспользовался скрытностью Аррьяги, чтобы привлечь внимание к своему рассказу. Он был в удивительно хорошем расположении духа.

– Мой рассказ уже продвигается – постепенно, но продвигается. Как вы уже знаете, главный герой – игрок. Ему нравится делать ставки. Ничто не заставляет его идти на встречу в номер 114 отеля «Монако», но любопытство сильнее его. Кроме того, с его журналистской карьерой покончено. Что ему терять?

– Он может потерять все, заблудившись. Женщина назначила ему свидание в номере 214, – уточнил Антон Аррьяга.

– Какое значение имеют эти мелочи? Ты можешь просто слушать, так же как и все остальные?

– Моя комната находится первой по коридору, а твоя – второй, – вмешалась Исабель, никогда не упускавшая такого случая. – Это всего-навсего мелочь, но мне бы не хотелось, чтобы ты оказался в моей постели.

– Оставим этот разговор. Я не хочу быть грубым. Так вот, этот человек едет в отель. Стучит в дверь, и тот же голос, который он слышал по телефону, приглашает его войти. Женщина лежит в постели. Она очень красива, но ее волосы растрепались, а макияж растекся. Простыни все разворочены. На полу валяются листы газеты, как будто кто-то швырнул их в раздражении. На ночном столике – несколько флаконов с успокоительным и снотворным. Человек делает вперед несколько шагов. Она пристально на него смотрит, стараясь нащупать пачку сигарет среди складок простыней. Наконец она говорит: «Час настал». Понимаете? Он не знает, кто эта женщина – он отправился туда только потому, что он игрок и ему нечего терять. Но она смотрит на него пристально и говорит: «Час настал».

В гостиной воцарилась полная тишина. Умберто взял три пирожка и отправил их в рот. Для него мои старания сделать пирожки миниатюрными были совершенно напрасными. Определенно, этот человек не любил мелочи. Пако отпил глоток вина, окинул взглядом всех присутствующих, ожидая, что кто-нибудь заговорит, и наконец кратко спросил:

– И?…

– Не знаю, – ответил Умберто, вздыхая с явным удовольствием. – Пока это все. Сейчас я обдумываю различные варианты.

– Не знаю почему, но это понятие литературы с возможностью выбора развития сюжета отдает для меня какой-то импровизацией, – сделала новый выпад Исабель Тогорес.

– Надеюсь, все будет благополучно, – вмешался Пако, прежде чем Умберто успел ответить. – Дадим Умберто время, для того чтобы он обдумал свою историю. Ну а пока мне бы хотелось узнать, что на уме у Долорес.

Долорес посмотрела на Полин. У меня возникло ощущение, что она намеревалась говорить для нее, собираясь противопоставить очарованию секретарши и обиде, которую та невольно ей наносила, боль ужасного знания, причины грусти, открывшейся мне в ее спальне. Я испугался – как боятся разрушения девственного пейзажа, – что Долорес будет слишком жестока, открыв Полин, что ее жизненная позиция не могла избавить от страданий, а лишь унижала. Я испугался этого, будучи уверен, что Полин страдала с той же, а может быть, и с большей силой, чем Долорес, столько же, если не больше, чем каждый из нас, хотя она и не умела делать этого с надлежащим видом. Долорес поднесла руку к груди и слегка откашлялась.

– Клара – женщина в кризисе. Это состояние сопутствовало ей всегда – постоянный и неизменный кризис. А также ее склонность, иногда случайная, иногда подозрительно добровольная, к тому, чтобы быть неудачницей. Ей около сорока, и она довольно хороший кардиолог. Всю свою жизнь она бьется над сердцами, которые отказываются служить. У нее был бурный роман с мужчиной, который потом погиб в автомобильной катастрофе. И другой – долгий и вялый – с женатым человеком. У нее нет детей, но это ее не волнует. В сущности, с ней никогда не происходило ничего действительно экстраординарного. Клара – обычная женщина, которой под сорок и которая переживает кризис.

Фабио повернулся к нам. Пока Долорес говорила, он постепенно приближался и наконец сел напротив нее со сцепленными в замок руками и медленно поднес их к губам. Долорес посмотрела на него с улыбкой.

– Она решает отдохнуть, отправиться в путешествие. Отметить свой день рождения где-нибудь очень далеко, а не в больничных палатах и не в своей барселонской квартире. Она уже не хочет предаваться страсти, кажущейся ей все более приторной и чуждой, а стремится спокойно наслаждаться одиночеством. В определенном возрасте мы, женщины, вновь обретаем себя. Это медленное погружение внутрь себя, к нежности, сжигавшей нас изнутри и постепенно смягчившейся и превратившейся в спокойную заводь, в бальзам, куда нам нравится иногда окунаться.

Я подумал о Пако, облачившемся в свой восточный халат, похожем на кусок мяса, завернутый в цветной целлофан, о его рыжеватой голове с аурой достоинства, о его глазах – умных, или усталых, или просто оскорбленных старостью, которую он видел в зеркале. Он тоже говорил мне о тех сокровищах, которые открываются по мере того, как проходят годы. Я подумал, что есть множество способов искать смысл в том, что уже свершилось. Возможно, он должен был делать это с целью не оборачиваться, как последний в забеге марафонец, знающий, что зрители и судьи уже давно ушли, но все равно находящий в себе силы добежать до конца. Он пересекает финиш с поднятыми вверх руками и одинокой гордой улыбкой. В определенный момент жизни с нами уже нет спутников. Именно тогда мы можем только в себе самих найти повод – голову философа или внутреннюю заводь, – чтобы не сходить с дистанции.

– Кто-то рассказал ей о гостинице, затерявшейся в устье реки у Карибского моря. Это прогалина, вырубленная в тропическом лесу, и туда можно добраться только на лодке. Это место посещают рыбаки из США, соперничающие с Хемингуэем. Она решает отправиться туда. Накануне своего дня рождения она едет в маленькой ветхой лодке по мутным водам реки. Ее сердце сильно бьется. Густые заросли скрывают берег. Большие и сочные цветы гниют, ласкаемые водой. Крокодилы медленно отступают перед лодкой, прячась среди водных растений. Не обращая на них внимания, по пояс в воде неподвижно стоит толстый человек в грязной футболке. Клара спрашивает себя: что он там делает, и почему на него не нападают крокодилы? Человек, не двигаясь, смотрит на плывущую мимо лодку. Похоже на то, что в руках он держит какую-то сеть. Клара здоровается с ним робким кивком головы. Человек не отвечает и провожает лодку глазами. Негр, сидящий у руля, тоже не здоровается и все время молчит. С самого начала пути он повернулся к ней спиной и кажется спящим.

Долорес, откинувшись на софе и скрестив руки на коленях, говорила мягким голосом, как будто выдыхая сырость и туман, скопившиеся в ее легких. Казалось, что все мышцы ее тела находились в полной неподвижности, за исключением сильных голосовых связок. Полин, докурившая наконец сигарету, не сводила с нее глаз. Она глядела на Долорес, как смотрят по телевизору на голодающего ребенка в далекой Африке.

– Клара чувствует себя счастливой. Ее наполняет безудержное, дикое счастье. За излучиной река расширяется и впадает в Карибское море. Но лодка не выходит в море, а останавливается у маленькой пристани. Как ей и говорили, это небольшой участок, вырубленный в тропическом лесу и окруженный проволочной изгородью. Гостиница представляет собой несколько деревянных хижин. Самая большая из них без стен. Это кровля, держащаяся на столбах. Под ней – несколько столов и деревянных скамеек. На плафоне, подвешенном на цепях, лежит высушенная меч-рыба, как будто законсервированная в рассоле. Плафон покрашен в темно-синий цвет, чтобы создавать иллюзию моря. В других хижинах пол выстелен досками и есть небольшая терраса, откуда можно наблюдать за дождем. В комнате имеются только кровать и окошко со ставнями. В гостинице работают двое негров, муж и жена. Мужчина огромный и все время молчит, женщина постоянно улыбается. Она улыбается, говоря «да», и улыбается, говоря «нет». Вдвоем они превратили этот небольшой участок, заключенный между хижинами и рекой, в парк в версальском стиле: посыпанные гравием дорожки, цветники, окруженные камнями. Там нет ни одного дикого растения. Клара, стоя на причале, смотрит на все это с внутренним ликованием. Наконец-то она нашла место, где можно затеряться на время, – уголок на краю света. Ее ждут две недели полного одиночества.

– А где же недоразумение? – прервал ее Умберто. – А, все понятно. На следующий день там объявится группа ботаников-янки в цветастых рубашках.

Он хохотнул, и его смех был поддержан лишь далеким громом. Стало темно из-за огромных туч, отбрасывавших на сад подвижные тени. Дневной свет то ослабевал, то снова пробивался, как будто сумерки никак не могли одержать верх. Порыв ветра сильно всколыхнул деревья. Потом снова наступила тишина, невозмутимая и зловещая, как угроза, которая не спешит, но рано или поздно обязательно исполнится.

– Видите? – продолжал Умберто. – Опять будет дождь. Ну и дерьмовое дело! Ну и дерьмо!

– Может, ты все-таки заткнешься?!

Мы все посмотрели на Полин. Она же, не обращая на нас никакого внимания, как будто находясь один на один со своим любовником, смотрела на него с нескрываемой яростью. По-видимому, она восставала впервые, потому что на лице писателя отразилось только огромное удивление. После нескольких секунд немого гнева Полин с необычной для нее резкостью вырвала у Исабель пачку сигарет. Пако поспешил поднести ей зажигалку. Секретарша закурила, держа сигарету между указательным и большим пальцами, как трубочку для напитка. Пако, глядя на нее, улыбался, опустив уголки губ вниз: эта улыбка освещала его лицо, когда ему что-то действительно нравилось. Полин глубоко затянулась, кашлянула несколько раз и села на софу рядом с Долорес. Не глядя на нее, сосредоточив все внимание на сигарете, которую она держала возле самых губ, не касаясь их, Полин мягко, как будто рассеянно положила свою руку на ногу писательницы. Долорес откинула голову назад и продолжала рассказывать:

– Сейчас не сезон рыбалки. В гостинице, кроме Клары, живет только один человек. Она видит его со ступенек своей террасы, где сидит, разбирая привезенные книги. Все они очень толстые, их невозможно прочитать в суетливой и полной заботами барселонской жизни: «Бесы», «Мастер и Маргарита», «Пармская обитель»… Это пожилой и очень худой человек. Он сидит на табурете среди цветников и ничего не делает – только смотрит на реку. Клара решает прочитать сначала «Бравого солдата» – ей хочется начать с чего-то беззаботного. Вечером она ужинает в компании того человека. Они ужинают вдвоем в большой хижине. Негритянка подает им жареную юку и рыбу. Мужчина пьет темный ликер и угощает им Клару. Он говорит, что его зовут Манфорд и он художник. Несколько лет он прожил в Гаване и хорошо говорит по-испански. Потом они сидят на причале и долго разговаривают. Слушают тихий плеск воды. Пьют ликер. Наконец человек благодарит Клару за компанию и уходит в свой домик. Клара ложится в постель, но ей не спится. Она не может читать. Оказывается, иногда приходится отправиться на край света, к черту на рога, чтобы побывать в приятной компании. От ликера у нее слегка кружится голова. Клара проводит рукой по своему телу, думая об этом человеке.

Когда она начинает засыпать, ей слышится шум на улице. Она тушит свет и напряженно ждет, вытянувшись в кровати, как жертва, с трудом сдерживая прерывистое и шумное дыхание. Проходят минуты. Наконец Клара засыпает. Ей снятся беспокойные сны, она слышит шум реки и свои вздохи. Утром Клара просыпается от того, что ее сердце отчаянно колотится. Она Думает о Манфорде и двух предстоящих неделях отдыха и вспоминает, что сегодня ее день рождения. Нужно заказать у негритянки бутылку ликера и, может быть, свечи. В этот момент раздается громкий голос. Клара высовывается из окна. Негр, владелец этого крошечного рая, стоит рядом с дверью одной из хижин. Увидев Клару, он хватается руками за голову. Она бежит туда, входит в домик и начинает кричать. Она влезает на кровать и дергает веревку, на которой висит Манфорд, в отчаянии бьет его по груди, не зная, как его снять, колотит по остановившемуся сердцу. В этот же день она снова садится в моторку. В глубине лодки лежит труп, завернутый в мешковину. В кулаке Клара сжимает записку: «Я приехал сюда именно с этой целью. Впереди у меня оставалась не жизнь, а только страдание. Еще раз спасибо за компанию». Лодку отвязывают, хозяин заводит мотор. Негр, владелец этого крошечного рая, разравнивает граблями гравий. Он ничего не говорит и поворачивается к реке спиной. Негритянка робко прощается с Кларой. «Он был очень болен», – говорит она и улыбается.

Начался дождь. Тяжелые капли дождя застучали в стекло, как мятущиеся оводы. Умберто Арденио Росалес сердито заерзал в кресле. Все остальные хранили молчание. Полин плакала, не закрывая лица и не стыдясь своих слез.


Долорес ушла в домик для гостей и отказалась от ужина. Антон, отправившийся за ней с зонтиком, вернулся и сообщил, что Долорес работает над рассказом и хочет, чтобы ее не беспокоили. После этого он принялся жадно пить виски в еще большем количестве, чем прежде. Все остальные с аппетитом поужинали супом с тимьяном. Было холодно. Дождь лился монотонно, без неистовства и почти без грома. Это был один из тех утомительных дождей, способных затягиваться на неопределенное время с очевидным намерением длиться целую вечность. Наверное, Великий потоп начинался именно так – без ужасающих содроганий неба, как обычный дождь…

Снова отключилось электричество. Особняк, освещенный свечами, казался сбившимся с курса кораблем. В гостиной был влажный и спертый воздух, как в подвале. Пако разжег камин, но тепло, увлекаемое бесконечной и леденящей пустотой, уходило через дымоход навстречу дождю. Издатель, позабыв, что желудок и печень каждого человека имеет свои особенности, заставил Полин выпить перед ужином рюмку арманьяка. У секретарши, которая практически не пила раньше спиртного, блестели глаза, и она с трудом выговаривала слова, как будто их нужно было придумывать каждый раз, когда необходимо что-нибудь сказать. За ужином она продолжала пить вино и принялась глупо хихикать. Полин смотрела в сторону Исабель, не видя ее, устремив взгляд на неопределенную точку в воздухе, – казалось, будто она находится одна в кинозале и смотрит комедию. Меня все больше и больше беспокоила слабость Полин. Даже Антон Аррьяга, когда напивался, старался сохранять искру сознания, боролся с самим собой. А Полин нет. Она позволяла течению нести себя, как будто не зная или не заботясь о том, что могло с ней произойти или что могли с ней сделать. В любой момент она способна была раздеться и пуститься в пляс на столе.

Подавая рис с каштанами, я заметил, что Фабио, сидящий рядом с Полин, протянул руку под скатертью, чтобы погладить ее по ноге. Почувствовав прикосновение его руки, Полин схватилась за нее с такой силой, что у нее побелели костяшки пальцев. Наверное, это была ее единственная связь с реальностью. Вцепившись в руку Фабио, Полин удалось сосредоточить свой взгляд на издателе, который, тоже несколько захмелев, наблюдал за ней, подняв брови.

– Это очень красивый и угнетающий рассказ, – сказала Полин и сделала паузу, чтобы икнуть. Она неохотно подыскивала слова, как будто перерывала чулан в поисках потерянной вещи. – Я так завидую Долорес. Мне хочется быть такой же, как она. Я хочу, чтобы на меня смотрели с уважением. Вообще-то на меня тоже смотрят с уважением, но только на грудь. Я выхожу на улицу демонстрировать ее. Ну и грудки! Как их зовут? Они правда не кусаются? Знаете, как их называет этот идиот? Ортега-и-Гасет, он называет их Ортега-и-Гасет!

Полин замолчала, как будто ей в голову внезапно пришла какая-то мысль. Потом она повернулась к Пако, напуганная:

– Кажется, меня сейчас вырвет.

Этот идиот, то есть, конечно же, не кто иной, как Умберто Арденио Росалес, изобразил на своем лице безграничное отвращение. Издатель посмотрел на меня взглядом следователя, который, устав от долгого сидения в своем неудобном кресле, ожидает незамедлительного ответа. Но я был там никто. Если бы я был одним из гостей, а не слугой, я бы взял Полин за руку и вывел бы ее в сад, чтобы побегать под дождем и поваляться на мокром газоне. В темноте ночи я гладил бы ее влажные щеки и сказал бы ей, что она необыкновенная женщина, самая необыкновенная из тех, кого я когда-либо встречал. Но я был не в состоянии это сделать, и, кроме того, Исабель Тогорес всегда реагировала раньше меня.

– Девочке нужно лечь спать.

И, вызывающе глядя на Умберто прищуренными глазами, похожими на двух дрожащих и агрессивных хорьков, выглядывающих из глубины своей норы, она сказала:

– Фабио, может быть, ты ее проводишь?

Шеф Полин что-то пробормотал себе под нос, но остался сидеть на стуле, не зная, что делать. В первый раз его высокомерие ему не помогло. Тем временем Фабио вскочил с героической решимостью, отдающей Джеймсом Дином. Комалада в своем поведении представлял полную противоположность секретарше: он все делал с сознанием того, что на него смотрят. Иногда его мания с точностью выражать свои чувства просто доходила до абсурда. Если Фабио изнемогал от усталости, то он валился на стул, как будто хотел его разломать; когда его оскорбляли, он поднимал подбородок и сжимал губы, а в момент отчаяния закрывал глаза ладонью и стонал, сжимая виски пальцами. Описывая его жесты, можно было бы написать трактат о том, чего не следует делать актеру. В действительности в этом заключался его поэтический язык, необходимый для того, чтобы получать от женщин в подарок шелковые халаты. И у него получалось достаточно неплохо, потому что он делал все совершенно искренне. Его усталость была смертельной, обида – непоправимой, отчаяние – безмерным, всепоглощающим. Даже наедине с самим собой он продолжал разыгрывать представление. Чем еще можно было объяснить, что все листы, смятые и брошенные им в мусорное ведро, были абсолютно чистыми? Тот, кто не играет роль, не станет разрывать лист, на котором ничего не написано.

С искренней, но в то же время слишком актерской учтивостью и осторожностью он взял Полин под мышки и отвел в кабинет издателя. Потом, не говоря ни слова, он сходил на кухню за ведром и закрылся с Полин в кабинете. Что-то произошло там этой ночью, что-то краткое и, конечно же, незначительное, однако намного более бурное, чем все, что было до сих пор в этом особняке. Я подумал, что Полин, напившейся до бесчувствия, наконец-то было кого обнимать, может быть, впервые в жизни. А я-то думал о том, чтобы привести ее в чувство, бегая с ней под дождем. С такими идеями даже грузовичок моего отца не помог бы мне найти девушку, которая захотела бы связаться со мной. «Он придурок, – сказала бы любая из них обо мне. – Он ни слова не сказал за весь вечер и смотрел на меня как на какую-то шантажистку. Я умирала со скуки, а тут еще начался дождь. Тогда он вытащил меня из своей развалюхи и заставил бежать по шоссе. Представляешь? Я никуда с ним больше не пойду, хоть на коленях меня проси».

Совершенно уничтоженный, я поднялся, для того чтобы подавать десерт.

– Ортега-и-Гасет, – повторял Пако, оглушительно смеясь. – Подумать только, Умберто! Ну и выдумал!

Умберто самодовольно хихикнул. Он снисходительно пожал плечами, всем видом показывая, что его обидели безо всякого повода, хотя он на самом деле в высшей степени миролюбивый человек.

– Она иногда выходит из себя, когда напивается. Ты напоил ее, Пакито… но она хорошая девушка. У нее доброе сердце, а это редкость в нашем мире, полном злобных фурий.

– Оставим этот разговор, – резко сказала Исабель, презрительно швыряя салфетку на стол.

Мы совсем забыли про Антона Аррьягу. Он по-прежнему сидел с нами за столом, но мы перестали обращать на него внимание. Внезапно раздался его гнусавый голос, как будто доносившийся из-под воды.

– Причина всего – страх, – говорил он, широко раскрывая глаза, как будто стараясь поймать свое ускользающее сознание. – Вы все боитесь. Вам страшно умереть, показаться смешными, страдать. Вы боитесь одиночества. А я плевал на страх. Я герой. Я никогда ничего не боялся.

Все это время Антон пил с маниакальным упорством. Теперь его тарелка была окружена пятью стаканами, полными виски, – маленькая нетронутая горка риса в океане алкоголя. Антон собрал со стола стаканы и наполнил их виски. Он тупо смотрел на них, не зная, с какого начать.

За окном продолжался надоедливый, монотонный дождь. Ветер окончательно прекратился. Я подумал, что если кто-нибудь не остановит Антона, он допьется до алкогольной комы. Потом я пошел на кухню мыть посуду.


Наведя порядок в своих владениях, я заглянул в гостиную. Там остались только Пако и Умберто. Они играли в шахматы, сидя напротив камина. Я повернулся и вышел в сад через кухонную дверь. Сделав несколько шагов в темноту, я стал невидимым, как собака издателя. Потом я поднял лицо, подставив его под ласковые струйки дождя. Некоторое время я стоял неподвижно, пока мое лицо не стало совершенно мокрым. Холод окутывал мои ноги, как поднимающийся газ, но руки у меня горели. Я нащупал стену дома и пошел вдоль нее. В окне комнатки Полин был виден слабый свет. Я перестал ощущать свое тело, слившись с темнотой, с туманом. Остались одни руки, горевшие, как раскаленные угли. Я сжал кулаки, и мне показалось, будто в них были вложены горячие камни.

Я осторожно заглянул в окно. Полин лежала в постели. Фабио укрыл ее одеялом. Сам он сидел за столом издателя и писал при свете свечи. Полин заметалась во сне, закинув одну руку на лоб и приоткрыв губы. Фабио встал и взял ее за руку. Он держал ее так, как держат слабого, еще не умеющего дышать щенка. Полин, не открывая глаз, постепенно успокоилась. Тогда Фабио, все еще держа руку Полин, изобразил на своем лице глубокое сожаление. Его огорчение было таким явным, таким показным, что я подумал, будто в кабинете присутствует третье лицо и Фабио обращается к нему. Даже больше. Казалось, будто Фабио находится на крошечной сцене любительского театра, а перед ним – тридцать кресел, занятых публикой, обожающей экзистенциалистские мелодрамы. Ни у кого не возникло бы сомнения, что он действительно убит горем. Фабио очень осторожно положил руку Полин ей на живот и снова сел за стол. В этот момент дверь отворилась. Заглянул Умберто Арденио Росалес и подозрительным взглядом окинул комнату. Он посмотрел на Полин, сказал что-то Фабио и вернулся к шахматной партии, оставив дверь открытой.

Едва ли что-то может сравниться с удовольствием чувствовать себя в стороне от жизни – духом, праздным шпионом, комаром, садящимся на внешнюю сторону стекла и не привлекающим ничьего внимания. Быть невидимым или безразличным к другим, останавливать свой взгляд на чем угодно, не имея другого повода и цели, кроме наблюдения за жизнью людей. Долорес Мальном сказала мне, что есть вещи, которые лучше не видеть. Возможно, она была права. Пако же, напротив, хотел сделать меня бесстрастным наблюдателем. Именно таким и был он сам, и, как казалось, все, что он видел, не заставляло его слишком страдать. Он, напротив, желал, чтобы в особняке случались различные происшествия, которые поддерживали бы его интерес к существованию. Жизнь находится где-то вне человека. Это нечто такое, что можно наблюдать со стороны – глядя на свои горящие руки, подглядывая через окно. Никто не прислушивается только к биению своего собственного сердца – было бы невыносимо, если бы жизнь сводилась только к самому человеку.

Когда Пако уставал от одиночества, он спускался в город – раздраженный и агрессивно-ироничный, как будто по дороге его до костей промочил дождь экзистенциального ужаса. Он рассказывал в казино, что ему случалось видеть трупы, валяющиеся на улицах опустевших городов, красивейших женщин, дремлющих в душном полумраке тропиков. Перед слушавшими его с открытым ртом крестьянами он вспоминал, как однажды в Мексике, много лет назад, его работники взбунтовались и на его вопрос, почему они так поступили, ответили (он подражал их акценту): «Потому что все остальные так сделали. Что тут непонятного? Подождите немного: когда нам все разъяснят, тогда мы и вам скажем причину». Я же, стоявший неподалеку, опершись на стойку, узнавал отрывок из «Педро Парамо». Издатель подарил мне эту книгу несколькими неделями раньше, как бы делясь чем-то священным – своей коллекцией хитростей и трюков, помогающих избавиться от страха пустоты и быть счастливым.

Иногда Пако спускался в город совершенно измученный одиночеством. Посетители казино, как всегда праздные, садились послушать его. «В Италии я познакомился с бароном Козимо Пиоваско де Рондо, который в двенадцать лет забрался на дерево и больше никогда не спускался на землю. Он терпеть не мог блюдо из улиток и был необыкновенно упрям. Ему подали суп из улиток и второе из них же. Так как отец заставлял его съесть все это, он забрался на дуб, дав клятву никогда больше не спускаться вниз. И сдержал свое слово».

В другой раз перед той же аудиторией Пако рассказывал: «Когда я жил в Париже, у меня одновременно было две любовницы. Обе были необыкновенно красивы, просто восхитительны. Они были незнакомы и никогда не видели друг друга. Я не мог решить, какую из них выбрать, и поэтому встречался с обеими. И вот в один прекрасный день я лишился и той и другой. Они отвергли меня безо всякой злобы – как бросают человека скорее из-за того, что он идиот, а не предатель. Я ничего не мог понять до тех пор, пока они не признались, что сделались близкими подругами, втайне от меня оставляя друг другу записки за зеркалом в моей комнате». Часто издатель обрывал свой рассказ, смотрел с досадой на присутствующих, щелкал языком и заключал: «Беда в том, что все вы в этом городе невежды». Посетители казино вовсе не обижались на столь пренебрежительную оценку, слыша ее из уст такого бывалого человека, и важно кивали головами. «Сеньор Масдеу много повидал», – говорил мне мой отец. Но я-то знал все его хитрости, потому что он сам мне их дарил.

В тот вечер, окоченев под дождем, я понял, что Антон Аррьяга был прав, когда рассказывал нам о безумном священнике: есть реальность, зависящая не от времени, а только от внимания, которое мы уделяем вещам. Нужно наблюдать за миром и читать его: как читают книгу, как расшифровывают инструкции для программирования видео, как ипохондрик перечитывает противопоказания ацетилсалициловой кислоты, как заучивают наизусть любовное письмо или как снова и снова останавливают взгляд на имени друга, выгравированном на его надгробной плите. Нужно читать взгляды и жесты, молчание и пустоту. Нужно читать также и глаза, и прикосновения, и шаги. Нужно читать все, потому что в этой необъятной вселенной все также имеет продолжение внутри. И это единственное, что мы способны постичь.

Я отошел от окна Полин. Идя на ощупь в темноте (мои пальцы касались только капель дождя, как легкой, но непреодолимой занавески), я дошел до места, где росла плакучая ива. Оттуда были видны все остальные окна. В особняке свет горел только в комнате Исабель. На другой стороне сада, в гостевом домике, Долорес сидела за своим столом. Она писала, не поднимая головы, как ребенок, отрабатывающий наказание. Время от времени она прикрывала ладонью рот или проводила рукой по волосам, не отрывая взгляда от бумаги. В этот момент она пересекала тропический лес на лодке. Я наблюдал за ней, стоя в реке, не двигаясь и не боясь, что на меня нападут крокодилы. Я видел, как она проплывала мимо по дороге полного одиночества и фатального невезения. Тот мир действительно для меня существовал. Долорес была той сорокалетней женщиной, постоянно переживавшей кризис и любившей кофе, мраморные тротуары и истории, спасавшие от тоски. Я почувствовал зависть к ней – к ее страстной задумчивости, к ее необыкновенной многоликости. Долорес была удивительной женщиной потому, что одновременно сидела дома и плыла по реке, потому, что ей нравился кофе, потому, что ее уделом был постоянный кризис. Холод становился невыносим.

Я вошел в дом через главную дверь и направился в свою комнату, чтобы снова переодеться в клетчатую рубашку и необъятные брюки, но, проходя мимо лестницы, ведущей на второй этаж, услышал стон. В ту ночь я понял, что Долорес в чем-то была права. Наверху меня ожидало постыдное зрелище, которое мне было бы лучше не видеть. Я поднялся по лестнице, стараясь не шуметь и с беспокойством глядя на мокрые следы, остававшиеся после меня на ступеньках. В коридоре никого не было, и все двери были закрыты. Снова послышался стон, заставивший подумать об агонии, как будто кому-то сдавили горло. Стон доносился из комнаты Исабель. Я уже собирался постучать в дверь, но меня задержало смутное подозрение или, возможно, порочное желание остаться наблюдателем. Как бы то ни было (хотя это и не может служить мне оправданием), я думаю, мы видим вещи на секунду раньше, чем они предстают перед нашими глазами в действительности. В нас есть нечто такое, что помогает нам предчувствовать события: подобно тому, как, слушая музыку, мы не напрягаемся для восприятия каждого нового аккорда, нового ритма, а заранее интуитивно их ощущаем. Как бы то ни было, я не стал стучать в дверь. Я посмотрел по сторонам и нагнулся, чтобы заглянуть в замочную скважину. Заключенная в овал смутных очертаний, как неясный дагерротип, была видна кровать Исабель Тогорес. Писательница держала в своих объятиях Антона. Тот, покрытый потом, с выпученными глазами и открытым ртом, окруженным пеной, издавал непрерывный жалобный стон. Она смотрела на него, заливаясь слезами, и приговаривала тихим голосом: «Отдыхай. Я позабочусь о тебе, Антон. Я люблю тебя. Люблю. Отдыхай». Одной рукой она поддерживала его голову, а другой ласкала его.

* * *

– А ты что скажешь? – спросил Пако.

– Значит, дело так. Собираются назначить другого. Немца, я думаю. Такие дела, – говорил Умберто, не отрывая взгляда от шахматной доски.

– А ты-то что скажешь по этому поводу?

– Ничего. Что мне сказать? Мне нечего сказать. Такие вот дела.

Я заменил уже догоравшие свечи на новые. Все внимание Пако и Умберто по-прежнему было приковано к игре, но ни один из них не сделал следующего хода. Они замолчали, заметив мое присутствие в гостиной. Я не осмелился спросить, не нужно ли им чего, и молча удалился. Проходя мимо буфета, я заметил, что Антон Аррьяга оставил там наброски своего рассказа. Я захватил их с собой и потушил свечу сразу же, как вошел в кухню. Некоторое время я стоял, спрятавшись за дверью.

– Какое место тебе предложили? – спросил тогда Пако.

– Отдел испанской прозы. Директор. Ты же знаешь, что я не очень силен в сочинительстве. Лучше мне заняться издательским делом. В любом случае я не собираюсь оставлять литературу. Думаю, мне еще есть, что сказать. К тому же можно все-таки найти авторов не без таланта. Я собираюсь полностью все обновить. Надеюсь, прибыль будет неплохая.

– Ну ты и сукин сын!

– Да брось ты, Пако. Я никому не сделаю вреда. Все останутся на своих местах. Только появятся новые авторы, более близкие к читателям. Антон стремительно падает. Долорес пользуется уважением, но ничего не продает. Исабель живет больше критикой, чем своими книгами. Держится только Фабио, потому что пишет для женщин. Возможно, мы дадим ему премию за следующую книгу. Как видишь, никакого вреда. Вот так обстоят дела, Пако. Не говори мне, что ты этого не знаешь.

– Все равно ты сукин сын. А с тебя, Педро, уже достаточно. Иди спать.

Я подскочил как ужаленный в своем укрытии. Было невозможно провести старого лиса. С бьющимся сердцем, как разоблаченный шпион, я прокрался по кухне на цыпочках и вошел в свою комнату. На этот раз собака издателя не пришла составить мне компанию. Я решил, что она осталась в кладовке Фарука на куче опилок. Я не чувствовал беспокойства, как прошлой ночью, только некоторое смятение из-за увиденного мной в комнате Исабель. Мне вовсе не хотелось спать. Я поставил канделябр на стол и развернул записи Антона. Сидя перед ними, я видел через окно сад. Дождь продолжал лить с прежней настойчивостью, но крона ивы была залита слабым светом. Я придвинул подбородок к столу, чтобы взглянуть на небо: сквозь обрывки туч пробивался полный и тусклый диск луны. Время от времени ее закрывали черные бесформенные клочки, похожие на дым от горящих шин. Во всем чувствовалась какая-то напряженность.

Почерк Антона нервно прыгал на перепутанных листах. Некоторые страницы содержали длинные ряды букв. Их писатель использовал для того, чтобы зашифровать сообщение. На том листе, который Антон нам показал, был изображен исходный и зашифрованный алфавит с ключевым словом, написанным большими буквами: Патрисия. Наконец, на измятом листе, испещренном поправками, содержалось послание, ставшее причиной помешательства дона Атаульфо и заставившее Артуро Бенавенте лишиться сна. Я попытался запомнить его: «Не думай, прекраснейшая Патрисия, что эта книга для многих. Верь мне: она создана для того, чтобы сопровождать тебя в последний путь. Осмелившегося нарушить покой книги ждет проклятие: после столь безрассудного вторжения читателю откроется, что все в мире содержит тайное послание. И пусть, как только он узнает это, его покинут покой и сон. Литература отомстит за тебя, любимая!»

Было очевидно, что Гонсало де Корреа написал эту книгу, предназначая ее не для потомков, а лишь для своей больной жены. Но зачем включать в свою рукопись проклятие? Для чего скрывать его? Антон сказал, что всякое секретное послание пишется с тем, чтобы его расшифровали. Это было очевидно. Однако читатель, открывавший роман, не мог обнаружить послание (а следовательно, и отказаться от вторжения), не дочитав книгу до конца. Значит, это была литературная ловушка. Выходит, об этом хотел предупредить священник в своей надписи? Могло все сводиться к этому? Антон сказал, что нет, что книги имеют продолжение внутри. То же самое и его рассказ. Он не захотел раскрыть нам его окончание, но сказал, чтобы мы были внимательны. Это было созвучно тому литературному проклятию: все в мире содержит тайное послание, которое нельзя расшифровать. Что это – явное противоречие? Не может быть не поддающегося расшифровке сообщения, кроме того, о существовании которого никто не знает. Если дорога вела внутрь, значит, окончание рассказа Антона не могло быть чисто повествовательным: в нем должен был содержаться другой ключ, другое послание.

Следуя по стопам С шумного священника и потерявшего сон антиквара, я принялся внимательно изучать текст. Я представлял себе почтового голубя, садящегося на балкон Марии, снаряд, разрывающийся у ног Франсуа Гонкура, иссохшие руки мертвой женщины, держащие рукопись в кожаном переплете, – всю эту повесть о невероятной страсти, доказывавшую, что счастливая любовь – всего лишь миг и нет истории с благополучным концом, длящейся хотя бы немного дольше. До самого рассвета продолжал я выстраивать слова в различные комбинации. В действительности, как сказал нам Антон, разгадка была очень проста. Уже совсем рассвело, и дождь прекратился, когда, как мне показалось, я наконец нашел второе сообщение, но был уже так обессилен, что не мог ясно мыслить. Возможно, это было произвольное сочетание, набор слов, случайно получивший смысл. Этого ли добивался Антон? Было ли именно это началом безумия, когда человек, не будучи уверенным, что отыскал скрытый смысл, тем не менее понимал его?

Я, пошатываясь, подошел к кровати и повалился на нее. Сон придавил меня, как мертвый, но еще теплый зверь. У меня мелькнула мысль, что, несомненно, бессонница мне не грозит. Да и безумие тоже. Дон Атаульфо и Артуро Бенавенте были всего лишь литературными персонажами. Так же, как Мария Инохоса и Франсуа Гонкур, Гонсало де Корреа и Патрисия, лежащая в могиле с «Судьбой любви» в руках. Проклятие тоже было фикцией. Антон Аррьяга предложил нам поиграть в игру. Но все же…

Суббота

Я беспричинно смеялся. Смеялся безудержно, слыша свой смех и будучи не в силах остановиться, но в то же время я смотрел в зеркало и видел, что мое лицо серьезно, а глаза и губы закрыты и неподвижны. Я смотрел в зеркало и видел неподвижную маску, которая вовсе не смеялась. Но тем не менее смех продолжался. Это не мог быть я. Это был не я.

Я резко сел на кровати. По ту сторону двери слышался смех Исабель Тогорес. Я поискал наручные часы на ночном столике. Было почти десять. Поспешно натянув брюки, я опрометью кинулся на кухню.

– Простите. Я проспал.

Исабель и Пако обосновались в моих владениях. Они пили кофе за большим столом, где я готовил еду. Ради гостьи издатель достал внушительных размеров альбом, полный вырезок, записок и объявлений, которые он собирал в течение многих лет: это была обширная коллекция опечаток и нелепостей, встречающихся в печати. Он взглянул на меня поверх очков:

– Ничего страшного, парень. Я умею варить кофе. Ничего страшного. Иди прими душ, скоро все остальные поднимутся.

И он вновь занялся своей коллекцией, удерживая Исабель за руку, как будто боясь, что она отвлечется или попытается улизнуть.

– Взгляни на эту брошюрку. Это реклама туристического агентства: «Уединенные прогулки под луной по каналам Венеции. Специальный тариф для групп более семидесяти человек». Уединенные! Как тебе это нравится? А вот из недавней газеты: «Более четырехсот миллионов песет говорят уже на испанском языке во всем мире». О чем, интересно, думал редактор? А вот слова Пио Барохи о Флобере: «Это животное с тяжелой лапой. Видно, что он норманн. Все его произведения имеют особый вес; меня он раздражает». Ну как, разве дон Пио не гениален?

Такого рода штучки имелись в коллекции Пако. Все мы что-нибудь да собираем. Моя мать, намного более традиционная, чем издатель, хранила в большой шкатулке семейные фотографии: вот я сам, годовалый, – голенький и счастливый в цинковом тазу; мой отец, довольный, рядом со своим новым «гордини»; вот мои бабушка и дедушка на старой расплывчатой фотографии с зубчатыми краями. Возвращаясь с работы, я часто заставал свою мать в задней части магазина: она перебирала фотографии и вздыхала, терзаясь чувством вины. «Все было так хорошо, так весело, – говорила он мне. – И что же я сделала со всем этим. Что сделала?» Я старался поскорее ускользнуть, чтобы не присутствовать при этой сцене ностальгического самобичевания. Когда я видел свою мать в таком состоянии, меня охватывало мучительное чувство быстротечности времени и непоправимой утраты.

Пако был полной противоположностью. Было нетрудно представить, как он, совсем одряхлев, будет сидеть у входа в казино в своем инвалидном кресле и комментировать прелести девочек, проходящих по площади по дороге в колледж. Наверное, он надел бы для этого свой восточный халат – нечто уже отжившее свой век и, несомненно, нелепое, но готовое сопротивляться изо всех сил до последнего вздоха. Коллекция Пако тоже была не такой, как у моей матери. Его память не хранила никаких семейных воспоминаний – они его не интересовали. В кабинете издателя была старинная фотография, изображавшая элегантную пару с маленьким ребенком. Я всегда считал, что это был Пако с родителями, до тех пор, пока не узнал, что на самом деле на фотографии изображены Скотт Фиццжеральд с Зельдой и их сыном во французской Ривьере. Для Пако семья была в языке и историях, в литературных персонажах. В тот день, когда у него окончательно помутился бы рассудок, он, возможно, вспомнил бы в приливе тоски свою мать и, искренне веря своим словам, описал бы посетителям казино Эмму Бовари, маркизу де Мертей или Анну Каренину – всех великих женщин, любая из которых могла бы быть его матерью. Таков был Пако, и поэтому его шкатулкой воспоминаний была коллекция нелепостей. Да и вся его жизнь была нелепостью, но мне она нравилась больше, чем чья бы то ни было. Как бы точнее это выразить? Где-то в мире жила китайская проститутка по имени Садводяныхлилий, и Пако должен был узнать ее или просто представить себе, но ни в коем случае не оставить без внимания. Мне казалось, что лучшего взгляда на жизнь просто не могло существовать.

Я быстро принял душ и отправился готовить завтрак. Утро было чудесное. От туч не осталось и следа, солнце грело влажную землю, от которой поднимался пар, окутывавший все вокруг. Фабио Комалада появился с букетом лесных цветов: он только что вернулся с прогулки. Попросив у меня кувшин, он поставил цветы на стол, в честь ранней весны. Фабио, разумеется, был в восторге от того, что ветви деревьев стали склоняться под весом новых листьев, что луковицы, с виду сухие, начинают набухать под землей, чтобы наконец вырваться на волю и раскрыться, что нежные стебли жадно ищут света и воздуха, как неопытные ныряльщики, что сердце переполняется неясным томлением. Таким он всегда видел мир – бурлящим, полнокровным и беспокойным. Весна была его триумфом: незаметно, но неумолимо, как будто вся природа этого желала, буйство становилось жизненным законом. Тогда как все мы чувствовали некоторую вялость, утомленные неистовством весны, Фабио был бодр, как после освежающего холодного душа.

– Посмотрим, что пишет пресса, – сказал он, без особого интереса глядя на лежавшие на столе газеты: они были для него всего лишь неодушевленными предметами, не способными ни страдать, ни цвести.

Я поспешил накрыть стол для завтрака. Вскоре через главную дверь вошла Долорес. Она, как всегда, была безупречно одета, и на ее шее красовалось жемчужное колье, но в тот день под глазами у Долорес были большие темные круги, придававшие ей еще большую томность. Долорес старательно уселась за стол (она не смогла бы повалиться на стул так, как Фабио) и облокотилась на него с видом крайней усталости. Она пристально смотрела на Исабель Тогорес.

– Где Антон? – спросила она.

Впервые я видел, как Исабель колеблется. Когда вошла Долорес, она начала съеживаться и стала самой собой – такой, какой она была бы всю свою жизнь, если бы не имела дара слова, чтобы защищаться: маленькой женщиной, не способной привлечь внимание. Я прекрасно понимал, чем было вызвано замешательство Исабель, но все равно посмотрел на нее с удивлением.

– У меня в комнате. Он хорошо себя чувствует, не беспокойся. Я спала здесь, внизу, на диване.

– Это неправда. Но все равно, я тебя благодарю.

Сказав это, Долорес дала понять, что вопрос закрыт. Она повернулась ко мне. Глядя на меня сурово и неприязненно, она произнесла всего одно, категоричное и единственно возможное для нее слово – нечто среднее между просьбой и приказом:

– Кофе.

Я подал ей чашку крепкого кофе. Потом, когда все приступали к завтраку, я пошел в свою комнату за записями Антона Аррьяги. Когда я клал листы на буфет в гостиной, откуда взял их прошлой ночью, открылась дверь кабинета Пако, и появилась Полин, держа одну руку на животе, а другую – на лбу. Она неуверенно сделала несколько шагов вперед и остановилась с закрытыми глазами. У меня же глаза полезли на лоб. Розовый халат Полин, небрежно завязанный на талии, распахнулся, как занавески, развеваемые ветром. С того места, где я стоял, был виден нижний изгиб груди – полной, совершенной, как будто высеченной скульптором, но в то же время очень мягкой и живой. Сердце готово было вырваться у меня из груди. Я оперся на буфет, не в силах оторвать взгляд от этой крошечной частицы вселенной. Кто бы осмелился утверждать теперь, что детали не важны? Какое бесчувственное чудовище смогло бы сказать это на моем месте? Как всегда, не обращая внимания на производимое впечатление, Полин приложила ладонь козырьком ко лбу и приоткрыла глаза. Казалось, будто она находится на верху мачты и, ослепленная солнцем, ищет глазами остров, затерянный в бескрайнем океане.

– Что со мной? – спросила Полин очень слабым голосом. – Я не могу смотреть. У меня все болит. Особенно глаза, когда я их открываю.

– Это похмелье, черт возьми. Вчера ты жутко напилась.

Наконец явился Умберто Арденио Росалес с тщательно приглаженными редкими волосами и, как всегда по утрам, распространяя запах какого-то старомодного лосьона, заставляющего вспомнить гостиничную ванную с покрытым зеленью зеркалом и растрескавшейся эмалью.

Он подошел к Полин, запахнул ей халат и взял под руку, чтобы довести ее до стола. Для меня как будто внезапно оборвалась симфония, оставив последний аккорд повисшим в пустоте. Говоря более подходящим для моей профессии языком, мое сердце остыло, как горячий котелок, поставленный под струю холодной воды.

Подавленный, я вернулся на кухню и положил хлеб в тостер. Тогда я вспомнил о поручении, которое я дал Фаруку накануне. Садовник, должно быть, уже давно приехал из города со шляпой для Полин. Я ускользнул из особняка через заднюю дверь и помчался к кладовке Фарука. Марокканец был там и наполнял мешок зерном для птиц. Увидев меня, он оторвался от своего занятия и указал на полку. Новая соломенная шляпа лежала рядом с его собственной. К ней еще была прикреплена этикетка. Я оторвал ее зубами и поблагодарил Фарука.

– Главное – сделать дело, – сказал он мне, подняв длинный и костлявый палец. – Это самое главное.

Он снова принялся наполнять мешок, а затем отправился в птичник. Я вернулся в особняк, не переставая размышлять об этих загадочных словах. Фарук не совсем свободно говорил по-испански. Он строил фразы, используя очень необычные обороты – иногда тяжеловесно-барочные, в другой раз – схематические, почти как акростих, – что придавало его словам сходство с речами оракула. Зачастую Пако, Лурдес или я сам лишь несколько часов спустя, когда Фарука уже не было, понимали, что он хотел сказать, – так человек иногда не может раскрыть игру слов до тех пор, пока на него внезапно не снизойдет озарение. К сожалению, в то утро я был слишком занят своими делами, чтобы попытаться постичь значение загадочного замечания. Я предположил, что Фарук хотел намекнуть этими словами на то, как хорошо жить, ходя на четырех лапах или наблюдая, как растет латук. Я оставил шляпу на своей кровати, чтобы отдать ее позднее Полин, когда удастся застать ее одну. После этого я отнес тосты в столовую.

Кладя их в хлебницу, я почувствовал, что у меня земля уходит из-под ног. Полин, все еще не оправившаяся от похмелья, прерывисто смеялась, глядя с выражением растерянности и счастья (как женщина, которую ее поклонник действительно удивил) на две соломенные шляпы – точь-в-точь такие же, какую купил я.

– Разве неудивительно? – сказал Пако, увидев, что я потрясен не меньше секретарши. – Исабель и Фабио пришла в голову одна и та же идея – подарить Полин шляпу. Как, черт возьми, я сам об этом не подумал? Ах, Фарук, наша связь с миром! Со мной такого раньше не бывало. В добрые старые времена на столе лежало бы три шляпы. Три, а не две. Неужели я все-таки так постарел?

Умберто по-прежнему был погружен в чтение газеты, совершенно не обращая внимания на такое важное событие, как подарок шляпы. У Полин сверкали глаза: она была взволнована. Исабель и Фабио, как казалось, забавляло это совпадение. Даже Долорес Мальном, несмотря на исчезновение Антона и бессонную ночь, улыбалась, закрыв лицо чашкой кофе.

Я же хотел только одного – умереть.


Я взялся за приготовление обеда. Фарук принес из города репу и филе скорпены, заказанные Пако для сукета. Это блюдо в исполнении моего отца было знаменито во всей округе, и предполагалось, что его сын должен готовить сукет не хуже. Но я намеревался сделать его лучше, намного лучше – очень острым, как я любил. Для этого мне был необходим железный котелок, и я не сомневался, что у Лурдес имелся какой-нибудь в кладовке. Я хотел отправиться на его поиски, когда увидел, что в столовую вошел Антон. По нему совсем не было заметно, что прошлой ночью он был на грани белой горячки. Прежде чем сесть, он кинул встревоженный взгляд на свою жену. Как казалось, Долорес забыла инцидент. Она курила и читала газету. Однако когда Антон взял кофейник, чтобы налить себе кофе, она мельком взглянула на него и, возвратившись к чтению газеты, сказала очень тихо:

– Налей мне кофе и катись ко всем чертям.

Долорес подтолкнула блюдце к Антону. Она сделала это так резко, что чашка упала на бок. Антон поднял ее и наполнил до краев. Потом он прищелкнул языком: кофейник был пуст.

Я пошел на кухню, чтобы снова наполнить его. Когда я вернулся, Антон тоже курил, откинувшись на спинку стула: в его глазах играла насмешливая улыбка.

– Никто не способен? – спрашивал он. – Никто?

За исключением Долорес, удостаивавшей Антона лишь презрительным взглядом, все остальные отрицательно качали головами.

– Ну что ж, вот где разгадка. Здесь она была, у вас под носом. В «Путешествии к центру Земли» последний шаг к расшифровке делает племянник профессора Лиденброка. Там было достаточно прочитать текст наоборот. В моем рассказе это почти… почти так же просто.

Антон говорил об окончании своего рассказа. Это заставило меня вспомнить прошлую ночь, когда я сидел в своей комнате за столом, глядя на дождь. Я провел несколько часов в состоянии изнуряющего напряжения. Рассказ еще не был написан, а я уже проник внутрь его, разгадывая его тайны, путешествуя по нему, превращая литературный вымысел в реальность. Пако сказал мне однажды, что писать – значит дарить другим людям воспоминания. И я в тот момент вспоминал, как живых людей, безумного священника, стонущего в отчаянии перед оскверненной могилой, Артуро Бенавенте, ходящего по кладбищу, где была найдена рукопись в руках женщины, лежащей в могиле без надгробной плиты. Потом я видел антиквара закрывшимся в комнате и глядящим на струи дождя за окном, на луну, скрытую мимолетными и темными облаками, похожими на дым горящей резины. Я вспоминал французские войска, разгуливавшие по улицам Мадрида, войну, капитана Франсуа Гонкура, смертельно раненного и лежащего в пыли на поле боя, Марию Инохосу, пишущую за своим столом прощальное письмо. Рассказы внутри рассказов напоминали концентрические окружности и содержали в себе скрытые послания: письма влюбленных, которые приносили голуби, надпись дона Атаульфо, предупреждавшая, чтобы никто не осмеливался прочесть рукопись, зашифрованное проклятие Гонсало де Корреа в его неопубликованной книге. Послания внутри посланий – опять концентрические круги. Прошлой ночью, незадолго до того, как забыться сном, я подумал, что нашел последний из них, скрытый Антоном Аррьягой внутри этого сложного текста – истории, постепенно разворачивавшейся и одновременно замыкавшейся в себе. Но действительно ли мне удалось найти тайное сообщение? Действительно ли это было так?

– Вы разочаровываете меня, – сказал Антон.

Наступил момент попытать счастья. Я был неуверен, но должен был попробовать. Я мог сделать это сейчас или никогда.

– Не верь этому, – пробормотал я едва слышно.

Антон тотчас повернулся ко мне. Это движение было таким резким, что мне даже послышалось, как хрустнула его шея. Он смотрел на меня прищуренными глазами, как будто я сказал ему что-то оскорбительное, хотя, конечно же, это было не так. Я успокоился, увидев, что его лицо осветилось улыбкой.

– Продолжай, – сказал он.

Все остальные внимательно смотрели на меня. Я отступил на шаг назад, но уже почти не сомневался, что действительно нашел верный ключ.

– Не верь этому, – повторил я. – Всё – только литература.

– Верно!

Антон встал и подошел, чтобы обнять меня. Он прижал мое лицо к своей груди. От него сильно пахло потом и еще чем-то довольно неприятным. Он продолжал говорить, не отпуская меня и по-прежнему держа руку на моем плече.

– Всё – литература. Всё! Я же так очевидно вам это показал, черт возьми! Это было совсем просто. Нужно было взять проклятие и изучить его немного. Внутри его было окончательное послание. Достаточно было прочитать первое и каждое десятое слово. Всё – литература. Voila! Проклятие было мистификацией. Как можно было поверить в его истинность? Это была игра Гонсало де Корреа. Интеллектуальная игра, и ничего больше. Но это показывает, что нужно читать до конца, нужно уметь читать. Рикардо Пилья писал, что литературные произведения всегда содержат в себе не просто историю, а великую идею. Я бы сказал даже больше: это пространства, где пересекаются две или несколько историй. Именно это придает им глубину. Поэтому они удивляют нас, волнуют. Чехову принадлежит мысль, гораздо более гениальная и менее запутанная, чем моя: «Человек в Монте-Карло идет в казино, выигрывает миллион, возвращается домой и кончает жизнь самоубийством».

– Ну и племянничек! – сказала Исабель, глядя на меня, как будто я был великолепнейшей репродукцией «Менин». – Этот мальчик с каждым днем удивляет меня все больше и больше.

Пако смотрел на меня с гордостью. Это был мой триумф, несмотря на неудачу со шляпами. Я тоже был горд тем, что мне удалось отгадать окончание рассказа. Я боролся, чтобы добиться этого. Я боролся против всей грязи мира, мне пришлось пройти сквозь лес слов и недомолвок, чтобы достичь последнего бастиона этой истории, самого ее сердца. «Если бы сердце умело думать, оно бы остановилось», – писал Пессоа. Но я стоял там, с кофейником в руках, и был готов продолжать борьбу. В семнадцать лет человек чувствует себя способным на все. В истолковании Антона недоставало чего-то еще, что могло бы объяснить то смятение, овладевшее мной прошлой ночью, когда я ложился спать.

– Я был неуверен, – сказал я. – Я был неуверен, действительно ли это зашифрованное сообщение. Вчера я заснул с мыслью, что эта фраза могла оказаться случайной. Это не давало мне покоя и в то же время нравилось мне. Это… это означало, что все-таки полет ласточек мог действительно иметь значение и дон Атаульфо был прав. Я подумал, что он сошел с ума именно из-за этого: ему удалось расшифровать эту фразу, но он не знал, действительно ли Гонсало де Корреа задумал ее или это была случайность. Страшновато думать об этом. Но мне все это нравилось. Каким было бы тогда окончание рассказа? К чему бы оно нас привело?

Наступила долгая и напряженная тишина.

– Ну и ну! – воскликнул наконец Пако. – Наш повар решил дать другой оборот твоему рассказу, Антон. Неплохо, неплохо. Рассказы ничего не стоили бы без нескольких капель магии.

На лице Антона появилось выражение досады. Очевидно, ему было не по душе, что такой простак, как я, вмешивается в его рассказ. Кроме того, Пако не совсем кстати пришелся со своим комментарием. Однако несмотря ни на что, я с некоторой самоуверенностью продолжал считать свой вариант наиболее подходящим окончанием истории с рукописью. Голос Полин вывел нас из наших теоретических спекуляций:

– Вам не кажется, что все это совершенно лишнее? Вы говорите какие-то странные вещи, а та женщина лежит бездыханная с кинжалом в груди. Неужели вам ее не жалко? А капитан – умирающий где-то на поле боя? А несчастный муж, находящий свою жену мертвой с этой ужасной запиской, где она признается, что любит другого? Разве вам не жалко их всех хоть немного? Разве не здорово, что Гонсало вложил книгу в руки своей мертвой возлюбленной? Лично мне понравилось именно это.

Умберто Арденио Росалес презрительно хохотнул, посмотрел на Пако с выражением крайнего утомления и наконец повернулся к Полин:

– Боже мой, какая же ты наивная! Иногда ты меня просто поражаешь! Я же тысячу раз тебе повторял: не смешивай реальность с вымыслом. Может быть, ты все-таки будешь немного думать головой и оставишь эту дешевую сентиментальность билетерши из кинотеатра? Если тебе не нравится то, что происходит с героями, ты можешь это изменить. Это всего лишь сон. Гонсало де Корреа, своего рода Беккер-прозаик, заснул за написанием книжки о французе и испанке. Он заснул от смертной скуки, но вдруг его будит шум. Его жена не больна и уж точно не похоронена. Это толстая тетка, которая готовит ему ужин – кашу с кровяной колбасой. Писатель приходит в хорошее расположение духа и решает не убивать любовников. Они убегут вместе в Париж и будут жить в мансарде. Они будут миловаться целые дни напролет, и у них будет много детей. Вот и готово. Счастливый финал, вполне в твоем вкусе. Какая же ты дура, Мануэла! Черт возьми, какая дура!

Кроме рассказа Антона, в тот день много историй пришло к своему финалу, хоть и не всегда счастливому. Во-первых, Умберто Арденио Росалес отказался называть Мануэлу ее придуманным именем, что уже говорило о многом. Из-за того, что Полин напилась, он не смог посетить ее ночью. Конечно же, он плохо спал, разобиженный этим бегством, думая, что Мануэла (уже не Полин – с какой легкостью мы лишаем возлюбленных своей милости!) сделала это нарочно. И я начинал подозревать, что это было действительно так. А что касается Фабио, то неизвестно, где он спал, если он вообще ложился этой ночью. Пако по дороге в птичник за куриными яйцами видел, как он, невменяемый и счастливый, бродил по саду. Антон Аррьяга также не провел ночь с Долорес. Конечно же, Антон и Долорес не производили впечатления влюбленной пары. Казалось, что они соединены какой-то случайностью или привычкой: два человека, не знающие толком друг друга, но из-за стечения обстоятельств вынужденные выживать вместе во враждебном мире. Привыкнув к этому, они опирались друг на друга с нежностью и неохотой. Рука, за которую держался каждый из них, всегда была неизменной, но в то же время какой-то чужой, равнодушной. Поэтому оба они таили в себе томительное чувство одиночества. Однако в то утро Долорес казалась еще более беззащитной, чем обычно. В то утро она не стала бы рассказывать нам ни об итальянских графах с услужливыми мажордомами, ни о своих мимолетных романах на далеких виллах. Все эти истории вдруг рассеялись как дым. Погруженная в себя, Долорес то и дело нервно касалась рукой жемчужного колье, как будто оно хранило в себе нечто важное, или, возможно, желая убедиться, что она сама все еще существует. Я представил, что люстра оборвалась с потолка в разгаре бала и разбила весь мрамор в гостиной. Атмосфера в доме стала очень натянутой. Наверное, именно поэтому вскоре Пако предложил отправиться всем вместе на прогулку. Завтрак закончился неприятным происшествием, создавшим напряженность, которая начинала становиться постоянной в этом доме. После слов Умберто – до такой степени резких, как будто он уже не считал необходимым находиться наедине со своей любовницей, чтобы быть откровенным, – Полин снова взбунтовалась против него. Она помолчала несколько секунд и вдруг ударила ладонью по столу с такой силой и неожиданностью, что все мы невольно подскочили.

– Как можно быть таким бесчувственным, таким толстокожим? Как можно? Может быть, я и дура, – что поделаешь. Но я знаю, что никто не может изменить историю. Что произошло – то произошло. Никто не может этого изменить. Или ты вообразил себя Богом? Ты живешь не в этом мире? Где же, черт возьми, ты живешь?

– В этом она права, – вмешался Пако. – Мог ли бы кто-нибудь помешать тому, чтобы Гамлет стал участником кровавой развязки, Дон Кихот принимал мельницы за великанов, а Лолита умерла от родов?

Полин не слышала его. Говоря, она постепенно поднималась и наконец встала во весь рост перед столом. Она посмотрела на нас с замешательством, как будто внезапно очнувшись и обнаружив себя на шумном и многолюдном празднике. Потом нетвердым шагом Полин ушла на кухню и оперлась на стол, где я обычно готовлю еду. Там она, вся поникнув, застыла в полной неподвижности. Видя, что никто не реагирует, я решил последовать за ней. За моей спиной прозвучал голос Умберто – своим тоном он хотел продемонстрировать безграничную выдержку:

– Надо говорить не «толстокожий», а «циничный». Какая же она дура, черт возьми.

Когда я подошел к Полин, она стояла, закрыв руками лицо, и молча плакала, стыдясь своих слез. В первый раз она пыталась скрыть свои чувства. Хорошо это было или нет, но она тоже менялась.

– Что со мной происходит, – простонала она, – что же это такое?

Я осторожно погладил ее по руке: невероятно трудно утешать того, к кому ты неравнодушен. Но я уже не боялся, что она разоблачит меня. Я почти желал, чтобы она это сделала. Я хотел этого и бросился в бездну.

– Я тоже купил тебе шляпу. Не знаю только, что теперь делать с ней. У тебя будут три одинаковые шляпы.

Несколько секунд длилось гробовое молчание. Потом Полин медленно отняла руки от лица и с удивлением на меня посмотрела. Ее глаза были полны слез, но она улыбалась.

– Шляпу? А где она?

– У меня на кровати. Но я не решаюсь отдать ее тебе. Надо мной будут смеяться.

Она вытерла слезы. Казалось, к ней вернулось хорошее настроение. Она задумалась и взяла меня под руку. Мне хотелось целиком перенестись внутрь моей руки, превратиться в горячий камень на ее ладони.

– Давай сделаем вот что, – сказала она. – Это будет тайный подарок. Ты отдашь мне его потом, и я никому ничего не скажу. Раз у меня есть две такие же шляпы, никто не догадается, что та, которую я ношу, – твоя. Об этом будешь знать только ты. Ты и я.

Улыбаясь и совершенно забыв про печаль, переполнявшую ее всего несколько секунд назад, она повернулась ко мне спиной и возвратилась в столовую. Я остался стоять возле кухонного стола, совсем обезумев от безудержного, далее животного счастья. Иногда жажда жизни завладевает нами до такой степени, что становится почти бесстыдной. Если бы в этот момент мое сердце могло думать, оно бы не остановилось, как у Пессоа, а в буквальном смысле сошло бы с ума от счастья. В то весеннее утро с Полин я открыл нечто очень важное, что осталось во мне навсегда – еще один подарок, преподнесенный мне жизнью: я понял, что когда мужчина открывает свои чувства женщине, она не станет презирать его и превратится не во врага (как я всегда думал и чего больше всего боялся), а в сообщника. Это единственный способ, с помощью которого можно соблазнить женщину.

Пора было убирать комнаты. Я оставил Пако и его гостей за столом и решил начать, как и в прошлый день, с домика для гостей. О ночи, проведенной Долорес в одиночестве, можно было судить по пропитанному запахом духов беспорядку. За беспокойную манеру говорить, неестественные жесты, пристрастие к изысканности и тягу к неудачам ее саму можно было бы назвать благоуханным беспорядком, стихающим циклоном, разрушившим фабрику по производству духов. На столе Долорес лежала куча исписанных листов – на них было мало исправлений, но много пометок на полях. История Клары принимала все более отчетливые очертания. Я прочитал наугад несколько строчек: «Это был высокий и очень худой человек, с белой бородой и грустным взглядом, в котором всегда светилась глубокая задумчивость. Это был взгляд часовщика, погруженного в свою работу». Таково было описание Манфорда. Он представлялся мне реальным человеком, о котором мне много рассказывали и с кем я, возможно, когда-нибудь сталкивался. Я испытывал то же самое, что и Полин по отношению к героям рассказа Антона, – мне было трудно воспринимать Манфорда как литературный вымысел, сводя его к набору графических знаков. В моей памяти Манфорд представлял собой нечто гораздо более значительное: воспоминание о нем было для меня несравнимо более ярким, чем образы многих жителей нашего города. Возможно, я находился под влиянием Полин и ее странной теории о непоправимости уже созданного, или же на меня произвел впечатление этот рассказ о пересечении двух путей в тупике. Ночь медленно надвигается на домики у реки. Манфорд, не в силах больше выносить страдания, собирается покончить с собой, а в это время совсем рядом, в гостинице, затерянной в тропическом лесу, Клара ожидает его прихода. Он привязывает веревку к балке. А она в то же самое время трепещет под простыней, думая, что слышит его шаги в саду.

* * *

Я застелил постель и немного прибрал комнату. После этого я вернулся в особняк. На втором этаже не было слышно ни звука. Я вошел в комнату Исабель.

Там стоял какой-то кислый и неприятный запах – тот же самый, который я почувствовал от Антона, когда он меня обнял. Вспомнив ту жалкую любовную сцену, свидетелем которой я стал прошлой ночью, я с некоторым отвращением снял простыни и постелил новые. Я начинал понимать Исабель Тогорес – ее бесполезную трезвость ума, ее неприятие всего, что могло бы показаться сентиментальным, ее вечно скучающее выражение лица и изумление той легкостью, с какой всем остальным удавалось быть счастливыми. И дело было не в том, что Исабель не везло или она не умела устраиваться в жизни, – просто ей не удавалось убедить себя в чем бы то ни было. По-видимому, любовные волнения казались ей невыносимо наивными – фейерверками для таких простых душ, как Фабио. Она тоже была способна влюбляться – вполне возможно, она была влюблена в Антона. Но вряд ли можно потерять голову от любви к человеку, внушающему тебе жалость. А Исабель абсолютно ко всем испытывала сострадание. Даже к самому Пако. Именно из-за этого она постоянно была не в духе. Исабель, несмотря на свой низкопробный цинизм, чувствовала жалость ко всем и даже к себе самой: она была похожа на прокаженную в лазарете, знающую, что оттуда нет выхода и, что бы там ни было за этими стенами – зеленые луга, кристально-прозрачные реки, ленивая и чувственная аркадия, – никому из ее мира не суждено все это увидеть.

Однако действительно разительные перемены, заставившие меня подозревать, что этот день готовит нам немало неожиданностей, я нашел в комнатах Фабио и Умберто. Кровать первого даже не была расстелена. Я подумал, что он, вдохновленный темнотой, дождем и весной, провел всю ночь в кабинете с открытой дверью, работая над рассказом и глядя на спящую Полин. Для Фабио, любителя крайностей, сон был невыносимой обязанностью. Поэтому прошлой ночью, когда он спал в своей комнате, простыни остались ужасно скомканными: должно быть, на протяжении долгих часов, проведенных в полусне, Фабио метался в постели, терзаемый неожиданной беспричинной страстью.

Что касается Умберто Арденио Росалеса, то было очевидно, что он ужасно провел ночь. Он не мог ни в чем упрекнуть Фабио, охранявшего сон Полин при открытой двери и ушедшего с головой в свой невероятно чудесный рассказ, и поэтому удалился сразу же после партии в шахматы с таким видом, будто у него стащили бумажник. В его комнате был едва заметный беспорядок. То, что для любого другого человека было бы нормальным явлением и почти чудом для Долорес, в случае с Умберто говорило о его величайших муках. Полотенце не было безупречно разложено на вешалке, простыня была немного помята – знак того, что он ворочался и его сон утратил безмятежность; компьютер и электронная записная книжка не лежали строго параллельно краю стола. Умберто страдал почти без актерства – в этом он был полной противоположностью Фабио. Все это было вполне естественно, однако меня поразила неожиданная деталь. На ночном столике лежала закрытая тетрадь. Как только она попалась мне на глаза, я понял, что не смогу удержаться от искушения полистать ее. Из предосторожности я выглянул в коридор. Все по-прежнему были внизу. До меня долетали приглушенные звуки их голосов. Я притворил дверь, взял тетрадь и развернул ее. Это был дневник. Печатными буквами (тем же почерком, что и в обнаруженной мной записке к Полин) под вчерашней датой были написаны странные строки: «Мануэла напилась. Фабио Комалада ходит вокруг нее, как хищный зверь, но мне на это наплевать. У меня болит спина, и я устал: от самого себя, от писательства, от того, что Исабель и Антон смотрят на меня так, как будто я перешел им дорогу, от этого подлеца Пако. Сегодня он оскорбил меня из-за того, что я согласился на должность директора. Он совсем уже из ума выживает? В один прекрасный день мне все это надоест, и я открою всю правду».

О какой правде говорил Умберто? Почему он сомневался в здравом рассудке Пако? Действительно ли писателю было, что скрывать, или Умберто просто отстаивал свою правоту? Мог ли быть в чем-то прав такой человек, как он? Вдруг я понял, что не читал ни одну из его книг: они ни разу не привлекли моего внимания, и мне никогда не предлагал их издатель. Я решил взяться за это немедленно.

Вскоре я спустился на первый этаж. Пако и его гости собирались на прогулку. Я воспользовался этим моментом, чтобы убрать посуду со стола и проскользнуть в кабинет издателя. Я искал на полках до тех пор, пока не наткнулся на книги Умберто Арденио Росалеса. Наугад взяв одну из них, я отнес ее в свою спальню. В это время в гостиной Пако советовал всем переобуться и раздавал трости. Антону он вручил палку, вырезанную им самим из бука – она была столь причудливой, как у Дали, формы, что опираться на нее было довольно опасно. Долорес предназначалась трость из слоновой кости с трубкой в рукоятке, глядя в которую можно было наслаждаться видом парижского кафе. Умберто досталась трость в виде тонкой витой колонны с головой борзой собаки на рукоятке. Фабио получил трость с африканской аллегорией охоты, изображавшей негров вперемежку с улыбающимся зверьем. Исабель досталась изящная тросточка из черного дерева с серебряным шаром на рукоятке. Со свойственным ей изяществом Исабель взяла трость как церемониальный жезл. Наконец, Полин Пако дал палку из тростника и шепнул ей на ухо, что внутри спрятан стилет. Это было действительно так. Полин слегка потянула за рукоятку, и стальной клинок зазвенел в ее пальцах. Она тотчас вложила его обратно в ножны с тем страхом, который вызывает у некоторых людей оружие. Для себя Пако оставил военную реликвию. Это была грубообработанная палка со следами ударов и с четырьмя спаянными ружейными пулями в качестве набалдашника. По словам Пако, эта палка участвовала в кампании при Эбро в руках бравого офицера-фалангиста. Это была любимая палка издателя, и он обычно брал ее с собой, когда спускался в город.

Снарядившись должным образом, мы прошли через калитку и отправились по направлению к лесу. Полин, перед выходом попросившая меня принести ей шляпу, не преминула шепнуть мне украдкой:

– Это твоя шляпа. Я ее отличаю, потому что она чуть-чуть порвана вот здесь.

Сбоку на полях шляпы кромка немного распускалась, и из нее выбивались соломенные волокна. По-видимому, шляпу надорвал я сам, когда отрывал зубами этикетку с ценой. Это была моя шляпа, это действительно была она!

Пако шел впереди. С каждым шагом он с силой погружал свою палку во влажную землю. Дорога, превратившаяся почти в тропинку, вела в дубовую рощу. Кроны деревьев были так неподвижны, что, казалось, таили в себе молчаливую угрозу. Пако остановился возле лужи и попросил, чтобы все собрались рядом. В грязи были видны беспорядочные, смешавшиеся следы, как будто там устраивала пляски компания чертей. Пако указал на эти следы концом своей палки и сообщил нам, что сюда приходят пить кабаны.

– Кабаны? – повторила Долорес, с опаской озираясь вокруг.

Долорес чувствовала такую неловкость в сельской местности, какую испытывал бы, хотя и по совершенно иным причинам, свинарь Филиппа II в Тронном зале монастыря Эскориал. Писательница надела старые сапоги Пако, на несколько размеров больше своей ноги, из-за чего ей пришлось натянуть три пары носков. В этих сапогах, шелковом облегающем платье красного цвета и с тростью из слоновой кости в руке, она представляла собой довольно нелепое зрелище. Никто, и даже Долорес, не мог быть совершенным всегда. Пако ехидно взглянул на нее, но удержался от комментария. Он повернулся к Исабель и предложил, чтобы она, воспользовавшись прогулкой, рассказала нам свою историю.

– Хорошо, – сказала она, зашагав по тропинке. Исабель по-прежнему держала свою трость посередине – за всю дорогу она еще ни разу не коснулась ею земли. – Я задумала написать любопытную историю – историю об Эберардо Химено. Надеюсь, никто не воспримет это на свой счет. Я не стала обижаться, прочитав «Влюбленного дьявола», хотя он и показался мне наглым и жестоким плагиатом моей личной жизни. Так что не перебивайте меня. Итак, Эберардо был тучным и очень энергичным человеком. Его имя означало «вепрь», «сильный вепрь». Впрочем, оно ему прекрасно подходило. Он был такой решительный и огромный, что ходил всегда посередине тротуара, как будто никого в мире больше не существовало. Он всегда шел напролом и хотел стать писателем.

– Ну и ну, – обронил Умберто за моей спиной. – Трепещите, друзья.

– Никто его не публиковал. Первые его произведения не вызвали интереса у издателей, да и сам он им не нравился. Он был очень вспыльчив и легко взрывался. Его появление было подобно потопу, случившемуся в доме из-за того, что вы забыли завернуть краны. Он казался настоящим стихийным бедствием. Он всегда был рассержен и презрителен. В литературном цирке, которому он не принадлежал, но куда стремился с коварным постоянством, он считался неплохим прозаиком, погубленным невероятным отсутствием естественности. Нельзя быть таким неистовым в своих желаниях – таков был приговор тех, кто видел, как он ожесточенно борется с несуществующим (как казалось всем) врагом. Но именно это было причиной того, что ему все-таки удалось обосноваться в этом литературном мирке.

Мы все шли рядом с Исабель. Было заметно, что Пако очень доволен. Шагать по грязи и слушать рассказ было для него величайшим наслаждением. Ему недоставало лишь рюмки арманьяка.

– Эберардо все делал с остервенением. В один прекрасный день, устав бороться против всего и всех, он принял окончательное решение бросить писать. Он решил, что нет ни сюжета, ни стиля, ни мастерства, способных удивить его. К тому же уже давно он не встречал ни одной книги, которая бы ему понравилась. Книги, написанной другим, разумеется. Все было ни к черту негодно. Как он говорил, в этом не было правды, а один только соблазн. Даже Сервантес казался ему шарлатаном. Кто же тогда другие писатели? Сборище неудачников, самых обыкновенных мошенников. Однако это презрение было порождено его постоянными провалами. В его душе по-прежнему таился ураган. Внутри его жил настоящий вепрь. Во сне он часто издавал возмущенное рычание. Так вот, он решил перестать писать и послать все к черту. И в тот же самый день ему позвонил главный редактор из одного издательства. Эберардо помчался к нему. В первый раз в жизни, для того чтобы войти в такой кабинет, ему не пришлось брать дверь приступом. Он чувствовал себя не в своей тарелке. Что-то здесь было неладно. Вернее, все складывалось как-то подозрительно хорошо. Издатель встретил его своей профессиональной улыбкой, той заинтересованной улыбкой, которой одаряла Эберардо только торговка из магазина на углу. Он имел в этой лавке постоянно обновляемый, неисчерпаемый кредит. Но какое значение могли иметь деньги для такого человека, как он? Эберардо был важен только его роман. Он собирался назвать его «Выбрасывание из окна» или как-нибудь в этом роде. Эберардо чувствовал себя очень неловко в том кабинете. Он сидел в кресле как на иголках, а издатель по-прежнему смотрел на него с той же улыбкой… В этом мирке мы все таковы. Издатель должен заинтересованно смотреть на своих авторов. Иначе это будет воспринято как оскорбление. Писатель – это не человек, а гениальное произведение. Вам ли меня не понимать? На Эберардо никогда так не смотрели. Почему это вдруг делал тот издатель? Дело в том, что он был большой хитрец. Разумеется, его прототип – Пако.

Пако хрипло хохотнул, не разжимая губ. «Большой хитрец…» – это было ему по душе. Он на секунду остановился. Иногда люди до невозможности бывают верны своим привычкам. Под выцветшим свитером, в кармане рубашки, у Пако была припасена фляга. Он осторожно открыл ее и отпил глоток.

– Еще очень рано, – сказал он, – ну и черт с ним. Кто-нибудь хочет арманьяк?

Изъявил желание только Антон. Дубовая роща осталась позади. С этого места тропинка становилась извилистой. Она проходила между скал и сосен с кривыми стволами. Жесткие и колючие ветви можжевельника и ежевики загораживали дорогу. Склон становился все более крутым. Долорес посмотрела вверх с огромным неудовольствием. Со своей палкой она походила на одну из тех дам-исследовательниц, путешествовавших по Танзании в платье-жоржет и шляпе с вуалью. Только она никогда бы не отправилась в Танзанию по доброй воле. Несомненно, в представлении Долорес Африка была бескрайним пустырем, полным рытвин и булыжников. Я вспомнил о Марлен Дитрих, говорившей, что никогда не падает в обморок, потому что не может быть уверена, что сделает это элегантно. По-видимому, Долорес это вовсе не казалось странностью, а вполне естественной манерой поведения.

– Но чего же хотел этот хитрец-издатель? – продолжала Исабель. – Чего он хотел от Эберардо? Его душу? Но для того чтобы завладеть душой, нужно действовать постепенно. Поэтому он заказал ему биографию Наполеона. Эберардо, конечно же, пришел в смятение. Все его мысли были только о «Выбрасывании из окна». А разве не существует биографий Наполеона? Разве их не достаточно? Но издатель не собирался публиковать никому не интересную книгу, он не собирался публиковать Эберардо, чтобы потопить его. Он выбрал Наполеона, но с тем же успехом он мог бы остановиться и на Александре Великом или Карле III. Какая, в сущности, разница? Каждый из них подошел бы для серии «Великие деятели человечества». Так вот. Но несмотря ни на что, чудо должно было случиться. Таков уж был Эберардо. Он подумал, что можно сделать что-нибудь с жизнью Наполеона. Литература превратилась в тромб в его воспаленном мозгу. Потоп надвигался: все краны были открыты. Эберардо принял заказ. С этого дня он взялся за сбор документов, но его фантазия играла намного более значительную роль, фотографии французских дворцов были лишь открытками по сравнению с теми императорскими залами, которые рисовались его воображению. Русские города казались ему банальной топонимией. Намного более живописны были усеянные трупами заснеженные поля, представавшие перед его мысленным взором, как только он закрывал глаза. Чем больше книг он читал, тем более необузданным становилось его воображение. Эберардо пришел к убеждению, что исторические книги были не чем иным, как плохо написанными романами. Это и было первое из его многочисленных недоразумений. Он не описывал перипетии жизни Наполеона, а оживлял их внутри себя самого. Он стал думать от имени императора. Наполеон был уже не человеком и даже не легендой, а сублимированным, сложным и незабываемым персонажем лучшего романа всех времен.

– Мне нужна эта биография, – сказал Пако. – Я ее опубликую завтра же, даже если Исабель раскритикует ее в своей газете.

– Не дурачься, – ответила Исабель. – Дай мне закончить.

Мы шли гуськом. Полин поднималась передо мной, и я видел, как округлялись ее бедра при каждом шаге. Я с огромным удовольствием положил бы на них свои руки и, закрыв глаза, шел бы в такт ее шагам.

– Издатель увидел, что Эберардо обезумел даже больше, чем ожидалось. Это было испытание, и все складывалось отлично. Когда Эберардо вручили только что напечатанную книгу, он, сидя в кресле крошечного кабинета, почувствовал огромное восхищение самим собой. Он сказал издателю, что с этого дня Наполеон будет его Наполеоном. А тот, лицемер, лишь похлопал его по спине. «Выбрасывание из окна»? Ладно-ладно, всему свое время. Но теперь ему была крайне необходима вступительная статья о Стивенсоне, так как он собирался издавать полное собрание его сочинений. Пишущая машинка опять застучала, а вепрь рычал от негодования. Эберардо благодаря своему безграничному упорству не только сочинил несколько страниц головокружительной хвалы, но и писал страстные статьи, читал лекции и организовывал встречи, для того чтобы отстоять почетное место, которого заслуживал его обожаемый Туситала. В конце концов, он был не только его учителем, но и собратом. Стивенсон пережил новый период славы – хоть и не слишком громкой, но принесшей неплохой доход. Воодушевленный успехом, издатель решил провернуть еще одно дело. Он попросил своего мага, чтобы тот открыл одного американского писателя, автора детективов. Эберардо должен был выступить против обрушившейся на писателя несправедливости со стороны критики и читателей. Издатель умолчал о том, что это был, мягко говоря, посредственный писатель и что у него на складе хранились тонны его непроданных книг. «Ну что ж, – подумал Эберардо, – непонятый писатель?» Для него это было все равно, что говорить о себе самом. И он пустил в бой тяжелую артиллерию. Всего за несколько недель он превратил эту посредственность в образец трагической судьбы человека, служившего великой литературе и умершего в неизвестности от цирроза печени по вине мерзких читателей, живущих в этом мерзком мире. Он создал миф о страдальческой жизни этого писателя. В результате на складе издателя стало гораздо просторнее. С этого времени он стал заказывать Эберардо все, что усугубляло бы его странное помешательство. Эберардо сочинял вступительные статьи, организовывал кампании в прессе, не давал прохода журналистам из отдела культуры, с маниакальной одержимостью сотрудничал во всех литературных приложениях и журналах, которые не знали, как от него отделаться. Даже самые бездарные произведения превращались под его пером в литературные шедевры. Его вмешательство облагораживало их. Писатели, не получившие признания в своей собственной стране, приобрели известность в этих краях. Некоторые начинающие писатели были вознесены на такие высоты, о которых даже не могли и мечтать. Эберардо находил смысл в самых заурядных произведениях, и, охваченный священным гневом при виде равнодушия читателей, взывал к небу, прося защиты для вверенной его попечению книги, и громогласно требовал справедливости. Шли месяцы. Издатель приобрел известность своей способностью обеспечивать успех произведений, в действительности заслуживавших жалости. Он заработал большие деньги, эксплуатируя чужую страсть. А что же стало с книгой «Выбрасывание из окна»?

– Она по-прежнему никого не могла заинтересовать, – неожиданно ответил Умберто Арденио Росалес. – Эберардо умел только разжигать интерес, но сам не был способен создать ничего интересного.

– Именно так. Однажды они сидели в баре и выпили лишнего. После этого Эберардо стал очень назойливо приставать к издателю со своим романом. Очень назойливо. Издатель – in vino Veritas[1] – похлопал его по спине. Он всегда так делал – как будто хотел немного успокоить Эберардо. Так вот, издатель похлопал его по спине и сказал, что романы имеют довольно относительную ценность. Они, подобно женщинам, приобретают значимость только тогда, когда такой энтузиаст, как Эберардо, теряет из-за них голову. Именно это необходимо всем романам и всем женщинам – чтобы кто-нибудь смотрел на них с восхищением, не видя их недостатков. «Выбрасывание из окна» было так же несовершенно, как и любая женщина, но это вовсе не означало, что это плохая книга. Когда-нибудь найдется издатель, способный увлечься этим романом. Но этим издателем не мог стать он сам – из-за соединявшей их дружбы и его принципа никогда не публиковать произведений своих ближайших сотрудников. Таков был уклончивый ответ хитрого издателя, после чего он снова похлопал Эберардо по спине. Сначала тот замигал глазами, как взбешенный вепрь, но лотом, выпив еще глоток, самодовольно захохотал.

Вокруг нас уже не было ни сосен, ни кустов, ни скал. Мы поднимались по неровному лугу: одни его участки были покрыты зеленой травой, а на других земля оставалась голой и сухой, несмотря на дожди. Здесь, в горах, вода долго не задерживалась, так же как в воздухе. Полин запрыгала от радости, увидев вершину. Антон пыхтел. Исабель, по-прежнему державшая трость за середину, казалась дряхлой участницей парада, возвращающейся домой.

– О чем думал тогда Эберардо, сидя за стойкой? – спросила Исабель, повернувшись к нам. – Почему он так рассмеялся? Все очень просто. Он подумал об Ампаро, своей бывшей жене. Понадобилось много времени, после того как она его оставила, чтобы Эберардо понял: она была всего лишь ворчливой толстухой, думавшей только об игре в бинго. Издатель был прав. То же самое и с книгами. По большому счету, они значили очень немного, совсем немного. А еще меньше значат писатели – ничтожные, одержимые пьяницы. Сборище гордецов, тщеславных графоманов или, что еще хуже, жалких отцов семейств. В действительности все, имеющее отношение к литературе, – просто хлам. Хорошо еще, что существовал такой человек, как он, способный придать хоть немного ценности этому мусору – так же как с этой дурой Ампаро. Кто был Стивенсон – кто? Чахоточный сын конструктора маяков, больной, находившийся в разладе с собственной душой и для развлечения писавший рассказики про пиратов, – в общем, неудачник. Лучшее из Стивенсона было эссе, написанное о нем Эберардо. А ведь он написал его всего за полчаса спустя рукава. Что уж и говорить о современных писателях, сидящих сложа руки и ожидающих с нетерпением, чтобы Эберардо, прочитав их книги, растолковал, чем же они столь замечательны. Да пускай они все катятся к черту! И Ампарито вместе с ними! Столько возиться с этой литературой, чтобы в конце концов понять, что литература – это он сам. Опершись на барную стойку, Эберардо надрывался от смеха. Литература свела с ума еще одного своего служителя. Мы все похожи на Эберардо – вам не кажется? В конце концов мы становимся профессионалами, шарлатанами. И забываем, как некогда, давным-давно, трепетали от волнения, стоя на носу «Эспаньолы», держащей курс на неизвестный остров, и чувствуя на щеках и губах соленые брызги воды из бездонного океана. Точка. Так заканчивается рассказ.

Пока «Эспаньола» вновь бороздила океан, подчиняясь фантазии Исабель Тогорес, мы достигли вершины горы. Оттуда был виден особняк на небольшом холме, расположенном на гладком склоне. Вдалеке смутно виднелась река среди теплиц, где крестьяне выращивали землянику. Мой городок находился ниже по течению, за излучиной реки, исчезавшей за холмами. На этой высоте был слышен очень отдаленный шум – гоготанье птиц, металлический звон, отрывистое рычание мотора – как будто звуки сохранялись в невидимых пузырьках, медленно поднимавшихся вверх и лопавшихся там, где мы находились. Пако воткнул палку в землю и созерцал пейзаж, опершись обеими руками на набалдашник из пуль.

– Не знаю, – сказала Полин, схватившись за поля шляпы, как будто дул сильный ветер, хотя воздух был неподвижен. – Мне жаль этого Эберардо. Он вызывает во мне жалость – со всей его энергией, которую он не знает, к чему приложить. Но он мне неинтересен. Это очень странно. Обычно меня все интересует.

– Мне бы хотелось жить так, как ты – витая в облаках, – ответила ей Долорес таким суровым голосом, что все мы замерли, не зная, что сказать.

В действительности меня тоже не заинтересовал Эберардо. Я подумал, что Пако и все остальные его гости знали, на что намекала Исабель своим рассказом. Но я был согласен с Полин. Это было мне неинтересно. Неизвестно почему, мне вдруг вспомнилось утро, когда издатель вошел в магазин моей матери. Пако имел здесь кредит, так же как и Эберардо в лавке на углу. Однако издатель всегда погашал свои счета, и кредит возобновлялся – постоянный и все время меняющийся, как те книги, которые я получал от Пако в подарок и где обнаруживал истории, рассказываемые им в казино. Благодаря Пако я воспринимал литературу не как страдание или борьбу с миром и уж вовсе не как шарлатанство, а как приятную прогулку. Я вспомнил то утро, когда издатель вошел в магазин в своем берете, держа в руке палку с набалдашником из пуль. Я боялся, что она упадет на пол и пули разлетятся в разные стороны, как салют. Моя мать резала ломтиками ветчину. Она подавала издателю еду и вздыхала, вспоминая прошлое. Ее мучила мысль, что в своей жизни она совершила какую-то непростительную ошибку. В то утро в магазине Пако положил мне руку на плечо. «Если когда-нибудь ты станешь писателем, – сказал он мне, – помни, что ты сам не представляешь никакого интереса. Никогда не говори о себе самом. Твоя мать, например, намного интереснее тебя. А ты – ничто. Всего лишь голос, который видит, – и ничего больше. Помни это». В тот момент я подумал, как всегда, что никогда не стану писателем. Я продолжал так думать и через некоторое время, стоя на той горе и восхищенно глядя на Полин; я так считаю и сейчас, когда пишу эти строки. Быть писателем означает зарабатывать этим на жизнь, что само по себе не может не сказываться отрицательно.

Пако по-прежнему стоял, глядя на долину. Его голос вывел меня из состояния задумчивости. Еще более хрипло, чем обычно, он сказал, не глядя на нас, как будто был один и мог позволить себе удовольствие говорить, ни к кому не обращаясь:

– Почему, когда я стою на вершине горы, у меня возникает неприятное чувство, будто кто-то издалека просит меня о помощи? Неужели правда, что крики о помощи навсегда остаются в воздухе?


Рыбный сукет достаточно быстр в приготовлении. Гораздо дольше готовится картофель, но тот, что выращивал в огороде Фарук, варился довольно быстро. Это был французский сорт, не распространенный в наших краях, несмотря на то что граница проходит совсем рядом. Этот картофель не был ни слишком жестким, ни мучнистым и не рассыпался при варке; кроме этого, он обладал необыкновенным горьковато-сладким ароматом, возбуждавшим аппетит. Это был отменный и вкуснейший сорт, и Пако часто мог ужинать блюдом из одного картофеля. Он готовил его в камине, положив внутрь каждой картофелины кусочек сливочного масла, чтобы они им пропитались.

Как я и предполагал, Лурдес хранила железный котелок в кладовке. Я поставил готовиться соус, добавив в него сладкий перец и несколько горошин черного перца, и стал резать картошку. Кроме Антона Аррьяги, прямиком направившегося к мини-бару, все гости уселись отдохнуть, едва вернувшись с прогулки. Долорес, избавившись наконец от сапог и трех пар носков, разглядывала свои ноги в полном отчаянии. «И что хорошего в этих горах? – сказала она уныло. – Они – все равно, что огромные кучи щебня, небоскребы, осевшие вниз и скрывшие под землей лифты. Честное слово, не понимаю, какое можно находить удовольствие в том, чтобы карабкаться по этим горам?»

Антон пришел на кухню за льдом для виски. Накладывая ему лед, я услышал голос Пако, предлагавшего приготовить на всех сухой мартини.

Я вспомнил одно утро. Некоторое время назад, когда я привез в особняк заказанные товары, Лурдес, бывшая в хорошем настроении, поведала мне секрет своей долгой службы в доме издателя. «Единственная хитрость, – сказала она мне, – не допустить того, чтобы он что-нибудь делал сам. Если тебе удастся добиться того, чтобы ему не пришлось пошевелить и пальцем, тогда можно работать спокойно». Услышав, как он своим оглушительным голосом предлагал гостям сухой мартини, я понял, что у меня будут неприятности. И действительно – вскоре Пако пришел ко мне, охваченный внезапным приступом раздражения: все необходимое для коктейля вдруг неизвестно куда подевалось. Я долил в соус рыбный бульон, положил нарезанную кружочками картошку и взялся помогать Пако. Я нашел шейкер, бутылку «Бомбея» и бокалы. Лурдес была права. Издатель был не в состоянии справляться с домашними делами без помощи кого-нибудь, кто решал бы возникающие трудности и указывал ему точное предназначение используемых предметов. Его представление о назначении вещей можно было бы с достаточной снисходительностью определить как приблизительное. Оставшись один, он вполне мог дойти до того, чтобы взбивать коктейль пестиком и процеживать его через дуршлаг для спагетти. Наблюдать все это было гораздо утомительнее, чем самому приготовить ингредиенты. Поэтому я поставил все необходимое на мини-бар, втайне надеясь, что случится чудо и Пако откажется от своего намерения. Он взял бутылку с джином. После долгих усилий ему наконец удалось вытащить пробку зубами. Затем он посмотрел, нахмурившись, на стакан для смешивания, по-видимому, спрашивая себя, почему он не наполнен льдом. Я хотел взять лопатку для льда, чтобы помочь ему, но он, нетерпеливо взглянув, остановил меня:

– Оставь это. – А затем: – Что ты здесь делаешь, щенок? Тебе больше нечем заняться?

Щенок. Пако называл меня так только тогда, когда действительно был раздражен, поэтому я поспешил убраться в свои владения. Я прибавил огня, положил в горшок репу и филе скорпены и посолил. В этот момент на кухне снова появился издатель. Как и все живущие уединенно люди (в особенности такие мизантропы, как Пако), он мог послать тебя куда подальше, а через несколько минут упрекнуть за то, что ты бросил его, как ненужную вещь.

– Педро, – сказал он крайне раздраженно, – Педро, что ты сделал с оливками? А где зубочистки? Они у нас есть или нет? Когда же ты наконец будешь порасторопнее?

Это едва не вывело меня из себя. Если в доме царила такая напряженная атмосфера, я вовсе не обязан был за это расплачиваться. Я рассерженно бросил ложку, которую держал в руке, и стал размышлять, где же Лурдес могла хранить эту чертову коробку с зубочистками.

– Какой хороший хозяин, – пробормотал я, роясь в шкафах.

На мой маленький бунт последовала незамедлительная реакция. Внезапно преобразившись, Пако расхохотался.

– Черт возьми, вовсе не обязательно становиться любезным, чтобы меня обругать. В следующий раз можешь назвать меня болваном. Мы же свои люди, парень.

После этого он вернулся в столовую. Эта черта в характере Пако больше всего меня поражала: его приступы раздражительности были такими неистовыми, что, казалось, ничто не сможет их успокоить; однако в то же время они были столь безосновательны, что внезапно исчезали без следа, как тающий во рту сахар.

Наконец я остался на кухне один. Через несколько минут до меня донесся несколько сдавленный голос Фабио, как будто он обжегся, пробуя слишком горячий суп:

– Пако, ты уверен, что это мартини?

Я подошел к котелку и ткнул картошку вилкой – она была уже готова. Можно было звонить в колокол, созывая всех на обед.

Полин сказала, что мой сукет был лучшим блюдом, которое она пробовала за всю свою жизнь: она произнесла эти слова не так, как в первый день, а глядя мне прямо в глаза с той выразительностью, с какой умела смотреть только она. Когда Полин смотрела кому-нибудь в глаза, она погружалась в бездну, забывая о себе самой. Когда она останавливала на мне свои бездонные глаза, мне казалось, что на меня наведена огромная лупа, с помощью которой Полин открывала вселенную, привлекавшую ее с непреодолимой силой. И этой вселенной был я. Самозабвенный взгляд Полин придавал очарование человеку, на которого был направлен. Сукет, по-видимому, действительно удался, потому что даже Антон Аррьяга съел немного в промежутках между возлияниями. Хотя Антон не отрывался от своего стакана виски, он все же старался пить меньше обычного. Долорес следила за ним ледяным взглядом. За обедом Пако несколько раз просил Фабио, чтобы он рассказал нам свою историю. Но король весны отмалчивался. «Попозже, – отговаривался он, – пока я еще не совсем ясно представляю себе финал».

По мнению Бьёя Касареса, поиск оригинальной концовки говорит лишь об убогости писателя. Но как бы то ни было, мне нравилось, чтобы концовки удивляли меня, открывали мне глаза. Мне нравилось, когда они были ключом, придающим смысл всему произведению. За несколько дней до этого я прочитал, уже лежа в постели, рассказ «Хорошо ловится рыбка-бананка» при свете настольной лампы. Когда я дошел до последней строчки, у меня сильнее забилось сердце: я понял все произведение. Моя мать спала в соседней комнате. Я закрыл книгу и, ошеломленный, смотрел в потолок: моему воображению представлялись слова, скользившие по белой поверхности, как маленькие вспышки. Не стоит думать, что у меня было желание писать, по крайней мере поначалу. Это продолжало мне казаться в высшей степени утомительным и намного менее приятным, чем, например, приготовление бобов с копченой колбасой. Однако в ту ночь мне действительно хотелось походить на Сэлинджера – излагать свои мысли по крайней мере самому себе, с той ясностью, с какой это делал он. Дело в том, что мне были неинтересны состояния собственной души – они утомляли меня своим однообразием и ясностью. Во мне не находило никакого отклика то, что я уже в который раз чувствовал грусть или радость, апатию или смущение. Мне было скучно. Собака виляет хвостом, когда она рада, и скулит, если ей сделали больно. Ей не надоедает повторять одно и то же бесчисленное множество раз. Но в ту ночь я обнаружил, что все может быть очень разным, если мне удастся понять оттенки каждого душевного состояния, идентифицировать их, превратив каждое состояние в уникальное и неповторимое ощущение. Я понял, что можно переживать каждый миг по-новому, оставаясь в то же время самим собой. Эта мысль привела меня к странному упражнению: я взял стеклянный шар, используемый как пресс-папье, положил его на колени и попытался описать свои ощущения на листе бумаги. Я делал это снова и снова, стараясь уловить различные оттенки. Вскоре тот же самый и единственный шар лежал у меня на животе, тогда как на листе, исписанном убористым почерком, набралось уже около пятидесяти его описаний. Я не рискнул рассказать об этом Пако, боясь, что он станет смеяться надо мной. Поэтому я решил поделиться со своим отцом. «Да, этот пороха не выдумает, – воскликнул он, подняв вверх нож, – а ты разве видел когда-нибудь две одинаковые яичницы?»

– Сегодня мы не будем долго засиживаться за столом, – прервал мои размышления Пако и бросил салфетку на стол рядом с тарелкой. – Мы отправляемся на церемонию открытия.

Он встал и, нетерпеливо размахивая руками, стал поторапливать нас, чтобы мы тоже поднимались.

– Какая может быть церемония открытия в этом захолустье? – язвительно спросила Долорес, вероятно, вспоминая нашу утомительную прогулку по тем местам, где не могло проехать ни одно такси.

– Это великолепный образец арабского искусства. Строчка из Ибн Самрака, высеченная в зале Двух сестер в Альгамбре. Педро! Шампанского и бокалы – лучшие, те, что подарил мне неаполитанский миллионер.

Мы все вместе вышли в сад; я нес на подносе все необходимое для торжественного тоста. Мы обошли дом и увидели Фарука, сидевшего на солнышке в своем камышовом кресле. Увидев нас, он в смущении встал. Было заметно, что Фарук действует в соответствии с указаниями издателя и из-за этого чувствует себя очень неловко. Вместо обычного рабочего комбинезона на нем был надет джильбаб какой-то мрачной расцветки. Вход в кладовку был завешен большим куском сукна. Пако подошел к Фаруку и обнял его. Садовник посмотрел на него в замешательстве.

– Этот человек, – сказал издатель, проведя рукой по плечам своего работника и дружески похлопав его по груди, – принадлежит к гораздо более интересной цивилизации, чем наша. Если бы не арабы, мы остались бы дикарями – племенем, испорченным ненавистью к евреям и своей собственной апатичной натурой. К счастью, они подарили нам семь бурных веков. И вот их представитель. Вы знаете, что означает имя Фарук? «Отличающий правду от лжи» – вот что. Вам не кажется, что это самое подходящее имя для человека, демонстрирующего свое произведение группе писателей?

Садовник стоял, устремив взгляд на то место газона, где он заставил меня встать на четвереньки и понюхать траву, пытаясь доказать важность взгляда на все снизу. Он стоял неподвижно, скрестив руки на животе, и казался выставленным на продажу рабом, когда важный купец расхваливает его достоинства, легендарное происхождение и силу, которыми он вовсе не обладает. Пако не замечал мук, причиняемых им Фаруку. Он заставил садовника подойти вместе с ним к сукну, закрывавшему вход в кладовку.

– Ты позволишь мне начать церемонию открытия, позволишь, Фарук? Итак. Открывается стихотворение Ибн Самрака, которое с этого дня будет украшать этот великолепный пейзаж.

Резким движением он сдернул сукно. Там, над притолокой двери, вместо бревна, служившего прежде подпоркой для кровли, находилась доска, на которую Фарук с безграничным терпением наносил резьбу. Я испытал огромную радость, увидев, что он наконец закончил свою работу. Нашим глазам открылась причудливая вязь. Заключенные внутри геометрических арабесок цветочные мотивы, избегая запрещенных образов, создавали чувственный и полный необыкновенного изящества узор. Буквы приводили в смятение, как очертания плеч или бедер женщины. Они тотчас напомнили мне случайно увиденную грудь Полин. На этот раз именно она отреагировала первой. Она вскрикнула и захлопала в ладоши. Однако никто ее не поддержал. Только Исабель Тогорес подошла к доске и осторожно провела по ней рукой.

– Пако, – бросил Умберто, – ты такой лентяй, что устраиваешь Альгамбру у себя дома, чтобы избавиться от необходимости путешествовать. Не знаю, в этом есть что-то от тематического парка.

– Когда-нибудь я тебя отравлю, – ответила ему Исабель, не оборачиваясь.

Хотя это и не оправдывало грубости Умберто, он отчасти был прав. Произведение Фарука отличалось такой безупречностью, изысканностью и сложностью, что казалось невозможным, чтобы этот барельеф был сделан его руками. Я не мог избавиться от мысли, что этот шедевр оказался здесь по какому-то непоправимому недоразумению, из-за жестокой насмешки истории. Не осознавая этого, Пако не отдавал дань цивилизации, по его словам, столь благотворно повлиявшей на нас, а лишь свидетельствовал, что варвары в конце концов не сохранили ничего, кроме бесплодного восхищения этим уничтоженным миром, от которого остались только сомнения Фарука, его явная неловкость.

– Сколько здесь отдохновения для глаз! – воскликнул издатель. – Это говорится в стихах. Разве это не так? Разве это не верно до невероятности? Я предлагаю тост за это. Фарук не может выпить с нами, потому что он мусульманин. Но мы выпьем за него. Педро, бокалы!

Я поставил поднос на камышовое кресло и откупорил бутылку. Фарук молча наблюдал за этим ритуалом. Потом, когда все мы отпили глоток за его работу, он робко подошел к издателю:

– Сеньор Пако, я могу уже идти?

– Ну да, конечно, – ответил издатель, удивленный и несколько раздосадованный.

Фарук вошел в кладовку и вышел через несколько минут уже без джильбаба. На нем была обычная одежда: сильно потертые вельветовые брюки и рубашка в клетку, как у канадского дровосека. За оградой его ждал помятый старенький «дукати». Марокканец прошел мимо, приветливо улыбаясь, но не глядя на нас, и задумчиво направился к калитке.

– Ну и ну, – сказал Фабио. – Мы не находим покоя из-за прилагательного «счастливый», а этот человек месяцами трудится не покладая рук, а потом уходит, не сказав ни слова.

Пако залпом выпил свое шампанское, молча глядя на удаляющегося Фарука, и обругал самого себя. Исабель Тогорес все еще поглаживала доску. Кончиками Пальцев она проводила по бороздкам, которые Фарук высекал с тщательностью миниатюриста. Я же, держа в руках бутылку, чувствовал странную дрожь в ногах и изматывающую опустошенность.

Днем снова пошел дождь. Я воспринял как шутку природы то, что первая капля, тяжелая и вялая, как весеннее насекомое, упала в мой бокал шампанского, вызвав небольшое волнение пузырьков. Я посмотрел вверх. Небо опять было затянуто тучами, но гроза не ожидалась. Тучи были темные и бесформенные, как дым горящей резины, – они быстро проносились мимо, увлекаемые ветром, позволяя увидеть теплый меркнущий свет заката. Из-за прогулки мы пообедали очень поздно, поэтому нам казалось, что день преждевременно склоняется к своему завершению. Под влиянием этой неудачной церемонии открытия и неожиданно наступивших сумерек меня наполняла тяжесть, похожая на оцепенение, как будто моя кровь стала течь медленно и беспокойно. Я был не единственным, с кем это происходило.

– Боже мой, ну и тоска! – сказала Долорес, взяв у меня из рук бутылку и налив себе еще один бокал. – Это похоже на окончание свадьбы, на прогулку зимой по Сене… Ну и дела! Это все равно, что остаться одной, заплатив жиголо. Терпеть этого не могу. Пожалуй, мне нужно побыть одной.

Она пошла к домику для гостей, внимательно следя за неровностями дорожки и держа в одной руке бокал, а в другой сигарету. Как все мужчины, страдающие хронической застенчивостью перед женщинами, я имел многочисленные и смутные представления о тех секретных средствах, делающих их столь привлекательными. В тот день, видя как Долорес удаляется своей томной походкой, я подумал, что обольстительные женщины делятся на две группы. Первая включает абсолютных, как Полин, – таких удивительно и радикально женственных, что любой мужчина чувствует себя совершенно беззащитным, едва взглянув на них. Казалось, что каждая их клетка была настолько преувеличенно женской, что при пересадке ее одной мужчине он бы тотчас превратился в удивленного и счастливого гермафродита (не говоря уже об органе – например, почке Полин, способной стать настоящей бомбой прогестерона). Ко второй группе я относил нецельных женщин – таких как Долорес, созданных вокруг центра, который я воображал в животе. Вокруг этого центра и двигалось ее тело с той неловкостью и элегантностью, с какой это делал бы осьминог, если бы ему вставили в щупальца кости. Такие мысли посещали меня в семнадцать лет при виде нравившихся мне женщин: по-видимому, этим и объяснялось то, что матери и девушки моих друзей смотрели на меня с каким-то вежливым равнодушием, а друзья – с искренним удивлением, когда в разговоре о женских прелестях я пускался в подобные рассуждения. «Педро, – говорили они мне, – неужели ты не можешь ограничиться тем, чтобы просто любоваться их задницей, как делают все?» Продолжали капать редкие, приятные капли. Пако предложил собраться всем у камина, но наши ряды еще поредели. Фабио тоже решил удалиться, чтобы заняться шлифовкой своего рассказа. Полин, замкнувшаяся в себе после того, как никто не поддержал ее порыв восторга, сказала, что у нее болит голова и ей нужно немного поспать. Все вернулись в дом. Я опять остался один возле камышового кресла. Доска Фарука с высеченным арабским орнаментом тоже осталась в полном одиночестве перед этим чужим пейзажем, говорившим на другом языке и ничего не знавшим о ее прошлом, ее дворцах и ее боге. Мне было больно видеть этот изысканный шедевр, превращенный в нелепость – в подпорку для навеса, мокнущую под дождем. Но несмотря ни на что, эта надпись была универсальной, подходящей как для этого места, так и для любого другого уголка земли. «Сколько здесь отдохновения для глаз». В конце концов, может быть, и не было ошибкой вырвать строчку из стихотворения, чтобы найти в этих одиноких словах источник грусти. Я повернулся в сторону гор. На мгновение мне показалось, что весь мир простирается перед моими глазами, сводя меня с ума своим бесконечным разнообразием и в то же время наполняя умиротворением – как будто только в неустойчивом и хаотичном, в высшей степени сложном можно было найти истинное равновесие.


Пако устроился в кресле перед камином. Казалось, что он внезапно устал от человеческого общества и мечтал о своем монашеском уединении, нарушаемом только походами в казино. Сидя напротив Пако, Умберто глядел на него с той беззастенчивостью, с какой смотрят на уходящего человека, уже не думающего о нас, хотя мы все еще его видим. Антон отрешенно смотрел на огонь и постукивал пальцами по обеим ручкам кресла. Только Исабель Тогорес стояла лицом к окну и наблюдала за дождем: казалось, будто мир, находящийся над нами, раскололся и через эту щель вниз падали его частички. Конечно же, Исабель, как и я, не удивилась бы, увидев, как с неба падают песок и ветви, маленькие кусочки штукатурки и крошечные животные. В саду дул такой порывистый ветер, как будто он прилетел с моря или из пустынной долины. Чувствовалось, что за окном царит резкий, пронизывающий холод.

– Я не знаю, как продолжать рассказ, – сказал Умберто. Его голос прозвучал удивительно тихо, почти умиротворенно. – Ты меня слышишь, Пако? Я не знаю, как его продолжать. Я не знаю, с какой стати я должен это делать и почему ты меня об этом попросил. Вернее, я не хочу этого знать. Я отказываюсь от этой работы. Я буду издателем.

– Я уже сказал тебе вчера, что думаю об этом.

– Ну да. Что я сукин сын. Ты начинаешь беспокоить меня, Пако. Я говорю серьезно. Ты живешь так далеко, что уже не можешь или даже не стараешься скрывать свои интриги. Ты как потерпевший крушение спутник. У меня ведь тоже есть друзья, которые держат меня в курсе. Что ты себе воображал? Я знаю, что все уже решено. Ты предложил меня на этот пост. И я знаю, почему ты это сделал. Мной ты можешь манипулировать – не так ли? Я снова буду пешкой в твоих руках, угодно мне это или нет – пока не сдохну. Но тебе не удастся свалить все на меня. Ты виноват столько же, сколько и я, и можешь потерять наравне со мной.

Пако молча на него посмотрел. Казалось, что он уже очень устал и едва выносил своих гостей. Умберто тоже был измотан, но его усталость была смертельной, неизлечимой. Оба пили арманьяк. Я поставил было на стол перед камином кофейный сервиз и легкую закуску, но они попросили меня подать спиртное. Антон Аррьяга уже держал в руке стакан виски. Исабель налила себе рюмку виноградной водки. Они оба слушали молча.

– Мы были в номере 214 отеля «Монако», – сказал Пако, резко меняя тему разговора и возвращаясь к той, которая его интересовала – единственной, способной облегчить его усталость. – Женщина, очень красивая, но лежащая на кровати в жалком состоянии, смотрит на вошедшего журналиста и говорит ему: «Пора».

Он повернулся к Умберто, будто приказывая ему, как военачальник, готовый пресечь бесчинство солдат. Я никогда еще не видел Пако таким холодным, таким отвратительно властным. Умберто удрученно опустил голову. Потом он медленно поднял ее и враждебно посмотрел на Пако с давнишней непреодолимой злобой.

– Я сказал тебе, что не знаю, как продолжать. Я не знаю, и мне наплевать на это. Я сыт по горло, Пако. Я больше не могу этого выносить.

– Женщина не знает его, это очевидно, – настойчиво продолжал издатель. – Поэтому следует предположить, что журналист – человек, которому она позвонила по ошибке. Или по крайней мере так думаем мы. Но для чего он ей нужен? Вот для чего. Увидев его, женщина с трудом переворачивается на бок и открывает ящик ночного столика. Она достает пачку банкнот и пистолет. Слегка приподнявшись, она бросает их в ноги кровати. «Поторопись, – говорит она ему, – воспользуйся моментом, пока он в душе». И действительно, слышно, как шумит вода в ванной. Журналист смотрит на пачку банкнот. Это огромная сумма денег. Он берет их дрожащей рукой. Берет также и пистолет. По-видимому, в городе есть наемный убийца, чей номер телефона очень похож на его. Все это безумие. Он никогда никого не убивал. Однако он делает несколько шагов по направлению к ванной. Но в этот момент женщина просит, чтобы он убедился, что мужчина будет действительно мертв. Она просит его таким тоном, каким просила бы официанта, чтобы бутылка шампанского была хорошо охлаждена. Журналист останавливается. Он понимает, что не сможет сделать это. Но денег очень много – слишком много, чтобы их упустить. Ему приходит в голову другая мысль. Журналист кладет деньги в карман пиджака. Разворачивается и направляется к двери. Наводит на женщину пистолет. «Вам лучше молчать, – запугивает он ее, – если не хотите, чтобы он обо всем узнал». Он открывает дверь и высовывает голову. В коридоре никого нет. Женщина, не поднимаясь с кровати, говорит ему, что он жалкий идиот, полное ничтожество. Она говорит ему это очень спокойно, разглядывая ногти. Журналист выходит из комнаты и спускается по лестнице, чтобы не ждать лифта. Наконец он оказывается в вестибюле и идет по нему, ощупывая рукой пачку банкнот в кармане. Он не может поверить, что ему так повезло. Вот он Уже у самой двери, но тут его останавливает человек, ставит к стене и обыскивает. Это гостиничный детектив. Он отбирает у журналиста пистолет и ведет к лифтам. Только что было совершено ограбление в одной из комнат. Кто-то позвонил, прося о помощи, и дал его описание. Журналист объясняет, что никого не грабил, а всего-навсего столкнулся с сумасшедшей, хотевшей убить своего мужа. Они приходят в номер 214. Постель разворочена, женщина дрожит и всхлипывает, съежившись в углу. Она кричит от ужаса, вновь увидев его. Слышен шум воды в душе. Детектив открывает дверь в ванную и находит там человека с простреленной головой. Он ругается, встревоженно оборачивается к журналисту и приковывает его наручниками к батарее. После этого он снимает трубку телефона и звонит в полицию.

– Это довольно глупая идея, – сказала Исабель от окна. – Заметно, что все происходит только для того, чтобы объяснить телефонный звонок. Так не пишут рассказы. Романы можно создавать наугад, нанизывая одно на другое, – но только не рассказы. Кортасар говорил, что рассказ – это литературная машина, создающая интерес. Мне нравится это определение. Очевидно, что такие машины не строятся из лоскутков.

Дождь полил с еще большей силой. Ветер припечатывал капли к стеклу. Свет несколько раз ослабевал и снова вспыхивал, медленно мерцая. В любой момент электроэнергия могла отключиться. Я проверил подсвечники, а затем решил придумать работу, которая позволила бы мне продолжать слушать разговор. Сев за стол в столовой, я принялся очищать от грязи трости.

– Все также могло быть спланировано заранее, – вмешался Антон. – Рассказы всегда играют с прошлым, с тем, что произошло раньше момента, с которого начинается повествование. Орасио Кирога предлагал прием – начинать рассказы с интригующего вступления. Например, следующим образом: «Так как Элена не собиралась соглашаться, он, смерив ее холодным взглядом, взял свою шляпу. Она в ответ на это только пожала плечами». Подобные вступления всегда мне очень нравились. Всего в трех строчках оно уже пробудило наш интерес. Мы хотим узнать, кто такие Элена и этот тип, что он у нее просил и почему Элена оказалась такой равнодушной. С рассказом Умберто можно было сделать нечто подобное. Женщина и журналист в равной степени жертвы того, что произошло до телефонного звонка, того, о чем они не знают.

– Черт возьми, почему вы никак не оставите эту историю? – раздраженно спросил Умберто. Он выпил много арманьяка. Это было странно для такого рассудочного человека, как он.

– Вот уж нет, – ответил Пако. – Я хочу узнать, что же, черт возьми, это за женщина. Нельзя уложить девушку в постель, а потом уйти как ни в чем не бывало. История должна закончиться… У меня есть другая идея. Они незнакомы, верно? Хорошо. Женщина ему говорит: «Пора». Она поднимается с постели, как пьяная или одурманенная наркотиками, и открывает кейс. Внутри находятся полиэтиленовые пакеты с белым порошком, как в фильмах. Женщина дает ему ключ от камеры хранения. Журналист должен оставить там кейс с наркотиками и забрать другой, с деньгами. Потом ему нужно вернуться в гостиницу и передать кейс ей. Только после этого женщина заплатит ему за работу. Она называет журналисту приличную сумму. Прощаясь, женщина предупреждает, что за ним будут следить, чтобы он Не сделал какую-нибудь глупость. Журналист выходит оттуда очень довольный: благодаря телефонной ошибке он сорвет большой куш за пустяковую работу. В городе полно незаконных кейсов, путешествующих из одного места в другое, – это всем известно. Хоть один раз и на его долю перепадет. В вестибюле журналист видит двух мужчин с подозрительными физиономиями. Они выходят за ним на улицу. Но женщина ведь предупредила его о слежке, поэтому он не придает этому никакого значения и едет на вокзал. Один из следящих за ним мужчин прячется за колонной, а другой притворяется, что читает газету. Журналист направляется к камере хранения. Открывает ячейку и видит внутри другой кейс. В этот момент он чувствует под лопаткой ствол пистолета. «Давненько мы хотели с тобой познакомиться», – говорят ему на ухо. Это полицейские. Пока они обыскивают его, журналист говорит им о женщине, но они не верят. Никто не видел, как она входила или выходила из гостиницы. Комната записана на имя журналиста. Он клянется, что наркотики ему дала женщина, что он даже не знает, кому они предназначались, что она набрала не тот номер. Полицейские смеются. Тогда один из них открывает кейс. «Дерьмо, – говорит он, – тут не деньги, а старые газеты». Другой полицейский бросается открывать второй кейс. Он разрывает один из пакетов, берет порошок на палец и подносит ко рту.

Пако сделал то же самое и обернулся к нам с неожиданным выражением удивления и разочарования. – «Черт возьми. Это мука! Этот сукин сын опять нас надул!» Полицейские смотрят на задержанного с негодованием. Они хотели бы убить его, выместить свою злобу на нем. Но дело заканчивается лишь показаниями в комиссариате. Никого не сажают в тюрьму ни за идиотизм, ни за подмену газет мукой. В тот же вечер журналист возвращается домой. Он расстроен и чувствует себя униженным. Звонит телефон. Он поднимает трубку и слышит женский голос. На этот раз он спокоен: «Я только хочу сказать тебе, что твои деньги находятся в холодильнике, завернутые в фольгу. Благодаря тебе передача прошла успешно». Журналист, отличавшийся быстрой сообразительностью, спрашивает, не может ли он сделать еще что-нибудь для нее. Женщина презрительно смеется. «Есть люди одноразового использования», – отвечает она ему. Разговор обрывается. Женщина повесила трубку.

– Проблема в том, что этого рассказа нет ни у кого в голове, – высказал свою мысль Антон Аррьяга, – в этом-то и загвоздка. Чтобы написать рассказ, нужно видеть его прежде, как призрак, маячащий в воздухе. А этот рассказ никто не видит, поэтому он не существует.

– Дайте мне поиграть с этой идеей, черт возьми! – запротестовал издатель.

Но это была вовсе не игра, и к тому же Антон отчасти ошибался. Здесь был человек, видевший этот рассказ, но бывший не в состоянии или не хотевший писать его. Многие истории навсегда остаются повисшими в воздухе, как несбывшиеся мечты: та же участь постигла бы и этот рассказ, если бы не вмешательство алкоголя.

– Если вам так нравятся призраки, я покажу вам его, – тихим голосом сказал Умберто. Пока все разглагольствовали, он пил арманьяк – в этом доме всегда кто-то слишком злоупотреблял спиртным. – Этот Рассказ будет завершенным, не беспокойтесь. И закончу его я сам, без трупов и наркотиков. Очень они мне нужны! Это рассказ в стиле Монтерросо, очень лаконичный. В нем говорится следующее. Я уже собирался ложиться спать, когда зазвонил телефон. Поколебавшись несколько секунд, я решился снять трубку. Удивительно нежный голос нетерпеливо произнес: «Я в отеле «Монако», номер 214. Приходи скорее». Я узнал голос Мануэлы, но не пришел на свидание. Через несколько дней я спросил ее, не встречается ли она с другим мужчиной. Я платил ей огромные деньги, чтобы она этого не делала. Мануэла невинно посмотрела на меня и сказала, что неспособна на измену. Я поверил ей, я должен был ей поверить. Но она никогда не упрекнула меня в том, что я не пришел на свидание в отеле. Все женщины лгут из жалости или из любви к запутанным романам.

Он пьяно засмеялся и нетвердо протянул руку, ища бутылку арманьяка. Это беззастенчивое упоминание о Полин вызвало во мне неожиданный всплеск. Я интуитивно ощутил, что настоящая причина интереса была не здесь и что она не имела ничего общего с этим собранием. Рассказ Умберто, как случается иногда с жизнью, не мог быть написан, потому что он находился в руках других людей.

Я оставил на столе трость, которую чистил, и выглянул в сад через кухонную дверь. Дождь лил не слишком сильно, но было очень холодно. Сад казался навсегда заброшенным. Я уже хотел пойти вдоль стены дома к пристройке, где находилась комната Полин, когда заметил Фабио, шедшего с другой стороны. Он выбрался через главную дверь, чтобы мы его не увидели, и шел, глядя в землю. Я остался на кухне и, притворившись, будто чищу плиту, следил за Фабио краем глаза. Он прошел мимо открытой двери, бросив внутрь обеспокоенный взгляд. Я пошел вслед за ним, не чувствуя ни дождя, ни холода, а лишь растущую отчужденность, как будто я взглянул на себя со стороны и внезапно обнаружил, что тот, кого я видел, вследствие какого-то странного превращения был не я. Эти шаги сейчас делал другой человек, однако в то же время я чувствовал их своими.

Дойдя до угла, я выглянул. Фабио постукивал костяшками пальцев в стекло одного из окошек. Я всеми силами своей души пожелал, чтобы ничего не произошло, чтобы Полин глубоко спала и не открыла ему. Но окно отворилось, и Фабио что-то сказал, одну лишь фразу. Я отдал бы десять лет своей жизни за то, чтобы узнать, что он сказал, что следовало говорить женщине, тайно добиваясь ее, – потому что именно из-за незнания этой загадочной формулы я стоял сейчас, раздавленный одиночеством, на этом углу под дождем, как персонаж рассказа, который никогда не будет написан. Я спрашивал себя снова и снова, как должен был мужчина объясниться в любви, чтобы стать героем романа, чтобы женщина приняла его тайком в своей комнате. Как мало оставалось во мне тогда того удовольствия, которое я испытывал вчера в этом же саду, счастливо далекий всему, невидимый и свободный! Когда руки Полин высунулись наружу и обхватили Мокрую голову Фабио, я почувствовал на мгновение, Как они сжимают мне виски. На смену этому физическому ощущению пришло совершенно противоположное. Моей душой завладело отчаяние, подобное насосу, вытягивавшему у меня воздух из легких, душившему меня.

Фабио изо всех сил пытался пролезть в узкое оконце. Он нелепо болтал ногами в воздухе, ища опоры. Я подумал, что Полин тянула его изнутри. Мне очень хотелось схватиться за нога Фабио, чтобы не дать ему проникнуть в кабинет, и самому оказаться в объятиях первой женщины, которой я осмелился сделать подарок. Мне не давала покоя мысль, что моя шляпа будет валяться на софе вместе с остальными. Тогда я вспомнил, как Полин в начале прогулки взяла меня под руку и прошептала (я почувствовал ее дыхание, легкую струю горячего воздуха на своей мочке), что на ней была надета моя шляпа. Какой смысл был в этом выборе? Какой толк, если потом в ее спальню проникал Фабио, а не я?

Внезапно ночной холод охватил меня, как будто я окунулся в пруд с ледяной водой. Я вернулся на кухню, держась за шершавые и влажные камни стены. Но когда я дошел до двери, мое внимание привлекла неясная тень, двигавшаяся в глубине сада. Сначала я подумал, что это была собака издателя. Я удивился, что она осталась на улице в такую погоду, и уже собирался позвать ее, чтобы она пришла погреться и составила мне компанию, но вдруг понял, что это было вовсе не животное. Тень шагала – вернее, брела, пошатываясь, – на двух ногах. Это был Умберто, шедший, опустив голову на грудь и держа в руке бутылку арманьяка. Он удалялся по направлению к забору, окружавшему виллу, – по пути в тупик. С ним шла смуглая, зеленоглазая, полногрудая и очень худая женщина (такой я ее себе представлял): это она лежала в постели в отеле «Монако» и набирала номер телефона, который никогда бы ей не ответил. Пако был прав: истории необходимо записывать, хотя бы только для того, чтобы не оставлять персонажей в той пустоте, где на этот раз оказался Умберто Арденио Росалес и я сам. Пустота – это агрессия (жестокая только для тех, кто испытывает ее на себе), с помощью которой остальные реализуют свое право не замечать нас. Хорошо это было или плохо, но в тот темный и беспокойный вечер, застыв у кухонной двери и глядя, как удаляется Умберто по направлению в никуда, я необратимо стал старше. Из-за Полин, невольно сделавшейся коллекционером шляп, я навсегда потерял абсолютную юношескую независимость.

Я закрыл дверь и взялся за приготовление ужина. Решив приготовить запеченные ножки барашка, я положил их на стол и стал натирать солью и перцем. Я старался сосредоточиться на работе, чтобы ни о чем не думать. В этот момент вошел издатель. По-видимому, ему было скучно, потому что он налил себе бокал вина и оперся на стол, глядя на меня с праздным и задумчивым интересом.

– Я видел, как Умберто гуляет под дождем, – сказал я ему. – И не только он.

– Понятно-понятно. Не переживай. В сущности, он хороший человек.

Пако не слышал моих слов. Очевидно, его занимали другие мысли.

– Знаешь что, Педро? – спросил он наконец после долгого молчания, когда было слышно только его хриплое дыхание. – Иногда, когда я сижу один в этом огромном доме, умирая со скуки, я спрашиваю себя: что заставляет меня до сих пор держаться? У меня не так много причин для этого – что и говорить. Мне нравятся книги. Они скрашивают мое существование. Но это не все. Благодаря чему мое сердце все еще бьется, а кровь до сих пор не загустела и не закупорила все артерии? На этот вопрос я нахожу лишь один ответ: женщины. Они – единственное что есть прекрасного и нежного в этом грязном мире, где звери пожирают друг друга, а все мы следуем нашим животным инстинктам. Объяснить тебе это, парень? Не знаю, сможешь ли ты понять меня. В молодости мужчина боготворит женщин и только все этим усложняет. Боготворить женщину – все равно, что оставить ее привязанной к столбу, а самому отправиться путешествовать по миру с ее трусами в котомке. В мои годы такую глупость уже не сделаешь. Ты только поклоняешься женщинам. А я ими обладаю. Потому-то я еще и держусь. Ну а женщины? Что заставляет их продолжать верить во что-нибудь? Может быть, они витают в облаках и, довольные, прохаживаются среди этих историй, которые мы помогаем им создавать? Не сами ли они хозяйки этих историй? Просто страшно думать об этом, парень! Страшно!

Я застыл, потрясенный, держа ногу барашка в руках. Мясо было холодное. Соль, просочившись сквозь бинт, жгла мне вчерашний порез.

– Сегодня я впервые в жизни почувствовал одиночество, – осмелился я признаться.

– Я уже говорил тебе, чтобы ты уезжал из своего городка. Ты должен научиться избегать ловушек. Ты высовываешь ногу и сразу же попадаешь в капкан. Так нельзя. Ты влюбился в эту шлюшку. Ты поверил в то, что она секретарша Умберто? Поверил? В этом мире мы одиноки, парень. Все остальные – лишь мимолетные тени, в любой момент готовые оставить нас и исчезнуть. С женщинами это очевиднее всего. Они не принадлежат тебе. Ты должен научиться лишь мимолетно наслаждаться их обществом. Иногда – только одну ночь. В другой раз – ни одной. Ты скоро станешь таким же стариком, как и я, затворившимся среди всякого хлама. Конец произведения, прощайте и рукоплещите! Это не комедия, парень. Это драма, рассеивающаяся как дым. Драма, которая нигде не оставит следа, кроме литературы. Если когда-нибудь ты станешь писателем…

Опять он взялся за свое. В упрямстве Пако не имел себе равных.


Через некоторое время я позвонил в колокол, не особенно ожидая, что голодные гости поспешно соберутся к столу. Пако, произнеся передо мной эту речь, удалился в свою комнату: как он сказал, для того чтобы немного развлечься, обнюхивая свой восточный халат. Я представил, как издатель, растрепанный и задумчивый, в своей строгой спальне, похожей на келью просвещенного монаха, раздевается и надевает халат, спрашивая себя, что стало с Садомводяныхлилий, где теперь эта женщина, которая в его памяти навсегда останется молоденькой девушкой, дремлющей на рассвете в борделе. Исабель и Антон остались сидеть перед камином, играя в шахматы или делая вид, что играют, потому что Исабель, не терпевшая каких бы то ни было правил и предписаний и к тому же слегка захмелевшая, объявила себя убежденной республиканкой и хотела ходить всеми фигурами так же, как королевой.

Как ни странно, первым в столовой появился Фабио Комалада. Он спустился по лестнице со второго этажа, проделав тот же трюк, который использовал Умберто, чтобы скрыть свои отношения с Полин. Ни один из них не имел достаточно мужества, чтобы войти и выйти через дверь кабинета при всех. Хотя я был единственным, не знавшим до этого вечера о настоящей профессии фальшивой секретарши, мне было непонятно, почему нужно было держать эту связь в секрете – как будто посещая Полин, следовало сохранять те же внешние приличия, что и отлучаясь в туалет. Увидев Фабио с его невинным лицом, я почувствовал себя оскорбленным за Полин, за ее достоинство и гордость.

Фабио, улыбаясь, уселся за стол, излучая весеннюю жизнерадостность. Он высказал удовольствие по поводу того, что не отключилось электричество, несмотря на такую ужасную погоду. В этот момент свет стал медленно слабеть, на мгновение ярко вспыхнул и окончательно погас.

– Ну и ну, – сказала Исабель, находившаяся у камина, где она вела яростную республиканскую борьбу против закоренелого монархиста Антона. – В следующий раз лучше прикуси себе язык, дорогой Фабио.

Я вынул из кармана спички и стал зажигать свечи. В комнате установился столь нравившийся мне полумрак, мягко колеблющееся и отбрасывающее тени мерцание. Как призрак, повинующийся звуку колокола, Пако наконец вышел из своего логова. Как казалось, это недолгое одиночество пошло ему на пользу. Он упрекнул Фабио за то, что тот до сих пор не рассказал нам свою историю, и начальственным тоном спросил, где все остальные. Тем временем уже совсем стемнело. Было почти одиннадцать. Антон Аррьяга, обрадовавшись возможности прервать наконец эту сюрреалистическую шахматную партию, попросил фонарь и зонт, для того чтобы сходить за Долорес.

В этот момент на кухне появилась Полин. Она направлялась в нашу общую ванную, и для этого ей нужно было пройти мимо плиты. Я стоял согнувшись, вынимая из духовки блюдо с барашком. Я не взглянул на нее, и она мне тоже ничего не сказала. Поставив блюдо на стол, я стал его рассматривать при свете свечи. Не знаю, почему я остался там ждать. Вскоре дверь ванной снова открылась. В то же мгновение руки Полин легли на мои плечи. Она опять приблизила свои губы к моему уху, так же как сегодня утром, – только на этот раз со спины как будто пряча глаза, чтобы скрыть секрет или сделать признание. Я почувствовал на своей щеке ее горячее дыхание, напоминавшее пар ароматической ванны. Я собирался снова сказать Полин, чтобы она не позволяла плохо с собой обращаться, но она опередила меня.

– Я так счастлива, – прошептала она.

Я не пошевелился и не ответил ей, так как решительно ничего не понимал. Мне оставалось только спрашивать себя, как могла сделать кого-нибудь счастливым такая унизительная ситуация. Тогда я понял, охваченный ядовитым раздражением, что не такого сообщничества желал от женщины. Я не хотел быть свидетелем ничьей жизни. Мне больше ни к чему становиться невидимым или чувствовать себя не собой. Я был сыт по горло своей ролью покорного зрителя, готового выслушивать доверительные признания. Я неистово желал стать захватчиком, как Фабио: актерствовать и делать женщин счастливыми самым постыдным образом.

Полин, как всегда, не подозревая о том смятении, в которое она меня приводила, погладила меня по затылку и направилась в столовую. Мне хотелось ударить по столу ногой барашка, чтобы она разлетелась на куски, но вместо этого я, нахмурившись, пошел за Полин, держа блюдо в руках.

Долорес уже была в столовой; она надела черный свитер с высоким горлом, а под глазами у нее были большие и глубокие, как вдавленные вены, круги. Она курила, молча глядя на бокал вина, налитый ей Фабио. В руке Долорес держала стопку листов, исписанных размашистым и нервным почерком – тем самым, который я видел на листах в ее комнате. Это был рассказ о Кларе. Фабио тоже сидел молча. Он выжидающе смотрел на Долорес, как будто она оборвала свою фразу на полуслове. На языке этого любителя театральности такой взгляд должен был означать проявление внимания. Полин положила конец этой молчаливой беседе. Она попросила бокал вина и поклялась, что больше не выпьет за этот вечер ни капли спиртного.

Только когда все сели за стол, обнаружилось отсутствие Умберто. Пако встревоженно посмотрел на меня. Я пожал плечами и неопределенно махнул рукой в сторону кухни, указав на выходящую в сад дверь.

– Он прошел там уже давно, – сказал я. – В руке у него была бутылка арманьяка. Вряд ли он ушел далеко.

Я беззастенчиво наблюдал за реакцией Фабио и Полин. Они обменялись встревоженными взглядами. Она закрыла глаза и, приоткрыв губы, прошептала что-то, чего я не смог понять.

– Нужно идти искать его, – решил издатель. – Барашек подождет. Педро, пойдем вместе.

Пако надел резиновые сапоги и взял зонтик. Я ограничился тем, что накинул на себя непромокаемый плащ. Мы вышли из дома и направились к калитке. Пако освещал фонарем то одну, то другую сторону дороги. Наверное, под влиянием «Барона на ветвях», проходя мимо плакучей ивы, он осветил ее. Убедившись, что Умберто там не было, Пако пошел дальше. Тонкий луч света настойчиво прорывался сквозь дождь, рассеиваясь в глубине ночи или освещая какое-нибудь растение. Тяжелый и неуклюжий, как бык, издатель шел вперед, с силой шлепая по лужам, как будто желая своими шагами осушить землю.

Калитка была закрыта. Пако нетерпеливо повернулся к особняку. Оттуда дом, со своим мерцающим светом, казался кораблем, плывущим по воле волн в невидимом океане. Свет фонаря медленно описал широкий полукруг.

– Куда же, черт возьми, подевался этот кретин? – проворчал издатель.

Пако решил, что будет лучше, если мы обойдем сад по отдельности. Сам он отправился вдоль забора к тому месту, где прошел Умберто со своей бутылкой. Я же, без фонаря, должен был обойти дом в противоположном направлении. Почти ничего не видя, я шел, спотыкаясь и повторяя имя Умберто. Проходя мимо птичника, я услышал донесшийся изнутри стон. Дверца ограды была открыта, но птицы сидели в своем домике. Я заглянул внутрь. Там стоял удушающий запах. В темноте притаилась многочисленная, настороженная и недоверчивая масса пернатых. Достаточно было одного крика, для того чтобы устроить хаос. Я хотел осторожно двинуться вперед, но наткнулся на что-то большое и мягкое. Снова послышался стон. Я нагнулся и погладил по спине собаку издателя. «Что ты здесь делаешь? – сказал я ей. – Ты же не птица». Животное ответило мне сопением и долгим горловым звуком, как будто с трудом заглатывало целую змею.

Нужно было поскорее вывести собаку оттуда, пока она не перепугала всех птиц. Я потянул ее за ошейник, но она даже не пошевелилась. Я присел, чтобы, опершись о пол, вытащить собаку, и в этот момент моя рука наткнулась на ботинок. Я повернулся и с опаской ощупал мокрую ногу. Умберто нашелся. Я позвал его, но не получил ответа. Несчастный сидел, прислонившись к стене птичника. Нащупав грудь Умберто, я взял его за отвороты пиджака и слегка встряхнул. Я положил ему руку на лоб: он был такой холодный, что на мгновение я подумал, что Умберто умер. Я снова стал трясти его, до тех пор пока он не заворчал. Потом он издал хрип, задушенный слюной или рвотой. Я взял его под мышки и выволок из птичника. Оказавшись на воздухе, я поднял его, взвалил на спину и, пошатываясь под тяжестью тела, потащил в особняк.

Наше появление вызвало небольшой переполох. Только Долорес, привыкшая, по-видимому, к таким сценам, осталась сидеть за столом, держа в руке бокал вина и изобразив на своем лице смертельную скуку. Полин очень нервничала. Она не находила себе места и в конце концов, забившись в угол, расплакалась. Исабель стала утешать ее. Антон Аррьяга, ходивший за нами по пятам, но бывший не в состоянии прикоснуться к лежавшему без сознания Умберто, предложил привести его в чувство рюмкой виноградной водки. С помощью Фабио и издателя я отнес Умберто в его комнату. Там мы его раздели, вытерли и уложили в постель. Несчастный Умберто икнул и выплюнул желчь на подушку. Я собирался вытереть ее, но Пако остановил меня:

– Хватит-хватит. Пойдемте вниз. Пускай он отдыхает.

Вскоре мы опять сидели за столом. За окном продолжал лить дождь, но теперь мы были внутри корабля, и нам все было нипочем. Даже то, что корабль плыл неизвестно куда, поддаваясь прихоти волн. По крайней мере именно это чувство хотел внушить нам Пако. Он сделал мне нетерпеливый знак, чтобы я резал и подавал барашка. Стремясь во что бы то ни стало наладить обстановку, Пако решил сам откупорить бутылку своего лучшего вина. Он взял штопор и посмотрел на него как на инструмент, сконструированный безумным ученым. Поколебавшись несколько мгновений, Пако передал бутылку и штопор Фабио:

– Держи. Поручаю эту важную миссию тебе. И между прочим, может быть, ты наконец соблаговолишь рассказать нам свою историю?

– Главную героиню зовут Мануэла, – воинственно и торжествующе ответил Фабио. Полин смотрела в свою тарелку с улыбкой, как будто любезничая со своим куском барашка. – Действие происходит зимой в Венеции в отеле «Чипниана», одном из самых шикарных в городе. Служащие за стойкой очень нервничают. Один из них вызывает по телефону администратора. Другой пытается задержать даму, которая, опершись на стойку, просит счет. Это молодая женщина, изящная и столь обольстительная, что все мужчины чувствуют себя совершенно беззащитными перед ней. На ней надета меховая шуба. На полу стоят два больших чемодана. Появляется администратор и просит ее вернуться в свой номер. Женщина настаивает на том, чтобы ей подали счет. «Будьте благоразумны, – говорит ей администратор, беспокойно растирая потные руки. – Ваш муж рассердится. Когда он вернется, он мне голову оторвет. К тому же я прошу прощения, но вам нечем будет заплатить. Вы ведь живете в гостинице целый месяц». Мануэла серьезно на него смотрит. Кажется, она мгновение колеблется. Администратор порывается отвести ее назад к лифтам. «Мне есть чем заплатить», – отвечает наконец Мануэла, снимая бриллиантовое колье и кладя его на стойку. Носильщик относит чемоданы к ожидающей ее на пристани лодке. Администратор идет за ней, но она не обращает на него внимания. Женщина садится в лодку и откидывается на сиденье, глядя на грязную воду канала. Лодочник спрашивает, куда ее везти. «Не знаю, – отвечает Мануэла. – Поезжайте куда-нибудь, а я пока подумаю». Моторка заводится с мягким рычанием. Так начинается мой рассказ, этой сценой.

– Ну и ну, – сказала Долорес Мальном, глядя на Полин с пренебрежительной улыбкой, – благодаря Фабио ты тоже стала героиней приключений.

В Полин было что-то такое, что было неприятно Долорес. Я не мог понять, в чем было дело, но было очевидно, что Полин вызывала у нее нечто вроде зависти или ревности. Чему могла позавидовать такая женщина, как Долорес, такой, как Полин? Возможно, ее отношениям с мужчинами и миром, ее умению безропотно подчиняться чужой воле, существовать всегда во власти другого человека, как ценный предмет, который заботливо берегут, чтобы он не разбился. Долорес обожала ценные вещи, но сама предпочитала обладать ими. Однако сильные и умные люди в конце концов начинают завидовать рабскому положению других. Полин, казалось, заметила упрек Долорес.

– Я не героиня рассказа, – ответила она, признавая ее правоту и опять отступая. – Я слабая.

– Такова моя история, – продолжал Фабио. – Не ждите от меня рассказа в стиле Борхеса – очень заумного и все такое. Также не ждите неожиданностей. Я пишу в манере Чехова. Меня интересуют ощущения: в этом случае – постоянное противоречие между свободой и зависимостью. Свобода – это сокровище, жгущее нам руки, как деньги заядлым игрокам казино. Мы чувствуем необходимость вручить ее кому-нибудь. Если мы этого не сделаем – она не наша. Итак, рассказ состоит из двух частей. В первой действие разворачивается в гостинице в Венеции. Потом я поставлю несколько звездочек в знак эллипсиса. Прошло довольно много лет. Мануэла живет в маленьком домике в горах, где-то в Германии. Снаружи все покрыто снегом. Рядом с камином сидит, закутавшись в толстое пальто, человек и что-то пишет в блокноте: пишет и нервно зачеркивает. Он значительно моложе ее. Мануэла, стоя в углу, курит и молча на него смотрит. На ней надеты только чулки и туфли на шпильке. «Я твоя наложница, – говорит она ему. – Я сделаю все, о чем бы ты меня ни попросил». Мужчина не отвечает. Он мечтает стать писателем и его несколько раздражает присутствие Мануэлы и то, что она требует к себе постоянного внимания. Мануэла скрещивает руки на груди и подносит к губам сигарету. У нее выбрит холм Венеры, и на нем видна татуировка с его именем. Прислонившись к стене, Мануэла в который раз вспоминает свое бегство из отеля «Чипниана» много лет назад, свой отказ от супружества, в котором она находила лишь скучную стабильность, сделавшуюся для нее невыносимой. Она вспоминает также долгий период, последовавший за тем днем, когда она решила вырваться на свободу. Ее лодка так и не выбрала определенный маршрут по зловонным каналам жизни.

«Боже мой! – подумал я. – Как можно говорить подобные вещи и сохранять такую непринужденность?»

Но у Фабио на лбу выступили капельки пота и дрожали губы. Он действительно верил в то, что рассказывал, и Полин тоже в это верила. Казалось, ей было даже немного стыдно, как будто раскрывались интимные подробности ее полной приключений жизни.

– Она много путешествовала, у нее были любовники, которых она оставляла с легкостью, без сожаления. Она жила в мансарде в Париже, в какой-то коста-риканской деревушке, в публичном доме в Севилье, в лагере миссионеров в центре Африки и в квартире на Пятой авеню. Кого она только не знала! Она в буквальном смысле пропустила через себя весь мир.

Фабио сделал паузу, чтобы положить в рот кусочек барашка. Он проглотил его, почти не прожевав. Полин смотрела на него как завороженная, не отрывая глаз и приоткрыв рот. Пако, все это время с жадностью поглощавший барашка, поднял свой бокал вина.

– Мануэла – это я! – воскликнул он своим хриплым голосом. – Выпьем за свободу. Все. И ты тоже, Долорес.

Зазвенели бокалы. На несколько мгновений наступило молчание, пока все пили.

– А теперь, – заключил издатель, – добавим драматизма.

Исабель Тогорес сдержанно засмеялась. Она ласково и дружески похлопала издателя по спине.

– Вижу, ты хорошо меня знаешь, – добродушно сказал Фабио. – Однажды Мануэла поняла, что потеряла себя. Свобода – слишком необъятное пространство, как огромная и бесплодная пустыня. Мануэла поняла, что все это время чего-то искала. Она не знала, чего именно искала, но ее все больше и больше охватывало отчаяние, как будто силы, обретенные ею после бегства, стали постепенно угасать. Она стала чувствовать себя чужой повсюду. Ей стало противно разговаривать с незнакомцами, а тем более обнимать их. В это время она жила в Берлине. Стену разрушили, и жизнь в городе бурлила. Охваченная непонятной злобой, Мануэла стала искать одиночества в самых людных местах. Она становилась все более мрачной и нелюдимой. Однажды ночью в одном злачном месте – грязном, расположенном в подвале баре – она познакомилась с молодым поэтом. Сначала она хотела отделаться от него – провести с ним ночь и распрощаться. Но он был так целомудрен, с такой страстью отдавался этому абсурдному роману, что Мануэла стала чувствовать через этого человека. Он давал ей силы, уже не рождавшиеся в ней самой. В конце концов он стал частью Мануэлы – ее волей, жаждой, заставлявшей ее жить.

– Везет же некоторым, – прокомментировала Исабель тихим голосом.

– Все это вспоминает Мануэла, опершись на стену и наблюдая за пишущим поэтом. Она подходит к нему, бросает сигарету в камин и садится на корточки. «Ради тебя я готова на все», – говорит она ему. Он молча кивает, затем поворачивается к ней и смотрит на нее с раздражением. Мануэла мешает ему писать, из-за нее он не сможет закончить книгу, обещанную издателю. Он не знает, что этот издатель согласился, чтобы Мануэла заплатила за публикацию первого его произведения – книжонки под названием «Лед внутри». Он не подозревает, что у него нет таланта. Мануэле известно, что он встречается тайком с развратной девицей, пишущей любовные романы. Она выследила их. Они пьют кофе, шепча друг другу на ухо всякие непристойности. Потом они уединяются в какой-нибудь комнатушке, чтобы заняться извращенным сексом. Мануэла знает об этом, но ей все равно. Она понимает, что не может ничего изменить. Она дошла до точки. Ей незачем больше жить. Мануэла вырывает из рук поэта блокнот, где он упорно пишет свои жалкие стихи. Он смотрит на нее с раздражением. «Пойдем, – говорит ему Мануэла. – Я отдала тебе все. Сегодня я прошу у тебя лишь несколько минут». Она тащит его к кровати и спускает с него брюки. Он не испытывает к ней желания. Мануэла представляет себе, как та девица своим чувственным ртом удовлетворяет его. Она падает на спину и раздвигает ноги, отдаваясь в последний раз. Она берет руки поэта и кладет их на свою шею. «Сжимай, – говорит она ему, – сжимай изо всех сил». Он неохотно повинуется. Мануэла улыбается. Уже нет бриллиантовых колье, которыми можно заплатить за бегство, нет моторок, готовых отвезти ее на край света. Она хочет уйти по единственной оставшейся ей дороге. Любая другая привела бы ее обратно. Пальцы поэта дрожат. Он боится. Мануэла кладет свои руки поверх его. «Продолжай. Никто не знает, что ты здесь». Его пальцы с силой сжимают ее шею. Делая это, он чувствует отвращение, презрение и досаду. Рот Мануэлы приоткрылся, по ее телу пробегает судорога. Он вздрагивает, как дерево под ударом топора, и входит в нее. Он так внезапно захотел ее, что его член болит, как будто его укусили. Уже давно поэт не занимался с Мануэлой любовью. Для нее, как и для всех нас, смерть была единственным способом сохранить свободу и избавиться навсегда от бремени желания. Человек свободен только тогда, когда он один, и один – только тогда, когда мертв.

Наступило долгое молчание. Фабио положил в рот еще один кусочек барашка. Потом он пожал плечами.

– Я сказал вам, что не будет ничего неожиданного, – заключил он. – Я сделал уже много заметок. Думаю, что атмосфера рассказа создана. Она будет влажной и душной, как в этой комнате. Атмосфера из дыма, пота и обуглившихся в камине дров.

– Ну вот, – бросила Исабель, – что интересного в том, что тебя душит идиот, который спит с дурой-извращенкой? Неужели в той области Германии нет ни одного лесника с нормальными сексуальными инстинктами?

– Мне эта история кажется очень проницательной, – сказала Полин, едва слышным голосом. – Она даже вызывает во мне зависть. Я вовсе не мазохистка. Я терпеть не могу типов, которым для того, чтобы возбудиться, обязательно нужно надавать тебе пощечин. Но наверное, здорово, когда тебя убивает человек, которого ты любишь, – убивает по твоей просьбе, как будто делая подарок. Иногда, когда чувствуешь сильную усталость…

Взгляды Полин и Фабио встретились. Они искали друг друга глазами, неуверенно поблескивавшими, как пламя свечей. Им доставляло удовольствие то смущение, в котором уже не было необходимости. Однако было совершенно очевидно, что они вовсе не желают задушить друг друга. В то время я еще не знал, что любовная игра нуждается в фантазировании о смерти. Я почувствовал себя зрителем, наблюдающим за игрой в карты и видящим, что все игроки жульничают. Мануэла из рассказа не имела ничего общего с реальностью. Другая Мануэла, из плоти и крови, была девушкой, которую мы звали Полин, потому что она не брила подмышек. Это была девушка, не любившая, чтобы Умберто называл ее груди Ортега-и-Гасет, жаловавшаяся на то, что никогда не получала в подарок шляпу, а теперь имевшая целую коллекцию, девушка, зарабатывавшая на жизнь тем, чем умела. Люди выходили из ее комнаты тайком, а она чувствовала себя несказанно счастливой. Ее маленькие трагедии не имели никакого значения. Так же как и трагедии Умберто, отправившегося спьяну искать компанию в птичник, и трагедии всех нас, сидящих за столом в этом плывущем по волнам доме. Все эти мысли пронеслись у меня в голове, когда Фабио закончил свой рассказ, – я почувствовал, что поддался ложному величию литературных страстей. Жизнь была не менее ужасна, но намного более прозаична.

Долорес Мальном невольно подкрепила мою теорию. Прежде чем я подал десерт, она встала, взяла листы, оставленные на полке, и положила их рядом с тарелкой Пако:

– Вот твой подарок на день рождения. Я уже закончила его. Поздравляю, старина. Это мое последнее произведение. У меня рак желудка, и мне осталось два, в лучшем случае три месяца.

Пако осторожно положил вилку на обглоданные кости барашка. Его рука слегка дрожала. Но Долорес ответил не он.

– Что ты такое говоришь? – закричала Исабель Тогорес, как будто Долорес ее оскорбила. – Что за глупости?

Фабио закрыл руками лицо. Тогда я понял, о чем был их разговор в саду, когда Фабио, плача, покрывал поцелуями руку своей подруги. Некогда Пако в одной из своих наставительных бесед о той профессии, которой я не хотел посвящать себя, сказал мне, что рассказ как наполовину услышанный разговор: его так до конца и не понимаешь, но осознаешь, что он очень важен для кого-то. Наверное, он был прав, и это было хорошее доказательство, но в тот момент эти знания вряд ли могли чем-то помочь ему. Пако медленно поднял голову и взглянул на Долорес, открыв рот, не зная, что сказать. Он держал свои дрожащие руки на тарелке. Конечно же, они были влажные, холодные и онемевшие, как будто он только что вытащил их из ведра со льдом.

– Сядь, – продолжала Исабель, вставая. – Присядь на минутку. Какие к черту два месяца! Не может быть, чтобы ты была больна. Я уверена, что это неправда!

– Выпей валидол, – ответила ей Долорес, – тебе станет легче. А я пойду лягу. Я устала.

Она вышла из столовой, оставив после себя гнетущее молчание. Антон залпом выпил свое виски. Фабио продолжал закрывать лицо руками. Исабель Тогорес смотрела на нас, как будто возмущенная тем, что никто не предпринимал ничего, чтобы помочь Долорес. Полин, как казалось, была почти в забытьи. Эта маленькая трагедия не предвещала счастливого финала. Она была такой незначительной, что не годилась даже для рассказа.

Когда стук каблуков Долорес прекратился и дверь со скрипом закрылась, Пако разбил свою тарелку ударом кулака. Куски фаянса и остатки еды разлетелись по скатерти. Он встал и повернулся к нам спиной, так же как и на вершине горы. Он снова остался один в неравном поединке, в своей постоянной борьбе за то, чтобы постичь мир, в котором ветер носил и аромат жасмина, и крики о помощи. Но не этот мир искал Пако в ту ночь, повернувшись к нам спиной. Он поднял кулак вверх – к дождю и пролетавшим облакам, похожим на дым горящей резины, к звездам, прятавшимся как рой испуганных светлячков. При огне свечей он отбрасывал угрожающую тень на все стены. Его голос прозвучал еще более сдавленно и хрипло, чем обычно.

– Твою мать! Черт бы побрал тебя и твою мать! Ты не свалишься из этого дерьмового рая, сукин сын!

Неутомимому мифотворцу всегда нужен был враг.


В тот вечер никто не стал засиживаться. Антон Аррьяга пошел к Долорес, Полин закрылась в своей комнатушке, а Фабио вышел погулять по саду. Дождь перестал. Исабель задержалась на несколько минут перед камином, чтобы выпить еще один бокал вина. Потом она ушла, пробормотав что-то невнятное. Я убрал со стола и уже заканчивал мыть посуду, когда на кухню вошел Пако, чтобы пожелать мне спокойной ночи. Он сказал, чтобы на следующее утро я звонил в колокол в восемь часов. Я посмотрел на него с некоторым удивлением.

– Я запланировал, чтобы мы позавтракали устрицами с шампанским. Фарук привезет их из деревни. Позвони в колокол, но особо не настаивай. Кто захочет, тот придет.

Пако пошел к двери, но на секунду опять обернулся. Он взглянул на меня, как будто чувствуя необходимость оправдаться или попросить у меня прощения.

– Жизнь продолжается, – сказал он. – Да-да, жизнь продолжается.

Закончив уборку, я заперся в своей комнате и повалился на кровать, чувствуя сильную усталость. Мне нужен был не просто сон – я испытывал непреодолимую потребность в том, чтобы исчезнуть, потерять ощущение себя самого. Я завел будильник на половину восьмого. Ставя его на ночной столик, я обнаружил там книгу Умберто Арденио Росалеса, взятую из кабинета Пако. По-видимому, мне случайно попался первый роман писателя, но я еще этого не знал. Когда я открыл книгу, из нее выпало письмо. Судя по дате, оно было написано тридцать лет назад, то есть за двенадцать лет до моего рождения. Это был ключ, проливавший свет на эту необходимую и отвратительную связь, основанную на неприязни и безжалостной эксплуатации бесплодной страсти. Я не удивился, прочитав это письмо. Меня также не удивило, что Пако никогда не давал мне читать книги Умберто. В письме говорилось следующее: «Уважаемый сеньор Масдеу, я очень рад, что Вы согласились опубликовать мой «Мертвый путь». Я согласен, что это название несколько суховато. Предлагаемое Вами – «Прогулка в никуда» – намного оригинальнее. Звучит очень поэтично. Я понимаю трудности, связанные с изданием. Времена сейчас тяжелые. Мне это известно, и я, конечно же, готов взять на себя часть расходов. Я рассчитываю на тираж в тысячу экземпляров, если цена будет приемлемой. Но это мы еще обсудим. Наконец, я хочу поблагодарить Вас за тот интерес, который Вы проявили к книге. Мне еще многому нужно научиться. Я с большим удовольствием встречусь с Вами, как Вы предлагаете мне в своем любезном письме, для того чтобы выслушать Ваши советы и замечания. Ведь Вы настоящая легенда для тех, кто, как я, вступает в мир Литературы. С нетерпением, волнением и надеждой жду Вашего ответа. Всегда к Вашим услугам, Умберто Арденио Росалес».

В этот момент я услышал приглушенные голоса где-то недалеко от моей комнаты. Я закрыл книгу и стал прислушиваться. Невозможно было различить, о чем шла речь, но хриплый голос Пако я узнал сразу же.

Я встал с постели, потушил свечу и, на ощупь добравшись до двери, осторожно ее приоткрыл. На кухне было темно и тихо. Я прошел по ней на цыпочках. Плитки были очень холодные – казалось, ночь набросила на них ледяной покров. Закоченевший, я осторожно заглянул в гостиную.

Дверь в комнату Полин была открыта, но сама она стояла на пороге, загораживая вход и держась рукой за створку двери. Пако, стоявший перед ней, держал свечу на уровне живота и умолял Полин, стараясь говорить как можно тише. В первый раз в жизни я видел, как он кого-то упрашивал.

– Совсем ненадолго, Полин. Я сразу же уйду. Посмотри. Здесь много денег. Что мне с ними делать? Посчитай их, если хочешь. Всего на пару минут. Я не буду долго задерживаться.

Ворох банкнот едва умещался в его ладони. По-видимому, он торопливо вытащил их из ящика, как захватывают в лесу горсть сухих листьев. Голос Полин прозвучал решительно, но ласково. Он был похож на нежный голосок возлюбленной, утомленной чрезмерной любовной страстью.

– Я не могу. Я устала. Идите спать, пожалуйста.

– Полин, Полин. Я стар, но еще не вызываю отвращения. Я не противен. Ты ведь видела вещи и похуже. Да и делала вещи похуже. Впусти меня. Я просто хочу видеть тебя. Тебе даже не придется прикасаться ко мне, если ты не захочешь.

– Я не могу. Пожалуйста, не усложняйте все… – И после минутного колебания: – Я не одна.

Пако остолбенел, потрясенный. Я заметил, что руки у него дрожали, потому что пламя свечи стало слегка колебаться. Полин положила Пако ладонь на грудь и погладила его нежно и несколько боязливо.

– Ложитесь спать.

– Я был один в своей комнате. Я подумал… Мне даже как-то в голову не пришло… Ну да ладно. Спокойной ночи.

И он пошел в ту сторону, где прятался я. Проковыляв мимо кухонной двери, Пако дошел до лестницы. Там он остановился, положил деньги в карман своего заношенного свитера и долго стоял, погрузившись в размышления или оцепенение. Потом Пако стал подниматься по лестнице. На его руке висел аккуратно сложенный шелковый халат.

Пако был прав. Жизнь – длинная река, текущая до бесконечности и никогда не впадающая в море: в один прекрасный день она относит тебя назад и топит у самого берега.

Воскресенье

Когда прозвенел будильник, я подскочил с постели и выглянул в окно, выходящее в сад. День только занимался, и свет был еще таким слабым, что казался скорее последними отблесками заката, чем началом нового дня. Дождь прекратился, но трудно было сказать, плыли по небу тучи или нет, так как их еще невозможно было разглядеть. За окном все было неподвижно и тихо. Птичник, где укрылся прошлым вечером Умберто, стоял с открытой решеткой и казался необитаемым. Листья деревьев были так неподвижны, как будто окаменели от холода.

Я прошел в ванную на цыпочках, стараясь как можно меньше касаться холодных плиток. Открыв душ и дожидаясь, пока польется горячая вода, я бросил рассеянный взгляд в зеркало. Меня удивило выражение беспомощности, которого я раньше не замечал в своем отражении. Даже нагота придавала мне удивительную беззащитность. Что-то изменилось в том, как я воспринимал одиночество. Мне трудно было определить, в чем дело, но я понял, что это очень важно. В то утро первый раз в жизни я чувствовал себя неловко перед зеркалом. У себя дома в ванной я обычно гримасничал и кривлялся, как обезьяна, разглядывая себя с любопытством и той нежностью, которую в молодости вызывает у нас наше собственное отражение. Но теперь я уже не был его сообщником – я мог обрести сообщничество лишь в другом человеке. Наверное, этим и было вызвано ощущение отчужденности, удивившее меня в то весеннее утро. Зеркало позволяло видеть себя со стороны, но для этого я должен был раздваиваться. Не я видел свое отражение, а оно само смотрело на меня. Я был в зеркале, глядя на покинутое мной, растерянное чужое тело. Во мне родился парадокс зрелости: я не мог быть своим лучшим другом, потому что разучился быть один, но в то же время был единственным человеком, кто мог меня судить. В этот момент я понял выражение лица Пако вчера, когда он, завернувшись в свой восточный халат, смотрел на себя, как на старого комедианта, вызывавшего у него отвращение.

Я выходил из душа, когда услышал вдалеке шум мотоцикла Фарука. Он должен был привезти устрицы. Я посмотрел на часы. Было почти восемь. Я поспешно оделся и вышел из своей комнаты. В кухне царил такой непривычный покой, какой наполняет те места, где обычно кипит работа, когда все уходят. Я коснулся рукой стола – он был такой же холодный, как и плитки пола. Все было пронизано холодом. Я зажег газ, чтобы разрушить эту гнетущую атмосферу запустения. Оставив плиту включенной, я выглянул наружу. Фарук шел к дому, неся две деревянные коробки, из которых высовывались виноградные листья. Он внес их на кухню и поставил на стол. Фарук поприветствовал меня движением руки и, не задержавшись ни на минуту и не сказав ни слова, ушел по своим делам.

Я принес из своей комнаты обогреватель, чтобы на кухне стало теплее. Потом я стал накрывать стол в саду для этого необычного завтрака. Я поставил его там, где на него падали бы первые лучи солнца, начинавшие пробиваться сквозь туман.

В десять минут девятого я с силой зазвонил в колокол. Я был уверен, что никто не придет на мой зов, но все-таки поставил на стол в саду бутылку «Моэ». Потом я принес несколько лимонов и одну коробку устриц. Я стал раскрывать их с чувством, что работаю впустую, к тому же мне было грустно из-за того, что Фарук, всегда такой занятой и далекий, поспешно ушел в свою кладовку, оставив меня одного. Прошло несколько минут. Я наполнил устрицами поднос и отставил его с некоторой досадой. Руки у меня занемели, я размял пальцы, чтобы вернуть им гибкость, подышал на них и снова принялся за работу. В этот момент показался издатель. Я думал, что он будет подавлен из-за своей постыдной неудачи с Полин, но благодаря упорному характеру и огромной силе воли он появился передо мной, излучая жизненную энергию. Раскрыв руки, Пако потянулся, как выцветшее раздувшееся знамя, и воскликнул своим громовым голосом:

– Какой сегодня великолепный день!

Я нехотя осмотрелся.

– Что с тобой происходит, строптивый щенок? Тебе снились кошмары? Ладно, расслабься. Фарук привез нам дары моря и превосходное шампанское. Чего нам еще желать? Я пойду соберу яйца и сразу же вернусь.

Пако, хромая, направился к птичнику. Ему было все труднее и труднее ходить, как будто его скелет разваливался, а откалывавшиеся кости втыкались ему в плоть. Я видел, как он встревоженно посмотрел на открытую решетку и исчез внутри домика.

На последнее утреннее пиршество, кроме издателя, вышли только двое. Первой появилась Долорес Мальном. Дверь домика для гостей тихо отворилась и оттуда, как героиня романа, вышла писательница. Закутавшаяся в длинное кашемировое пальто и очень бледная, она походила на русскую поэтессу, идущую по ночному заснеженному Петербургу и погруженную в воспоминания о далеком человеке. Долорес, подобно некоторым женщинам, обладала странным свойством мечтать совсем не о том, о чем бы думал любой другой на ее месте: о выходящем далеко за пределы рутины и даже логики, о страсти, становящейся сущностью всего и величайшей тайной. Мне это казалось удивительным способом оказывать сопротивление миру. Я привык героически бороться против грязи, с эпическим упорством взбираться на велосипеде на высокие склоны, находить определенное удовольствие в преодолении препятствий, поэтому такая игра фантазии казалась мне непостижимой и даже несколько зловещей, так как в ней скрывались желания, которые рано или поздно должны были разбиться в чьих-нибудь руках. Такая женщина, как Долорес, могла скрывать в своем сердце мир, совершенно не похожий на тот, в котором она жила, но никогда не показывать его и не страдать от этого.

Она села рядом со мной и положила ногу на ногу, стараясь не высовывать их из-под пальто, закутала горло и спрятала руки внутри рукавов. Потом она, улыбаясь, посмотрела на меня. Из ее рта время от времени вылетал пар. Она была так красива, что на нее нельзя было смотреть без волнения. В то утро, как всегда, я не смог выдержать ее взгляд.

– Хотите шампанского? – спросил я ее, сосредоточив все внимание на устрице, которую собирался открыть, будто этот вопрос был написан на раковине.

Я бросил взгляд на эту русскую утреннюю красавицу. Она кивнула и облизала губы языком, продолжая улыбаться. Я положил устрицу на стол и поднялся, чтобы взять бутылку. Долорес поднесла бокал к губам, сморщившись от холода и удовольствия. Я тоже налил себе немного. Шампанское заморозило мне язык, немного согрелось в горле и наконец обдало мне желудок таким приятным теплом, что я сразу же понял прелесть этого странного завтрака, на который созвал нас Пако, всегда безупречный, по крайней мере в том, что касалось гастрономических вопросов. Я посмотрел в сторону птичника. Издатель появился с полными карманами яиц.

– Мои туфли у тебя? – тихо спросила меня Долорес. Она тоже заметила силуэт издателя, который шел в нашу сторону, будто поднимался по крутому склону, хотя дорога от птичника была почти ровной.

– Они у меня в комнате.

– Они тебе для чего-нибудь пригодились?

Я посмотрел на нее в замешательстве. Она захохотала, откинув голову – это показалось мне немного оскорбительным, – а затем устремила на меня свой веселый взгляд, отчего я окончательно смутился.

– Я хочу, что бы ты мне кое-что пообещал. Когда-нибудь надень эти туфли на глупенькую и влюбленную девчонку. Заставь ее походить в этих туфлях, чтобы посмотреть, как у нее оттопыривается зад из-за каблуков, а потом начинай развлекаться, не снимая с нее этих туфель. Поклянись мне, что ты это сделаешь.

Я не знал, что сказать. В смущении я повернулся за помощью к издателю, который был уже близко.

– Поклянись мне, – повторила Долорес.

В ее голосе была странная тревога. Я подумал, что это могло быть чем-то очень важным, чего мне, может быть, никогда не удастся постичь, – частью той тайны, к которой я должен был привыкать, разучившись находиться в одиночестве. Я нашел в себе силы, чтобы снова на нее посмотреть. Долорес Мальном подалась всем телом вперед и смотрела на меня широко раскрытыми глазами. Улыбка исчезла с ее губ, и они застыли в напряженном ожидании.

– Клянусь. Я клянусь вам, что сделаю это когда-нибудь.

Она откинулась на спинку стула, как будто мое обещание вернуло ей покой, и, порывшись в карманах пальто, вынула пачку сигарет. В этот момент издатель прошел мимо нас, направляясь на кухню. Он попросил, чтобы мы не приступали к завтраку, пока он не вернется. Когда Пако открыл дверь, мы услышали, как он с кем-то поздоровался и сказал так же, как и мне несколько раньше, что день просто великолепный. Это была Исабель Тогорес, последний человек, вышедший к завтраку в саду. Она подошла, потирая руки, чтобы согреться. Она села, но стул был такой холодный, что она тотчас подскочила, как будто ее ущипнули.

– Я не знала, что нужно терпеть такие неудобства, чтобы быть эпикурейцем, – сказала она, глядя на туман, который не могло рассеять солнце, скрытое за быстро сменявшими друг друга тучами. Повернувшись к Долорес, она добавила: – Сегодня ты великолепно выглядишь.

– Не беспокойся за меня, – сказала та, вынимая сигарету изо рта. – Если мы долго здесь пробудем, я останусь замороженной до тех пор, пока не откроют способ меня вылечить.

Пако вернулся вовремя, чтобы развеять меланхолическое настроение больной. Он предложил выпить за благополучие. Потом он с поразительной жадностью принялся уплетать устрицы. Время от времени Пако останавливался, чтобы понюхать свои пальцы с выражением неописуемого удовольствия. Съев по меньшей мере две дюжины, он икнул и посмотрел на нас с удивлением, как будто только что перенесенный сюда машиной времени. Несколько хищно улыбнувшись, он залпом выпил содержимое своего бокала. Только после этого ему удалось частично вернуть своему облику сдержанность, необходимую истинному отшельнику. Увидев, что мы смотрим на него в растерянности, Пако встал, чтобы снова наполнить бокалы, и поднял свой.

– Сегодня мой день рождения, – сказал он, как бы извиняясь. И, подумав немного, добавил: – Я делаю что хочу, так же как и всегда. Кто мне может это запретить?

Несмотря на это агрессивное и одновременно меланхолическое провозглашение свободы, с этого момента Пако брал каждую устрицу с таким видом, как будто это был простительный каприз – возможно, последний, который он собирался себе позволить. Хотя обе женщины ели очень умеренно, натиск издателя истощил приготовленные мной запасы. За несколько минут с первой коробкой было покончено, и мне пришлось идти за второй. Когда я вернулся, Долорес что-то говорила тем циничным тоном, каким обычно рассказывала о своих бывших любовниках. Она уже не была слишком бледна и даже позволила, чтобы одно из ее колен высунулось из-под распахнувшегося пальто. Как всегда, Долорес держала у рта сигарету и улыбалась, глядя поочередно то на Исабель, то на Пако.

– …не знаю, сколько месяцев я ее уже не видела, может быть, целый год. Она сильно постарела и вся сморщилась. На ней была надета нелепая лиловая шляпа. Она остановилась передо мной на тротуаре и сказала: «Как же ты похудела! Просто тростинка!» Я ответила ей: «Это потому, что у меня рак». И тогда она, немного скосив глаза, посмотрела на меня в ужасе и ляпнула: «Но тебе это очень идет!»

Все рассмеялись. Долорес тоже искренне хохотала, откинув голову назад. У Пако смех перешел в приступ кашля. С налитым кровью лицом он оперся ладонями о стол и наклонил голову вниз. Я остановился и посмотрел на небо. Тучи раскрывались, как огромный и тонкий занавес.


Вскоре появился Умберто Арденио Росалес. Его сонные глазки казались двумя угольками под распухшими веками, выглядевшими в тот день еще более толстыми, обвисшими и фиолетовыми, чем обычно. Умберто не принял душ и даже не переоделся. Он распространял вокруг себя несвежий запах, смешанный с сильным ароматом лосьона для бритья. Его редкие волосы были всклокочены, будто все еще наэлектризованные вчерашней грозой. В своей руке с заплывшими жиром пальцами он держал дорожную сумку.

После завтрака Исабель и Долорес ушли каждая в свою комнату, чтобы привести себя в порядок и собраться. В гостиной остался только Пако, разжигавший камин. Увидев Умберто, он пошел ему навстречу. Мне показалось, что издатель собирается его обнять, но то ли я ошибся, то ли у Пако просто не хватило смелости сделать это. Он остановился перед Умберто, глядя на него с таким выражением, как будто они давно не виделись. Тот опустил глаза и слегка покашлял. Я испугался, что Пако еще раз захочет продемонстрировать свой оптимизм и объявит Умберто, менее всего способному оценить его яростное сопротивление тоске, что «сегодня великолепный день». Но Пако не мог скрывать от этого измученного человека, что он поддерживал его тридцать лет: он был не в состоянии обманывать этого жалкого неудачника, связывавшего его с реальностью. Он не мог и не хотел делать этого.

– Дело – дрянь, Умберто. Мы с тобой прогорели. Нужно что-то делать, чтобы встать на ноги.

Умберто посмотрел на издателя в нерешительности, приоткрыл было рот, но не смог произнести ни слова. Своими воспаленными глазами он видел издателя неясно, словно сквозь пелену – как призрак, который можно изгнать с помощью заклятия. Пако много раз твердил мне о могуществе слов, и я хорошо это усвоил. Он знал, что Умберто хочет избавиться от него раз и навсегда. Я уверен, что если бы у Пако была возможность, он бы помешал этому, но было уже слишком поздно. Он мог только ждать, чтобы Умберто собрался со своими мыслями – всегда такими грубыми и скупыми.

– Я не могу уже упасть ниже, – немного запинаясь, сказал наконец Умберто. – Теперь настал твой черед. Твое издательство уже тебе не принадлежит, а входит в группу. Там все переделают – настолько, что через несколько месяцев ты не узнаешь каталог. С тобой перестанут считаться. Но это даже лучше – чтобы тебя совсем не видели. Ты будешь жалок: в твои-то годы – такое унижение! Вот так. А я уезжаю, пока не поднялись другие. Я не могу находиться в их обществе ни секунды больше.

Стоя один на кухне, я отложил работу, чтобы рассмотреть их. Невидимость, к которой стремился пес издателя и которая доставляла мне столько удовольствия, могла превращаться в муку, накатываясь в самый неподходящий момент. Умберто направился к двери, спотыкаясь о свою сумку, как будто он не мог избежать того, чтобы не создавать себе самому препятствий. Пако шел следом за ним. Он хотел было взять его за руку, но остановился.

– Отдохни, – говорил издатель, стараясь чтобы его голос звучал убедительно. Он натужно хрипел, изо всех сил пытаясь хоть немного смягчить свой повелительный голос. – Возьми несколько дней отпуска и расслабься. Я приеду проведать тебя в конце следующей недели. Посмотрим, что можно еще сделать.

Прежде чем они вышли в сад, мне удалось услышать ответ Умберто.

– Ничего, Пакито. Ничего уже нельзя сделать. А тебе лучше оставаться здесь. Найди себе какую-нибудь компанию. Полин бы подошла, но она слишком молода, да еще вдобавок спуталась с этим придурком. Поищи кого-нибудь еще. Не думаю, что когда-нибудь повторятся такие выходные. Те, кто приехал к тебе на этот раз, больше не появятся в твоем доме…

Я вышел в сад и видел, как они спускаются по склону по направлению к калитке. Мне вспомнилось письмо тридцатилетней давности, прочитанное мной прошлой ночью. Так же как шелковый халат, висевший за дверью ванной, как старая фотография моего отца рядом с его новым «гордини», как все увядающее и теряющее смысл, это письмо яркими вспышками нарисовало образы людей, шедших уверенным и небрежным шагом к своей гибели, к краху, неминуемо ожидающему каждого из нас. Я помнил это письмо почти наизусть, но его последние строки превратились для меня в зловещее предупреждение живущим: «…С нетерпением, волнением и надеждой жду Вашего ответа. Всегда к Вашим услугам, Умберто Арденио Росалес».

* * *

Выходные подходили к концу. Я подал обычный завтрак – с кофе и свежими газетами – гостям, не участвовавшим в раннем застолье с Пако. Фабио и Полин вышли вместе из ее комнаты, решившись наконец встретиться лицом к лицу с Умберто. Однако его уже не было – он вовремя уехал, чтобы избежать этой встречи. Вместо Умберто они застали Антона Аррьягу за его утренним возлиянием. Увидев, что его обнаружили, Антон залпом выпил содержимое стакана и похлопал себя по груди, как будто это была микстура от кашля. Он даже попытался изобразить на своем лице отвращение, как будто ему пришлась не по вкусу эта отвратительная, но, вне всякого сомнения, полезная жидкость.

– Мне нужно разогреться, – сказал он. – Меня всю ночь колотил озноб.

Тогда как Антону был необходимо утреннее виски, его жена, позавтракав лишь шампанским с устрицами, вероятно, жаждала выпить чашку хорошего кофе. Я поставил кофейник на поднос, чтобы в последний раз отнести ей. Проходя по саду, я поднял лицо вверх, чтобы ощутить слабое солнечное тепло. Тучи окончательно рассеялись, открыв дорогу холодному и прозрачному, как хрусталь, дню. Я вошел, не постучавшись.

Долорес Мальном собирала чемодан, который я столько раз носил под дождем в день их приезда. Мне казалось, что это было давным-давно: будто мое появление со свечами в особняке, буря, заставшая меня в дороге, первый ужин пореем и омлетом с укропом принадлежали к другому периоду моей жизни – периоду, когда мне нравилось скрываться и наблюдать за жизнью других, когда я был лишь сообщником своего отражения в зеркале.

Я поставил поднос на письменный стол. Долорес с улыбкой смотрела на меня, положив руки на бедра. Я с трудом выдержал ее взгляд, но не отвел своих глаз. Долорес была великолепна со своим жемчужным колье – для нее мир был грандиозным нескончаемым балом. Я тут же готов был построить для нее небоскреб, огромное мраморное здание, с ярким светом внутри, длинными диванами, миллионами подушек и единственным зеркалом – моим внимательным и преданным взглядом. По-видимому, Долорес почувствовала, что в моем воображении проносятся какие-то безумные идеи, потому что она подошла, не прекращая доброжелательно, но испытующе смотреть на меня. Когда она оказалась рядом, я с изумлением заметил, что не ощущаю страха. Я дрожал, как в лихорадке, но чувствовал себя удивительно свободным перед этой женщиной, стоявшей так близко, что наше дыхание смешивалось. Долорес очень нежно посмотрела на меня, как будто боясь напугать. Потом она бросила взгляд на поднос, оставленный мной на столе, и произнесла слова, которые я запомнил на всю жизнь и всегда старался быть их достойным:

– Напиток вечной молодости, как на Капри. Я всегда буду оставаться молодой, пока существуют такие мужчины, как ты. Ты хороший человек. Или я ошиблась в тебе, или ты сделаешь счастливыми многих.

– Ради вас я готов на все, что угодно, – ответил я без малейшего смущения, испытывая новое удовольствие в том, чтобы открывать ей свои чувства.

Долорес Мальном медленно подняла руку. У нее были бледные и очень длинные пальцы, без складок и пятен, как у восковой статуи. Она положила свою холодную, как лед, ладонь на мою щеку, но не погладила меня. Она задержала руку на несколько секунд, а потом, отстранившись, воскликнула веселым и любезным голосом, которым всегда говорила на людях:

– Ну что ж, закрой мне чемодан. Терпеть не могу заниматься этим. Мне всегда хотелось иметь сумку Мэри Поппинс.


По дороге в особняк я встретился в саду с Антоном Аррьягой, а войдя в главную дверь, увидел Полин, сидевшую за столом и державшую у губ большую чашку кофе с молоком. На ней было платье из кретона с большими голубыми и фиолетовыми цветами. Это было летнее платье с длинным рядом пуговиц впереди. Наверное, Полин надела его, чтобы соответствовать весеннему настроению Фабио. Но это платье было слишком легким для такой погоды: несмотря на то что Полин накинула на себя замшевый пиджак писателя и не выпускала из рук чашку кофе, ее губы стали того же оттенка, что и цветы на платье.

Пако сидел рядом с Полин и смотрел на нее, как будто это было единственно возможным для него занятием. По-видимому, ему было тяжело смириться со своим вынужденным одиночеством и бездеятельностью, на которые обрекала его старость. Пако уже не мог выбросить все за борт и отправиться на край света вслед за Полин. Такие, как она, уже не согласились бы отправиться с ним никуда. Должно быть, Пако была невыносима мысль, что уже ничто, даже его собственное тело, не давало ему времени, чтобы начать все сначала.

Они сидели одни в столовой. Полин пила маленькими глотками кофе, стараясь согреться. Казалось, будто она не замечает внимательного взгляда Пако. Увидев меня, она поздоровалась со мной улыбкой, наморщив нос и сощурив глаза. Я бы с удовольствием уселся тоже смотреть на нее, но мне пришлось пройти на кухню, чтобы привести там все в порядок. Я хотел покончить поскорее со своей работой в особняке и вернуться в город – домой, к своему одиночеству, хотя я подозревал, что оно уже никогда не станет прежним. Я возвращался другим человеком: более беззащитным, более слабым, чем несколько дней назад, когда, не слушая советов матери, противоречивших ее собственному поручению, я положил упаковку свечей в ящик на велосипеде и наперекор всему отправился в путь. Всего три дня назад я был убежден, что в этом мире могу надеяться только на собственную силу и упорство. Однако после этих выходных я перестал считать себя способным добиться любой поставленной цели. Все имеет свой предел.

Исабель Тогорес и Фабио Комалада спустились вместе со второго этажа. Оба несли свой багаж. Исабель прошла прямо на кухню, бросила на пол свою огромную сумку и слегка иронично посмотрела на меня. Я вспомнил нашу прогулку в поисках велосипеда, когда она посетовала, что никогда не имела достаточно мужества, чтобы отправиться в путешествие на «Эспаньоле». Я вспомнил также ту ночь, когда она увела Антона в свою комнату, чтобы любить его тайно от всех и от него самого. Сознание Антона было тогда настолько затуманено алкоголем, что, возможно, та ночь никогда для него и не существовала.

Возможно, в действительности вопреки теории моего все более ниспровергаемого учителя жизнь представляла собой накопление не сокровищ, а утрат. Однако Исабель Тогорес, как казалось, вовсе не была расстроена из-за несостоявшегося путешествия или любви. Она смотрела на меня так, как будто я ее чрезвычайно забавлял. На самом деле у писательницы на уме была совсем другая утрата, намного менее экзистенциальная, чем моя.

– Долорес и Антон подвезут меня на своей машине, – сказала она. – Мы отправимся, как только они будут готовы… но прежде мне хотелось бы заполучить обратно свои туфли.

Ее туфли! Парусиновые туфли, испачканные грязью! Должно быть, они остались на полке в кладовой, где я оставил их, вернувшись с прогулки. Бросив все, я выбежал из кухни, пулей промчался мимо возвращавшегося с огорода Фарука и проскочил в кладовку под строкой из Ибн Самрака. Как это могло случиться? Как это могло случиться со мной? В отчаянии я убедился, что туфли заскорузли до такой степени, как будто были сшиты из кожи старой коровы. Что я скажу Исабель? Что я их почистил, но они в результате необъяснимого химического процесса пришли в еще более плачевное состояние? Что Фарук накрыл их мешком с зерном и я не мог их найти вплоть до этого момента? Что на порезанном пальце у меня образовался нарыв и я не смог их почистить?

Через несколько минут я вернулся на кухню с туфлями. Исабель Тогорес по-прежнему была там. Я поставил туфли на стол, и мы оба уставились на них.

– Я совсем забыл о них, – сказал я, чувствуя, что краснею. – Мне очень жаль.

– Хорошо еще, что это были не трусы, – грубо пошутила она. – На них просто страшно смотреть.

– Если вы хотите, я еще могу попытаться…

– Нет, не надо. Выкинь их в мусор. Я купила эти туфли в Греции. Теперь у меня по крайней мере есть предлог вернуться туда.

Мне было очень стыдно из-за своей оплошности, но, по-видимому, столь различная судьба туфель Долорес и Исабель прекрасно демонстрировала разницу между этими женщинами. Нечто подобное и хотела сказать мне Исабель, когда в первый вечер своего пребывания в особняке вошла на кухню за стаканом воды и стала говорить мне о женщинах, оставляющих следы. Я взял туфли и, чувствуя неловкость из-за того, что соглашаюсь с Исабель, выкинул их в мусорное ведро.

Антон Аррьяга вынес вещи в сад. Я помог донести их до машины. Пако, с трудом доковылявший до калитки, как будто постарел не на один год, а на двадцать лет. Он обнял Долорес так, словно она была необходима ему, чтобы не упасть. Долорес провела рукой по волосам издателя. Освободившись наконец из его объятий, писательница обернулась ко мне. Она посмотрела на меня несколько секунд, взмахнула рукой в знак прощания и села в машину. Антон Аррьяга попрощался с нами той же замысловатой улыбкой, какой встретил меня в день своего приезда в особняк. Исабель уже сидела на заднем сиденье и, сыпля ругательствами, пыталась опустить окно.


Тогда-то и произошло чудо. В доме оставались только Фабио и Полин. Они отказались ехать в машине с остальными, потому что у них были другие планы. Фабио собирался отвезти свою новую возлюбленную в отель «Ампурда» в Фигерасе и предпринять с ней романтическое путешествие по побережью. Ни один из них не торопился возвращаться в Барселону. Кроме того, впереди у них было целых два долгих весенних месяца.

Пако, забывшему, как казалось, инцидент прошлой ночи, пришла в голову великолепная идея. Он предложил позвонить в город и заказать влюбленным такси, однако прежде ему было необходимо поговорить с Фабио наедине. Издатель выбрал две из своих лучших сигар и достал бутылку ароматного вина. Потом он взял Фабио под руку и потащил его в кабинет, выставив нас с Полин.

– Идите, идите. Прогуляйтесь пока. Не мешайте. Он закрыл дверь, а мы остались одни в гостиной. Я посмотрел на Полин, не зная, что делать. Она пожала плечами, покорно вздохнула и застегнула до самого верха пиджак Фабио. Потом, под моим удивленным взглядом, Полин взяла с дивана клетчатое одеяло, которым издатель укрывался во время сиесты, а сама она – когда спала в его кабинете, и накинула его на плечи.

– Отведи меня туда, где солнечно и красиво, – сказала она мне. – Сегодня такой восхитительный день, что мне хочется испить его.

«Испить его?» Я посмотрел на Полин, не в силах сдержать улыбки. Пако показал мне могущество слов. Полин же, в свою очередь, учила меня искажать их. В переводе на правильный язык это должно было означать, что она хочет насладиться этим безмятежным весенним утром. Но мне показалось намного более трогательным то, как выразила это она. Искусство слова, так же как и жизни, никогда не будет точной наукой.

Мы вышли за калитку и отправились по той же тропинке, что и вчера. Я шел несколько смущенный, не зная, о чем говорить. Однако Полин, как казалось, и не ждала от меня никакой беседы. Она шла на несколько шагов впереди, придерживая одной рукой одеяло, а другой обрывая маленькие веточки с кустов, чтобы вдохнуть их аромат. Я же чувствовал себя на верху блаженства. Эта последняя прогулка с Полин была невольным подарком Пако, пытавшегося в данный момент, как я предполагал, спасти свое положение в издательстве. Всего через несколько часов я должен был вернуться в свой городок, еще ощущая перед собой запах этой женщины.

Когда мы дошли до вершины горы, оставив рощу позади, Полин взяла инициативу в свои руки. Она побежала вперед и стала звать меня, помахав рукой. Она нашла зеленый склон, залитый солнцем. С этого места, укрытого от ветра, была видна вся долина и далекие горы, привлекавшие, как казалось, на свои вершины пролетающие тучи. Я замер на несколько секунд, любуясь пейзажем: несмотря на то что я видел его множество раз, он все больше и больше меня очаровывал.

Полин расстелила одеяло на траве и легла на спину, закрыв глаза. Полежав неподвижно некоторое время, она вздохнула от удовольствия.

– Как здорово, – едва слышно прошептала она.

Стоя рядом с ней, я воспользовался случаем, чтобы вдоволь наглядеться на нее. Может быть, это была последняя возможность. От солнца у Полин разрумянились щеки, и веки слегка подрагивали. Ее кожа была так нежна, что хотелось гладить ее с большой осторожностью, чтобы не повредить и не оставить на ней никакого следа. Ее губы были приоткрыты…

Однако мое созерцание было недолгим. Полин открыла глаза и увидела, что я наблюдаю за ней. У нее вырвался короткий смешок, прозвучавший почти как всхлипывание. Приподнявшись, она стала снимать с себя пиджак Фабио.

– Ты что, так и будешь там стоять? Иди ложись.

Я послушался и улегся рядом с ней. Мы оба лежали неподвижно. Должно быть, Полин снова закрыла глаза, но я был не в состоянии сделать то же самое. Перед нами открывалась, как бездна, бескрайняя необъятность неба. Перед этой безграничной пустотой я чувствовал себя на самом высоком месте земли, самом недоступном и почетном, наедине с единственной приветливой женщиной из тех, кого я знал за свою недолгую жизнь. Вся планета казалась мне легким грузом за моей спиной – почти невесомым миром, полным миндальных рощ, дворцов, построенных из стихов, гор, откуда можно было слышать далекие звуки и крики о помощи, океанов с подводными лодками и кораблями, плывущими в дальние страны, реальными или выдуманными историями, женщинами, способными испить весну. Я почувствовал, что моя грудь расширяется, а сердце бьется с такой силой, что кровь превратилась в бурный поток, который Полин назвала бы роскошным. И это было бы точно. Я ни на что на свете не променял бы этого богатства. Она и я были единственными обитателями этого мира, затерявшегося между небом и землей.

Я не мог удержаться от искушения прикоснуться к ней, – хотя бы притворившись, что это было случайно. Я даже не стал обдумывать, как это лучше сделать, а просто кашлянул, чтобы оправдать свое перемещение, и придвинулся к Полин. Я замер в этом положении, желая сделаться невидимым, как безымянная и нелюбопытная собака издателя.

– Педро… – прошептала Полин мне на ухо.

Я резко отодвинулся от нее, как будто она ткнула меня в бок костяшками пальцев. Но она всего лишь прошептала мое имя.

– Педро, – повторила она с той же нежностью.

Я посмотрел на Полин с таким ужасом, что на мгновение она удивленно изогнула брови. Она не пошевелилась и продолжала лежать на спине. По лицу Полин скользнула легкая улыбка, и она стала расстегивать платье.

– Ты сделал мне такой замечательный подарок, – сказала она мне. – А сегодня моя очередь.

Я приподнялся на локте, однако тотчас пожалел, что оторвался от земли. Я так дрожал, что испугался, что Полин это заметит. Чтобы не смущать меня, она раздевалась, неподвижно глядя на небо, с таким мечтательным видом, как будто была одна. На Полин не было нижнего белья. По мере того как она расстегивала платье, постепенно открывались очертания тех форм, о которых я столько мечтал: угловатая линия плеч, округлости груди, увенчанной сосками, упорно скрывавшимися под тканью с голубыми и фиолетовыми цветами, пока Полин окончательно не распахнула платье; втянутый живот, вызывавший больший восторг, чем можно было почерпнуть в самых потрясающих пейзажах и книгах, которые Пако давал мне в казино. Я знал это. Я знал, что мир среди всех сокровищ, доступных взгляду любого человека, таит в себе загадку, дар – каким бы мимолетным он ни был, – предназначенный для каждого в отдельности. На этих выходных благодаря буре, упаковке свечей и несчастной сбитой корове пришел мой черед наслаждаться этим подарком судьбы.

Полин села на одеяле, чтобы сбросить с себя платье. Она улыбнулась и взяла меня за руку.

– Ну же. Раздевайся. Обними меня.


Фабио и издатель уже давно закончили свой разговор. Они ждали нас, сидя в гамаках перед домом вместе с городским таксистом. Увидев их, Полин побежала туда и села на землю рядом с писателем, прижавшись к его ногам. Фабио легко погладил ее по щеке, как скульптор, закончивший отделку глиняного бюста. Полин, ласкаясь, как кошка, потерлась лицом об уже неподвижные пальцы.

– Нам нужно ехать, – сказал Фабио, глядя на нее с нежностью, показавшейся мне, как всегда, слишком наигранной. – Такси ждет, чтобы отвезти нас в рай.

– Я загорала, – ответила Полин. Потом она добавила, гораздо более прозаично, чем ее любовник: – Я хочу, чтобы ты отвез меня на пляж.

Я подошел к ним с перекинутым через руку одеялом. Пако, развалившийся в гамаке, посмотрел на меня испытующим взглядом. У меня тряслись колени.

От грозы не осталось и следа. Солнце сильно припекало затылок, несколько облегчая эйфорическую усталость, заставлявшую меня стучать зубами. Я казался себе лунатиком, ощущающим все сквозь глубокий сон, почти интуитивно. Фабио, отстранив Полин с преувеличенной изысканностью, поднялся на ноги. Таксист взял багаж и направился к калитке. Пако, тяжело дыша, тоже поднялся, чтобы пожать руку писателю.

– Я не совсем понял, чего ты ждешь от меня, – сказал ему Фабио, – но в любом случае можешь рассчитывать на мою поддержку.

– Хорошо-хорошо, – ответил Пако.

Держась рукой за поясницу, издатель подошел к Полин. Он посмотрел на нее, морща губы, и будто бы отечески обнял ее. Однако это прощание слишком затянулось. Пако долго не отпускал Полин, вдыхая аромат ее волос, когда она, добродушно улыбаясь, похлопывала его по спине.

Мы смотрели, как они шли к машине. Полин, шагавшая под руку с Фабио, обернулась на мгновение, чтобы попрощаться с нами. Несмотря на то что все мое внимание было приковано только к ней, я заметил, как собака издателя, увидев, что чужаки наконец оставили дом, подошла к нам, величественно зевнула и улеглась на газоне. За калиткой таксист стал заводить свою машину.

– Похоже, вы остались без вашей книги, – сказал я своему наставнику.

Этот злополучный комментарий подал ему идею. Пако положил мне руку на плечо. Его лицо сияло, а голос зазвучал с энтузиазмом:

– Ее можешь написать ты сам! Ну конечно же! Но прежде тебе следует почитать Флобера. Теперь ты готов! Это был такой же человек, как и все, – этот толстяк из Руана. Знаешь, что он говорил? Что литература – не что иное, как чужие тапочки, лежащие в ящике твоего стола. Вот так-то. Это занятие для любовников и воров. А ты являешься и тем и другим – или я ошибаюсь? Воровать со страстью – вот что значит писать! Влюбляться в то, что тебе не принадлежит, вырывать у мира сердце. Ты можешь сделать все это. Наконец-то я сделал из тебя настоящую каналью.

– Я – повар.

– Да, и довольно неплохой, но не в этом дело. Конрад был моряком, Кавафис – биржевым маклером, Толстой – помещиком, чувствовавшим угрызения совести.

– Но я всего лишь повар.

Пако убрал свою руку и посмотрел на меня с раздражением. Мое упрямство могло вызвать в нем один из его сильнейших приступов гнева. Я отступил на один шаг, но твердо выдержал его взгляд.

– Ну как знаешь, – бросил он наконец. – Скажи, сколько я тебе должен за твою работу. Но не перегибай палку! Хоть ты только повар, но все же тебе еще далеко до высот твоего отца.

Я секунду поколебался. Мне было очень стыдно, но я решил просить именно это. Я обхватил руками одеяло и, изо всех сил стараясь держаться с достоинством, произнес:

– Только это, если вы не против.

Пако посмотрел на меня в изумлении. Потом он взглянул на свое клетчатое одеяло и воскликнул:

– Черт возьми! Вот это да! Ты заставляешь меня чувствовать себя – просто не знаю – каким-то величественным. Ты должен поездить по свету, парень, иначе ты навсегда останешься провинциалом.

Пока мы разговаривали, Фарук постепенно приближался к нам, храня молчание. На нем была соломенная шляпа. Он нервно потирал руки. Фарук подошел к издателю, как будто собираясь выразить ему соболезнования.

– Я могу начинать, сеньор Пако?

Издатель недовольно повернулся к нему:

– Да, все уже уехали.

Фарук направился к птичнику и вошел вовнутрь. Вскоре он появился, держа в руках несколько растерзанных птиц. Я узнал яркое оперение кетцалей, забрызганное кровью.

– Туда пробрались хорьки, – пробормотал я.

– Нет, – ответил Пако, неохотно показывая на лежащего неподалеку пса, как всегда, незаметного и апатичного. – Это был Флобер. А ты что думал, парень? У него тоже есть своя темная сторона.

Издатель, пошатываясь, сделал несколько шагов вперед и вытянул руки, как будто желая обнять ветер.

– О Господи, как великолепен весь этот мусор!

Он умер две недели спустя во время сиесты без своего клетчатого одеяла, не зная, что я все-таки напишу его проклятую книгу.

Примечания

1

Истина в вине (лат.).


home | my bookshelf | | Для любовников и воров |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу