Book: Господа Помпалинские



Господа Помпалинские

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

I

Прошли те времена, когда сочинители, берясь за перо, просили муз ниспослать им вдохновение. В наш век презренной прозы это уже не модно. Теперь солнце не совершает свой путь по небосводу в огненной колеснице; луна не носит благозвучного имени «Диана», ведьму зовут просто ведьмой, а не Мегерой; и даже Дафнис и Хлоя уступили место на страницах романов Павлам и Марысям. И когда посреди этих знаменательных перемен, претерпеваемых божественной поэзией, одного из прославленных западных бардов спросили, как бы он выразился в современном духе о человеке, вверяющем свою ладью зыбким пучинам Нептуна, он ответил: «Я бы сказал просто, что он отправился в плавание». Какой испорченный вкус! Какое низкое просторечие! Как ярко из этого видно, что золотой и серебряный века человечества клонятся к упадку, а на смену им грядет век железный, когда водянка фантазии и стиля так же, как водянка сердца, перестанет считаться патентом на благородство и люди добьются права называть вещи своими именами: правду — правдой, как бы горька она ни была, глупость — глупостью, в какие бы одежды она ни рядилась.

Все это так; но порой и нынешние сочинители робеют перед лицом взятых на себя задач, чувствуя всю ничтожность сил, отпущенных им природой. Тогда и они рады бы призвать на помощь всех обитателей древнего Геликона, воскресить в памяти всю греческую и прочую мифологию, начинить свою писанину самыми изысканными эпитетами, метафорами и аллегориями, лишь бы передать величие событий, достойным образом изложить их и представить на благосклонный суд публики.

Подобный момент переживаю и я, любезный читатель, начиная свой роман. Горькое неверие в свои силы, беспокойство и невольное благоговение охватывают меня, и я мысленно взываю ко всем богам, до сих пор благосклонным ко мне, ибо собираюсь воспеть известный во всей округе почтенный род графов Дон-Дон Челн-Помпалинских.

Как приступить к этому? Начать ли от самых истоков, чтобы целиком охватить его славную историю, с первого дня, когда он яркой звездой засиял над горизонтом мира, и до сегодняшнего — с древнейших патриархов рода и до ничтожнейших нынешних отпрысков? Нет! Это мне не по силам. Ведь у колыбели рода стояли разные феи — добрые и злые, одни его щедро одарили, другие не дали ничего, — и едва ли я сумею с достоверностью и надлежащим искусством описать и перечислить все блистательные взлеты и превратности судьбы, которые приводит на память одно имя Помпалинских.

Поэтому не буду стараться объять необъятное, а, бросив беглый взгляд на историю предмета, лучше остановлюсь подробно на одном эпизоде, относящемся к современности, — эпизоде, в котором участвует лишь часть представителей знатного рода и который, если б не мое отвращение к длинным и пышным заглавиям, следовало бы назвать так: «О горестях и печалях, постигших славных графов Дон-Дон Челн-Помпалинских».

А были это такие горести и печали, каких никогда не понять тебе, простой земледелец, от зари до зари гнущий спину на бесплодной пашне, чтобы в поте лица добыть кусок хлеба для себя и голодных ребятишек. Не понять их и вам, нежные матери, проводящие бессонные ночи над колыбелью в тревоге за жизнь и будущее детей; не понять и вам, ученые мужи, изнуряющие свой ум в поисках правды; и вам, кто бросается в водоворот борьбы за дорогую, выношенную в сердце идею… Это печали, достойные того, чтоб излить их в самых горестных песнях и самых жалобных меланхолических элегиях… Но, увы, я по натуре своей не склонна к меланхолии, а вдобавок не умею писать стихов. Поэтому я предлагаю вниманию читателя не песнь и не элегию, а всего лишь скромную повесть, и даже не очень печальную, к которой приступаю прямо со следующей строки.

Начать свой рассказ я не могу иначе, как с объяснения загадочных слов «Челн» и «Дон-Дон», предшествующих фамилии «Помпалинские» и тесно связанных с ней.

Так вот, «Челн» — это их герб, а «Дон-Дон» — родовое прозвание. О том, откуда взялось и то и другое, расскажу, что знаю сама.

Имя Помпалинских славится в краю, где шумят остатки некогда дремучих вековых лесов, где катит свои величавые воды широкий Неман, где произрастает самая громадная свекла и приготовляются самые вкусные колбасы, одним словом, в Литве.

Не подлежит никакому сомнению, что род этот ведет свое начало с незапамятных времен. Одни считают и даже приводят доказательства, что родоначальником Помпалинских был один из двенадцати воевод, которые правили страной еще до короля Мечислава и отца его, Пяста. Другие, а среди них ныне здравствующий граф Святослав Помпалинский, утверждают, что основателем рода, главой и украшением которого является ныне он, граф Святослав, был не польский воевода, а один знаменитый римский полководец, известный тем, что опустошил несколько цветущих городов и истребил несметное множество людей. Однако, не удовлетворенный этим предположением, брат его, граф Август, выдвинул другое, которое обещал вскорости подтвердить неопровержимыми фактами, а именно: род их происходит вовсе не от знаменитого римского полководца, а тем более не от польского воеводы, а от одного из Маккавеев, прославившихся своей силой и храбростью: весь мир знает, какими они были горячими патриотами и стойкими воинами.

Но при упоминании о Маккавеях граф Святослав, неизвестно почему, всегда недовольно морщился и вступал— конечно, вполне вежливо и деликатно — в спор со своим немного легкомысленным братом. И однажды во время такого спора за столом у графа Святослава, ломившимся от яств, какой-то гость, отправив в рот кусок паштета из рябчиков и запив его отменным венгерским, заметил, что на сей раз — какой исключительный случай! — оба почтенных и ученых брата изволят заблуждаться, ибо начало рода Помпалинских следует искать не в римских хрониках и не в истории колен иудейских, а в эпохе доисторической, следы которой предстали перед геологами и антропологами в открытых недавно пещерах с человеческими, львиными и медвежьими костями, короче говоря, первый Помпалинский был не кем иным, как пещерным человеком.

Но такое утверждение, опиравшееся на геологию и антропологию, очень смахивало на ересь и не могло понравиться правоверной и ревностной католичке, графине Виктории Помпалинской. Урожденная княгиня Икс и вдова давно почившего в бозе графа Ярослава (младшего из трех братьев), она была матерью двух юношей в расцвете сил — Мстислава и Цезария, на которых возлагались теперь все надежды рода. Поразмыслив над словами гостя, которые показались ей предосудительными, графиня поспешила обратиться за разрешением сомнений к духовнику — второй своей совести. На вопрос, не противоречат ли Священному писанию утверждения геологов и антропологов о каменном веке и пещерных людях, вторая ее совесть ответила: никакой доисторической эпохи не было и быть не могло. История мира от самого сотворения целиком изложена в книгах Бытия, Царств, Судий, Ездры и Паралипоменон, а значит, пещеры и первобытные люди вместе со всей геологией и антропологией — просто выдумка невежд и бредни демократов, весьма опасные, если они сумели заронить сомнения даже в душу такой безупречной христианки и аристократки, как графиня Виктория. После этого легенда о пещерном родоначальнике Помпалинских перестала смущать покой графини. Она предалась иным мечтам: если люди происходят не из пещер, а из рая, то и первый Помпалинский должен быть из этой блаженной обители. Кто знает, уж не сам ли это Адам — супруг Евы и прародитель всего человечества?..

Но все эти догадки, предположения, долгие споры теперь уже утихли, отошли в прошлое, оставив у приближенных и заинтересованных лиц твердую уверенность, что графы Помпалинские по своему богатству и происхождению не уступают самым знатным и старинным фамилиям не только Польши, но и всей Европы.

К несчастью, век наш, как известно, век скептицизма и постоянных опровержений. И хотя в кругу семьи и немалого числа людей, удостоенных чести есть, пить и дышать одним воздухом с нею, споры, как мы сказали, умолкли, на дне общества, где пресмыкаются подлые плебеи, ходят самые нелепые слухи о происхождении Помпалинских.

Там, например, совсем не лучшим доказательством глубокой древности рода считается то, что истоки его бесследно теряются во мгле веков. Зачем ворошить римских и иудейских летописцев, историков и геральдиков, если даже польские не упоминают о нем? Молчат Галл, Кадлубек, молчат Длугош, Вельский и Стрыйковский, молчат Папроцкий и Несецкий, Нарушевич и Аелевель, Шуйский и Шайноха. Напрасно мы будем листать труды всех этих ученых, напрасно с жадностью будем ловить каждую прописную букву — там есть Потоцкие, Замой-ские, Тарновские, Сапеги, Сангушки, Аюбомирские, а Помпалинских нет. И в родословных дворянских книгах о них тоже ни слуху ни духу.

Случай и впрямь удивительный! Но я говорю это без капли злорадства, а наоборот, с глубочайшим почтением к великим мира сего, искренне желая в их пользу истолковать этот нелепый случай. Быть может, все названные выше летописцы, историки и геральдики лишь слыли добросовестными учеными и усердными ревнителями старины, а на самом деле с непростительным и, я бы сказала, преступным нерадением, относились к своим обязанностям. Разве не бывает славы незаслуженной? А может быть, виной всему интриги, личные счеты, взаимная вражда и обиды. Может быть, какой-нибудь далекий предок Помпалинских повздорил из-за кастелянско-го кресла с Мартином Галлом, другой — с Длугошем, третий — с Папроцким, четвертый перещеголял своим патриотизмом самого Аелевеля, пятый нечаянно толкнул слепого Шайноху или недостаточно внимательно слушал в университете лекцию профессора Шуйского. И вот в отместку ученые мужи предали забвению ненавистное имя, окружив его плотной стеной глухого молчания. Да! Много еще несправедливости на свете!

Но все это, так сказать, лишь досужие домыслы. Гораздо неприятней, что есть версии, имеющие под собой более реальную почву. Еще совсем недавно живы были старики, помнившие времена — этак лет сто назад, — когда вода в нашем польском озере сильно замутилась. Иные делали все, чтобы вода прояснилась и успокоилась, — но беднягам не повезло. А ловкачи — те «уселись на реках Вавилонских», закинув в мутную воду свои длинные, упругие удочки. Слов нет — улов был бо-

гатый. Очевидцы, которые теперь поумирали, любили рассказывать своим детям и внукам про те времена, и вот — наверно, под старость совсем выжив из ума, — они говорили, будто… ах, какая чудовищная клевета! Трудно даже вымолвить!.. Будто среди рыбаков находился (смелей же перо мое, смелей!) и отец графов Святослава, Августа и Ярослава. И был он на редкость удачливым рыбаком — ему попадались сплошь золотые рыбки. Тогда еще не был он ни графом, ни просто дворянином. Только наловив достаточно рыбы, заделался большим барином (хотя все еще не графом) и приобрел имение, где начал возводить дворец — такой громадный, что его и поныне строят, а по мнению знатоков, будут строить все семь веков, как Кёльнский собор.

Но клубок еще не до конца размотан. А откуда же взялся этот ловкий рыбак? Он был сыном сплавщика, — гласит молва. А что такое сплавщик, хорошо знает каждый, кто жил на больших реках.

Итак, отцом рыбака, гласит молва, был сплавщик, который из года в год плавал на барке с зерном вниз по Неману то в Кенигсберг, то в другие торговые приморские города. Вот почему в гербе Помпалинских изображен челн в бледно-голубом поле, означающем речные волны. Но почему «челн», а не барка или дощаник? Да потому, что барка и дощаник — слова местные, непонятные людям цивилизованным, а «челн» известен всем. Вот как плебеями толкуется происхождение герба.

У родового прозвания — своя история. Оно появилось сравнительно недавно, когда в уезде, где расположено имение Помпалинских, вспыхнула эпидемия довольно малоизученной болезни, именуемой в психиатрии манией величия. Болезнь быстро поразила многих. Все хоть сколько-нибудь уважающие себя помещики Н-ского уезда захотели во что бы то ни стало обзавестись родовым дворянским прозванием. Шляхтичи лихорадочно рылись в семейных архивах; началась форменная осада тех учреждений, где хранились родословные книги. В поте лица раскапывался давно истлевший, полузабытый прах, и на свет божий вытаскивались, а то и заново сочинялись мало-мальски правдоподобные прозвища и приставки, которые тут же присоединялись к фамилиям.

И надо признаться: труд этот не пропал даром. Множество имен возродилось из пыли архивов и засияло прежним или новым, но, во всяком случае, ослепительным блеском.

Так, известные в уезде носители многих национальных добродетелей — братья Тутунфовичи— моты, пьяницы и бездельники, безо всякого стеснения и удержу предававшиеся разврату, стали величать себя Тынф[1]-Тутунфовичи. Злые языки не преминули заметить по этому поводу, что прозкище-то подороже самих владельцев, которые гроша ломаного не стоят. На визитной карточке пана Кобылковского отныне красовалось «Коры-то-Кобылковский», Туфелькин стал представляться в аристократических салонах как «Жемчужина-Туфель-кин»; Ворылло превратился в Ястреба-Ворылло; Книксен — в Занозу-Книксен и так далее.

Словом, родовые прозвища сделались модой, пределом мечтаний, знаком отличия, без которого сколько-нибудь уважающий себя человек не решался переступить порог гостиной. Только они могли оградить дворянскую честь от наводнения плебейских вкусов и претензий, грозивших затопить все. В этих усердных стараниях выделиться не было бы ничего предосудительного, если бы они не совпали с великой реформой, всколыхнувшей все общество. Стоит ли, право, унывать и опускать руки оттого, что счастье изменило и уплыл достаток? Напротив, тем решительней надо засучив рукава браться за дело, чтобы вернуть былое величие и богатство. Плачущий — плачет, голодный — голодает, а кто вышел сухим из воды — украшает себя родовым прозванием к вящей славе своей и отечества: пусть мир видит, что польская шляхта не только не сгинула, но еще и печется о своем величии!

Из этого нетрудно заключить, что дарвиновский закон приспособления к среде не распространяется на определенную породу людей. Они везде остаются сами собой — ив счастье, и в несчастье, и до, и после бури.

И разве могли Помпалинские отстать, когда вокруг свершались столь благородные и великие дела? Впрочем, графы Август и Святослав, как люди пожилые и достигшие предела своих желаний, остались равнодушными к свирепствовавшей в уезде эпидемии. Соперничать с какими-то Тутунфовичами или Книксенами они считали ниже своего достоинства. Но о чести семьи позаботился граф Мстислав, сын графини Виктории (урожденной княгини Икс) и покойного графа Ярослава. Ради такого дела юный граф не поленился съездить в Литву и не успокоился, пока не нашел в семейном архиве нужных бумаг, где черным по белому было написано, что два его дальних предка были женаты на знатных испанках, дочерях владетельных грандов. (Об этом он знал уже раньше из рассказов, слышанных в детстве, да и портреты своих прабабок видел в столовой у дяди Святослава.) А перед именами испанских грандов, как известно, всегда стоит частичка «Дон». Две испанки, значит, два «дон». Сложенные вместе, они составляли благозвучное «Дон-Дон», которое выгодно отличалось от разных «Жемчужин», «Корыт» и прочих пошлых отечественных прозвищ, Оно напоминало звон гитары, вызывая в воображении целую экзотическую картину; бархатный плащ, закинутый за плечо, на манер графа Альмавивы, шляпа со страусовыми перьями и так далее, и тому подобное.

Говорят, что это аристократическое прозвание — выдумка графа Мстислава, — став известным в уезде, пробудило дух благородного соревнования, в котором одержали верх два шляхтича, одаренные самой богатой фантазией: один стал писаться на французский манер с двойным «Де-Де», другой — на немецкий «Фон-Фон».

Но подражание, сколь талантливо оно ни было, не прижилось на родной почве. Испанское «Дон-Дон» встретило восторженное одобрение, а французское «Де-Де» и немецкое «Фон-Фон» были осмеяны и вскоре бесследно исчезли с визитных карточек и писем, словно их никогда не бывало.

Это лишний раз подтверждает справедливость пословицы: «Что позволено Юпитеру, то не позволено быку». Иными словами, за что богатого хвалят и уважают, за то захудалого бедняка шляхтича высмеют и обольют презрением.

Теперь, когда читателю известно происхождение и значение герба и родового прозвания, надобно сказать несколько слов и о графском титуле, у которого тоже своя, полная драматизма история.

Из-за него и произошли печальные события, которые составляют содержание моей повести; из-за него обрушились на почтенное семейство печали и невзгоды, побудившие меня взяться за перо. Но, чтобы не повторяться, я предоставляю самому читателю узнать историю титула из дальнейшего повествования и предлагаю его вниманию следующую главу, закончив свой исторический экскурс. В ней он удостоится чести вступить вместе со мной в пресветлые хоромы графа Святослава и познакомиться с некоторыми главными представителями почтенного семейства.



II

Кроме обширных земельных владений и роскошных усадеб в Литве, графу Святославу Помпалинскому принадлежал великолепный дворец в Варшаве — украшение одной из главных улиц столицы. Здесь он почти безвыездно жил в продолжение многих лет, если не считать поездок на воды летом и в какую нибудь европейскую столицу зимой.

Но с некоторых пор он все реже стал покидать Варшаву, поручив надзор за имениями целой армии приказчиков, управляющих и доверенных лиц, чьей обязанностью было дважды в год являться пред ясные очи седого барина с отчетами, рапортами и денежными доходами.

Средний брат тоже жил в собственном особняке. Правда, это был не дворец, но зато красивый, уютный домик — настоящий шедевр архитектуры и образец комфорта.

Только младшему из ясновельможных братьев — Ярославу — не выпало счастья владеть ни дворцом, ни особняком в столице. Дело в том, что он унаследовал как раз те земли, где возводилось знаменитое строенье, которое уже сравнивалось с Кёльнским собором, хотя это был скорее Ватикан в миниатюре. Сооружение его он почитал делом чести и своим священным сыновним долгом.

Но завершить дело отца ему не удалось — из двухсот палат возведя девяносто восемь, а из пятнадцати башен и башенок — девять, неутомимый зодчий отдал богу душу, завещав старшему сыну, Мстиславу, продолжать, а если достанет сил и денег, окончить труд двух поколений, предпринятый для блага отчизны и своего собственного. Возводя это чудо архитектуры в Литве, граф Ярослав уже не мог ничего строить в Варшаве и в свои наезды туда вынужден был вместо дворца или хотя бы особняка останавливаться в обыкновенном каменном доме, который он снимал, как самый заурядный жилец, платя самую тривиальную квартирную плату.

Это всегда шокировало супругу графа Ярослава, урожденную княгиню Икс. Она провела большую часть своей молодости в Париже и прекрасно знала, что принято во всех Сен — Жерменских предместьях мира и что ей подобает по рождению, положению и связям. С нею в дом Помпалинских вошел неведомый ему дотоле великосветский шик. Но что поделаешь — мезальянс есть мезальянс! Только сооружаемое в Литве подобпе Ватикана несколько вознаграждало ее и искупало в глазах света наемный дом.

Когда граф Ярослав умер, отпрыски его — Мстислав и Цезарий — едва успели перейти с рук француженок- бонн к гувернерам той же национальности, и должно было пройти еще немало времени, прежде чем их юные шаги стал направлять будущий ментор и наставник обоих — l’abbé [113] Ламковский. Граф Святослав, человек холостой и к тому же, конечно, в рамках светских приличий — друг графини, предложил ей после смерти своего незабвенного брата поселиться с сыновьями в наполовину пустовавшем доме, который сделал бы честь любой графской и даже породнившейся с князьями семье.

Поцеремонившись немного для приличия, графиня согласилась. Ведь граф Святослав был холост и как будто не собирался жениться, а значит, его имения и капиталы должны были перейти или к единственному сыну графа Августа или к ее сыновьям, если, конечно, старику не вздумается завещать все на благотворительные цели, потому что филантропия в последние годы жизни стала его страстью. Нежная и заботливая мать почла своим священным долгом держать сыновей в доме почтенного дядюшки и ради них завоевать его расположение, даже в ущерб племяннику и филантропии. К тому же как ревностная христианка она полагала, что ей на том свете зачтется, если она будет ухаживать за стариком и скрашивать его одиночество. Она как раз вступала в тот возраст, который отделяет молодость от старости, делала первые шаги по стезе ханжества и сопутствующих ему добродетелей: смирения, самоотречения и милосердия.

Графиня Виктория больше десяти лет жила во дворце своего деверя, где прошли детство и юность ее сыновей. Ее апартаменты, состоящие из множества гостиных, будуаров и кабинетов, соединялись с половиной графа узкой длинной галереей, одна стена которой была застеклена, а другая увешана картинами разных размеров, представлявшими довольно богатое собрание живописи.

Однажды белым зимним утром графиня, велев доложить о себе, направлялась по галерее на половину деверя.

Это была статная, высокая женщина. Ее легкая, но величественная походка, гордо вскинутая голова, нежное, белое, хотя покрытое уже сетью морщинок лицо, надменный и властный взгляд больших черных глаз, в которых еще не угас былой пламень, уверенные жесты и манера держаться — ничто не обличало в ней смирения, благочестия и прочих добродетелей праведницы, какой она слыла во мнении света.

Но внешность часто бывает обманчива. И может быть, облик графини хранил следы отличавших ее когда- то, но теперь подавленных свойств характера: надменности, суетного влечения к красоте и роскоши, неутоленной тоски по земным радостям и наслаждениям. Свергнутая с пьедестала прежняя суть человека мстила своему победителю, упорно облекая праведницу в пурпур былого величия.

Черное платье из дорогого шелка тихо шелестело по ковру, устилавшему пол галереи. На шее, в пене белоснежных тонких, как паутина, кружев утопала массивная венецианская брошь овальной формы с изображением храма святого Петра. Черные с проседью волосы небрежно обвивали такие же кружева, придавая наряду графини вид изысканного утреннего demi negligé[114].

Миновав картинную галерею и столовую с портретами предков на стенах, среди которых на самом видном месте красовались две прабабки — испанки, графиня вошла в комнату, где в черном фраке, с длинной черной бородой и французской газетой в руках сидел любимый камердинер графа, всегда готовый поспешить на его зов. Неторопливым, исполненным достоинства жестом положив на стол номер «Конститюсьонель», он встал навстречу гостье, собираясь распахнуть перед ней двери графских покоев. Но графиня, услыхав голоса в соседней комнате, замешкалась.

— Qui est là?[115] —спросила она.

— Monsieur le comte Auguste Помпалинский et monsieur l’abbé[116] Ламковский, — ответил камердинер.

Графиня Виктория небрежно кивнула, но глаза ее под опущенными ресницами внезапно сверкнули и едва заметная улыбка тронула еще алые, хотя окруженные мелкими морщинками губы. Но, когда камердинер отворил двери, улыбка сбежала с ее лица, и оно приняло обычное постное выражение.

Комната, куда вошла графиня, служила одновременно гостиной и кабинетом. Там стояли софы и кресла, обитые золотистой камкой, мраморные консоли с большими зеркалами, у окна — громоздкое бюро (по количеству бумаг, письменных принадлежностей и размерам напоминающее стол какого нибудь министра); в одном углу — статуя, изображавшая известного художника, в другом — бюст композитора, в третьем — высокий раскидистый фикус в мраморном вазоне, достававший до потолка своими широкими листьями. Четвертый угол комнаты занимал большой мраморный камин с искусной малахитовой инкрустацией. На каминной полке стоял портрет в позолоченной раме, а по бокам, словно символы печальных воспоминаний, две узкие высокие вазы. На портрете была изображена известная французская певица, мадемуазель Марс, с которой граф познакомился в Париже и, как гласила великосветская молва, без памяти в нее влюбился. Стены украшали портреты известных красавиц и актрис, однако их позы и наряды были de la dernière convenance[117], как, впрочем, и полагается в кабинете почтенного господина, посвятившего остаток своих дней семье и филантропии.

В кабинете находилось трое мужчин с очень разной внешностью и выражением лиц. Перед камином, где чуть тлел огонь (здесь ничто не должно было напоминать мещанский уют или безвкусную шляхетскую роскошь), в низком глубоком кресле в небрежном, но изысканном demi negligé полулежал граф Святослав; ноги его, завернутые, хотя в комнате было тепло, в крапча-

тый, как шкура леопарда, мягкий плед, покоились на обитой бархатом скамеечке.

Граф давно страдал артритом, но по его бледному, изможденному, еще красивому лицу видно было, что не только этот недуг гнездится в его достойном теле. Негустые, с серебристым отливом волосы оттеняли высокий, изборожденный морщинами лоб, говоривший о недюжинном уме и некогда бурных страстях. Из под седых бровей холодно и проницательно глядели большие серые глаза; увядший рот с опущенными уголками выражал истинно аристократическую невозмутимость, хотя временами на губах змеилась ироническая полуулыбка, выдававшая затаенную горечь.

В нескольких шагах от него, непринужденно опершись о камин, стоял граф Август, который был на пять лет моложе своего шестидесятипятилетнего брата. Если внешность графа Святослава свидетельствовала о врожденном, хотя, быть может, не получившем должного развития, уме и утонченной болезненности когда то пылкой натуры, весь облик младшего брата говорил об отличном здоровье, веселом нраве, которому тесно в рамках хорошего тона, и о крайней самоуверенности, основанной на глубочайшем убеждении в своем физическом и умственном превосходстве над всеми. Коренастый, румяный, толстощекий, с живыми, блестящими глазами, густыми волосами и длинными бакенбардами, безупречная чернота которых выдавала при ближайшем рассмотрении частое и искусное пользование фиксатуаром — шестидесятилетний граф был, что называется, «земной» натурой — bon vivant, beau mangeur et joyeux compagnon[118], как говорят французы. Кроме того, он был еще страстным спортсменом и охотником — его скаковые лошади, породистые борзые, легавые, гончие славились по всей стране и даже за ее пределами. Так что и он вносил свою лепту в сокровищницу фамильной и национальной гордости. Достаточно было взглянуть на него, чтобы подумать: на эти ноги просятся высокие английские верховые или болотные сапоги, в эти руки — хлыст или чара, а на грудь — салфетка, залитая соусом piquant[119]. Так оно и было: английские сапоги, хлыст, салфетка и чара были неизменными спутниками графской жизни.

Однако на сей раз, как ни странно, вместо всех этих спортивных и гастрономических атрибутов на графе был строгий темно — синий мундир, на золотых пуговицах которого виднелись какие то загадочные фигурки, топорики, лопаточки и горшочки. Я не шучу, господа! Это был мундир знаменитого Археологического общества, которое вот уже несколько лет, как перестало существовать, но оставило бывшим членам в память о своих недолгих днях эти мундиры с кабалистическими знаками.

Граф Август попал в Общество по чистой случайности: на его земле обнаружили древний литовский курган и извлекли оттуда разные черепки и древние языческие статуэтки. Курган обнаружил и раскопал не он, но ведь земля была его и раскопки велись с его позволения. Кроме того, все эти черепки он безвозмездно пожертвовал ученому Обществу, за что и был принят в его члены, получив право носить мундир. Это обстоятельство так сильно повлияло на него, что с той поры он и вправду отдался науке, причем самой мудреной — археологии. Он коллекционировал, а вернее, поручил специально нанятому для этого секретарю собирать, не останавливаясь перед расходами, старые монеты, мебель, статуи и даже книги. Для хранения древностей он отвел в своем особняке два просторных зала и вскоре прослыл в свете рачительным коллекционером и усердным разыскателем памятников старины.

Итак, если граф Святослав пользовался репутацией филантропа и мецената, то в его брате уважали отнюдь не владельца отличных скаковых конюшен и псарен, а неутомимого ученого — патриота. А если вспомнить, какой благочестивой и добродетельной дамой слыла графиня Виктория, то нечего удивляться, что в определенных кругах и клерикально — аристократической печати досточтимое семейство сравнивалось с находившимся тогда в зените могущества и славы домом Бонапартов. Ведь, как известно, сам император был талантливым литератором, сын его — либералом и так далее.

Граф Август очень дорожил славой ученого и, хотя Археологическое общество давно исчезло с лица земли, имел обыкновение во всех сколько нибудь торжественных случаях облачаться в мундир с золотыми пуговицами.

— Ça fait toujours mousser le nom![120]—говаривал он в таких случаях, самодовольно поглаживая пышные бакенбарды.

Третьим в комнате был аббат Ламковский — высокий, худощавый мужчина с правильными и приятными чертами лица, на котором не было никаких следов растительности; и это придавало ему моложавый вид, хотя в его густых, черных кудрях уже серебрились седые нити. Сидя в стороне от братьев, он белой холеной рукой листал альбом. При появлении графини аббат поднял большие черные глаза, внешне спокойное выражение которых не могло скрыть внутреннего огня.

Граф Святослав при виде гостьи шевельнулся, словно собираясь встать, но боль в ногах и толстый плед остановили этот галантный порыв, кстати, совершенно излишний, потому что графиня сама подошла к креслу деверя и, взяв в обе ладони его худую, с длинными пальцами руку, осведомилась с нежной заботливостью.

— Bonjour, bonjour! Comment donc ça va t — il?[121]Как вы себя сегодня чувствуете, cher frère?[122]

— Merci[123], — ответил тот с бледной улыбкой, — comme toujours! Как всегда.

Граф Август как истинный рыцарь и благовоспитанный кавалер подскочил к невестке и пухлыми губами приложился к ее атласной ручке. Аббат ограничился молчаливым поклоном.

— Раненько вы сегодня пожаловали, — сказала графиня, опускаясь в кресло рядом со столиком, где лежали альбомы, и обращаясь к обоим гостям, хотя слова ее явно относились к аббату.

— Comment donc![124] — пожалуй, немного громче, чем полагалось, воскликнул граф Август, отчего графиня слегка поморщилась. — Я хочу лично поздравить дорогого племянника…

— Господин граф, — почти одновременно с ним заговорил аббат, — был так любезен, что пригласил меня на это семейное торжество, чтобы из уст нашего дорогого Мстислава внять голосу святого града, который дойдет до нашей грешной земли.

Аббат говорил тихо, и его бархатный голос мягко оттенял громкий, грубый бас графа Августа, чьи слова графиня даже не удостоила внимания. Впрочем, ни для кого не было секретом, что графиня его не жалует. Грубость графа Августа претила этой утонченной, возвышенной натуре.

— Oh, oui![125]—с подавленным вздохом обратилась она к аббату. — Надеюсь, Мстислав привез нам благословение святого отца, которое для нас будет величайшим счастьем и радостью. Мстислав — удивительный юноша! Совсем молодой — и полный такого благородного рвения, такого упорства в добрых делах. Мне, как матери, позволительно гордиться таким сыном — сегодня бог мне простит этот грех нескромности, не правда ли, monsieur l’abbé? — шутливо закончила она с очаровательной улыбкой.

— Конечно, — легким кивком подтвердил аббат, улыбнувшись в ответ. — Вы вправе гордиться, воспитав такого сына.

— С божьей помощью… и вашей, — прошептала графиня.

— Ничто на земле не свершается без божьего благословения и помощи, — еще тише промолвил аббат, из скромности умалчивая о себе.

Во время этого разговора граф Святослав неподвижно сидел в кресле, не проронив ни слова. Только раз, когда графиня упомянула о грехе нескромности, по его губам скользнула чуть приметная улыбка. Зато графу Августу было явно не по себе. Похвалы в присутствии богатого и бездетного брата, расточаемые племяннику, неизвестно почему производили на него неприятное впечатление. Не выдержав, он наклонился к брату и сказал, насколько мог, тише:

— Жаль, что моего Вильгельма не было в Варшаве, когда заварилась вся эта неприятная история с титулом… Он сам поехал бы в Рим по праву старшинства…

Графиня услышала, и в глазах ее вспыхнул злой огонек.

— Насколько мне известно, Вильгельм сейчас при ятно проводит время в Хомбурге, — возразила она, бросив взгляд на графа Святослава.

Слова эти, сказанные самым любезным тоном, как отравленные стрелы, вонзились в отцовское сердце графа Августа.

— Вильгельм только проездом задержался в Хом- бурге… и сейчас же едет в Лондон по делам алексин- ской фабрики, — запинаясь, пробормотал граф Август и тоже посмотрел на старшего брата, словно проверяя, какое впечатление произвели на него слова графини. Но старший брат молчал, и лицо его по — прежнему было бесстрастно.

— Правда? — протянула графиня. — Это для меня новость! А я слышала, будто алексинская фабрика закрывается, потому что Вильгельм так и не прислал станков из за границы.

— Mais pardonnez, moi chere belle soeur…[126] — начал было граф Август, сильно покраснев.

— Permettez[127], — холодно и сухо перебил его граф Святослав. — Фабрика в Алексине уже закрыта. Вильгельм проиграл в Хомбурге деньги, которые ему дали на покупку станков.

При этом граф Святослав спокойным, равнодушным взглядом окинул брата, отчего тот побагровел до корней волос. Не столь искушенный в красноречии, как в гастрономии, археологии и спорте, он стал, попросту говоря, заикаться и с трудом выдавил из себя:



— Mais… mais… ça fait toujours mousser le nom…[128]

Графиня торжествовала.

— Еще неизвестно, привезет ли Мстислав из Рима то, за чем мы его посылали, — продолжал граф Святослав, казалось, не обращая ни малейшего внимания на присутствующих.

— Дорогой брат! — воскликнул граф Август. — Как ты можешь сомневаться…

— Сомнение во всем стало моей второй натурой, — с усмешкой произнес хозяин дома.

— Однако позвольте заметить, граф, — тихо возразил аббат, — в Священном писании сказано: блажен, кто верует в царствие небесное…

— Или в глупые фантазии, — докончил граф Святослав с присущей ему невозмутимостью.

— Что касается титула, которого нас незаконно лишили, — сказал граф Август, — то я убежден, что святой отец исправит эту несправедливость, и тогда…

— Cher comte, — сладким голоском пропела графиня, — прежде времени судить о намерениях и решениях столь священной особы не пристало нам, простым смертным…

— Тем не менее, — снова вмешался в разговор хозяин дома, — вы, chère comtesse[129], видно, не сомневались в благоприятном исходе, если сочли возможным сообщить княгине Б., баронессе М. и многим другим, что нашей семье пожалован Римом графский титул.

Теперь в затруднительное положение попала графиня, уличенная в женской болтливости, а граф Август расправил плечи и, поглаживая бакенбарды, заметил с улыбкой:

— Графиня возлагает большие надежды на дипломатические способности сына…

— И не ошибается, — сказал граф Святослав, — Мстислав и в самом деле un jeune homme très capable[130]. Я уверен, что на месте Вильгельма он придумал бы какой нибудь дипломатический ход, чтобы достать машины для алексинской фабрики.

Победа опять осталась за графиней, а граф Август смутился и приуныл. Как видно, от графа Святослава зависели радость и огорчение, торжество и унижение этих двух людей, добивавшихся его благосклонности, а он получал удовольствие, играя на их чувствах.

Аббат прервал эту милую семейную беседу, заметив, что венский поезд уже прибыл и граф Мстислав с минуты на минуту предстанет перед родными.

— Жалко, что Павлик уехал с Цезарием в Литву, — заметил граф Август, — а то бы он встретил Мстислава…

— Pardon, cher comte, qui est ce que ça…[131] Павлик? — спросила графиня.

— Eh, bien! Paul, notre cousin[132] и ваш, chère comtesse, экс — паж и воспитанник.

Подпущенная графом Августом шпилька заставила графиню покраснеть. Как! Сказать, что у нее, словно у какой нибудь легкомысленной кокетки, был «паж»! Какая дерзость!

— Нехорошо получается, — продолжал младший брат, — такое важное событие, и никто из семьи не встречает Мстислава. Мне же неудобно встречать собственного племянника. Жаль, что Поля нет, хотя, с другой стороны, бедный наш Цезарий совсем бы пропал без него в деревне.

На слове «бедный» граф Август сделал ударение и вздохнул.

— Цезарий совсем еще ребенок, — отозвался граф Святослав.

— Pardon, cher frère[133], — перебил его брат, — этому бедному ребенку уже двадцать три года.

— Некоторые люди до старости остаются детьми. Боюсь, что Цезарий относится к их числу.

— Mon Dieu![134] — вздохнула графиня. — Как бы я была счастлива, если бы Цезарий обладал хоть десятой долей того ума, воли и того… savoir vivre[135], которыми небо так щедро наделило Мстислава!

— Не ропщите, графиня, не ропщите, — тихо сказал аббат, — пути господни неисповедимы, и нам не дано знать, почему одного брата он наградил всеми дарами, а другому, не менее достойному, отказал в них… Душевные качества графа Цезария должны радовать любящую и благочестивую мать… У него ведь тоже доброе сердце.

— Hélas![136] — тихо вздохнула графиня, но, вместо того чтобы вступиться за младшего сына, о котором, понизив голос, с насмешливой улыбкой что то рассказывал брату граф Август, она погрузилась в созерцание альбома.

Замолчал вскоре и граф Август, видя, что самые его тонкие намеки и остроты наталкиваются, как на стальную броню, на ледяное равнодушие брата. Аббат смотрел в окно; графиня не поднимала глаз от альбома. В комнате воцарилась тишина — торжественная тишина перед важным событием. Но, прежде чем оно свершится и карета с любимцем и баловнем семьи — графом Мстиславом — подкатит к подъезду, мы, поскольку у нас нет оснований с таким же нетерпением ожидать его приезда, приоткроем завесу над недавним прошлым и посмотрим, зачем молодому графу понадобилось ездить в Рим.

Весь сыр — бор загорелся, как уже, наверное, смекнул догадливый читатель, из за графского титула. К превеликому нашему сожалению, с титулом произошло то же, что и с именем Помпалинских. Из за низкой зависти или преступной нерадивости все до одного летописцы, историки и геральдики предали его забвению. Точно так же и родословная или какие либо другие грамоты, подтверждающие право Помпалинских на графский титул, бесследно исчезли из за тайных интриг или непростительной беспечности предков.

Из частной переписки и других неофициальных документов явствовало, что еще отец трех ясновельможных братьев подписывался: граф Помпалинский. От отца титул унаследовали и сыновья. Реже и осторожней других и почти всегда только за границей называл себя графом старший брат Святослав. Ярослав и Август меньше себя сдерживали в этом отношении; однако и они, надо отдать им справедливость, знали меру. Что же до третьего поколения, то граф Мстислав, не утруждая себя изучением семейных архивов, просто решил, что титул так же ему причитается, как поместье с воздвигаемым там маленьким Ватиканом, и употреблял его направо и налево, ни минуты не сомневаясь в его законности. С его легкой руки графский титул из частных писем и с визитных карточек перекочевал даже на официальные бумаги. На первый раз это сошло благополучно, не привлекая ничьего внимания; сошло и на второй, и на десятый, но на двадцатый или двадцать первый произошел скандал. Официальный документ за подписью: «Мстислав Вацлав Кароль, граф Дон — Дон Челн — Пом- палинский» обрушил на молодого графа катастрофу в лице чиновника, который с безукоризненной вежливостью объяснил, что в вышеупомянутую подпись вкралась небольшая ошибочка, а именно, по мнению властей, одно слово из семи лишнее, и они, то есть власти, вынуждены настоятельно просить не прибавлять его впредь к своей фамилии. На этот раз за незаконное употребление титула придется только уплатить штраф; но в случае несогласия грозит судебный процесс. «Я не сомневаюсь, — сладко пропел «приказный крючок», — что славный род Помпалинских при его заслугах, добро детелях и богатстве достоин графского титула. Но что поделаешь! Закон есть закон! С некоторых пор право ношения титула у нас строго проверяется. Необходима бумага! Только маленькая — премаленькая бумажка, — и все будет в порядке! Я уверен, я глубоко убежден, что ясновельможный пан без труда исходатайствует себе эту бумажку, и тогда…»

Тут граф Мстислав, который, полулежа в шезлонге, терпеливо слушал льстиво — витиеватую речь «крючка», приподнялся, потянул шнурок от звонка и сказал вошедшему лакею:

— Жорж, выстави этого господина за дверь!

Сидевший на краешке стула «приказный крючок».

вскочил как ужаленный, быстро положил на инкрустированный столик бумагу с большой серой печатью и, поклонившись два раза, без посторонней помощи покинул дворец. А молодой граф поднялся с шезлонга, схватил бумагу и скомкал ее; но, подумав, снова позвал лакея:

— Жорж, ступай и спроси, может ли дядя сейчас принять меня.

Вернувшись, Жорж доложил, что граф ждет его.

Не прошло и двух минут, как Мстислав уже был наверху, в кабинете дяди. По нервным жестам и негодующему лицу племянника хозяин дома сразу догадался, что произошла какая то неприятность. Но он не выказал ни любопытства, ни волнения.

— Qu’y a t il donc? [137] — спокойно спросил он.

— Дорогой дядюшка, — начал Мстислав, задыхаясь и от волнения даже позабыв обратиться к нему по — французски. — Ужасная наглость! Прямое оскорбление!.. Мне жаль, но я должен тебя огорчить.

— Пустяки, — недовольно перебил дядюшка, — огорчай, только говори поскорей, в чем дело! Tous ces emportements me donnent horriblement sur les nerfs![138]

— Lisez ceci, mon oncle[139], — изрек Мстислав и театральным жестом протянул ему бумагу с печатью.

— Не люблю разбирать всякие каракули. Sois si bon[140], скажи, что это такое…

Мстислав объяснил, и каково же было его удивление, когда он увидел, что рассказ ничуть не взволновал дядюшку. Неужели ничто — ни оскорбление, ни позор— не может вывести этого каменного человека из равновесия?

— Eh bien[141], — отозвался граф Святослав, — не вижу, из за чего тут выходить из себя и огорчаться… et que puis je, moi, faire pour ton plaisir? [142]— Я хочу знать, графы мы или нет? — еле сдерживая возмущение, спросил племянник.

Граф Святослав помешал золочеными щипцами в догоравшем камине и сказал:

— C'est selon[143]. Для черни, для простонародья любой человек с нашим состоянием и положением в обществе — граф. С этой точки зрения мы, конечно, графы, и самые доподлинные, потому что у нас нет долгов и в двух поколениях не было мезальянсов. А вот с этой (он указал на казенную бумагу), с официальной… у нас титула нет и никогда не было.

Мстислав широко раскрытыми глазами уставился на дядюшку.

— Vous plaisantez, mon oncle! [144]

— Убедись сам!

— И вы говорите это так спокойно!

Всегда опущенные углы рта слегка приподнялись, и на губах зазмеилась чуть заметная усмешка.

— Мне не двадцать пять лет, mon enfant[145].

Ударение на словах mon enfant окончательно вывело Мстислава из себя.

— Je ne suis plus enfant![146] — вспылил он. — От юности меня отделяет целая вечность, et que les sources des émotions se sont desséchées en moi[147]. И хотя меня мало трогает все, что происходит на этой скучной планете, мне не безразлично, когда оскорбляют меня или членов семьи, к которой я имею честь принадлежать. Сегодняшний случай — это дело рук демократов, это их подлые интриги, и больше ничего. Они рады подкопаться под нас, но мы, слава богу, еще крепко держимся. Эти штучки в интересах всего общества нельзя оставлять безнаказанными! Перестав почитать избранных, оно станет добычей уличных крикунов и санкюлотов. Наконец, это просто скандал. Shoking! [148] Или ты думаешь, mon oncle, это удастся скрыть? Думаешь, это не разнесут по всем перекресткам? Да разве наши так называемые «прогрессивные» писаки упустят такой случай? Они состряпают целый ворох статей, комедий и романов, для которых демократическая пресса с радостью предоставит свои страницы… Мы слишком высоко стоим, чтобы это могло пройти незамеченным… а я… я слишком горд и не буду сидеть сложа руки и смотреть, как нас оскорбляют и выставляют на посмешище толпы!..

Он выкрикивал все это, бегая по комнате, размахивая руками, в порыве гнева позабыв о правилах хорошего тона. А старый граф наблюдал за ним с любопытством мудрого и опытного исследователя человеческих душ. Дав ему выговориться, старик невозмутимо сказал:

— Знаешь, Мстислав? Когда я вижу тебя таким возбужденным, мне всегда кажется, что ты сердишься потому, что находишь в этом удовольствие.

Озадаченный словами дяди, Мстислав остановился посреди кабинета и усмехнулся нехотя.

— Eh bien, c’est vrai, mon oncle! [149] — сказал он. — Откровенно говоря, я редко чувствую, что живу. А вот когда рассержусь, то испытываю нечто подобное. Этот несносный Жорж мне уже порядком надоел, пора его прогнать. Смирный, как овца, нем, как рыба. Уже три месяца служит у меня и ни разу не разозлил меня как следует. Но je vous assure, mon oncle[150], когда эта лиса в мундире с золотыми пуговицами сидела сегодня напротив меня и несла весь этот вздор про бумажку, штраф и тому подобное, я почувствовал, что tout de bon, hors de moi…[151] Вот и сейчас только представлю себе, какой будет скандал!.. Нет, этого нельзя так оставить, нужно действовать…

— Действуй, действуй, mon cher, — одобрил граф Святослав, — а если понадобятся деньги, мой карман к твоим услугам. И хоть я не обладаю твоим счастливым даром время от времени сердиться и таким образом чувствовать, что живу, дела нашей семьи мне тоже не безразличны. Больше того, я убежден, что нам во что бы то ни стало надо сохранить свое положение, ибо толь» ко оно может дать те мелкие, жалкие радости, которые доступны человеку на этом свете.

Дядины слова не обрадовали и не опечалили Мстислава. Он молча ходил по комнате, думая о чем то, и наконец, остановившись перед графом Святославом, сказал:

— Mon oncle, я завтра еду в Рим.

— Vas y, mon cher[152]

— Год назад туда отправился Бондондоньский— простой шляхтич, vous savez, mais diablement riche[153], a вернулся…

— Я знаю эту историю…

— Oui, mon oncle[154]. A с нашими связями… К тому же мама десять лет назад была в Риме и оставила о себе хорошую память, поэтому я полагаю…

— Eh bien, vas à Rome[155]. A сейчас мне надо переодеться, сегодня у меня tu sais, un dîner d intimes[156]. Князь Б. тоже будет. A propos[157], как там проект твоей матери?

— Какой проект?

— Le projet de ton mariage avec la princesse Stéphanie В.[158]

Лицо Мстислава передернуло нескрываемое отвращение.

Comment vous va t — elle?[159] — допытывался дядя.

Страшна как ночь, — нехотя ответил Мстислав.

— Fi donc[160], Мстислав! Ведь она княжна!

— А похожа на ведьму!

Mais vous avez des expressions… mon cher…[161] или ты собираешься жениться на богине красоты? Не будь наивным! Богинь найдешь ты сколько угодно за деньги; но помни, что любое лакомство в конце концов приедается. Мы женимся не pour le plaisir de notre coeur [162], как говаривали в старину чувствительные пастушки, а чтобы не приходилось в таких вот случаях ездить в Рим или, на худой конец, чтобы деньги были для такого путешествия.

Мстислав выслушал его с брезгливой гримасой, а потом сказал:

— Mon oncle, хоть мне и дороги интересы семьи, я не могу ради этого жертвовать своей свободой и надевать на себя ярмо неизбежных и тягостных обязанностей. Впрочем, не стоит загадывать; может быть, жизнь и вынудит меня к этому, но пока, oncle, я хочу следовать вашему примеру в надежде избежать — comme vous, mon oncle[163], сладостных уз Гименея.

Сказав это небрежным тоном, так что нельзя было догадаться, говорит он всерьез или шутит, Мстислав отвесил низкий поклон и вышел из комнаты.

За совещанием с дядюшкой последовало другое, более долгое и доверительное — с матерью, а потом третье, самое длительное, с лучшим варшавским ювелиром. Но вот все позади: и материнские благословения, и наставления аббата о нравах и обычаях, этикете и церемониале папского двора, и вялое рукопожатие графа Святослава, и долгие лицемерные объятия графа Августа, — Мстислав сел в карету и укатил.

А через месяц после того памятного дня карета Мстислава (неизвестно, графа или даже князя) снова остановилась у подъезда.

— Voilà notre jeune comte qui arrive! [164] — опять неестественно громко закричал глядевший в окно граф Август.

— Peut—être prince?[165] — улыбнулся аббат.

Графиня, волнуясь, поднесла белую руку к шелковому корсажу, под которым часто билось сердце.

В прихожих, на лестницах, перед парадным подъездом поднялась суетня. Дворецкий, швейцар с галунами, лакеи — все услужливо кинулись навстречу молодому барину, А он далеко не так проворно и бодро вылез из кареты, как подобает человеку, который без колебаний предпринял столь далекое и, по — видимому, успешное путешествие. Худой и бледный молодой граф (или князь) казался утомленным даже не дорогой, а скучной необходимостью жить.

Его красивые миндалевидные глаза смотрели сонно; стройный и худощавый, он с таким трудом волочил ноги, как будто поднимался по крутой лестнице.

— Принимает сегодня мой дядя? — спросил он у графского камердинера, тоже вышедшего его встречать.

— Принимает и вместе с ясновельможной графиней ждет ясновельможного пана.

При виде сына ясновельможная графиня только пошевелилась в кресле, но даже не привстала. Знатной даме не к лицу кидаться сыну на шею, как бы ни был он дорог ей и сколько бы ни длилась разлука, да и благовоспитанный сын никогда не раскроет объятий навстречу даже самой лучшей из матерей. Графиня просто протянула сыну свою белую руку и тихо, томно сказала:

— Bonjour, шоп enfant[166].

— Bonjour, maman[167], — ответил сын и прикоснулся губами к ее руке.

Так же сдержанно поздоровался с ним и граф Святослав; зато граф Август выразил свою радость более бурно и многословно. Аббат пожал юному путешественнику руку, сказав шутливо:

— Я, право, не знаю, как вас величать… prince ou comte? [168]

Мстислав вместо ответа обернулся к раскрытой в соседнюю комнату двери и, увидев рыжую бороду Жоржа, позвал:

— George! Mon étui de Rome! Celui, que tu sais![169]

— Oui, monsieur le comte[170], — прозвучало в ответ.

Граф Август, графиня Виктория и аббат переглянулись и, точно сговорившись, разочарованно прошептали:

— Comte!

Только граф Святослав невозмутимо помешивал золочеными щипцами в камине, словно ничто на свете его не интересовало.

— Ну, что твой Жорж — все так же спокоен и флегматичен? — спросил он.

— Немного изменился к лучшему. В Вене устроил мне бурную сцену из за какого то немецкого фрикасе; в Польше, дескать, такое и мыши грызть не станут. Я отчитал его хорошенько за эти гастрономические причуды, а он мне на каждое слово — десять в ответ. Наконец через четверть часа я вышел из себя — и на следующий день подарил ему что то из своего гардероба…

— Браво! — сказал граф Святослав. — Значит, в Вене ты неплохо провел время. А в Риме?

— Скука смертная… — ответил Мстислав, подавляя зевок. — В театры я не хожу, са m’embête; [171] памятники и развалины мне все давно известны… В перерывах между визитами и деловыми свиданиями спал, как медведь в берлоге… И думал порой, что и вправду засну вечным сном…

— Ба! Совсем невесело! А на какого нибудь там метрдотеля или рассыльного ты не мог рассердиться?

— Oui da, mon oncle! [172] Но ведь я был на положении d’un comte polonais [173], а вы сами знаете, что это значит. Бесконечная почтительность и услужливость на каждом шагу…

— А Жорж?

— 1! était assommant[174] со своей рабской покорностью…

— Au nom du ciel[175], дорогие мои, неужели в такой важный момент нельзя поговорить о чем нибудь другом, кроме Жоржа и странного пристрастия Мстислава к скандалам и ссорам?

Это восклицание вырвалось у графа Августа, который с самого появления племянника сидел как на иголках. Ему не терпелось узнать, как решилось их дело в Риме, а тут все делают вид, будто это интересует их как прошлогодний снег.

В ответ на эту неуместную выходку Мстислав пожал плечами и махнул рукой, словно хотел сказать: «А стоит ли рассказывать о таких пустяках!» — а хозяин дома осуждающе посмотрел на брата, невозмутимо добавив:

— А что ты во всем этом находишь важного, дорогой граф? По — моему, ровно ничего не происходит:

il n’y a que des enfants et des gens de peu, qui se trémoussent et se mettent hors d’eux, pour des riens! [176]

Граф Святослав не скупился на подобные уроки своему до неприличия несдержанному и неотесанному брату. К счастью, вошел Жорж с серебряным подносом, на котором лежал бархатный с золотом футляр, и это избавило графа Августа от необходимости выдерживать ехидный взгляд графини, этой воплощенной добродетели.

Мстислав вынул из футляра большую исписанную бумагу и подал старшему дяде, а сам, словно изнемогая от скучной житейской прозы, опустился в кресло и, прикрыв рот батистовым платочком, широко зевнул. Г раф Святослав не спеша развернул бумагу и прочел по — итальянски: «Диплом о присвоении титула графов Папского государства достойному семейству Помпалинских из Польши, каковой титул закрепляется за всеми представителями рода по мужской линии, от самых старших, ныне здравствующих, до всех последующих, вплоть до его прекращения…»

— От самых старших, ныне здравствующих… — повторил граф Август, — Значит, и за мной тоже?

Его и без того веселые глаза заблестели от восторга. Он все время боялся, что этот эгоист ни о ком, кроме себя, не подумает.

На графиню услышанное произвело совсем другое впечатление. Она побледнела и тихо, скорбно простонала: «Графов!» Однако, быстро овладев собой, она молитвенно сложила белые руки и сказала с растроганной улыбкой:

— Спасибо святому отцу за высокую милость! Я в самонадеянности своей уповала на большее… но да будет воля того, кто мудрее нас и чьи приговоры непогрешимы… Я не хочу роптать…

— Вы говорите, как достойная христианка и благочестивая женщина, — прошептал аббат, и печальные глаза графини засияли от этих слов неподдельным счастьем.

Тем временем граф Август застегнул свой археологический мундир на все пуговицы. Это было верным знаком, что он сейчас разразится витиеватой речью. И в самом деле, он торжественно подошел к племяннику (тот уже заранее, при виде застегиваемых пуговиц, поднялся с ленивым вздохом), взял в пухлые ладони маленькую слабую, как у женщины, руку Мстислава и, многозначительно помолчав, начал:

— Cher neveu! [177] Я почитаю величайшим счастьем и… и… chose…[178] долгом от своего и от имени отсутствующего сына Вильгельма поздравить тебя и воздать должное твоей энергии… et de cet esprit vraiment chevaleresque [179], с какими… с какими ты избавил нас от всех… от всех… chose… чертовских неприятностей, je voulais dire [180] от оскорбительных для нас хлопот о титуле… je voulais dire… oui… о титуле, который нам несправедливо запретили носить и который благодаря твоей энергии et ton esprit chevaleresque… вновь обретен в граде… chose… во святом граде, перед которым я, дорогой Мстислав, — заявляю об этом во всеуслышание, — благоговею malgré… malgré[181] модному в наш пресловутый… chose… демократический век пренебрежительному отношению всяких парвеню и санкюлотов к священным реликвиям. Побывав там не раз, я просто полюбил этот город, приобретя — могу сказать это без ложной скромности — une vraie et approfondie connaissance[182] по части памятников старины, которыми… которыми он славится. Прими же, cher neveu, еще раз искреннюю благодарность, которую я приношу тебе лично и от имени своего отсутствующего сына Вильгельма, а также пожелания всяческих успехов и… и… chose… отличий, которые, несомненно, ждут такого энергичного, благородного и… chose… d’un esprit vraiment chevaleresque члена нашей семьи, к которой вместе с тобой, cher neveu, имеем честь принадлежать и мы с моим отсутствующим сыном Вильгельмом.

Во время этого спича Мстислав трижды зевнул, с трудом устояв от искушения вырвать у дядюшки руку и упасть в кресло, возле которого тот его застиг. Но благовоспитанность и привычка уважать старших в семье одержали верх, и, сделав героическое усилие, Мстислав уставился на языческого божка на пуговице археологического мундира и так, нем и недвижим, мужественно выстоял до конца.

Речь должна была завершиться объятием — порывом, вполне естественным для непосредственного и не умеющего владеть собой графа Августа. Но благодаря усилиям Мстислава дело ограничилось лишь взаимным троекратным целованием воздуха. Мстиславу вообще не терпелось поскорее покончить со всеми неизбежными в этот день церемониями, и он велел Жоржу принести tous les autres étuis de Rome[183].

У того, как видно, все было наготове, потому что он тут же принес на серебряном подносе три красивые коробочки, которые Мстислав и презентовал матери и двум дядям. В коробочке графини были агатовые четки, освященные самим папой римским; граф Август получил в подарок старинную медаль времен не то Траяна, не то Веспасиана, а граф Святослав статуэтку — настоящий маленький шедевр, извлеченный из пепла при раскопках Геркуланума и Помпеи.

Подарки, выбранные с таким знанием вкусов каждого, имели успех. Графиня Виктория с низким поклоном, будто придворная дама перед монархом, развернула четки и бережно, с благоговением прикоснулась к ним губами. Г раф Август и так и этак вертел медаль, рассматривая ее на свету и в тени, все пытаясь прочесть выбитую на ней надпись, и хотя важность, с какой он это проделывал, мало помогала ему, но по ней сразу можно было узнать если не знатока, то, во всяком случае, большого ценителя древностей. Даже дядя Святослав был рад подарку. Оглядев статуэтку со всех сторон, он поставил ее рядом с самыми лучшими образцами своей коллекции.

Аббат, не получивший подарка, радовался за своих ближних. С низким поклоном поцеловал он четки, помог графу Августу разобрать латинскую надпись на медали и с истинной скромностью эрудита, не любящего кичиться своими знаниями, поспорил даже слегка с графом Святославом о том, к какому времени следует отнести влияние древнегреческой культуры на римлян, а тем самым на Геркуланум и Помпею.

Покончив со всеми делами, Мстислав хотел было уже откланяться и предаться в тиши своих апартаментов долгожданному одиночеству. Графиня Виктория тоже встала, собираясь удалиться на свою половину и разобраться в уединении в радостных и печальных событиях дня. И графу Августу, который досыта налюбовался медалью, не терпелось вырваться поскорее из душной комнаты и, как всегда, проехаться перед обедом верхом для моциона. Но в эту минуту дверь неожиданно отворилась и чернобородый лакей доложил о приезде пана Павла Помпалинского.

Это имя вызвало у присутствующих — за исключением успевшего снова задремать Мстислава и безучастного ко всему графа Святослава — удивление и даже испуг.

— Paul! — воскликнула графиня. — Один! Et mon pauvre César? [184] Что случилось?

— Павлик! — повторил граф Август, не веря своим ушам. — Как мог он оставить бедного Цезария одного в деревне? Est il possible? [185]

— Видно, с бедным Цезарием что то неладно, — с сокрушением прошептал аббат.

По знаку хозяина камердинер удалился, и в кабинет вошел Павел Помпалинский.

Я уже предвижу недоумение, даже возмущение читателя: как это я посмела tout simplement[186], без титула, герба и родового прозвания, представить нового члена почтенного семейства!

Но как это ни странно, нового героя нашего романа действительно не величают графом Дон — Дон Челн — Пом- палинским. Для близких он Поль или Павлик, а для посторонних «tout simplement» пан Павел.

Прискорбный факт этот объясняется весьма просто. Как на раскидистом вековом дубе, кроме больших, покрытых густою листвою ветвей, есть маленькие, скромные и чахлые веточки, так и на генеалогическом древе Помпалинских под главными, могучими и пышными ветвями разрослись бесчисленные боковые побеги, которые составляют всем известное удивительно плодовитое и чрезвычайно докучливое племя бедных родственников.

Увы! Кто из великих мира сего не имел, на свое несчастье, бедных родственников и не задавался тысячу раз одним и тем же вопросом: что делать с этим бесценным даром судьбы? Выставит за дверь или спря тать за печку? За дверь — пойдут пересуды да глупые насмешки; за печку — от глаз людских скроешь, да еды и одежды не наготовишься, а не ровен час — еще заглянет кто нибудь да увидит там голодного родича в отрепьях.

Люди по — разному поступают в подобных случаях, в зависимости от убеждений и характера. Павла Помпа- линского, который был листочком на одной из маленьких, боковых веточек генеалогического древа Помпалинских, его обласканные судьбой родственники не выставили за дверь, но если его существование и напоминало немного сидение за печкой, то на недостаток еды и одежды он пожаловаться не мог. Об этом говорили румяные щеки — верный признак сытости и здоровья, а также сюртук из тонкого, дорогого сукна, на котором поблескивала золотая цепочка от часов.

Павел Помпалинский, тридцатилетний мужчина, приятной наружности, не мог похвалиться изящным сложением: для этого он был слишком коренаст и широкоплеч. Но зато у него были красивые черные глаза, живые и блестящие; густые, темные кудри и свежий алый рот под черными усиками, а руки — большие, загорелые, но не огрубевшие от работы — носили следы старательного ухода.

При его появлении трое из присутствующих (ибо Мстислав продолжал дремать сидя, а граф Святослав не имел обыкновения проявлять любопытство) воскликнули хором:

— Qu’y a t il donc? Что случилось?

— Rien de très grave, — ответил Павел, вежливо, но непринужденно здороваясь со всеми. — Rien de très grave, madame la comtesse. Monsieur le comte César se porte parfaitement bien[187].

Как видно, можно быть бедным родственником и объясняться по — французски. Иные благодетели не только кормят и одевают своих запечных жильцов, но еще и обучают французскому языку.

— Почему же ты приехал один, Павлик?

— Pourquoi donc êtes vous ici, Paul?[188]

— Вы уже все уладили с продажей Малевщизны?

— Неужели бедный Цезарий забыл захватить нужные бумаги?

Не ответив графине и графу Августу (это им принадлежали первые два вопроса), Павел вынул из кармана сюртука запечатанный конверт и с поклоном подал графине:

— Voici la lettre du comte César[189], — сказал он и обратился к аббату: — Нет, у нас были с собой все необходимые бумаги.

Потом, подойдя к камину, так ответил графу Святославу о продаже Малевщизны (ответ его до поры до времени будет непонятен читателю).

— Hélas, monsieur le comte[190], Малевщизну нельзя продать, потому что она лежит по соседству с имением генеральши Орчинской.

Граф Август сердито глянул на Павла, всем своим видом давая ему понять, что тог совершил оплошность, в присутствии графа Святослава упомянув эту фамилию. И в самом деле, главе дома на миг изменило его обычное бесстрастие. Лицо его дрогнуло, а глаза утратили свою ясность.

— Eh bien![191] А какое генеральша имеет отношение к продаже нашего имения? — спросил он с деланным спокойствием.

— Очевидно, имеет, если она сделала все, чтобы помешать продаже Малевщизны, — и это ей удалось.

Г раф Святослав нахмурился, отчего лицо его помрачнело, и, опустив глаза, стал не спеша помешивать золочеными щипцами в горящем камине. Для домочадцев это был верный знак, что он не желает продолжать разговор.

Но в эту минуту графиня, читавшая письмо, негромко вскрикнула, выронила его из рук и, прижимая к побледневшему лицу платок, зарыдала — сначала тихо, а потом все громче и судорожней.

— Au nom du ciel! Comtesse! Qu avez vous?[192] — воскликнул граф Август и, наклонясь всем корпусом и протягивая к плачущей графине руки, подскочил к ней.

— Что случилось, графиня? — вопрошал аббат.

Граф Святослав, выведенный из задумчивости, бесстрастно, как всегда, осведомился:

— Qu’y a t il donc?[193]

Разбуженный Мстислав повторил, как эхо, дядюшкин вопрос и опять закрыл глаза.

Графиня, казалось, лишилась дара речи. Но вот, сделав нечеловеческое усилие, она отняла от лица платок, сквозь слезы посмотрела блуждающим взором на присутствующих, и с ее дрожащих, побелевших губ слетело одно — единственное слово:

— Книксен!

— Quoi?[194]

— Plaît il?[195]

— Что вы сказали, графиня?

Тревожные вопросы градом посыпались на убитую горем женщину. Но, кроме этого одного загадочного слова, которое привело ее в такой ужас и смятение, она больше ничего не могла вымолвить.

— Книксен! Книксен! Книксен! — плача, вскрикивала графиня, но в конце концов без сил запрокинула голову на спинку кресла и застыла, не дыша, с поднятой грудью и закрытыми глазами.

— Du vinaigre, des sels![196] Не впускать сюда слуг! — рявкнул Август.

— Ça passera, mais ça passera, assurément[197], — на минуту очнувшись, пробормотал Мстислав.

Только аббат, всегда готовый поспешить на помощь страждущим, не растерялся. Наклонясь над страдалицей, он голосом самым нежным, на какой только был способен, стал ее увещевать:

— Успокойтесь, графиня, успокойтесь, покоритесь воле всевышнего! Постарайтесь и это тяжелое испытание встретить с подобающей христианке твердостью и силой духа.

Как солнце, выглянув из за туч, освещает землю, так лицо сраженной горем графини от слов аббата просветлело. Сделав над собой усилие, чтобы не разрыдаться, она открыла глаза, приподняла голову и, указав на письмо, лежавшее у ее ног, прошептала чуть слышно:

— Monsieur le comte, lisez ceci[198].

Но снова, побежденная отчаянием, — ведь она была всего лишь человек! — закрыла лицо руками и тихо простонала:

— Книксен! Книксен! Oh, c’est horrible! Oh! Mal- hereuse mère, que je suis!.. Pardonnez moi, monsieur l’abbé, mais c’est plus fort que moi![199] О! Книксен! Книксен!

Павел поднял с пола письмо и подал графу Святославу. Насколько можно судить по лицу, бедный родственник ничуть не был взволнован и даже ради приличия не старался принять огорченный вид, хотя именно он привез роковую весть. В его живых глазах вспыхивали искорки веселого смеха, который он с трудом сдерживал. К счастью, на это он, видимо, и рассчитывал: всем было не до него, и неприличная веселость бедного родственника прошла незамеченной.

— Lisez, comte[200], — сказал граф Святослав, протягивая брату письмо.

Comte поднес письмо к самым глазам и, с трудом разбирая каракули Цезария, прочел вслух:

— «Chère maman![201] Сердце и сыновний долг обязывают уведомить тебя о важном событии в моей жизни. Боюсь, что ты, как всегда, рассердишься на меня, chère maman, а Мстислав будет надо мной смеяться. Но вы с дядей Августом любите повторять, что l’homme propose, Dieu dispose[202]. Так случилось и со мной. Поехал я в Помпалин продавать Малевщизну по желанию дяди Святослава — и не продал, потому что покупатель, имевший на нее виды, приобрел по более сходной цене хутор у генеральши Орчинской, в доме которой я познакомился с девушкой…»

Тут граф Август замолчал и поморщился.

— …в доме которой… — повторил он. — Весьма неприятно… n’est ce pas, cher frère?[203]

«Дорогой брат» насупился, и в его холодных глазах загорелся злой огонек.

— Lisez, Auguste, — бросил он раздраженно.

— «…познакомился с девушкой, которая мне сразу понравилась. Потом ее братья были у меня с визитом, и мы все вместе поехали к ним. Я сделал предложение — его, конечно, приняли, потому что и она меня тоже полюбила, и мы уже обручены. Теперь нужно сообщить тебе, chère maman, кто моя невеста. Ее фамилия Книксен, она из тех Книксенов, у которых в гербе — козодой и родовое прозвище Заноза…»

На том же месте, где графиня залилась слезами, запнулся и граф Август.

— Diable! — сказал он. — Заноза — Книксен! C’est fameux! Voilà un mariage qui fera bien mousser le nom![204]

— Граф Цезарий женится? — поразился аббат.

— Quoi?[205] Цезарий женится! — воскликнул Мстислав, который во время чтения письма окончательно проснулся и вскочил на ноги. — Et avec une Kniks encore![206] Un Козодой et une Заноза!

Невозможно описать, какой переполох поднялся из- за письма Цезария. Восклицания, вопросы, ответы сыпались градом.

— И откуда такая смелость, самостоятельность — это у нашего то Цезария, всегда робкого и послушного?

— О! Malheureux enfant! [207]Как жестоко покарал меня бог рукой моего сына!

— Dites, maman[208], не рукой, а головой! Он всегда был дураком!

— Но мы то, мы почему должны страдать из за него? Мы с моим сыном Вильгельмом не желаем иметь ничего общего avec des Kniks![209]

— Это, должно быть, дочь, как бишь его… Книксена из Белогорья?..

Последний вопрос относился к Павлу как человеку, лучше осведомленному.

— Oui, monsieur le comte [210]. Из Белогорья…

— Дочь того Книксена, который, кажется, недавно сошел с ума.

— Да, старик действительно немножко не в себе.

— La belle affaire![211] Дочь сумасшедшего! А ее мать?

— Насколько мне известно, ее девичья фамилия Шкурковская…

— Шкурковская! — пронесся по комнате шепот ужаса и отвращения. Все замолчали, сраженные ужасным известием. Лишь добрую минуту спустя из под платка, которым графиня прикрыла свое уже совсем багровое лицо, послышался слабый голос:

— Paul, а кто ее родители?

— Чьи, графиня?

— Ah! Cette… cette[212] Шкурковской?

— Не знаю, графиня. Это покрыто мраком неизвестности.

Воцарилось долгое молчание, нарушаемое лишь глухими рыданиями графини, сердитым сопением дядюшки Августа и быстрыми шагами Мстислава, который, сверкая глазами, метался по комнате.

Наконец он остановился посреди комнаты и сказал с отчаянием и насмешкой:

— A ce qu’il paraît, la bêtise de mon frère va nous coûter beaucoup! [213]

— Elle ne nous coûtera rien du tout[214], потому что этот брак не состоится! — сухо, но громче обычного отрезал граф Святослав.

С надеждой утопающего, который хватается за соломинку, родственники обратили взоры на главу рода.

Граф Святослав внешне был, как всегда, высокомерно спокоен, но от внимательного взгляда не укрылось бы, что это лишь маска, которая только благодаря усилию воли и многолетней привычке прикрывала горечь и гнев, бушевавшие в его душе. Опершись на подлокотник и наклонясь к Павлу, он впился в него испытующим взглядом и с расстановкой спросил:

— А ты был у генеральши?

— Был… У нее живет моя сестра… Я хотел ее навестить…

— А Цезарий? — отрывисто спросил граф.

— Г раф Цезарий был приглашен пани Орчинской к обеду.

— A propos, de quoi[215], генеральша давала обед?

— Я думаю, в честь Цезария.

— Ты был на обеде?

— Да, граф.

Тут в разговор вмешался граф Август.

— А эту… chose…[216] девицу ты видел?

— Видел.

— Ну и что? Хороша?

— Очень красива.

— Mais que le diable l’emporte[217] с ее красотой, — разозлился Мстислав.

Старый граф смерил холодным взглядом племянника и брата, посмевших перебить его, а потом опять обратился к Павлу:

— Пани Книксен, должно быть, свой человек в доме генеральши?.. Она ведь, кажется, родственница ей по матери?

— Да.

Граф Святослав улыбнулся с горькой иронией.

— C’est bien[218], — веско и решительно сказал он после долгого молчания, — ce mariage ne se fera pas. Этой свадьбе не бывать! C’est moi qui vous le dis, comtesse![219]

Графиня молча встала и, подойдя к деверю, схватила его руку.

— Oh! Cher frère! — прошептала она. — Vous nous sauverez de cette honte et de cette douleur! Vous nous sauverez, n'est ce pas?[220]

— Ты глава семьи, mon frère, — сказал граф Август.

А Мстислав, отвесив дяде поклон, торжественным голосом, в котором слышался еще неостывший гнев, заявил:

— Я к вашим услугам, cher oncle! Распоряжайтесь мной и приказывайте, что делать, чтобы отвратить несчастье, свалившееся на нас по глупости моего братца.

Но граф Святослав, не отвечая никому, обернулся к Павлу и сказал отрывисто:

— Немедленно отправляйся обратно в Помпалин и привези сюда графа Цезария.

Жизнерадостное лицо бедного родственника слегка омрачилось.

— Разрешите отдохнуть хоть несколько часов. От Помпалина до станции я десять миль трясся по ужаснейшей дороге да в поезде двенадцать часов…

— C’est bien, c’est bien![221] Ты же не раб, mon cher, поезжай завтра… и письмо Цезарию захватишь…

— Moi, j’écrirai aussi…[222] — прошептала графиня.

— Et moi![223] — воскликнул граф Август. — Он же мне племянник, и я имею право!.. Будь здесь Вильгельм, я немедленно послал бы его туда…

— А я писать не стану! — бросил Мстислав. — Но пусть он только приедет, je lui ferai bien sa leçon![224]

— Мстислав, — сказал хозяин дома, — не забудь, что Павлику нужны деньги на дорогу.

— Если бы кузен забыл, я бы ему сам напомнил. Ведь на этом свете ничего не дается даром, а деньги на дороге не валяются…

— Ты же знаешь, Paul, — сказал Мстислав с досадой, — что мой кошелек всегда к твоим услугам.

Павел слегка покраснел, но поклонился непринужденно и со смехом ответил:

— О, дорогой кузен! Разве я сомневался когда нибудь в твоей доброте!

Наконец, успокоенные решительным вмешательством главы семейства в это печальное и неприятное для всех дело, родственники стали расходиться, и через несколько минут комната графа Святослава опустела

Во взгляде, каким старик проводил гостей, не было ни нежности, ни сожаления, что его покидают. Он глядел вслед родственникам с холодной, молчаливой издевкой и удовлетворением, что наконец то его оставили в покое. Двухчасовой разговор надоел ему и вывел из равновесия. Кроме того, его взволновало троекратное упоминание одной далекой жительницы Литвы и злополучной свахи его племянника — генеральши.

Мутными глазами уставившись в противоположную стену, старый граф то горько улыбался, то хмурился, отчего всегда неподвижные морщины на лбу начинали ходить вверх и вниз, как рябь на поверхности потревоженного озера. Там, на стене, куда он смотрел, висел маленький, цветной дагерротип в овальной позолоченной рамке, изображавший синеокую девушку с обрамленным локонами нежным, бледным и печальным личиком. Дагерротип выцвел, хотя был под стеклом, к тому же он висел далеко от графа среди затмевавших его больших картин и портретов. Но граф, очевидно, хорошо различал это бледное, печальное личико, озаренное затаенной страстью, потому что долго не сводил с него глаз, которые даже загорелись каким то тайным, снедавшим его душу огнем. Он сидел так довольно долго. Потом губы его зашевелились, и он произнес вслух:

— Какая у тебя хорошая память, Цецилия! Ты никак не можешь забыть прошлое. Странная… странная и несчастная женщина.

Он отвел потухший взгляд от дагерротипа, устроился поудобнее в своем низком, длинном кресле и ясными, холодными, как лед, глазами оглядел комнату, где четверть часа назад сидели и стояли его родственники, обсуждая семейные дела и наперебой подольщаясь к нему. На лице его появилась обычная усталая и немного насмешливая улыбка.

— Суета сует и всяческая суета! — сказал он и махнул рукой.

III

Покинув особняк своего богатого родственника и торопливо пройдя несколько главных варшавских улиц, Павел Помпалинский свернул в квартал, населенный беднотой, и остановился у ворот высокого, узкого дома грязновато-бурого цвета. По лестнице — невообразимо крутой и грязной — он взбегал с таким счастливым видом, словно был у желанной цели. И за шнурок колокольчика у низкой обшарпанной двери пятого этажа, которая вела, во всяком случае, не в жилище богатых и сильных мира сего, дернул с улыбкой, выдававшей радостное волнение. Колокольчик звякнул, но за низкой дверью было тихо. Эта тишина встревожила Павла, подгоняемого нетерпением, но позвонить второй раз он не решался. Лишь несколько минут спустя за дверью послышалось шарканье ног, обутых в спадающие шлепанцы.

— Это ты, Адельця? — слегка в нос спросил из-за двери негромкий мужской голос с певучей литовской интонацией.

Павел с хитрой улыбкой приблизил лицо к замочной скважине и пропищал:

— Я, Вандалин, отвори!

Ключ повернулся в замке, а Павел, посмеиваясь про себя, как озорной мальчишка, отскочил и притаился.

В приоткрытой двери появился мужчина лет за сорок в старом шелковом халате, подпоясанном грязным обтрепанным шнуром. У него было круглое, как луна, лицо с низким лбом и румяными, пухлыми, как сдобная булочка, щеками. На толстой, короткой, красной шее прочно сидела начинающая лысеть седоватая голова. Красили это не очень привлекательное лицо только пышные седые усы и светло-голубые, чистые, как у ребенка, глаза, с добрым, словно умоляющим выражением. Не переступая порога, он с певучим акцентом спросил:

— Ну что, Адельця, будет сегодня жареная картошечка?

— Будет ли картошечка, не знаю, зато я здесь, — сказал Павел и выскочил из-за двери. Пан Вандалин вздрогнул, но, узнав Павла, растопырил свои короткие, толстые ручки и бросился его обнимать, радостно восклицая:

— Павлик! Павлик!

— Он самый, собственной персоной! — отвечал Павел, входя в маленькую комнатку, судя по обстановке служившую одновременно и спальней и кухней. Там стояли две чисто застланные кровати, на большой плите в кастрюле кипел суп, а на столе под окном лежала кухонная утварь.

— Неужели это ты? Прямо глазам не верится! Приехал? — осыпал гостя вопросами пан Вандалин, несмотря на сопротивление, помогая ему снимать пальто. — Положи его вот сюда, на кровать Адельци, — а то еще упадет со стула и запачкается об горшки да ложки-по-варешки… Вешалкой мы еще не обзавелись… Ну, проходи, проходи в гостиную, гостем будешь!


Господа Помпалинские


Слово «гостиная» было чистейшей метафорой. Так именовалась комнатка, которая едва ли этого заслуживала. Правда, там царила образцовая чистота. Но увы, и образцовая бедность. И однако… некоторые вещи явно перекочевали в эту убогую каморку из настоящей гостиной: дорогие альбомы с малахитовыми украшениями, странно выглядевшие на дешевой, тюлевой скатерти; фотографии в изящных резных рамках овальной формы на голой и шершавой шафранно-желтой стене; золотой наперсток, оставленный на столе возле раскроенной мужской рубашки из грубого полотна.

Хозяин, видно, по привычке, назвал эту каморку гостиной, пригласив в нее Павла жестом светского человека, у которого вежливость и хорошие манеры стали второй натурой.

— Ты, значит, опять в Варшаве? — спросил он, усаживаясь на жесткий и узкий диван.

— Да, но ненадолго. Вот я и поспешил навестить вас… а где пани Адель?

— Сию минуту вернется! Она только в лавочку побежала картошки купить… Захотелось мне жареной картошки, вот я нечаянно и проговорился… А потом пожалел; у бедной женушки и без того хлопот полон рот — не приведи бог… Да и расход лишний — в нашем положении и одного блюда на обед вполне довольно… за глаза довольно. Лишь бы хуже не было… А во мне нет-нет да и проснется старое… То одного захочется, то другого… Девяносто девять раз сдержусь, а в сотый с языка сорвется — ну, совесть потом и мучает… А что поделаешь? Вот если бы я мог стать другим человеком — этаким быстрым, ловким… но ведь выше себя не прыгнешь! А главная-то моя беда, Павлик, что я никак похудеть не могу! Уж и горя, кажется, хлебнул немало, и неприятностей разных и лишений перенес… а жиру все не убавляется… Посмотри-ка на меня получше: не похудел я с тех пор, что ты у нас был? Ну, хоть капельку, хоть чуть-чуть… хоть на столечко?..

С этими словами толстяк, который до сих пор сидел на узком диванчике, съежившись, словно стыдясь своей полноты, выпрямился, обдернул на себе халат и с надеждой устремил на Павла добрые, ясные глаза.

— Конечно, похудели, — поспешил успокоить его Павел, но по живым, блестящим глазам было видно, что ему и жалко его от души и смешно.

— Да ну? Неужели правда похудел? — воскликнул обрадованный пан Вандалин, но тут же с досадой махнул рукой и сказал невесело: —Ты это так просто говоришь, чтобы меня успокоить, но сам-то я чувствую, что нисколько не похудел… Эх, тысячи рублей бы не пожалел…

Он рассмеялся и докончил:

— …которых у меня нет. Привыкнет человек деньгами сорить… тысячами бросаться, вот и лезут они на язык… Нет, серьезно — вот ты, Павлик, всюду ездишь, людей видишь, не слыхал ли ты про какое-нибудь средство от ожиренья? Говорят, теперь даже доктора от этого лечат… Не слышал ты случайно, как они это делают, что дают пить? Будь добр, подумай, посоветуй, как быть!

— Врачи говорят, надо больше двигаться. Двигаться надо!

Пан Вандалин, с нетерпением ждавший ответа, опять махнул рукой.

— Легко сказать: двигаться! А как я буду двигаться? Где? Зачем? Мостовую без толку гранить — лень, да и стыдно… Лучше уж толстым быть… Да и квартиру нельзя без присмотра оставить… Жена и дочь целый день в городе… на работе…

— Пани Адель по-прежнему дает уроки музыки?

— А как быть? Приходится зарабатывать на хлеб! Замучилась, бедняжка, совсем из сил выбилась.

— А панна Розалия? — спросил Павел, почему-то опустив глаза и даже покраснев, — Роза работает на табачной фабрике… папиросы набивает.

— На табачной фабрике? — воскликнул Павел, приходя в необычное волнение. — Ведь это вредно для легких! А панна Розалия такая слабая…

Пан Вандалин отер дрожащей рукой пот со лба и растерянно сказал:

— Что же делать, дорогой? Что делать? Ведь жить-то надо, а я… я… что тут говорить, достаточно взглянуть на меня, чтобы понять, кто я… Тюфяк я, вот кто, самый настоящий тюфяк.

Слово это он произнес с таким комическим отчаянием, сожалением и добродушным презрением к самому себе, что Павлу стало и грустно и смешно.

— Что вы говорите?! Вы к себе несправедливы…

— Ах, оставь! — сказал пан Вандалин. — Сам небось слышал, что меня так прозвали. Толстый да покладистый — вот и прозвали меня тюфяком дорогие мои соседушки и приятели, вовек их не забуду… И ведь правы были!.. Тюфяком родился, тюфяком жил, но, видит бог (тут пан Вандалин ударил себя в грудь пухлым кулаком), видит бог, больше этого не будет!.. Ага, вот и звонок! Это Адельця или Роза пришла обедать… Прости, дорогой… лакеев мы не держим — пойду открою…

— Дайте я! — воскликнул Павел и, прежде чем пан Вандалин успел встать с дивана, подскочил к двери и повернул ключ в замке.

Ч

— Пан Павел! — одновременно раздались два женских возгласа. Голоса звучали одинаково радостно, но один был громкий и решительный, а другой — тихий, дрожащий от затаенного волнения.

В комнату вошли две женщины: одна пожилая, небольшого роста, плотная, с добрыми карими глазами и обветренным, увядшим лицом, другая — девушка лет восемнадцати, стройная, худенькая, с длинными черными ресницами, которые бросали печальные тени на бледные впалые щеки. Одеты были обе скромно — в темные шерстяные платья. У пожилой, которая несла на плече корзину с крышкой, был на голове большой теплый платок, а у девушки на темных, плотно уложенных косах — скромная шляпка с черной вуалеткой.

Павел почтительно поцеловал даме руку, но, когда Роза протянула ему свою маленькую, худенькую ручку, весь преобразился. Лицо его озарилось такой глубокой нежностью и грустью, что сомнений быть не могло — громкое и славное имя не помешало ему влюбиться в бедную папиросницу с чердака. Черные длинные ресницы девушки медленно поднялись, и большие карие глаза на миг заглянули в лицо Павлу с таким выражением, словно робко признались: «Я ждала тебя! Я тосковала!»

— Вандалин! Ты до сих пор не одет! — смущенно сказала пани Адель, увидев мужа в дверях «гостиной» в грязном халате.

— Я сейчас, дорогая, сейчас! Заболтался вот немного с Павликом…

— А до его прихода разве не было времени?..

— У тебя, дорогая, на все хватает времени, у тебя все горит в руках… а вот у меня…

— Знаю, знаю, но по крайней мере сейчас иди и оденься! Иди же!

— Куда же мне идти? — спросил пан Вандалин, беспомощно озираясь и разводя руками.

И в самом деле, деваться было некуда; но пани Адель полушутливо, полусердито схватила мужа за руку и без церемоний подтолкнула к уродливой ободранной ширме, которая загораживала одну из кроватей.

— Там для тебя все приготовлено с самого утра, — сказала она и обернулась к Павлу.

А он? Странное дело! Куда девалась его радость? Как в воду опущенный стоял он поодаль от девушки с задумчивым, озабоченным лицом и молчал.

— Извините, пан Павел, мы с Розой должны заняться кулинарным священнодействием, то есть приготовлением обеда. Если вы не очень торопитесь, можете отведать его вместе с нами. Правда, он не очень обилен и изыскан, но вы ведь не будете привередничать за столом у своих друзей.

Казалось, для Павла ничего не могло быть желанней этого приглашения: уныния как не бывало — он весело подскочил к пани Адели, поцеловал ей руку н спросил:

— Может быть, я могу помочь?

— Конечно, — весело, в тон ему, ответила пани Адель, — опорожните вот корзинку, которую я принесла из города. Роза, ну-ка снимай перчатки… О чем задумалась, детка? И в шляпе стоишь… Раздевайся-ка поскорее да принимайся чистить картошку, Павел нарежет ее, а я подложу дров в плиту — что-то она плохо топится.

Странно было в нежных аристократических ручках Розы видеть большой кухонный нож и грязную, шершавую картошку… Залюбовавшись этими тонкими пальчиками, Павел резал картофелины как попало: то крупно, то мелко, а в его опущенных глазах то проглядывали грусть и жалость, то вспыхивало пылкое чувство. Глядя на него сейчас, трудно было поверить, что этот самый молодой человек час назад вел непринужденный светский разговор в роскошной гостиной графа Святослава.

Он не смотрел на девушку, словно боясь опять сказать взглядом то, что невольно выдал при встрече, и, казалось, был всецело поглощен работой. Роза тоже старательно чистила картошку, время от времени с удивлением или беспокойством поглядывая на замолчавшего Павла.

— О чем вы задумались? Я еще никогда не видела вас таким задумчивым и молчаливым, — сказала она с тревожной улыбкой.

— Да так просто! — отозвался Павел, не поднимая глаз и силясь улыбнуться в ответ. — Вот в Священном писании сказано, уж не помню где, во Второзаконии или в книге Чисел, что все имеет свой час: и радость, и печаль, и веселье, и раздумья…

— Ты, я вижу, начитан в Священном писании, — послышался из-за ширмы голос пана Вандалина.

— Да, любезный пан Вандалин, пришлось над ним покорпеть с кузенами под недреманным оком аббата Ламковского.

— Очень жалко, дорогой Павел, если для вас в самом деле настал час печали, — сказала пани Адель, не поворачиваясь от плиты.

— Ах, пани! — шутливо вздохнул Павел. — Будь у меня вот здесь побольше (он постучал себя по голове), я горевал бы, наверно, с самого своего рождения. Экое диво! Даже у великих мира сего бывают огорчения, — что уж говорить о такой козявке, как я…

Голос у него задрожал, и в нем послышались слезы. Но он тут же поднял голову и, указывая на пани Адель, которая, присев на корточки и покраснев от усилий, красивыми, но уже огрубевшими руками подклады-вала сырые поленья в плохо разгоравшуюся плиту, с комическим пафосом воскликнул:

— Что сказали бы мои высокие родичи, графы Святослав, Август и Мстислав Дон-Дон Челн-Помпалин-ские, как бы они были огорчены и сконфужены, увидев, что их родственница собственноручно… растапливает плиту!

В ответ из-за ширмы, словно эхо, прозвучал тяжелый вздох, а пани Адель громко, от души рассмеялась:

— О! Ручаюсь вам, дорогой Павел, что этих ваших почтенных родственников, графов Дон-Дон — и как там еще? — Челн-Помпалинских моя особа интересует не больше, чем прошлогодний снег. Хоть мы и в довольно близком родстве, но после нашего разорения все родственные связи порваны раз и навсегда!

Итак, не смейся надо мной, читатель, и не думай, будто я осмелилась ввести тебя в дом людей без роду, без племени… Пан Вандалин — бывший помещик, жена его — урожденная Помпалинская; правда, семья ее принадлежала не к главной ветви этого величественного генеалогического древа, но и не к самой захудалой. Пан Вандалин был даже когда-то весьма состоятельным человеком и в годы блаженной памяти крепостного права владел деревенькой в сто хат с шестьюстами душ одного только мужского пола. Жена, кроме серебра, бархата, полотна и так далее, принесла ему в приданое кругленькую сумму в сто тысяч злотых. Вот они и жили припеваючи. Денег на ветер не бросали, долгов не делали. Пан Вандалин, хоть и был «тюфяком», в хозяйстве толк знал и без особых хлопот и усилий, но и без убытков или затруднений хозяйничал себе потихоньку в своем живописном Квечине. О жеие его и говорить нечего. Другой такой работящей, опытной хозяйки и притом женщины элегантной, всегда со вкусом одетой, любящей повеселиться, было не найти. В те времена знатные родственники не гнушались поддерживать с ними отношения Граф Август, приезжая в родные края, ходил с паном Вандалином на охоту, а графиня Виктория однажды (еще при жизни мужа) прислала пани Адели благоухающее письмо — приглашение на бал, куда должна была съехаться вся литовская знать, — начинающееся словами: «Chère cousine!» [225] Вот какие времена знали нынешние обитатели старого, мрачного пятиэтажного дома!

Но судьба переменчива. И лет за восемь до описываемых событий, когда единственной дочери пана Ванда-лина было лет десять-одиннадцать, он лишился имения, описанного за долги родителей. Налетевшая буря смыла и безвозвратно унесла их дом, а когда волны схлынули, на поверхность выплыли разные господа Ту-тунфовичи, Кобылковские, Книксены и прочие с благозвучными родовыми прозваниями. От помещичьего дома, где бывал сам граф Август Помпалинский, уцелело всего несколько описанных выше альбомов, фотографий в изящных рамках да золотой наперсток. Вещи эти вместе с пани Аделью приехали в Варшаву и теперь, когда она растапливала печь или стряпала обед в убогих каморках пятого этажа, радовали ее взор, напоминая о лучших временах. Но она не опускала рук и не растравляла себя воспоминаниями. Лишь иногда, поздним вечером или ранним утром, когда муж и дочь спали, она, устав от хлопот по хозяйству и мучительных дум о хлебе насущном, присаживалась на минутку отдохнуть — и на ее всегда веселые, живые глаза навертывались слезы при виде бледного, прозрачного личика дочери, с которого тяжелый труд и лишения стерли яркие краски здоровья и молодости. Но раздумья и грусть продолжались недолго. Случалось, правда, что Роза открывала глаза и, видя мать в этой необычной позе, вскакивала с узенькой кровати и, накинув старенький халатик, подбегала с вопросом, что надо сделать, чем помочь: подмести гостиную, поставить самовар, вымыть посуду или принести дров из сарая? Пани Адель щадила дочь и самую трудную работу делала сама — и не потому, что баловала единственную дочь или хотела оградить ее от работы. Просто она чувствовала себя здоровей, да и такая уж у нее была натура: побольше взять на себя, чтобы облегчить существование другим. Иногда, прежде чем приняться за каждодневные дела, две женщины останавливались и, посмотрев друг другу в глаза, бросались в объятия, и Роза в порыве нервной экзальтации восклицала:

— Дорогая, хорошая, бедная моя мамочка!

Пани Адель, отвечая ей долгим поцелуем, шептала:

— Тише, тише, не разбуди отца! Пусть поспит, бедняга! Еще успеет за целый день намучиться!

Вот и сейчас, пока из-за ширмы доносились плеск воды и громкое фырканье мужа, пани Адель, как всегда энергичная и веселая, выдвинула с помощью Павла стол на середину комнаты и стала накрывать его на четыре персоны, расставляя сверкающую чистотой толстую фаянсовую посуду. Роза перетирала тарелки и подавала матери. Павел молча помогал ей, а потом спросил:

— Покажите-ка вашу «зелень», дорогая кузина.

Роза улыбнулась задорно, достала из маленького кармашка, быть может нарочно пришитого для этого к корсажу, засохшую веточку гелиотропа в прозрачной бумажке и с торжеством показала Павлу.

— А где ваша? — спросила она в свою очередь.

Павел вынул из портмоне листочек комнатной розы.

Они переглянулись с улыбкой и стали расставлять стаканы.

— А на что вы играете в «зелень»? — спросила пани Адель, помешивая суп в кастрюле.

Роза чуть не выронила стакан из рук. Как видно, на этот вопрос не легко было ответить.

— На дружбу! Кто выиграет, тот значит, больше симпатизирует другому, — выручил Павел смутившуюся девушку.

Между тем из-за ширмы вышел пан Вандалин в широком домашнем сером сюртуке и, подойдя к жене, разливавшей суп по тарелкам, сказал:

— Пока ты ходила, дорогая, я положил в суп немного петрушечки… для запаху… ничего?

— Ничего, лишь бы не слишком много, — пани Адель улыбнулась и, обернувшись к дочери и Павлу, сказала с шутливой торжественностью: — Кушать подано!

Пан Вандалин, видно, не был новичком в кулинарии, потому что петрушка нисколько не повредила супу. Все ели с большим аппетитом, и даже Павел, привыкший у своих богатых родичей к более изысканным кушаньям, отдал ему должное. Скованность и недовольство собой, которые овладевали им всякий раз, когда ему не удавалось скрыть свои чувства к Розе, прошли, и он с обычной своей жизнерадостностью рассказывал о поездке в Литву, о намерении Цезария жениться на панне Занозе-Козодой Книксен и о том, как велико горе и негодование всего семейства. Пани Адель весело смеялась, даже пан Вандалин улыбнулся; только Роза сидела с широко раскрытыми глазами, недоумевая, о чем же горевать, если молодые люди полюбили друг друга и хотят пожениться?

Потом заговорили о Квечине — бывшем имении пана Вандалина, мимо которого проезжал Павел и даже ненадолго остановился там, чтобы взглянуть на дом и сад, с которыми было связано столько счастливых воспоминаний детства и ранней юности. Роза тоже вспомнила, как еще девочкой играла с двоюродным братом в большом саду, где были широкие, тенистые аллеи и множество извилистых дорожек, которые, сходясь и расходясь, сбегали к тихому, сонному пруду. В его синей глубине мелькали серебристые рыбки, и Павел помогал ей ловить их на удочку. А один раз катал на лодке… Но тут их прервала пани Адель, поставившая на стол блюдо с жареной картошкой.

— Ну вот, Вандалин, блюдо, о котором ты сегодня мечтал, — сказала она мужу. — Но только если картошка плохо поджарилась, — виноват Павел — он резал ее бог весть как…

— Спасибо, дорогая, но лучше я не буду ее есть…

— Как? Почему? Ты же сам просил…

— Просить-то просил… — выдавил смущенный экс-помещик, поглядывая на любимое блюдо, — но… я совсем забыл, что от картошки, говорят, полнеют… Это правда, Павлик?

— Трудно что-нибудь возразить, — улыбнулся тот.

— Вот видишь, дорогая… а я дал себе слово обязательно похудеть… И хотя мне утром очень хотелось жареной картошечки, но я сейчас вспомнил… и раздумал… и, пожалуй, никогда ее больше есть не буду…

Пани Адель не знала, смеяться ей или сердиться. Попробовала было уговорить мужа: не стоит, мол, отказывать себе в любимом кушанье, которое у них, кстати, не так часто бывает. Но пан Вандалин поднял руки, отодвинулся от стола и, поглядывая искоса на лакомое блюдо, упрямо повторял:

— Нет, нет, дорогая, не буду, не буду! И так уж растолстел — больше некуда!

Видно было, что пан Вандалин борется с собой; но на этот раз он вышел победителем и не притронулся к любимому кушанью. Пани Адель больше не смеялась и не сердилась; она пристально посмотрела на мужа, потом печально опустила глаза и на минуту задумалась.

Здесь, в отличие от всех претендующих на изысканность порядочных домов, после супа и картошки не подали ни жаркого, ни фруктов, ни десерта. Не было и черного кофе с зеленым или розовым ликером. Картошкой обед закончился, как у простых неотесанных мужиков. Встав из-за стола, пани Адель перемыла с Розой посуду, прибралась, затушила плиту. Странная женщина, с мужицкими понятиями и плоским воображением — настоящий урод! Посмотрите, как ловко она управляется со своим крохотным, убогим хозяйством, словно никогда не знала, что такое прислуга и богатая, роскошная обстановка. Ей, наверно, даже не приходит на ум, что она в родстве с достойным семейством Помпалинских, а мать ее была дочерью кастеляна и внучкой воеводы… Бывает же у людей такая короткая память!.. Вскоре после обеда пани Адель надела шляпку, суконную пелерину и, взглянув на дочь, которая с золотым наперстком на пальце шила отцу рубашку, сказала:

— Ну, Роза, идем! Я провожу тебя на фабрику и пойду на урок!

— Уже? — жалобно спросил пан Вандалин.

— Нам давно пора — у меня еще три урока сегодня, а у Розы перерыв через четверть часа кончается…

Роза быстро оделась. Пани Адель протянула мужу руку и сказала:

— До свидания! В семь часов вернусь и напою тебя чаем… — А потом обратилась к Павлу. — Вы ведь зайдете к нам, когда будете в следующий раз в Варшаве?

Павел почтительно поцеловал у нее руку, но к руке девушки, призвав на помощь все свое самообладание, едва прикоснулся. Роза почувствовала какую-то холодность и принужденность в обращении кузена и с грустной укоризной посмотрела на него, бросив, как бы между прочим, по дороге к двери:

— Не думаю, что кузену очень хочется каждый раз навещать нас!

— Что вы! — не на шутку испугался Павел, уловив в ее словах упрек.

Видя, что он огорчен, Роза перестала сердиться и смущенно пробормотала:

— У нас как-то скучно и… неинтересно!

Тут Павел, забыв обо всем, схватил кузину за руку, крепко сжал ее, — казалось, с губ его вот-вот сорвется нежное, пылкое признание. Но вдруг, точно вспомнив о чем-то, он выпрямился, помрачнел, выпустил девичью руку, поклонился молча и, занятый своими мыслями, взялся за шляпу, собираясь идти. Пан Вандалин остановил его:

— Павлик, мне бы надо с тобой поговорить, — неуверенно сказал он. — Сядь-ка поближе, сюда, в кресло и давай поболтаем…

Павел сел и с интересом ждал, что он скажет. Но тому, видимо, трудно было начать; он долго ерзал на узком, жестком диванчике, покашливая, барабаня по столу толстыми пальцами.

— Вот что… — с усилием произнес он наконец. — Я хотел спросить: как там дела, у графов Помпалинских?

Павел громко рассмеялся, нь— Ну, о них вы можете не беспокоиться, уважаемый пан Вандалин. Господа Помпалинские крепко стоят на ногах, у них под ногами твердая почва — мешки с золотом. У графа Августа есть, правда, кое-какие долги по закладной, но он выкарабкается: женит сына повыгодней, да и старший брат поможет, — словом, не пропадет!

Пан Вандалин внимательно выслушал, а потом простодушно сказал:

— Ну, слава богу, что у них все в порядке… а то я думал, не пошатнулись ли их дела в нынешние тяжелые времена, а коли нет, то и слава богу… Должна же страна кем-то держаться… Только я не об этом хотел тебя спросить… Скажи, Павлик, как они к тебе относятся? На каком ты там положении и какие у тебя обязанности?

Краска залила лицо Павла, но губы сложились в насмешливую улыбку.

— Это не простой вопрос, — сказал он, разглядывая что-то на полу. — Как они ко мне относятся? Да никак. Любви особой нет, неприязни тоже. Как раньше, так и теперь — ничего не изменилось. Кто я у них в доме? Какие у меня обязанности? Это долгая история! На первый взгляд, никто, на самом деле — все: чтец графа Святослава, ловчий графа Августа, нянька Цезария, шут Мстислава, комнатная собачка графини Виктории, а кроме того, посыльный и поверенный всего семейства.

Пан Вандалин, слушавший его сперва внимательно, хотя и с некоторым удивлением, потупился, словно ему было не по себе.

— М-да, — протянул он, — однако что же тут плохого? Парень ты способный, ловкий, энергичный — отчего же им не пользоваться твоими услугами?.. Только не знаю, конечно… одним словом, выгодно ли это для тебя?.. Но я не об этом хотел с тобой поговорить… Ну, да будь что будет, перейду прямо к делу… — Он вытер оот со лба и, запинаясь от волнения, продолжал: —Видишь ли, голубчик, я хотел тебя просить, не мог бы ты выхлопотать для меня у графов… не пойми меня дурно… ну, там местечко какое-нибудь или работу? Ты ведь там свой человек… Не мог бы, а?

— Почему же нет? — сказал Павел, подумав немного. — У них такие большие имения, да и живут они на широкую ногу, — наверно, найдется что-нибудь. Вопрос в том, какое место хотели бы вы получить?

Пан Вандалин на радостях чуть не бросился обнимать Павла.

— Вот спасибо! Спасибо, что обнадежил меня! Какое место, говоришь? Да лучше всего в деревне… если можно, Павлик, в деревне… Женушка моя больно тоскует по ней, и Роза прямо на глазах чахнет. Я ведь смыслю немного в хозяйстве… С радостью пойду в экономы, хоть в Помпалин, хоть в Малевщизну, хоть в Конары — куда угодно, в любой фольварк, самый маленький… Ну, а не выйдет — так я на все согласен… Пускай меня управляющим одного из своих домов назначат, привратником, простым швейцаром… Ливрею надену, булаву возьму в руки и буду в застекленной будке сидеть, гостям двери открывать. Лишь бы заработать, жене с дочкой помочь…

— Да, — повторил он, выпрямляясь и борясь с охватившим его волнением, — работать! Работать — и не видеть больше, как они надрываются, чтобы кормить и одевать меня! Ах, Павлик, голубчик, ты не представляешь, как тяжело мне сидеть сложа руки, этаким лентяем, когда они, бедняжки…

Рыдания не дали ему договорить. Он замолчал, и две большие, с горошину, слезы скатились по его румяным щекам.

— Жена, бедная, чужих ребятишек учит, а Роза… она и этого не может. У нее ведь, по правде говоря, никакого образования нет… Какое мы ей могли воспитание дать, если сами скитались по свету да бедствовали… Учила ее мать немного, но разве это учение? Вот и приходится девочке целыми днями на фабрике сидеть, пылью табачной дышать… Она и так все бледнее становится, кашляет уже… О господи! А я… сижу здесь сложа руки да гляжу, как моя единственная дочь возвращается каждый день чуть живая и кашляет до полуночи в подушку, чтобы меня не разбудить…

Бедный экс-помещик заломил руки, и по щекам его покатились слезы.

. — Кто мне поверит, что я мучаюсь, страдаю, работы жажду, как манны небесной? Ну кто поверит, глядя на эту тушу проклятую? Я самого себя стыжусь, от зеркала шарахаюсь, чтобы от злости не лопнуть или не сгореть со стыда… Ну хорошо, мы сейчас кое-как сводим концы с концами, а дальше? Не дай бог жена или дочь захворают… что тогда? С голоду подохнем — без воды, без лекарств, без ничего! Ой, Павлик, Павлик, не дай тебе бог пережить такое!

Он закрыл лицо руками и громко заплакал.

Павел, сам взволнованный рассказом убитого горем отца семейства, попытался все-таки его утешить:

— Все еще устроится, только не отчаивайтесь, не падайте духом! Сказано же в Священном писании, что птицы небесные не сеют, не жнут, а сыты бывают!

Пан Вандалин поднял мокрое от слез лицо.

— Ах, оставь ты птиц небесных в покое! — воскликнул он. — Я сам испытал, что значит не сеять, не жать, и больше пташкой быть не желаю…

— Надо поискать, — серьезным тоном сказал Павел, — какая-нибудь работа обязательно найдется…

— В том-то и беда, что я не умею искать. Да ты посмотри только… посмотри…

И, словно для того, чтобы Павел мог получше обозреть его тучное, круглое тело, расставил руки.

— Ну, кто поверит, взглянув на эту тушу, что я хочу работать?.. Разве с таким брюхом пойдешь и скажешь, что голоден. Да меня на смех поднимут: ничего, мол, похудеешь немного! Не умею я искать… Да и барство прежнее мешает — трудно мне обивать чужие пороги, часами дожидаться в прихожих, спину гнуть… Не могу, да и только… Вот я и прошу тебя, Павлик, пожалей, помоги, замолви графам словечко. Были ведь мы знакомы когда-то… И жена им родственницей доводится… Никаких других милостей мне не надо, пусть только работу дадут… А не то и жена замучается до смерти, и Роза чахоткой заболеет, да и я со стыда и горя руки на себя наложу…

Павел встал и с чувством пожал дрожащую руку пана Вандалина.

— Сделаю все, что смогу… — сказал он. — Постараюсь… Не выйдет у Помпалинских, в другом месте попробую… Я вас очень хорошо понимаю… я ведь и сам…

Но он не договорил, залившись густым румянцем. Постоял немного, уставясь в пол и думая о чем-то своем, невеселом. Потом сорвался с места, как человек, которому не хватает воздуха, и стал торопливо прощаться с хозяином.

На пороге пан Вандалин опять удержал его за руку.

— Будь так добр, — прошептал он, — если услышишь от докторов или просто людей сведущих о каком-нибудь лекарстве… средстве от ожирения… скажи мне — или лучше напиши… Благодетелем будешь… от позора избавишь!

Павел поспешно выскочил за дверь, но, когда она закрылась, стал медленно спускаться по лестнице. На втором этаже он совсем остановился, закрыл лицо руками и, облокотясь на перила, заговорил сам с собой:

— Ия ничем не могу помочь этим бедным, добрым и честным людям! Бессилен ее вырвать из этой проклятой табачной фабрики!.. И вдобавок еще должен следить, как бы не выдать себя каким-нибудь неосторожным словом! Не сметь даже глянуть на нее с любовью, чтобы, неровен час, не вызвать ответного чувства и не взять греха на свою совесть. Видеть бедствия ее родителей, не в силах помочь им! Иметь возможность завоевать ее сердце и отрекаться от него! Неужели так будет всегда? Неужели это моя судьба?.. Нет! — сказал себе Павел, выйдя на улицу. — Нет, этого не будет! Неужели придется послушаться старую ведьму-генеральшу?

Домой он вернулся хмурый и задумчивый. И не успел еще подняться по лестнице, как ему сказали, что графиня требовала его к себе и велела прислать, когда он придет.

IV

Пока Павел был у своих родственников на узкой, темной улочке, графиню Викторию навестила княгиня Б. с дочерью. Этот визит, которому графиня придавала большое значение, очень ее обрадовал.

«Как языки пламени льнут друг к другу, как звон двух лютен сливается в едином аккорде», — так посреди гостиной встретились княгиня и графиня, de domo[226] княжна, — и в унисон прозвучали восторженные возгласы.

— Princesse! [227]

— Comtesse! [228]

Присев на канапе, обе защебетали о бале у баронессы. Графиня Виктория на нем, конечно, не была, давно отказавшись от мирской суеты и светских соблазнов, а княгиня Б. ездила исключительно ради дочери, чтобы немного развлечь ее, потому что la vie un peu mondaine [229], к сожалению, необходима pour une jeune personne! [230]

Юная особа, о которой шла речь, не очень, однако, походила на любительницу светских развлечений и вряд ли могла служить украшением гостиных. Напротив, трудно было вообразить что-либо более несовместимое и взаимоисключающее, чем ее наружность и светский успех.

Княжна Стефания была так мала ростом, что не сразу можно было ее приметить в большом кресле. Наперекор всем правилам, требующим рисовать княжеские отпрыски всенепременно стройными и статными, она со своей впалой грудью, сутулой спиной выглядела хилым двенадцатилетним подростком, почти карлицей.

Будь она низкого звания, ее просто назвали бы горбуньей. Но тут — упаси боже! — это считалось лишь небольшой сутулостью, искусно драпируемой всевозможными оборочками и кружевными пелеринками. Но острый горбик — эта насмешка своенравной природы — дерзко выпирал из-под оборочек и кружев. А прямо над ним торчала головка дынькой с низким лобиком, скуластым личиком цвета paille[231] и толстым, длинным носом.

И руки — необыкновенно длинные и костлявые — не удавалось замаскировать ни пышными кружевными манжетами, ни узкими парижскими перчатками. Длинные и худые, висели они вдоль тела, и, не будь она княжной, всякий сказал бы, что такие бывают у горбунов и калек. Но про ее руки выражались иначе: «Чуть длинноваты», а маленький рост вызывал даже восхищение: «Как она миниатюрна!»

Удивительно: в княжеском роду — и такое неказистое существо! Это было тем более странно, что мать ее до сих пор была стройной и красивой.

Но таковы неведомые тайны и непостижимые ошибки капризной природы! Наверно, и она в княжеском обществе робеет, теряется, делает промахи — и, спохватившись, старается их исправить. Так было и тут. Наделив княжну «миниатюрным» сложением, «сутулой» спиной, «римским» носом, «китайским» ртом и чуть «длинноватыми» руками, она испугалась и, чтобы поправить дело, наградила ее великолепными русыми волосами, каким могла позавидовать любая красавица! А скуластое, низколобое лицо украсила огромными, таинственно глубокими миндалевидными глазами, чистыми и голубыми, как бирюза. >

Но эти прекрасные глаза, как алмазы в груде камней, лишь изредка сверкали среди бесчисленных изъянов ее наружности, вызывая у немногих, кто умел их разглядеть и оценить, не отвращение и насмешку, а жалость и симпатию.

Мстиславу, как видно, не дано было разглядеть и оценить их, иначе не сравнил бы он в разговоре с дядюшкой Стефанию с ведьмой. Нет, ничего зловещего во внешности ее не было. Наоборот, в глазах ее светилась томившаяся в этой бренной оболочке нежная, чувствительная душа. И помани ее кто-нибудь в заоблачные выси, она вознеслась бы высоко, высоко, сбросив бремя светских условностей для более светлых, высоких и сладостных обязанностей.

Но, увы, эта ангельская душа обитала в княжеском теле — и крылья ее были скованы равнодушием. Глядя, как безучастно, с поникшей головой и опущенными глазами, сидит она, сложив руки на своем голубом шелковом платье и совсем утонув в глубоком кресле с высокими подлокотниками, можно было подумать (о, какое кощунство!), что рожденная и выросшая во дворце княжна, словно чувствовала себя здесь чужой. Ее томила скука, и в душе она ощущала холод и пустоту. Княжна, как ни парадоксально это звучит, была несчастна.

Видно было, что ее нисколько не занимает разговор матери с графиней Викторией. Не оживилась она и при обсуждении великолепного бала у баронессы К., и когда почтенные дамы, мысленно перенесясь под высокие своды кафедрального собора, стали обмениваться впечатлениями от проникновенной проповеди сладкоречивого аббата Ламковского — их общего духовника, наставника и утешителя (тут они совсем расчувствовались и добрых пять минут наперебой восхваляли его мудрость и благочестие), ничего не отразилось на ее лице и когда мать, оборвав на полуслове разговор об аббате, словно невзначай, спросила:

— Et le comte Мстислав? Comment va-t-il? [232] Уже вернулся из Рима? Когда мы его увидим?

Тут начался долгий разговор о Риме, обе дамы рассматривали четки, потом, преклонив колена, благоговейно облобызали их. Наконец княгиня протянула графине руку, сказав многозначительно:

— Вас, chère comtesse, можно поздравить с таким сыном. Un jeune homme si accompli!.. D’un esorit tellement noble, tellement chavaleresque!..[233] В наш прозаический испорченный век это просто чудо, это истинное доказательство милости божьей!..

— Поверьте, chère comtesse, — после небольшой паузы, вызванной, очевидно, волнением, продолжала она, — поверьте, что любая мать была бы счастлива иметь такого сына…

И она долгим, нежным взглядом посмотрела ка дочь. Графиня Виктория просияла.

— Princesse! — воскликнула она дрогнувшим голосом. — Если Мстислав так расположил вас к себе, мне остается только роптать на провидение, что у меня нет такой дочери, как Стефания.

Они обменялись понимающими взглядами и в единодушном сердечном порыве протянули друг другу руки, со всей возможной лаской соприкоснувшись кончиками пальцев.

А княжна по-прежнему сидела неподвижно, с отсутствующим видом, и только полуопущенный взгляд ее бирюзовых глаз был полон какой-то нездешней печали.

Княгиня встала; светская беседа — этот сущий винегрет, — в которой перемешались бал, туалеты, обедня, проповедь, Рим, аббат, и матримониальные интересы, — подошла к концу. После нового ласкового пожатия пальцев, обоюдного изъявления чувств и нежного лобызания воздуха дамы в дверях расстались.

Вернувшись в будуар, графиня задумалась.

— Надо немедленно поговорить с Мстиславом, — сказала она себе. — Нельзя упускать такой случай…

— Что, граф Мстислав у себя? — спросила она у камердинера, явившегося на ее зов, и, получив утвердительный ответ, сказала: — Ступай, доложи ему обо мне.

Накинув с помощью горничной бархатную мантилью, графиня с важным и сосредоточенным видом спустилась вниз, в апартаменты своего сиятельного сына.

Мстислав полулежал в шезлонге в комнате со спущенными шторами; там его и нашел посланный графиней камердинер. Возле него на полу валялась не то французская, не то английская газета, которую граф Перед тем, очевидно, просматривал. Он и не спал и не бодрствовал. В таком полузабытьи проводил он почти все время в последние годы, если только его не вырывали из него неотложные светские обязанности или важные для поддержания семейного престижа дела.

И что тут удивительного? Он отдыхал после давно, по его словам, промелькнувшей, но бурной молодости, полной волнений, страстей и разных событий, которые разыгрывались во всех концах света. Жизненные силы двадцатипятилетнего графского отпрыска были исчерпаны или, во всяком случае, подорваны, и когда ему доложили о приходе матери, он только приоткрыл глаза и, лишь полежав еще немного, медленно, со стоном, поднялся с шезлонга. Глубокая усталость и отвращение ко всему владели им — иногда он по целым дням и месяцам находился во власти сплина, подумывая даже пустить себе пулю в лоб или как-нибудь иначе покончить с этой опротивевшей и ничем его больше не привлекавшей жизнью. Однако благовоспитанный сын никогда не забывал, к чему его обязывает знатное происхождение и высокое положение в свете.

И сейчас, не испытывая никакого удовольствия от визита матери, он все-таки встретил ее в дверях, почтительно поклонился и, подвинув самое удобное кресло, предложил тихо, еле цедя сквозь зубы, но безупречно вежливо.

— Veuillez-vous asseoir, chère maman! [234]

Графиня села, живописно завернувшись в мантилью, и, помолчав, сказала:

— Я пришла поговорить с тобой, Мстислав, о деле, очень важном для тебя, для меня… и для всей нашей семьи…

— Je vous écoute, chère maman [235].

— Только что y меня была княгиня…

По неподвижному, как маска, лицу Мстислава скользнула брезгливая гримаса.

— Она была с дочерью… княжной Стефанией… Cette bonne, cette excellente princesse… savez-vous… elle m’a fait des ouvertures относительно твоей женитьбы на княжне, mais des ouvertures tellement claires, tellement même pressantes[236], и я уверена, что тебе достаточно сделать один шаг, и дело будет решено.

Графиня с беспокойством посмотрела на сына, а он сидел, уставясь в пол, сгорбившись, словно удрученный чем-то.

— Madame la princesse est trop bonne, — сказал он, зевая, — le malheur est ’, что я этот шаг делать не стану.

— Pourquoi? Mais pourquoi donc? [237] — воскликнула графиня.

— Я, кажется, уже имел удовольствие говорить тебе, chère maman, что княжна Стефания страшна, как ведьма…

— Ты просто смотришь на нее с предубеждением, mon enfant; она совсем не дурна, у нее красивые глаза и волосы, а когда она говорит, то становится совсем мила.

— К сожалению, это бывает очень редко! Она всегда молчит, как рыба, и я подозреваю, qu elle est affreusement bête! [238]

— Что ты, Мстислав! Зачем так оскорблять княжну. Она в самом деле не очень разговорчива, но совсем не глупа… Наконец, ты расшевелишь… развеселишь ее…

— La belle affaire! [239] Мне самому нужно, чтобы меня веселили и развлекали. Я уже не так молод, chère maman, чтобы заниматься возрождением разных горбатых Г алатей…

Графиня поморщилась:

— Что за выражения, Мстислав! Я заметила, как только речь заходит о княжне, ты начинаешь говорить ужасные вещи…

— Parce-que cela me donne des nausées, rien qu’à penser! [240]

Графиня недовольно помолчала, а потом сказала с внезапной решимостью:

— Parlons franchement. Est-ce que je vous parle, mon cher, d’un mariage d’amour? [241] Разве моральный и жизненный опыт не учит нас покорно и с готовностью приносить свои симпатии и антипатии в жертву более святым и высоким интересам и обязанностям? Я считаю, что женитьба на княжне Стефании и есть такой высший, святой долг и обязанность.

Княжна принадлежит к одной из знатнейших польских фамилий, а по матери она в родстве с несколькими аристократическими семействами Европы… Кроме того, за ней дают огромное приданое… Старшие ее сестры уже замужем и получили свою долю, но Стефания получит, по-моему, вдвое больше их обеих… par manière de compensation je crois…[242] и я нахожу это вполне справедливым… Так вот… parlons franchement… может быть, ты считаешь, что Помпалинские вознеслись уже так высоко, что вполне могут пренебречь такой партией и несколькими миллионами злотых в придачу?..

Последние слова были сказаны с легкой иронией. Мстислав почувствовал это и оживился.

— Я прекрасно знаю, chère maman, — насмешливо, в тон ей, ответил он, — что ты всегда с некоторым пренебрежением относилась к семье моего отца…

— Пренебрежением?.. Нет, — сказала графиня, перебирая бахрому на мантилье. — Просто я принадлежу к старшему поколению, лучше знаю историю семьи и не обольщаюсь на этот счет… Parlons franchement… Помпалинские sont des parvenus…[243]

— Chère maman, — повысил голос Мстислав и встал с шезлонга.

— Des parvenus, — флегматично повторила графиня… — Замужество мое было мезальянсом… Но я не ропщу… Я давно приучила себя терпеливо сносить удары судьбы, даже самые жестокие… Но что удивительного, если мне хочется, чтобы ты занял более высокое положение в обществе, чем было дано твоему отцу… и мне…

— Oh! Chère maman! Если даже замужество уронило тебя во мнении света, твои личные качества снискали тебе общее уважение.

— Мне помогло происхождение… — сказала графиня, поднимая голову и не обращая внимания на горечь, звучавшую в голосе сына. — Смело могу сказать, что только благодаря женитьбе на мне твоего отца и безукоризненным манерам, такту и превосходному savoir — vivre графа Святослава Помпалинские получили доступ в высшее общество… Только это более или менее уравняло их со старинными дворянскими родами… Но это очень узкий и замкнутый круг, шоп cher! N’y entre pas, qui veut

— Mais puisque, благодаря тебе, chère maman, nous y sommes entrés déjà [244], почему же я должен жертвовать собой из-за самой уродливой и безобразной женщины, какая только есть на свете?..

— Потому, mon cher, что после нашей с твоим дядей смерти Помпалинские опять скатятся вниз, окажутся там, где были, то есть среди de riches parvenus [245], у которых деньги в долг берут, но на порог гостиной не пускают и дочерей за них не выдают… Неужели ты думаешь, что граф Август с сыном или брат твой Цезарий сумеют продолжить начатое нами?.. Non, mon cher[246], граф Август для наших знатных знакомых— всего лишь предмет насмешек; Вильгельм — c’est un joli garçon [247] и ничего больше… к тому же… il se ruinera[248]. А что до Цезария, ты сам прекрасно знаешь, какой это тяжелый крест для всех нас… Entre nous[249], его слабоумие и неотесанность объясняются только наследственностью… конечно, со стороны отца. И n’y a que toi, mon cher[250], из всей нашей семьи, ты один можешь выполнить эту священную, благородную миссию, от тебя зависит честь или бесчестье имени Помпалинских, которое ты всегда принимал близко к сердцу…

Помолчав немного, графиня продолжала;

— Прости меня за горькую правду. Мне тоже было нелегко ее высказать, но для материнского сердца нет преград. Оно все преодолевает. Oui [251], дорогой Мстислав, тебе необходимо жениться на Стефании. C’est une occasion [252], который может больше не представиться. Неужели ты думаешь, что княгиня стала бы желать и даже добиваться замужества, если б бедная Стефания была хоть чуть-чуть красивей? Будь уверен, что нет. Нашелся бы какой-нибудь князь или граф de vieille roche а на Помпалинского никто и смотреть бы не стал. Я вижу, тебя это оскорбляет. А мне… думаешь, мне это не боль* но, не унизительно? Одному богу известно, сколько я бессонных ночей провела, думая об этом, сколько слез пролила! Но теперь я смирилась и не ропщу больше… но это не значит, что я разучилась трезво смотреть на вещи и не желаю для сына лучшей доли…

Графиня встала с важным и величественным видом, как мать, исполнившая тяжелый долг. Но, прощаясь, сказала уже ласково и примирительно:

— Ну что, убедила я тебя, Мстислав? Теперь ты понял, что надо поступиться своей антипатией, кстати, совершенно неоправданной, ради вещей более важных? Ради собственного счастья, наконец?

По лицу Мстислава было видно, что гнев и раздражение борются в нем с почтением, какое всякий благовоспитанный сын обязан питать к матери. Последнее победило, и, прикоснувшись губами к холеной руке графини, он сказал небрежно, с легким неудовольствием:

— Chère maman, я уже давно перестал верить в любовь, счастье и тому подобные absurdités [253], да, наверно, и никогда не верил. Женщины мне тоже давно безразличны. Но все-таки я не понимаю, зачем нужно добровольно обрекать себя на жестокую пытку — жить под одной крышей с княжной. C’est une aversion enfin, une aversion qui est plus forte que moi…[254] Я ничего не могу с собой поделать…

Графиня нахмурилась, и в ее ласковых глазах сверкнул гнев. Но она хорошо знала сына: когда дело касалось его прихотей или желаний, тут и гнев и ласка оказывались бессильны — все доводы разбивались о каменную стену его упрямства. Оставалось ждать и исподволь, потихоньку добиваться своего. И нежная мать, озабоченная будущим любимого дитяти, сдержалась и кончила ласково:

— Надеюсь, ты еще одумаешься и господь бог в бесконечной доброте своей вразумит тебя и наставит на путь истинный… А пока au revoir, cher enfant[255]. Пусть покой и уединение помогут тебе сосредоточиться и довершат начатое мной.

Вернувшись к себе, графиня несколько минут быстро ходила по комнате, наморщив лоб и сосредоточенно обдумывая что-то. Вскоре явился присланный по ее приказу Павел.

— Paul, — безо всякого вступления начала графиня, продолжая ходить по комнате. — Мстислав должен быть сегодня с тобой в Большом театре.

Павла не озадачило это странное приказание, и, хотя на душе у него кошки скребли, он задорно улыбнулся.

— Позвольте, графиня, но Мстислав гораздо выше меня и сильнее — я с ним не справлюсь…

— Quel mauvais ton prenez-vous depuis quelque temps, Paul! [256] Кто тебя заставляет тащить его силком? Уговори его, убеди…

— С Цезарием это было бы легче…

— Легче или трудней, ты сделаешь так, как я хочу, Paul, — продолжала графиня, останавливаясь посреди комнаты и меряя Павла злым, деспотическим взглядом привыкшей к повиновению самодурки (но, может, так лишь казалось в полумраке гостиной?). — Мстислав должен быть в театре. On donne «Moise»…[257] там будут княгиня с дочерью. Naturellement[258], в ложе вы будете вдвоем, но пусть Мстислав в первом же антракте появится в ложе княгини… Пусть их увидят вместе, заметят, что он не избегает княжны, — это очень важно. On en parlera [259], пока и этого достаточно…

— Но граф Мстислав, наверно, устал — он только сегодня вернулся, — попробовал возразить Павел.

— Ah, quelle idée! Что значит такое путешествие pour un jeune homme! [260] Ведь он останавливался в Вене, потом в Кракове… а оттуда всего двенадцать часов пути — сущий пустяк!

Павел поклонился и хотел уйти, но графиня его остановила.

— Paul, я тебе доверяю и целиком полагаюсь на тебя в этом важном деле… Кто, как не ты, обязан по-

могать мне и моим сыновьям в наших планах? Ведь ты член нашей семьи! Тебе не могут быть безразличны наши заботы. Ты вырос у нас в доме, воспитывался вместе с моими сыновьями, и я думаю, что мы во всех важных случаях можем рассчитывать на тебя.

Павел снова молча поклонился и, не задерживаемый больше, вышел из комнаты. Минуту спустя он уже был у Мстислава. Тот почти в полной темноте лежал в шезлонге, пытаясь, по совету матери, сосредоточиться и время от времени лениво поднося ко рту сигару. Только это движение выдавало, что он не спит. При виде Павла он сказал, еле шевеля губами:

— Хорошо, что ты пришел, Paul! Позвони Жоржу, пусть принесет свечи. Этот бездельник забывает о своих обязанностях, а до звонка я не могу дотянуться. Если бы не ты, я так и лежал бы в темноте до скончания века.

Звонок и в самом деле был далеко — на противоположной стене. Павел дернул за шнурок раз, другой, но никто не появился.

— Что он, в своем уме, этот Жорж! — рассердился Мстислав. — Ну ладно, авось в конце концов явится, сделает милость. А ты садись пока, Paul, и расскажи мне поподробней эту забавную историю про моего брата и мадемуазель… мадемуазель Занозу. Может быть, это меня немного развлечет.

— Хорошо, расскажу, — сказал Павел, садясь, — но только после театра.

— После театра? Quelle idée! Уж не собираешься ли ты в театр?

— И даже надеюсь, что мы пойдем вместе.

— Diable! [261] Хотел бы я знать, кто это уговорит меня пойти в театр, да еще в Варшаве.

— Я тебя вовсе не уговариваю… Просто мне хочется сегодня в театр. Если ты не пойдешь, куплю билет на галерку, но в театре все равно буду.

Мстислав даже привскочил.

— На галерку? Ты — на галерке! Мой кузен и воспитанник графини Помпалинской — на галерке? Что за вздор!

— Как же быть? Я не хочу лишаться удовольствия только из-за того, что может пострадать честь вашего имени. Меня ведь никто не спрашивал, хочу ли я быть

Помпалинским. А дорогое место мне не по карману.

— Иди один в нашу ложу.

— Этого я никогда не посмел бы сделать, да и графиня мне строго-настрого запретила одному появляться в ней. В Варшаве меня не знают и могут принять за самозванца, а самозванцу в графской ложе не место.

— Возьми там, в бюро, мой кошелек и купи себе билет в кресла.

— Спасибо, но билеты в кресла уже распроданы, а потом я решил не брать у тебя денег ни на что лишнее, — серьезным тоном сказал Павел.

Мстислав раздраженно пожал плечами:

— Откуда вдруг такое решение?

— Совсем не вдруг, я уже два года так поступаю, ты не заметил разве?

— Это правда, денег ты тратишь немного, но хватит о деньгах! Са m’embête[262]. Не то что говорить, а смотреть на них не хочу! Где? Корж, почему он не несет свечей? Позвони еще раз, mon cher!

Павел позвонил и снова сел.

— Значит, мы идем или, если угодно, едем, в театр, но сперва…

— Mais, mon cher[263],— попытался воспротивиться Мстислав.

Но Павел не дал себя перебить.

— Но сперва я хотел попросить тебя… вернее, даже не попросить, а оказать тебе услугу…

— Услугу? Мне? Tu deviens amusant, mon cher! [264]

— Я хочу помочь тебе сделать доброе дело, исполнить долг человеколюбия…

— Mais… добрые дела, человеколюбие et tout ce qui s’en suit[265] — это по части моей матери и дядюшки Святослава, обратись к ним.

— На этот раз я решил обратиться к тебе.

— Ты что, решил совсем меня замучить, Paul? Ну, говори, только поскорей. Mais où est George? [266] Почему он не несет свечей?

— Хорошо, я буду краток, В Варшаве живет некий пан Вандалин с семьей, vous savez, comte[267], раньше им принадлежал Квечин, там еще любил охотиться граф Август…

— Eh bien! Eh bien! Mais où est George? [268] Здесь темно, как в преисподней!

— Одним словом, они очень нуждаются — просто бедствуют…

— Сейчас все бедствуют, mon cher.

— Просто бедствуют, — повторил Павел дрогнувшим голосом, хотя и старался выдержать шутливый тон. — Так вот, по праву старого знакомства они через меня решили попросить…

— Милостыни! — презрительно бросил Мстислав…

— Работы, — поправил Павел.

— Ну, так пусть себе работают на здоровье! Разве мы кому-нибудь мешаем работать? Наоборот, семьи, подобные нашей, кроме разных других благодеяний, еще и кормят целую ораву бедняков.

— Вот я и хочу, чтобы ты оказал благодеяние несчастному и достойному сочувствия семейству…

— Dieu! [269] Сколько слов. Несчастные… Сочувствие! А кто сейчас счастлив, скажи мне? Mais où est George? Vous m’embêtez, mon cher[270], с этой трогательной историей. Итак, что я могу сделать для этих несчастных?

— Дать им место в одном из своих имений.

— У меня все места заняты, mon cher, свободных нет, но довольно, parce que cela m’emb…[271]

— Через месяц освобождается место управляющего в доме графа Святослава — там, на улице Икс.

— В доме дяди Святослава? Вот и отлично! Се n est pas impossible![272] Но почему ты говоришь об этом со мной, а не с дядюшкой?

— Удовольствие говорить с графом я хотел бы предоставить тебе.

— Tu es diablement fin, Paul[273]. Конечно, общество графа не всегда бывает приятно, il est parfois bien morose, le pauvre vieux comte [274]. Но чего тебе от меня-то нужно в конце концов? Ты порядком надоел мне! Où est George? Mais où est George? Позвони еще, Paul.

Но Павел на этот раз не двинулся с места.

— Очень прошу тебя, уговори дядю дать место управляющего пану Вандалину.

— C'est parfait![275] Откуда такая честь — мне выступать защитником страдающего человечества? Почему ты не позвонил, Paul?

— Ты поговоришь с дядей?

— Mon cher* ты хуже пиявки: mais…[276] девичья фамилия его жены, кажется, Помпалинская…

— Совершенно верно. Тем более…

— Как это «тем более»? Почему «тем более»? Или ты думаешь, мы потерпим, чтобы женой управляющего домом была Помпалинская? Странные мысли тебе приходят в голову, mon cher! Если ты не прекратишь сейчас же этот разговор, я рассержусь.

И в подтверждение своих слов Мстислав грозно выпрямился в шезлонге.

— Значит, по-твоему, будет приличней, если Помпалинская со своей семьей умрет с голоду?

— Diable! [277] Это тоже не годится! Как-никак все-таки родственница! Mais qu’y puis-je faire? [278] Денег, говоришь, они не возьмут? Как же быть? Видишь, mon cher, что значит принадлежать к такой семье, как наша, — сколько хлопот и неприятностей! Расплодилось этих родственников видимо-невидимо, и делай тут, что хочешь, помогай, как можешь, — все равно сраму не оберешься… Не один, так другой… Почему ты не позовешь Жоржа? Этот болван, наверно, решил…

— Да, совсем темно стало, — флегматично согласился Павел, не двигаясь с места, и, помолчав немного, продолжал: — Если ты не поможешь этим бедным людям, я сам предприму что-нибудь.

— Toi, Paul? [279] Интересно! Что же именно?

— Что именно? — переспросил Павел и вздохнул. — Признаться, меня уже давно преследует мысль, как бы нажить деньги…

— Поздравляю! Поздравляю! Прекрасная мысль, только не знаю, как ты ее осуществишь… разве что… et ce n est pas impossible[280] тебе удастся, будучи Помпа-линским, найти богатую невесту…

— Нет, — по-прежнему невозмутимо возразил Павел, — я женюсь на бедной девушке, а чтобы заработать деньги, стану сапожником…

Мстислав вскочил как ужаленный.

— Кем? — вскричал он.

— Сапожником, — повторил Павел.

Несколько мгновений Мстислав стоял неподвижно, точно окаменев.

— Tu es fou avec ton[281] сапожником! Сапожник!.. С некоторых пор ты стал мрачно шутить, mon cher!

— Я не шучу, граф, даю тебе слово порядочного человека, — надеюсь, я имею право так называться, хотя бы потому, что никого не ограбил, не убил. И, будь у меня возможность обучиться ремеслу, я стал бы сапожником, портным, кузнецом, кем угодно, лишь бы…

Сердце у него сжалось и голос прервался.

— Лишь бы? Eh bien! Finis donc![282]

— Лишь бы, — успокоившись, решительно докончил Павел, — заработать на кусок хлеба, иметь хоть час свободного времени для себя и хоть крошку лишнего для тех, кто безвинно страдает…

При этих словах в глазах его вспыхнуло горячее сочувствие, а губы плотно сжались, словно от наплыва горьких, неотвязных мыслей. В комнате было темно, и Мстислав подошел ближе, чтобы видеть его лицо.

— Diantre! Похоже, ты и в самом деле не шутишь…

— Клянусь, что я всерьез решил изменить свою жизнь, и твое нежелание помочь людям, в которых я принимаю участие, только ускорит этот шаг.

— Mais, dis moi, toi, Paul[283], откуда y тебя эти возвышенные идеи? — спросил Мстислав дрожащим от ярости голосом.

— На белом свете много удивительного, много разных толков — не поймешь сразу, где правда, где ложь… Вот, например, я слышал недавно, или читал где-то, будто не только Книксены да Кобылковские равны Помпалинским, но Мацеки, Иваси, Бартеки, Лейзорки и Ицеки. И от них даже больше пользы, чем от такого вот Помпалинского, как я. Они честно зарабатывают на хлеб, своим трудом семью кормят, а я отродясь ничего не Делал, только чужой хлеб ел да не в свои перья рядился…

— Paul!

— Я сам долго не желал ничего слушать, отмахивался… уж очень привык к роли сытой комнатной собачонки… но в конце концов выслушал и поверил… Хочешь не хочешь, граф, а это идея века!

— Mais tu me fais tout à fait furieux, Paul[284]. Не будь ты мне братом, я велел бы вышвырнуть тебя за дверь! — вскричал Мстислав и принялся было, как всегда в приступе гнева, бегать по комнате, но в темноте натолкнулся на стул.

— Почему ты не позвонишь Жоржу? — вскричал он.

— Позвони сам, я уже два раза звонил, теперь твоя очередь!

— Diable incarné! [285] — выругался граф и с такой силой дернул за шнурок, что оборвал его.

Но в этот момент в дверях появился Жорж с зажженным канделябром на подносе.

— Где ты пропадал? Почему не подавал свечей? Что ты делал? — подскочил к нему Мстислав, весь красный от злости.

Жорж поставил на стол канделябр и спокойно ответил:

— Monsieur le comte! Мы играли в карты с Бартоломеем, камердинером ясновельможного графа.

— А кто тебе разрешил?

— Monsieur le comte, — перебил Жорж, — мне кажется, каждый человек, безразлично граф он или слуга, имеет право развлекаться.

— Ну, этот тоже наслушался идей века! Пошел вон!

— Если вы будете со мной так разговаривать, я не уйду. У слуги тоже есть свое point d’honneur! [286]

— Va t’en aux diables avec ton point d’honneur sans-culotte que tu es! Va t’en! Va t’en[287]. Или я велю тебе палок всыпать!

— Попробуйте, — невозмутимо сказал Жорж, — закон теперь один для всех.

Это была последняя капля, переполнившая чашу терпения. Весь дрожа, с горящими глазами, Мстислав, позабыв о своем графском титуле, хороших манерах и прочих условностях, бросился на Жоржа и, схватив его за шиворот, собственноручно вытолкнул за дверь. Впрочем, Жорж не сопротивлялся.

Теперь, при свете канделябра с шестью свечами Мстислав без помех заметался по комнате, не помня себя от ярости.

— Идеи века! — восклицал он. — Идеи века! Вы что, свихнулись все от этих идей? Один битый час пристает, нудит, изводит меня — и другой туда же со своим point d’honneur и законом для всех! Le beau mot! [288] Для всех! Кто же эти «все», скажите на милость?

— Кузен, — прервал этот монолог Павел, — ты, наверно, безумно счастлив сейчас: ведь ты сердишься, а значит, чувствуешь, что живешь!

Несмотря на исступление, Мстислав услышал эти слова и остановился как вкопанный. С минуту на лице его сохранялось свирепое выражение, потом оно сменилось улыбкой.

— C’est vrai [289],— сказал он, — вы с Жоржем довели меня до белого каления.

— Мне-то всегда это удавалось, а Жорж… я вижу, делает успехи…

— Да, делает; il se dresse à mon usage…[290] Он умней, чем я думал. Ну и разозлился же я…

— Ну, теперь-то ты, наверно, доволен…

— Чем же я должен быть доволен?

— Тем, что кровь в тебе взыграла…

— Eh bien! C'est vrai…[291]

— Так прощай, мне пора… уже восемь…

— Куда ты?

— В театр, на галерку, — сказал Павел и со шляпой в руках направился к двери.

— Eh bien, подожди, дай мне одеться! Так и быть, сведу тебя в нашу ложу.

Он позвонил Жоржу, который на сей раз не заставил себя ждать.

— Mon frac et ma voiture! [292] — приказал Мстислав и добавил, немного погодя — Можешь взять себе мое венское пальто…

— А я ничего не получу? — спросил Павел.

— Eh bien! Я поговорю с дядей об этом, как его, Вун… Вин… Ван… неважно, — о муже Помпалинской… Надо что-то придумать.

Четверть часа спустя Мстислав и Павел входили в ложу первого яруса. На сцене шел второй акт оперы Мейербера. В ложе напротив виднелись римский нос и худое, вытянутое лицо княжны, обрамленное пышными волосами. Она была так поглощена пением и игрой, что, казалось, вся ушла в происходившее на сцене. Рядом с ней восседала мамаша в горностаях. Увидев входящего в ложу Мстислава, она незаметно улыбнулась, но тотчас отвела глаза и с преувеличенным вниманием стала смотреть на сцену.

— Бррр! — пробормотал Мстислав. — J’ai du guignon aujourd’hui! [293] Прелестное vis-à-vis! A, теперь мне понятно, почему ты так жаждал попасть сегодня в театр! J’y reconnais la blanche main de ma mère! [294]

Oh сел вполоборота к публике и, откинувшись на спинку кресла, полузакрыл глаза. Так с застывшим ли-* цом, неподвижный, как мертвец, просидел он до конца действия.

Напрасно Моисей в широком черном плаще большими шагами расхаживал по сцене, сочным баритоном призывая свой народ уйти из неволи и земли египетской; напрасно сливались в чувствительных дуэтах звонкое сопрано красавицы иудейки и чистый тенор сына фараона (в их сердцах чувство боролось с долгом, и они никак не могли решить, отречься им от своего народа или друг от друга); напрасно неслись жалобные стенания и грозные проклятия взбунтовавшихся рабов, а в ответ им торжествующе гремел хор надменных владык Египта. Ни воинственные призывы полководцев, ни душераздирающие вопли угнетенных, ни полные отчаяния рулады разлучающихся влюбленных — ничто не трогало Мстислава и не могло поколебать его стоически высокомерного безразличия.


Господа Помпалинские


Свет рампы освещал правильные черты его лица, подчеркивая восковую бледность кожи, отражаясь в холодных, как кристалл, полузакрытых глазах и падая на высокий лоб, который делали еще выше залысины среди коротких поредевших волос. Когда занавес упал и раздался гром аплодисментов, Мстислав, еле шевеля губами, прошептал:

— Dieu! Comme ils sont bêtes! [295] И чего они охают, вопят, беснуются.

Княгиня наклонилась к дочери и, прикрываясь веером, сказала с усмешкой:

— Regarde ton vis-à-vis, Stephanie! [296]

Стефания, словно очнувшись, обратила мечтательный, еще затуманенный волнением взор в ту сторону, куда указывала мать, и, вздрогнув всем своим жалким, уродливым телом, прошептала:

— Oh, maman! C’est un cadavre! [297]

— Non, ma chère, c’est ton futur! [298] — отрезала княгиня, и по ее поджатым губам и взгляду, брошенному на побледневшую дочь, видно было, что у нее достаточно сильный характер, и она не потерпит непослушания, В середине антракта Мстислав вдруг вскочил, как подброшенный пружиной.

— Не нанести им визита просто невозможно, это было бы de la dernière inconvenance [299]. Пойду и сюда больше не вернусь. А ты, если хочешь, можешь смотреть до конца эту крикливую трагедию.

И, закрывая за собой дверь ложи, прошептал:

— C’est à en devenir fou! [300]

Через минуту он уже стоял за креслом княгини — чопорный, с шапокляком под мышкой. Длинные, худые пальцы княжны дрожали под кружевными манжетами, но княгиня, не обращая внимания на смятение дочери, с величественно благосклонной улыбкой обсуждала со своим чопорным гостем достоинства оперы и сравнивала голоса певцов. Лорнеты со всех сторон устремились на ложу аристократки, и имена княжны и молодого графа передавались из уст в уста. Расчет графини Виктории оказался верным. Мстислав был в глазах публики претендентом на руку княжны, и теперь, откажись он от этого брака, сочтут, что ему указали на дверь.

— Je sais bien он не перенесет такого позора, — говорила вечером графиня аббату в своем будуаре, белоснежной ручкой подавая ему чашку чая. Аббат составил в тот вечер общество одинокой матери, озабоченной будущим своих сыновей.

Павел пробыл в театре до конца представления. И всякий раз, когда зал замирал, потрясенный бурей страстей, бушевавшей на сцене, или тронутый благородством какого-нибудь персонажа, Павел с нежностью и болью вспоминал о Розе, жалея, что ее нет здесь и она не видит всех этих чудес. С тоской поглядывал он из своей ложи наверх, где под самым потолком прилепилась невзрачная, душная галерка, готовый закричать: «На самое последнее, самое незаметное место в жизни, но только с ней, вместе с ней!»

На следующее утро Павел ехал на вокзал Варшавско-Петербургской железной дороги, но по пути, на Краковском предместье, вдруг наклонился вперед и крикнул извозчику: «Стой!» Это вырвалось у него безотчетно, само собой, при виде девушки в скромной серой шляпке и темном шерстяном платье, которая торопливо шла по тротуару. Выскочив из пролетки, Павел быстро догнал девушку.

— Добрый день, кузина!

Бледное личико Розы залилось ярким румянцем.

— О! — промолвила она смущенно и взволнованно. — Вот не ожидала вас увидеть сегодня!

— Ия тоже… Вы на эту проклятую фабрику идете?

— Да!

Некоторое время они молча шли рядом. Роза задумалась и побледнела, будто собираясь сказать что-то печальное.

— Пан Павел, — начала она.

— Почему вы меня называете «паном», кузина?

— Кузен, — поправилась она, — я хочу вас о чем-то спросить. Мама с папой встревожены тем, что вы такой невеселый в последнее время, все думаете о чем-то, а мне… мне кажется…

Она замолчала. На ее лице отразилось трогательное и робкое волнение. Павел бросил на нее взгляд, полный любви и муки, и дрогнувшим голосом спросил:

— Что вам кажется?

— Что вы стали к нам хуже относиться, — прошептала она, и губы у нее задрожали.

Павел побледнел.

— Неужели вам так показалось, кузина?

Он остановился и сжал ее маленькую ручку в черной перчатке.

— О! — воскликнул он. — Ради бога, не думайте обо мне плохо! Видите ли… я не могу вам всего сказать… Человек иногда попадает в такое положение, что обязан молчать… Поймите меня… И если жизнь моя не изменится, я, может, совсем перестану бывать у вас. Я не имею права поступить иначе. Но вы, Роза, не думайте обо мне плохо, хотя я отчасти заслужил это… Не осуждайте меня, это мне будет очень больно…

Он схватился рукой за лоб, и лицо его исказила жестокая мука. Роза полными слез глазами смотрела на него. Поняла ли она смысл его слов или только догадывалась о нем, не смея себе в этом признаться, но на душе у нее стало тяжело, и это бедное дитя нищеты и горя склонило головку, как надломленный цветок. Павел посмотрел на нее и вдруг выпрямился, словно почувствовав прилив сил и энергии.

— Очень прошу вас, кузина, — бодро, несмотря на свое отчаяние, сказал он, — берегите себя, пока я буду в отъезде… Берегите себя, не надрывайтесь на этой проклятой фабрике и знайте, что я… — Он опять замолчал. — Нет, не могу, не имею права говорить… Будьте здоровы.

Он крепко пожал маленькую девичью ручку и опрометью бросился к ожидавшему его извозчику.

Занятый своими мыслями, приехал Павел на вокзал, как во сне, купил билет и, опустив голову и ни на кого не глядя, вошел в вагон второго класса. Вдруг рядом кто-то зашипел от боли. Это Павел, задумавшись, нечаянно наступил на ногу какому-то, хорошо одетому, пухлощекому и вислоусому господину, чье самолюбие оказалось чувствительней конечностей. Дрыгая отдавленной ногой и готовый растерзать наглеца, который, причинив ему такую боль, даже не подумал извиниться, он обратился к Павлу таким тоном, словно собираясь, по меньшей мере, вызвать его на дуэль:

.— С кем имею честь?

Павел, который не заметил своей оплошности, с недоумением посмотрел на него. Г розная мина усача показалась ему забавной, и, любопытствуя, чем кончится назревающий скандал, он учтиво ответил:

— Павел Помпалинский, к вашим услугам!

При этом имени гнев оскорбленного господина моментально испарился, и лицо преобразилось. Словно по мановению волшебной палочки лоб разгладился, встопорщенные усы опустились, в глазах появилось умильноподобострастное выражение, на губах заиграла льстивая улыбка, и, за минуту перед тем воинственно выгнувший грудь, господин поспешил отвесить низкий поклон.

— Ах! Прошу прощения, — пробормотал он. — Право, не знал… Очень, очень приятно…

«Чудак какой-то», — подумал Павел, ничего не понимая. Усевшись в уголок, он задумался, и перед глазами у него ожило нежное, милое, как у ребенка, личико Розы. Чудесным видением промелькнуло оно сегодня перед ним и вот опять с волшебной, притягательной силой встало в воображении. «Да, — мысленно сказал он, словно заканчивая долгий спор с самим собой, — старуха генеральша права! Конечно, до меня ей дела не больше, чем до старого корсета, выброшенного на помойку, я нужен ей только затем, чтобы лишний раз досадить графу Святославу. Но все-таки старуха права, и рано или поздно придется последовать ее совету».

Между тем поезд тронулся, но Павел, погрузясь в свои мысли, не замечал, что стал для своих спутников предметом живейшего интереса. Усатый господин, с виду помещик средней руки, уже успел подмигнуть соседям: мелкому чиновнику и какому-то франту невысокого полета. Франт и чиновник, услышав произнесенную шепотом фамилию, встрепенулись и уставились на Павла.

— Вторым классом ездит, — тихо заметил чиновник. — Ишь, научились деньги экономить господа помещики!

— А что особенного! Теперь хорошим тоном считается ездить вторым классом, — сказал франт, как бы намекая, что и он тоже неспроста путешествует вторым классом.

— Да, тяжелые времена настали, — вздохнул псме-Щик.

И все трое снова уставились на Павла. Так он и ехал, будто царек со своей свитой.

— Куда изволите направляться, господин граф? — начал разговор помещик.

— Я выхожу на станции Зет.

— Я тоже.

— Ия.

— Ия.

— Тем приятнее будет путешествовать!

Павел не выразил восторга, — как видно, он был на этот счет иного мнения.

— Вам, вероятно, неудобно сидеть на этой жесткой лавке.

— Да, ничего не скажешь, управление железных дорог не очень-то заботится о пассажирах…

— После той мебели, которую я недавно приобрел для моего кабинета, эти лавки…

В таком духе разговор продолжался всю дорогу.

Когда поезд подошел к большой станции, франт первым соскочил на перрон и услужливо подал Павлу руку.

— Обопритесь, граф, из вагона не так ловко выходить, как из кареты…

В буфете все трое устремились за Павлом, спеша занять место возле него.

— Как здесь ужасно готовят! — пожаловался помещик.

— Вы, конечно, не привыкли к такой пище, — угодливо улыбнулся чиновник, все время ловивший взгляд Павла.

— Я этого просто в рот не возьму! — воскликнул франт, брезгливо отодвигая нож и вилку, хотя сам пожирал голодными глазами выставленные кушанья.

В вагоне франт и чиновник просительным тоном обратились к помещику:

— Вы знакомы с графом… сделайте одолжение, представьте нас…

— Пан Пежинский, пан Камёнкевич, — с важностью выполнил эту церемонию помещик.

Последовал обмен поклонами. Павел наконец понял, в чем дело, и, односложно отвечая на многочисленные вопросы и благодаря за внимание, время от времени прятал лицо в меховой воротник, чтобы скрыть разбиравший его смех.

Так продолжалось целый день. А вечером, когда путешествие подошло к концу, на Павла посыпался целый град любезностей.

— Очень приятно было познакомиться, большая честь для меня, — рассыпался помещик в любезностях, покручивая усы.

— Нижайше кланяюсь и покорнейше прошу не забывать, — лебезил чиновник, отвешивая поклоны.

А франт неизвестно зачем, наверно, показать, что они у него есть, вынул из кармана визитную карточку и с изящным поклоном вручил Павлу.

— Граф, разрешите напомнить о нашем знакомстве, когда я буду в Варшаве…

— Да, да, очень приятно, я буду очень рад, — кланяясь во все стороны, говорил Павел. — Вы так любезны и предупредительны, что мне, право же, не хочется вас разочаровывать; но, к сожалению, произошло недоразумение!

— Какое недоразумение?! — хором вскричали удивленные пассажиры.

— Вы приняли меня за другого…

— О,граф!

— Что вы, граф!

— Как можно, граф!

— Господа, вы оказали мне честь, приняв меня за графа Помпалинского. Но я не питаю никакой любви к притворству и хочу прямо сказать, что я не граф…

— Ха! Ха! Ха! Вы, видно, любите посмеяться!..

— Какой вы шутник, граф!..

— Право, очень милая шутка!

— Я вовсе не шучу, господа. Помпалинские — графы и богачи, а у меня ни титула, ни миллионов. Хоть я и Помпалинский, но беден, как дервиш, и никто меня не величает «сиятельством». Прощайте, господа.

И Павел, приподняв шляпу и любезно поклонившись, быстро удалился. Но не успел он сделать нескольких шагов, как угодил в объятия Цезария. Павел телеграммой сообщил о своем приезде, и Цезарий, которому не терпелось поскорее увидеть и обнять его, приехал на станцию.

V

Но прежде чем познакомиться с самым юным отпрыском графского рода, которого в семейном кругу называли: «Ce pauvre César», «Ce malheureux enfant» а посторонние — «простаком» или «чудаком», давайте перенесемся в большую старинную усадьбу, затерявшуюся в глуши Литвы, где больше двадцати лет безвыездно живет старая вдова генерала Орчинского.

Надеюсь, читатель не посетует на это. Усадьба генеральши ничем, правда, не примечательна, но расположена живописно. Старинный дом покоев с остроконечной крышей и высокими зеркальными окнами; за домом — тенистый, запущенный сад, рядом — густой бор, где тихо шумят сосны, аллеи вековых лип и лиственниц… В Литве еще не редкость такие усадьбы. Оттуда их еще не вытеснили безвкусные дворцы с модными подстриженными парками. Там по заброшенным, заросшим травой дорогам стоят они, навевая редкому путнику воспоминанья и преданья о давно минувших днях.

Словом, усадьба каких много; зато владелица ее — помещица каких мало. С ней поистине даже много повидавшему человеку стоит познакомиться; ради этого не жаль потерять немного времени. Старуха Орчинская — одна из самых богатых помещиц в Литве: кроме капитала в миллион рублей серебром (серебром, а не какими-то там ассигнациями), ей принадлежали еще имения, которые оценивались в несколько миллионов злотых.

Богатство по тем временам прямо-таки сказочное; но это не сказка, а самая настоящая быль.

И при таком богатстве у нее не было детей. Она рано овдовела и не имела близкой родни: ни племянников, ни сестер, ни братьев, — словом, никого. Это, однако, вовсе не значит, что у нее не было наследников. На родство с ней притязало великое множество окрестных помещиков — да что окрестных! Наверно, по всей Литве искали самый отдаленный эфемерный trait d’union \ хоть тончайшую родственную ниточку, соединяющую с семейством Орчинских или Помпалинских.

Дело в том, что в девичестве генеральша была Пом-палинской.

Таким образом, фамилию эту носят многие персонажи романа. И, видно, прав был Мстислав, говоря, что именитый род разросся непомерно и теперь достойнейшим его представителям каждую минуту приходится опасаться, как бы какой-нибудь родич не опозорил их или не навлек другую неприятность. Но это не имело, конечно, никакого отношения к госпоже генеральше. Она была и богата и знатна — какой же тут позор? Один почет!

Другое дело, когда у нее не только богатства, но даже платьишка приличного не было и величали ее не «генеральшей», а просто «Цецилией», иными словами, когда она была тихой, бедной сироткой без куска хлеба и крыши над головой, дочерью одного из «впавших в бедность» Помпалинских (хотя злые языки говорили, что ниже соломенной стрехи, под которой ее отец родился и прожил свой век, и упасть нельзя). Красота была тогда ее единственным богатством и единственной надеждой на будущее. Бледная, стройная и печальная, с черной косой вокруг головы, она напоминала грациозную лань из тех лесов, где прошло ее детство, или древнегреческую статую из благородного мрамора. Голубые миндалевидные глаза ее глядели робко и пугливо, но в минуты задумчивости или душевного волнения в них вспыхивали смелость и упорство. Впрочем, нет! Кроме хорошенького личика и стройной фигурки, у Цецилии был еще богатый родственник — тот самый светлой памяти рыбак, отец графов Святослава, Августа и Ярослава, который тогда как раз вынырнул из мрака незаслуженного, но, увы, всеобщего забвения.

Этот-то баловень судьбы, с согласия супруги, дамы крутой и честолюбивой, и взял к себе в дом сиротку, решив устроить ее будущее и дать образование, достойное славного имени.

Великодушный порыв, возможно, не остался бы втуне, если бы не одно обстоятельство: занятый устройством своих владений и подобающей резиденции, наш новоявленный пан все так называемые «внутренние», домашние дела препоручил жене — как было сказано, особе честолюбивой и крутой. А честолюбие ее постоянно страдало из-за бедной родственницы — этого живого напоминания о том, что, кроме Помпалинских, обитающих в хоромах, существовали некогда и такие, у которых была только соломенная крыша над головой (вдобавок еще нечесаной).

И вот раздражение, питаемое уязвленным честолюбием (которое еще больше подогревал ее крутой нрав), обрушилось на слабые плечи сироты. Тяжесть оказалась непосильной, и прежде бойкая, живая девочка у своих богатых родственников через несколько лет стала робкой, тихой, словно пришибленной. Ее горделиво, даже кокетливо вскинутая головка поникла, искрившиеся весельем глаза потупились и погасли: в них были только испуг и покорность — или жалоба и горькая обида, когда она оставалась одна.

В своем узком черном платье, с гладкой прической, она трепетной, пугливой тенью скользила по обширным покоям новоявленных вельмож, словно прося прощения за то, что существует на свете. Или с загнанным, озабоченным видом и огромной связкой ключей, оттягивавшей ей руку, торопливо бежала по бесчисленным переходам и Лестницам дворца, торопясь в погреб, на склад, в кладовую. Ни днем, ни ночью она не знала покоя — так усердно помогала своей благодетельнице. Все в том же черном платье и гладко причесанная (таков был приказ благодетельницы) появлялась Цецилия за столом, уставленным хрусталем и серебром, и, примостясь на самом дальнем конце его, молча ждала, когда лакей в блестящей безвкусной ливрее принесет на серебряном блюде жалкие остатки, на которые уже никто не зарился и которые поэтому доставались ей и прелестной болонке — Плутовке. Но та была избалована и ничего не боялась, — не насытившись, она бежала к хозяйке и, вскочив к ней на колени, до тех пор теребила мохнатыми лапками кружева на аляповатом дорогом платье, пока не получала свое. А Цецилия, с неподвижным лицом, безмолвно вставала из-за стола и неслышно, как тень, пробиралась в самый дальний конец дома, куда не доносились шум и веселая болтовня гостей. Там, присев у окна, она вышивала на пяльцах до темноты, пока на пороге не появлялась экономка или повар. Тогда с тяжелой связкой ключей Цецилия опять отправлялась в бесконечное странствование по коридорам, лестницам и дворам.

Для хрупкой, впечатлительной девушки такая жизнь была тяжела. Да и обещанного образования она не получила: научилась только кое-как читать и писать. Зато считала она превосходно, — но этому уж учило само хозяйство, поставленное в доме на широкую ногу.

Овладела она и еще одним искусством, которому позавидовала бы любая актриса: сдерживать слезы, комком подступавшие к горлу, отвечать покорно й тихо, когда хотелось кричать, прятать под опущенными ресницами злой, ожесточенный взгляд и незаметно усмехаться бледными губами.

Но и на этой иссушенной почве однажды распустился яркий, благоуханный цветок.

Это случилось, когда под родительский кров из традиционного заграничного путешествия, возмужавшим и красивым, вернулся старший сын господ Помпалинских — Святослав.

Молодой граф (простой люд уже тогда его так величал) знал толк в красоте и даже в куче золы умел разглядеть крупицу золота. Несколько дней он не сводил с Цецилии пристального взгляда, выражавшего робкое обожание и нежность. Это немое обожание, за которым скрывалась пылкая страсть, делало его, по самым авторитетным свидетельствам, неотразимым покорителем дамских сердец.

Молодой человек стал все чаще исчезать из гостиной: его влекли дальние покои, где над пяльцами сидела Цецилия. Будто случайно, останавливался он возле девушки и за плохо клеившимся вначале, а потом все более живым и задушевным разговором проводил целые часы…

Неподвижное, застывшее лицо Цецилии оживилось, как в прежние годы, и засветилось робкой, затаенной, но глубокой нежностью. Теперь она часто поднимала глаза — большие, синие, как звезды; бледные щеки ее вспыхивали ярким румянцем, а густые черные волосы перестали льнуть к вискам и, наперекор всем приказам, гордой шелковистой короной обвились вокруг маленькой точеной головки.

А Святослав, наоборот, загрустил, погрузясь в какие-то неотвязные думы. Он забросил охоту, перестал бывать у соседей на званых вечерах и все бродил один по парку. Казалось, у него в душе шла жестокая, мучительная борьба.

А потом, по вечерам, уже две тени стали бродить допоздна по залитым серебристым лунным светом аллеям и дорожкам парка…

И наконец, даже в ясные, солнечные дни, когда не было гостей, а хозяйка самым вульгарным образом заваливалась поспать после обеда, они стали вместе гулять, уходя далеко, далеко, в цветущие луга и зеленую лесную чащу…

В это время у Цецилии появилось на пальце золотое колечко с большим, как слеза, брильянтом и инициалами С. П. на внутренней стороне. Неизвестно, был ли это просто подарок или обручальное кольцо. Но только вид у Цецилии был в тот день серьезный и торжественный, как будто она в глубине души дала обет верности и любви до гроба…

Почтенный родитель вместе с честолюбивой мамашей, конечно, моментально смекнули, в чем дело, — тем более, что молодые люди не скрывали своего чувства. Но они легко отнеслись к увлечению сына, видя в нем лишь приятное passe-temps *, спасение от деревенской скуки, — словом, некое невинное и безобидное развлечение. Воспитав сына в строгих правилах и зная его характер, благородный образ мыслей и рыцарское понятие о чести, своей и семейной, они были в нем вполне уверены. Уверенность эту еще больше укрепил его отъезд за границу, куда он, проведя лето в родительском доме, сам, по собственному почину, опять отправился на целый год. Цецилия опечалилась, но не отчаялась, не пала духом. Слишком глубоко она верила — и это помогало ей мужественно сносить разлуку и ждать… Домочадцы смеялись над глупой девчонкой, возомнившей невесть что, и помыкали ею больше прежнего.

Но тогда она еще не зря надеялась и ждала. Через год Святослав вернулся — слегка разочарованный и пресыщенный жизнью, но по-прежнему влюбленный в нее, самонадеянную девчонку, выросшую под соломенной стрехой, и не скрывал этого.

Вера родителей в твердые принципы сына пошатнулась. Они испугались — но быстро успокоились: молодой граф погостил дома несколько недель и снова уехал, на сей раз в столицу, и отсутствовал много месяцев.

Эти возвращения и отъезды, до предела натягивавшие душевные струны страстно влюбленной женщины, чередовались шесть лет. Шесть лет Цецилия надеялась, слепо любила и терпеливо, мужественно ждала. Домочадцы над ней издевались, а люди сердобольные — жалели. В отсутствие Святослава от нее шарахались, как от ядовитой змеи, которая вот-вот ужалит отогревшую ее грудь. Но она была глуха, слепа и бесчувственна ко всему и, как лунатик, бродила по дому. Все ее существо жило одним: перед глазами у нее стоял любимый образ, в ушах звучал дорогой голос, а сердце сгорало от любви.

Так прошло шесть лет — ранняя молодость, самая прекрасная пора в жизни женщины. А в душе графа любовь все еще боролась с представлениями, в которых он был воспитан… и в конце концов любовь оказалась побежденной. Немалую роль сыграли в этом долгие, откровенные беседы с отцом и последняя поездка за границу, из которой он вернулся обрюзгший, с двумя глубокими морщинами на лбу и потухшим взглядом.

Да, этот гордый лоб избороздили морщины, орлиный взор погас, а на красивом лице появилось насмешливое и горькое выражение. Зато душа его закалилась; отныне в нее был наглухо закрыт доступ идиллическим чувствам и мечтаниям. Святослав обрел цель в жизни — цель, поистине благородную: стать главой семьи и способствовать ее возвышению.

Эти принципы справили тризну над разбитой любовью и надеждами. И все, кто шесть лет со злобой или страхом следил за этой идиллической любовью, теперь торжествовали. Только Цецилия словно ничего не замечала, продолжая наперекор всему слепо верить и ждать…

В это самое время к достойному рыбаку, чей гостеприимный дом был открыт для каждого человека с положением, зачастил генерал Орчинский.

Сей доблестный муж побывал за свою долгую жизнь в бесчисленных кампаниях и вынес из них множество ран, рубцов, шрамов, а также орденов, которыми был кругом увешан. Он уже заговаривался и еле волочил ноги, что неудивительно: ведь старику было под семьдесят. Семьдесят лет — и столько же причуд, среди которых главной и всепоглощающей была ненависть к законным наследникам. Он терпеть не мог своих двоюродных братьев и сестер (родных у него не было), со всем их потомством, и мысль, что им достанется его огромное состояние, не давала ему покоя, отравляя существование. Женитьба казалась самым простым и верным средством оставить с носом ненавистных «могильщиков», как он привык их называть. Но осуществить это было Не так легко.

Большой поклонник прекрасного пола, генерал, однако, всю жизнь провел в походах, сражениях, на бивуаках и, срывая цветы наслаждения, ни одним не пленился «всерьез». А годы меж тем шли, смерть была не за горами… и вот под угрозой осчастливить наследников надо было наконец решиться.

Генерал был и сам готов пострадать, лишь бы им насолить, тем более что женитьба, в сущности, не представляла для него ничего неприятного. В его дряхлом теле обитал молодой дух, и при мысли о хорошенькой спутнице жизни стариковское сердце сладко замирало. Богатая невеста была ему ни к чему — он и свои деньги не знал, куда девать, и мечтал о какой-нибудь бедной девице, тихой да ласковой, доброй да пригожей, которая с радостью пойдет за семидесятилетнего лысого, седого калеку и, назло двоюродным братцам и сестрицам, унаследует все состояние.

Цецилия показалась ему именно тем, чего он так боязливо, томительно искал: тихая и красивая, ласковая и послушная; к тому же сирота, бесприданница — такая не станет артачиться. И, приглядевшись к ней и отмахнувшись от сплетен о каком-то ее романе, генерал попросил у опекунов ее руки.

Это произошло через несколько месяцев после того, как Святослав охладел и переменился к ней.

На другой день опекунша долго говорила с Цецилией. После этого Цецилия, бледная, дрожащая, с горящими мрачным огнем глазами, устремилась в парк. Она не шла, а бежала по аллеям и дорожкам, озираясь по сторонам, будто ища кого-то. Наконец у садовой скамейки, на которой, читая, полулежал Святослав, она остановилась. Он приподнялся и, опустив книгу, выжидающе посмотрел на Цецилию.

Скрестив на груди руки и сдерживая дрожь, она вымолвила сдавленным голосом, глядя ему прямо в глаза:

— Святослаз! Генерал Орчинский сделал мне предложение. Твои родители требуют, чтобы я согласилась из благодарности к ним. Что мне делать?

Голос ее вначале резкий, запальчивый, словно она бросала ему горький, язвительный упрек, при последних словах осекся и в нем послышались слезы. Глаза ее, задрожавшие губы, с мольбой простертые руки, — все, казалось, взывало: «Вспомни! Вернись! Спаси меня!»

Святослав побледнел и с минуту сидел неподвижно. В глазах его мелькнула жалость, лоб прорезала морщина, а надменные губы страдальчески искривились. Но это продолжалось недолго. Твердые принципы, с детст ва внушенные мудрыми и заботливыми родителями, пришли ему на помощь и в решающий момент поддержали пошатнувшуюся волю. Холодно и твердо он отчеканил:

— Выходи за генерала, Цецилия. Для тебя это блестящая партия. А о том, что было, нужно забыть — и ты забудешь, конечно…

Цецилия помертвела. Только глаза у нее стали огромными, а зрачки — глубокими, как бездонные пропасти. Но вот побелевшие губы зашевелились, повторяя, как эхо, последнее слово возлюбленного: «Забыть!»

— «Забыть!» — сказала она громче. — Нет, я никогда не забуду!

И, вытянув руки, словно ища опоры, без чувств упала в мягкую траву.

Святослав вскочил и, растерянный, потрясенный, наклонился над ней. Казалось, он сейчас обнимет ее, подымет и вернет к жизни нежным, ласковым словом. Но власть принципов была сильнее! И он лишь осторожно, тихо, словно боясь разбудить лежащую и выдать свои чувства, поднял с травы длинную черную косу и поцеловал. А потом выпрямился, вздохнул глубоко и быстрым, но твердым, уверенным шагом направился к дому. Войдя, он устало и равнодушно бросил первому попавшемуся слуге:

— Панна Цецилия упала в обморок в парке… Подите кто-нибудь к ней.

Наутро Цецилия с крепко сжатыми губами, пылающими щеками и лихорадочно блестящими глазами спокойно, почти безучастно вложила руку в сморщенную ладонь генерала. Потом принимала дорогие подарки от счастливого семидесятилетнего Адониса: золотые украшения, жемчуга и брильянты…

Святослав при этом уже не присутствовал — накануне ночью он укатил в Париж, где пробыл целых три года. О нем доходили оттуда странные слухи: будто он принят при дворе, играет на крупные ставки на скачках, бешеные деньги тратит на модных куртизанок, волочится за известной артисткой, мадемуазель Марс, а за ним бегают разные великосветские дамы… Одним словом, он поддерживал блеск новоиспеченного имени и умножал его славу.

Но все эти безумства не расстроили его состояния. Напротив, он даже сумел увеличить его. Очевидно, все те же принципы, имевшие над ним такую магическую власть, не позволяли ему терять голову и зря мотать деньги. И ни один из бесчисленных романов почему-то не привел его к алтарю.

Такова история генеральши, которую теперь не называли иначе как старой каргой, скрягой или золотоносной жилой, которую только смерть вскроет своей косой для наследников. Старая, но вечно новая история, как сказал бессмертный Гейне.

VI

Когда-то все пространство перед барским домом в Одженицах занимали кустарники редчайших пород. От сводчатых ворот к длинному, высокому крыльцу с изящной колоннадой вели две широкие, посыпанные гравием аллеи. Но после смерти генерала, что случилось уже много лет назад, новая владелица приказала вырубить все кусты и деревья. Нерасчищавшиеся аллеи заросли травой и высоким густым бурьяном. Та же участь постигла большой сад за домом. Плодовые деревья, за которыми никто не ухаживал, одичали и засохли. Когда-то искусно подстриженные шпалеры кустов разрослись и сплелись ветвями, образовав непроходимую, темную чащу. Извилистые дорожки и тропки потерялись в траве, большой пруд наполовину высох и покрылся тиной. Вот уже лет двадцать, как в этом огромном саду не расцветали цветы, посаженные человеческой рукой. Все заглушил высокий желтый коровяк да разлапистый розоватый татарник. А на запущенных газонах, ни у кого не спрашивая позволения, каждую весну поднимали головки маленькие голубые фиалки…

Генеральша не любила цветов; один вид этого пестрого, веселого царства раздражал ее. Пустырь перед домом, особенно зимой, занесенный снегом, выглядел уныло и печально. Уныние навевали и ворота, совсем развалившиеся. И оголенный без крыльца фасад, который холодно поблескивал длинным рядом зеркальных окон. Крыльцо и колоннада давно были снесены по распоряжению хозяйки.

Подъезжали прямо к высокой двери из некрашеных, струганых досок, к которой вело несколько каменных, под мрамор, ступеней. За дверью была большая, нетопленая прихожая, с одиноко маячившей полированной вешалкой, а за ней — огромная гостиная, где генеральша обычно коротала время и принимала гостей.

Большая, холодная гостиная казалась пустой, — старинные стулья и пуфы, чинно стоявшие вдоль стен, совершенно терялись в ней. Четыре высоких окна с зеркальными стеклами без занавесок, выходившие на огромный пустынный двор, заливали комнату холодным, унылым, белесым светом. Высокий, давно не беленный потолок почернел, а на старых обоях кое-где поблескивала полустертая позолота да темнели грязносерыми пятнами когда-то розовые букеты.

В глубине, в простенке между окнами, стояла длинная, широкая софа, обитая порыжевшей, выцветшей камкой; возле — стол красного дерева со старинной лампой на высокой подставке. Вдоль стола двумя длинными рядами выстроились кресла с высокими резными спинками. На этой-то софе имела обыкновение сиживать генеральша. В большой комнате, рядом с высокой лампой и спинками кресел, она совсем терялась, и вошедший должен был хорошенько присмотреться, чтобы заметить маленький шелковый клубочек на софе и кончик голубого или малинового страусового пера, торчащего из-за лампы.

Недели за две до того, как на Помпалинских обрушилась весть о злополучном обручении Цезария, а Мстислав привез из Рима грамоту, удостоверявшую их законное и неоспоримое право на графский титул, в гостиной генеральши сидели три человека.

На софе, как всегда, сидела сама хозяйка — щуплая старушонка в лиловом шелковом платье с глубоким вырезом, узкой талией и огромным кринолином. На ее голой морщинистой шее висели три нити крупных жемчужных бус с изумрудными и брильянтовыми застежками под дряблым старческим подбородком. Седые локоны и локончики были взбиты кверху и увенчивались маленькой бархатной токой с оранжевым перышком, колыхавшимся, как флажок. Обнаженные до локтя руки были унизаны золотыми браслетами с драгоценными камнями. Этот наряд был так пестр и нелеп, что издали казалось, будто на софе просто свален ворох кружев, лоскутьев, перьев, золотых и брильянтовых бус и украшений.

Нужно было подойти поближе к этой пестрой, бесформенной, сверкающей куче, чтобы разглядеть желтое, скуластое личико со впалыми щеками, поджатыми, тонкими губами и лбом, испещренным мелкими морщинками.

А совсем вблизи становились видны и глубоко запавшие глаза — серо-зеленые, тусклые, но нет-нет и остро, пронзительно сверкавшие из-под насупленных бровей и сморщенных век, которые подергивал нервный тик.

Неужели эта старуха, при виде которой становилось и смешно и страшно, была когда-то тонколикой, синеокой, как лань, грациозной девушкой?

Да, то была Цецилия, но рожденная не из пены морской, как Венера, а из мутной житейской накипи. Жизнь трепала ее долгие годы, отравляя горечью мозг, разъедая сердце, затягивая в омут пороков и капризов. В искусстве ваяния с жизнью не может сравниться ни один скульптор. С потрясающим разнообразием воплощает и перевоплощает она душу. Если в молодости тебе повстречался ангел, не удивляйся, встретив его под старость в обличье ведьмы. Но бывает, что, приглядевшись, под неузнаваемой внешностью найдешь прежнюю Душу.

Наряжаться ежедневно в открытое бальное платье с узкой талией и юбкой колоколом, втыкать в локоны перья и обвешиваться драгоценностями — это была одна из причуд генеральши, известная чуть не по всей Литве.

Водилась за ней и другая странность, которая, правда, не так бросалась в глаза: при всей любви к украшениям генеральша носила на пальце всего только одно колечко с брильянтом, который слезой переливался на черной эмали. Любая из трехсот жемчужин на ее шее, любой камень из ее браслетов, а их было больше двадцати, стоили гораздо дороже этого колечка. Но с ним она никогда не расставалась, никогда не снимала с пальца и не носила других колец. Говорили, будто колечко с брильянтовой слезой — талисман, охраняющий ее несметные богатства от огня, воды и лихих людей.

У окна, недалеко от старухи, за пяльцами сидела Леокадия Помпалинская, родная сестра Павла, которая вот уже восемь лет безотлучно жила при ней. Холодный свет из окна падал на стройную, худощавую фигуру склонившейся над пяльцами компаньонки, которой, по слухам, генеральша платила щедрое жалованье. У Леокадии было смугловатое, с правильными чертами лицо и, если бы не странная неподвижность в нем и серебряные нити в черных, как смоль, волосах, гладко, с пуританской строгостью облегавших красивую головку, ей можно было дать не больше двадцати восьми лет.

Третьим в гостиной был Павел, сидевший в кресле рядом с генеральшей.

Как видно, старуху очень занимал разговор с Павлом: она так и ерзала по широкой софе, дергаясь из стороны в сторону и временами издавая какой-то странный писк, вероятно, означавший смех, но на самом деле мало похожий на это естественное проявление веселья.

— Да, да, сударь! — говорила она, хихикая, то поджимая ноги под себя, то снова спуская их с софы, такой высокой, что они не доставали до пола. — Послушайтесь моего совета, изучите какое-нибудь ремесло: сапожное, портняжное — любое! А я вас не забуду — упомяну за это в завещании!

— Признаться, я и сам подумывал устроить свою жизнь самостоятельно, — пробормотал Павел, краснея и улыбаясь.

— Устраивайте, сударь! Только помните условие: над вашей сапожной мастерской или лавкой должна висеть огромная вывеска, а на ней большими буквами, — да, да, большими! — «Павел Помпалинский». Сама приеду в Варшаву посмотреть и уж не обойду, не обойду в завещании!

— Условие нелегкое— ведь я обижу людей, которые меня как-никак воспитали и до сих пор терпят в своем домг…

— Вот именно, терпят, — подхватила генеральша. — Хорошо сказано! Терпят! — И она, пискливо хихикая, все повторяла это слово.

— Такая вывеска была бы особенно некстати теперь, когда они получают графский титул…

Генеральша, вдруг перестав хихикать и ерзать, впилась взглядом в Павла.

— Ах, да, да! — заверещала она. — Слыхала! Гово-оят, кто-то из них в Рим поехал…

— Граф Мстислав, — вставил Павел.

— А, Мстислав! Как же, слыхала! Кажется, любимец пана Святослава! Зеница ока! Правая рука! Вылитый портрет! Что, разве не так?

— По-моему, граф не питает особой нежности к старшему племяннику. Ему вообще такие чувства несвойственны…

— Несвойственны! — опять захихикала генеральша.^— Прекрасно, очень приятно, очень отрадно слышать!

— Но это не значит, что ему безразличны будущность и положение племянников. Он к ним относится как к сыновьям, а с Цезарием даже бывает добрым, не то что другие домашние…

— С Цезарием? Ну? Почему же? Я слышала, что он порядочный осел, этот ваш Цезарий…

— Видите ли, родные и в самом деле, ну… как бы сказать… считают его недалеким, — с оттенком сожаления подтвердил Павел.

— Недалеким? — хихикнув, повторила генеральша. — Помилуйте, как же это, Помпалинский — и вдруг недалекий! Вот так подшутил господь бог, сотворив Помпа-линского дурачком, хи-хи-хи!

Но внезапно она перестала смеяться.

— А скажите, сударь, что там слышно с графским титулом? Наверно, не видать им его как своих ушей? А? Что? Не видать? — переспрашивала она, и глаза ее беспокойно бегали по лицу Павла.

— Напротив, — возразил Павел, — на днях граф Мстислав написал домой, что почти уверен в получении грамоты.

Генеральша судорожным движением поднесла ко рту батистовый платочек и закусила уголок еще крепкими белыми зубами — верный признак, что она взволнована и хочет что-то обдумать.

— Почти уверен! — пропищала она. — Скажите, пожалуйста, — почти уверен! И что же? Пан Святослав, наверно, рад? На седьмом небе? А?

— Конечно, как глава семьи он будет рад ее новому возвышению… если он вообще способен чему-нибудь радоваться…


Господа Помпалинские


Генеральша промолчала. Она отвела от Павла позеленевшие, злые глаза и уставилась на противоположную стену. Рука ее все крепче прижимала кончик вышитого платка ко рту, а челюсти все быстрее двигались, жуя его и кромсая. После долгого сосредоточенного молчания старуха наконец проверещала, не вьшимая платка изо рта:

— Говорят, они продают Малевщизну?

— Малевщизна с пятью фольварками досталась Це-зарию, но его родные думают, что выгоднее продать землю…

— Кто же так думает? Пан Святослав, наверно?

— Ему принадлежит решающий голос во всех семейных делах…

— Ну, конечно! Прекрасно! Превосходно! Значит, решили продать?

— Завтра будут составлять купчую…

— Что ж, прекрасно! Очень достойно! Очень патриотично с их стороны!.. Самое время землю продавать… Я вон тоже фольварк продаю… но я что… я человек маленький, кто меня осудит… А он — барин, умница, да еще филантроп, говорят… философ и не знаю уж, кто еще… Да, да, красиво, очень достойно и патриотично — землю продавать! Видно, он всерьез печется об этом дураке, коли его дела так близко к сердцу принимает! А сделка-то выгодная?

— По нынешним временам — очень…

— Очень! Скажите на милость! Значит, разбогатеет дядюшкин любимчик. Наверно, тут же и женят его? А? У пана Святослава небось давно уже на примете какая-нибудь графиня или княжна?

— По-моему, Цезарий мечтает жениться по любви…

— По любви! Ах, как возвышенно! Как поэтично! Вот романтическая натура! Такого Помпалинского за деньги надо показывать!

Она опять задумалась и стала ожесточенно грызть платок, изорвав его зубами в клочья. Но вдруг, очнувшись, резко повернула голову к сидевшей у окна компаньонке.

— Велите подать обед в мою комнату. И скажите Амброзию, пусть немедленно отправит нарочного к Ицеку Зельмановичу… чтобы Ицек через час был здесь! Накормите брата! У нас, — обратилась она к Павлу, — не обессудьте, сегодня затируха! А ко мне не входите, пока не позвоню.

С этими словами она вскочила и, даже не кивнув Павлу, мелкими шажками пересекла гостиную и скрылась в соседней комнате. Ее лиловый кринолин шуршал, сверкал и колыхался на ходу, бусы звякали на худой шее, а оранжевое перышко лихорадочно тряслось на макушке.

Леокадия тотчас встала и, выпрямившись, пошла к двери — высокая, худая, с каменным лицом.

— Леося! — тихо окликнул ее Павел, вставая с кресла.

Но она, ничего не ответив и даже не обернувшись, вышла из комнаты.

Павел остановился у окна и вперил взгляд в пестрый узор на пяльцах.

— Боже мой! — прошептал он. — Бедная Леокадия! Сколько уж лет она вышивает под этим окном и слушает отвратительный писк старой карги! Бедная сестра!

Вернувшись в гостиную, Леокадия хотела снова сесть за работу, но Павел преградил ей дорогу и взял за руку, — узкая, смуглая, с длинными пальцами, она неподвижно, как неживая, лежала на его ладони.

— Ты совсем не рада моему приезду, — с горечью сказал Павел, — а ведь мы не виделись с тобой два года.

— Ну и что ж? — мягко, но безучастно возразила Леокадия. — Мы и раньше не виделись по нескольку лет. Я к этому привыкла.

— Ты, наверно, разлюбила меня!

Леокадия подняла на брата большие черные глаза и посмотрела на него с безразличным, отсутствующим видом.

— А ты? — спросила она равнодушно, и на ее бледных, красиво очерченных губах мелькнуло слабое подобие улыбки — мелькнуло и скрылось, и лицо опять приняло прежнее неподвижное, безучастное выражение…

— Я? — встрепенулся Павел. — Я по-прежнему люблю тебя, Леося. Я не забыл еще наше детство, которое мы провели в родительском доме.

— Да? — безразлично бросила Леокадия и, усевшись за пяльцы, стала разматывать клубок пестрой Шерсти.

— Ты не веришь мне, Леося?

— Я вообще ничему не верю.

— Да, видно, ты недаром столько лет прожила у генеральши, для которой нет ничего святого. Но в моей привязанности ты все равно не должна сомневаться!

Леокадия снова подняла свой безучастный, ничего не выражающий взгляд на брата.

— А почему?

— Как почему? — возмутился Павел. — Должна же ты знать, что я не бесчувственная деревяшка!

— А откуда мне это знать?

— Могла бы и поверить, раз я говорю! — с раздражением и болью воскликнул Павел.

— Все говорят, что они не деревяшки. По-моему, это самая распространенная и самая безосновательная из всех претензий.

— Боже мой! Что с тобой сталось, Леося! Ты холодна как лед, а слова твои как полынь!

— А ты думал, эти восемь лет сделали меня нежной, воркующей горлинкой?

— Я знаю, что ты несчастлива… Но ведь и мой путь не усыпан розами… живу нахлебником, ничего из себя не представляю, а ведь я мужчина.

— Ты… хоть людей видишь, а я… вот!..

И она широким жестом обвела огромную, пустую гостиную, дверь, за которой скрылась генеральша, и окна со снежным пространством за ними.

— Да, — грустно согласился Павел, — но ведь и здесь бывают люди, гости… К генеральше съезжаются, как на богомолье…

— Я не принадлежу к их кругу… — сказала Леокадия.

— Неужели никто не обратил на тебя внимания? Не заметил твоей красоты? Не оценил твоих достоинств? Неужели ты никого здесь не встретила, с кем можно было бы отвести душу?

— Посмотрел бы ты на этих господ, которые собираются здесь, в гостиной. Интересно, нашел бы ты, с кем отвести душу?

Павел вздохнул.

— А ты думаешь, я живу среди ангелов?

— Тем хуже для тебя, — сказала Леокадия и наклонилась над большой алой розой, которую кончала вышивать.

Воцарилось долгое молчание. Павел, скрестив руки, стоял по другую сторону пяльцев. Огорченный, даже обиженный холодным и неприветливым приемом, он вдруг почувствовал, как в нем закипает раздражение.

— Скажи, тебе не надоело вышивать эти вечные розы да незабудки? — спросил он резко.

— Что поделаешь! — холодно ответила она. — Если вокруг и в душе они увяли, приятно посмотреть хоть на такие.

— Поздравляю! — в сердцах воскликнул Павел. — А мне вот больно видеть окаменелости вместо живых прекрасных существ…

Он взялся за шляпу и протянул сестре руку.

— Прощай, Леося! Может, увидимся еще через несколько лет!

Игла выпала из тонких, нежных пальцев Леокадии.

— Ты на меня сердишься, Павлик? — спросила она, и в ее глазах, поднятых на брата, впервые вспыхнула теплая искорка симпатии.

— Конечно, в восторге трудно быть от такого приема, — ответил он уже мягче.

Но Леокадия, словно пожалев о минутной слабости, еще ниже склонилась над вышивкой и суше сказала:

— Я никогда не претендовала и не претендую на то, чтобы кто-то был в восторге от моего общества.

— Если бы ты только захотела… — заговорил Павел, подходя ближе. — Ведь у нас с тобой никого нет на свете… С кем же, как не друг с другом, делиться нам своими печалями?..

Она вздрогнула и подняла голову.

— Делиться, — повторила она. — Зачем? Я привыкла молчать.

— А у меня другой характер! — вспылил Павел. — Я еще, слава богу, не изверился, не стал нелюдимом и молчальником!

— Твое счастье! — бросила сестра, не поднимая глаз.

Снова наступила тишина. Брат и сестра были погодки и выросли вместе, но редкие встречи и условия жизни разделили их ледяной стеной молчания и отчужденности. И все попытки Павла сломать ее разбивались о безучастие Леокадии.

Казалось, ничто на свете не волнует и не занимает ее.

— Ты часто навещаешь тетушек? — спросил Павел, стоя возле со шляпой в руке.

— Два раза в год, когда получаю жалованье…

— Чтобы отдать его теткам…

Леокадия промолчала.

— Мне тоже хотелось бы их повидать!

— Ну что ж. Приезжай завтра и поедем вместе. Завтра как раз мой день.

Полушутя-полусердито Павел схватил сестру за руку, отнял у нее иглу и, нагнувшись, заглянул в глаза.

— Леося! — воскликнул он. — Бедная любимая сестренка! Неужели мы так и расстанемся? Неужели ты не скажешь мне ласкового словечка? Не напутствуешь добрым советом?

Мгновение Леокадия колебалась: казалось, с привычкой молчать, которая стала ее второй натурой, борется теплое чувство, снова промелькнувшее в ее глазах. Неподвижно, прямо стоя за пяльцами, но не отнимая руки, как в начале разговора, она сказала с опущенными глазами:

— Что я могу сказать тебе, Павел? И какого ты ждешь совета? Жизнь так жестока… а я совсем не знаю ее законов и требований… Может быть, надо послушаться генеральши… Смотри сам… если тебе плохо, постарайся, чтобы было хорошо…

— И на том спасибо, — сказал Павел, нежно целуя руку сестры, которая ответила ему слабым пожатием.

В дверях он столкнулся с Ицеком Зельмановичем, известным в округе маклером по продаже имений. Он сватал местным помещикам покупателей из дальних мест, а покупщикам — желающих продать землю; вел предварительные переговоры, улаживал недоразумения, брал на себя посредничество в крупных и мелких торговых сделках. Это был преданный и ближайший советчик оджинецкой помещицы.

В длинном лапсердаке, с поношенной шапкой в руке Ицек Зельманович осторожно пересек гостиную и, поглаживая рыжие пейсы, остановился у двери в спальню генеральши.

— Пани генеральша у себя?

— Да, — не поднимая головы, ответила Леокадия.

— Можно войти?

— Можно.

Ицек бесшумно открыл дверь и так же бесшумно затворил ее за собой.

Тишину нарушал только пронзительный голосок генеральши, которая что-то с азартом выкрикивала у себя в спальне, то нервно, то язвительно хихикая, по своему обыкновению. Время от времени доносился бас Зельма-новича, который ей отвечал или переспрашивал. Переговоры продолжались целый час. Затем дверь тихо отворилась, и Зельманович появился на пороге.

— Ицек! — вдогонку ему раздался пронзительный, писклявый голос из глубины комнаты. — Запомни: уладишь это дельце, я тебя не забуду в завещании!

Ицек низко поклонился и ушел. В спальне громко зазвенел колокольчик. Леокадия встала и неторопливым, размеренным шагом направилась к генеральше.

Спальня мало чем отличалась от гостиной. Это была такая же большая, светлая комната, наводящая уныние своей высотой и пустотой. Только в глубине был уголок поуютнее. Там стояла мягкая кушетка, перед ней — четырехугольный столик, а сбоку старинное резное бюро со множеством наглухо запирающихся ящичков. В этой полупустой неприветливой комнате задерживало внимание и поражало только огромное количество картин, развешанных на голубоватой, местами облупившейся стене напротив кушетки. Были они разного размера и достоинства: акварели, масло, гравюры, даже просто вырезанные из журналов литографии. Но все это пестрое собрание объединяло нечто общее. На всех акварелях, гравюрах и литографиях изображались только трогательные любовные и семейные сцены или же героические акты самоотречения и самопожертвования. На самой большой и лучшей картине была изображена пожилая супружеская чета в старинной комнате у камелька, как бы на закате счастливой старости, со спокойными и умиротворенными лицами. У ног их играли двое румяных, золотоволосых внучат; возле, за освещенным лампой столом, сидело несколько человек уже среднего возраста, кто с книгой, кто с рукоделием, а в глубине комнаты — молодая девушка у фортепьяно, и под ее бесхитростную музыку трое подростков весело плясали и скакали вокруг стола. Сцена шумная, многолюдная, — но каким покоем, теплотой и уютом веяло от нее! Вокруг стариков на переднем плане сосредоточилась вся жизнь семьи.

Эта картина в дорогой золоченой раме висела в самом центре своеобразной галереи. Рядом на превосходной английской гравюре двое юных влюбленных рука об руку шли к алтарю. Их лица дышали любовью и счастьем. На другой картине молодая мать заслонила своим телом ребенка от разъяренного тигра. Дальше девушка, юная, как весна, рвала цветы на лугу. А дальше ученый склонился над книгой, и бледный свет утренней зари освещал его преждевременно поседевшую голову. Независимо от их художественной ценности, все эти картины, видимо, в разное время и при разных обстоятельствах попавшие сюда, создавали некий идеальный образ человеческой жизни, где все возвышенно и прекрасно. А развешаны они были с таким расчетом, чтобы старуха и с кушетки, и со своей жесткой допотопной кровати могла любоваться ими и разглядывать в мельчайших подробностях при свете белой алебастровой лампы, свисавшей на серебряных цепях с потолка и день и ночь горевшей, как лампада, перед этим необыкновенным алтарем.

Когда Леокадия вошла, генеральша не смотрела на картины. Задумавшись, она сидела на кушетке и, уста-вясь в одну точку, грызла батистовый платок. Щеки ее непрерывно двигались, а лоб то морщился, то разглаживался. Порой она переставала терзать платок и торжествующе улыбалась своим мыслям. И вдруг, резко выпрямившись, отшвырнула на середину комнаты изжеванный до дыр платок и крикнула:

— Уберите и дайте другой.

Стоявшая возле двери Леокадия выдвинула ящик и подала платок. Старуха, не глядя на нее, снова приказала:

— Чернильницу и бумагу!

И через минуту с прежней торжествующей улыбкой и злым огоньком в глазах генеральша уже писала толстым гусиным пером на клочке простой бумаги:

«Прошу милостивую пани завтра пожаловать ко мне пораньше по важному делу.

Цецилия Орчинская».

Кое-как сложив лаконичное послание и надписав: «Пани Джульетте Занозе-Книксен», она швырнула его Леокадии на стол.

— Велите Амброзию поскорей отвезти в Белогорье Только поскорей.

Леокадия ушла, а генеральша уселась, поджав ноги, поглубже на кушетку и залилась пронзительным смехом.

— Грамота! — верещала она. — Титул! Честь! Триумф! Радость! Ну погодите, я вам ее приправлю уксусом и желчью! Дураки!


Господа Помпалинские


Слово это, с визгливым смехом брошенное в пространство, вдруг подхватил чей-то хриплый, скрипучий старческий голос.

— Дураки! Дураки! — эхом прокатилось по огромной полупустой комнате.

Это большой зеленый попугай в позолоченной клетке у окна передразнивал свою хозяйку. Генеральша с довольным лицом обернулась к нему.

— Правильно, попочка! Люди глупые, правда?

— Глупые, глупые! — прокричал в ответ попугай.

— И подлые! — еще громче закричала старуха.

— Подлые! Подлые! — проскрипела птица у окна и забила крыльями.

— Врут поэты! — взвизгнула генеральша, которую как-то особенно возбуждал разговор с попугаем.

— Врут! — повторила птица.

— Врут художники! — воскликнула старуха.

— Врут! Врут! Врут! — вторило хриплое эхо.

— Мерзость одна! Сплошная мерзость! — уже тише проговорила генеральша.

— Мерзость! — глухо, угрюмо закончила птица.

Старуха и попугай замолчали. В комнате наступила глубокая тишина. Вечерние сумерки глядели в высокие окна, и на стены и потолок ложились длинные серые тени.

Леокадия, вернувшаяся в комнату в начале этого диалога, застыла в дверях. Ее опущенное лицо было бледно, руки бессильно повисли вдоль черного платья.

VII

Так уж ведется на свете: удалось кому-нибудь, кто половчей да посмекалистей, оседлать свое счастье, — глядь, целый хвост бежит за ним, цепляясь за полы, за стремя, норовя на чужом коне въехать в страну обетованную, куда им на своих двоих никогда бы не добраться. Такими неотступными провожатыми более ловких счастливцев — в нашем рассказе отца трех уже известных ясновельможных братьев-графов — чаще всего бывают родственники. Им и был дед Павла и Леока- дии. Ухватившись за своего удачливого сородича, он пробрался если не в самую обетованную страну, то, во всяком случае, довольно близко к ней. Когда тот ворочал тысячами, наживая огромное, поистине графское состояние, он, как спутник, вращался вокруг него и грелся в лучах его благополучия, промыслив себе не-дурную деревеньку в шестьдесят или восемьдесят дворов, где обитало триста — четыреста полесских мужиков с вечным колтуном в волосах. Имение унаследовал его единственный сын, отец Павла и Леокадии — рачительный и бережливый хозяин. Всего было у него вдоволь: и мучицы, и рыбки, и грибков — поистине жил как у Христа за пазухой и очень гордился своей богатой родней. Женился он тоже удачно, и у него подрастало двое здоровых детей. Словом, до поры до времени судьба была благосклонна к этому степенному, положительному человеку.

Одна только водилась за ним слабость — был он заядлый лошадник. Лошадей держал помногу, и все были как на подбор чистокровные красавцы. Лошадьми он гордился не меньше, чем родством с Помпалинскими из Помпалина.

Но вот грянул гром и поразил его в самое больное место, сразу перевернув всю его жизнь.

Случилось это на ярмарке в Пинске, куда ежегодно стекалось множество народа всех званий и состояний. Наш Помпалинский сидел у открытого окна трактира, где обыкновенно останавливался на время ярмарки, и с нескрываемым восхищением и гордостью любовался шестеркой своих вороных, которых кучер и форейтор вели на водопой по улице.

А под его окном как раз остановилось несколько человек: два его соседа — помещики, люди богатые и достойные, какой-то незнакомец, по внешности тоже человек приличный, как видно приехавший на знаменитую пинскую ярмарку из другого уезда, и еврей-маклер, болтливый, как сорока, и юркий, как ящерица.

— Чьи это лошади? — спросил незнакомец, провожая глазами вороных красавцев.

— Леонарда Помпалинского, — в один голос ответили местные помещики.

— Интересно! — протянул незнакомец. — Я и не знал, что у Помпалинских здесь есть имения и что они бывают в Пинске…

— Он не из тех Помпалинских…

— Пан Леонард, с позволения ясновельможных панов, из тех Помпалинских, что свиней пасли… — ввернул еврей.

Помещики дружно рассмеялись, а приезжий отвер нулся от лошадей и махнул рукой: нечего, дескать, то гда и смотреть! И вся компания удалилась.

Как пана Леонарда тут же, на месте, не хватил удар — одному богу известно. Сам он приписывал это заступничеству Остробрамской божьей матери, чей образ висел у него в спальне над кроватью. Он хотел вскочить, броситься вдогонку, вызвать помещиков на дуэль, а еврея оттаскать за рыжие пейсы, но ноги отказались ему повиноваться. Он застонал, закрыл руками налившееся кровью лицо и, тяжело дыша, погрузился в мрачные размышления. Так просидел он целый час; потом встал, подкрутил свои лихие усы и сказал про себя:

— Ну, погодите, я вам покажу, какой я Помпа-линский!

И показал. Деревянный дом, служивший ему верой и правдой, в котором было так просторно, тепло и уютно, велел снести, а на его месте из кирпичей возвел неуклюжее и высокое, как труба, сооружение. Наверху к нему прилепилась башенка поменьше, а внутри было ровным счетом пятьсот пятьдесят узких, головоломно крутых ступенек. В этой трубе, которую соседи-помещики окрестили замком, закатил он больше десятка блестящих балов подряд. Столько же раз пан Леонард устраивал в своих владениях пышную охоту, на которую съезжалось видимо-невидимо гостей, и два раза с необычайной помпой принял трех графов, одного князя и одного губернатора. Сначала он залез в долги по уши, а потом и с головой утонул в ворохе векселей, расписок и прочих бумажек. С горя хватил его апоплексический удар. И вот, разорившись сам и пустив семью по миру, он кончил тем, чем должен был кончить еще в злополучной корчме, — помер.

Жена ненамного пережила его. Разделявшая все честолюбивые помыслы и достохвальные стремления супруга, она не перенесла их крушения и угасла, оплакивая недавнее, но — увы! — недолговечное величие.

И единственным следом, оставшимся в нашей земной юдоли от этой супружеской четы, единственной памятью об их трагическом существовании и мученической кончине были высокая кирпичная башня, романтично и горделиво рисовавшаяся на сером пинском небе, да двое сирот без куска хлеба и крыши над головой.

Трудно сказать, что сталось бы с малолетними детьми, не будь у преставившегося великомученика Леонарда трех сестер, живших в глуши, вдали от Пинского уезда. Эти старые девы, младшей из которых было уже за пятьдесят, тихо и мирно доживали свой век в наследственной деревеньке, затерявшейся в долине среди высоких холмов.

Узнав про смерть брата и сопутствующие ей обстоятельства, Бригида, Анеля и Мария — собственницы десятка хат и сорока душ крепостных — немедля послали в Пинский уезд допотопный тарантас, запряженный двумя клячами, и старого верного кучера Григория, наказав ему разыскать детей и доставить в целости и сохранности в Бобровку.

Так и было сделано. Тетки от души обрадовались детям, но с ними свалилась и куча забот. С девочкой— с той дело проще: вырастет, замуж выйдет и примет другую фамилию. А вот как с мальчиком быть? Ведь он до скончания дней останется Помпалинским! Значит, не годится ему жить в глухой деревушке, среди гор и лесов. Надо дать ему приличное образование, сделать человеком. Но по какой части его пустить? Где взять денег? Разве под силу Бригиде, Анеле и Марии — трем бедным, неученым женщинам — воспитать отпрыска такого знатного рода? И расход большой, и умения нет Для такого ответственного дела.

После долгих споров и размышлений Бригида, среди сестер настоящая Минерва, написала письмо графу Ярославу, который жил ближе других братьев. В нем она описала плачевное положение малолетнего Помпа-линского, спрашивая, хорошо ли, если Помпалинский станет со временем экономом, писарем или чем-нибудь в этом роде. А ведь в доме бедных, неученых теток его ждет именно такая участь.

Граф Ярослав счел это недопустимым и, прислав За мальчиком камердинера, забрал его к себе в дом. & письме он обещал дать мальчику образование и позаботиться о его будущем.

Так Павел двенадцати лет от роду поселился в доме богатых родственников. А Леокадия, которая была на год моложе, осталась в Бобровке. Если задаться вопросом, какими талантами и добродетелями отличались ее тетушки, ответ может быть только один: они были сама нежность, сама доброта и отзывчивость и вдобавок непревзойденные мастерицы приготовлять разные варенья, соленья, копченья и прочие деревенские лакомства.

Между ними всегда царили мир и любовь — полюбили они всем сердцем и бедную сироту. Сами ежедневно поглощая изрядное количество сахара, мака, меда и свинины в различных видах, они щедро потчевали и девочку, ничем не стесняя в остальном ее свободы. Она бегала по саду, лазила по горам, а в жару спала или мечтала в тенистой зеленой роще, неподалеку от дома. И только осенью, когда на дворе лил дождь, или в долгие зимние вечера тетушка Анеля учила ее вышивать, шить шерстью по канве, тетушка Марыня — изготовлять разные сложные кулинарные произведения из сахара, мака, меда и других специй, а тетушка Бриги-да — писать, читать и считать.

Тетушка Бригида была не совсем заурядной женщиной. С юных лет она любила читать, свои письма писала изящным слогом и обожала природу. Неизвестно, какими путями, но постепенно и незаметно у нее собралась целая маленькая библиотечка: Мицкевич, Оды-нец и другие отечественные поэты, а также несколько десятков польских и переводных романов. И как только Леокадия стала бегло читать, тетка допустила ее в свое святилище. Она делилась с ней сокровищами не только своей библиотеки, но и своего чувствительного серд ца — воспоминаниями, радостями и печалями пролетевшей молодости.

В ту пору часто можно было видеть, как из домика, затерянного в долине среди гор, с книжкой в руках выбегала на заре стройная пятнадцатилетняя девочка с блестящими черными глазами и, взобравшись на холм, садилась на вершине в кустах можжевельника полюбоваться на розовый восход. А когда солнце начинало свой дневной путь, она погружалась в чтение, время от времени откидываясь назад, в мягкий лиловый чабрец, и, глядя в сияющее лазурное небо, принималась с выражением декламировать «Конрада Валленрода»’ «Дзяды» или «Девы Озера».

Когда же солнце подымалось высоко, она спускалась с холма в зеленую долину, где, пенясь, извивалась лентой быстрая речка. С ватагой деревенской детворы, босиком, с распущенной косой, бегала она по отлогим берегам, умывала ледяной водой румяное лицо и загорелые руки, собирала блестящие камешки в фартук или брызгала речной пеной в лицо и на платье подруг.

На лугу звенел тогда громкий, дружный смех, слышался плеск воды, мелькали юркие фигурки расшалившихся ребятишек, гонявшихся друг за дружкой. Веселье длилось, пока из усадьбы не доносился высокий, ласковый голос:

— Леося! Леося!

Услышав зов, девочка покидала шумную компанию и, перекинув на спину длинные черные косы, на которых белела речная пена, мчалась к дому, раскинув руки, как крылья.

Стрелой пролетев через круглый дворик, по которому с гоготом и кудахтаньем расхаживали дружные стаи кур и гусей, она бросалась прямо в объятия поджидавшей ее на крыльце тетушки Анели или Ма-рыни

Бригида стряпней не занималась, предоставив это сестрам, а сама ведала всеми «мужскими» делами в хозяйстве. Наделенная мечтательной душой (недаром сестры, снисходительно посмеиваясь, называли ее «поэтессой»), она в то же время обладала незаурядным практическим умом, который делал ее настоящей повелительницей этого Эдема.

А затерявшаяся в долине среди высоких холмов Бобровка и в самом деле была настоящим раем. Там не знали, что такое ссоры, тоска, ненависть, нужда. Всего было там вдоволь: и отличных окороков, и овощей, и фруктов, и варенья, и пряников, и маковников…

Но этот райский уголок лежал в таком краю, который даже отдаленно не напоминал рай. И ни тихие долины, ни высокие горы не могли спасти ее обитателей от общей участи.

Когда великие перемены потрясли страну, вздрогнула и маленькая Бобровка. Буря, пронесшаяся над ней, чуть не разнесла по бревнышку старую усадебку и не разметала замшелую кровлю. Сорок душ крепостных, получив волю, отказались работать по старинке. За все теперь нужно было платить им деньги — и немалые. Повысились налоги, их тоже надо было платить не натурой, а чистоганом. Прошел год-другой; добрая половина поля из-за нехватки работников лежала иевозде-данной; чтобы уплатить налоги, вырубили сначала один, потом другой клин в небольшой рощице; и в доме, где еще недавно царили спокойствие и веселье, поселились тревога и печаль. Сначала перестали варить варенье — теперь это было сестрам не по карману; потом со стола исчезли пряники и маковники, потом мясо, а к кофе перестали подавать белые булочки — по той простой причине, что и самого кофе-то уже больше не было. Забор вокруг усадьбы подгнил и завалился. Развалилась даже печка, в которой тетушки Анеля и Марыня так любили печь пирожки, но платить печнику было нечем. Так и осталась лежать унылая груда кирпичей, как вечное напоминание, во что скоро превратится их любимая и недавно еще цветущая Бобровка.

Для старушек настали тяжелые времена, — казалось, хуже и быть не может. Но вскоре на них свалилась новая беда. В один прекрасный весенний день, когда еще до нового урожая было очень далеко, послышался звон бубенцов, и во двор бобровской усадьбы въехала бричка. Из брички вылезли два чиновника и, войдя в дом, деловито описали все движимое и недвижимое имущество, объявив, что через полгода Бобровка будет продана с торгов за недоимки.

Не думайте, что после отъезда чиновников старая усадьба огласилась громким плачем, воплями и причитаниями. Там воцарилась могильная тишина. Сестры точно оцепенели под обрушившимся на них несчастьем. Низко опустив седые головы, молчаливые, бледные, будто после тяжелой болезни, они, как призраки, слонялись по усадьбе, беспрерывно натыкаясь друг на друга и молча расходясь в разные стороны. Старухи принимались то за одно, то за другое, но работа валилась у них из рук. На лицах, сразу постаревших лет на десять, был написан ужас, который ледяным молчанием сковывал уста.

Лишь две или три недели спустя, на склоне майского дня, когда солнце, золотя розовеющее небо, опускалось за холмы и стайки белых голубей с нежным воркованием то кружили в его лучах над двориком, то снопами огромных искр падали на старую замшелую крышу, Марыня первой нарушила молчание.

— Теперь нам остается только умереть.

— Да, — согласилась Анеля, — лучше в могилу лечь, чем по миру идти…

Бригида ничего не сказала, только хриплый, надсадный кашель послышался из соседней комнаты, где она лежала.

На другой день вечером Марыня снова сказала:

— Придется суму взять и милостыню просить на паперти.

— Уж лучше камень на шею да в реку, чем побираться! — ответила Анеля.

Бригида опять промолчала, тихонько всхлипывая в своей комнате.

И, словно эхо, оттуда донесся еще чей-то плач.

Это плакала Леося, припав к ее кровати. Ей тогда как раз минуло девятнадцать лет. До той поры она лишь сладко грезила на лиловом ковре чабреца, резвилась, внимая веселому лепету шаловливой речки и ласковому шелесту рощи. Теперь же несчастье, которое обрушилось на приютивший ее дом, слезы и отчаяние вырастивших ее женщин, словно разбудили девушку, открыв ей глаза на страдания, борьбу и мучительные заботы, существующие в мире. Стоя на коленях у кровати любимой тетки, которая научила ее любить стихи и природу, мечтать и грустить, она осыпала поцелуями ее лицо и руки и, горько плача, все повторяла шепотом:

— Что делать, тетя Бригида? Что делать? Как быть?

Бригида тихо всхлипывала, не зная, что ответить. Так в слезах и в раздумье прошел час.

— Напиши Павлику! — сказала наконец тетушка.

— Да, да, Павлику напиши! — подхватили младшие сестры. — Ведь он тебе брат и наш племянник. Кому же, как не нам, обязан он своим теперешним положением! Напиши ему — он взрослый мужчина, он должен что-нибудь придумать, предпринять, помочь всем нам, Всю ночь Леося сочиняла письмо брату, который в то время был где-то далеко, в имении графини Виктории. Леося его почти не знала. С тех пор, как они расстались, она видела Павла всего несколько раз, да и то мельком. Но тем возвышенней и романтичней рисовалось ей слово «брат». Для живой, как ртуть, мечтательной и экзальтированной девушки оно означало смелость, богатырскую силу, готовность к подвигу.

Письмо это на нескольких страницах, изобилующее множеством книжных выражений, витиеватых сравнений, просьб, заклинаний и восклицаний, оросила не одна девичья слеза, которая серым пятнышком расплылась между строчками.

После его отправки началось нетерпеливое ожидание. Выражалось оно в лихорадочной беготне и болтливости. С утра до вечера разговор шел о Павле — о его предполагаемых добродетелях, о богатстве, о том, что не сегодня-завтра он приедет с мешком золота в карете, запряженной четверкой лошадей. Тетушки даже наскребли на дне ларя, некогда ломившегося от припасов, горсточку муки, раздобыли ложку меда и состряпали одно из своих кулинарных изделий, чьи вкус и форма не оставляли сомнений, что это отменный пряник, Леося каждый день собирала в лесу и на лугах огромные букеты цветов, плела гирлянды и украшала ими комнаты, стараясь к приезду брата придать дому поэтичный вид.

Но Павел не приехал. Он прислал только письмо, написанное совсем другим стилем, чем послание Леоси, Там были, между прочим, такие строчки:

«У меня ровно ничего нет, что целиком принадлежало бы мне, кроме разве души, но она вам вряд ли может на что-нибудь пригодиться, дорогие мои. Напрасно ломал я себе голову, думая, как помочь вам. Я с радостью посылал бы вам ежедневно половину своего обеда, но это ведь не спасет Бобровку. С удовольствием продал бы свои костюмы и послал бы вам вырученные деньги, но они куплены для меня графами Помпалин-скими, и я не имею права ими распоряжаться. Рассказать о вашем бедственном положении графу и графине? Это бесполезно: у них и без того большие расходы, а кроме того, взяв меня к себе в дом, они считают, что уже достаточно сделали для нашей семьи. Или, наконец, приехать к вам, чтобы разделить с вами невзгоды? Но у меня нет ни лошадей, ни денег на дорогу. Остается, пожалуй, только застрелиться с отчаяния; но для этого у меня, откровенно говоря, недостает мужества, и потом — разве моя смерть принесет вам облегчение?»

Леося прочла письмо теткам и залилась горькими, безутешными слезами. Потом успокоилась, но затосковала, заметно похудев и побледнев за несколько дней. Идеальный образ, созданный в воображении, разбился, любовь, пылавшая в сердце, остыла. Как? Брат, мужчина, бессилен помочь?! Значит, он совсем не герой, не рыцарь и не мудрец?

И вот однажды, наплакавшись вволю, Леося вскочила и, гордо вскинув голову и выпрямив тонкий стан, воскликнула:

— А вот я смогу! Я должна помочь, найти выход!

Подбежав к Бригиде, она встала на колени, обняла ее за шею и зашептала горячо:

— Тетя Бригида, скажите, что надо сделать? Подумайте, как мне помочь вам?

— Ну что ты можешь сделать, деточка? — целуя ее, ласково отвечала Бригида. — Чем ты можешь помочь! Благослови тебя бог за твою доброту, да только тут уж ничем не поможешь!

Однако именно Леосе суждено было спасти старых теток Призванный ими на помощь Ицек Зельманович, внимательно выслушав все, не дал никакого совета: не в его правилах было делать «гешефты» > с такой мелкотой Но на следующий день он часа два рассказывал своей главной клиентке, госпоже Орчинской, о том, что видел в усадьбе трех сестер.

То ли Ицек просто болтал, чтобы развлечь старуху то ли у него в душе шевельнулась жалость и он думал, что генеральша, в девичестве сама Помпалинская, захочет помочь родственникам, которым грозила нищенская сума. Во всяком случае, на старуху рассказ произвел неожиданно сильное впечатление. С особым вниманием слушала она все, относящееся к Леосе: о ее красоте, любви к теткам и страстном желании помочь им. После ухода Ицека генеральша свернулась на своей кушетке в шелковый клубочек, сверкающий жемчугом и брильянтами, и долго о чем-то думала; в глазах ее вспыхивали зеленоватые огоньки, а зубы кромсали батистовый платок Вдруг она выпрямилась и крикнула, хихикая по своему обыкновению:

— Компаньонка!

В ответ возле окна захлопал крыльями попугай, передразнивая ее со скрипучим смехом:

— Компаньонка!

— Помпалинская — компаньонка! — обернувшись к птице, воскликнула генеральша.

— Помпалинская… — начала птица.

— Платная! Платная компаньонка!

— Платная! — проверещал попугай.

— У бедной Цецилии — платная компаньонка!

— У бедной Цецилии!

— В услужении у бедной сиротки Цецилии! Хи-хи-хи!

— В услужении у сиротки Цецилии! Хи-хи-хи! — прозвучало хриплое эхо у окна.

Помолчав, старуха уже тише проворчала:

— Пан Святослав будет доволен! Очень доволен;

— Святослав будет доволен! Доволен! Доволен! — скандировала птица.

Два дня спустя старый слуга генеральши, Амброзий, привез трем сестрам в Бобровку письмо такого содержания:

«Уважаемые сударыни! Мне стало известно, что вы находитесь в стесненных обстоятельствах. У вас есть племянница, а мне как раз нужна компаньонка. Если она пойдет ко мне в компаньонки, то будет получать 400 руб. жалованья в год и два шелковых платья. По сылаю вам 200 рублей в счет ее жалованья за полгода вперед на уплату долгов. Если не хватит, пришлю еще. Коли вас мое предложение не устраивает, пришлите деньги обратно.

Цецилия арчинская».

Леокадия, как всегда, прочла теткам письмо и смертельно побледнела. Она несколько раз видела генераль шу и испытывала к ней непреодолимый ужас. При мыс ли, что ей придется жить в доме этой увешанной драгоценностями тощей, желтой старушонки со взглядом василиска, кровь застыла у нее в жилах и глаза наполнились слезами. Но это длилось всего мгновение. Проведя рукой по лбу, она подняла голову и спокойно сказала:

— Я согласна! Берите деньги и скорее платите дол^ ги! Скорее! Скорее!

И, припав к коленям сидевших рядом теток, целуя им руки и обливая их слезами, прерывающимся голосом заговорила о своем безмятежном, привольном детстве, прошедшем в этих стенах, о материнской заботе и ласке, обо всем, что тетки сделали для нее, о том, скольким она им обязана и сколько сама должна сделать для них. Старые девы, смеясь и плача, сморщенными руками гладили ее по голове и целовали в горячий лоб. Немного успокоившись, тетя Анеля сказала:

— Кто знает, может, это еще и к лучшему! Орчин-ская ведь богачка и дальняя родственница нам… Может, тебе там будет лучше, чем у нас!

— Конечно! Пути господни неисповедимы, — подтвердила тетя Марыня. — Может быть, Леосю в доме генеральши ждет блестящее будущее.

Бригида промолчала. Мечтательница и «поэтесса», она лучше сестер понимала, что молодая девушка приносит себя в жертву. Бригиде яснее представлялась уготованная ей печальная участь. Но и она не воспротивилась отъезду Аеоси. Всем сердцем привязавшись к ней, она не меньше любила и сестер, а главное — себя, и знала, что только ценой этой жертвы можно спастись от нищеты, скитаний и голода.

Прошло восемь лет. В Бобровку вернулись покой и достаток. Обитательницы ее, совсем уже седые, но бодрые старушки, как и в добрые старые времена, коптили окорока, делали маковники и пряники, а зимой в белых чепцах и теплых кацавейках грелись у печки, в которой весело потрескивал огонь. Только Бригида заметно сгорбилась и стала часто прихварывать. И когда сестры, вспоминая Леосю, хвалили ее доброту и благодарили бога, что пристроил сироту, да в таком хорошем месте, где разве только птичьего молока нет, она лишь грустно покачивала головой, и по ее дряблому морщинистому лицу скатывалась слеза. Но вернуть Леосю к домашнему очагу ни одной не приходило в голову: ведь тогда они лишились бы единственного источника дохода. Жизнь в Бобровке после отъезда Леоси потекла, как до ее появления. Красивая черноглазая девочка промелькнула в Жизни старых дев видением лазурной весны, оставив в память о себе золотой дождь, который посылала дважды в год… И когда Леося в назначенный срок приезжала в Бобровку, тетушки встречали ее со слезами радости, осыпали ласками, закармливали пряниками, вареньем, повидлом и прочими деревенскими лакомствами. И при прощании они тоже плакали и целовали ее, но, проводив, спокойно усаживались погреться на летнем солнышке или у печки и полгода терпеливо ждали очередного посещения и очередного дождя.

VIII

И на этот раз, как всегда, Леокадия должна была отвезти тетушкам свое полугодовое жалованье, Павел еще утром заехал за ней, и они вместе отправились в Бобровку.

Генеральша, разряженная, как и накануне, осталась одна и, сидя на своем обычном месте в большой гостиной, предавалась странному занятию. Стол красного дерева, с которого убрали лампу, весь был завален драго ценностями. Старуха вынимала их из большого окованного серебром ларца, стоявшего возле нее на скамеечке, и на разные лады раскладывала на столе. Сначала правильными рядами положила браслет к браслету, ожерелье к ожерелью, кольца, брошки и фермуары отдель но. Потом все снова перемешала и стала складывать изумруды с рубинами, брильянты с жемчугом; из брошек составила звезды, из браслетов и колец — цепи и виньетки. То раскладывая, то опять сгребая, она пересыпала их в своих желтых, костлявых пальцах, и казалась целиком поглощенной этим занятием. Но взгляд ее время от времени нетерпеливо обращался к двери, ведущей в прихожую.

Вскоре со двора послышался скрип полозьев. Потом дверь распахнулась, и в гостиную, шелестя шелками, впорхнула высокая, стройная женщина в длинном нарядном платье и маленькой шляпке на искусно завитых волосах.

Мелкими шажками пробежав гостиную и изящно склонившись у кресла, гостья приложилась к ручке. Старуха как раз держала большую красивую брильянтовую брошь и во время обряда целования как-то неловко повернула ее так, что булавка оставила на белой, нежной щечке госпожи Книксен бледно-розовый след

— Ах! — воскликнула генеральша. — Я, кажется, нечаянно тебя оцарапала, Джульетта?

— Ничего, дорогая тетя, какие пустяки! — мелодичным, серебристым голоском пропела гостья и как бы в подтверждение своих слов еще раз горячо поцеловала шершавую старушечью руку. Потом, придвинув кресло почти вплотную к софе, присела, подобострастно изогнув свой стан.

— Вы просили меня приехать, милая тетя! Я к вашим услугам!

И с этими словами невольно покосилась на стол живыми черными глазами. Окруженные лучиками предательских морщинок, в просторечии называемых «гусиными лапками», они при виде драгоценностей заблестели еще ярче. Генеральша между тем молча перебирала брошки и браслеты.

— Вы не поверите, дорогая тетя, как обрадовало меня ваше письмо! J etais folle de joie! [301] Прежде всего я узнала, что вы в добром здравии. А кроме того, милая тетя, для меня каждая буковка, написанная вашей рукой, — настоящая драгоценность! Святая реликвия!

— Хи! Хи! Хи! — засмеялась генеральша, не отрывая глаз от серег с подвесками, которые она складывала в виде огромного фантастического паука. — Это очень мило! Очень трогательно! Значит, у тебя, Джульетта, доброе сердце! Очень доброе.

— Ах, милая тетя! — вздохнула гостья. — Если б не эта доброта, я была бы гораздо счастливее! Но мое сердце… Оно так отзывчиво, так чувствительно ко всякому добру и красоте!

И глаза ее, загоревшись, с такой жадностью впились в брильянтового паука, что сомнений не оставалось: она и в самом деле была необычайно чувствительна ко всякой красоте. Одновременно нежный пальчик коснулся розовой царапины на белоснежном личике. Видно, «пустяк» все же давал себя знать.

Вдруг генеральша резко, нервно оборотилась к своей гостье и, глядя в упор, неожиданно спросила:

— Ну, а как твой товар? Нашелся покупатель?

Легкий румянец окрасил на мгновенье уже увядающие щечки пани Джульетты. Неизвестно, что ее смутило: упоминание о «товаре» или то, что старуха захватила ее на месте преступления, когда она пожирала глазами брильянтовые подвески.

Но она быстро справилась с собой и с кокетливым недоумением спросила:

— Товар? Не понимаю вас, дорогая тетя!

— Чего тут не понимать! Хи, хи, хи! — засмеялась генеральша. — «Три красавицы дочки…» — задыхаясь от смеха, стала декламировать она, — «…три красавицы Дочки у матери были». У тебя ведь, Джульетта, тоже три красавицы дочки!

— Увы, дорогая тетя! Сильвия и Романия, к сожалению, далеко не красавицы… — потупилась пани Книксен.

— Верно, верно! Зато умницы. Значит, у тебя две умницы и одна красавица… Умниц-то ты пристроила, а красавица в девках сидит… Хи, хи, хи! Сидит ведь, ась?

Лицо пани Джульетты омрачилось.

— Увы, это так, дорогая тетя, — прошептала она. — От вас у меня нет секретов! Делиции уже двадцать три года, но еще ни разу для нее не представлялась подходящая партия. После этих злополучных событий… у нас совсем не стало приличных молодых людей! И потом — болезнь отца и скромное приданое отпугивают женихов… У меня просто сердце сжимается, как я подумаю, что такого ангела…

— Вот, вот, Джульетта, у меня как раз для твоего ангела женишок есть на примете, хи, хи, хи! Да еще какой! Все ей будут завидовать, а панны Туфелькины да Кобылковские те прямо позеленеют от зависти. Хи, хи, хи!

Джульетта Книксен просияла.

— О дорогая тетя! — воскликнула она, снова низко склонив свой гибкий, стройный стан. — Я не нахожу слов… Comment pourrai-je…[302]

— Не надо никаких слов! Никакой благодарности! А по-французски… я не понимаю! — пропищала генеральша и опять молча стала пересыпать в руках драгоценности.

— Что, сегодня очень холодно, Джульетта? — вдруг словно невзначай бросила она.

Пани Книксен вздрогнула от неожиданности, в глазах ее появился острый блеск, но голос звучал мягко, почти ласково:

— Да, очень, дорогая тетя! Но зато у вас тепло, прямо как… в раю!

В огромной, скупо отапливаемой гостиной было не теплее, чем в погребе, и гостья в своем тонком шелковом платье с непривычки дрожала, как в лихорадке.

— В раю? — повторила генеральша. — Тепло, как в раю! А ты откуда знаешь, Джульетта, тепло там или холодно? Хи, хи, хи!

Шелковые оборки и складки задрожали еще сильнее. Но гостья, как видно, умела владеть собой и, подавив раздражение, звонко рассмеялась, с неподражаемым изяществом целуя генеральше руку.

— Как я счастлива, дорогая тетя, видеть вас в таком веселом расположении духа! Но… — продолжала она, выпрямившись, — мне не терпится услышать, кто же…

— А ты любишь попугаев, Джульетта? — спросила генеральша, вертя на сморщенном пальце красивый, усыпанный рубинами браслет.

— То есть как это… дорогая тетя… je ne sais, право, я не знаю…

— А я очень! Очень люблю! Ты моего попочку видела? Умник! Красавец! Другой такой птицы на свете не сыщешь! Он разговаривает со мной, как человек! Хи, хи, хи!

— О, милое, бесценное создание! Оно скрашивает Еам жизнь, дорогая тетя… Но мне хотелось бы узнать имя…

— А какое мужское имя тебе больше всего нравится, Джульетта? — спросила старуха, играя со своей гостьей, как кошка с мышкой.

На этот раз пани Книксен вздрогнула так сильно, что даже платье зашелестело. В гостиной, где было тепло, как в раю, атмосфера начинала накаляться. Но мужественная женщина опять взяла себя в руки и, легонько проведя пальчиком по розовой царапине, со вздохом ответила:

— Когда-то я обожала имя Адам! Но с тех пор, как мой дорогой Адам пал жертвой ужасного недуга, это имя только печалит меня…

— Хи, хи, хи! — долго и пронзительно смеялась генеральша. — Твой муж — Адам! Адам! И ты любила его, Джульетта! Обожала!

— Он был для меня всем! Хотя я, как мне пришлось потом с болью убедиться, ничего для него не значила… Но, дорогая тетя, мне не терпится узнать, кого вы прочите в мужья Делиции?

Генеральша повернулась к ней и сказала, растягивая слова:

— ГР афа Цезария Помпалинского.

— Г. афа Цезария? — бледнея и краснея, пролепета-да пани Джульетта. — Сына графа Ярослава и графини Виктории?

По глазам ее было видно, что радость борется в ней с недоверием. Последнее победило, и она воскликнула:

— Вы шутите, дорогая тетя!

— И не думаю! И не думаю! — заверещала генеральша. — Этот болван сейчас в наших краях околачивается, вот я и затащу его к себе и сосватаю твоего ангела! Хи, хи, хи! Ты выгодно сбудешь свой товарец, Джульетта! Красота ценится ведь куда дороже ума!

Несказанная радость озарила лицо пани Книксен. Она была так взволнована, что даже поднесла к губам батистовый платочек, чтобы скрыть их дрожь.

— О, дорогая тетя! Вы наша благодетельница!

Генералыиа пропищала:

— Завтра я даю обед… на двадцать персон… напиши своим умницам, чтобы приехали… и его тоже приглашу… он наверняка не откажется… только пусть Де-лиция принарядится, как следует…

— Тетечка! Ангел! — шептала пани Джульетта, прильнув губами к ее руке, в которой на сей раз, к счастью, не было брошки.

— Говорят, он дурачок, мечтатель! Хочет жениться по любви! Слышишь, Джульетта? Хи! хи! хи! Помпа-линский — и вдруг мечтатель! Смотри не упусти его!

Белый лоб пани Джульетты нахмурился. Ее мысль и воображение усиленно заработали.

— А теперь, — сказала генеральша, — поезжай домой! А то твой дорогой Адам заждался тебя. А я пойду, побеседую с моим попочкой!

Пани Джульетта вскочила с кресла, и едва сдерживая судорожный смех и слезы, — такие истерические припадки всегда случались с ней в переломные моменты жизни, — еще раз приложилась к ручке «дорогой тетечки», «ангела-хранителя», «благодетельницы» и выбежала из комнаты, даже не взглянув на стол с драгоценностями. В передней, запахивая соболью шубу, она лихорадочно шептала дрожащими губами:

— Графиня Помпалинская! Графиня Помпалинская!

А на подножке поставленной на полозья кареты уже громче проговорила:

— Графиня Делиция Помпалинская, урожденная Книксен!

Когда же дверца захлопнулась и лошади взяли с места, она откинулась на подушки и громко воскликнула:

— Моя дочь — графиня Помпалинская! — и залилась счастливым смехом.

IX

В то самое время, когда Джульетта Книксен возвращалась от своей «дорогой благодетельницы» в Бело-горье, Павел, очень недолго пробыв у своих тетушек в Бобровке, подъезжал к Помпалину — имению графа Мстислава, где остановился Цезарий. У Помпалинских уже вошло в традицию, приезжая в родные края, избирать своей резиденцией Помпалин — эту столицу знатного рода. И неудивительно: такой усадьбой мог бы гордиться даже князь. Еще издали, за несколько верст, глазам путника открывались величественные серые стены этого Ватикана в миниатюре, воздвигаемого с огромным трудом и неимоверными затратами. Девять уже законченных башен и башенок подымались к небу, а ниже протянулась красивая чугунная ограда с каменными столбами, окружавшая дворы, сады и парки. Последние, правда, не успели еще вырасти, чтобы стать старинными; но этот недостаток с лихвой возмещался занятой ими площадью. Сколько квадратных моргов они занимали, трудно сказать точно, во всяком случае, немало.

У стен этого дворца, который гордо вздымался среди волнистой равнины, бричка Павла казалась крохоткой, как букашка у подножия Гималаев. Но из утробы кирпичного гиганта его сразу заметили, и не успел Павел выскочить из брички и войти в сверкающий мрамором и позолотой холл, как навстречу выбежал какой-то важный, но озабоченный и расстроенный господин. Это был графский поверенный, который вел переговоры о продаже Малевщизны с евреями-посредниками и по-купателем-иностранцем.

— Ну, слава богу! — с облегчением воскликнул он, пожимая Павлу руку. — Где вы пропадаете? Хорошо, что приехали! Без вас я просто не знаю, что делать с графом Цезарием.

— А что такое? — спросил Павел.

— Да вот все с этой продажей. Сегодня что-то мой Покупатель совсем охладел. Тянет с купчей и совершенно явно колеблется. Евреи шушукаются с таинственным видом, между ними шныряет Ицек Зельманович. Этот неспроста приехал: обязательно какую-нибудь пакость подстроит. Говорят, подсовывает вместо Малевщизны фольварк генеральши Орчинской за баснословно низкую цену. Видно, старая скряга опять решила подставить графу ножку, даже про свою скупость забыла. Но это бы еще ничего, если бы не граф Цезарий…

— А что он?

— Да что: утром мы совсем было уже по рукам ударили и купчую подписали, не хватало одной его подписи. А он, только вы за дверь, выскользнул, как вьюн, у нас из рук, и след его простыл. Я разослал людей искать его… но он как сквозь землю провалился! Только через час нашли и угадайте: где? На пасеке! Сидит себе возле ульев, а рядом старик пасечник, опершись на палку, разные басни ему рассказывает. Пришлось самому идти за ним. Привел его домой, усадил в кресло между собой и своим помощником, но пока я разыскивал графа, Ицек уже успел пробраться во дворец и нашептать что-то покупателю, и он опять закапризничал. Я опять торговаться: где уступлю, где упрусь, помощник мой к его совести взывает, говорит, что не годится идти на попятный, когда купчая уже написана. Надо сказать, что покупатель попался сговорчивый, и мы снова поладили. «Хорошо, пусть граф подписывает», — говорит он наконец. Мы с моим коллегой обрадовались, оборачиваемся, а кресло, в которое мы усадили графа, — пустое! В пылу спора мы про него забыли, и он опять удрал…

— И где же он сейчас? — спросил Павел, который не мог без смеха слушать рассказ разгневанного стряпчего. Тот сердито и презрительно указал на каменную конюшню, стоявшую поодаль.

— Вон там! — сказал он. — Разве вы не слышите?

Оттуда доносилось громкое щелканье кнута.

— Тешится сиятельный младенец, с кучерами тягается, кто громче кнутом щелкнет. Сходите уж вы за ним, с меня довольно этой беготни! Чтобы я когда-нибудь еще согласился иметь дело с графом Цезарием! Это же совершенный ребенок, это просто слабоумный Но на этот раз жаль потраченного труда. Сделайте одолжение, приведите его сюда, только поскорее, а то температура падает прямо на глазах, и дело наше, того и гляди, совсем замерзнет.

С этими словами поверенный ретировался в глубь дома, а Павел пошел к конюшне, откуда доносилось все более ожесточенное хлопанье кнута.

Увы! «Ce pauvre César» донимал своих близких и более странными выходками, чем та, о которой сообщил графский поверенный. С самого раннего детства стало очевидным, что младший отпрыск графского рода далеко отстает от старшего брата в своем умственном и физическом развитии, и это сделалось в семье предметом вечного беспокойства. Когда он еще лежал в колыбели, мать заметила, что руки и ноги у него по какому-то роковому недоразумению большие и непородистые; проголодавшись, он кричит слишком грубым голосом, а в вытаращенных глазах нет и следа того ума и благородного достоинства, какие отличали Мстислава в его возрасте. Эти печальные открытия сразу стали достоянием всего дома. И когда Цезарий делал свои первые неуверенные шаги, ни у кого уже не было сомнений, что этот ребенок обижен богом и в будущем от него нельзя ждать ничего, кроме забот и огорчений. Это опасение разделяли все бонны и гувернантки, приставляемые к обоим детям. Не рассеял его и аббат Ламков-ский, продолживший «х воспитание. При взгляде на младшего сына графиня всякий раз тяжело вздыхала и, поднося платок к глазам, шептала:

— Какая я несчастная мать! Если б не грех… я, наверно, не любила бы его.

Но даже боязнь греха не могла смирить чувств графини, и она никогда не любила своего младшего сына. Как это ни странно, любовь к одному ребенку иногда уживается в материнском сердце с отвращением к другому. В здоровых, трудовых семьях этого не бывает, зато среди нервных, извращенных аристократов — совсем не редкость.

А Цезарий и в самом деле рос застенчивым, замкнутым и до того неспособным ребенком, что ему никакими силами не удавалось вдолбить правила французской грамматики. К тому же плебейское устройство гортани мешало ему грассировать по-парижски. В то время как старший брат блистал всевозможными талантами и милые проказы молодости уже снискали ему некоторую известность, младший мог часами неподвижно сидеть в темном углу. Проходя мимо, графиня с раздражением спрашивала:

— César, à quoi donc penses-tu? [303]

И получала ответ от Мстислава:

— Mais, maman, César ne pense à rien du tout! [304]

Эти слова глубоко запали в сознание графини, и за ней все домочадцы и челядь стали повторять в один голос: «Цезарий никогда ни о чем не думает».

Дальше в лес — больше дров. В семкадцать-восем-надцать лет ему полагалось бы, подобно брату и дру гим сверстникам, бывать в свете, ездить верхом, стре лять в цель, словом, участвовать во всех забавах и развлечениях молодых людей его круга. Но не тут-то было! Широкоплечий, рослый Цезарий, попав в гостиную, робел, терялся, втягивал голову в плечи и, слов но желая спрятаться, залезал куда-нибудь в угол, за этажерку или фортепьяно и молчал, как рыба. А, вынужденный отвечать, выражался односложно и зауряд но — да вдобавок не отрываясь смотрел на свои по-мужицки большие, красные руки.

Пробовали обучать его верховой езде. Но это был горе-наездник! Сколько ни бились опытнейшие жокеи, молодой граф болтался в седле, как старый еврей. Зрители помирали со смеху, а графиня, наблюдавшая из окна, сгорала со стыда.

Но особенно глубоко сердце несчастной матери ра нили, окончательно убив в нем любовь к младшему сы ну, два случая. В девятнадцать лет Цезарий влюбился в ее горничную — смазливую голубоглазую мечтатель ную блондинку, дочь обедневших дворян. По вечерам она обыкновенно садилась у раскрытого окна гардеробной и наигрывала при луне что-нибудь чувствительное на гитаре. Цезарий влюбился не на шутку, tout de bon и ухаживал за девушкой, как за ровней, робко и скромно добиваясь ее расположения: целовал ручку, вздыхал, а оставшись с ней наедине, краснел и опускал глаза. Одним словом, «этот бедный Цезарий» готов был уже наделать глупостей!

То ли дело — Мстислав! Он действовал в подобных случаях по-мужски и, не церемонясь, срывал цветы удовольствия, Горничную рассчитали и отослали подальше, а Це-зарий после этого заболел горячкой, едва не поплатившись жизнью за свою глупость.

В другой раз Цезарий, уже совершеннолетний (ему исполнился двадцать один год), отправился как-то посмотреть на ежегодное народное гуляние на Уяздовской площади. Паяцы, карусели, чертовы мельницы привели его в неистовый восторг. Вместе со всеми он громко хохотал и хлопал в ладоши, словно какой-нибудь простолюдин. Но больше всего ему понравилось, как молодые парни — подмастерья трубочистов и каменщиков — карабкаются на столб, намазанный мылом.

Глядя на эти акробатические упражнения, которые не всегда увенчивались успехом, Цезарий пришел в азарт; его охватила какая-то бесшабашная веселость. И когда один незадачливый подмастерье, взобравшись до середины столба, под свист и хохот зевак, съехал вниз, он не выдержал, подскочил к столбу и воскликнул:

— Ну-ка и я попробую!

Он сбросил английскую куртку, парижские ботинки и хотел уже обхватить руками намыленный столб, чтобы вступить в честное состязание с каменщиками и трубочистами, — но тут, к счастью, подоспел повсюду сопровождавший его Павел и оттащил упиравшегося и вырывавшегося Цезария от злополучного столба, заставив его обуться и одеться.

Граф, собравшийся лезть на призовой столб вслед за каменщиком и двумя малярами, произвел впечатление в толпе: на него стали показывать пальцами. Одни смеялись до упаду, другие расчувствовались чуть не до слез, какой-то подвыпивший старик сапожник даже побежал вдогонку за этим графом-демократом, которого тащил Павел, обнял его и звонко расцеловал в знак того, что одобряет его стремление побрататься с народом.

Графиня Виктория в это время вместе с княгиней Б. медленно объезжала площадь, наблюдая в лорнет выходки сына и при последней — лобызании с братом во Христе — едва не лишилась чувств.

Итак, у родных были все основания считать, что Цезарий не сумеет самостоятельно распорядиться своей — и немалой — долей наследства, которое было бы непростительным легкомыслием оставлять в его руках.

По достижении братьями совершеннолетия огромное отцовское состояние было по всей форме поделено между ними. Но, заботами и стараниями предусмотрительной матери, Мстислав получил в два раза больше брата.

Однако Цезарий не был в претензии, и когда мать с поверенным сообщили ему, что ему достанется Малев-щизна с пятью фольварками, а брату — Помпалин с «Ватиканом», десять фольварков и все отцовские капиталы, он не нашел в этом ничего несправедливого. Почтительно поцеловал руку матери, обменялся сердечным рукопожатием со стряпчим и поблагодарил за труды по устройству его дел.

Но даже и Малевщизной с фольварками управлял не сам Цезарий, а семья. Его землю сдавали в аренду, продавали, получая с нее доходы по доверенностям, которые он по первому требованию безропотно выдавал. А ему ежемесячно выделялась некоторая сумма на расходы, причем на руки он получал лишь небольшую ее часть — остальным распоряжались приставляемые к нему лица. Последние два года эту роль выполнял Павел. В его обязанность входило выполнять все прихоти молодого графа, но давать точный отчет во всех расходах старшим членам семьи. Все это было очень похоже на опеку. Но Цезарий не роптал, — во всяком случае, в его словах и поступках не было никакого намека на это

Может быть, молчаливый и покладистый юноша был себе на уме? Едва ли: недаром за ним установилась в доме репутация дурачка.

Однако при всей непритязательности были у Цезария и свои любимые развлечения. Купит, например, корзину яблок или булок и раздает беспризорным ребятишкам, которые уже хорошо его знали и толпой обступали на улице. Или слушает сказки и разные истории, которые, сидя на солнышке на порогах окраинных домишек, рассказывают деревенские старушки или седобородые деревенские деды. А то в праздник затешется в толпу и примется за шутки: сунет украдкой десятирублевку в карман какому-нибудь оборванному, хромому старичку, поймает за волосы приютского мальчишку в розовой или голубой рубахе и поцелует худое бледное личико.

А в деревне самым большим удовольствием для него было укладывать снопы в ригу, сгребать сено на лугу с молодыми парнями, с которыми он болтал на местном наречии, хохоча до упаду над их шутками и остротами, Вот какие низменные вкусы и привычки были у Цезария, Неудивительно, что благородная мать немало пролила слез и натерпелась стыда из-за него. Физические и нравственные недостатки сына она объясняла только дурной наследственностью (со стороны мужа, разумеется), видя в них признак вырождения или атавизма, как недавно стали выражаться натуралисты.

И в самом деле, при виде Цезария в распахнутых настежь воротах конюшни — широкоплечего, с продолговатым, грубоватым лицом, с длинным кнутом в могучей, красной лапище, которым он изо всей силы хлопал по воздуху, с торжеством поглядывая на своего сопер-ника-кучера, в воображении невольно возникал его пра-дед-сплавщик, плечистый, кряжистый мужик, когда он, стоя на носу расшивы за огромным рулем, разрезавшим речные волны, хохотал и орал во всю глотку своим товарищам: «Гей-га!»

— Выше кнут, панич! Шире взмах! Сильней! Ну, сильней! — смеясь, подзадоривали обступившие его конюхи и кучера.

— Панич, мужик мой занемог, а на доктора да лекарство денег нет! — причитала у него за спиной какая-то баба.

— Панич, управитель лошадь забрал за потраву и не отдает! — кланяясь в ноги, жаловался мужик из Малевщизны.

Тут же стайка дворовых ребятишек с нетерпением поджидала конца барской забавы в надежде выклянчить что-нибудь. Причитанья крестьянки и просительный голос мужика заставили Цезария прервать свое замятие, но, обернувшись, он очутился лицом к лицу с Павлом и смутился.

— Что ты тут делаешь, Цезарий? — спросил Павел, называя его просто по имени, не то что старшего своего кузена.

— Павлик! Если бы ты знал, до чего они мне надоели! — воскликнул молодой граф.

«Они», очевидно, означало поверенный и все остальные, собравшиеся в доме.

— Граф! — торжественно произнес Павел. — Не забывайте о том, кто вы!

— Кто я? А кто же я такой, скажи на милость? — бормотал Цезарий, грустно качая головой.

— Ну-ка брось кнут! — велел Павел.

Поколебавшись немного, Цезарий повиновался.

— А теперь идем домой!

— Ой, Павлик, только не туда! — взмолился Цезарий. — Пойдем лучше погуляем… вон к тому холму, с которого такой чудесный вид!

— Гулять мы пойдем потом, а сейчас надо покончить с делами.

— Ох, эти дела! Они мне уже поперек горла встали!

— Ничего не поделаешь, дорогой. Такова оборотная сторона твоего положения. Подумай, что скажут графиня и твои дядья, если эта выгодная сделка расстроится по твоей вине.

Цезарий задумался и, опустив голову, с тихим вздохом сказал:

— Ну хорошо, пошли!

Поверенный с вытянутым лицом встретил их у входа.

— Все пропало! — сказал он. — Пока мы зевали, маклеры успели его опутать. Теперь он совсем отказался продолжать переговоры и уезжает… Если бы господин граф утром подписал купчую, отступать было бы поздно, а так… Но я умываю руки, а графине и дядюшке вашему опишу все, как было.

С этими словами он спустился вниз и торопливо зашагал к флигелю, а Цезарий застыл на месте.

— Павлик! — придя немного в себя, сказал он чуть слышно. — Что же теперь будет?

— Ты о чем? — спросил Павел.

— Ведь он обязательно напишет маме и дяде, что я пропадал на пасеке и на конюшне, вместо того чтобы подписывать купчую…

— Ну конечно, напишет…

— Дяде-то еще ладно, а вот мама на меня опять очень рассердится.

— Конечно, рассердится! Ну и что?

— Как это «что»? Разве ты не знаешь, как мне это неприятно…

— Пора бы уже привыкнуть.

— Да, она всегда недовольна мной, сколько я себя помню… Не ругает, не бьет, но уж лучше брань и побои, чем это вечное: «Mon pauvre César, tu n’es bon à rien du tout!» [305]

Они вошли в одну из многочисленных гостиных.

— Господи! Мне совсем не хочется их огорчать, особенно маму, — продолжал Цезарий. — Я сам вижу, что ни на что не гожусь, но разве я виноват? Таким уж я уродился…

«Ну да, уродился!» — с сомнением повторил Павел про себя.

— Вот и сейчас они на меня рассердятся из-за этой Малевщизны, — продолжал он со слезами на глазах. — Мстислав опять будет издеваться надо мной…

— Перестал бы ты лучше обращать внимание на эти выговоры да насмешки…

Цезарий помотал головой:

— Хорошо тебе говорить, а окажись ты на моем месте…

— Может быть, граф Цезарий Дон-Дон Челн-Пом-палинский воображает, что мне лучше живется? — усмехнувшись спросил Павел.

— Да, ты в сто, в тысячу раз счастливей меня! Хотел бы я быть на твоем месте!

Павел рассмеялся, а потом сказал серьезно:

— Может, ты и прав. Во всяком случае, как бы там тебя ни ругали, хорошо, что Малевщизна не продана…

— Почему? — спросил Цезарий.

— Потому, что это было бы неблагородно, — загадочно ответил Павел.

Цезарий с открытым ртом задумался над его словами. Видно, он о чем-то смутно догадывался, потому что немного погодя нетвердо сказал:

— Да, пожалуй… — и с просиявшим лицом добавил: —Конечно, хорошо. Но они все равно найдут покупателя и продадут Малевщизну…

— А почему это кажется тебе таким неизбежным?

— Да ведь все говорят, что я не могу управлять имением. А с деньгами проще… положат в банк на мое Имя, и я буду получать проценты… — объяснил Цезарий.

— Но ведь Малевщизна — твоя собственность! Она Принадлежит тебе по закону…

— Ну и что из этого?

Павлик, смеясь, ответил:

— Два года я бьюсь с тобой, хочу из беспомощного младенца сделать мужчину, и вот — пожалуйста…

В эту минуту в комнату вошел старый слуга, бывший камердинер графини — еще одна нянька, приставленная к Цезарию, — и принес на подносе странное на вид письмо, адресованное молодому графу. Павел с любопытством развернул замысловато сложенный клочок простой серой бумаги и прочитал вслух:

«Сиятельнейший граф Римский, пан Цезарий Пом-палинский! Узнав, что Вы гостите в наших краях, приглашаю Вас, любезный граф, отобедать завтра у меня. Вы меня не знаете, но я Ваша родственница и притом пожилая. Отказать старухе было бы с Вашей стороны невежливо и не по-графски.

Генеральша Цецилия Орчинская, урожденная

Помпалинская».

Выслушав это послание, Цезарий струхнул, а Павел расхохотался во все горло.

— И что этой старой ведьме в голову взбрело? Чего ей от тебя нужно?

— Павлик, что делать?

— Не знаю. Генеральша с вашей семьей на ножах и вредит, где только может.

— То-то и оно! Мама рассердится…

— Но, с другой стороны, — она женщина пожилая и как-никак родственница. Неудобно тебе, молодому человеку, отказывать ей…

— Конечно! Но как же быть?

Оба задумались. Вдруг Цезария осенило, и он даже привскочил в кресле.

— Я знаю, что делать! Мы напишем маме или дяде Святославу и спросим, как быть.

— Надо сперва думать, а потом говорить, — попенял ему Павел. — Из Варшавы ответ придет в лучшем случае через пять дней, а обед — завтра…

— Верно! — согласился обескураженный Цезарий.

— Видишь ли, — проговорил Павел в раздумье, — не ехать нельзя… Женщине, к тому же пожилой, надо оказывать уважение. Я уверен, что граф Святослав рассудил бы так же.

— А мама? — робко спросил Цезарий.

— Этого я уж не знаю.

— Ну вот, видишь! Я боюсь…

— Будь ты мужчиной хоть раз в жизни! — в сердцах воскликнул Павел и вскочил с кресла. — Не оторвет же она тебе голову и не отрежет носа…

Это предположение развеселило Цезария.

— Да, конечно, — сказал он. — Но лучше безносым быть, чем слушать эту вечную мамину песню: «Mon pauvre César! Tu n’est bon à rien du tout!»

— A ты не слушай…

Цезарий уныло покачал головой.

— Итак, решено — едем! — объявил Павел. — Из одного любопытства стоит поехать — узнать, чего ей надо от тебя. К тому же там небось соберется большое общество… Ее миллионам все спешат поклониться…

— Ой, Павлик, тогда я не еду, — воскликнул Цезарий.

— Почему?

— Там будет много народу…

— А ты разве людей боишься?

— Нет, просто не хочется… На этих званых обедах и балах всегда такая скука… Не понимаю, что в них хорошего… Приезжают, раскланиваются, усаживаются в ряд… Разговаривают о погоде, как будто не знают, что на дворе, — дождь или солнце. И зачем болтать по-пустому… Или делают друг другу комплименты… Веришь ли, Павлик, я своими ушами слышал, как однажды за глаза смеялись над тем, перед кем только что рассыпались в любезностях… Я этого слышать не могу. Даже мама — ты ведь знаешь ее: святая женщина… даже мама как-то сказала при мне баронессе К., что у нее платье de la dernière élégance a когда баронесса ушла, бросила Мстиславу: «Cette pauvre baronne[306] похожа в своем платье на огородное пугало». Так что если мне в обществе говорят что-нибудь приятное, я так и жду, что за спиной меня подымут на смех… Ну скажи сам, Павлик, что тут забавного? А барышни… такие чопорные… трудно даже себе представить, что они способны на подлинное чувство. Ты вот гораздо красивей, умней и остроумней меня, а стоит нам вместе появиться в гостиной, как они норовят завладеть мной, а тебя еле Удостаивают внимания. Разве это хорошо?

Цезарий говорил горячо. Когда он замолчал, Павел подошел к нему, поцеловал в лоб и с ласковым сочувствием заглянул в глаза.

— Дорогой Цезарий, — оставив свой обычный шутливый тон, начал он, — я мог бы многое сказать тебе и о тебе самом, и о ненавистном тебе свете, но не имею права… И так уже Мстислав однажды упрекнул меня, будто я тебя восстанавливаю против семьи, а в моем положении, дорогой мой, это слишком смахивало бы на вероломство. Может, ты сам когда-нибудь прозреешь или я тебе глаза открою в свое время… а пока… Пока, — повторил он весело, — надо ехать завтра в Одженицы… Неприлично тебе отказываться от приглашения пожилой дамы…

Впрочем, молодые люди долго еще колебались, ехать им или нет. Но в конце концов мнение Павла перевесило.

X

В одженицкой усадьбе не было заметно суеты, приготовлений, которые в деревне всегда предшествуют приезду гостей. Это тем более казалось странным, потому что прислуги в доме вообще было мало, а мужчин и вовсе двое: старик повар да седой, как лунь, лакей Амброзий. Поговорив с хозяйкой о приеме гостей минуты две, не больше, Амброзий буркнул повару что-то весьма лаконичное, а потом все утро занимался своими обычными делами, только печей не топил ни в гостиной, ни в огромной столовой. Ибо свои немногословные наставления старому слуге генеральша закончила выразительным приказом:

— Печей не топить! Ни полена не класть, ни щепочки! Им и так будет тепло! Хи, хи, хи! Даже жарко!

Вскоре после полудня генеральша заняла свое обычное место в холодной, как погреб, гостиной. Ее яркое бархатное платье, массивная золотая цепь с дорогим медальоном на желтой шее и шляпка с красным пером на собранных в высокую прическу седых волосах еще издали бросались в глаза.

Наконец к крыльцу стали подъезжать сани разного вида, и гостиная наполнилась изысканной публикой. Собрался самый цвет, самые сливки губернского общества.

Первыми явились три брата Тынф-Тутунфовича. Для непосвященных это были молодые люди extrêmement bien !, только в более тесном кругу диву давались, как это они до сих пор устояли на своих тонких ножках под тяжестью долгов.

Загадочное это явление хорошо объясняет одна небезызвестная пословица, гласящая: «Дуракам счастье». И в самом деле, состояние их таяло на глазах, и вместе с кошельками тощали конечности; но провидение каждый раз спасало их от полного разорения. Часто казалось, вот-вот все пойдет прахом, ан нет! То нежданное наследство свалится, то богатая тетка раскошелится или дядюшка, или дедушка двоюродный, или другой какой родственник — глядь, и жив курилка! Потом снова все катилось под горку — и опять, откуда ни возьмись, чудодейственная помощь.

Это продолжалось уже давно, и братья уверовали, что так будет вечно. Но, как известно, береженого бог бережет, и Тутунфовичи хоть на бога надеялись, все-таки и сами не плошали, — то есть не сидели сложа руки, не дожидались манны небесной, а деятельно заботились о своем спасении. Главные надежды возлагали они на генеральшу, дальнюю свою родственницу по матери, всячески обхаживая старуху и завоевывая ее благосклонность.

Вот и сейчас они, как три пилигрима, гуськом пересекли холодную гостиную и, подойдя к славившейся на весь уезд старинной софе, по очереди благоговейно приложились к желтой, сухой руке хозяйки, а затем в почтительном отдалении уселись в ряд, оставив ближние кресла дамам, как подобает благовоспитанным кавалерам.

За ними вошла Сильвия Ворылло (старшая из двух некрасивых дочерей пани Джульетты Книксен), ведя за собой мужа. Пан Ворылло ради мира в семье недавно по настоянию жены присовокупил к своему честному дворянскому имени громкое прозвище — «Ястреб». И вот этот грозный «Ястреб», недовольно покручивая свой буйный ус, шествовал теперь, влекомый своей обожаемой супругой, словно пленник, прикованный на потеху черни к колеснице победителя.

Одной рукой ведя мужа, а другой — десятилетнего сына, Сильвия остановилась перед генеральшей и по примеру матери — только не так грациозно и ловко — припала к ручке «дорогой бабуси». Потом, приказав и сыну исполнить этот обряд верности и смирения, обернулась к мужу, знаками и взглядом требуя того же, совсем как в известной детской игре, когда один кричит «Делай, как я делаю!» — а остальные вслед за ним переворачивают стулья или влезают на печь. Но пан Во-рылло, как ни дорожил семейным благополучием, все же падать на колени перед генеральшей не стал: то ли могучий рост и телосложение мешали, то ли гордость.

Все, что он мог заставить себя сделать, — это коснуться ее руки пышной щеткой усов, а затем с насупленным видом, представляющим полную противоположность физиономиям остальных гостей, огромными шагами, словно в сапогах-скороходах, устремился прочь и уселся в самое дальнее кресло — десятое от генеральши и пятое от крайнего Тутунфовича.

К счастью, бунт этого единственного оппозиционера остался не замеченным генеральшей, а супруга не успела покарать его взглядом, ибо дверь отворилась и в гостиную впорхнула Романия Туфелькина (вторая некрасивая дочь пани Джульетты), тоже в сопровождении семейства. Но, кроме мужа и пятилетнего сына, за ней еще семенила хорошенькая восьмилетняя девочка в белом воздушном платьице с большим вырезом. Верная семейной традиции, Романия опустилась на колени перед софой и, поставив рядом дочку, — по ее словам вылитый портрет «дорогой бабуси», — стала просить генеральшу благословить это прелестное дитя, которое бог наградил таким редкостным сходством с милым анге-лом-бабушкой.

— Юлися похожа на меня! Неужели? Значит, я — красавица? Хи, хи, хи! — как-то особенно тонко и пронзительно захихикала старуха.

— Как две капли воды! Это все подтвердят! Посмотрите, господа: такой же рот, глаза, улыбка…

— В самом деле…

— C’est une ressemblance frappante! [307]

— Вылитый портрет госпожи генеральши! — хором подтвердили братья Тутунфовичи, за что удостоились от одной сестры признательного, а от другой — ядовитого взгляда.

— Убей меня бог, если между ними есть хоть малейшее сходство, — буркнул со своего конца Ворылло.


Господа Помпалинские


Эта дерзкая реплика была подана достаточно тихо, чтобы не дойти до слуха Сильвии, но генеральша, кажется, ее услышала. Она так и впилась своими злыми, как-то особенно ярко блестевшими в этот день глазами в отгородившегося от нее десятью креслами шляхтича.

— Даже не верится, что вы уже прабабушка! — с любезно-примирительной улыбкой поспешил на помощь Жемчужина-Туфелькин, муж Романии и отец прелестной Юлиси. Человек легкий и уживчивый, не чета ипохондрику-шурину, он в ловких руках своей супруги и вправду стал гладким, как жемчужина.

— Седьмая вода на киселе, — хихикнула генеральша, — семьдесят седьмая вода на киселе, хи, хи, хи! Шкурковская, мать Джульетты, — внучатная племянница моей двоюродной бабки…

Лица Романии и Сильвии вытянулись: не то их шокировало недостаточно звонкое имя Шкурковской, не то выражение «седьмая вода на киселе», уменьшающее шансы на получение наследства.

И хотя подпущенная генеральшей шпилька ранила добрые сердца внучек не меньше, чем злополучная брошка щеку их мамаши, они простили неблагодарную бабушку. Живописно — да так ловко, словно заранее распределили роли, рассадили они у ее ног своих деток, молитвенно сложивших ручонки и обративших вверх мордашки. Ни дать ни взять, херувимы, с обожанием взирающие на желтый лик божества.

По лицу Ворылло было видно, что вся эта комедия ему не по душе и он рад бы отозвать сына к себе. Но его красноречивые взгляды, бросаемые на живописную группу, каждый раз перехватывала мудрая супруга, и он покорно опускал глаза.

Разговор не клеился, то и дело перемежаясь неловким молчанием. Но вот атмосферу разрядило появление новых гостей.

Это были сыновья пани Джульетты и братья Сильвии, Романии и Делиции — молодые люди extrêmement bien и солидные женихи (большая редкость по тем временам), к тому же сами высоко ставившие себя, особенно после того, как удлинили и облагородили свою несколько куцую и неблагозвучную фамилию.

Один только глава семьи — обожаемый супруг пани Джульетты — пребывал в полном неведении относительно родового прозвища: он еще задолго до того пал, по ее выражению, «жертвой рокового недуга» или попросту сошел с ума.

Приложившись к ручке «дорогой бабуси», молодые Книксены присоединились к Туфелькину и братьям Ту-тунфовичам. Мужская компания вскоре пополнилась еще несколькими гостями.

Теперь все близкие родственники, кроме пани Джульетты с дочерью, были в сборе. Многочисленную дальнюю родню сегодня не пригласили, и для званых это был лишний повод строить различные догадки и тешить себя сладкими надеждами.

Туалеты дам поражали пышностью, низкими декольте и обилием драгоценностей, сверкавших всюду, где только можно. Лишь на руке у каждой было по одному кольцу. Не думайте, пожалуйста, будто дамы, принадлежавшие к высшему обществу Н-ского уезда, не знали, что надевать днем декольтированные платья и драгоценности — дурной тон.

Конечно, они прекрасно знали об этом, как и о прочих тонкостях светского этикета. То были лишь деликатные знаки внимания, оказываемые богатой родственнице, которая по ним могла судить, как ее любят и чтут. Кроме того, такое похвальное подражание ее вкусу позволяло ей считать себя не только властительницей дум и сердец, но и законодательницей уездных мод.

Между тем время шло, а пани Джульетта с младшей дочерью все не появлялись. Это было тем более странно, что они всегда по первому зову летели, как на крыльях, к дорогой тетеньке и бабушке, а сегодня позволили обскакать себя остальным! Романия и Сильвия терялись в догадках и даже тревожились, не захворала ли от избытка чувств их нежная, впечатлительная chère maman. Генеральша тоже выказывала признаки нетерпения— и чего греха таить — злости; она ерзала по софе, выкрикивая резким, пронзительным голосом:

— Где же Джульетта? Что с ней? Уж не вывалилась ли она вместе со своим ангелом в канаву, хи, хи, хи!

Наконец дверь отворилась, но вместо ожидаемых дам вошел старик Амброзий и, остановившись посреди огромной гостиной, громогласно возвестил:

— Ясновельможный граф Цезарий Помпалинский!

Спустись с потолка сам архангел Михаил со своей знаменитой трубой, зовущей на Страшный суд, это не произвело бы на собравшихся большего впечатления. Причин на то было несколько. Во-первых, в доме генеральши никогда ни о ком не докладывали; подобные светские церемонии были ей столь же ненавистны, как яркие цветы и свежая листва раскидистых деревьев. На памяти ближайших родственников это был первый случай нарушения издавна заведенного порядка. И самое неприятное — ради кого он нарушался: ради родственника, связанного с генеральшей узами более близкими, чем все, собравшиеся в гостиной. Ведь Помпалинским из Помпалина она как-никак доводилась двоюродной или троюродной бабушкой. Во-вторых, с тех пор как генеральша поселилась в Одженицах, ни один Помпалин-кий из Помпалина не переступал ее порога. Поэтому у всех зашевелилась одна и та же тревожная мысль: «Чего ему здесь надо? Может, и он хочет пролезть в на следники? Значит, еще один претендент? Или у него коварное злодейство, бесстыдное вымогательство на уме? Тогда священный долг каждого выступить на защиту ближайшей, горячо любимой родственницы, не останавливаясь даже перед скандалом, перед дуэлью, что для людей, привыкших к спокойной жизни, не так уже приятно. В-третьих, чем бы ни грозил его приезд и какими загадочными причинами ни был вызван, Цезарий все-таки граф (настоящий или не настоящий, это к делу не относится), богач, катающийся по столицам и заграницам, свой человек в великосветских гостиных.

Конечно, и гости генеральши причисляли себя к высшему обществу. Но ведь в жизни все относительно! И если для Помпалинских и им подобных недосягаемым идеалом было общество Замойских, Любомирских, Са-пег и других баловней судьбы, которых не забыли упомянуть в своих хрониках древние летописцы и историки, то для господ Книксенов, Туфелькиных, Тутунфовичей и прочих — идеалом, пределом желаний была та ступень общественной лестницы, на которой прочно и твердо стояли Помпалинские. О большем помышлять они не смели. Правда, и до этого сверкающего идеала было довольно высоко, но не настолько, чтобы к нему нельзя было стремиться, мечтать о нем и подражать. Стремлению к идеалу, жажде достигнуть его и следует приписать дамские наряды, точно с картинки модного журнала, изысканные манеры, французскую речь, словом, все, что делает до кончика ногтей extrêmement bien. Идеал, господа, — великая вещь. Что может человек, что может человечество без идеала? И вот к ногам избранного общества Н-ского уезда в образе Помпалинского вдруг упал метеор — осколок ослепительного, как солнце, идеала! Было от чего прийти в замешательство, побледнеть или залиться румянцем, расправить складки платья, подкрутить нафиксатуаренные, острые, как копья, усики.

Хозяйка дома тоже пришла в сильное волнение. Ее желтые, впалые щечки зарделись невиданным доселе кирпичным румянцем, маленькая, тщедушная фигурка напряглась, как натянутая струна.

И все в гостиной, несмотря на многолюдное общество напоминавшей бескрайнюю оголенную степь, замерли в ожидании. Воцарилась мертвая тишина. Между тем затворившаяся за Амброзием дверь не открывалась, и за ней происходил следующий, недоступный слуху гостей диалог:

— Павлик, ты первый!

— Что ты, Цезарий! Это невозможно!

— Павлик, милый, там же полно народу…

— Ну и что? Подумай, кто ты и кто я…

— Ах, ну кто я такой? Павлик, дорогой, если ты хоть чуть меня любишь, войди первый… а я за тобой…

— Ну перестань! Если графиня узнает, что я хоть в чем-то тебя опередил…

— Не узнает, ни за что не узнает! Павлик, милый, иди же первым, не то я уеду…

— Граф, пожалуйте в гостиную! — громко, категорическим тоном закончил пререкания Павел и, распахнув дверь, ввел или, вернее, как тогда на ярмарке, насильно втолкнул в комнату упиравшегося Цезария.

При виде долгожданного гостя генеральша привстала, опершись рукой на стол, и уставилась на него, как на чудо морское. «Встала! — пронеслось в головах у свидетелей этой сцены. — Слыханное ли дело! А как взволнованна, растерянна, не знает, что делать. Неужели это любовь к внучатным племянникам заговорила в ней с такой силой? Плохо дело!»

— Ступай прямо к большой софе в простенке между окнами, вон та старушка с малиновым пером — хозяйка дома! — шепнул Павел в дверях своему кузену.

Цезарий двинулся в указанном направлении. Огромные, костлявые руки — предмет вечного огорчения гра-финн, как два маятника, болтались вдоль черного фрака и модных черных панталон в обтяжку, отлично подчеркивавших могучее сложение молодого графа. Зажатый под мышкой шапокляк так и норовил сползти куда-то на ребра, и, чтобы удержать его в нужном положении, Цезарий проделывал верхней половиной туловища какие-то странные телодвижения. Но вот тернистый путь, на котором шипами служили взгляды гостей, был пройден, и Цезарий с разинутым ртом и растерянной физиономией остановился перед генеральшей.

— Очень вам признательна, сударь, что не побрезговали приглашением родственницы, — первой нарушила неловкое молчание генеральша. — Я слышала, дядя Святослав души в вас не чает, как сына родного любит, вы его правая рука и опора! Как прекрасно! Как мило! Очень мне хотелось познакомиться с вами. Надеюсь, вы не будете скучать в моем доме! Вот, знакомьтесь, это все ваши ровесники — господа Тутунфовичи, Книксены, господин Туфелькин, Кобылковский… Прошу любить и жаловать… Не скучайте! Развлекайтесь, дорогие гости!

Выпалив все это единым духом, генеральша, задыхаясь и изменившись в лице, даже как будто слегка дрожа от волнения, опустилась на софу. Наступило довольно долгое молчание. И, как по горам и долам прокатывается гулкое и унылое эхо, тысячекратно повторяя нарушивший тишину звук, так среди собравшихся от человека к человеку пролетела, многократно и тоскливо отозвавшись в уме каждого, одна-единственная мысль: «Плохо! Плохо дело! Никогда и ни с кем не разговаривала генеральша так любезно, как с внучатным племянником! И ни разу не хихикнула, не взвизгнула при этом, по своему обыкновению… А до чего взволновалась — даже багровые пятна на желтых щеках, а батистовый платочек чуть не наполовину исчез во рту… Плохо!» Но, с другой стороны, это был как-никак идеал — кусочек идеала, отколовшийся от большого столичного солнца! И пусть никто не утверждает, будто низменные чувства всегда берут в человеке верх над благородными, высокие порывы подсекает практицизм, возвышенное парение духа подавляют меркантильные соображения! Цезарий был для собравшихся одновременно и опасным претендентом на наследство, и воплощением идеала. И любовь к идеалу победила стяжательские инстинкты: господа Тутунфовичи, Книксены и прочие, как один, поднялись со своих мест и плотным кольцом обступили Цезария, всем своим видом изображая почтительность и радушие, а на деле едва сдерживая любопытство и нетерпеливое желание поскорей завязать знакомство с настоящим графом.

— Вы давно в наших краях, граф?

— Вы такой редкий гость у нас!

— Столица отнимает у нас весь цвет общества!

— Кажется, ваша семья не собирается возвращаться в родные края?

И так далее и тому подобное.

Будь на месте Цезария его брат Мстислав, он бы показал им во всем блеске и великолепии, что такое настоящий светский лоск, сияние и отблеск которого напрасно искала в Цезарии золотая молодежь Н-ского уезда. Он бы продемонстрировал перед ними небрежные, но вместе с тем безукоризненные манеры, разочарованность и пресыщенность жизнью — качество особенно ценное в столь молодом возрасте; осанку, взгляд и улыбку человека, который ясно сознает, кто он, и требует подобающих своему положению знаков внимания от остальных смертных. Он стал бы примером, образцом для подражания, законодателем мод и обычаев в Н-ском уезде, и все, кому выпало бы счастье лицезреть его, переняли бы его походку, манеру говорить, смотреть и улыбаться. А Цезарий… Молодые люди оглядывали его исподтишка с ног до головы, недоумевая: «Невероятно! Est-il possible!» Бедняга не знает, куда деваться от смущения! А шапокляк уже и не к ребрам прижал, а мнет в беспомощно опущенных руках. На вопросы отвечает односложно, как будто ему больше всего на свете хочется отделаться от окруживших его гостей и спрятаться за старинную печку в углу или за это древнее фортепьяно у противоположной стены. Золотая молодежь Н-ского уезда решила, что он хочет над ней посмеяться, подшутить! «Комедию ломает, чтобы нас дураками выставить!»

При одной мысли об этом братья Тутунфовичи воинственно выпятили грудь. Но тут кто-то из Книксенов завел разговор о продаже Малевщизны, и старший Тутунфович не мог упустить случая изложить свои взгляды по этому поводу.

— Меня лично нисколько не удивляет ваше желание продать имение. Вы, наверно, хотите навсегда за границу уехать. Очень хорошо вас понимаю. Подвернись мне выгодный покупатель, я и сам поступил бы точно так же. Жизнь здесь становится просто невыносимой. La vie est devenue ici tout à fait impossible!

— Почему? — удивленно и тихо спросил Цезарий.

— О, значит, вы никакого представления не имеете о здешней жизни! — продолжал старший Тутунфович. — C’est un désert! Это настоящая пустыня! Никакого общества. Если бы не дом госпожи генеральши, где мы изредка собираемся небольшой компанией… в тесном семейном кругу, мы, без всякого преувеличения, позабыли бы, что такое приличные люди…

— Что вы говорите? Неужели в Н-ском уезде так мало приличных людей? — наивно воскликнул Цезарий.

— Мало! — с сарказмом повторил старший Тутунфович. — Да есть ли здесь вообще приличные люди? C’est sont des rustres, des gens de rien![308] Хамье одно, ничтожества! Но с какими претензиями! Возомнили о себе невесть что, и теперь попробуйте поставить их на место. Вы не представляете себе, граф, какие у нас здесь безобразия! Эти люди себе даже чужие фамилии присваивают!.. Например, всем известно, что в Н-ском уезде испо-кон веков были только одни Тутунфовичи — наша семья… Наш герб — подкова в золотом поле, и мы единственные настоящие Тутунфовичи. Между тем figurez-vous, comte[309], после небезызвестных беспорядков, перевернувших в стране все вверх дном, получилось какое-то демократическое месиво, весьма невкусное, и вот, откуда ни возьмись, явились другие Тутунфовичи со своим гербом… Какие-то местные шляхтичи, проходимцы, выскочки… поверьте, граф, des gens de rien…[310] Приезжаю я однажды в город — мне что-то нездоровилось, и спрашиваю: «Какой тут самый лучший врач?» И слышу: «Тутунфович!» В другой раз еду в поезде с какими-то неотесанными мужланами, на прощанье они представляются мне и — пожалуйста — тоже Тутунфовичи, инженеры на строительстве железной дороги! И так далее и тому подобное! Сначала мне это было просто неприятно, потом стало бесить. Нельзя же смотреть равнодушно, quand on le traîne dans boue… [311] как втаптывают в грязь дорогое, священное имя предков. И вот мы с братьями решили раз и навсегда отгородиться от толпы самозваных Тутунфовичей. Перерыли семейный архив и — поверите ли? — обнаружили, что некогда в самом деле было много Тутунфовичей, но наша семья носила фамилию Тынф и только из-за чьего-то брака к ней присоединилась вторая — Тутунфовичи… Значит, мы не Тутун-фовичи, а Тынфы, но в официальных бумагах значимся под первой фамилией, поэтому и подписываемся уже несколько лет Тынф-Тутунфовичи… Эта история достойна быть напечатанной: пусть все знают, какие безобразия творятся в забытой богом провинции. Надо вам сказать, граф, все это очень неприятно…

— Очень неприятно! — отозвался, как эхо, Цезарий, который с широко открытыми глазами внимал рассказу своего нового знакомого. От матери, брата и дядей он слыхивал о многих аристократических фамилиях, но о Тутунфовичах или Тцнфах никогда. Не зная, что полагается говорить в таких случаях, Цезарий не без некоторого колебания спросил:

— Значит, ваш род так же знатен, как и наш?

Столь беззастенчивая, неприкрытая похвальба ошеломила присутствующих. «Да он издевается над нами», — подумали они и хотели уже оскорбиться, но тут младший Тутунфович, который не лез за словом в карман, возразил с шутливым достоинством:

— Шляхтич и магнат родной брат — говаривали в старину, а коли так — и наш род не уступит самым знатным в Польше!

— Очень жаль! — ни с того ни с сего прошептал Цезарий.

— Почему? — хором воскликнули молодые люди, окончательно сбитые с толку.

— Потому что… — промямлил Цезарий, — по-моему гораздо приятней не принадлежать к знатному роду…

— «Ага, вот оно что! — обрадовались молодые люди. — Знакомая песенка! Фантазер! Философ! Новомодный граф-демократ!»

— Да, конечно, — поспешно поддакнул один из Книксенов, — меньше ответственности… больше свободы… noblesse oblige

Он хотел еще что-то сказать, но, взглянув случайно в окно, запнулся на полуслове и воскликнул:

— Voici maman! [312]

— Voici maman! — как эхо, откликнулись сестры.

За окнами промелькнула карета на полозьях, запряженная четверкой лошадей, потом отворилась дверь и в гостиную вошла пани Джульетта под руку с младшей дочерью — красавицей Делицией.

Что за умница эта пани Джульетта! Ведь не случайно она приехала с опозданием, когда все гости были уже в сборе. Что может быть эффектней, чем появление юной, очаровательной девушки, которая вдвоем с молодой и интересной еще матерью медленно проходит сквозь толпу гостей, выставляя напоказ свою красоту. А затеряйся она где-нибудь на стуле среди множества других лиц и пестрых красок — и нет того впечатления! Все это пани Джульетта рассчитала заранее. Но тонкий расчет угадывался и в наряде Д£лиции. Вопреки принятой в Одженицах моде, на ней было на этот раз платье из белого кашемира со скромным глухим воротом, живописно ниспадавшее мягкими, свободными складками, которое придавало ее облику нечто ангельски невинное. Строгость наряда нарушали только короткие рукава, но из-под них, наподобие поникших крыльев, опускалась на девичьи руки прозрачная кисея, которая не могла скрыть от постороннего взора их безупречную форму и ослепительную белизну. Чайная роза украшала пепельные косы, уложенные вокруг головы. Быть может, этот скромный, поэтичный наряд, так искусно подчеркивавший красоту Делиции, подсказала заботливой маменьке генеральша, упомянув, что Цезарий — мечтатель, или тот особый материнский инстинкт, который сравним разве что с интуицией поэта, с наитием, ясновидением, вдохновением, одним словом, способность по одному ребрышку воссоздать целый скелет мамонта.

Пани Джульетта не зря называла свою младшую дочь ангелом. Миниатюрная, стройная, круглолицая, с нежным румянцем на белоснежных щеках, алыми губками, которые всегда чуть улыбались, приоткрывая жемчужные зубки, голубоглазая, с тонкими дугами черных бровей и короной пепельных кос на голове, она и в самом деле была точно ангел с картины какого-нибудь художника.

А в тот вечер Делиция выглядела особенно восхитительно. Это была сама непорочность, юность, поэзия! Цезарий ни на одну женщину (за вычетом белокурой горничной, любовь к которой чуть не свела его в могилу) не смотрел так долго и пристально, как на это чудное видение, представшее перед ним в огромной гостиной.

— Кто это? — тихо спросил он у одного из стоявших справа и слева Книксенов.

— Наша сестра, граф, — хором ответили они.

— А та, другая дама… постарше?

— Это наша мать, граф!

Совершив обряд целования тетушкиных рук, пани Джульетта опустилась в кресло и изящным кивком издали приветствовала, сыновей. У братьев, наверное, мелькнула догадка, что и опоздание, и необычный туалет Делиции, и вспыхнувший на бледных щеках матери яркий румянец, когда она метнула быстрый взгляд на Цезария, скромно стоявшего в стороне, — все это неспроста. И, движимый каким-то смутным предчувствием, старший брат, изящно изогнув стан и очаровательно улыбнувшись, взял Цезария за локоток и сказал:

— Vous permetterez, comte?[313]

— Maman! Граф Помпалинский! — произнес он, подведя растерявшегося Цезария к креслу матери.

Затем оборотился вместе с графом к другому креслу и с небольшим изменением повторил:

— Делиция! Граф Цезарий Помпалинский!

Поклонившись два раза, Цезарий с растерянным видом стоял перед креслами, не зная, куда девать проклятые руки, в которых он держал плоский, круглый, похожий на миску, шапокляк. Но кто лучше женщин умеет выходить из затруднительных положений и растапливать лед молчания! И пани Джульетта любезным жестом указала Цезарию на кресло подле себя. Сообразив, что с ним хотят побеседовать, он сел.

— Я имела удовольствие встречаться с вашей матушкой, — начала она, — когда ваша семья еще жила в здешних краях. И мне тем приятней познакомиться с вами, что мы ведь родственники.

— Вот как? — воскликнул Цезарий, с удивлением глядя на свою собеседницу. Он никогда не слыхал от матери, что они с Книксенами в родстве.

— Как же, как же! — подтвердила пани Джульетта. — Ведь наша дорогая тетушка, урожденная Помпалинская, а моя мать…

— Шкурковская, внучатная племянница сестры моей бабки, — пропищал рядом пронзительный голосок генеральши.

Пани Джульетта покраснела как рак. Но терять присутствие духа было не в правилах этой дамы. Поэтому, улыбнувшись, как ни в чем не бывало, тетушке и бросив быстрый взгляд на Цезария, который убедил ее, что генеалогия не слишком его занимает, она тут же переменила тему разговора.

— Вы любите деревню, граф? — спросила она.

— Очень, — отрывая взгляд от палевых перчаток, ответил Цезарий. — Я мечтаю жить в деревне…

— О, совсем, как мы с Делицией! Мы обожаем деревню и ни за что не согласились бы жить в городе. Эта сельская тишина-., зеленые купы деревьев… весной— соловьи, а осенью — золотая листва!..

— Да, очень хорошо! — отозвался Цезарий, оживляясь по мере того, как пани Джульетта с воодушевлением расписывала ему прелести сельской жизни.

— Чудесно, n’est-ce pas?[314] Весной мы с Делицией цветы сажаем, поливаем… Делиция, mon enfant, помнишь, какая красивая роза расцвела у нас летом под окном?.. Мы даже лепестки пересчитали, когда она завяла, такая она была огромная… Не помнишь, сколько у нее было лепестков?

Застигнутая этой атакой врасплох, девушка смешалась. Она, очевидно, не обладала редким даром импровизации и не умела с такой легкостью, как мать, сочинять идиллические истории, и поэтому, вспыхнув, пролепетала что-то невнятное. Но, хотя присутствующие так и не узнали, сколько лепестков было у знаменитой розы, тактический прием пани Джульетты принес нужный результат — Цезарий перевел взгляд на Делицию.

Бедняга пожирал ее глазами, страстно желая с ней заговорить, но не знал, с чего начать. Поглядев не-

сколько раз для храбрости на свои перчатки, он робко спросил:

— А вы бывали в Варшаве?

— О да, много раз, — ответила Делиция и подняла свою хорошенькую головку.

Слова, как будто совсем обычные, но каким нежным и томным взглядом они сопровождались! А как она улыбнулась — ласково и томно, показав жемчужные зубки, — ну ни в сказке сказать ни пером описать!

— А понравилось вам в Варшаве? — еще больше смутясь, спросил Цезарий.

Пани Джульетта не на шутку испугалась: а вдруг Делиция сморозит какую-нибудь глупость, вроде того что обожает Варшаву, городскую суету, пеструю толпу, развлечения (как оно и было на самом деле). Какое чудовищное несоответствие вкусам матери и графа, любви их к сельской идиллии и безыскусственной простоте. Но напрасно беспокоилась пани Джульетта. Яблоко от яблони недалеко падает, и Делиция не подвела свою мать.

— О, я всегда скучаю в Варшаве по нашей милой деревне! Этот стук экипажей, этот шум, столичные удовольствия тоску на меня нагоняют! — с подкупающей искренностью и простотой воскликнула она.

— И на меня тоже! — уже громче и смелей отозвался Цезарий.

— Вот удивительное совпадение вкусов! — пропищала генеральша. — Граф Цезарий обожает деревню, и внучка моя тоже! И ей не по душе городская сутолока и шум и графу! Какое родство душ! Какое редкое единство взглядов! Хи, хи, хи! Редчайшее!

С несвойственной ему живостью Цезарий обернулся к говорившей и поклонился. Зачем? Он и сам не знал. Просто короткий разговор с Делицией совершенно преобразил его: лицо оживилось, глаза, всегда мутные и испуганные, засияли от счастья. Видно, ie pauvre Césai привык довольствоваться в жизни малым…

Хозяйка дома встала с софы, кинув скороговоркой:

— Господа, прошу к столу! Прошу! Прошу!

И мелкими шажками засеменила из гостиной, предоставив гостям самим решать, в каком порядке следовать к столу. Как только она исчезла за дверью, гости разбились на группки, и начался быстрый, тихий обмен мнениями.

— Дорогая Сильвия, что с тобой? Отчего ты такая бледная? — спрашивала старшую дочь пани Джульетта.

— Разве вы не чувствуете, maman, что здесь холодно, как в погребе. Я совсем окоченела.

— Романия! — окликнул жену Жемчужина-Туфель-кин. — Проклятая старуха совсем нас решила заморозить!

— Это по тебе видно, — огрызнулась супруга, — нос как свекла.

__ И у тебя, женушка, носик красный, — отпарировал муж.

— Знаешь, Конрад, — шепнул старший Тутунфович брату, — здорово умеет мучить людей старая ведьма. У меня зуб на зуб не попадает, боюсь, опять горло простужу, как в прошлый раз…

— Ба! — воскликнул, подходя к ним, Книксен. — То ли вы еще запоете, когда животы подведет.

— Maman! — обратился младший сын к пани Джульетте. — Я вижу, вы затеваете что-то…

— Chut, Ladislav![315] Дома все объясню…

— Не плачь, Юлися, не то бабуся рассердится! — шептала на ухо дочке Романия.

— Холодно, мама! Ух, как холодно!

— Бррр! Холодище! — вздрогнула Сильвия.

— Ой-ой-ой, как холодно! — заныли Тутунфовичи.

— У-ух! — как пчелиный рой, загудели гости; только Ворылло, дуя без стеснения на руки, простодушно говорил Павлу:

— Вот беру грех на душу, езжу сюда и мерзну. Провалиться мне на этом месте, если не превращусь здесь когда-нибудь в сосульку. Да что поделаешь? Говорят, надо ездить ради детей, вот и езжу. Но видит бог. лопнет мое терпение в один прекрасный день, и тогда на аркане меня сюда не затащишь!

Между тем гости переступили порог столовой, где уже восседала за столом генеральша, и перешептывания, жалобы и дрожь прекратились.

— Кажется, сегодня здесь немного прохладно! — воскликнула она при виде входивших. — Вам не холодно, гости дорогие? Ась? Сама-то я никогда не мерзну, но вы, мои дорогие…

— Нет, что вы, тетушка…

— Нисколько, бабуся…

— Совсем не холодно…

— Мне так даже тепло…

— Удивительно, до чего здесь печки хороши: такие большие комнаты — и всегда тепло…

— Да, да! Я уже давно подумываю, как бы свои переложить по здешнему образцу…

От таких заверений глаза у генеральши загорелись и забегали по сторонам. Тихо засмеявшись дребезжащим смехом, она еще глубже стала тискать в рот носовой платок.

— Что до меня, то к холоду я, сударыня, очень чувствителен, и по-моему здесь довольно прохладно, — подал последним голос Ворылло. — У меня руки совсем закоченели…

Разозленная дерзкой выходкой мужа, Сильвия совсем посинела. А генеральша, вытащив платок изо рта и впившись в Ворылло горящими глазами, выпалила:

— Руки холодные— сердце горячее! Сердце, значит, у вас горячее, сударь…

И, не договорив, обернулась к двери в гостиную, громко спрашивая:

— А где же граф Цезарий с Делицией? Куда они подевались? Почему их нет за столом?

«Почему»? Не так-то просто ответить… Дело в том, что, когда все направились в столовую, пани Джульетта — par mégarde конечно, — ничего не сказала дочери и та осталась в кресле. Цезарий тоже. Тревожно озираясь на исчезающих за дверью гостей, он все смотрел на свою очаровательную vis-à-vis, погруженную в созерцание бронзовой чеканной подставки от лампы. Уходить Це-зарию не хотелось, а оставаться тоже было неудобно.

«Хорошо бы пойти вместе с ней, — подумал он. — Но как это сделать? Она, кажется, и не собирается вставать».

Тут он вспомнил, что на званых обедах, где ему случалось бывать, мужчины подают дамам руку и ведут к столу. Может, и ему поступить так же? Легко сказать! У него дух замирал при одной мысли об этом. Но вот, поколебавшись, он встал, а за ним — Делиция.

— Какая чудесная чеканка! — промолвила она, указывая пальчиком на бронзовую подставку.

— Да, очень красиво! — ответил граф, и с минуту они стояли неподвижно друг против друга: она с глазами, устремленными на лампу, он — на нее.

Последний гость уже исчез в дверях столовой. Дели-ция отвела взор от лампы и, опустив руки вдоль платья, медленно отошла от стола. Она шла так медленно, что у Цезария было достаточно времени на размышление. И он, с внезапной решимостью сунув шапокляк под мышку, подал другую руку величаво выступавшей девушке. Сердце у него бешено колотилось и, казалось, вот-вот выскочит из груди, когда прикрытая кисейным крылышком белая рука легла на черный рукав его фрака и тихий мелодичный голос спросил:

— Вы долго пробудете в наших краях?..

— Да… Нет… Не знаю…

— Потому что, если вы не очень скоро умчитесь опять в этот свой высший свет, который я знаю только по рассказам… — продолжала Делиция, потупив глазки и очаровательно улыбаясь.

— Мне бы хотелось как можно дольше не уезжать отсюда! — вырвалось у Цезария.

— …то, быть может, посетите своих соседей? — закончила Делиция. — Мама всегда рада гостям, и нам будет очень приятно…

— С удовольствием… — начал Цезарий, но Делиция перебила его с кокетливой улыбкой.

— Ах, обманщик, разве это может вам доставить удовольствие!

— Клянусь вам! — горячо воскликнул граф, и с этими словами они вошли в столовую.

Все места за столом, кроме двух, были заняты, и молодая пара уселась рядышком. Соседом Цезария с другой стороны оказался Ворылло; дальше сидел Павел, который, наклонясь за его спиной к Цезарию, шепотом спросил:

— Почему ты не оставил шляпу в гостиной?

Цезарий сконфузился и хотел уже вскочить из-за стола, чтобы избавиться от злополучной шляпы, но тут Ворылло обернулся к нему и сказал без обиняков:

— Поздравляю, граф; от души рад, что вы не продали Малевщизну.

Это помешало Цезарию исполнить свое намерение, и, окончательно сбитый с толку, он положил шляпу на колени, промямлив:

— Я тоже доволен… я люблю деревню, особенно Малевщизну…

— Грех не любить такое имение! — заключил Ворылло.

В стороне, на маленьком столике, Леокадия из большой серебряной миски разливала суп по тарелкам настоящего саксонского фарфора. Амброзий разносил тарелки со странной розовато-мутной жидкостью, в которой плавало несколько сиротливых крупинок. Гости дружно взялись за ложки и с аппетитом (быть может, притворным?) принялись хлебать тепловатую водицу. Только Ворылло, отведав это непонятное на вид и вкус кушанье, преспокойно отложил ложку и продолжил начатый разговор:

— Малевщизну ваш дед купил у камергера В., человека редкой души, прямо, можно сказать, святого. Их семье имение принадлежало с незапамятных времен. И некогда там собирались просвещенные умы со всего уезда. Происходили даже шляхетские сеймы, конфедерации…

Цезарий внимательно слушал своего соседа.

— Я ничего не знал об этом… Как интересно! — сказал он.

— Интересно… — повторил Ворылло и как-то печально посмотрел на Цезария. — Не годится память о прошлом в чужие руки отдавать. Вот почему я искренне рад, что вы не продали Малевщизну.

— Я тоже, — сказал граф. — Вот приеду туда, непременно осмотрю старый дом и залу…

— То-то же! — буркнул Ворылло.

Цезарий задумался, ложка его застыла над тарелкой, а глаза машинально следили за редкими крупинками, плававшими в розоватой водице. Видно, рассказ Ворылло задел его за живое. Из задумчивости его вывел мелодичный голосок Делиции:

— И мы тоже… очень рады, что вы не продали Малевщизну, — с очаровательной улыбкой прощебетала Девушка. — Теперь уж вы bon gré mal gré[316] наш сосед…

Слова, вернее, тон, каким они были сказаны, заставили Цезария обернуться к своей соседке.

— Вам в самом деле это небезразлично? — с блаженной улыбкой спросил он.

— Конечно, нет, — Делиция кокетливо улыбнулась. — У нас здесь совсем нет общества, а людей, с которыми…

— Но ведь вы меня почти не знаете, — робко заметил Цезарий.

— Разве для этого много времени нужно?.. Разве сердце не подсказывает, кто нам друг, а кто нет?..

Цезарий просиял.

— Значит, и вы верите голосу сердца, — чуть слышно сказал он и, словно вспомнив о чем-то неприятном, печально продолжал: —А мне вот твердят, что порывы сердца надо смирять ради интересов семьи и кто иначе поступает, тот bon à rien

То ли от волненья, то ли сдерживая смех, Делиция быстро поднесла платок к губам. Но, тотчас овладев собой, она подарила графа долгим взглядом и спросила:

— А вы как думаете?

— Мне очень трудно не прислушиваться к голосу сердца, поэтому мама всегда говорит: mon pauvre…

Он уже собирался посвятить Делицию в свои домашние неприятности, как вдруг толчок в плечо заставил его подскочить на стуле и отвернуться от себеседницы. Оказывается, это Амброзий нечаянно толкнул его (с годами старик стал совсем неловок), обходя гостей с серебряным блюдом, на котором в живописном беспорядке громоздились тощие ножки, крылышки и ребра двух зарезанных ради такого торжественного случая петушков. С усердием, достойным лучшего применения, гости принялись препарировать петушиные скелеты.

Видно, они порядком проголодались, но одеревеневшие от холода пальцы не слушались, и дело не спорилось. Ножи скрежетали по тарелкам, вилки гнулись, обтянутые тоненькой, подгоревшей кожицей кости ускользали, увертывались, — словом, не давались в руки. Первым оставил это неблагодарное занятие Ворылло, его примеру последовал Цезарий.

— Что, граф, не нравится? — спросил Ворылло с лукавой улыбкой на добродушном лице.

— Мясо немножко жестковато, — признался Цезарий. — Но это неважно, мне есть не хочется…

— Вот счастливец! — буркнул шляхтич, оборачиваясь к Павлу. — А я так, признаться, чертовски голоден..

Цезарию и впрямь было не до еды. Перед глазами у него мелькнула белая, как алебастр, девичья ручка, чуть прикрытая кисеей, — это Делиция, отодвинув тарелку, потянулась к графину с водой. Цезарий воззрился на это чудо природы и опять не заметил, как Амброзий, собрав тарелки с костями, расставил чистые и стал обносить гостей новым блюдом — лакомым, но отнюдь не изысканным: картошкой в мундире.

Тут опять разыгралась комедия, — пожалуй, позабавней, чем с жареными петухами. Картошка была горячая, а гости — голодные, как волки. И они с жадностью накинулись на нее, немилосердно обжигая себе губы, шипя от боли и дуя, что есть сил… Но чтобы полакомиться картошкой, надо сперва ее очистить. А это можно было сделать только с помощью пальцев, одинаково белых и нежных как у дам, так и у мужчин. Обожженные губы, перепачканные руки, неэстетичный вид тарелок с картофельной шелухой очень скоро заставили дам бросить это занятие, а мужчины, у которых аппетит разыгрался не на шутку, принялись пожирать картошку прямо с подгоревшей, горьковатой кожурой.

Генеральша подавала гостям пример поистине спартанской непритязательности. Она смаковала каждый кусочек и, проглотив, верещала на всю столовую:

— Обед у меня сегодня не очень удался! (Ответом были протестующие возгласы и громкое шипение обжегшихся.) — Но уж не взыщите, господа! Во всем Игнатий виноват. Расхворался старик и еле-еле с этим-то обедом управился. А я ведь ему другое заказывала…

— Что вы! Что вы! Все очень вкусно! — раздались вежливые уверения.

Но генеральша, не обращая внимания, продолжала:

— Я вас хотела угостить борщом с фрикадельками…

— Бульон был очень вкусный! Отличный бульон! — запротестовали гости.

— Бульон? А я думал — суп из мухоморов! — шепнул Ворылло на ухо Павлу.

— А на второе — мясо с трюфелями… — не унималась генеральша.

— Жаркое было тоже отменное! — послышались снова голоса гостей.

— Ох, трюфелечки, трюфелечки! — облизывая обожженные губы, вздыхали братья Тутунфовичи.

— А потом паштетом из рябчиков; запеченньш к те сте… — не умолкала генеральша.

За столом наступило молчание. Воображение голодных гостей разыгралось до того, что они наяву ощутили запах и вкус паштета во рту, на время лишившись дара речи.

Придя в себя, младший Книксен шепнул на ухо старшему Тутунфовичу:

— Старуха нас совсем решила сегодня извести…

— Я вас не картошкой, а яблочным кремом с бисквитами хотела угостить… — продолжала между тем генеральша.

— Не люблю сладостей… Сладкое вредно для здоровья… — раздались голоса.

— Обожаю яблочный крем, — на ушко сестре сказала Романия. Но та с умильной улыбкой проговорила громко.

— Я, бабуся, обожаю картошку в мундире…

— Издевается над нами старуха! Ноги моей здесь больше не будет! — ворчал Ворылло.

— А может, правда: задумала одно, а получилось другое, — пытался разубедить его Павлик.

— Черта с два! Каждый раз нас так потчует.

Делиция поднесла к алым губкам стакан с водой, и перед глазами Цезария из-под кисейного крылышка еще раз сверкнула девичья ручка. Он тихо вздохнул.

— Надеюсь, граф не в претензии на плохое угощение… Хи, хи, хи! — донесся до его слуха голос генеральши.

Цезарий встал, поклонился и в сильном замешатель-8тве пробормотал:

— Что вы… Что вы… Какие пустяки… Мне очень приятно…

И как бы в подтверждение своих слов мечтательным взглядом скользнул по белой, как алебастр, руке сидящего рядом ангела во плоти.

— Господа, прошу в гостиную! — вскричала генеральша и, вскочив с кресла, засеменила к двери.

Раздался шум отодвигаемых стульев, шелест платьев, тихий ропот голодных, приглушенное шушуканье, лязг зубов какого-то окоченевшего бедняги, и кавалеры, подав дамам руки (Цезарий на этот раз без колебания предложил руку Делиции), направились в гостиную. На пороге пары приостановились, раскланялись и разошлись по холодной и неприютной, как зимняя степь, гостиной.

Немного утомительная, пожалуй, церемония после столь скудной трапезы! Но что поделаешь! Все должно быть честь по чести: пообедали, посидели чинно в гостиной, да и по домам. Тем более, что генеральша не любила, когда у нее засиживались, а воля ее для родственников — закон священный и нерушимый. Поэтому кое-кто начал уже собираться восвояси. Только Делиция, казалось, забыла обо всем на свете: разрумянившись, с воодушевлением рассказывала она что-то сидевшему рядом Цезарию. Генеральша время от времени бросала в их сторону быстрые, торжествующие взгляды.

— Попался! — шепнула она пани Джульетте. — Попался дядюшкин любимчик в сети твоего ангела! Ну, смотри, не упускай его, Джульетта! Гляди в оба! Да тебе ума не занимать — сама знаешь, что делать!

Пани Джульетта припала к ручке дражайшей тетушки.

— Милая тетенька, по гроб жизни буду вам благодарна…

— Не нужна мне твоя благодарность! Не нужна! — захихикала генеральша. — Выгорит дело — не обойду Делицию в завещании, а нет — так не взыщите…

Пани Джульетта заключила в свои пухлые ладони руки генеральши.

— Как вы добры, дорогая тетенька! Просто слов не нахожу…

Но она не договорила: к софе приблизились братья Тутунфовичи, натягивая лиловые перчатки на озябшие, покрасневшие руки и прижимая к бокам шапокляки.

Гости по очереди подходили к генеральше, потом прощались друг с другом. Через час после обеда в гостиной было, как в степи, пусто и безмолвно. Только время от времени тишину нарушал доносившийся из спальни крик — то хриплый, то пронзительный.

Там, в маленькой спальне, было темно, только висячая лампа бросала тусклый, мерцающий свет на картины. У одного окна вырисовывался неподвижный понурый силуэт Леокадии, а на фоне другого раскачивалась большая клетка, в которой била крыльями проснувшаяся птица.

Слабый золотистый отсвет от лампы падал на лицо и фигуру генеральши, забившейся в угол софы. На лбу ее и около рта выступила густая сеть морщин, под желтыми вздрагивавшими веками лихорадочно горели глаза, на шее поблескивала золотая цепь, а на руках, как кандалы, позванивали браслеты.

Генеральша, по своему обыкновению, беседовала с попугаем, И проклятья, чередуясь с резким и пронзительным смехом, сыпались на головы всех живущих, А ученая птица повторяла их за хозяйкой, закатываясь, в свою очередь, неумолчным хриплым хохотом. С полчаса высокую комнату оглашали дикие, зловещие крики, летевшие от софы к окну и обратно: «Дураки, подлецы, скупцы, лицемеры!» Наконец, как последний аккорд этого адского концерта, совсем тихо прозвучало: «Горе на свете! Горе!» Попугай еще тише свистящим шепотом повторил: «Горе!» — и, хлопая крыльями, примостился на перекладине зеленой клетки.

Наступила тишина. Слышалось только прерывистое дыхание старухи да кандальный звон браслетов. Но вот грудь ее стала подниматься спокойно и мерно, руки опустились на колени. Золотые блики от свисающей с потолка лампы неподвижно замерли в ее выцветших голубых глазах, устремленных на картины. Долго сидела она молча, погрузившись в тайные, ей одной ведомые думы. Потом, не поворачивая головы, громко и резко спросила:

— Вы здесь, Леокадия?

— Да, — раздался из глубины комнаты тихий, печальный голос, и у окна выросла темная фигура.

— Подойдите… Ближе… Я хочу с вами поговорить…

Леокадия медленно подошла к софе и села на стул, сложив на коленях руки. Лампа осветила ее бледное лицо с полуопущенными веками, склоненную голову с серебряными нитями в черных, как смоль, волосах.

— Посмотрите на эти картины, — мягче обыкновенного сказала старуха.

Леокадия послушно подняла остекленевшие, словно неживые, глаза и посмотрела, куда ей велели: она привыкла к беспрекословному повиновению.

Старуха молчала. На ее тонких, дрожащих губах змеилась злая и одновременно горькая усмешка.

— Посмотрите внимательно вот сюда, — промолвила она и ткнула желтым костлявым пальцем в одну из картин. — Как уютно и тепло в этой комнате, и сколько там народу! Народу сколько! А? Слышите, как они весело разговаривают, смеются, в камине дрова потрескивают. А девушка играет на фортепьяно. И вокруг скачут, пляшут ребятишки! Ой, какой там шум и гам… За окнами воет ветер, снег сыплет, а им и горя мало… Им уютно и покойно! Вы смотрите?

— Смотрю, пани! — прошептала Леокадия, которую какая-то непреодолимая сила приковывала к этой картине, заставляя в сотый раз разглядывать ее.

— А знаете, кто эти двое, что сидят возле камина и улыбаются друг другу? — продолжала генеральша.

Она подняла палец, на котором поблескивало колечко с брильянтовой слезой, и тихо, без злости и ехидства, почти торжественно сказала:

— Это муж и жена! Вы слышите? Муж и жена! А знаете, сколько лет они прожили вместе вот в этой комнатке?.. Много-много! Они здесь поселились совсем молодые. И потекли мирные, счастливые дни. И вот уж смерть не за горами… Да разве страшна им смерть?.. Ведь счастливого прошлого ей у них не отнять…

Голос ее все понижался и, наконец, перешел в едва уловимый шепот. Приподнятые брови придавали ее лицу выражение глубокой задумчивости, широко раскрытые, синие, как в юности, глаза смотрели в одну точку. Леокадия тоже не сводила глаз с картины, и, казалось, ее томила щемящая тоска.

— А теперь взгляните сюда, направо, — нарушила молчание генеральша. — Вон на той картине в посеребренной рамке девушка идет по лугу… Ярко светит солнце. Дубрава шумит вдали… У девушки букет цветов, и она смотрит в сторону леса, словно поджидает кого-то… Какие у нее длинные черные волосы… Какой открытый, веселый взгляд… А лицо — словно вешняя роза… Слышите, как бьется у нее сердце под белым корсажем?.. А на душе — отрадно и весело. Приглядитесь к ней хорошенько, ведь и вы когда-то были такая же… И я… — еДва слышно договорила старуха, устремив пристальный, блестящий взор на картину. В черных, всегда холодных и бесстрастных глазах Леокадии жемчужинами сверкнули слезы…

Долго сидели они так, не шеЕелясь.

В их ожесточенных, израненных сердцах зарожда-Лась удивительная гармония — гармония одинаково искалеченной, попранной жизни; слагалась согласная песнь, в которой тайная горечь, боль невыплаканных слез звучали мольбой о красоте, любви, счастье.

Наконец взгляды их встретились. Восемь долгих, как вечность, лет провели они вдвоем в огромном, пустом доме. И всякий раз, когда дом затихал после отъезда гостей, сидели они долгими зимними вечерами перед картинами, освещенными, как алтарь лампадой, и в безмолвной молитве изливали свою тоску и горе. Леокадия была моложе… у нее сильнее билось сердце. В безотчетном порыве она вдруг вскочила со стула и с молитвенно сложенными руками упала к ногам генеральши:

— О пани, пани, сколько на свете несчастных страдальцев; если б вы только захотели протянуть им руку помощи… Ведь это в вашей власти… Я так несчастна, а вы одиноки…

Генеральша очнулась от задумчивости и вздрогнула, словно от болезненного прикосновения.

— И вы, как все! — вскричала она своим обычным пронзительным голосом. — Падаете в ноги, руки готовы целовать… Раньше вы этого не делали… Я думала, вы лучше других… Все вы одинаковы… Прочь! Вон!

Леокадия поднялась с пола. Прямая, бледная, как полотно, с прижатой к сердцу рукой, она с оскорбленным видом стояла перед генеральшей и молчала, не пытаясь оправдаться, только губы у нее слегка вздрагивали от сдерживаемых рыданий, — Я вам больше не нужна? — спросила она наконец с глубоким вздохом, — Ступайте на свое место и сидите, пока я вас не позову. И никуда не выходите из комнаты! Слышите?

Леокадия села у окна. Подперев голову рукой, она закрыла глаза, и по ее бледному неподвижному лицу разлилось выражение бесконечной усталости. Казалось, она заснула. На другом окне спал в клетке попугай, и только в дальнем углу комнаты, освещенном золотистым светом лампы, изредка шелестело шелковое платье да тихо позванивали браслеты. Между тем время шло. Старинные часы с кукушкой в соседней гостиной пробили полночь. В большом, пустынном и, как могила, безмолвном доме двенадцать раз весело прокричала эта весенняя птица, напоминая о лете, солнце и зеленых лесах

Едва пробило полночь, как со двора в ближайшие местечки и города поскакали нарочные за лекарями, У старухи бывали иногда какие-то странные припадки, которые заставляли даже опасаться за ее жизнь. Случалось это обычно в одни и те же памятные для нее, очевидно, дни или после большого съезда гостей. Стоя у постели больной, врачи с ученым видом кивали головами, а потом, собравшись на консилиум в соседней комнате, каждый по-своему называл болезнь генеральши, сходясь только в одном:

— Натура нервная, крайне впечатлительная, со склонностью к душевному расстройству. Еще несколько таких припадков — и наследники могут радоваться!

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

I

Вернувшись домой, пани Джульетта вбежала в свою уютную, со вкусом обставленную гостиную и, дрожащими руками скинув с себя шубку и шляпку, позвала дочь:

— Делиция! Делися!

Делиция на ее зов выбежала из столовой, развязывая на ходу ленты от шляпы. Пани Джульетта порывисто обняла дочь, усадила рядом с собой на диван, прижала к груди ее голову, с которой упала шляпа, и, покрывая страстными поцелуями лоб, волосы и щеки, приговаривала прерывающимся от волнения голосом:

— Деточка любимая, дорогая! Золотко мое ненаглядное! Жемчужинка драгоценная! Даже приласкать тебя не могла дорогой при братьях. Какая ты сегодня умница была и красавица! Ты у меня паинька! Знаешь ведь, что я люблю тебя больше всего на свете и добра тебе желаю! Как мне хочется, чтобы ты была счастлива, ягодка моя! Ну, довольна своей победой? Дай взглянуть, как сияют твои глазки от счастья, которое сегодня улыбнулось тебе! Ну, подыми же головку, посмотри на меня, Делися! Не стыдись! Мать — твой лучший друг! От нее не должно быть секретов!

И пани Джульетта ласково взяла ее за подбородок, стараясь заглянуть в глаза. Но Делиция, целуя ей руки, прятала лицо у нее на груди.

— Что с тобой? — с искренним огорчением и тревогой воскликнула мать. — Ты плачешь?

В голубых глазах красавицы в самом деле блестели слезы, а на лице, вместо счастья, была написана печаль.

— Что с тобой? — повторила пани Джульетта. — О чем ты? Уж не случилось ли чего? Может, ты на прощанье обидела чем-нибудь графа и тебя это тревожит? Не скрывай от меня ничего! Это все можно поправить! На то у тебя и мать есть! Или, подсаживая тебя в карету, он сам сказал тебе что-нибудь неприятное?

Делиция еще крепче прижалась к матери и, глядя на нее сквозь слезы, прошептала смущенно и грустно:

— Нет, дорогая мамочка. Но он такой… некрасивый… и смешной!..

Пани Джульетта улыбнулась с облегчением и кончиками белоснежных пальцев коснулась побледневшей щечки дочери.

— Как ты меня напугала, Делиция! А я-то думала что-нибудь серьезное! Ты в самом деле находишь, что он некрасив?

— Да, мамочка, да!

— Я бы этого не сказала… Роста он высокого, и улыбка у него приятная… А, разговаривая с тобой, он оживился, глаза у него заблестели и стали просто красивыми… Но разве дело в красоте, мой ангел?

Пани Джульетта выпрямилась и, не выпуская руки дочери, заговорила без прежнего оживления, веско и значительно, как подобает исполняющей свой долг матери:

— Дорогая Делиция! Молодые девушки часто смотрят на замужество несерьезно, и… прости меня, даже легкомысленно и неразумно. Воображают, что самое главное — взаимное влечение, приятная или неприятная внешность, как будто от этого зависит их будущее благополучие… Супружеское счастье, детка моя, зиждется на иной, более прочной и реальной основе.

Она немного помолчала, словно собираясь с мыслями, и продолжала:

— Мы уже не в первый раз говорим с тобой об этом, но сейчас, если предчувствие меня не обманывает, настал решающий час, и ты должна вспомнить все, чему я тебя учила, а самое главное — не забывать мой печальный пример… Я говорю о своей жизни, детка! Я вышла замуж по любви… Отец твой был красавец мужчина, женщины с ума по нему сходили. К тому же он пользовался репутацией благородного и честного человека… Кажется, все основания были считать, что я бу-ДУ с ним счастлива. Так оно и было первые несколько Лет, пока не остыл жар чувства и не развеялось первое °чарование, пока любовь наша была еще свежа., а лучше сказать, слепа. Но, увы! — на нашей несчастной планете нельзя долго жить в заблуждении, время безжалостно разрушает его, и тогда оказывается, что для повседневного счастья нужно нечто совсем другое. А этого-то твой отец не мог и не хотел мне дать…

Делиция, до сих пор внимательно слушавшая мать, робко перебила ее:

— Но папа всегда был такой ласковый, добрый… Я хорошо помню, как он учил нас, играл с нами — ведь мне было тринадцать лет, когда с ним это случилось…

Пани Джульетта слегка нахмурилась, но, видно, сдержала себя и, покачав головой, мягко сказала:

— Да, ты права, Делиция, отец был очень добрый… и ты всегда его любила… и сейчас любишь… Я на тебя за это не в претензии, хотя мне, матери, обидно, что первое место в твоем сердце принадлежит не мне. А ведь я проводила бессонные ночи у твоей кроватки, когда ты металась в жару, я лелеяла твою красоту, и вот уже сколько лет с тех пор, как отец заболел, я, слабая женщина, сама забочусь о вашем будущем, особенно твоем, Растроганная словами матери, Делиция снова стала осыпать поцелуями ее руки и прижиматься к груди.

— Видишь ли, — продолжала пани Джульетта, — хоть отец твой, как ты сказала, добрый, и ты его за это любишь, и судьба не обидела его ни умом, ни красотой, я все же не была с ним счастлива… Выросла я в родительском доме в роскоши и холе, а после замужества должна была отказаться от привычной жизни, о которой мечтала и на которую имела право рассчитывать… Баловать меня и развлекать у твоего отца не хватало средств, да он и не считал это нужным. Бедным он, конечно, не был, боже сохрани! Мои дорогие родители никогда б не выдали меня за бедняка… Белогорье в то время давало немалый доход. Просто отец твой, дитя мое, понятия не имел о том, что такое жить на широкую ногу. Он ведь не принадлежал к нашему кругу, был, как ты знаешь, сыном мелкого шляхтича, который только под старость сколотил состояние благодаря каким-то спекуляциям. Понятно, какие привычки и вкусы могли быть у человека, выросшего в такой среде. Кроме того, склад ума у него всегда был слишком… трезвый, чтобы не сказать педантичный. Сам в глушь забился и меня — молодую, жаждавшую развлечений, — заживо похоронил в деревне. За границу мы только раз ездили — и то затем, чтобы, по его словам, научиться хозяйничать. Скучное это было путешествие, ничего приятного вспомнить о нем не могу. А известно ли тебе, доченька, что за двадцать восемь лет супружеской жизни я всего один-единственный месяц провела в столице?.. Но отец твой и там остался верен себе: ни визитов делать не хотел, ни на званых вечерах бывать. Все говорил, что мы недостаточно знатны и богаты, чтобы в высший свет лезть. Знаешь, у меня никогда даже бархатного платья не было, — для женщины, живущей в деревне, он считал это излишней роскошью… А чего мне стоило уговорить его выписать из Варшавы эту жалкую мебелишку вместо рухляди, что стояла в наших гостиных! Ты помнишь ее, тебе тогда десять лет было, но ты уже понимала, как она безобразна и неудобна. А на балы — мы их дважды в год давали — твой отец отпускал такую скромную сумму… И ни за что не соглашался лишней копейки истратить. Твоя мама, золотко, всю жизнь тряслась в высоком старомодном тарантасе. Только недавно… после того несчастья с отцом… скопила я деньги на новую карету, но она не чета тем щегольским экипажам, в которых разъезжают наши соседки, хоть они и старых колымаг недостойны. Скольких слез и борьбы стоила мне каждая приятная, красивая вещица, пустяковое удовольствие, которое я себе позволяла, потому что отец при всей своей доброте был упрям и не любил отступать от своих правил. От этого страдали наши отношения… С годами он охладел ко мне, я тоже часто бывала к нему несправедлива… То скажу сгоряча что-нибудь обидное, то сцену ему устрою… Одним словом, идиллией этого не назовешь, дорогая!

Пани Джульетта замолчала, на глаза ее навернулись слезы. Она крепче прижала к груди голову дочери, словно желая скрыть от нее свое горе.

— Бедная, бедная мамочка! — прошептала Делиция, обнимая мать. — Я все, все знаю… Но папочка, наверно, Добра нам желал…

— Конечно, — согласилась мать. — И я теперь вижу, что во многом он прав был. Если бы не его расчетливость и бережливость, мы оказались бы не в лучшем положении, чем наши соседи. Я отдаю ему должное… даже готова признать, что в наших спорах о расходах он всегда был прав… Но от этого мне нисколько не легче. Молодость моя прошла однообразно и уныло, и я была лишена часто самого необходимого, не говоря уж о приятном. Поэтому я и не желаю тебе такой участи!

Она помолчала.

— Только вы, дети, были моим утешением и надеждой в этой безотрадной, однообразной жизни, без проблеска радости. Никто не может меня упрекнуть, что я была плохой матерью.

— Не говори так, мама! Не надо! — горячо запротестовала Делиция. — Ты самая лучшая, самая добрая мамочка на свете!

— Да, — с гордостью сказала пани Джульетта, — я смело могу сказать, что всегда была образцовой женой и матерью. Поклявшись мужу в верности у алтаря, я никогда не давала ему повода ревновать меня. Так же преданно, самоотверженно выполняла я и свои материнские обязанности. Растила вас, ухаживала, когда вы болели, окружала лаской, заботой… Ни в чем вам не отказывала: попроси кто-нибудь из вас звездочку с неба, сейчас же отправилась бы за ней. А сколько мы ссорились с отцом из-за вашего воспитания! Сколько слез пролила я в бессонные ночи, придумывая, под каким благовидным предлогом взять для вас бонну или учительницу французского языка… И только благодаря мне были они у вас, потому что отец яростно этому противился. Но если дело касалось вас, я боролась, как львица, и побеждала. А когда с отцом случилось это несчастье и руки у меня оказались развязаны, я завершила ваше образование, как сочла нужным. Отказала себе в поездке на воды, необходимой мне после всего пережитого, чтобы братья твои, как все приличные молодые люди, могли совершить путешествие за границу…

Приглашала для вас учителей музыки, английского, танцев, отказывала себе во всем, — делала все возможное и невозможное, лишь бы дать вам хорошее воспитание, обеспечить ваше будущее. Но, как я ни билась, милая Делися, надо мной тяготели и тяготеют последствия совершенного в молодости шага, этого несчастного замужества. К чему все мои старания и жертвы? Разве сестрам твоим пригодилось блестящее домашнее воспитание? К чему им безупречные манеры, весь этот такт и грация, которыми они выделяются, несмотря на свою не бог весть какую наружность? Ты отлично знаешь, что такое их мужья. Ворылло — человек довольно состоятельный, но совершеннейший провинциал, мужлан и скупец; к счастью, он под башмаком у Сильвии. Но вечно так продолжаться не может. Туфелькин très comme il faut *, но зато разорен, еле концы с концами сводит… просто страшно подумать, что ждет Романию в будущем… А тебе, мое золотко, entre nous[317], двадцать три года уже… Но почему же вам так не везет? Да по той самой причине, которая и мне жизнь испортила. Разве я могла вывозить вас в свет, бывать в достойном вас обществе? Нет! Будь вы богатыми невестами, от женихов отбоя бы не было. Но что у вас есть? Да и у всех у нас? Братьям после раздела Белогорья достанется по сорок тысяч; только выгодной женитьбой могут они поправить свои дела. Вам в приданое, сестрам и тебе, — по пятнадцать тысяч. Но разве это приданое для дворянок… моих дочерей?.. По-настоящему — это только додача, один гардероб… И все же приходится благодарить судьбу, что хоть таких мужей удалось найти в нашей глуши для Романии и Сильвии, — закончила она с горечью.

— И правда, мамочка, вот бы зиму в Варшаве провести, за границу съездить… — вздохнула Делиция.

— Это счастье не для нас! — с печальной и насмешливой улыбкой молвила пани Джульетта. — И на что еще обрекает бедность, стесненность в средствах — это на унижения, сделки с совестью. Думаешь, мне не стыдно, не противно обхаживать эту старую ведьму из Оджениц? Разве я не вижу, что она нас презирает? Не знаю, что дурно льстить и целовать человека, который вызывает у тебя омерзение? Но как быть? Чего ради детей не сделаешь! Ведь она богата, очень богата. На нее вся наша надежда. Захочет — и поможет твоим братьям жениться на богатых невестах; упомянет в завещании и скрасит бедняжке Сильвии жизнь с этим несносным Ворылло, а мужа Романии спасет от разорения… А о тебе и говорить нечего. Твоя судьба в ее руках. Вот я и езжу к ней, целую старой карге руки да колени, мерзну и ем эту отвратительную картошку в мундире, сношу ее дьявольский хохот, колкости, шпильки и насмешливые улыбки остальных… Что же делать? Приходится, как последней нищенке, побирушке, выпрашивать для своих детей кроху лучшей доли, капельку солнца, радости и счастья…

Пани Джульетта поднесла платок к глазам и горько, беззвучно заплакала. У Делиции тоже навернулись слезы. Обняв мать и покрывая поцелуями ее руки, лицо и глаза, она горячо зашептала:

— Бедная, бедная мамочка, моя чудесная… дорогая…

— Теперь ты видишь, что значит в жизни богатство и удачное замужество. От этого зависит будущее… Поэтому, делая этот серьезный шаг, нельзя думать о минутном удовольствии. Да разве я когда-нибудь сомневалась, что ты сделаешь блестящую партию, — воскликнула пани Джульетта, в порыве нежности обнимая дочь, — хотя надежды на это в нашем захолустье почти не было. Не хотелось выдавать тебя за какого-нибудь Туфелькина или Кобылковского: ты рождена для другой жизни! Ты всегда была моей радостью, самой драгоценной жемчужинкой, дай-ка скажу на ушко: моей любимицей.

Делиция подняла счастливое лицо и с кокетливой грацией избалованного ребенка потянулась к матери — поцеловать ее в губы.

— Да, — уже спокойней продолжала пани Джульетта, — господь внял моим горячим молитвам и смягчил черствое сердце старой ведьмы… Ума не приложу, почему она вдруг стала принимать в тебе участие… Нарочно графа к себе пригласила, чтобы вас познакомить… Об остальном мы уж позаботимся сами. «Графиня Делиция Помпалинская!» — неплохо звучит, правда, Делися? Будешь ты миллионершей и невесткой графини Виктории, урожденной княгини Икс! Знаю я эту гордячку, встречалась с ней несколько раз на балах. Мы для нее — жалкие козявки, которых не замечают. Теперь мы ей покажем, кто мы такие! Выйдешь за ее сына замуж и будешь ей ровня, займешь такое же положение в свете, как она. Перед моей Делицией, графиней Помпалинской, откроются двери самых лучших домов!

Делиция запрокинула головку и, вытянув перед собой сплетенные руки, с блаженной улыбкой воскликнула:

— Правда, мамочка, как хорошо! Как славно!

— Вот видишь! — обрадовалась мать.

— Я сразу же поеду… Куда бы это поехать? В Италию, Париж, Вену… Так хочется везде побывать, повидать свет… И ты, мамочка, с нами поедешь…

— Поеду, наскребу денег и поеду, чтобы быть свидетельницей твоего счастья, твоих первых успехов…

— А зиму в Варшаве проведем, будем жить широко, открыто — пусть видит графиня, что я не хуже ее умею принимать гостей.

— Лучше, мое золотко, куда лучше!

Но вдруг улыбка сбежала с лица Делиции и легкое облачко омрачило его.

— Ах, мамочка! — вздохнула она, — Если б только он не был такой некрасивый! Будь это его двоюродный брат, Вильгельм…

— Почему вдруг Вильгельм? Что это тебе в голову пришло?

— Это самый красивый человек на свете!

— Откуда ты его знаешь? Ведь ты его никогда не видела!

— А фотография?

Делиция подбежала к столу, где лежали альбомы, и показала матери фотографическую карточку мужчины с красивым, нагловатым лицом.

— Ах, вот оно что! — засмеялась пани Джульетта. — Помню, она тебе понравилась и ты купила ее в фотографии, в Варшаве.

— О, мой красавчик! — с проказливой и вместе грустной улыбкой говорила Делиция, разглядывая портрет. — Какие волосы, а глаза, а губы? Ах, мамочка, мамочка!

И она спрятала покрасневшее лицо у матери в коленях.

— Будь Вильгельм на его месте… я с ума бы сошла от счастья!

— Оставь, Делиция, это ребячество! — строго сказала мать. — С Вильгельмом ты познакомишься, когда будешь женой его брата. Надо довольствоваться тем, что есть, и счастья своего не упускать, даже если оно несовершенно.

Делиция со вздохом положила альбом на место. В это время в гостиную вошли сыновья пани Джульетты.

— Вы тут болтаете, — заявил один из них, — а мы от голода и жажды умираем после этого пиршества у генеральши! Мамочка, ужин на столе!

— Ну, пошли! — весело откликнулась пани Джульетта. — О делах за столом поговорим.

Она оперлась на руку старшего из братьев, Делиция подхватила под руку младшего, и они направились в столовую, обставленную с таким же вкусом, как гостиная. На полированном столе стоял поднос с чайным сервизом и блюда с обильным и изысканным ужином. Пани Джульетта выслала двух прислуживающих за столом лакеев из комнаты.

— Пусть никто сюда не входит, пока я не позвоню! — распорядилась она.

В столовой наступила тишина, нарушаемая только стуком ножей да звоном тарелок. Важные семейные дела были позабыты проголодавшимися посетителями Одже-нкц; даже у матери с дочкой пережитые волнения не испортили аппетита.

Но тишину нарушал не только звон посуды — в столовую из соседней комнаты доносились чьи-то мерные, неторопливые шаги, не затихавшие ни на минуту. Эти одинокие, неутомимые шаги за плотно закрытой дверью производили неприятное, почти жуткое впечатление.

Ужинавшие не обращали внимания на эти унылые звуки; видно, их слух привык к ним. Только Делиция, разливая чай у самовара, время от времени посматривала на дверь и прислушивалась к шагам одинокого узника. Когда она передавала чашку брату, тот взял ее за маленькую белую ручку и, заглядывая в опущенные глаза, с улыбкой спросил:

— Ну как, сестричка, можно тебя поздравить?

Легонько ударив его по руке, Делиция спряталась за самовар, а пани Джульетта шутливо заметила:

— Итак, семейный совет открыт Владиславом… Давайте же поговорим о том, что всех нас интересует. Вы, конечно, догадываетесь, в чем дело?

— Еще бы! — в один голос воскликнули братья.

— Ну, как вам понравился молодой граф?

— Чудаковат немного. Но знатные господа любят строить из себя оригиналов. Во всяком случае, для Делиции это блестящая партия!

— И вы так думаете, мои дорогие? А я вам еще вот что скажу: если, бог даст, все будет благополучно и брак этот состоится, Делиция станет нашим добрым гением Понимаете, о чем я говорю? Благодаря ее положению в свете вы получите доступ в высшее общество и уж с ва-шей-то внешностью и манерами сумеете выгодно жениться…

— Конечно, — согласился старший брат.

— Мне уж порядком надоели наши провинциальные дурочки, — добавил младший.

— И не видать им вас, как своих ушей! — подтвердила пани Джульетта, с любовью и гордостью оглядывая сыновей. — Владислав найдет себе невесту с капиталом и откупит у брата Белогорье, а Генрик женится на молодой помещице и заживет барином в ее имении.

— У нашей мамочки — наполеоновские планы! — засмеялся Владислав.

— Только что еще из них получится! — весело, в тон брату отозвался Генрик.

— Получится, все получится, но при условии, что вы нам поможете…

— С радостью!.. Не для себя, так для сестры…

— Мы уже помогаем, — перебил брата Генрик, — познакомились с графом и завтра приглашены к нему на охоту.

— Правда, графу как человеку приезжему по правилам хорошего тона первому полагалось бы нанести нам визит, — в раздумье заметила мать. — Но между молодыми людьми это ведь не имеет такого значения…

— Тем более что он, кажется, не знаток и не любитель всех этих тонкостей…

— Ну и хорошо! А после охоты привезите его к нам пить чай.

— Постараемся, мамочка!

— Подите сюда, дорогие детки, я вас обниму!

Владислав и Генрик проворно вскочили из-за стола и, подойдя к матери, почтительно поцеловали ей руку.

— Наша мамочка просто гений! — сказал один.

— Ей-богу, лучше ее и мудрее никого нет на свете! — воскликнул другой.

— А ты что же, Делиция… — обратила на дочь сияющий от сыновних комплиментов взгляд пани Джульетта.

Делиция быстро и грациозно подбежала к ней, встала между братьями за стулом, обняла мать за шею и, прижавшись щекой к ее лицу, зашептала на ухо:

— Мамочка! Душечка! Ангел!

Свисавшая с потолка лампа освещала моложавую, интересную женщину, двух ее красавцев сыновей и цветущую, как вешняя роза, девушку. Живописная группа! Олицетворение любви и семейного счастья. Отрадное, утешительное зрелище, если бы…

Если бы не мерные, однообразные шаги, которые по-прежнему раздавались за закрытой дверью в соседней комнате. Словно там, в тиши, металась чья-то неприкаянная душа или узник, мучимый угрызениями совести, — Ах, я забыла чай отнести отцу, — спохватилась Делиция.

— Якуб отнесет, — нахмурилась мать.

— Нет, мамочка, я сама, уж как всегда, — возразила Делиция тоном избалованного ребенка, которому все разрешается.

И, налив чашку чая и выбрав несколько пирожков получше, она с маленьким серебряным подносом в руках поспешила к двери, стройная и легкая, как Сильфида: только лицо у нее стало вдруг задумчивым и серьезным Владислав, опередив сестру, приоткрыл перед ней дверь и отскочил в сторону, словно боясь, что его увидит находившийся за ней человек. Делиция оказалась в просторной, слабо освещенной комнате с большим, заваленным книгами, столом посередине. Вокруг него, опустив голову и заложив руки за спину, мерным, тихим шагом кружил и кружил высокий, исхудалый мужчина с длинной седой бородой и глубоко запавшими глазами под высоким, нахмуренным лбом…

II

Легкие санки, быстро скользя по серебрившемуся под луной снегу, мчали молчаливого Цезария домой. Проехав половину пути, он мечтательно взглянул на своего спутника и воскликнул:

— Ах, Павлик, как она красива!

Павел улыбнулся.

— Я мог бы сделать вид, что не знаю, о ком ты говоришь; но сейчас мне не до шуток. От этого сборища у генеральши впечатление у меня довольно-таки удручающее. И потом, судя по тебе, дело принимает серьезный оборот. Я что-то не замечал, чтобы ты раньше на кого-нибудь так поглядывал, как на Делицию Книксен.

Цезарий задумался.

— Нет, Павлик… — тихо и несмело возразил он. — Это уже было однажды… давно…

— Ах да, Дорота!

— Да, Дорота, — еще тише сказал Цезарий. — Мама и оба дяди очень тогда сердились на меня, а Мстислав все издевался… Но пусть себе говорят, что угодно, а я до сих пор считаю, что Дорота красивая и добрая.-

Знаешь, Павлик, — продолжал он со вздохом, — я до сих пор не могу вспоминать о ней без волнения… Девушка она была простая, неученая… но, кажется, искренне любила меня.

Павел промолчал. Выждав немного, Цезарий снова заговорил:

— Знаешь, Павлик, почему панна Делиция мне сразу… с первого взгляда понравилась?.. Вспомни Дороту. Правда, они похожи?

— Пожалуй, — согласился Павел, — что-то есть общее, — рост, волосы, эта постоянная улыбка, словно чтобы свои красивые зубки показать…

— Видишь, — встрепенулся Цезарий. — Вот видишь, какое сходство… Я как взглянул на нее, меня сразу словно в сердце кольнуло и потянуло к ней…

Послушала бы пани Джульетта, как ее любимицу, благовоспитанную светскую барышню сравнивают с горничной, которая любила посидеть с гитарой у открытого окна гардеробной, напевая чувствительные романсы!

— Павлик, правда, она красивая? — снова заговорил Цезарий, когда они подъезжали к Помпалину. — Такая скромная, добрая! Я уверен, она способна на настоящее чувство.

— Я ведь совсем не знаю ее, — усмехнулся Павел, — так что не берусь судить, на что там она способна. Вижу только, что ты совсем голову потерял, и поэтому обязан предостеречь тебя: за тобой будут охотиться… Охотиться, чтобы поймать и женить на этой… на копии твоей Дороты.

Цезарий с несвойственной ему живостью обернулся к Павлу.

— Какой ты все-таки недобрый! — вырвалось у него.

— Почему?

— По — твоему, все люди — злые, испорченные, бессердечные…

— Нет, я просто считаю, что граф Помпалинский, владелец Малевщизны и пяти фольварков — это блестящая партия, и в наш прозаический век такие мамаши, Кг*к госпожа Книксен, и барышни вроде Делиции не упустят подобного счастливого случая.

— Павлик, не смей о ней плохо говорить в моем присутствии!

Это было сказано так твердо и решительно, что Павел оторопел.

— Ого! Стрела Амура, вонзившись в твое сердце, заронила в него капельку силы и мужества… Поздравляю! От души буду рад твоему превращению из дитяти в зрелого мужа, хотя бы и благодаря панне Делиции.

Цезарий протянул товарищу руку.

— Павлик, ты меня любишь? — растроганно спросил он.

— Признаться, так очень! — засмеялся Павел.

— Только ты один… Только ты… — прошептал Цезарий, сжимая руку Павла.

— Вот поэтому-то, сердись не сердись, но я тебе скажу: в твоем положении осторожней надо быть с такими людьми… Нельзя за чистую монету принимать их расшаркиванье перед титулованными миллионерами вроде тебя.

— Мне, кроме Делиции, ни до кого дела нет.

— Ну, о ней я как раз ничего не могу сказать — ни хорошего, ни плохого… Я только так, вообще говорю.

— Павлик, она верит в любовь… — заблестевшими глазами глядя на Павла, убежденно промолвил Цезарий. — Она сама мне об этом сказала… Любит деревню, тишину, цветы, поэзию… Я уверен, она может полюбить глубоко, искренне… Только… нравлюсь ли я ей?.. — И, помолчав немного, добавил чуть слышно: —Не знаю, могу ли я вообще кому-нибудь понравиться…

На этом разговор прекратился.

Приехав во дворец, Цезарий забился в самый дальний угол одной из многочисленных гостиных и углубился в чтение при свете свечи. Не думайте, благосклонным читатель, будто «ce pauvre César» не пользовался плодами великого изобретения Гутенберга, На-против, читать он очень любил и просиживал иногда над книгой всю ночь напролет. Правда, увлекался он не какими-нибудь учеными сочинениями. Бедный Цезарий, позор и огорчение семьи, всюду таскал с собой романы разного разбора, стихи польских поэтов, изредка популярный исторический труд — вот и все. И никогда не рассказывал о прочитанном, ни с кем не делился впечатлениями, словно стыдясь своего пристрастия. Было время, он охотно рассуждал о книгах и писателях, но получалось это у него всегда так неуклюже, некстати, что графиня заметила ему однажды:

— Mon paurve César! Ты не рассуждал бы лучше о литературе! Говоришь нелепости, к тому же о книгах, никому, кроме тебя, не известных!

А Мстислав не упустил случая прочитать брату нотацию:

— Прекратил бы ты это, Цезарий! Чтобы в обществе беседовать о литературе, надо обладать остроумием, находчивостью, вкусом, et tu sais bien, что господь не наградил тебя ими.

После этого разговора у Цезария пропала охота рассуждать о книгах, но читать он не перестал. Вот и сейчас на смену дню, полному переживаний, пришла ночь, а он все сидел над книгой. Павел давно уже спал безмятежным сном. Большие часы на башне маленького Ватикана пробили полночь, а он все читал. Старый, преданный камердинер графини, приставленный в качестве няньки к Цезарию, несколько раз входил в комнату и почтительно, но строго внушал молодому господину, что уже поздно и госпожа графиня будет недовольна, если узнает, что он так долго не спит и портит себе чтением глаза.

Но в этот день в Цезарии и вправду свершился нравственный переворот. На первое сделанное ему замечание он мягко и даже чуть просительно сказал:

— Мне еще не хочется спать, Фридерик!

А во второй раз отрезал:

— Я пойду спать, когда сочту нужным, понятно?

Это было сказано таким решительным тоном, что

Фридерик, не получивший от графини полномочий прибегать к силе, ретировался и улегся спать.

Наутро к высокому парадному крыльцу подъехали щегольские санки, запряженные парой отличных лошадей. Когда братья Книксены поднимались по ступеням, лица их сияли блаженством: наконец-то перед ними отворились двери этого неприступного, заколдованного замка, на который они только поглядывали с вожделением, проезжая мимо к своим друзьям-приятелям, птицам такого же невысокого полета.

Гостей, как часто у больших господ, принимал доверенный и друг хозяина — в данном случае Павел. Это не значит, что Цезарий не вышел им навстречу, не пожал сердечно рук и не пригласил — жалким, отнюдь не графским жестом — в гостиную. Он сделал все, что полагается; но занимать гостей и угощать охотничьим завтраком было делом Павла. Цезарий же углубился в созерцание своих рук, и каждый вопрос, который отрывал его от этого странного занятия, застигал его врасплох: он смущался, робел и долго собирался с мыслями, прежде чем ответить.

Молодые люди — веселые, остроумные, уверенные в себе, словом, что называется extrêmement bien и к тому же братья Делиции — понравились Цезарию. Но это не мешало ему робеть при них еще больше, чем в обществе прочих смертных, хотя, видит бог, трудно было в целом мире найти кого-нибудь, с кем он чувствовал бы себя непринужденно.

После завтрака решили отправиться верхом на псовую охоту. Помня о своих «успехах» в верховой езде, Цезарий побледнел и с помощью Павла под каким-то предлогом уклонился от участия в охоте. Молодые люди не настаивали, но взяли с него слово, что, в наказание, он сегодня же поедет с ними в Белогорье. И, пустив вперед борзых, веселые, красивые, стройные, в ладно сшитых охотничьих костюмах, вскочили на лошадей и поскакали через широкое поле к лесу. Цезарий, стоя на крыльце, смотрел им вслед счастливыми глазами. Причин для радости у него было целых три. Во-первых, удалось увильнуть от охоты, перспектива которой мучила его еще со вчерашнего дня. Во-вторых, он был в восторге от братьев Делиции (при всех своих несовершенствах завистлив он не был, и его всегда тянуло к жизнерадостным, красивым людям). И наконец, третья и главная причина — Генрик и Владислав пригласили его в Белогорье.

Значит, он сегодня увидит Делицию. А может быть, это она сама и попросила пригласить его?.. Неужели та, о ком он думал всю ночь, тоже, хоть на миг, вспомнила о нем… Может быть, он все-таки ей понравился… От этих мыслей Цезарий пришел в необычное волнение.

«Такая красивая, чистая, скромная, — думал он, расхаживая по большим гостиным, — и так похожа на мою милую, бедную Дороту!»

Братья Книксены выполнили свое обещание. После обеда, за которым Цезарий в обществе веселых, сердечных друзей немного осмелел, усадили его в свои сани и с быстротой ветра помчали в Белогорье.

Павел, оставшись дома… прошу прощенья, во дворце и распорядившись, чтобы за Цезарием послали лошадей, погрузился в невеселые раздумья о будущем своего питомца, «Бедный Цезарий! Только бы не ждало его новое разочарование, — рассуждал он сам с собой. — Как знать, может, он повзрослеет наконец и почувствует себя человеком, если Делиция ответит ему взаимностью…»

Вернулся Цезарий поздно ночью. Взглянув на него, Павел сразу понял: все кончено. Молодой граф влюблен без памяти, и сердце его окончательно и бесповоротно принадлежит фее Белогорья.

Молодого человека словно подменили — осанка гордая, прямая, движения быстрые и уверенные, глаза блистают. Едва неусыпный страж — камердинер Фридерик— удалился, Цезарий бросился Павлу на шею:

— Павлик, какая она красавица, если бы ты только видел!.. Во сто крат красивей, милее и скромнее вчерашнего.

Излив первый бурный восторг, Цезарий немного успокоился и, сев напротив Павла, с мечтательным выражением и слезами радости на глазах, тихо, медленно заговорил:

— До чего же они там все милые, простые, добрые… Как у них хорошо, уютно… Я себя чувствовал так, будто век с ними знаком… Владислав и Генрик меня полюбили… Да, да, полюбили сердечно… Пани Книксен тоже была ко мне очень добра. Несколько раз даже оговорилась, назвала меня просто «пан Цезарий». И ты не представляешь, как мне это было приятно! Никогда я не мог взять в толк, зачем без конца повторять: «Граф, граф!» Будто это доставляет кому-нибудь удовольствие. И еще, дорогой Павлик, мне кажется… только не смейся надо мной, может, я ошибаюсь и возомнил о себе невесть что, но, по-моему, я тоже немножко… капельку нравлюсь…

По лицу Павла видно было, что он не разделяет восторгов двоюродного брата.

— Надеюсь, ты не сделал ей предложения?

— Нет, — вытаращил глаза Цезарий. — Мне это и в голову не пришло.

— Вот и отлично, а то обязательно сделал бы.

— Нет! Нет! Что ты! — с непритворным испугом вскричал Цезарий.

— Почему?

— Отказа побоялся бы.

— Что ж, получил бы отказ да укатил в Варшаву!

Цезарий побледнел и с укором взглянул на друга.

— Не говори так, Павлик! — тихо сказал он. — Не надо этим шутить… Я ведь не Мстислав, это ему ничего не стоит приволокнуться или любовницу завести… Если я полюбил без взаимности, то не знаю… не знаю, что со мной будет…

И он так побледнел при этих словах и засверкал глазами, что Павел даже испугался.

— Если так далеко зашло, — сказал он строго, — немедленно собирайся и нынче же ночью едем в Варшаву… Я вижу, ты по уши влюбился… А что, если она тебя не полюбит? Удирай-ка, пока не поздно…

Цезарий с загадочной улыбкой остановился перед Павлом и голосом, глухим от волнения и стыда, сказал:

— Ни за что не уеду, Павлик! Ни за что… Я так ее люблю! Она такая красивая, добрая, хорошая!.. Я полюбил их всех, Павлик… Пани Книксен заменит мне мать, ее братья — родного брата… Ну, скажи сам, разве я знал, что такое материнская ласка? Любовь брата?.. — вырвалось у него. — Меня никто, никогда… — и, словно спохватившись, замолчал.

Это была первая его жалоба, крик души, снедаемой тайной, неосознанной болью. С удивлением смотрел Павел, как, схватившись за голову, он почти в исступлении закричал:

— Так не может продолжаться! Разве это нельзя изменить? Нет, Павлик, невозможно так жить и не стоит! Я хочу иметь родных! Хочу быть для кого-то не только «паном графом» или «бедным Цезарием»! Они ласково ко мне отнеслись, и я полюбил их за это всем сердцем!

После этой бурной вспышки оба долго молчали. Первым заговорил Павел.

— Допустим, ты прав; но подумай, какой скандал дома разразится, если ты попросишь руки Делиции.

Цезарий как-то сразу сник.

— Почему? — только и нашелся он, что сказать.

— Как «почему»? Отец Книксена, дед Делиции, был, говорят, лапотным дворянином, пока Белогорья собственным горбом не нажил… Мать Делиции — дочь управляющего князей С., а бабка с материнской стороны, некая Шкурковская, — дочка не то шорника, не то кожевника… Согласись, дорогой друг, что от всего этого за версту несет демократизмом, а госпожа графиня…

— Павлик, — взмолился Цезарий, — не надо сегодня об этом… Дай хоть один денек счастьем насладиться… Да, наверно, будет ужасный скандал, но сейчас я не хо-чу думать об этом… Приятней помечтать о завтрашнем дне… Представь, как они добры — опять пригласили меня завтра обедать.

— Бесспорное доказательство доброты! — заметил Павел насмешливо. — Но с какой, собственно, стати я должен вечно запугивать и сторожить тебя? Поступай, как знаешь, лишь бы ты был счастлив… А этого я желаю тебе ото всей души…

Они расцеловались, и Цезарий, как в прошлую ночь, опять сел за книгу. Но теснившиеся в голове мысли и мечты не давали сосредоточиться.

На другой день утром у мамаши Книксен произошла небольшая размолвка с дочерью.

Пани Джульетта в ожидании Цезария сидела в гостиной на диване, а Делиция — напротив, в кресле, с видом обиженного ребенка, которому осмеливаются перечить.

— Так и знай, мамочка, если ты не согласишься, я графу откажу.

Напуганная решительным заявлением дочери, пани Книксен даже побледнела.

— Но, деточка… — попробовала она возразить.

— Ты прекрасно знаешь: я никогда тебе не лгу. И сейчас не хочу скрывать, что никаких чувств к графу не питаю… И соглашаюсь на этот шаг только потому, что нет другого выхода… Уж лучше быть его женой и великосветской дамой, чем выйти за какого-нибудь Тутунфо-вича… И потом я знаю, что доставлю тебе этим удовольствие…

— Огромную радость, а не удовольствие! — перебила ее мать.

— И братьям помогу, — продолжала Делиция. — Вот я и стараюсь понравиться графу, но счастливой себя не чувствую. Как хочешь, но если ты не согласна, чтобы граф познакомился с отцом… я за себя не ручаюсь.

— Но подумай, детка, какое это может произвести впечатление на графа, человека молодого, неопытного… Он увидит твоего отца, страдающего этим ужасным недугом… И напугается, не захочет жениться на дочери…

— Сумасшедшего, — с грустной улыбкой докончила Делиция. — Не захочет — не надо… Значит, не судьба! Не помру с горя… Но он захочет, я уверена; еще сильнее захочет… Во всяком случае, я не собираюсь стыдиться моего бедного отца, с ним и так никто в доме не считается, будто он пустое место…

— Что с тобой сегодня? Откуда ты взяла, что с отцом не считаются?

— Но ведь не познакомить его с человеком, который добивается моей руки и, наверно, будет моим мужем, значит, ни во что его не ставить.

— Какая разница, познакомишь ты его с графом или нет, раз он не в своем уме…

— Неправда, все, что касается меня, отец прекрасно понимает и помнит… Ты даже не знаешь, мамочка, как хорошо мы с ним друг друга понимаем.

— Знаю, — в горестном раздумье сказала она, — знаю, что отца ты любишь больше, чем меня!

— Нет, нет! — страстно запротестовала Делиция. — Это неверно, мамочка! Ты знаешь, как я тебя люблю! Но мне очень жалко бедного папу.

— Ну, хорошо! — сказала пани Джульетта, ублаженная признанием дочери. — Поступай, как знаешь, дитя мое, только смотри, не пожалей потом…

— Не волнуйся, мамочка, вкусы графа я уже изучила…

Она встала и подошла к зеркалу. Темное платье с глухим воротом из толстой, теплой материи еще сильнее подчеркивало матовую белизну ее лица и красивый пепельный оттенок волос. Делиция была в этот день особенно хороша, и мать залюбовалась ею.

— Тебе сегодня больше к лицу был бы красный бант, а не голубой, ты немного бледна…

— Мамочка, — обернувшись к ней, с шаловливой улыбкой сказала Делиция, — голубой граф любит больше всех цветов, как символ чистоты, верности и еще чего-то там. Как только я об этом узнала, я тоже стала обожать голубой…

Пани Джульетта рассмеялась и, положив руки на плечи дочери, поцеловала ее в лоб.

— Ах, плутовка! Ты у меня сообразительный ребенок!..

— Ну, какой я ребенок! — вздохнула Делиция, укладывая перед зеркалом локоны на белоснежном лбу.—

Двадцать три года уже! Если бы не это, может, я и отказала бы графу…

— Тише, тише, ради бога! — зашикала пани Джульетта, так как в окне промелькнули сани Цезария.

Владислав и Генрик с сияющими лицами выскочили на крыльцо.

— Вот молодцы! Как они тебя любят и хотят помочь! — шепнула растроганно пани Джульетта.

Переступив порог гостиной, Цезарий, как всегда, смутился. Правда, когда он целовал руку пани Джульетты и здоровался с Делицией, растерянное и испуганное его лицо озарилось умилением и радостью. Видно было, что он счастлив. Тем не менее, опустившись в кресло рядом с Делицией и напротив ее матери, он не нашел ничего лучшего, как снять перчатки и со всех сторон осмотреть свои большие грубые руки. Делал он это так внимательно, словно страстный хиромант-любитель, на собственной персоне изучающий тайны этой науки.

Но в гостиной царила такая теплая, непринужденносердечная атмосфера, а разговор шел о столь простых и близких ему вещах, что он скорее, чем обычно, оставил свои руки в покое и поднял спокойные, добрые глаза, в которых теплилась живая симпатия к обитателям этого дома.

За обедом, изысканно сервированным, но по-семей-ному непринужденным, хорошее настроение Цезария, подогреваемое доброжелательностью пани Джульетты и ее сыновей, а особенно томными взглядами Делиции, возросло настолько, что, вместо односложных ответов или коротких наивных вопросов, он сам принялся рассказывать о столичных новостях, балах, театральных представлениях и концертах. Сначала он робел, запинался, не находя нужных слов, но постепенно под влиянием благосклонного внимания слушателей и наплыва новых, необычных мыслей разошелся, и речь его потекла плавно, свободно. Он сделал даже несколько метких замечаний, удачно сострил и первый закатился молодым, заразительным смехом. Его смеху вторил веселый, искренний хохот всей компании. Рассказам его внимали с интересом, остроты нравились и даже вызывали общий восторг. И он первый раз в жизни почувствовал себя не «бедным Цезарием», а милым, обаятельным молодым человеком. Всегда тяготившие его оковы светских условностей пали, и в конце обеда он даже, вопреки своему обыкновению, заговорил о литературе. Делиция умело поддержала разговор, и оживленная беседа продолжалась в гостиной, куда подали черный кофе.

— Он, оказывается, совсем не глуп, — шепнули матери на ухо сыновья.

— А оживившись, даже похорошел!

— Да!

От избытка чувств у пани Джульетты навернулись слезы на глаза и, чтобы скрыть их от гостя, она сделала вид, будто смотрит в окно.

— Тем лучше, дети! — шепотом ответила она. — Это счастье для Делиции и для вас! Господь услышал мои молитвы!

Между тем Делиция встала и, как о чем-то давно условленном, просто, но немного грустно сказала:

— Пойдемте теперь к папе, граф!

Пани Джульетта, побледнев, быстро обернулась к Цезарию, а он вскочил, готовый хоть на край света следовать за своей феей.

— Граф! Дорогой пан Цезарий! — сладко улыбаясь, поправилась хозяйка дома. — К чему эти холодные официальные титулы в разговоре с близкими друзьями?..

Цезарий стремительно подошел к ней и с благодарностью молча поцеловал руку.

— Дорогой пан Цезарий! — повторила она, принимая величественную позу. — Если вы так добры, что хотите разделить с нами горе, позвольте вам рассказать, как все это случилось…

Во время этого вступления молодые Книксены отошли к окну и остались там, со значительным и печальным видом скрестив руки на груди и понурив головы. Делиция села в сторонке — тоже печальная и присмиревшая, а Цезарий весь обратился в слух, с жадностью ловя каждое слово пани Джульетты.

— Мой муж всегда вел суровый образ жизни… — после минутного молчания продолжала она. — Не признавал никаких развлечений, и, что, по мнению людей нашего круга, скрашивает жизнь, его никогда не привлекало. Все силы он отдавал хозяйству, постоянно ломая себе голову над тем, как бы улучшить положение своих крепостных; увлекался различными научными трудами; словом, работал как вол. Часто по целым месяцам никуда не выезжал из дома, словно шляхтич-однодворец, прикованный к своему клочку земли… Может быть, я и ошибаюсь, но мне кажется, что это постоянное переутомление и однообразная затворническая жизнь были главными причинами его болезни… Когда мы поженились, он был уравновешенным, покладистым, пожалуй, даже жизнерадостным человеком… Но с годами характер у него изменился. Он стал о чем-то задумываться, шутил ре же, а иногда просиживал целые дни, запершись в кабинете, и никого, даже меня, не впускал… В чем секрет этой горестной перемены, ума не приложу…

Она говорила совершенно искренне, ни о чем не догадываясь и не чувствуя за собой никакой вины.

— Что с ним случилось? Ума не приложу… — простодушно повторила она. — Дела у нас шли хорошо, дети росли здоровые, только бы радоваться, на них глядя… Себя мне тоже не в чем упрекнуть! До поры до времени мрачность и уединенный образ жизни не мешали ему по-прежнему энергично заниматься хозяйством, много читать. Никто тогда и не мог заподозрить, что он не в здравом уме. Правда, когда разговор заходил о вопросах, как он выражался, общемировых… он начинал чересчур горячиться… Это и был, как потом оказалось, симптом его болезни… До того дошло, что ни о чем другом он и говорить не хотел… День и ночь сидел, уткнувшись в газеты, и все происходящее на свете так близко к сердцу принимал, словно это его личные, семейные дела… Дальше — больше. Мы, близкие, — я и дети — совсем перестали для него существовать…

Пани Джульетта сказала это с нескрываемой обидой, искренне считая, что муж должен целиком принадлежать ей, в то время как сама она — полновластная хозяйка своих мыслей и поступков, — И вот, дорогой граф, — с горечью продолжала °на, — настало время, когда эти мировые проблемы целиком поглотили моего бедного Адама: он забросил хозяйство, запустил дела… А уж когда и здесь, в стране, события приняли плохой оборот, с ним и совсем неладно стало… Целый год ходил мрачнее тучи и молчал… слова Добиться было нельзя… Детей ласкал еще изредка, особенно Делицию; но ничто уже его не интересовало. Потом появились эти мучительные головные боли… Чтобы облегчить страдания, он уходил гулять — надолго, допо-3Дна, а возвратясь, все что-то бормотал и качал головой, как будто сокрушался или жалел о чем-то. Однажды вечером долго молча ходил по комнате, потом присел к столу, обхватил голову руками и громко заговорил. Я подошла и стала слушать. Боже, зачем я тогда не умерла от горя! Вы ни за что не догадаетесь, граф, о чем говорил мой бедный Адам! Не обо мне, не о детях, не о делах — нет! Это было ему безразлично! Он перечислял все зло, все несчастья, творящиеся на свете, — одно за другим, одно за другим. И так целый час… Но меня он не замечал, хоть я и сидела рядом. И вдруг вскочил, бледный как мертвец, с остановившимися глазами; сжал вот так голову руками, закричал страшно: «Все пропало!» — и рухнул на пол. Я сейчас же послала за докторами… Как ужасен был их приговор, дорогой пан Цезарий! Мой муж, отец моих детей, лишился рассудка.

В этом месте пани Джульетта поднесла платочек к глазам, а братья у окна обменялись недоумевающими взглядами и зашептались:

— Что они с Делицией затеяли?..

— К чему этот разговор при постороннем?..

Делиция же встала и обратилась к гостю:

— Граф, я хочу представить вас моему бедному отцу!..

— Делиция! — в один голос воскликнули братья. — Что ты! К чему графа посвящать…

Но Цезарий, бледный, с какой-то необычной торжественностью поднявшись с кресел, не дал им договорить.

— Позвольте мне разделить с вами горе! — просительно сказал он. — Я непременно хочу видеть вашего отца, и пусть он и не поймет меня, но я скажу, как я его уважаю…

Ого! Вот так новость! Ce pauvre César, оказывается, не лишен был способности чувствовать и выражать свои чувства просто, но благородно.

Братья молча поклонились, а Делиция, взяв графа под руку, подвела к запертой двери, за которой раздавались неутомимые, мерные шаги.

В комнате за дверью сгустились уже вечерние сумерки, и только красные отблески горящего в камине огня рассеивали темноту.

В мерцающем, неверном свете вокруг большого круглого стола ровным, мерным шагом ходил высокий, худощавый мужчина с изборожденным морщинами лбом и большими горящими, глубоко запавшими глазами-В руке у него была книга, из которой он, проходя мимо камина, методично, не спеша вырывал страницу за страницей и бросал в огонь. Делиция и ее спутник, стоя возле двери, долго наблюдали эту сцену.

— Бедный папа! Так любил раньше книги, а теперь сжигает их… Уже половину библиотеки уничтожил, а если забудешь положить ему книги на стол, беспокоится и все, что под руку попадется, готов бросить в огонь…

Сумасшедший ходил между тем вокруг стола, тихим, прерывающимся голосом бормоча:

— К чему это все? Зачем? Все пропало! Погибло! Ничего не нужно! Ничего!

Наконец он бросил в камин последние страницы. Бумага сразу вспыхнула, и только обложка с каким-то ученым заглавием, написанным большими черными буквами, затрепетала в пламени, прежде чем обратиться в пепел, Адам Книксен, не мигая, смотрел в огонь. Красные отблески освещали его высокий, в морщинах лоб, отражались в глубоко запавших глазах — печальных и неподвижных. Ломая руки, он что-то шептал беззвучно. В этот момент Делиция, будто невзначай, подвела графа к отцу.

— Папочка! — ласково позвала она и положила руку ему на плечо.

С трудом оторвавшись от пламени, он устремил взгляд на нежное матово-белое лицо дочери, одухотворенное в этот миг какой-то неземной красотой.

— А-а! — протянул он и, будто припоминая что-то, провел рукой по лбу. — Это ты, Дельця! Пришла меня проведать? Спасибо! Только невесело у меня… и сам я не весел… Горе всюду, тоска!

Сказал и, опустив голову, снова хотел отправиться в свое бесконечное странствие вокруг стола. Но Делиция, ласково обняв его за шею, повернула лицом к Цезарию.

— Папочка, это граф Помпалинский! Я тебе вчера говорила… Мне хочется, чтобы вы познакомились…

Цезарий, не говоря ни слова, порывисто схватил руку старика и крепко пожал.

Адам Книксен задержал его руку в своей и долго не сводил с него испытующего взора, словно хотел прочесть что-то на его лице или собрать свои ускользающие Мысли.

— Граф Помпалинский… — произнес он наконец. — Знаю, знаю… Слышал… Господа знатные… Миллионеры… А люди недостойные… Бессердечные…

— Папочка! — испуганно воскликнула Делиция.

Но Адам Книксен продолжал, глядя в упор на молодого человека:

— Очень приятно… Очень признателен, что пожелали со мной познакомиться… Только я — нуль, пустое место… У меня червяк в голове, мозг мой точит. Вот я и тоскую… Но это ничего… Когда приходит Дельця, моя добрая, маленькая девочка, мне легче…

Делиция встала на цыпочки и поцеловала отца в щеку.

— Вы молоды, граф, очень молоды… Авось вы еще будете счастливым, хотя в наше время это невозможно. А у меня на душе тяжело, тяжело… — со вздохом сказал он и прибавил: —Эх, если б вы знали, отчего я тоскую! Ведь все миновало… погибло… пропало… Вы же сами видели! Но вы еще молоды. Вы позабудете… — Он задумался, покачал головой. — Нет! Об этом забыть невозможно! Нельзя! Червь точит мозг… Но вы еще молоды..

Он понурил голову и с минуту стоял неподвижно, потом взглянул на Цезария.

— Будь у меня ваши миллионы и не грызла бы тоска, я бы показал, что можно сделать… Но Помпалинские ничего не сделают, я знаю… А впрочем, — прибавил он, безнадежно махнув рукой, — к чему теперь деньги, усилия? Все пропало!

Он опять взял книгу и отправился в свое бесконечное странствие вокруг стола, швыряя страницу за страницей в огонь и бормоча при этом тихим, надрывающим сердце голосом:

— Все погибло! Пропало! Тоска! Тоска…

— Пойдемте! Папочка устал… — тихо шепнула Делиция, обернувшись к Цезарию.

Но тот словно не слышал, хотя голос ее имел над ним магическую власть. Он не мог оторвать глаз от этого страдальческого лица, на котором лежала печать нечеловеческой муки и какого-то дивного, непостижимого величия. И, прежде чем Делиция успела что-либо сообразить, он схватил безумца за руки и робко, проникновенно сказал:

— Да, я еще очень молод… и хотя все твердят, что я bon à rien, может, и я когда-нибудь смогу принести пользу… Да, никому не сделали добра Помпалинские и я тоже… Но я надеюсь и мечтаю быть полезным людям… у ме' ня еще вся жизнь впереди… Благословите меня на долгую жизнь ради блага народа, который вы так беззаветно любите…

И опустился на одно колено. Получилось это у него не слишком изящно, но благоговение и почти священный трепет, написанные на лице, искупали неловкость и нарушение этикета. У Делиции на глазах блеснули слезы, а страдальческое лицо несчастного на миг просветлело и успокоилось. Положив руки на склоненную голову Цезария, он медленно заговорил:

— Ты просишь моего благословения, юноша? Хорошо! Благословляю! Иди в жизнь с мужеством и любовью… Не знаю, поможет ли тебе это?.. Но все равно, не опускай рук, действуй, у тебя есть молодость и миллионы… У тебя сердце не разбилось и червь не забрался в мозг… Может, тебе и удастся что-нибудь сделать… Благословляю… А мне уж ничего не надо… Давно, когда я еще жил, я бы многое тебе сказал… а сейчас меня душит тоска и не дает говорить… Тоска! Тоска! — докончил он чуть слышно и, в изнеможении опустившись в кресло, обхватил голову руками и тяжело, протяжно вздохнул. Казалось, грудь у него разорвется от этого, похожего на рыдание, вздоха

Делиция и Цезарий вернулись в столовую с такими лицами, будто только что отошли от гроба дорогого существа. Цегарий весь дрожал от волнения, а Делиция не спускала с него ласкового, признательного взора.

— Вы так добры, граф… — прошептала она.

— Что вы! Это вы ангел… Как вы любите своего… достойнейшего отца!..

— Что ж тут удивительного? — печально улыбнулась Делиция. — В нашей семье все друг друга любят. Отец очень добрый был и хороший… Разве это забывается? А вот вы, граф… Можете с сегодняшнего дня рассчитывать на мою дружбу.

Она говорила вполне искренне. Цезарий был на седьмом небе от радости.

— Это правда?! — воскликнул он. — Неужели я мо-ГУ рассчитывать на вашу дружбу? Боже, какое счастье!

Он поднес к губам ее руку, но она быстро отдерну-Ла ее и побежала в гостиную, бросив на ходу:

— Пойдемте к маме!

Пани Джульетта с беспокойством поджидала их возращения. Когда они вошли, она окинула их быстрым, пРоницательным взглядом и сказала:

— Я должна попросить у вас прощения, дорогой пан Цезарий, за неприятные минуты, которые вы пережили в нашем доме… Но Делиция непременно хотела…

— Я очень благодарен за это панне Делиции, — тихо сказал Цезарий, садясь возле хозяйки дома.

Он хотел что-то добавить, но не решился и, опустив глаза, стал опять разглядывать свои руки. Слезы, как ни старался он сдержать их, сами набегали на глаза, а руки дрожали. Вдруг ни с того ни с сего он упал на колени и, прижимая к губам руку пани Джульетты, пролепетал:

— Ваш муж меня благословил… благословите и вы…

Пани Джульетта даже привскочила. Растерявшись, она не знала, что делать.

По физиономиям братьев видно было, что недоумение боролось в них с желанием расхохотаться. Но пани Джульетте, от природы необыкновенно находчивой, пришла в голову гениальная мысль.

— Делиция! — тихо позвала она.

Стоявший на коленях Цезарий вздрогнул при звуке этого имени и робко взглянул на Делицию. Девушка, поняв всю значительность момента, подошла к матери и, не то рисуясь, не то в самом деле взволнованная, опустилась на колени с ним рядом.

В роли матери, благословляющей детей, пани Джульетта была великолепна. С торжественным и растроганным видом возложила она руки на головы коленопреклоненных молодых людей и дрогнувшим голосом сказала:

— Пусть бог вас благословит, дети мои! Исполнились мои самые горячие желания… Делиция, подай руку своему нареченному…

Делиция, бледнея и краснея, исполнила ее приказание.

Цезарий покрыл протянутую руку поцелуями и, медленно встав с колен, провел ладонью по лбу, глядя вокруг невидящими глазами.

— Неужели это не сон? — тихо проговорил он.

Все произошло для него так стремительно и неожиданно, что он не смел верить своему счастью. Но в следующую же минуту братья Делиции убедили его в том. что он не грезит.

— Наша мама гениальная женщина comme j’aime Dieu*,— шепнул Владислав Генрику, и оба с распро-

стертыми объятиями и поздравлениями подбежали к новоиспеченному жениху.

Цезарий не остался у них в долгу — он отвечал объятием на объятие, без конца целуя руки пани Джульетты и бросая быстрые, но пламенные взгляды на свою нареченную, которая вдруг побледнела и посерьезнела. Он был так упоен счастьем, так любил их всех, что обычная робость его покинула. Родная мать, как говорится, не узнала бы его сейчас, в чем нет, впрочем, ничего удивительного, ибо никто не знал Цезария меньше собственной матери.

Домой он вернулся далеко за полночь, и первое, что бросилось в глаза Павлу, который еще не лег, — это красивое кольцо с сапфиром у него на пальце.

— Ого! — с испуганным выражением воскликнул он. — Обручальное кольцо! Ты сделал предложение?

Но он не договорил — Цезарий бросился ему на шею и стал душить в объятиях.

— Павлик, как я счастлив, как счастлив! Она такая добрая, красивая и все они такие хорошие! До чего я их люблю! А ее отец, которого считают сумасшедшим, — я видел его сегодня, — какое у него горячее, любящее сердце! До сих пор вижу его перед собой и слышу горестные, душераздирающие вздохи!

Павел молча выслушал пылкие, беспорядочные излияния кузена, а потом сказал:

— Все это прекрасно, Цезарий. Поздравляю и от всей души желаю счастья. Но когда об этом узнает графиня, никто, даже сам господь бог, тебя не спасет…

Цезария словно холодной водой облили. Он повалился на стул и долго молчал, опустив глаза. А когда он их поднял, огонь в них погас, и они были тусклы и невыразительны, как обычно.

— Павлик, что же мне делать? — Он тяжело вздохнул. — Я ни за что не решусь сказать об этом маме и Дядям… особенно маме…

— А Мстиславу? — вставил Павел.

Цезарий махнул рукой.

— Мстиславу еще куда ни шло…

— Хоть и это нелегко, — добавил Павел.

— Да, нелегко. Будет как угорелый носиться по комнате и издеваться надо мной, — тихо сказал Цезарий.

После долгих размышлений Цезарий написал матери уже известное нам письмо, и Павел, не мешкая, на следующее утро отправился с ним в Варшаву.

Отсутствовал он несколько дней, и Цезарий все это время пропадал в Белогорье. Когда же, уведомленный телеграммой о возвращении Павла, поспешил на стан цию и бросился ему в объятия, на лице его уже не было и следа волнений и тревог. Он словно искупался в чудодейственных водах Леты, совершенно забыв о существовании и своей родительницы, и прочих членов досточтимого семейства.

Лишь когда они приехали в Помпалин и Павел передал ему послание матери, сияющая физиономия Цезария несколько омрачилась

— Ну как там они, очень сердятся? — не распечатывая конверта, спросил он.

— Еще бы! Графиня даже поперхнулась, выговаривая фамилию твоей невесты; она ей поперек горла. Дядю Святослава особенно вмешательство генеральши бесит, а Мстислав их родовое прозвание не может переварить. А когда я им родословную пани Джульетты объявил, воцарилось гробовое молчание. Да и то сказать, дорогой Цезарий, не для деликатного слуха твоих родственников все эти Книксены, Занозы да Шкурки.

Цезарий с окаменевшим лицом выслушал рассказ кузена. Он был подавлен. Но вот он взглянул на Павла, и глаза его сверкнули гневом.

— Ну и пусть себе злятся на здоровье! — не совсем твердо сказал он. — Какое им дело до ее происхождения. Женюсь-то ведь я, а не Мстислав… — чем дальше, тем все больше распаляясь, продолжал он. — Его они любят, превозносят, вот и пусть на знатной невесте женят, чтобы престижа семьи не уронить. А меня никто не любит! Чего же они вдруг так близко к сердцу приняли известие о моей женитьбе! Я всегда мечтал жениться по любви. И вот полюбил… Делиция отвечает мне взаимностью. И я ни за что на свете, даже ради мамы, не откажусь от своего счастья… Пусть делают, что хотят, пусть мечут на меня громы и молнии, все равно я женюсь на Делиции. Хватит, я тоже хочу иметь близких, не желаю вечно быть дитятей, которого на помочах водят, чтобы не упал и носа себе не расквасил… Довольно уж я был «mon pauvre», пусть жена и ее родня называют меня «mon cher César».

Наболело, видно, у него на душе — он говорил с раздражением, обидой, горькой иронией, а при последних словах на глазах у него выступили слезы.

— Знаю, мама — святая женщина, — тихо докончил он, — и я всегда старался ей угодить… Но сейчас не уступлю… ни за что не уступлю…

Павел с удивлением и нескрываемой радостью смотрел на своего питомца.

— Ты совершенно прав, — сказал он. — Тем более отправляйся немедля в Варшаву и лично поговори с матерью. Тайно ведь ты не обвенчаешься, на это пани Книксен не согласится.

— Ах, Павлик, — вздохнул Цезарий, садясь и подпирая голову руками, — если бы можно было не ехать…

Но ехать оказалось необходимо, потому что выданные ему на расходы деньги кончались, а потребовать новых у собственного управляющего Цезарию не пришло в голову.

На следующий день, расстроенный и потерянный, каким его здесь давно не видели, явился он в белогорскую гостиную с известием, что едет в Варшаву. Пани Джульетта побледнела и закусила губу. Но, тут же овладев собой, со свойственной ей находчивостью воскликнула:

— Подумайте, как удачно! Мы тоже как раз собираемся в Варшаву с Делицией и Генриком… В здешних лавчонках ведь не найдешь нарядов для Делиции. Значит, дорогой пан Цезарий, едем зместе!

Обрадованный этой новостью, которая избавляла его от разлуки с невестой, Цезарий вскоре уехал, чтобы собраться в дорогу. Едва он вышел за дверь, пани Джульетта вскочила с дивана и в бешенстве заметалась по комнате.

— Семья! Милая семейка спохватилась и требует его к себе! Все время я этого боялась! Эти гордецы считают, что брак с моей дочерью — мезальянс. Граф — славный малый, но разве на него можно положиться… Где там! Трепещет, как мальчишка, перед матерью своей и Дядьями. Ну, да мы его в беде не оставим! Делиция, зови Юстысю и Агатку, надо готовиться в дорогу! Быстро! Быстро! Генрик с нами поедет… Чем больше нас будет, тем лучше! Владислав, деньги я все забираю! Через неделю еще вышлешь.

В доме поднялась невообразимая суматоха.

Делиция, раскрасневшись, с блестящими от радости глазами, сама вытаскивала на середину комнаты баулы и чемоданы и, швыряя в них что под руку попадется, беспрестанно восклицала:

— В Варшаву! В Варшаву!

Перебегая от одного чемодана к другому, она обхватила суетившуюся мать за талию и шепнула ей на ухо:

— Мамочка, я готова полюбить бедного Цезария хотя бы за то, что еду из-за него в Варшаву! Нет, я и так уже его люблю. Правда, мамочка, я с каждым днем люблю его все больше…

Когда вещи были запакованы и первая радость улеглась, Делиция о чем-то печально задумалась.

— Мама, а как же мы бедного папу оставим одного…

— Не будь ребенком! — раздраженно сказала мать. — Что ему без нас сделается? Старый Якуб всегда при нем и Владислав дома остается…

Успокоенная словами матери, Делиция вошла в гостиную, едва освещенную догорающей лампой, и вынула из альбома на столе фотографию красавца блондина Вильгельма Помпалинского.

— Не оставлю тут тебя одного, — шептала она. — Ни за что не оставлю! Никогда не расстанусь с тобой, ненаглядный мой портретик!

Долго при тусклом свете лампы рассматривала она открытое, веселое лицо незнакомца с тонкими, правильными чертами. Глаза у нее заблестели, на губах заиграла счастливая улыбка.

«Мама сказала, я познакомлюсь с ним, когда буду женой Цезария… А вдруг он сейчас в Варшаве?»

Она подняла лукавое, задумчиво-мечтательное лицо.

А вдруг? А вдруг? — пряча фотографию в карман, повторила Делиция и, развеселившись, стала вальсировать по комнате.

III

В огромном, роскошно обставленном кабинете графа Святослава Помпалинского редкое утро бывало тихо и пусто, хотя он не производил впечатление человека, который страдает от одиночества и любит шумное, многолюдное общество. Здесь обычно толпились не просто ви-зитеры, а посетители, которых привели сюда разные дела. Кого тут только не было! Разные основатели, по-194 кровители и члены филантропических учреждений и обществ, движимые заботой о благе ближнего; не признанные столичной публикой юные музыканты; поэты без лавровых еснков па голове, но с затейливо разрисованными виньетками на обложках сочикс\., изданных иждивенцем автора». Художники, котором ке хватило таланта и средств в многотрудном восхождении к вершинам славы, искали у богатого любителя живописи поддержки, а издатели дорогих журналов надеялись обрести в его лице влиятельного подписчика.

Граф Святослав слыл меценатом. Что послужило этому причиной, сказать трудно. Быть может, его утонченная натура, не находя вокруг пищи для ума и сердца (ходили слухи, будто оно все же есть у старого графа), искала отдохновения и радости в мелодичных звуках музыки, в лирических или трагических картинах, предлагаемых живописью и поэзией. Так или иначе — побуждало его к этому просто увлечение или жар давних чувств, догоравший в душе, граф принимал участие в судьбе служителей муз, и они несли свои творения на его суд в расчете на помощь и протекцию. А вот что заставляло его терпеть визиты бесчисленных просителей из благотворительных обществ, выслушивать их просьбы, щедро финансировать и всячески поддерживать их проекты, используя для этого связи и знакомства, — непонятно. Думал ли он таким образом прославить свое имя? (Ведь это было главной целью его жизни.) Или в нем просыпалась совесть, дремавшая под пеплом прошлого? Наверно, и то и другое. Во всяком случае, толпы посетителей, разговоры, просьбы, просмотр счетов, руки, протянутые, за деньгами, — все это не только не доставляло ему никакого удовольствия, но, напротив, раздражало и утомляло, на долгие часы повергая в состояние апатии и бессилия… На лице его резче проступали морщины, выцветшие глаза становились еще холодней и прозрачней, а увядшие губы невольно складывались в презрительную гримасу, выдавая тайную горечь и насмешку над житейской суетой.

Вот и сейчас, сидя перед огромным бюро, старый граф рассеянным взором блуждал по разбросанным на нем бумагам: здесь лежали старательно вычерченный план какого-то благотворительного заведения; раскрытые на первой странице тощие книжонки с высокопарными посвящениями, где крупными буквами красовалось его имя; длиннейший расчет какого-то общества, предлагавшего осчастливить род человеческий, и наконец, нарисованная пастелью женская головка — в знак почтения, а вернее для памяти, как узелок на платке, оставленная последним посетителем — худосочным юношей, который долго и униженно кланялся перед уходом, стоя у двери с папкой рисунков под мышкой. На первый взгляд могло показаться, что старый граф с удовлетворением взирает на эти вещественные доказательства плодотворно проведенного утра. Однако это впечатление было лишь кажущееся. На лице его лежала печать безразличия, глаза смотрели равнодушно, худые белые руки безвольно покоились на подлокотниках кресла. Он позвонил. Заранее знавший свои обязанности вышколенный камердинер тотчас явился и подал ему руку. Опершись на нее, старик, тяжело ступая, пересек комнату и сел на свое обычное место у облицованного малахитом камина. Ноги его тут же были закутаны в толстый, крапчатый, как шкура леопарда, плед, и утомленный граф со вздохом облегчения вытянулся на низком, длинном кресле, полузакрыв глаза, словно желая на миг забыть об этом сует-ном^»»ире.

Но блаженное забытье вскоре было прервано камердинером, который доложил о графе Августе Помпалин-ском. «Проси!» — процедил граф Святослав обычным своим ледяным тоном, хотя чуть приметное нервическое подергивание век выдавало, что этот визит ему не-приятен.

Граф Август на сей раз выглядел иначе, чем в тот день, когда читатель имел честь с ним познакомиться. Прежде всего на нем не было археологического мундира — верный знак, что явился он не ради семейного торжества. Больше того, дорогой костюм сидел на нем небрежно, будто он одевался второпях, чем-то озабоченный и расстроенный. Забота погасила и веселый блеск в его глазах, смотревших рассеянней и неуверенней обычного. Несомненно, какая-то туча омрачила его безмятежное существование. Даже оригинальная его походка — смелая, небрежно-свободная, можно сказать, размашистая, была сегодня не та: тихим, заплетающимся шагом шел он по комнате. И пышные бакенбарды не топорщились веерами по бокам пухлых щек, а свисали, словно ветви плакучей ивы у нерадивого садовника. А в густых, черных, как смоль, волосах там и сям виднелись серебряные пряди — грустное свидетельство невнимательности, с какой граф совершал сегодня свой туалет.

Да, он был явно не в своей тарелке. Необычное душевное состояние этого челове… виновата: господина, усугублялось смущением. Пожалуй, именно оно сильнее прочих чувств выражалось в его внешности.

Но неверно было бы думать, что граф Август с места в карьер выложит брату свои огорчения. Нет! Сильные духом умеют владеть собой А может быть, ему предстоял сегодня особенно щекотливый разговор, и поэтому слова у него застревали в горле.

— Bonjour, comte

— Bonjour, Auguste [318].

Младший брат сел было в кресло, но тут же вскочил и, опершись о каминную полку, уставился на тлеющие уголья.

— Eh bien, — наконец сказал он, поднимая голову, — comment vous portez-vous, comte? Как ты себя сегодня чувствуешь?

— Comme toujours! Как всегда! — прозвучал ответ.

— А я… я что-то сегодня не совсем здоров.

Он снова уселся в кресло, но через секунду опять вскочил и занял прежнее положение у камина. Ему определенно не сиделось на месте.

— Очень, очень рад, — забормотал он. — А я, признаться, беспокоился за тебя, дорогой брат!

Почти все Помпалинские, когда были чем-нибудь угнетены или взволнованы, забывали обращаться друг к другу по-французски.

— А почему, собственно, ты обо мне беспокоился, Август? — спросил старый граф из приличия, чтобы поддержать разговор.

— Ну, так… я думал… Бартоломей сказал мне, что сегодня ночью приехал Цезарий… Я думал, может, ты говорил с ним об этой злополучной женитьбе и могла произойти… неприятная сцена.

Граф Святослав пожал плечами.

— Тебе же известно, Август, что скандалов я не выношу и никогда ни с кем не ссорюсь. А о ссоре с Цезарием вообще не может быть и речи.

— Да… конечно! Наш бедный Цезарий всегда такой молчаливый, мягкий и робкий… tellement craintif… docile… mais, enfin…[319] как ты его нашел? Чем кончился раз говор?..

— Ничем, — небрежно бросил граф, — я не видел ег< и не приму несколько дней, даже если он захочет прийти ко мне.

— Comment? [320] — удивился младший брат. — Ведь ты нам обещал…

— И сдержу свое обещание. Но я не люблю себя утруждать понапрасну. На этот раз, мне кажется, дело обойдется без моего вмешательства: графиня с аббатом и Мстиславом сумеют охладить пыл нашего влюбленного. А если им это не удастся, что совершенно невероятно, — eh bien![321] Тогда уж я приду им на помощь.

— Умно! Очень умно! — попытался улыбнуться археолог, но по лицу его было видно, что он думает о чем-то своем.

— А если графине все-таки не удастся охладить пыл нашего бедного Цезария?.. — машинально переспросил он.

— Это невозможно, — перебил его Святослав, — Цезарий боготворит свою мать.

— Et entre nous [322], панически боится, — попробовал пошутить граф Август. — При всей своей ангельской кротости… malgré son eztrême douceur…[323] графиня умеет быть строгой…

Сказал и взглянул на брата, проверяя, какое впечатление произведут его слова, но тот и бровью не повел.

— Да, — продолжал Август, расправляя свои обвисшие бакенбарды, — графиня не очень счастливая мать.

— Pourquoi? [324] — спросил граф Святослав и смерил брата ледяным взглядом.

Август, который начал было приходить в себя, опять Смешался.

— Eh bien! — после минутного раздумья сказал он. — Конечно, достоинств у Мстислава не отнимешь, но… c’est un morceau de glace… это кусок льда, а не человек. И потом — эти его вечные болезни, эта ранняя пре-

сыщенность… Цезарий же… mais, entre nous, i! est complètement bête, ce pauvre César! [325]

В холодных глазах графа Святослава вспыхнул острый, насмешливый огонек.

— По-моему, — возразил он, чуть заметно улыбаясь, — Цезарий не глупее многих молодых людей… а может, даже умнее…

— Vous dites? Что ты сказал? — Граф Азгуст явно был сбит с толку, даже наклонился всем корпусом вперед, точно не веря своим ушам. Младший сын графини Виктории не глупее многих молодых людей? Нет, такое он слышал впервые. — Что ты сказал? — повторил он.

Но старший брат спросил вместо ответа:

— Quelles nouvelles… какие новости от Вильгельма?

Розовое лицо Августа побагровело. Очевидно, брат затронул как раз самое больное место.

— Oui, oui! — заикаясь, сказал он. — Il у a du nouveau… Есть новости…

Святослав, казалось, не замечал его мучительного смущения и холодным, безжалостным взглядом, не мигая, смотрел ему в лицо.

— Il faut que je vous avoue… должен тебе признаться, дорогой брат, я немного расстроен.

— Это видно, — невозмутимо заметил тот. — Le jeune comte… молодой граф, кажется, не намерен образумиться.

— Ба! — оживился Август. — Вильгельм и благоразумие— это два противоположных полюса… Удачное сравнение, правда? — прибавил он, разглаживая бакенбарды. — Это князь Амадей сказал на днях в Английском клубе: «Уныние и наш бесценный граф Август — два противоположных полюса…» Да, я горжусь своей способностью никогда не унывать… je m’en vante…[326], хотя это не значит, что я легкомыслен в вопросах… chose… важных, имущественных.

— C’est vrai [327], у тебя хватило благоразумия если не умножить, то хоть не спустить своего состояния…

— Oui, mon frère [328], состояния я не растратил… Капиталов, правда, тоже не нажил, но имений не закладывал…

— До поры до времени… — вставил граф Святослав.

— Eh bien! До тех пор, пока Вильгельм не задолжал два года назад в Париже и Брюсселе сто тысяч франков…

— Как же, помню… Я тогда выдал закладную под алексинские фабрики…

— Всю жизнь тебе буду за это благодарен, дорогой брат. Я со стыда бы сгорел, если б пришлось просить в долг у посторонних…

— Eh bien! Eh bien! — сказал старший брат и махнул рукой, давая понять, что этот разгозор ему неприятен.

— Но сейчас, — начал граф Август и отвел в сторону глаза, — mais maintenant… Вильгельм опять просит денег…

— Сколько? — отрывисто спросил граф Святослав, — Une somme énorme… Огромную сумму… Во всяком случае, по моим средствам — огромную… Сам знаешь, дорогой брат, в какое трудное время мы живем и каким ударом по моему карману было закрытие одной из алексинских фабрик…

— Только по вине Вильгельма, не приславшего новых машин из-за границы.

— Oui. Вильгельм меня огорчает… очень огорчает… Но согласись, если бы не дурная привычка сорить деньгами, он был бы un jeune homme accompli ’.

— Ты слишком снисходителен к сыну, Август.

В глазах графа Августа, поднятых на брата, вместо смущения и озабоченности засветились умиление и нежность.

— C’est mon unique enfant… Это мой единственный сын… — тихо сказал он. — И… он так похож на свою мать! Вильгельм — вылитый портрет моей бедной, незабвенной Берты…

— К которой ты при жизни не питал особых чувств, а теперь изображаешь безутешного вдовца, — безжалостно сказал старший брат.

— Видит бог, я до сих пор горячо оплакиваю свою добрую, красивую, безвременно скончавшуюся жену, — чуть слышно прошептал Август, и на его опущенном лице выразилась неподдельная печаль.

— Mais vous êtes lugubre aujourd'hui… Ты сегодня что-то не в духе, — криво улыбнулся граф Святослав. — Кто из нас не жалеет о чем-нибудь в жизни? Но нам с тобой, Август, давно бы пора расстаться с напрасными сожалениями и научиться по достоинству ценить жизнь, которая не стоит ломаного гроша…

— Vous avez complètement raison, cher frère !, но бывают случаи… chose… обстоятёльства, когда трудно сохранить душевное равновесие.

— К ним и относится письмо…

— Вильгельма, — докончил Август. — Eh bien, oui, cher comte[329]. Последнее его письмо очень, очень меня огорчило…

— Что же он пишет?

Август вынул из кармана сложенный вчетверо листок веленевой бумаги.

— Но будь снисходителен к моему… моему… pour mon pauvre enfant[330],— с мольбой во взгляде и голосе проговорил он, протягивая письмо брату.

— Pardonnez-moi, — сказал Святослав, — чтение утомляет меня… Будь так добр, прочти вслух.

Август снова покраснел и беспокойно заерзал в кресле. Перспектива читать вслух письмо сына, как видно, ему не улыбалась, и развертывал он его очень медленно, словно желая оттянуть неприятный момент.

Старший брат с ледяным спокойствием наблюдал за растерянным лицом младшего, и тонкие, бескровные губы его кривила едва приметная насмешливая улыбка.

— Слушаю тебя, Август.

Выхода не было, и граф Август, заикаясь, начал:

— «Cher papa! Ты не представляешь, что за чудо — Флоренция! Я здесь впервые… Но ты, наверно, недоумеваешь, почему я здесь, а не в Лондоне? Конечно, я мог бы соврать: дескать, болен, у меня чахотка, мне необходим южный климат и смертельно вредна туманная Англия с ее самыми лучшими и точными в мире машинами, самыми большеногими и чудовищно причесанными женщинами. Воля твоя, cher papa, но английские красавицы решительно не в моем вкусе. Фигуры у них до странности похожи на флейту, волосы какого-то неопределенно-пепельного цвета, а локоны змеятся, как пиявки. Тебе ли не знать, cher papa, чего стоит мясо без острой приправы, пунш без доброго рома, конь без крепких ног, штос без азартного партнера и страна без хорошеньких женщин. Но вернемся к моему неожиданному посещению Флоренции. Я, слава богу, ничем не болен, если не считать болезнью временное, надеюсь, истощение моего кошелька. По пути в Лондон задержался я в Хомбурге и столкнулся там за игрой в trente et quarante [331] с Ясем Рондондонским. Мы познакомились поближе, подружились, а так как он держал путь в Италию, я и отправился вместе с ним. Зачем отказывать себе в удовольствии поехать в Италию в обществе доброго товарища? Уже вижу, cher papa, твою брезгливую гримасу: «Рондондонский, mais c’est de la roture! С est un homme de rien!»[332] Может быть, но уж такая у меня натура! Предки да гербы меня мало интересуют, главное, чтобы был славный и веселый малый. Pardonnez-moi, cher papa, но я в конце концов пришел к выводу, что у всякого человека обязательно есть предки с отцовской и материнской стороны. N’est-ce pas? Ну, хватит об этом, а то еще ты, чего доброго, рассердишься, хотя меня и это не очень пугает: ты ведь не умеешь долго сердиться. Un tout petit baiser, cher papa, et revenons à nos moutons [333].

Здесь страшно весело. Говорят, с тех пор как сюда прибыл двор, город не узнать! Какое движение на улицах, какие голоса в театрах! Сколько на каждом шагу света, музыки из кофеен, кабаре! А женщины!.. Нет, cher papa, кто не видел итальянок, тот не знает, что такое женщины. Глаза — черные звезды, на голове — целая корона волос, улыбка пьянит, как бокал шампанского, а ножки крошечные, ну, с вершок! Я не могу усидеть дома, то есть в гостинице, и нахожу, что жизнь прекрасна, особенно, если ты молод, здоров, весел, а папа у тебя самый хороший и добрый на свете!

Да, забыл еще об одном важном условии счастья. Это деньги, много денег! У меня же, когда я приехал во Флоренцию, осталось только около двух тысяч талеров — все, что не ухнуло в «красное и черное». Согласись, cher papa, что с такой жалкой суммой долго не протянешь. Я, во всяком случае, не сумел и через несколько дней оказался complètement à sec[334]. Что бы ты сделал на моем месте? Взял бы в долг, конечно? Именно так я и поступил. У Яся Рондондонского есть здесь, к счастью, кое-какие связи, и он меня выручил. Некий современный Шейлок выдал мне что-то около ста тысяч злотых на наши деньги, потребовав вексель на сумму, почти в два раза большую. У меня не было выхода, и я согласился. Попроси он в залог кусок моего сердца, я и то отдал бы, лишь бы иметь возможность наслаждаться жизнью! Наслаждаться жизнью! Ты понимаешь, cher papa, всю прелесть этих слов! Va, toi aussi, avec ta soixantaine bien sonnée на моем месте tu serais bien capable de mainte fredaine! Et ça coûte! Ça coûte! Oh, ça coûte! [335]

Итак, я целиком, corps et âme[336], в рабстве y новоявленного Шейлока. Sois si bon, cher papa [337], вызволи меня из земли Египетской, из этой неволи. Как плен сей ни сладок, но возвращаться домой все-таки надо, тем более что Ясь скоро уезжает, а без него мне здесь делать нечего. Буду тебе очень благодарен, cher papa, если ты к этой сумме добавишь еще шесть — восемь тысяч рубликов. Между Флоренцией и Варшавой есть еще Вена… а ты сам знаешь, можно ли проехать мимо, не поклонясь ей. Ты ведь тоже, папа, бывал когда-то в этой Аркадии!

Знаю наперед, что ты мне скажешь. Да! Не возражаю! Согласен! Tu as raison! Tu as mille fois raison! [338] Ho Флоренция восхитительна, a я так люблю повеселиться, й ты, папа, такой добрый! Зато я уже твердо решил остепениться и в доказательство, как только вернусь домой, je ferai ma fin[339], женюсь. Oui. Женюсь по твоему выбору, cher papa. И не буду слишком разборчив. Единственное мое пожелание, чтоб она была молода, хороша собой, весела (это уж обязательно) и умела петь и играть на фортепьяно (обожаю музыку и не представляю себе спутницы жизни, не разделяющей этого моего увлечения). Кроме того, она должна любить меня и одеваться со вкусом. А что до предков, тут уж я целиком полагаюсь на тебя, cher papa, с одной оговоркой: чтобы родители моей будущей жены были не уроды и не кретины, ибо в противном случае дочь их может быть только чудовищем. Деньги тоже, конечно, не помешают — по мне знатное приданое лучше знатного прадеда.

Cher papa! Пусть твой банкир срочно телеграфирует во Флоренцию о выплате мне нужной суммы, за что я миллион раз тебя поцелую и расскажу столько забавных историй, что даже твои редкие монеты и древности в шкафах затрясутся от смеха».

По мере чтения к графу Августу возвращалось хорошее настроение. Беспечность сына передалась и ему, — морщины разгладились, глаза засияли гордостью, нежностью и счастьем. Кончив читать, он торжествующе посмотрел на брата.

— Eh bien, comte! Ну скажи, разве можно не боготворить этого доброго, милого мальчика?

— Oui, — равнодушно ответил старший брат, — но сорок тысяч… ça somme assez haut *.

Эти слова вернули нежного отца к житейской прозе. Он мотнул головой и повторил печально:

— Oui! Ça somme terriblement haut[340].

Оба замолчали. Святослав помешивал в камине угли золочеными щипцами.

— Я сейчас стеснен в средствах, — заговорил Август, глядя в пол. — Свободных денег у меня нет, а просить в долг у чужих — неприятно. Не люблю иметь дело с разными выскочками, жидами, пустяковую услугу окажут и сразу фамильярничать начинают — в гости набиваются, того и гляди, на «ты» перейдут. Конечно, можно Алексин или Дембовлю заложить… но это долгая история… А Вильгельм не может ждать, никак не может. Он к этому не привык. Cet excellent enfant[341] огорчился бы, да к тему же чем он дольше будет ждать, тем больше истратит. Это же ясно, n’est-ce pas? Люди пользуются его неопытностью и обдирают как липку. Я всегда говорил ему, что у него сердце слишком доброе. Но в молодости всегда так: сердце и кошелек открыты для всяких проходимцев, которые увиваются вокруг un jeune homme riche et communicatif [342]. Мы с тобой тоже были молодыми, cher comte, и должны быть снисходительны к молодежи. Il faut que la jeunesse se passe, n est-ce pas? [343] Вот я и пришел к тебе, дорогой брат, за советом…

Граф Август замолчал, и его круглые черные глаза умоляюще уставились на брата, А тот небрежным жестом оставил щипцы и, медленно выговаривая слова, словно очень устал, промолвил: i — К чему это длинное предисловие, Август? Ты хочешь, чтобы я дал тебе взаймы…

Слова брата вогнали Августа в краску, но одновременно подали надежду и он, заикаясь, сказал:

— Ты всегда был хорошим братом, cher comte. Ты глава семьи и наша опора…

— Eh bien! Eh bien! — перебил его старший брат. — К чему столько слов? Мне совершенно безразлично, куда помещать деньги… Я ведь их не ем, а Алексин и Дембовля пока, — он сделал ударение ка этом слове, — дают еще верное обеспечение…

Август с сияющим лицом вскочил с кресла.

— Merci! — сказал он растроганно. — Merci, cher frère! Я никогда не сомневался в твоей доброте и… chose… великодушии.

Бледное морщинистое лицо старого графа исказила гримаса неудовольствия.

— Великодушие! Доброта! — повторил он. — Какие громкие слова! Mais vous faites des phrases, Auguste[344]. Ты говоришь, как член какого-нибудь благотворительного общества или музыкант, у которого я купил пятьдесят билетов на его концерт. К чему эти пышные выражения? Сегодня же напишу моему банкиру, он телеграфирует во Флоренцию и Вильгельму выплатят тридцать пять тысяч рублей. Процент будешь платить мне банковский, а юридической стороной займется завтра Цегельский.

Расчувствовавшись, граф Август пробормотал что-то невнятное и в приливе благодарности схватил руку брага. Но тот выдернул кончики белых длинных пальцев из его пухлой ладони и сказал, окинув комнату усталым взглядом:

— Советую тебе, Auguste, телеграфировать Вильгельму, чтобы он немедленно возвращался…

— Конечно… конечно… Он и сам понимает.

— Ну да, другого выхода у него не будет, после рас чета с тем Шейлоком останется слишком небольшая сумма… Ты очень неблагоразумно поступил, Август, поручив сыну покупку машин за границей. Впустил волка в овчарню…

— Очень уж ему хотелось поехать… он так меня просил, что я, croyez moi, cher comte[345] не мог ему отказать..

— Слишком ты балуешь сына, Август, — с кислой улыбкой заметил старый граф. — Смотри, как бы это не кончилось плохо для вас обоих…

— Что ты хочешь этим сказать? — насторожился Август.

— Вильгельму только двадцать семь лет, а у него уж больше чем на сто тысяч долга, — с небрежным пожатием плеч ответил старший брат. — Я дал вам под Алексин и Дембовлю восемьдесят тысяч да тридцать вы должны Цезарию…

— Oh, ce pauvre César! Зачем ему деньги? Подождет, пока Вильгельм женится, а там…

— Пардон! — резко оборвал его старый граф. — Цезарию долг должен быть возвращен в первую очередь. Я с собой денег в могилу не возьму, которая уже близка… Цезарий же… как знать, может, он со временем поумнеет и вспомнит про долг. Тогда немедленно верните ему деньги. Слышишь, Август? Немедленно! Даже если меня уже не будет в живых…

— Eh bien! Eh bien! — воскликнул Август, к которому постепенно возвращалась его обычная самоуверенность. — Сто двадцать тысяч… это нас еще не разорит… А если разобраться, Вильгельм не так уж много тратит, даже совсем немного…

— Ça ira![346] — сказал старый граф, слегка ударяя щипцами по углям.

Август снова беспокойно заерзал в кресле. Удовлетворенный благоприятным исходом своего дела, он теперь поминутно поглядывал в окно, мечтая поскорее вырваться из душного, полутемного кабинета, проехаться верхом в Уяздовские аллеи и уже предвкушал удовольствие от вкусного завтрака в веселой компании, когда звонко захлопают пробки и шампанское польется рекой.

Святослав видел, что брат, добившись своего, всем существом стремится прочь, на волю. Он улыбнулся презрительно, нахмурился, бог знает почему, и, позвонив камердинеру, велел подать перо и бумагу.

Покидая роскошный, но мрачный и неуютный кабинет брата, Август снова был самим собой. Бравый, с высоко поднятой головой, веселым блеском в глазах и блаженной улыбкой на пухлых ярко-красных губах, обрамленных черными веерами распушившихся бакенбард, он снова готов был жадно впивать чары и соблазны жизни. Положив в кошелек адресованную банкиру записку брата, он, напевая, сбежал вниз по лестнице в огромную нарядную прихожую и хотел уже выскочить на улицу, где его ждала элегантная коляска, но вдруг, осененный какой-то мыслью, как вкопанный остановился и с минуту что-то соображал.

Нет, для графа Августа еще не настал тот блаженный миг, когда можно беззаботно, со спокойной совестью окунуться в водоворот радости и развлечений. Предстояло заняться еще одним неприятным, но важным и срочным делом, касавшимся чести и благополучия семьи. А в таких вопросах граф Август был тверд и непоколебим. И вот, хотя солнце светило ярко и приветливо, с улицы доносился веселый звон бубенцов, где-то на конюшне ржал любимый верховой конь, заждавшийся хозяина, а при мысли о завтраке текли слюнки, он отошел от двери и спросил лакея:

— Скажи-ка, милый, что, граф Цезарий у себя?

— Его сиятельство — у ее сиятельства графини.

Август призадумался. С племянником он непременно хотел сегодня увидеться… Но наносить из-за этого визит обожаемой невестке? Он даже поежился. Чего, однако, не сделает из чувства долга мужественный человек!

— Ступай, любезный, доложи обо мне графине, — приказал он.

Лакей скоро вернулся с низким поклоном.

— Ее сиятельство просят!

IV

Когда графине доложили утром о приезде младшего сына, на лице ее не выразилось никаких чувств: ни радости, ни гнева. Она лишь слегка нахмурилась, задумавшись о чем-то; но потом, как ни в чем не бывало, присела за маленький столик с роскошно сервированным завтраком.

За чашкой утреннего шоколада графиня имела обыкновение читать нравоучительные и религиозные. сочинения. Душеспасительное чтение на целый день наполняло сердце этой ревностной христианки безмятежным покоем, смирением, безразличием ко всем мирским делам и соблазнам.

Так и сейчас рядом с фарфоровой чашкой лежала небольшая книжечка в бархатном переплете, на котором золотом вытиснено: «Глас горлицы, воркующей в пустыне, или Воздыхания набожной души о лучшем мире».

Неслыханное дело: графиня читала польскую книгу! В разговорах ей иногда волей-неволей приходилось прибегать к убогому, непоэтичному родному наречию; но думать и читать, а тем более беседовать с богом она могла только на благозвучном, богатом и изысканном языке франков.

Однако на сей раз у нее был серьезный повод для этого. Передавая вчера своей духовной дочери «Глас горлицы», аббат Ламковский сказал, что ежедневное чтение этой трогательной и поучительной книги помогает переносить жизненные тяготы и невзгоды, возвышает и приобщает к вечному блаженству. И вот графиня вместе с горлицей сокрушалась над несовершенством мира сего. Печальные, задумчивые ее глаза были как раз устремлены на страницу, где неутешная горлица с удивительными для этой нежной и миролюбивой птички ненавистью и ожесточением клеймила грехи, пороки, гнусности, преступления рода человеческого. Вдруг вереницу зловещих видений и поток яростных проклятий во славу господа перебил робкий, испуганный голос горничной, которая спрашивала, не угодно ли графине принять сына?

Всякому терпенью есть предел, и наша праведница в ниспадающем живописными складками пестром восточном халате сидевшая за чашкой шоколада и серебряной корзиночкой с бисквитами, в сверкающем позолотой и зеркалами, устланном коврами и благоухающем розами будуаре, теплом, как весна, и тихом, как сама тишина, недовольно поджала губы и сдвинула черные брови. Кто это прерывает ее размышления о бренности всего сущего и ничтожестве ближних?

— Что тебе, Алоиза? Как ты смеешь мешать мне? — не отрывая глаз от страницы, резко и сердито спросила она.

Тон простительный, если принять во внимание, как была она увлечена богоугодным чтением и какое безмерное и справедливое отвращение испытывала ко всей суете мирской.

Алоиза еще испуганней повторила свой вопрос.

Графиня не сразу решилась расстаться с горлицей и взглянуть в глаза ненавистной суете, которая грозила вторгнуться к ней в лице сына.

— Проси! — наконец сказала она и, заложив страницу закладкой с искусным изображением мадонны с рыбами, откинулась на спинку кресла, а взор устремила на дверь.

Угадайте, читатель, каким взглядом огорченная и разгневанная мать встретила сына, который без ее согласия осмелился сделать предложение девице Козодой-Заноза-Книксен? Быть может, в ее глазах были слезы, печаль, прощение, нежная мольба, взывающая к его сердцу? Или взор метал громы и молнии? Ни то, ни другое. Взгляд, каким она посмотрела на сына, был невыразителен, как будничное платье, и невозмутим, как озеро в погожий день. Только легкое недовольство сквозило, пожалуй, за обычным спокойствием и равнодушием.

Зато, какое смятение чувств отразилось на лице Цезария, когда он вошел в будуар! Уважение, преклонение, почти суеверный страх, как перед божеством, и — крайняя растерянность, чуть ли не сознание своего полнейшего ничтожества.

По трем гостиным шел он с видом довольно независимым и лихорадочно блестящими глазами, как человек, принявший твердое и нелегкое решение. Но едва переступил порог будуара, глаза у него потускнели, словно по мановению волшебной палочки, брови поднялись, отчего на гладком юношеском лбу образовались две глубокие поперечные морщины. А встретившись глазами со взглядом матери — спокойным, невозмутимым и суровым, он заторопился и, как на грех, зацепился ногой за инкрустированное перламутром низенькое креслице, стоявшее перед таким же низким столиком. Чувствуя, что ноги не слушаются его и драгоценный столик вот-вот упадет, Цезарий призвал на помощь руки, которые сами искали точки опоры с того момента, как он увидел мать.

Но ничего не помогло. Легкий столик с тихим стуком упал на ковер, и к ногам графини покатилась фарфоровая вазочка для визитных карточек, которые белыми лепестками усеяли пол. Цезарий онемел и в горестном ужасе замер над ними, как над развалинами Карфагена.

Графиня с полунасмешливой, полусострадательной улыбкой молча взирала на триумфальное вступление сына в ее покои. А когда Цезарий, немного придя в себя, кинулся поднимать столик и собирать визитные карточки, тихо и спокойно сказала:

— Laissez ceci, César \ Алоиза уберет. Bonjour!

— Bonjour, maman! — прошептал Цезарий и, нагнувшись, поцеловал у матери руку.

Когда он выпрямился, графиня, уже не глядя на него, неторопливо помешивала золотой ложечкой шоколад.

Цезарий остался стоять. Оба некоторое время молчали. Наконец графиня заговорила первой:

— Eh bien! Как ты провел время в деревне?

— Очень хорошо, maman, — прошептал молодой граф и, не зная, куда девать руки, хотел облокотиться на высокую подставку мраморного бюста, но, наученный горьким опытом, вовремя спохватился и остался неподвижно стоять перед креслом матери.

— Очень рада, что ты не скучал, а то я боялась, что тебе будет не хватать общества.

— Что ты, мама, — оживился Цезарий, — я очень милое общество нашел там… Чрезвычайно милое…

При последних словах голос у него дрогнул, словно скрытая, невысказанная нежность и недоброе тоскливое предчувствие шевельнулись в душе.

— Vraiment? [347] — спросила графиня. — Милое общество в таком захолустье… Вот неожиданность! Что же это за общество? Уж не деревенские ли деды да оборванные ребятишки, с которыми ты всегда любил время проводить?

Цезарий молчал со страдальческим выражением.

— Non, maman. Я был на обеде у госпожи Орчинской и познакомился там с семейством Книксен… — ответил он наконец глухим голосом, который опять задрожал и прервался, но не от страха, а от еще более тоскливого, недоброго предчувствия…

— Eh bien! Но какая связь между этими Кли… Кви. Кни…

— Книксенами, — осмелился поправить Цезарий.

— Oui, Кник…сенами, — с трудом выговорила графиня, — между этими господами и твоим приятным времяпрепровождением?..

Цезарий поднял голову. Глаза, у него блеснули.

— В их обществе я провел самые счастливые часы моей жизни, — заявил он так пылко и решительно, что графиня не могла не обратить на это внимания. Но она сделала вид, будто ничего не замечает, и, по-прежнему глядя в чашку, безразличным тоном спросила:

— Vraiment? А-а!.. — прибавила она, словно припоминая что-то. — C’est vrai[348], ты действительно писал мне об этом семействе. Qu’y avait-il là dedans? [349] Да, теперь я, кажется, окончательно вспомнила… ты увлекся какой-то девицей по фамилии Кви… Кли… Книксен…

— Дорогая мама! — сказал дрожащим голосом Цезарий. — Я люблю ее и она меня любит.

— Comment? — величественно повернув голову и изумленно глядя на сына, совершенно спокойно произнесла графиня. — Ты еще не выкинул этот вздор из головы? Mais ce sont des billevesées, mon pauvre César[350]. И прошу тебя больше не говорить со мной об этом, особенно при посторонних. Не то ты станешь посмешищем и нас опозоришь… — И будто только сейчас заметила, что сын стоит, ласково прибавила — Asseyez-vous donc, César?[351]

Но Цезарий словно не слышал ласкового голоса матери. Он стоял со скрещенными на груди руками, с болезненной гримасой на лице и глубокой поперечной морщиной на лбу. Графиня допила наконец шоколад и стала внимательно разглядывать розочку на донышке чашки.

— Я очень огорчилась, — заговорила она, — когда узнала, что с продажей Малевщизны ничего не вышло. Тебе не под силу управлять большим имением, mon pauvre César!

Цезарий вздрогнул, будто очнувшись от сна.

— Chère maman, — тихо, но твердо сказал он, — прошу тебя, chère maman, очень прошу: благослови нашу любовь…

Графиня пожала плечами.

— Mon pauvre enfant, ты уже сам взрослый и должен бы знать, что о некоторых вещах говорить с матерью неприлично…

— Как, chère maman? — удивленно воскликнул Цезарий.

— Так, — продолжала графиня, по-прежнему глядя в чашку, — молодой человек твоего возраста и положения может погрешить… очень погрешить против правил строгой морали… Я этого не одобряю, как и вообще всех грехов и пороков рода людского. Но что делать? Приходится закрывать на это глаза. У природы есть свои тайные законы, о существовании которых я, к сожалению, знаю. Enfin[352], хвалить я этого не хвалю, но могу понять, que vous pouvez faire d'une mademoiselle Кли… Кви… Книксен… votre… maîtresse[353]. Но с матерью об этом говорить и, вдобавок, просить еще ее благословения — смешно и неприлично.

Цезарий недоумевал. Вдруг он выпрямился и с заблестевшими глазами воскликнул:

— Да нет же! Нет, chère maman, ты не поняла меня, я вовсе не это имел в виду…

— А что же? — с притворным удивлением спросила графиня. — Не понимаю…

Бледное, застывшее лицо Цезария залил яркий румянец.

— Chère maman, — дрожащим голосом начал он, и глаза его загорелись негодованием.

Но тут открылась дверь, и камердинер доложил о графе Августе.

— Проси! — отрывисто бросила графиня и спросила сына:

— А как со строительством часовни в Помпалине — скоро она будет готова? Я просила тебя ознакомиться с работами и подробней рассказать мне, как обстоят дела. Мне передавали, будто угловая башня слишком высока; это нарушает симметрию и портит общее впечатление. Тебе так не показалось?


Господа Помпалинские


Цезарий стоял, молча глядя в пол, будто не слышал Но графиня, не смущаясь этим, продолжала:

— Я не раз тебе говорила, Цезарий, что ты непростительно равнодушен к искусству. Музыки ты не понимаешь, а архитектура — c’est totalement du grec pour vous[354]. Правда, бог не наградил тебя талантами… Vous n’avez pas 1 intelligence du bien, mon pauvre enfant[355], но надо постараться, сделать усилие… faites un effort sur votre esprit…[356] ум, который всегда был глух ко всему возвышенному… Ты лишаешь себя в жизни огромного удовольствия, а кроме того, в твоем положении просто стыдно быть невеждой в искусстве, mon pauvre enfant…

— J ai 1 honneur de vous présenter mes hommages, comtesse![357]— раздался в дверях будуара баритон графа Августа.

Приветствие еще звучало в воздухе, когда другой мужской голос за спиной графа Августа сладко и вкрадчиво произнес:

— Здравствуйте, графиня и дорогой Цезарий!

Август посторонился, любезно пропуская аббата

Ламковского вперед. Графиня привстала.

— Bonjour, comte! Bonjour, oh, bonjour, monsieur l’abbé!

— Eh bien! — добродушно засмеялся Август, своей пухлой рукой стискивая руку племянника. — Le jeune comte цел и невредим. Литовская русалка его не похитила… Стыдись, Цезарий, ты не на шутку напугал нас с этой своей… comment donc…[358] Палкой… Щепкой… Занозой… Как сказал бы мой сын Вильгельм…

— Pardonnez-moi, comte[359],— медоточивым голосом перебила графиня, — не сомневаюсь, что Вильгельм сказал бы что-нибудь весьма поучительное: но в этом уже нет надобности… Цезарий давно забыл о своем нелепом намерении и сам не уверен, были ли у него такие намерения, о которых даже говорить неприлично.

— Vrai?[360]—удивился Август, — Забыл?.. Давно забыл?.. Так быстро?..

— Дорогой Цезарий, — вкрадчиво заметил аббат, — хорошо помнит святую заповедь, которая учит чтить родителей своих, а значит, и старших в семье, а также уважать семейные традиции…

— Забыл! — повторял Август. — И хорошо сделал. Chose… Но когда же он успел, если, по словам Фридери-ка, эти господа вместе с ним приехали в Варшаву?..

Графиня вздрогнула и покраснела.

— Oh,!а demoiselle! [361]— вырвалось у нее, но она быстро справилась со своим волнением и спокойно спросила: — Est-ce vrai, César? [362]

— Oui, chère maman, c’est vrai [363],— без колебания ответил сын.

— Voilà! — вскричал дядюшка. — Quand je vous disais, comtesse [364], он не мог забыть…

— Eh bien! Что нам за дело, если кому-то вздумалось приехать в Варшаву! Каждый большой город — с est un caravansérail[365], никому не возбраняется в нем останавливаться. Впрочем, эта история меня больше не волнует — я убедилась, что мою волю Цезарий уважает и помнит о своих обязанностях по отношению к брату, которому его неосмотрительность могла бы навсегда испортить репутацию в свете. Я — мать, и никто лучше меня не знает моего сына. Отказав ему во многих дарах своих; Провидение наделило его добрым сердцем и смиренным сознанием своего несовершенства. Он не захочет огорчать свою мать и портить жизнь брату. Он знает, что на собственные силы не может положиться и что единственная опора для него — это советы и наставления родных, а единственный путь заслужить милость божию и общее уважение — забыть о себе и посвятить свою жизнь семье. Да, monsieur le comte, да, monsieur l’abbé, я беседовала сегодня avec mon pauvre César [366], поняла его состояние, и эта напугавшая нас всех история предстала передо мной совсем в ином свете… Молодой граф может… развлекаться… как угодно и с кем угодно, но это никогда не выйдет за рамки приличий, et je vouy prie, comte, n’en parlons plus! [367]

Легко сказать: «Не будем говорить», труднее сделать. Впрочем, графиня так спокойно и уверенно, с таким достоинством произнесла свой монолог, что окончательно убедила графа Августа, который стал торопливо застегивать свой, увы, не парадный сюртук. Но разве мог он предположить, в удрученном состоянии уходя сегодня из дома, что его ждет нечаянная семейная радость?

К счастью, на сюртуке тоже были пуговицы, — правда, без топориков, лопаточек и горшочков, но вполне отвечавшие своему назначению. И вот, застегнувшись сверху донизу, граф подошел к застывшему на месте племяннику, взял его холодную как лед, дрожащую руку в свои пухлые ладони, и, высоко подняв голову с торчащими в обе стороны черными веерами бакенбард, произнес:

— Cher neveu! Я почитаю величайшим счастьем от своего имени и от имени моего отсутствующего сына Вильгельма поздравить тебя с благоразумным поступком и… chose… с той силой духа, которую ты проявил, памятуя о высоком положении семьи, к которой вместе с тобой имеем честь принадлежать и мы с моим отсутствующим сыном Вильгельмом. Да, cher neveu, земля наша… круглая… chose… я хотел сказать, прекрасна и богата радостями, которыми я, откровенно говоря, malgré… malgré ma… cinquantaine bien sonnée [368], никогда не пренебрегаю, но всегда помню при этом о приличиях и… chose… морали. Поэтому… je m’en vante…[369] я до сих пор бодр и жизнерадостен, а для светского человека это неоценимое достоинство, оно… chose… скрашивает наше существование. Но, cher neveu, женитьба — не развлечение, позволительное мужчине в нашем положении, а шаг серьезный. Мы с моим незабвенным братом Ярославом доказали это на деле… Здесь присутствует моя уважаемая невестка, урожденная княгиня Икс, а моя безвременно скончавшаяся Берта была в девичестве баронессой фон Шварцхаузен. Желаю и тебе, cher neveu, от имени своего и моего отсутствующего сына Вильгельма последовать примеру твоего незабвенного отца и моему… ton oncle bien affectueux [370] и вступить в брак, достойный твоего имени, на радость и… chose., гордость твоей семьи, к которой вместе с тобой имеем честь принадлежать и мы с моим отсутствующим сыном Вильгельмом.

Закончив эту речь, граф Август заключил племянника в объятия и громко чмокнул в обе щеки. Но Цезарий был так бледен, холоден и неподвижен, словно соляной столп, в который, по преданию, превратилась несчастная жена Лота. Выпущенная дядюшкой, рука его бессильно упала, и тотчас ее подхватили теплые, атласно-белые руки аббата Ламковского.

— Возблагодарим господа, он услышал мои молитвы, — сладко улыбаясь и растроганно глядя на Цезария черными, бархатными глазами, сказал он. — Наивысшим моим желанием было внушить графу Цезарию чувство смирения и послушания. Не полагайся на свои силы, говорил я ему, ибо у тебя их меньше, чем у других. Не полагайся на свой разум, ибо человеку свойственно заблуждаться, особенно, если Провидение неисповедимой волею своей лишило его здоровья. Не доверяй голосу сердца, ибо плоть наша греховна. Я всегда говорил молодому графу: бог дал тебе умную, добродетельную мать, и после бога — она твоя первая наставница и опора в жизни. Возблагодарим же всевышнего, старания мои не пропали всуе. Юный граф не полагается на свои силы и разум, не доверяет голосу сердца; он слушается и почитает мать свою. Мы одержали победу, графиня! С божьей помощью спасли от жестоких страданий и несчастий слабую душу этого доброго юноши. Мать-христианка может раскрыть свое сердце и объятия послушному, покорному сыну. Графиня, обнимите же сына, поцелуйте его склоненное чело, пусть он ощутит благостное величие добродетели, сладость выполненного долга!

— Venez, César, que je vous embrasse, mon pauvre… pauvre enfant! [371]— воскликнула графиня и протянула обе руки к сыну, но тот словно прирос к полу.

Странно! Вместо того чтобы с криком радости или слезами умиления броситься в материнские объятия, которые раскрывались для него так редко — он даже не помнил, случалось ли это вообще когда-нибудь, — Цеза-рий только поднял смертельно-бледное лицо и огляделся вокруг, не двигаясь с места.

А какие чудные были у него глаза! Всегда доверчи во-ласковые или мутные и пустые, они потемнели и стали глубокими, как пропасть, на дне которой горел огонь сдерживаемого гнева или страдания. Бескровные губы дрожали, словно пытались что-то сказать. Но он промолчал, провел ладонью по лбу и с поникшей головой и бессильно повисшими руками медленным, но твердым шагом покинул будуар.

— Что с ним? — недоумевал дядюшка.

Аббат тоже был сбит с толку, а лицо графини выражало гнев и тревогу. Однако мужественная женщина взяла себя в руки и спокойным, даже сладким голосом сказала:

— Я не вижу в поступке моего сына ничего странного. Конечно, он страдает, оттого что его увлечение так несчастливо кончилось… mais ça passera vite *. A его неразговорчивость и неумение себя вести, к сожалению, ни для кого не новость!

— Нет, графиня! — патетически воскликнул аббат. — Это плохой знак: молодой граф ни единым словом не ответил на доброжелательную речь своего дяди и мою, не кинулся в материнские объятия, с такой нежностью и великодушием раскрытые перед ним. Я вижу в этом зловещее знамение нашего испорченного века, заразившего юношество духом отрицания и неверия. Боюсь, как бы наш бедный граф Цезарий не утратил своих немногих достоинств — доброты, кротости и смирения, которые до сих пор искупали его недостатки.

— Mon Dieu! — прошептала графиня. — Я тоже этого немного боюсь. У него никогда не было такого лица и — потом — он вышел из комнаты без моего разрешения!

— Quand je vous le disais! — вскричал граф Август. — Quand je vous le disais, comtesse[372], что Цезарий не мог забыть эту романтическую историю! У него внутри бушует пламя, пожар, et je vous le disais, comtesse, с него нельзя теперь спускать глаз. Мало ли что он может выкинуть… Побеги, похищения, тайные венчания, гражданские браки в наше время совсем не редкость… И не успеем мы оглянуться, как мадемуазель Заноза станет графиней Помпалинской…

Графиня побледнела. Тайный брак! Эти слова огненной стрелой пронзили ей душу.

— Soyez tranquille, monsieur le comte[373],— сказала она высокомерно, — Я за ним послежу…

Между тем Цезарий не то в третьей, не то в четвертой гостиной лицом к лицу столкнулся с братом, который шел к матери.

— Ah, te voila, César![374] — воскликнул Мстислав. — Eh bien, — прибавил он, кончиками пальцев дотрагиваясь до руки Цезария, — comment va ta belle au bois dormant? [375]. Говорят, ты нашел в литовских пущах неведомую миру богиню и даже в Варшаву ее привез. Je t en félicite, mon cher! [376] Ты казался всегда таким скромником, но в тихом омуте черти водятся! Là, là, tu as le coeur vierge! [377] Смотри только, как бы эта лесная дива совсем тебя не опутала…

— Мстислав! — перебил его Цезарий и метнул на брата такой взгляд, что тот вытаращил глаза.

— Eh bien, — спросил он, — qu’y a t-il à ton service? [378]

— Мстислав, — понизив голос и опустив глаза, повторил Цезарий. — Ты всегда… всю жизнь надо мной издевался, говорил маме, что я глуп, смешон, неловок, bon à rien… Нет, нет, не в этом дело! Ты был отчасти прав… Но прошу тебя, невесту мою не оскорбляй… Я люблю ее!

Мстислав рассмеялся ему в лицо.

— Maman, maman! Слышишь, что говорит наш влюбленный пастушок? — С этими словами он вбежал в гостиную матери.

Апартаменты Цезария, как и комнаты брата, были расположены внизу и обставлены так же роскошно. Через минуту Цезарий входил к себе в гостиную, где его ждал Павел. С трудом дотащился он до ближайшего кресла, сел и, опершись локтями в стол, закрыл руками лицо. Из оцепенения его вывел голос Павла.

— Ну что, Цезарий? Здорово тебе попало?

Цезарий медленно поднял голову и махнул рукой.

— Знаешь, Павлик, я чувствую себя так, будто меня с дыбы сняли…

— Ничего не скажешь, приятное ощущение.

— Отвратительное! Ты не представляешь, Павлик, как мне плохо! — воскликнул Цезарий схватясь за грудь, словно его пронзила острая боль. — Чего им от меня надо! Что я им сделал? За что они меня так ненавидят и презирают?

Он помолчал немного, глаза у него были опущены, лоб нахмурен. Но вдруг он вскочил и возбужденно заговорил:

— Да, Павлик, в этом я могу признаться только тебе, и мама, и дядя, и этот аббат, которого я не переношу, относятся ко мне, как к малому ребенку, как к идиоту… Слова не дают сказать! Мои желания, чувства для них просто глупость. А за кого они принимают девушку, которую я люблю… этого я даже не в силах повторить!..

Он опять замолчал, а потом продолжал неуверенно:

— Просто не знаю, как мне быть. Мама, конечно, святая женщина, но меня она не любит… А может, меня вообще нельзя любить?.. Но вот ведь они полюбили меня… Нет, все равно мама — святая, а дядя Август — почтенный и ученый человек… Хотя, знаешь, Павлик, когда он произносит свои знаменитые речи, я слушаю, слушаю и не улавливаю ровно никакого смысла… Однако все считают его ученым… Скажи, Павлик, имею я право их огорчать: ведь тогда они совсем меня разлюбят? Как это неприятно… Но… — Он поднял на друга скорбные, горящие глаза и с жаром воскликнул: —…От нее я не могу отречься, это сверх моих сил!.. Я безумно люблю ее! Она — ангел!

Он закрыл руками лицо и долго сидел молча.

— Знаешь, Павлик, когда я не вижу ее, мне кажется, будто солнце зашло и наступила непроглядная ночь… — Он говорил тихим, мечтательным голосом. — Как я их всех люблю… Как люблю! Смотрю на пани Джульетту, и мне кажется, что у меня есть мать… А отца Делиции я почти каждую ночь вижу во сне… Какое сердце у этого человека! Знаешь, Павлик, я готов ухаживать за ним, как слуга. А ради нее, ради Делиции, чего бы я не сделал! О, моя дорогая! Моя красавица! Белоснежная, чистая розочка! Они совсем тебя не знают! Боже, чего они только не говорили про тебя!

Последние слова он произнес совсем тихо, почти шепотом, и в его глазах, сиявших чистой бирюзой, блеснула слеза.

— Нет! — закричал он. — Я ни за что не расстанусь с ней! Не откажусь от нее!.. Я не могу расстаться с ними! И зачем только я родился Помпалинские? — в раздумье сказал он. — Заснуть бы и проснуться кем-нибудь другим, кем угодно… свободным, сильным и… женихом Делиции!

Павел усмехнулся, но ничего не сказал, хотя у него чуть не сорвалось с языка, что, окажись Цезарий каким-то чудом не Помпалинским, не видать бы ему Делиции как своих ушей. Впрочем, он и сам был сегодня не в духе.

— Видно, такова участь всех влюбленных Помпалинских. На пути их счастья — тысячи преград, — сказал он, вставая. — Думаешь, мне, брат, весело? Так весело, что хоть камень на шею да — в Вислу! Только смелости не хватает.

Павел старался говорить шутливо, но в его голосе сквозило неподдельное страдание, а всегда веселое лицо было печально. Цезарий вскочил с кресла и обнял его за шею.

— Что с тобой, Павлик? Я никогда не видел тебя таким грустным! Неужели ты тоже влюблен? — спросил он, понижая голос.

— Эх, сегодня как-то особенно тянет излиться… — ответил Павел. — Когда сердце переполнено — чувства просятся наружу… Вот ты, Цезарий, знатен и богат, а я всего-навсего — бедный воспитанник твоего отца, но мы с тобой оба одинаково несчастны! Да, я люблю красивую и добрую девушку, а ей грозит чахотка, оттого что она голодает и дышит табачной пылью…

Цезарий остолбенело смотрел на друга, который при последних словах схватился за голову. Но когда Цезарий полез в карман за кошельком, он остановил его:

— Не надо. Это не поможет! Они не примут милостыни!

Цезарий опечалился. Он так близко к сердцу принял несчастье друга, что на время забыл о своих собственных горестях.

— Павлик! — с мольбой сказал он. — Сведи меня к ним, познакомь с ее родителями, может, они не откажут ся от моей помощи…

— Нет, дорогой Цезарий, это невозможно! Я и сам еще не был у них, хотя уже полдня в Варшаве и все сердцем рвусь к ней… Только издали видел, как, блед ная, похудевшая, она спешила на фабрику. А проход:; мимо ворот, за которыми я спрятался, кашляла…

— Павлик, почему же ты не идешь к ним?

— Не могу и никогда больше не пойду! Никогда! — с отчаянием вскричал Павел.

— Но почему? Почему? — допытывался Цезарий.

— Разве я имею право допустить даже мысль о же нитьбе.

— А почему бы нет?

— Ах ты, наивное, неопытное дитя! — с печальной и чуть насмешливой улыбкой молвил Павел. — Чтобы воздвигнуть семейный алтарь, выражаясь высоким стилем, требуется…

— Что? Ну, что?

— Крыша над головой да кусок хлеба.

Цезарий задумался, а когда он заговорил, в его голосе звучала просьба.

— Павлик, разве я не могу тебе помочь?

Павел поцеловал его в лоб.

— Нет, Цезарий! Знаешь, что мне нужно? Несколь ко тысяч рублей, чтобы обучиться ремеслу и начать ка кое-нибудь дело… Откуда ты их возьмешь? Раздавать яблоки и булки бедным ребятишкам на улице, покупать книги возами или дарить мне и Фридерику золотые часы — это тебе по карману, но помочь в беде человеку, устроить его судьбу, оказать услугу, требующую немалых денег, ты не можешь — таких средств у тебя нет..

Павел еще раз поцеловал двоюродного брата и со шляпой в руке направился к двери. Но Цезарий, слушав-шии его в глубокой задумчивости, вдруг вскочил и схватил его за плечо.

— Почему я не могу тебе помочь? Разве у меня нет денег, чтобы, как говорил старый Книксен, делать добро, не яблоки и часы дарить, а приносить людям настоящую пользу? Почему я не могу помочь тебе и твоей любимой? Почему? Разве у меня не достаточно средств? Разве я не унаследовал от отца, как и Мстислав, огромное состояние? Разве Малевщизна с пятью фольварками — не моя собственность? — одним духом выпалил он, и глаза у него загорелись гневом, обидой и недоумением.

— Придет время, ты сам ответишь себе на эти вопросы, Цезарий, — сказал Павел. — Я — бедный родственник и до сих пор живу в вашем доме из милости, как же я могу сказать правду? Если я открою тебе глаза, меня заподозрят, что я это сделал из корысти, чтобы воспользоваться твоей добротой, и сочтут неблагодар ным и предателем. До свидания!

Он ушел. Цезарий печально, понуро стоял посреди комнаты.

Из задумчивости его вывел слуга, который принес на подносе изящный, благоухающий конверт. Обрадованный Цезарий торопливо схватил письмо и прочел следующее:

«Две одинокие женщины в чужом, незнакомом городе ждут посещения своего друга — графа Цезария».

А внизу — инициалы: Дж. К. Значит, писала не Делиция, а ее мать. Но Цезарию было все равно: он в восторге прижал письмо к губам и через несколько минут уже мчался в гостиницу «Европейская».

V

Прошла почти неделя. Цезарий то был на верху блаженства, то впадал в отчаяние, то принимал твердое решение, то снова сомневался и колебался. Домочадцы его не видели. Он по целым дням пропадал в «Европейской» у двух приезжих дам из Литвы или бесцельно бродил по городу, погруженный в свои думы и заботы, не замечая оборванных уличных ребятишек, которые выклянчивали свое обычное подаяние — яблоки и медяки. Возвращаясь домой поздно вечером, Цезарий искал общества Павла, но тот был в последнее время мрачен, молчалив и избегал его, как и прочих членов графской семьи.

Однажды утром Павел зашел в спальню молодого графа и увидел, что тот сидит перед зеркалом и старательно присыпает пудрой свое длинное скуластое лицо. И хотя на душе у Павла кошки скребли, он не мог удержаться от смеха.

— Что ты делаешь?

Цезарий смутился:

— Видишь ли, Павлик, только не смейся надо мной, — я ведь некрасивый, и лицо у меня какое-то темное, все в пупырышках, а Делиция вчера сказала, что ей нравятся мужчины с белой кожей…

В другой раз Павел встретил влюбленного юношу на улице с огромным букетом оранжерейных цветов.

— Красивые цветы! — заметил Павел.

— Это для нее, — прошептал Цезарий. — Она обожает цветы и грустит без них… Знаешь, Павлик, я счастлив, когда могу доставить ей хотя бы самое маленькое удовольствие…

— Все это хорошо, но что же дальше?

— Как дальше?

— Ну, когда свадьба будет?

Радостный блеск в глазах Цезария моментально угас, а на лице изобразилось безнадежное отчаяние.

— Ах, Павлик, — простонал он, — если б я это знал!..

— Кому же знать, как не тебе? Пора предпринять что-то.

Помолчав немного, Цезарий сбивчиво и запальчиво заговорил:

— Что я могу предпринять, когда со мной никто не хочет даже разговаривать… Просил несколько раз доложить о себе маме — она не пожелала меня видеть и сказалась больной… Дядя Святослав тоже меня не принимает. А Мстислав, завидев, или убегает или такое начинает говорить, что мне в пору самому ноги уносить, чтобы беды не случилось… Как видишь, родные знать меня не желают…

Цезарий произнес последние слова с горькой насмешкой. В его устах это звучало так необычно, что Павел пристально посмотрел на него и заметил в глазах глубоко затаившуюся печаль.

Хотя графиня не виделась с сыном, она была отлично обо всем осведомлена: начиная с того, где он пропадает целыми днями, с кем катается по Уяздовским аллеям, вплоть до букетов, бонбоньерок и рисовой пудры.

Как ей это удавалось — непонятно! Нелепо предположить, чтобы такая достойная и добродетельная дама могла унизиться до выслушиванья сплетен старого камердинера или болтовни легкомысленной Алоизы. Нет, шпионство, слежка, собирание слухов о собственном сыне были не в правилах этой честной, благородной, во всех отношениях безупречной и уважающей себя особы. Но, может, свершилось чудо и она обрела дар ясновидения? Или та горлица, что безутешно оплакивала гре-хопадение человечества, обратилась в почтового голубя и летала по городу, зорко следя за ее сыном?..

Как бы то ни было, графиня знала все, до мельчайших подробностей. И через несколько дней убедилась, что ее тонкая дипломатия, такт и твердость ни к чему не привели. Сын продолжал выказывать несвойственное ему раньше упорство и своеволие. Опасность породниться с семейством Кли… Кви… Кни… стала грозной в своей реальности. Обычные, домашние средства не годились, и для предотвращения беды пришлось прибегнуть к более сильным.

По этому поводу она долго совещалась со своей совестью и утешителем — вкрадчиво приторным аббатом; значительно короче был разговор с деверем: только угрожающая опасность заставила графиню побороть отвращение и снизойти до откровенности с ним. Но ни обходительный аббат, ни грубоватый граф Август нужного совета не дали.

Кто-то из них намекнул, что не худо бы заручиться лекарским свидетельством, что Цезарий не в своем уме. И тогда на законном основании установить опеку не только над его имуществом (что уже было свершившимся фактом), но и над ним самим. Кому принадлежала эта идея — неважно, но графиня ее отвергла. Как? Публично признать, что у них в семье сумасшедший? Скандал! Позор! А ведь дело как раз в том, чтобы избежать скандальной огласки и позора. Значит, пользы никакой, а материнское самолюбие пострадает.

Один из советчиков распалился до того, что даже настаивал на физическом принуждении. Но это было до того пошло, грубо и неприлично, что графиня в ответ только презрительно промолчала. Итак, не получив дельного совета, графиня, помолившись богу, решила действовать на свой страх и риск.

И молитва ее была услышана. Графиню осенила гениальная мысль — воспользоваться неким универсальным средством, которое безотказно действовало во все времена и эпохи, и таким образом предотвратить несчастье и заодно унизить (это последнее было как бальзам для ее доброго, сострадательного сердца) подлую выскочку и провинциалку из гостиницы «Европейская», посмевшую заманивать в свои сети сына урожденной княгини Икс.

Черные глаза графини зловеще сверкнули. Она позвонила камердинеру и велела немедленно вызвать Це-гельского — адвоката и поверенного графской семьи. Цегельский скоро приехал и долго беседовал с графиней. Сначала из комнаты доносился его спокойный, ровный голос, в чем-то убеждавший графиню, а потом в нем послышались просительные, даже молящие нотки.

Видно, он пытался от чегсГ-то отказаться, но графиня с присущей ей твердостью настояла на своем, и в результате Цегельский из дворца Помпалинских направился прямо в гостиницу. Физиономия у него была кислая, расстроенная. Наверное, он проклинал в душе и возложенную на него миссию, и графиню. Но делать нечего: такие клиенты не каждый день встречаются, а Цегельский был беден и обременен большой семьей…

Итак, посланец графини направлялся в гостиницу, где в самом дорогом, роскошном номере раздавались сейчас звуки фортепьяно. Книксены, приехав в Варшаву, на другой же день отправились к владельцу известнейшей в городе музыкальной мастерской и взяли напрокат лучший инструмент.

Потому что где это видано, чтобы светские дамы, одна к тому же на выданье, обходились без фортепьяно? Где есть невеста, там непременно должно быть фортепьяно. Это прописная истина.

Делиция сидела перед фортепьяно и, рассеянно перебирая клавиши, наигрывала какой-то чувствительный этюд. Час для приема гостей был еще ранний. Но Делиция уже была одета. Господи, как непохоже было ее платье на те, в каких она ходила в деревне. Хотя и там пани Книксен, благодаря отличному вкусу, умела из жалкого лоскута сотворить чудо, в Варшаве обе дамы целиком обновили свой гардероб. И Делиция стала еще очаровательней. Как хороша она была в новом платье от Thonnes'a, которое подчеркивало ее стройную фигуру и оттеняло нежные краски лица, — я передать не в силах и посему предоставляю дорисовать читательскому воображению!

В гостиную вошла пани Книксен — тоже в новом платье. Если бы графиня Виктория увидала ее сейчас, она лопнула бы от зависти: откуда у этой Кви… Кли… Кни… деревенщины, выскочки такой вкус, такая величественная осанка, какой могла бы позавидовать чистокровная аристократка! В углу сидел Генрик и со скучающим видом листал какой-то журнал.

Мать, облокотясь на фортепьяно, окинула дочь оценивающим взглядом.

— Платье сидит на тебе безукоризненно! Вот что значит одеваться в столице! Гляжу я на тебя, Дельця, и думаю: грех было бы похоронить тебя в деревне. Зачахла бы ты, как и я, в глуши, вдали от света…

— Знаешь, мамочка, — Делиция улыбнулась. — Я было уже смирилась со своей печальной участью, а теперь просто не представляю, как можно всю жизнь прозябать в деревне!

— Да, доченька! — с нежностью сказала пани Книксен. — Хорошо сказал какой-то поэт: у каждого своя звезда, свое предназначенье. Твое предназначение — быть звездой…

— «Золотою звездой засияю в лазури», — замурлыкала Делиция и внезапно ударила по клавишам, — бурный пассаж прозвучал как победный клич или страстное желание.

— Одно только меня беспокоит, Делиция… — тихо заметила мать.

— Что, мамочка?

— Цезарий. Разве ты не заметила, как он побледнел и осунулся с тех пор, как приехал в Варшаву, какой стал рассеянный. По всему видно, что он страдает… Он влюблен в тебя без памяти — это несомненно, но страшно боится своих родственников.

— Ну и что? — беспечно спросила Делиция.

•— А то, что нельзя предугадать, кто победит: мы или семья.

— Не волнуйся, мамочка! Цезарий со мной ни за что не расстанется, я за это ручаюсь.

— Но до бесконечности так продолжаться не может…

— Пока это меня устраивает…

— Не понимаю тебя, Делиция. Ты что, воображаешь, будто мы можем позволить себе роскошь сидеть в Варшаве и тратиться? Ведь мы не Помпалинские…

— А знаешь, мама, — ни с того, ни с сего сказала Делиция, — на днях в Варшаву приезжает граф Вильгельм…

— Да, знаю! — с явным неудовольствием ответила мать. — Только прошу тебя, не забивай себе голову всякими глупостями. Лучше синица в руках, чем журавль в небе…

— Я стараюсь изо всех сил, но ничего не могу поделать: как вспомню его — сердце замирает…

Она ударила по клавишам и снова замурлыкала вполголоса: «Si tu savais, comme je t’aime… *»

Но тут вошел коридорный и подал пани Джульетте визитную карточку.

— Цегельский! — прочла она вслух. — Знаете, дети, кто это? Адвокат Помпалинских! Интересно, с чем он пожаловал? Проси, — бросила она лакею и, стараясь не выдать волнения, села на диван, но руки и губы у нее дрожали.

— Чего ему от нас нужно? — прошептала она.

Но времени на размышления не было — в дверях показался важный, представительный господин.

После краткого, церемонного приветствия посланец графини заговорил. Голос у него был негромкий и явно смущенный. Он не ожидал, что ему придется иметь дело с такими приличными, благовоспитанными людьми.

— Я пришел по поручению моей клиентки графини Виктории Помпалинской… — начал он и запнулся, бросив мимолетный взгляд на Делицию. Она стояла, опершись на руку брата, и спокойно глядела голубыми глазами на Цегельского.

— Не смущайтесь, — ледяным тоном сказала пани Книксен, — у меня от детей нет секретов.

— Дело, которое привело меня к вам, — поклонившись, медленно, словно подыскивая слова, продолжал юрист, — несколько щекотливого свойства. Надеюсь, сударыня, вы не осудите меня и, приняв во внимание мою роль в этом деле, за которое я взялся исключительно из уважения к графине, не сочтете наглецом.

— Я вас слушаю! — высокомерно сказала пани Джульетта.

— Мы слушаем, — повторил Генрик, выпрямляясь, и уставился на адвоката, давая понять взглядом: «В случае чего, будете иметь дело со мной».

«Какое дружное, благородное семейство!» — подумал адвокат. Но пора было начинать — молчание и так слишком затянулось.

— Известно ли вам, сударыня, что уже давно ведутся переговоры с одним знатным семейством относительно женитьбы графа Цезария и даже… и даже уже получено согласие… Поэтому графиня очень сожалеет, но считает своим долгом заявить, что ее сын не может… жениться на вашей дочери. Графине очень прискорбно, что упомянутые обстоятельства мешают ей породниться с вами, сударыня, и просила меня узнать…

Тут он опять осекся, и на его честном, открытом, хотя ничем не примечательном лице выступил румянец.

— Я слушаю, — с ледяным спокойствием сказала пани Книксен.

— Мы слушаем вас! — с достоинством повторил за ней сын.

Отступать было поздно, и незадачливый адвокат продолжал:

— Так вот, графиня просила меня узнать, не сочтете ли вы, сударыня, уместным и вполне… справедливым в том случае, если брак вашей дочери и молодого графа не состоится, принять в виде возмещения расходов на переезды и приданое… исключительно в виде возмещения расходов, сумму… в размере шестидесяти тысяч рублей.

Генрик вскочил с кресла.

— Сударь!

— Предоставь это мне, Генрик! — спокойно, но решительно сказала пани Книксен. После чего с чуть заметной усмешкой на побледневшем от волнения лице без тени высокомерия или издевки обратилась к адвокату:

— Признаться, предложение графини меня озадачило. Я не предполагала, что такая знатная дама может быть сведуща в торговле… торговле людскими судьбами и сердцами. Что до меня, то я абсолютно невежда по этой части и даже не уверена, правильно ли я вас поняла. — Приняв величественную позу, она продолжала: — Быть может, графиня, известная не только своими добродетелями, но и умом, сумела оценить в звонкой монете счастье родного сына. К сожалению, я не такая прозорливая мать, и предложение графини застигло меня врасплох. Какую сумму затребовать за счастье дочери, я не знаю и, очевидно, до конца дней своих не решу эту задачу. Будьте добры передать мои слова графине в ответ на ее любезное предложение. Кроме того, скажите ей: хотя породниться с семейством Помпалинских для нас — большая честь, мы откажемся от нее, если отношение графа Цезария к моей дочери изменит-ся. Но пока у нас нет оснований менять планов, которые, кроме нас и совершеннолетнего графа Цезария, никого не касаются. Прощайте, сударь.

Адвокат, красный как рак, встал и с неподдельным уважением поклонился мамаше. Потом повернулся с поклоном к детям. Генрик стоял выпрямившись, бледный, стиснув зубы; казалось, он молчал только из послушания. Делиция положив одну руку ему на плечо, другую прижала к сердцу. По ее страдальческому лицу медленно катились две крупные слезы.

Едва за злосчастным посланцем графини закрылась дверь, пани Книксен схватилась за голову и с перекошенным лицом повалилась на диван. С ней сделалась истерика.

— О! — всхлипывая, кричала она. — Делиция! Дорогая, любимая доченька! Вот последствия моего рокового замужества… Мало того, что я всю жизнь нуждалась, никаких радостей не знала, заживо похороненная в глуши… А теперь… первая встречная миллионерша смеет предлагать мне постыдную сделку… О Делиция, не дай тебе бог такой участи…

Генрик и Делиция бросились к матери. Они смачивали ей виски, целовали руки. Делиция тихо всхлипывала, Генрик вне себя от всего происшедшего уже взялся за шляпу, чтобы бежать за доктором, как вдруг рыдания стихли. Пани Книксен замерла на диване, обратив к двери нервически подергивающееся лицо, по которому струились слезы. Эта разительная перемена была вызвана появлением Цезария. Из-за огромного букета выглядывала его растерянная и испуганная физиономия.

— Что случилось? — спросил он. — На лестнице я встретил Цегельского… хотел спросить, почему он здесь, но он летел сломя голову и даже не остановился! Зачем он приходил? Вы плачете… и вы тоже… Делиция, ты плачешь! Что случилось?

— Граф! — торжественно изрекла пани Книксен, вставая с дивана. — Очень сожалею, но я должна вам отказать…

Цезарий выронил букет, и он упал на пол к его ногам. Лицо его исказилось от ужаса, он открыл рот, силясь что-то сказать, но не мог вымолвить ни звука.

— Да! — поддакнул Генрик. — Поверь, Цезарий, нам очень неприятно, но иначе мы не можем поступить.

— Граф! — Делиция гордо выпрямилась, и глаза у нее сверкнули. — Передайте вашей матери, что меня ни за шестьдесят тысяч, ни за какие деньги не купишь.

Цезарий обезумелым взглядом обводил окружающих.

— Не понимаю, — прошептал он, — ничего не понимаю…

— Хорошо, я вам объясню, граф! — сказала пани Книксен, стараясь унять судорожную дрожь.

— Графиня через своего адвоката предложила нам шестьдесят тысяч отступного, если Делиция откажется стать вашей женой. Но она жестоко ошибается, если думает, что люди, менее богатые, торгуют счастьем своих детей. Да, она жестоко ошибается… Лучше нуждаться и влачить жалкое существование вдали от света, чем унижаться до таких позорных сделок!.. Делиция скорее умрет от горя и отчаяния…

— Поверь, Цезарий, — с важностью заявил Генрик, — если бы это предложил мужчина, я потребовал бы сатисфакции!..

Делиция, смертельно бледная, с дрожащими на кончиках ресниц слезами, не проронив ни слова, спряталась в оконную нишу.

Они были искренне возмущены. Продать Делицию за деньги! Какая низость! Какое чудовищное, возмутительное предложение!

— Боже мой! — простонал Цезарий. — Теперь я все понял! О мама, мама!

Не думайте, что восклицание это относилось к родной матери Цезария. Нет, оно было обращено к пани Книксен, перед которой он упал на колени и дрожащими от сдерживаемых рыданий губами целовал ей руки.

— О мама! — шептал он. — Не заставляйте меня расплачиваться за чужую вину! Я без вас жить не могу! Вы единственные мне близкие люди на свете! — Он встал с колен, провел рукой по лбу и, заикаясь, сказал — Неужели я должен с вами расстаться?! Нет! — вырвалось у него. — Нет! Никогда! Вы меня любите, вы такие добрые!.. Вы понимаете, что я не виноват… Я очень, очень несчастен!..

Бурное, искреннее признание немного смягчило гнев оскорбленного семейства. Генрик молча пожал Цезарию руку, пани Книксен, сменив гнев на милость, сказала:

— Простите, паи Цезарий, за откровенность, но в том, что произошло, есть немалая доля вашей вины.

— Моей?! — ужаснулся Цезарий.

— Да. Если бы вы действовали решительней, ваши родные не посмели бы так себя вести с нами. Вы думаете, я не знаю, что вашей матери и брату давно полагалось бы нанести нам визит? Но кто из ваших родных хотя бы ради приличия навестил нас? Где там! Они нас знать не желают и еще распускают разные сплетни. Неужели вы думаете, я стала бы все это терпеть, если бы не Делиция и не моя привязанность к вам?..

— О, моя дорогая, любимая мама! — прошептал Цезарий, покрывая опять поцелуями руки пани Книксен.

— Так вот, будь вы настойчивей, день свадьбы был бы уже назначен, а ваши родные, поставленные перед фактом, вели бы себя иначе!.. Я говорю это не для того, чтобы повлиять на вас, — после всего случившегося вряд ли можно что-нибудь поправить.

— Не говорите так! Не надо! Я этого не перенесу! — воскликнул Цезарий и с заблестевшими глазами подбежал к Делиции, которая стояла, отвернувшись к окну.

— Делиция! — заглядывая ей в лицо, спросил он дрожащим голосом. — Вы меня простите?

Во взгляде, каким она посмотрела на него, были обида и нежность, негодование и прощение.

— Вашей матери я не прощу никогда, — сказала она, — а вам мне прощать нечего.

— Да, — печально, но с необычной решительностью ответил Цезарий, — ваша мама права, я вел себя постыдно и глупо, был, как всегда, bon à rien. Но сегодня я увидел, какая опасность угрожает моему счастью., и понял, каким это было бы для меня страшным ударом!

Он наклонился к невесте и едва слышно прошептал:

— Делиция! Ангел мой ненаглядный! Ты не разлюбила меня?

— Я отношусь к вам по-прежнему, — тихо ответила Делиция.

Цезарий поднял лицо. Одухотворенное любовью и решимостью, оно было в этот момент прекрасно.

— Разрешите мне прийти через час? — спросил он.

Пани Книксен сделала вид, что колеблется.

— Разум велит мне сказать «нет», но я вас так люблю, и расстаться с вами было бы нам очень грустно…

— Приходи, приходи, Цезарий! — прибавил Генрик. — Чего там… В жизни и не такое приходится терпеть… особенно от женщин. С какой стати ты должен страдать из-за пристрастия твоей матери к арифметическим выкладкам.

— Но ставлю вам одно условие, дорогой Цезарий, — назидательным тоном промолвила пани Книксен, — подобные истории не должны повторяться, и вашу свадьбу, дети, больше откладывать нельзя… Я оставила в деревне мужа и сына, мне пора возвращаться…

Получив великодушное прощение, Цезарий покинул гостиницу и, счастливый, окрыленный, с сердцем, переполненным любовью и благодарностью к этим людям, которые не отвергли его, быстро зашагал по улице. Дома первому попавшемуся слуге он велел доложить о себе графу Святославу. Тот согласился его принять, и Цезарий с бледным, но спокойно-сосредоточенным лицом твердым шагом вошел к нему в кабинет.

VI

Старый граф с любопытством уставился своими остекленевшими зрачками на племянника.

— Bonjour, César! Qu’y a t’il donc de nouveau? Что нового?

Цезарий остановился в нескольких шагах от дядюшки, прислонясь спиной к камину. Куда девалась его неловкость? И на руки ни разу не посмотрел, и взгляд, устремленный в пространство, был серьезен и сосредоточен.

— Дядюшка, — глухим, но твердым голосом сказал он, — я пришел к вам с жалобой.

— Voilà! — удивился старик. — С жалобой? Ко мне? На кого же ты хочешь жаловаться, Цезарий?

— На маму, — ответил Цезарий, сердито сверкнув глазами из-под полуопущенных век.

— Сын жалуется на мать? И вдобавок такой примерный сын, как ты? Это для меня новость! — произнес старый граф безразличным тоном, медленно выговаривая слова и не сводя глаз с племянника. — Почему же ты не обратился к графине?

— Потому что мама не желает со мной говорить о том, что для меня важнее всего на свете… Сегодня она послала адвоката к людям, которые относятся ко мне как к родному, с предложением уплатить им шестьдесят тысяч рублей, если моя невеста откажет мне.

Цезарий замолчал и густо покраснел. Хотя он старался говорить сдержанно и спокойно, чувствовалось, что в душе у него бушует буря. Веки старого графа дрогнули, и на лице появилась брезгливая гримаса. Как ни мало его трогала житейская суета, поступок невестки покоробил его деликатную натуру.

— Mais mon cher, — сказал он, помолчав, — suis-je le précepteur de votre mère?[379] Наверно, y нее были на то основания. Не понимаю, почему ты все-таки пришел ко мне?

Цезарий не сразу нашелся, что ответить, — он волновался и к тому же не умел излагать свои мысли.

— Мне двадцать три года, — немного погодя начал он, — я достиг совершеннолетия и имею право жениться по своему выбору… Но я хотел поставить в известность семью… писал, пытался объясниться с мамой, но меня никто не пожелал выслушать. Мама, аббат и дядя Август относятся ко мне как к младенцу или идиоту, с которым нечего и разговаривать… Мне это очень обидно, хотя дело сейчас не во мне, а в том, что они безвинно оскорбили честных и благородных людей, за которых я готов отдать жизнь. Не знаю уж, почему, но я не чувствую себя больше несмышленым младенцем…

— Enfin[380],— едва слышно сказал старый граф, не спуская с племянника внимательного, пытливого взгляда.

— А поскольку, — смело, без запинки продолжал Цезарий, — я с детства слышу, что вы — глава семьи и, кроме того, вы были моим опекуном до совершеннолетия, я пришел вам объявить, что никто на свете не заставит меня отказаться от брака с Делицией и даже (тут голос у него дрогнул, и лицо побледнело), даже, если семья отвернется от меня, моя свадьба состоится не позже чем через месяц…

Давно, лет уж десять, старый граф ни на кого не смотрел, как сейчас на племянника: с удивлением и тайной радостью. Но взор его погас, как только упал на портрет юной красавицы, висевший на противоположной стене. Он долго молчал, словно обдумывал ответ или боролся с противоречивыми чувствами. Наконец снова поднял глаза на освещенный солнцем портрет и невозмутимо сказал:

— А если я скажу, что она не состоится?

— Вы ошибаетесь, дядя. — По голосу было слышно, что Цезарию неприятно огорчать старика.

— Как знать? Ecoutez-moi bien, César[381]. Я стар и болен… и долго не протяну. А после моей смерти каждый из вас, племянников, получит в наследство миллионы.

Сказал и испытующе посмотрел на племянника, но на Цезария его слова не произвели никакого впечатления.

— Так вот, — отчеканивая слова, продолжал старик, — жениться тебе на этой панне запретить, конечно, никто не может, потому что ты совершеннолетний, как ты справедливо заметил. Но я должен тебя предупредить: если ты это сделаешь, я лишу тебя наследства… Предлог будет найти нетрудно. Уверяю тебя, Цезарий, я сдержу слово. А ты подумай хорошенько, стоит ли отказываться из-за этого от миллионов…

Последнее слово он произнес с каким-то зловещим придыханием; из его ввалившейся груди вырвалось некое подобие сдавленного, отрывистого смеха, а прозрачные, как лед, глаза с насмешкой впились в Цезария. Но на лице Цезария не дрогнул ни один мускул, только губы тронула печальная улыбка.

— Дядя, — не поднимая головы, тихо сказал он, — я унаследовал от отца миллионы, но разве был счастлив? Нет! — В глазах у него сверкнули слезы. — Я не знал, что такое счастье, хотя обладал миллионами. Спасибо, дядя, — помолчав немного, продолжал он, — за память обо мне. А то я думал, что до меня никому нет дела: ни матери, ни дяде, ни брату… Просить вашей доброжелательности я не смею, да едва ли кто из родных сейчас способен на это… А мне больше ничего не нужно… К чему мне миллионы? Все, до последней копейки, отдал бы я без колебанья за одно мгновение с любимой, за то, чтобы не расставаться с этими добрыми, дорогими моему сердцу людьми.

Воцарилось молчание. Дядюшка не мог прийти в себя от изумления и с любопытством смотрел в мечтательно просветленные глаза племянника.

— И… и… ты в самом деле веришь, Цезарий, что эта женщина тебя любит?

— Да, верю, — прозвучал тихий, но твердый ответ.

Тонкие губы старика искривила не то насмешливая, не то страдальческая улыбка.

— В твоем возрасте верить в подобные вещи и строить воздушные замки, конечно, простительно. Ты очень переменился, Цезарий, и нельзя сказать, что к худшему. Но это не значит, что я одобряю твою нелепую затею. Пока я остаюсь при своем мнении и твоим союзником быть не обещаю…

Взгляд графа снова скользнул по залитому солнцем портрету.

— Повремени немного, — поколебавшись, сказал он, — приходи денька через два-три, тогда я сообщу тебе свое решение. Я вижу, ты стал взрослым мужчиной и — с моей поддержкой или без нее — имеешь право поступать как найдешь нужным…

— Дядюшка! — в порыве благодарности воскликнул Цезарий. — Чего бы я не сделал, чтобы угодить тебе… и всем вам. Только одного не могу — расстаться с людьми, которых люблю и которые меня любят!

— Люблю, любишь, любит, любят… — засмеялся старый граф. — До чего ты еще молод, Цезарий! Смотри, не утопи свою молодость в горьком море житейской низости и суеты.

Давно старый граф ни на кого не смотрел с такой откровенной симпатией. Казалось, он хотел еще что-то сказать, но тут дверь распахнулась и камердинер Бартоломей доложил о ясновельможных графах Августе и Вильгельме Помпалинских.

VII

Разрешите, уважаемый читатель, представить вам еще одного члена семейства Помпалинских. Он не похож на своих родственников. Это красавец в полном смысле слова: высокий, стройный, с темно-русыми, вьющимися волосами, белым, как у девушки, лицом и голубыми глазами с поволокой, унаследованными от матери-немки. Несмотря на крайне рассеянный образ жизни, частые посещения Парижа, Хомбурга, Вены — этих рассадников порока, калечащих, по всеобщему мнению, человека и нравственно, и физически, граф Вильгельм был воплощением молодости и здоровья. Особенно это бросалось в глаза при сравнении с Мстиславом. Моложе на два года и ведущий куда более размеренную жизнь, тот казался живым трупом, который гальванизировали только амбиция да вспышки гнева.

Бурная, богатая похождениями жизнь не изнурила Вильгельма благодаря воспитанию, полученному в доме отца. Граф Август сам увлекался верховой ездой, гимнастикой, охотой, плаваньем и с младенчества окунул в эту живительную стихию своего сына. Мстислав с раннего детства был свидетелем того, как отец и, особенно, мать пекутся и хлопочут о славе и процветании рода; в доме Вильгельма эти заботы и хлопоты заглушались шумом охоты и звоном серебряных кубков. В первом юноше лицемерие матери и вечные ее жалобы на судьбу убили радость жизни, и он зачах. Второй в праздной, безмятежно-веселой атмосфере родительского дома расцвел и расправил крылья.

Итак, и по характеру и по внешности двоюродные братья были полной противоположностью друг другу.

С Вильгельма хоть статую молодости и жизнелюбия лепи! Голубые глаза смотрят нежно и томно, яркие губы под золотистыми усиками улыбаются миру божьему, словно говорят: «Дорогой чародей, я твой поклонник и раб!»

Визит двух жуиров в мрачный кабинет неприветливого старца был непродолжителен. Войдя туда сразу после Цезария, который мчался теперь в гостиницу, отец и сын через несколько минут покинули кабинет и расстались на лестнице. Отец с задумчивой улыбкой на пухлых губах направился в апартаменты графини Виктории, а сын, напевая арию из оперетты Оффенбаха, наподобие солнечного луча или бравурной ноты, ворвался в полутемную, тихую гостиную Мстислава.

— Dieu des Dieux! [382] —останавливаясь в дверях, закричал он. — Неужели ты спишь, Мстислав! А мы с папой едем обедать к графу Гуте, там соберется веселая компания, а оттуда в английский клуб на партию écarté [383]. А ты тут спишь!

Мстислав не спал. Он лежал в шезлонге с сигарой во рту и глядел в потолок. Но оттого, что шторы на окнах были спущены и в комнате царил полумрак, его можно было принять за спящего.

— Я не сплю, Вильгельм, — сказал он, медленно вставая с шезлонга и стараясь унять нервную дрожь, вызванную неожиданным приходом и громким голосом двоюродного брата. — Мне немного нездоровится, боюсь, как бы к вечеру мигрень не разыгралась! Кроме того, je m’énnui furieusement! [384]

— Несчастный ты человек с этой твоей скукой и головной болью! А у меня отродясь не было мигрени, и я понятия не имею, что это за штука. Но посиди я дня три в твоей темнице, и у меня началась бы мигрень, судороги и в конце концов я пустил бы себе пулю в лоб с тоски.

С этими словами он подошел к окну, дернул за шнурок и поднял плотную сборчатую штору. Солнечные лучи залили комнату и тысячью отблесков заиграли на паркете, зеркалах и позолоченных рамах. Мстислав заморгал от яркого света.

— Так ослепнуть можно, — засмеялся Вильгельм. — Если будешь сидеть целыми днями в темноте, обязательно ослепнешь, tu deviendras aveugle, а жаль, в жизни есть, на что посмотреть!

— Все, что можно, я уже видел, — буркнул Мстислав и снова развалился в шезлонге. — Не понимаю, как тебе удается всегда быть в хорошем настроении? В жизни столько неприятностей, огорчений, забот…

— Что-нибудь случилось? Я ничего не знаю, дорогой! A-а, вспомнил! Папа в самом деле что-то говорил про Цезария, он, кажется, жениться вздумал на какой-то… chose, как бы сказал мой родитель… девице. Я только что встретил Цезария у дяди Святослава и даже не узнал его… У него сейчас вид tout à fait comme il faut[385], и я на вашем месте не чинил бы ему препятствий… Может, любовь благоприятно повлияет на него.

— Меня не интересует, как повлияет любовь на моего брата, — нахмурился Мстислав. — Я знаю одно: подобный мезальянс — скандал и позор для всех нас.

И ни моя мать, ни я, надеюсь, ни твой отец с дядей Святославом тоже, не допустим этого.

— Напрасно, mon cher. Зачем портить людям жизнь? Пусть себе влюбляются и женятся на здоровье. Я б на твоем месте j’en ferais mon profit Красивая, молодая невестка и вдобавок жена такого растяпы, как Цезарий… Да это, mon cher, просто находка!

— Ты рассуждаешь, как ребенок, Вильгельм, — рассердился Мстислав. — Тебе известно происхождение этой… девицы?

— Тра-ля-ля! — пропел Вильгельм. — Знаю, знаю, у нее нет прапрадедушек и прапрабабушек! По-моему, дорогой, красота и очарование вполне заменяют женщине родословную.

— Ты эгоист, Вильгельм! Тебе легко рассуждать, тебя лично ведь это не касается, но я уверен, ты сам никогда бы так не поступил и брату, будь он у тебя, не позволил.

— Ошибаешься, mon cher! — со смехом перебил Вильгельм. — Но довольно об этом! Мне уже и так все уши прожужжали рассказами о преступлении несчастного Цезария. Признаться, мне это порядком надоело. Куда интересней познакомиться с виновницей торжества. Говорят, она красавица! Как здесь душно, Мстислав! Просто дышать нечем! Удивительно, как ты до сих пор не задохнулся.

Он опять подошел к окну и открыл настежь форточку. А Мстислав, заслоняя рукой горло, закричал:

— Mais que fais tu donc, Guillaume? [386] Я и так охрип! Закрой, пожалуйста, форточку!

— И не подумаю! — засмеялся Вильгельм. — Я слишком тебя люблю, cher cousin, чтобы позволить тебе тут коптиться на манер окорока! Как приятно потянуло свежестью! Надевай фрак и едем к графу Гуте!

— Mais tu es devenu tout à fait fou, Guillaume![387] Закрой, пожалуйста, форточку!

— Одевайся и едем к графу Гуте!

— Mais tu es assommant[388] со своим графом! Закрой сейчас же форточку, Вильгельм! Я не могу рисковать здоровьем и подходить к открытой форточке…

— И не надо, иди к себе и переодевайся!

Мстислав в бешенстве дернул шнурок от звонка.

— George! — крикнул он вошедшему камердинеру. — Закрой форточку!

— George! — заслоняя собой окно, сказал Вильгельм. — Dis-moi, George[389], сколько дней граф сидит дома?

— Их сиятельство пятый день никуда не выходят.

— Протухнешь, Мстислав, comme j’aime papa[390], протухнешь! — покатился со смеху Вильгельм.

— Tu mens![391] — прикрикнул на камердинера Мстислав. — Tu mens, George! Три дня, а не пять. Закрой форточку, Жорж, сейчас же закрой форточку!

— Простите, граф, — кланяясь ответил слуга, — пять а не три…

— Quand je te dis[392], три… Закрой форточку…

— Нет пять, граф.

С этими словами Жорж подошел к окну (возле которого все еще стоял Вильгельм и хохотал до упаду), потянулся к форточке, задел рукой стоявшую на столике вазу — она упала и разбилась вдребезги.

— Qu’a tu fais, George? Qu’a tu fais?[393] Закрой сейчас же форточку… Говорят тебе, три…

— Я разбил саксонскую вазу. Пять, ваше сиятельство…

— Voilà qu’il recommence! Va t’en, George! Va t’en! [394] Ты нарочно разбил вазу!

— Нет, не нарочно, я выполнял ваше приказание. А дома вы сидите пятый день…

— Три дня, insolent, menteur, sans-culotte que tu es! Va t’en! Va t’en! [395] Ты нарочно разбил вазу!

— Нет, нечаянно! — бросил напоследок Жорж и, подальше обходя хозяина, выскользнул в дверь.

Мстислав заметался по комнате.

— О, жалкие людишки! — вопил он. — Лучше в пустыне жить со львами, с китами на дне морском…

— Ха, ха, ха! Однако у тебя замашки! В пустыне тебе тоже ни больше ни меньше как царя зверей подавай!

— Ни минуты покоя! — пропуская мимо ушей шутку брата, стонал Мстислав. — Надоедают, мучают, пристают, злят! Живешь как на острове, среди дикарей.

— Спасибо за комплимент! — со смехом сказал Вильгельм. — Но я не сержусь. Мне ведь не обязательно злиться, чтобы ощутить прелесть жизни. Надевай поскорей фрак и едем к графу Гуте.

Мстислав, стоя посреди комнаты, сердито смотрел на брата.

— Eh bien! — наконец сказал он. — Хорошо, поеду. Вы с Жоржем здорово меня разозлили. Это меня немного встряхнуло…

— Evviva! [396] Так надевай же фрак, Мстислав! Отец с минуты на минуту зайдет за нами!

— Mais… mais…[397] меня ведь не приглашали…

— Qu'à cela ne tient! [398] Добряк Г утя всегда рад гостям. Tiens[399], поедешь с нами после обеда в клуб?

— George! — позвал Мстислав. — Mon frac et ma voiture! [400] Можешь взять себе что-нибудь из моих вещей!

Четверть часа спустя изящное тильбюри Вильгельма, запряженное могучим жеребцом, купленным за бешеные деньги, постукивая колесами, выехало из ворот. Вильгельм сидел на козлах с ливрейным кучером и держал шелковые поводья, на заднем сиденье непринужденно развалился граф Август, а рядом, как тонкий, прямой железный прут, торчал Мстислав с надутой, сонной физиономией и теплым шарфом на шее.

0 чем беседовал граф Август с невесткой во время своего непродолжительного визита — неизвестно. Но вышел он от нее необычайно довольный собой и с такой многозначительно-лукавой ухмылкой покручивал свой черный ус, словно хотел сказать: знай, мол, наших! Графиня, оставшись одна, с заговорщическим видом приложила палец к губам и, коварно улыбаясь, быстрыми, нервными шагами забегала по гостиной. Наконец она устала и остановилась у окна, и — кто бы поверил! — ее коралловые уста искривила злорадная усмешка.

— Mon Dieu! Mon Dieu! — взмолилась она. — Чего бы я ни дала, чтобы на месте Цезария оказался этот красавчик и баловень Вилюсь! Que ce demoiseau s’embourbe là-dedans…[401] и я буду поститься девять суббот pour t’en remercier, о Sainte Vierge! [402]

На другой день в небольшом уютном особняке графа Августа, в богато, но по-холостяцки небрежно обставленном кабинете долго не смолкал звонкий, молодой голос Вильгельма, время от времени прерываемый раскатами отцовского смеха.

Смеялись ли в резных шкафах старинные статуэтки — утверждать не берусь, зато сам коллекционер, чья румяная физиономия, как луна, выглядывала из пестрого шлафрока, слушая заграничные анекдоты, смеялся от души. Неторопливо, с наслаждением посасывая янтарный мундштук пухлыми губами, он довольно улыбался и любовно следил за ловкими, грациозными движениями сына, который, жестикулируя, смеясь и напевая, расхаживал по комнате.

Так прошло время до полудня.

— Papa, а что ты скажешь, если я отправлюсь сейчас с визитом к Лючии? — ни с того ни с сего воскликнул Вильгельм.

— Какой Лючии?

— Eh bien! К той самой, за которую отважно сражается наш бедный Цезарий. Меня эта история заинтриговала. Если девица — дурнушка, vogue la galère[403], пусть достается Цезарию или кому угодно, но хорошенькую куколку, право, жаль отдавать такому увальню.

— Кажется, она очень хороша собой. — Граф Август перестал смеяться и серьезно посмотрел на сына.

— Ха! Ха! Уж не видел ли ты ее часом, cher papa?

— Видел один раз, когда она выходила из гостиницы. Попросил швейцара показать. Красивая блондинка, и самое удивительное, elle a une mine tout à fait distinguée! [404]

— A одета?

— Comme une reine! [405]

— Vrai? [406] Чего же вы тогда хотите от бедняги Це-зария? По крайней мере, хоть раз в жизни доказал, что не дурак. Жаль только, что роскошная блондинка достанется ему…

— А ты отбей! — подзадорил отец, лукаво подмигивая.

— С какой стати? — Вильгельм пожал плечами. — Разве мало на свете красивых блондинок? Зачем огорчать бедного Цезария и вдобавок мучиться потом угрызениями совести? Будь она моей невесткой, не зарекаюсь, может, не устоял бы перед соблазном…

— А ты соблазни ее сейчас, — перебил его граф Август, — и окажешь всем нам большую услугу. Пусть барышня влюбится в тебя, можешь даже на время увезти ее за границу, а потом… ты вернешься в Варшаву, а она к себе — в литовские леса. А Цезарий тем временем, может, пострижется в монахи… Самое для него подходящее…

— Однако у тебя коварные замыслы, cher papa, — разглядывая себя в зеркало, заметил Вильгельм. — Но у меня никакого желания нет ни барышню тайком за границу увозить, ни Цезария в монастырь упрятывать. По мне, пусть себе любят друг друга и будут счастливы. Взглянуть на эту литовскую диву, пожалуй, любопытно, но если ты возражаешь, не стану настаивать. Пойду опять к Мстиславу, шторы у него подниму, форточку открою… Как это я сам не догадался, что тебе, — раз ты против этого брака, — неприятно будет, если кто-нибудь из семьи отправится к ним с визитом…

— Да нет, — возразил отец, — познакомься с ними, Вилюсь, познакомься… Я знал: стоит вернуться моему милому, умному мальчику — и все утрясется.

— Ainsi soit-il! [407] Итак, еду в «Европейскую», вхожу в номер… Почтенная мамаша (этакое провинциальное чучело) встает при моем появлении… Кто я такой, ей уже известно: лакей доложил.

«Ваше сиятельство!» — «Сударыня!» — «Присаживайтесь, ваше сиятельство», — говорит она с невообразимым литовским акцентом. — «Благодарствуйте!»

Завязывается светская беседа. Я, разумеется, справляюсь, как нынче уродилась пшеница. Маменька отвечает, ничего, мол, слава богу! Тут вмешивается в разговор ее сынок: «Что вы, маменька! Пшеница в нонешнем году совсем никудышная!»— «Зато какие цветочки расцвели у меня в садочке!» — подает голос доченька. «Вы любите цветы?» — «Обожаю!» — «А голубей?» — «Ах, сизые голубочки!» — «И курочек?» — «Ах, хохлатушки! Как они ячмень любят клевать!»

Тут входит жених, я встаю… возлагаю свои братские длани на их юные, красивые головы и, благословив таким манером влюбленных, даю тягу. И чтобы поскорей забыть про маменькину пшеницу и доченькииых курочек, лечу завтракать к божественной Аврелии, которая, между нами говоря, ужасно мне надоела. Но это так, между прочим! Выпиваю с ней шампанского и мчусь домой, чтобы отчитаться перед тобой о новоприобретенном знакомстве.

Монолог сопровождался соответствующими жестами и модуляциями голоса, и граф Август хохотал до слез.

— Ах ты, проказник! — воскликнул он и, обхватив голову сына, звонко чмокнул его в белый, по-девичьи гладкий лоб. — Ну и насмешил! Но маменька с доченькой, кажется, совсем непохожи на провинциальных дурочек. Цегельский видел их и говорит…

— Цегельский подслеповат, — перебил Вильгельм, — кроме того, ему могло невесть что померещиться от страха — порученьице-то было не из приятных! Голову даю на отсечение, что они — провинциальные дурочки. Но это не беда! И у дурочек бывают смазливые мордашки! В жизни надо все испытать! Итак, лечу, дома буду около четырех… после завтрака у Аврелии! Bonjour, papa!

Трудно передать радость Цезария, когда Вильгельм, пулей влетев к нему в комнату, объявил, что немедленно, сию минуту, хочет ехать с визитом к его невесте.

— Надо загладить вину наших родственников, которые не хотят с ней знаться, — полушутя-полусерьезно сказал Вильгельм. — Женишься ты на ней или нет — не мое дело, но раз ты влюблен, я, как хороший брат, хочу с ней познакомиться.

Еще трудней описать, какое впечатление произвело в гостиной Книксенов появление двух графов сразу.

Цезарий был счастлив представить невесте хотя бы одного родственника.

Мамаша Книксен держалась как великосветская дама. Генрик оказался тем, кем и слыл в уездном обществе — молодым человеком extrêmement bien во всех отношениях. По телу Делиции под пышными оборками серебристого платья с голубой отделкой пробежала дрожь, но она поборола волнение и ответила на приветствие гостя с таким достоинством и грацией, таким очаровательным смущением на чуть зардевшемся лице, что Вильгельм, прежде чем сесть, посмотрел на это чудо красоты и невинности долгим томным взглядом.

Самый придирчивый глаз не нашел бы в них ничего, что обычно выдает провинциалов. Когда первый визит (ему полагалось по этикету быть коротким) подошел к концу, Цезарий проводил Вильгельма до подъезда.

— Поздравляю, Цезарий, у тебя недурной вкус! — сказал Вильгельм. — Твоя невеста красива и мила и вдобавок, кажется, неглупа! Не слушай никого и женись! Это сущий клад! — А когда осчастливленный Цезарий молча жал ему руку, он прибавил: — Да, кстати, я напросился к ним на завтра в гости… Правда, это не принято. Но я противник светских условностей. Главное, самому получить удовольствие и доставить его другим, а остальное — ерунда! Значит, завтра в час я за тобой заеду, и вместе отправимся к ним. Хорошо?

Цезария так обрадовало внимание двоюродного брага к его невесте, что он сотни раз готов был повторять: «Хорошо!» Поднимаясь по лестнице, он поклялся Вильгельму в верности до гроба и, случись в этом надобность, не колеблясь, кинулся бы для него в огонь и воду.

Но радость Цезария была омрачена странной переменой, происшедшей в его отсутствие с дамами. Пани Книксен в продолжение всего дня была задумчива и как будто чем-то расстроена; время от времени она бросала тревожные взгляды на дочь, а та, бледная, с лихорадочно блестящими глазами, сидела молча, едва отвечая жениху.

Поздно вечером Цезарий решился на отчаянный поступок — взял невесту за руку и, заглядывая в полуопущенные глаза, робко и тихо заговорил о близкой свадьбе. Но Делиция вдруг вскочила и, закрыв лицо батистовым платком, с громким плачем выбежала в соседнюю комнату и захлопнула дверь. Мать выскочила следом за ней, но скоро вернулась — расстроенная, в слезах — и сказала, что ее беспокоит здоровье дочери у которой в последнее время бывают нервные припадки. Она думает, не откладывая, завтра же пригласить на консилиум варшавских светил.

Но на следующий день услуги светил не понадобились: барышня свежая, как лилия, с кокетливой улыбкой на влажно поблескивавших коралловых губах как ни в чем не бывало встретила в гостиной молодых людей. Цезарий еще не оправился после вчерашнего потрясения, и на лице его лежала печать беспокойства и грусти, И по сравнению с его бледным лицом и поникшей фигурой особенно выгодно выделялся живой, веселый красавец Вильгельм. Он то и дело подсаживался к Делиции, непринужденно болтал с ней и просил разрешения называть ее заранее сестричкой.

Это разрешение ему было дано среди взаимных улыбок и взглядов, в которых наблюдательный человек заметил бы нечто большее, чем просто светскую любезность и родственные чувства: в них выражалось неудержимое влечение двух пылких натур друг к другу. От мечтательной жаждущей любви девицы к беззаботному, как птица, юноше, привыкшему к легким победам, пробегали невидимые магнетические токи, и, казалось, воздух вокруг был насыщен страстью.

Вильгельм просидел у них два часа; время приближалось к обеду, а он не собирался уходить. Наконец, смеясь и бросая умоляющие взгляды на пани Книксен, он воскликнул:

— Comme j’aime papa![408] Делайте со мной что хотите, но добровольно я отсюда не уйду. Зовите лакеев, велите выносить меня на руках, но предупреждаю — я буду сопротивляться…

Разумеется, обе дамы и Генрик поспешили его уверить, что будут польщены, если он останется у них обедать и пить чай.

— Мы, провинциалы, — с обворожительной улыбкой прибавила пани Книксен, — не придаем слишком большого значения этикету, и добрые друзья нам дороже чопорных гостей.

Вильгельм с ужимками избалованного расшалившегося ребенка поцеловал у пани Книксен руку и снова подсел к Делиции:

— Не правда ли, мы с вами брат и сестра?

— Решено и подписано, — улыбнулась Делиция.

— Значит, я — очень несчастный брат, а вы — плохая сестра.

— Почему?

— Позвольте по-братски поблагодарить вас за разрешение остаться — тогда я буду счастливым братом.

Делиция вспыхнула и надменно посмотрела на него.

— Граф! Я из тех сестер, которые умеют наказывать невоспитанных братьев, — сказала она и отошла к окну, где стоял Цезарий, и с кокетливой улыбкой стала ему что-то говорить. Вильгельм следил за ней с нескрываемым восхищением, а когда она подняла на Цезария ласковые, голубые глаза, он отвел взгляд, и лицо его омрачилось.

Пани Книксен была мастерицей устраивать интимные дружеские обеды; никто не умел так искусно, как она, направлять разговор и поддерживать за столом веселое, приподнятое настроение. Ей по мере сил помогали дети: сын спокойно, со знанием дела, дочь — с пленительной застенчивостью.

За обедом Вильгельма окончательно покорило и очаровало это милое, радушное семейство. Цезарий молча любовался веселыми, оживленными лицами; он добровольно уступил двоюродному брату первенство, и тот всецело завладел разговором и вниманием дам. Когда встали из-за стола, Цезарий взял Вильгельма под руку и, отведя в сторону, шепнул на ухо:

— Правда, она очаровательна? И все они такие милые и добрые?

— Да, да, Цезарий! — искренне подтвердил Вильгельм. — А я и не подозревал, что на литовских болотах растут такие чудесные цветы. Ты, Цезарий, родился в сорочке, я тебе завидую!

Ce pauvre César впервые в жизни торжествовал победу: его лицо светилось счастьем, движения обрели Уверенность и силу. Он был красив внутренней, духовной красотой; душа этого юноши, долгие годы скованная оцепенением, а теперь пробужденная возвышенными чувствами и мыслями, озаряла его волшебным светом.

Но Делиция в этот день меньше, чем когда бы то ни было, обращала внимание на своего жениха, на его оду-х°творенную красоту, рожденную любовью к ней и предназначенную для нее. Зато два часа проболтала она с Вильгельмом об операх, которые слушала с матерью на прошлой неделе.

Вильгельм в самом деле обожал музыку и жить без нее не мог. Оперы и концерты разных знаменитостей составляли для него главную прелесть европейских столиц. Музыка имела над ним огромную власть, словно в душе у него были натянуты чуткие к малейшему прикосновению струны.

Разговор о музыке, естественно, привел молодую пару к фортепьяно, возле которого стояла этажерка с нотами. Как знать, не встретилась ли белоснежная, дрожащая от волнения рука Делиции с горячей рукой Вильгельма, когда они искали на этажерке свои любимые романсы. А через четверть часа их чистые, как хрусталь, и, как сама юность, сильные голоса слились в мелодичном, нескончаемом дуэте.

Делиция сидела за фортепьяно, Вильгельм стоял позади и опирался рукой на спинку ее стула; его глаза были устремлены не на раскрытые на пюпитре ноты, а на пышные, волнистые волосы юной музыкантши.

За первым романсом последовал второй, потом пела соло Делиция, потом — Вильгельм, а она аккомпанировала. Их голоса, подобно льнущим друг к другу языкам пламени, то плавно и согласно сливались, то взмывали ввысь, к недосягаемым вершинам счастья и любви.

Они пели в тот вечер очень долго, словно их силы питал неиссякаемый источник, забивший в их серд-цах.

Пани Книксен сидела на диване молчаливая и неподвижная, не спуская тревожных и счастливых глаз с молодой пары. С таким трудом и искусством спряденная ее руками тонкая нить будущности дочери рвалась на глазах.

Правда, рядом нежданно-негаданно протянулась другая, более блестящая. Но достаточно ли она прочна, чтобы выдержать груз ее упований и надежд? А вдруг обе нити лопнут, исчезнут в тумане тщетных иллюзий и ловкие пряхи останутся с пустыми руками? Вот какие мысли и сомнения терзали пани Книксен.

Генрик — тоже любитель попеть и побренчать на фортепьяно, время от времени присоединялся к молодой паре. А Цезарий сидел в нише окна в полумраке и одиночестве и ничего не слышал, кроме голоса невесты. Он то, как волна, ласково баюкал его, то швырял в пенистые, бурлящие водовороты, а когда взмывал ввысь — к сверкающему небосводу и там бушевал, полный тоски и нетаимой страсти, по телу юноши пробегала сладостно-мучительная дрожь неведомого ему доселе восторга. Он не сомневался, как не сомневался в том, что живет и любит, что она поет для него и звуки ее голоса — это любовное признание, посылаемое ее сердцем его сердцу. И в ответ на эти призывы из полутемной ниши к залитой ярким светом девушке летели гимны беззаветной, лучезарной любви, слагаемые в душе Цезария. Его глаза, полуприкрытые рукой, то сияли, как звезды, то затуманивались слезами благодарности к той, которая подарила ему это необъятное счастье, вернула к жизни, пробудив в нем человека, способного любить, мыслить и дышать полной грудью.


Господа Помпалинские


Далеко за полночь стихли в гостиничном номере музыка, пение и разговоры, и мать с дочерью, оставшись наедине в полутемной комнате, посмотрели друг другу в глаза.

— Делиция! — тихо промолвила пани Книксен.

— Мама! — замирающим от волнения голосом прошептала Делиция, бросаясь к матери, и уткнулась головой ей в колени.

Лоб у нее горел, из глаз брызнули слезы.

— Делиция! Деточка моя бедная! — Пани Книксен склонилась над дочерью и обняла дрожащими руками ее за шею. — Как я боюсь за твое будущее! Как волнуюсь за тебя! Ну, хватит, не плачь, дитя мое, не то глаза опухнут и будешь завтра плохо выглядеть!

— Нет, мама, — сказала Делиция и подняла голову, — от таких слез не дурнеют! Я плачу от радости, это слезы счастья. Он любит меня! Он — мой идеал! Сколько дней и ночей я мечтала о нем! Ах, мамочка, как я могла жить без него, не видеть его лица, не слышать голоса, от которого замирает сердце!

Мать с испугом слушала страстное признание дочери.

— Делиция! А если ты ошибаешься? Если он тебя не любит?

Делиция выпрямилась.

— Нет, мама, не ошибаюсь… Он полюбил меня с первого взгляда, как и я, когда увидела его портрет!

— Успокойся, дорогая! Будь благоразумной. Спору нет, граф Вильгельм очень милый молодой человек, и ты ему понравилась. Но ты еще очень неопытна и не знаешь, что для этих господ любовь и женитьба — вещи разные!

— Не желаю ни о чем слышать! Не желаю быть благоразумной… Я впервые полюбила и счастлива!

— О боже! — со стоном вырвалось у пани Книксен. — Что же делать, как быть? Где взять уверенность! Нет, нет! Это мираж, строить твое счастье на такой зыбкой почве невозможно. Боюсь, дорогая, как бы мы не оказались на мели! Но, с другой стороны… Если у графа Вильгельма серьезные намерения… Он ведь тоже граф, а перед Цезарием у него еще и то преимущество, что он единственный сын и, значит, богаче… Ты его любишь… с этим тоже надо считаться. Ты будешь с ним счастлива, хотя Цезарий ласковей, мягче, его легче было бы прибрать к рукам. И потом мне его немного жалко — он такой добрый и так к нам привязан!

— Мне тоже его жалко, мамочка! Я питаю к нему дружеские чувства, он мне дорог, как друг… Но разве сравнишь его с Вильгельмом? Ведь против сердца не пойдешь…

— Да, в твоем возрасте приходится и с этим считаться… Все это верно, но как мать я обязана тебя предостеречь. Тебе выпал крупный выигрыш в жизненной лотерее, и если ты его упустишь, мы себе этого не простим… Послушай меня, деточка: об одном тебя прошу — будь с Цезарием еще приветливей и ласковей, чем раньше. И ты сразу убьешь двух зайцев. Заставишь ревновать Вильгельма и удержишь при себе Цезария, который ни о чем не будет подозревать… Если Вильгельм сделает предложение по всем правилам и при этом в ближайшие дни, мы согласимся, а бедного Цезария постараемся утешить, предложив ему взамен искреннюю дружбу. А если, чего я больше всего боюсь, ты для Вильгельма — лишь минутное увлечение, тогда ты забудешь о нем и у тебя про запас останется Цезарий… Хорошо, радость моя? Ты меня внимательно слушала и сделаешь то, о чем я тебя прошу?

— Мамочка, какой он красивый, стройный! Какие у него глаза! А голос! Как я люблю его! — прижимаясь головой к материнским коленям, шептала Делиция.

VIII

Было еще рано, когда Делиция с книжкой в руке вышла в гостиную. На ней было нарядное бледно-голубое платье, отделанное кружевами, а коса, с подкупающей простотой уложенная вокруг головы, заколота спереди двумя большими хрустальными звездами в золотой оправе. На свежем, как лилия, лице вчерашнее волнение и слезы не оставили никаких следов, кроме голубоватых теней под глазами, которые придавали ее взгляду интересную томность.

Задумчивая, с рассеянной улыбкой на печальном лице, она села на диванчик в углу гостиной, положила на колени раскрытую книгу, но читать не могла. Мысль с тоской и нетерпением от мелких, черных строчек устремлялась в далекие, необозримые просторы, к пленительным картинам будущего, возникавшим в воображении.

Вдруг она вздрогнула. На книжную страницу упала тень. Она резко повернула голову к двери, словно давно томилась в ожидании. Но на пороге стоял всего-навсего коридорный, держа в руке визитную карточку.

Делиция вопросительно посмотрела на лакея, не в силах вымолвить ни слова.

— Граф Вильгельм Помпалинский! — взглянув на визитную карточку, ответил он на ее немой вопрос.

— Проси! — едва слышно пролепетала Делиция и торопливо провела рукой по волосам, быстро расправила складки платья. Она была взволнована, но это не помешало ей позаботиться о своем туалете. Но вот волнение подавлено, бледно-голубое платье в надлежащем порядке и Делиция грациозно привстает навстречу гостю.

А гость стремительно вошел в гостиную и нетерпели-ео схватил протянутую из пены кружев белоснежную ручку — пожал ее, потом, метнув по сторонам быстрый взгляд, поцеловал. Делиция покраснела.

— А где мама? — спросил Вильгельм.

— Un peu indisposée![409] Встала поздно и еще одевается, — прошептали пурпурные уста, и их обладательница жестом указала гостю на кресло возле дивана.

По глазам гостя было видно, что он предпочел бы устроиться на диванчике рядом с бледно-голубым платьем, но пришлось покориться.

— Вы, наверно, думаете: вот наглец, всего три дня как знаком и уже бываёт ежедневно. Я становлюсь надоедлив, как осенний дождь…

— Мы… то есть я… знакома с вами не три дня… — подняв голову, сказала Делиция с полушутливой-полу-растерянной улыбкой.

— Comment! [410] Неужели я вас когда-нибудь видел? Non, c’est tout à fait impossible[411]. Мои глаза не замечают только уродливое, зато красота запечатлевается в них навеки.

Делиция кокетливо покачала головой.

— Но тем не менее — это так. Ваши глаза не видели меня до позавчерашнего дня, но наши души уже восемь месяцев общаются друг с другом…

— Vous m’intriguez sérieusement![412] — Вильгельм даже привскочил на кресле. — Значит, вы занимались спиритизмом и к вашим услугам был медиум, наделенный сверхъестественной властью?..

— О нет! — прозвучал мелодичный, как колокольчик, смех. — Медиум, который помог моему духу общаться с вашим, был в черном сюртуке, и каждый, кто хотел, мог за деньги пользоваться его услугами.

— О, какая проза! Но скажите, где обитает этот медиум? Может, тогда мои блуждающие в потемках мысли скорей найдут разгадку!

— Как же это называется… брат говорил мне, а-а, вспомнила, caméra obscura!

— Caméra obscura! Темная комната! — повторил Вильгельм. — Звучит таинственно! Значит, медиум появлялся из темной комнаты! А откуда появлялся мой дух, когда вы его вызывали?

— Это тайна! — засмеялась Делиция. — И я ни за что ее не выдам.

— А если я буду просить, умолять, заклинать… — говорил Вильгельм, все ближе придвигаясь к красавице.

— Ну так и быть, скажу, — с улыбкой сказала Делиция. — Он являлся мне на столе возле лампы в нашей гостиной…

— Dieu! Какой стыд и позор! Ходить по столам?! А здесь, в гостинице, он тоже обитает возле лампы? р, — Нет, в Варшаве я заточила его в темницу…

— Чтобы он не позорил вас своим поведением! Но где же эта темница? За печкой? Под диваном? За зеркалом?

— Нет! Она совсем рядом!

— Рядом?

— Чуть дальше от вас и совсем близко от меня! Она тут, при мне!

Вильгельм пожирал горящими глазами хорошенькое, лукавое личико своей собеседницы. Загадочная история заинтриговала его, и он почувствовал, что тут скрывается нечто большее, чем просто веселая шутка.

Между тем Делиция не спеша вынула из кармана голубой бархатный кошелечек и сказала:

— Вот темница!

— Очаровательная темница! — прошептал Вильгельм и, делая вид, что тянется за кошельком, накрыл ладонью белоснежную ручку Делиции.

— Граф! — пролепетала Делиция с растерянной улыбкой и дрожью в голосе, — Не спугните моего узника! Если вы его обидите, он забьется в темницу, и вы его не увидите никогда.

Вильгельм отдернул руку и положил ее на спинку дивана, не спуская пристального взгляда с красавицы.

— Oh, la sensitive![413] — млея, прошептал он.

Делиция приоткрыла кошелек и с плутоватой улыбкой смотрела на графа, с любопытством заглянувшего внутрь.

— Ничего не вижу! — разочарованно протянул он.

— Так вот, — проговорила Делиция, словно не слыша его замечания, — медиум, который помог мне вызвать ваш дух, был некий мастер фотографического искусства, а дух ваш являлся мне в образе…

Она замолчала. Лицо ее залил жаркий румянец, а рука с кошелечком задрожала.

— В образе? В образе? — нетерпеливо и страстно допытывался граф.

— Нет, не покажу! — сказала Делиция и закрыла кошелек.

Вильгельм схватил ее за руки.

— Au nom du ciel! [414] Покажите, не то я умру у ваших ног от нетерпения и любопытства!..

Он не выносил, когда ему перечили, а упрямство Де-лиции довело его почти до исступления.

Делиция с минуту колебалась. Потом, потупившись и покраснев до корней волос, раздвинула муаровую перегородку, делившую кошелек на две половины.

— Моя фотография! — оторопело воскликнул Вильгельм.

— Вот в каком образе являлся мне ваш дух… — не поднимая глаз, со смущенной улыбкой проговорила Делиция.

Вильгельм пересел на диван и взял покорную, бессильную руку девушки.

— Панна Делиция! — сдавленным голосом сказал он. — Что это значит? Au nom du ciel, объясните, пожалуйста! Может, я отношусь к этому слишком серьезно. Вы сказали: восемь месяцев… Восемь месяцев вы думали обо мне, а я, безумец, носился по свету в поисках счастья… Если я заблуждаюсь… скажите…

— Нет, — заслонив рукой лицо, прошептала Делиция и хотела убежать, но Вильгельм настойчиво и нежно удержал ее. В следующее мгновение она почувствовала, что он обнимает ее за талию.

— Значит, ты думала обо мне, не зная меня, — страстным, прерывающимся шепотом заговорил он, — тосковала, хотя никогда меня еще не видела… Это невероятно! Неужели такое бывает в жизни? Ни одна женщина не нравилась мне, как ты!..

— Граф! — прошептала Делиция.

— Не называй меня так… я для тебя не граф… Почему ты вырываешься? Хочешь убежать от счастья? Но счастье и любовь прекрасны. Не убегай, скажи… ты любишь меня?..

— Люблю! — сорвалось с ее побелевших, дрожащих губ, и Вильгельм заглушил этот трепетный шепот долгим, страстным поцелуем.

Как ни тих был поцелуй, ему ответило эхо — глухой, протяжный стон у дверей, к которым они сидели вполоборота.

Влюбленные не заметили в упоении, что там, отбрасывая длинную тень, застыла какая-то фигура. Первой опомнилась Делиция и вскочила с дивана. За ней поднялся Вильгельм… и оба уставились на дверь. Перед ними, опустив глаза, стоял смертельно бледный Цезарий.

Делиция окаменела. Вильгельм побледнел, но, взглянув на мраморно-белое лицо Делиции, решительно поднял голову, как человек, который понял, что ему надо делать, чтобы с честью выйти из положения.

— Цезарий! — сказал он, шагнув к двери. — Прости, что так получилось… я сделал Делиции предложение.

Делиция, несмотря на опасный переплет, в каком она очутилась, в душе возликовала, но поднять глаза не решилась — ей было стыдно.

На мертвенно-бледном лице Цезария мрачным, но спокойным огнем горели глаза. Избегая взглядом Вильгельма, он приблизился к молодой паре и, неподвижно глядя на Делицию, срывающимся голосом произнес:

— Да… я слышал, панна Делиция сказала, что любит тебя!

— Я горд и счастлив, — галантно ответил Вильгельм.

Цезарий хотел еще что-то сказать, но не смог. Лицо его застыло, дыхание замерло. Это было спокойствие смерти. Отчаяние, как паралич, сковало его тело и душу. Над тремя людьми нависло тяжелое, гнетущее молчание. Нарушил его шелест шелка и скрип распахнувшейся двери, которая уже несколько минут была приоткрыта, и в гостиную с трагически величественным видом вошла пани Книксен. Она была бледна и печальна.

— Граф, — обратилась она к Вильгельму, — я все слышала!

— Сударыня! — ответил тот с низким поклоном. — Почту за честь повторить свои слова в вашем присутствии.

— Как мать я обязана вас предупредить, — слегка смягчившись, но все еще строго и печально продолжала пани Книксен, — что вы ответственны за счастье моей дочери.

— Сударыня, — перебил ее Вильгельм, — ваша дочь покорила меня с первого взгляда… А любовь — неизменный спутник счастья…

— Мою дочь любил граф Цезарий, — жалобно протянула пани Книксен, — и она любила его…

Цезарий вздрогнул, точно разбуженный этими словами, и посмотрел на Делицию. А пани Книксен продолжала еще жалобней:

— Через месяц назначена их свадьба…

Я искренне огорчен, что причинил боль своему брату, но буду счастлив вместо него повести панну Де-лицию к алтарю в назначенный день.

— Граф, я не сомневаюсь в вашей порядочности и искренности, но как мать…

— Сударыня! Сомневаться в моей порядочности я не позволю никому, даже вам, которую искренне уважаю…

Весь этот сбивчивый разговор понадобился пани Джульетте, чтобы незаметно, но крепко, как паук муху, опутать честь и совесть молодого графа.

Она продолжала бы плести паутину слов, если бы ей не помешал Цезарий. Он быстро подошел к Делиции, взял ее за руку и тихим, глухим голосом спросил:

— Делиция… скажите мне… вы любили меня хоть немного?

Делиция побледнела, потом покраснела, но не вымолвила ни слова. Наконец, метнув быстрый взгляд на Вильгельма, который тоже с нетерпением ждал ее ответа, она испуганно и смущенно посмотрела на Цезария и пробормотала:

— Мне казалось… я ошиблась…

Цезарий выпрямился и провел рукой по лбу.

— Какая ужасная ошибка! — произнес он и пошел к двери.

Но пани Книксен преградила ему дорогу.

— Oh, monsieur le comte! Vous voyez devant vous une mere éplorée![415] —с пафосом сказала она. — Могу ли я препятствовать счастью дочери и отвергнуть предложение графа Вильгельма — ведь она его любит! Простите нас, граф! Простите и будьте нашим другом! Все, на что способна истинная дружба…

Цезарий решительным жестом прервал ее излияния.

— Сударыня, единственное мое желание как можно скорее проститься с вами, — с достоинством сказал он и откланялся.

Но перед тем как уйти, он еще раз взглянул на Де-лицию и горько усмехнулся: она робко и смущенно подняла сияющие глаза — на нового избранника.

С окаменевшим лицом и высоко поднятой головой Цезарий медленно спустился по лестнице. У ворот стояло элегантное тильбюри Вильгельма, и красавец конь нетерпеливо фыркал и бил копытом. Цезария внезапно оставили силы. Прислонясь к воротам, он жестом подозвал стоявшего поблизости извозчика.

— Куда прикажете? — спросил тот.

— К Помпалинским, — медленно, словно стряхивая с себя оцепенение, ответил Цезарий и как-то странно усмехнулся. Каждый извозчик и почти каждый житель столицы знал, где находится чертог роскоши и богатства — великолепный дворец Помпалинских.

Дверь ему открыл камердинер Фридерик — слуга и нянька Цезария.

— Ее сиятельство велели передать, — доложил он, — чтобы вы немедленно пришли к ней, как только вернетесь.

Каково же было изумление старого слуги, когда Цезарий, сердито сверкнув глазами, надменно, почти грубо ответил:

— Передай графине, что я никуда не пойду и не желаю никого видеть.

— Но, ваше сиятельство… — с привычной фамильярностью начал лакей.

— Выйди вон и оставь меня одного, — приказал Цезарий, повелительным жестом указывая ему на дверь.

Фридерик не посмел ослушаться и пробормотал, выйдя из комнаты:

— Чудеса в решете! Того и гляди, мертвецы из могил встанут, а новорожденные младенцы заговорят! Наш бедный граф превратился в свирепого льва! Надо немедленно сообщить об этом графине!

Скрестив руки на груди, Цезарий большими шагами стал мерять комнату. Брови у него были нахмурены, лихорадочно горящие глаза опущены. Стоявший на дороге стул он пнул с такой силой, что тот отлетел к противоположной стене и со стуком упал на пол. Казалось, жгучее, неукротимое бешенство клокотало в этом уравновешенном, кротком юноше. Все молча выстраданное, тайно пережитое — горечь, тоска, боль унижения, — все, что он до сих пор терпеливо сносил, всколыхнулось и неистово, хаотически забушевало под действием последнего страшного удара. Одновременно с этим ураганом чувств клубились тучами и мрачные мысли, проводя глубокие борозды на гладком лбу и свинцовым гнетом обременяя душу.

Время шло, а Цезарий неутомимо шагал по комнате. В большие окна гостиной прокрался вечерний сумрак, когда в дверях снова вырос камердинер.

— Граф Мстислав спрашивает, не угодно ли вам принять его?

Цезарий приостановился и ответил без колебаний:

— Скажи, что меня нет дома.

Фридерик пожал плечами и удалился. А спустя несколько минут в картинной галерее прошелестело шелковое платье — это графиня Виктория спешила к деверю за советом, что делать со взбунтовавшимся сыном.

Фридерик опять появился в дверях гостиной.

— Ваше сиятельство! — торжественно объявил он. — Ясновельможный граф Святослав Помпалинский просит вас к себе.

Цезарий стоял спиной к двери и не отрываясь смотрел, как сгущавшиеся за окном сумерки заволакивали небо и дома напротив. Резко обернувшись, он раздраженно сказал недоедливому слуге.

— Передай графу, что я прошу прощения, но быть у него сегодня не могу. Я сейчас уезжаю…

— Что это значит, ваше сиятельство? — вырвалось у Фридерика. Он не верил своим ушам.

— Позови камердинера Яна и вели Михалу закладывать.

Это было сказано так решительно, что Фридерику ничего не оставалось, как ретироваться и исполнять приказание. Уходя, он перекрестился левой рукой и пробормотал: «Во имя отца и сына… Наконец-то наш бедный граф вспомнил, что у него есть слуги и лошади…»

На пороге Фридерик столкнулся с Павлом.

— Я все знаю, — сказал Павел, подходя к Цезарию и протягивая к нему руки. — Об этом знают уже все… Прости, что я ворвался без доклада, но мне хотелось выразить тебе свое искреннее сочувствие…

— Спасибо, — холодно ответил Цезарий и обратился к вошедшему лакею:

— Уложи мои вещи.

— Ради бога, скажи, что ты собираешься делать? Куда едешь? — воскликнул Павел.

— Не знаю, ничего не знаю. Только ни одного часа не останусь больше под этой крышей.

— Цезарий! Подумай хорошенько… — пытался образумить его Павел.

— С той минуты, когда они отняли у меня самое дорогое, что только есть у человека, я много думал, — перебил его Цезарий. — О! — простонал он, сжимая виски. — У меня чуть голова не раскололась от этих мыслей…

— Напрасно ты их подозреваешь…

— Молчи, Павлик! Сейчас же замолчи! — исступленно закричал Цезарий. — Страдания и любовь научили меня многому, я уже не младенец… Я стал чертовски догадлив. Знаю: они нарочно подослали его… Чтобы потешить свое самолюбие и унизить меня… Но они просчитались, — с горькой усмешкой прибавил он, — жестоко просчитались… Вильгельм оказался лучше и честней, чем они думали… — И, обратившись к двум лакеям, которые укладывали вещи, он спросил — Лошади готовы?

— Нет еще! — послышался из соседней комнаты недовольный голос Фридерика.

Цезарий распахнул дверь в переднюю и крикнул швейцару:

— Валинский! Немедленно подать экипаж! — Его гневный голос гулко отозвался в огромной передней.

— И слово стало плотью! — пробормотал старый камердинер.

— Куда ты едешь, Цезарий? Где тебя искать? — спрашивал Павел.

— В какую-нибудь гостиницу… Безразлично куда… Лишь бы обрести покой, побыть одному, а здесь… — Он усмехнулся. — Здесь с моим горем не хотят считаться. Уже три раза приходили звать меня то к одному, то к другому… Будь здоров, Павлик…

— Я непременно разыщу тебя, — прошептал Павел, крепко пожимая холодную, безучастную руку друга.

IX

Граф Август накануне поздно вернулся из клуба и теперь в шлафроке, с янтарной трубкой в зубах расположился завтракать. Только он сел за стол, как в кабинет, напевая какой-то куплетец, ворвался Вильгельм.

— Bonjour, Вилюсь! Где это ты пропадаешь? Вчера тебя не было ни дома, ни в клубе!

— Bonjour, papa! — ответил сын, целуя отца в лоб.—

Где я пропадал? О, это целая история! Sais tu, papa? Je fais ma fin! J’épouse

Граф Август вздрогнул и уставился на сына широко открытыми глазами. Вильгельм, как всегда, был весел и свеж, но выражение, с каким он это сказал, заставило отца насторожиться.

— Tu épouse! — вскричал отец и выронил чайную Ложечку. — Et qui épouse-tu donc si… si… à l’improviste![416]

— Cher papa, — сказал Вильгельм с шутовским поклоном, — j’épouse mademoiselle Delice Kniks [417].

Чувства, овладевшие графом Августом, можно, пожалуй, сравнить только с потрясением, пережитым отцом Леокадии и Павла в тот злосчастный день, когда, сидя в Пинске у окна корчмы, он услыхал, как его соседи говорят, будто он не из тех Помпалинских. Апоплексический удар как в том, так и в другом случае казался неминуем. Но провидение оба раза не допустило до этого. Граф Август багрово-красный, со вздувшимися на лбу жилами, несколько минут сидел, как истукан, а потом вскочил, ударил кулаком по столу и заорал:

— Jamais! Никогда!

Вильгельм подошел к разгневанному родителю, ласково взял за руки, усадил в кресло и снова поцеловал в лоб. Потрясенный граф утратил дар речи и был послушен, как ребенок.

— Не никогда, cher papa, а ровно через месяц, — решительно сказал Вильгельм. — Ровно через месяц — наша свадьба. — j’en mourrai! [418] Я не перенесу этого! — простонал граф Август.

— Надеюсь, cher papa, ничего плохого с тобой не случится. Выслушай меня спокойно. — Он пододвинул стул к креслу отца и обнял его за шею. — Делиция — очаровательное создание!

Граф Август замахал руками:

— Ne m’en parles pas! Je l’abhorre! [419] Она злой дух!

— Нет, cher papa, это добрый и разумный дух в красивейшем на свете теле… Я схожу по ней с ума!

— Вилюсь, ты сотни раз влюблялся без памяти, но никогда не заговаривал о женитьбе!

— Оставим пока мои чувства, сейчас это вопрос чести.

Граф Август как-то странно посмотрел на сына и, несмотря на испуг, от которого он все еще не оправился, на губах у него появилась игривая улыбочка.

— Чести? — переспросил он. — Diable! Comme tu у allais? [420] Зачем было так спешить…

— Honni soit qui mal y pense![421] — ответил Вильгельм. — При чем тут спешка? Я вел себя как Иосиф, потому что более скромного и целомудренного существа, чем Делиция, нет на всем свете! Но, как на грех, в тот момент, когда мы объяснялись в любви, заявился Цезарий, а это совсем неподходящее зрелище для жениха…

Граф Август опять испугался, но, как это явствовало из вопроса, повод для испуга был уже другой:

— Он тебя не вызвал на дуэль?

— Ему это даже в голову не пришло.

— Dieu, merci![422] — молитвенно воздевая пухлые руки, прошептал граф Август. — Я больше всего на свете боюсь дуэлей… Ты такой вспыльчивый, Вилюсь. А два прошлых твоих поединка стоили мне немало здоровья…

— Вот видишь, cher papa, как все удачно складывается! Меня не вызвали на дуэль, я жив и здоров и вдобавок женюсь на очаровательнейшей женщине. Мы отлично заживем втроем.

— Это невозможно! Я никогда на это не соглашусь! — испуганно и зло закричал граф Август.

Вильгельм потрепал отца по плечу и в третий раз поцеловал в лоб.

— Другого выхода нет, cher papa! Я влюблен без памяти, жить без нее не могу, а стать моей она не согласится, пока я не поведу ее к алтарю.

— Bêtise! [423] — рявкнул отец. — Возьми себя в руки, сделай над собой усилие…

— Не могу! — жалобно простонал Вильгельм. — Я к этому не привык! Ты всегда баловал меня, потакал малейшим моим прихотям…

Он взял руку отца и поднес к губам, с нежностью заглядывая ему в глаза.

— Да, Вилюсь, я всегда был хорошим отцом, — растрогался граф Август. — Но и ты был послушным, примерным сыном… Мы жили с тобой не как отец с сыном, а как… chose… приятели, как добрые друзья… Прошу тебя, Вилюсь, сделай над собой усилие ради меня… Выкинь это из головы…

— А моя честь? Тоже прикажешь выкинуть из головы? — бросил Вильгельм.

— Dieu te garde[424] совершать бесчестные поступки! Но при чем тут честь? Ты ведь сам сказал, что между вами ничего… chose… такого не было…

— Панна Делиция из-за меня потеряла жениха, кроме того, внезапный разрыв с Цезарием скомпрометирует ее в глазах общества!

— О какой компрометации и о каком обществе может идти речь! Вернется в свой медвежий угол и найдет под стать себе какого-нибудь Кникса или Сикса… Si c’était au moins une femme du monde[425], a то провинциалка, внучка лапотного дворянина…

— Cher papa, ты отстал от жизни! Посмотришь, какой блестящей светской дамой будет эта, как ты изволил выразиться, провинциалка, когда станет моей женой… C’est une créature vraiment délicieuse![426] Хороша, как богиня, нежна, как лилия, обольстительна, как дьяволенок…

Граф Август посмотрел на сына маслеными глазками.

— Она в самом деле так… chose… привлекательна?

— Ты должен убедиться в этом своими глазами, cher papa!

— Ни за что! — решительно воспротивился отец. — Я никогда не дам согласия на этот брак!

В таком духе разговор продолжался еще довольно долго. Граф Август то горячился, то размякал. Вильгельм исчерпал весь свой запас нежности и лести, а всегда доброе отцовское сердце было непреклонно. Наконец, граф Август достал платок и стал утирать слезы.

— Что я вижу! Ты плачешь, папочка! Я этого не перенесу! — растерялся Вильгельм.

Граф Август, не отнимая от глаз платка, жалобно заговорил:

— Я оплакиваю надежды, которые… chose… возлагал на тебя! Я думал, ты будешь украшением и гордостью нашего рода.

— А разве это не так? По-твоему, Мстислав или Цезарий — гордость и украшение рода? Ничего себе украшения! Один с изъяном, другой неотесан!

— Я всегда гордился тобой и благодарил бога и мою незабвенную Берту, которая родила мне сына, не похожего на них… А теперь… эта женитьба, но я не дам своего согласия, ни за что не дам! Она унизит меня в глазах графини… Как будет злорадствовать… cette douce vipère! [427]

— А ты не обращай внимания, cher papa!

— То есть как? Мстислав женится на княжне Б., а ты… avec une…[428] Микс… Шике… Кикс… Если бы еще за ней миллионы давали!

— Миллионы будут, cher papa!

Граф Август отнял от глаз платок.

— Будут? — недоверчиво переспросил он. — Откуда у этих Книксов миллионы? Что они, фальшивомонетчики?

— Нет, папочка, — рассмеялся Вильгельм. — Вчера пани Книксен читала мне письмо генеральши Орчин-ской…

— Генеральши Орчинской? — насторожился граф Август, и у него сразу высохли слезы.

— Да. Генеральша в довольно странных выражениях пишет, что если Делиция выйдет замуж за графа Помпалинского, она упомянет ее в завещании…

— За какого Помпалинского?

— Она, конечно, имеет в виду Цезария. Откуда ей знать обо мне?.. Но я думаю, ей безразлично, за кого из Помпалинских выйдет Делиция…

— Как это безразлично?! — вскричал граф Август, вскакивая с кресла. — Voilà une idée! [429] Безразлично — ты или Цезарий! Раз старуха обещала оставить этой девице наследство, если она выйдет замуж за Цезария, то теперь, узнав, что на ней женишься ты, она завещает ей в два, в три, в десять раз больше. A chacun selon ses mérites! [430] Да, да, так оно и будет.

Он прошелся несколько раз по комнате и остановился перед сыном.

— Eh bien! Ну, сколько может завещать ей старуха? Каких-нибудь двадцать тысчонок на приданое…

— Графине, cher papa, неудобно оставлять так мало. Пани Книксен упомянула вскользь, что рассчитывает получить в наследство от тетки триста или пятьсот тысяч.

— Фьють! — присвистнул граф Август. — Несбыточные мечты! Au fait[431],— прибавил он в раздумье, — в этом нет ничего неправдоподобного! Бабе досталось после мужа огромное состояние и, уж конечно, эта скряга сумела его удвоить… Наверняка в кубышке у нее — кругленький миллиончик, не считая недвижимости и драгоценностей… Мне это известно из достоверных источников.

Он ходил по комнате и рассуждал вслух:

— Au fait, в этом нет ничего неправдоподобного. Ее девичья фамилия Помпалинская, воспитывалась она у нас в доме… Может, она хочет в такой деликатной форме отблагодарить нашу семью… Иначе как истолковать ее условия: если барышня… chose…выйдет за графа Помпалинского, тогда…

Вильгельм молчал и улыбался своим мыслям, которые уносили его далеко отсюда.

Граф Август еще некоторое время ходил по комнате и размышлял. Потом подошел к сыну, вынул изо рта трубку и негромко сказал:

— А деньги, Вилюсь, нам сейчас очень бы пригодились. Мы немного задолжали, пока это еще пустяки, но Святослав сказал мне на днях: ça ira! И это заставило меня призадуматься… Если ты намерен по-прежнему сорить деньгами… Ведь, чтобы снова пустить в ход фабрику в Алексине, средства нужны немалые. Пятьсот, ву на худой конец, триста тысяч… это неплохо, совсем неплохо…

— Папа, — вскакивая, сказал Вильгельм, — одевайся и едем к ним…

Между отцом и сыном снова разгорелся нескончаемый спор. Чтобы убедить отца, Вильгельм прибегнул к последнему средству: бросился ему на шею и стал целовать в пухлые щеки. В результате не прошло и часа, как элегантное тильбюри мчало отца с сыном по улицам Варшавы к гостинице «Европейская».

Когда они вернулись домой, Вильгельм с видом победителя остановился перед отцом и спросил:

— Eh bien, papa?

— Eh bien! Ай, да Цезарий, достал со дна морского такую великолепную жемчужину!.. Да, Вилюсь, это лакомый кусочек! А мама! Mon Dieu! Как быстро меняется провинция! Какие безупречные манеры! А наряды? Заметил, как тактично, с каким достоинством она завела разговор о письме генеральши, а потом показала его мне… Да, там черным по белому написано: «Делиция получит наследство», а наследство генеральши — это Клондайк, mon cher!

Граф Август с сияющим лицом подошел к зеркалу и расправил бакенбарды.

— Sais tu? [432]—сказал он. — У меня — идея… Mais une idée… женись на дочке, а я — на мамаше… Пусть разведется со своим сумасшедшим… Sais tu? Если на нее надеть наши фамильные драгоценности, она затмит графиню Викторию… Вот увидишь, затмит…

— C’est une idée folle, papa. Avec ta soixantaine bien sonnée… [433]

— Hélas! — вздохнул граф Август, — Avec ma soixantaine… eh bien![434] Я буду радоваться, глядя на твое счастье. Только знаешь, Вилюсь? — Он снова вздохнул. — Будь у нее другая фамилия… Помпалинская, урожденная Книксен… Ça sonne diablement faux![435]

— Мне пришла в голову гениальная мысль! — засмеялся Вильгельм. — Переставить в фамилии Делиции две буквы и отпечатать на визитных карточках: Помпалинская, урожденная Кинкс.

— Кинкс? — в раздумье повторил граф Август. — С est mieux, c’est beaucoup mieux…[436] A через «г» — Кингс получается совсем на английский манер…

— И наводит на мысль о королях, — со смехом прибавил Вильгельм. — King — король… А Кингс — королевского рода.

— Oui, oui, oui! — поддакнул отец. — Et sais tu encore, mon garçon [437], глядя на ее мать, трудно поверить, что она в девичестве Шкурковская… Une femme si distinguée, comment dons!..[438] Надо повнимательней изучить их родословную… Ну, этим мы сами займемся…

— Конечно! — согласился Вильгельм.

— А что касается родового прозванья, то все эти Палки, Щепки, Занозы — il est absurde![439] И придется поискать что-нибудь другое… Но это не так важно! Женщина может обойтись и без родового прозвания. Et maintenant, mon garçon [440], поговорим о свадьбе…

— Скучная формальность, — заметил Вильгельм.

— Зато весьма важная. Nous ne sommes pas paysans, mon cher[441], и должны считаться с мнением света… По-моему надо придумать что-нибудь оригинальное, в новом вкусе, чтобы заткнуть людям рот… Ведь в свете обязательно пойдут разговоры… hélas… неприятные разговоры! Послушай, j’ai une idée, mon garçon![442] Пригласим несколько человек, избранное общество… l’élite de la société… понимаешь? Закажем специальный поезд и отправимся венчаться в Вильно, к Остробрамской божьей матери — к нашей покровительнице, так сказать, в столицу земель, откуда ведет начало наш род. Это будет и оригинально, и сенсационно, и патриотично, и… chose… религиозно…

— У меня был другой план, — возразил Вильгельм, — я бы предпочел обвенчаться где-нибудь за границей.

— Где? Где именно? — с загоревшимися глазами спросил граф Август.

— Где угодно, только подальше от оскорбительных пересудов и, pardonnez-moi, papa, нескромных взглядов светских кумушек. В Дрездене, Париже… Риме…

— Va pour Rome! [443] — закричал граф Август, вскакивая с места. — C’est une idée! [444] Обвенчаться в столице христианства, получить благословение папы и отправиться в свадебное путешествие… Куда? В Notre Dame de Lourdes par exemple…[445] Это будет тоже оригинально… сенсационно… и религиозно… Cette pauvre comtesse[446] лопнет от зависти… et ça toujours fera mousser le nom![447]

X

В то время, когда граф Август с сыном строили радужные планы предстоящей свадьбы, Павел Помпалинский поднимался на второй этаж перворазрядной варшавской гостиницы. В дорогом просторном номере на низеньком диванчике, подперев голову рукой, сидел Цезарий, на коленях у него лежала раскрытая книга. За прошедшие сутки он очень изменился: осунулся, побледнел, смотрел угрюмо, под глазами у него темнели круги… Он был похож на человека, у которого недостало сил бороться с мучительной, неутихающей болью, истерзавшей его физически и нравственно. Еще совсем недавно, когда он покидал дворец своего дяди, возмущение, владевшее им, придало ему надменный, вызывающий вид, расправило плечи, а теперь он снова сгорбился, поник, и его фигура олицетворяла покорную беспомощность и растерянность; губы, еще вчера гневно и гордо сжатые, снова обрели свойственное им мягкое, безвольное выражение, только скорбь оставила свою неизгладимую складку.

Цезарий встал навстречу Павлу и молча пожал ему руку. На этот раз рукопожатие было сердечней, чем накануне, когда они прощались.

— Вот я и нашел тебя, Цезарий, — сказал Павел и сел. — Впрочем, это оказалось совсем нетрудно. Из всех Помпалинских, пожалуй, только я могу бесследно затеряться в Варшаве, а твое убежище уже не тайна, о нем знают дома.

— Что ж тут удивительного? — глухим, бесцветным голосом сказал Цезарий. — Я из этого не делал тайны. Просто хотелось побыть одному, вот я и перебрался в гостиницу.

— Надеюсь, временно? — спросил Павел.

— Не знаю, — последовал короткий ответ.

— По правде говоря, меня уже дважды посылали к тебе для переговоров… Вчера и сегодня утром… Но я отказался, не хотел тебе надоедать, считал, что прошло еще слишком мало времени. А сейчас пришел просто так, проведать тебя.

— Спасибо! — оживился Цезарий.

— Надеюсь, ты не рассердишься и не сочтешь меня назойливым, если я спрошу, что ты собираешься делать дальше?

Цезарий опустил глаза, помолчал, а потом с расстановкой сказал:

— Не знаю, я чувствую себя, как потерпевший кораблекрушение на необитаемом острове. Я всегда любил читать про это, а теперь вот сам…

Павел окинул его долгим, внимательным взглядом.

— Не обижайся, Цезарий, но, судя по твоему вчерашнему поведению, я надеялся найти тебя другим… мужественным, сильным, деятельным.

Цезарий посмотрел на друга удивленно и чуть насмешливо.

— Откуда же могли вдруг появиться у меня все эти добродетели, Павлик? — Он встал и долго в задумчивости ходил по комнате. Потом бросился на диван, закрыл руками лицо и, как ребенок, жалобно заговорил:

— Павлик, милый, ты даже не представляешь себе, какой я несчастный! Я не знаю, что делать, куда податься? Мир для меня — беспредельная пустыня, где я на каждом шагу встречал равнодушие или еще хуже — лицемерие и ложь! Если я никому не нужен и меня никто не любит, зачем тогда жить на свете?

Павел долго молчал, с искренним сочувствием глядя на горестно поникшую голову друга. Казалось, он о чем-то думает, но не решается сказать вслух. Наконец он подошел к Цезарию и положил ему руку на плечо.

— Неужели ты способен только хныкать, как ребенок, и оплакивать самого себя? Если ты будешь носиться со своим горем, то неминуемо впадешь в отчаяние.

Цезарий молчал.

— Молчишь, — продолжал Павел, — значит, внутренний голос говорит тебе, что ты не прав!

— Но что мне делать? — простонал Цезарий, не отнимая рук от лица. — Я словно несмышленое, беспомощное дитя, которое жестоко обидели…

— Нет! — решительно возразил Павел. — Ты не дитя, а слабовольный человек и до сих пор не привык обходиться без няньки… Пойми, ты должен стать наконец мужчиной, доказать, на что ты способен…

Павел сел и задумался. Потом, нежно глядя на Цезария, тихим, ласковым голосом сказал:

— Я долго молчал. Часто, когда мы оставались вдвоем, мне стоило большого труда не проговориться, но меня удерживали угрызения совести и осторожность. Теперь настало время доказать, что я твой друг. Я хочу поделиться с тобой своими мыслями и крохами житейского опыта, пусть это будет плата за хлеб, который я ел, и за малую толику знаний, которые получил в вашем доме. Перед тобой, Цезарий, — большая, светлая дорога, и я уверен: ты пойдешь по ней. Я не могу больше молчать. Но сперва я расскажу тебе историю твоей собственной жизни.

Цезарий с интересом взглянул на друга и снова закрыл руками лицо. А Павел продолжал:

— В одной очень богатой и тщеславной семье родился второй ребенок — мальчик. Первенец — всеобщий любимец, баловень, вундеркинд — был похож на мать и ее знатных предков… Появившийся на свет младенец, как и первый сын, был законным наследником отца и ему принадлежала половина огромного состояния. Это был первый грех младенца.

— А-а! — не поднимая головы, простонал Цезарий.

— Ты должен знать все и, как четки, перебрать свою жизнь от рождения до сегодняшнего дня, иначе ты ничего не поймешь… Итак, этот мальчик был не похож на своего умного, красивого брата… Он был криклив и уродлив. А в этой семье считалось, что кричать в колыбели — в высшей степени неприлично. Ребенок рос неловким и робким; из-за своей неловкости он разбивал дорогие безделушки, украшавшие туалетный стол матери, а робость мешала ему щебетать и развлекать мать, когда она заглядывала в детскую. Это был его второй грех.

— Да! — глухим голосом сказал Цезарий. — Я помню это.

— Потом мальчика стали обучать французскому языку, но у него оказалось никудышное произношение — ему никак не давалось трассированное «г». Верхом он ездил плохо, потому что робел и смущался под устремленными на него взглядами, в карты не играл, в ружьях толка не понимал, любовниц не имел, успехом в обществе не пользовался, словом, ничего из ряда вон выходящего не совершил, и его имя не нашумело в свете. Этого было достаточно, чтобы заслужить нелюбовь и презрение матери, домочадцев и всех, кто пресмыкался перед ними и купался в лучах их славы…

— Да, презрение и нелюбовь, — повторил Цезарий.

— Но у этого всеми отвергнутого ребенка было доброе сердце и пытливый ум… он был честен и чист, как кристалл, и никогда никому не сделал зла. Но его на каждом шагу оскорбляли, высмеивали, и он замкнулся в себе, разменял свои чувства на мелкую монету жалости и филантропии. А скованная и испуганная мысль забилась в самый дальний уголок мозга и твердила: «Меня нет!»

Цезарий поднял голову, взглянул заблестевшими глазами на Павла и сдавленным голосом сказал:

— Да, да!

— Ему внушили, что он неспособный, bon à rien, и он поверил в это, стал беспомощным и позволил обращаться с собой как с куклой.

— Да, да! — громко повторил Цезарий.

— Но вечно так продолжаться не могло, — сказал Павел. — Понадобился сильный толчок, и чувства, тлевшие в глубине его существа, пробудились и вспыхнули жарким пламенем. Этим толчком были любовь и страдание, он разорвал путы и взревел, как раненый зверь…

Павел улыбнулся, и, подойдя к другу, положил ему руку на плечо.

— В жизни ничто не проходит бесследно, и у причины всегда есть следствие. Ты разорвал путы, а теперь снова поник и плачешь, как малое дитя. Это естественно. Но минутная слабость пройдет, ты воспрянешь духом и пойдешь широкой, светлой дорогой…

Цезарий выпрямился и, устремив горящие глаза на друга, с силой сжал ему руку.

— Где она, эта дорога? Как ее найти? Боже, кажет ся, я уже знаю, у меня перед глазами стоит старый Книксен… человек, потерявший рассудок из-за любви к людям… в ушах звучат сказанные им слова…

— Я знаю, он говорил тебе, что Помпалинские никому не сделали добра… Но ты, не развращенный лестью, чей ум и сердце не заволок кадильный дым похвал, ты, не отравленный диким самодурством, с чистой душой и непочатыми силами, с сердцем, жаждущим любви, которая для многих — пустой звук, ты будешь первым Помпалинским, посвятившим свою жизнь служению людям…

— О! Я словно вижу и слышу старого Книксена! — горячо зашептал Цезарий, глядя перед собой в пространство. — Святой человек, лишившийся рассудка из-за великой любви к людям, как много ты для меня сделал!..

Черные глаза Павла блестели от умиления и слез. Бедный родственник, приживальщик, он впервые в жизни почувствовал к самому себе уважение, совершив честный, благородный поступок. Он поддержал в трудную минуту сына своего благодетеля и щедро отплатил за кусок хлеба.

— Цезарий, — сказал он. — Ведь ты миллионер!

— Милый Павлик, — с горечью промолвил Цезарий, — миллионы всегда были для меня лишь обузой, а теперь я стал из-за них жертвой чудовищного обмана и разочарования. Знаешь, я часто, бывало, останавливался в поле или на улице — со стороны у меня, наверно, был вид форменного идиота — и с завистью смотрел на простого работника, сильного и свободного, как он пел за работой или отдыхал после трудового дня в кругу семьи. И мне не раз приходило в голову, что, не родись я Помпалинским, я был бы во сто, в миллион раз счастливей!

— Забудь, что ты Помпалинский, какое это имеет значение! Важно, что у тебя есть деньгк, но, увы, цену им знают лишь те, у кого их нет.

— Да, ты прав! — воскликнул Цезарий. — Я должен это почувствовать. Старый Книксен сказал: ты молод, полон сил и у тебя есть миллионы…

— Даром что помешанный, а больше смыслит в жизни, чем признанные умники, чей девиз — шампанское, карты, женщины!

— Он сказал мне: с такими деньгами можно сделать много добра людям.

— В родной семье тебя не любят, — продолжал Павел, — но ты обретешь новую семью в кругу людей, которым утрешь слезы и выведешь на свет из тьмы неведения. А твоя дремлющая, бездеятельная мысль устремится к великому источнику света, и ты узнаешь, что раздавать детям яблоки и медяки нищим — это еще не значит помогать людям, тебя научат, как творить вечное и нерушимое, имя которому Добро.

Цезарий стоял перед Павлом — глаза у него горели, голова была высоко поднята.

— Павлик! — воскликнул он. — Теперь я знаю, что мне делать! Спасибо! — и, взяв друга за руку и понизив голос, прибавил: — Значит, я еще буду счастлив и кому-то нужен?

Он задумался и устремил взгляд в пространство, словно видел там картины, возникшие в его воображении.

— Да! — помолчав немного, тихо сказал он. — Что значит моя боль по сравнению с болью человека, который страдал за людей! Но я ужасно страдаю, Павлик, и ничего не могу с собой поделать! Я ее так любил и так привязался к ним!

— И будешь страдать до тех пор, пока новая жизнь не вытеснит твою боль.

— Как бы мне хотелось поскорей начать новую жизнь! — вырвалось у Цезария. — Может, тогда я забуду свое горе и смогу быть кому-то полезным…

Павел молча что-то обдумывал.

— Ну что ж, — сказал он, вставая, — употреби первые минуты своей новой жизни для тех, кто мне дорог… Пойдем, я отведу тебя к людям, поистине несчастным.

— К родителям той девушки? — схватив приятеля за руку, спросил Цезарий. — Идем, Павлик, идем! — повторял он, торопливо одеваясь.

— По дороге я расскажу тебе их историю, — сказал Павел.

Молодые люди, держась за руки, покинули тесные, позолоченные стены гостиницы, которые заслоняли от их опечаленных взоров широкий мир.

XI

На чердаки, в подвалы, в жалкие покосившиеся лачуги, где ютится нищета и горе, вечерний сумрак прокрадывается раньше, чем в просторные дома богачей, глядящие на мир божий большими окнами. Мне кажется, солнце должно дольше светить тем, для кого оно единственный источник света и радости, а ночная тьма скорей рассеиваться в лачугах, потому что огорчения и заботы не дают беднякам смежить веки. Но в жизни все устроено иначе, поэтому в тесных каморках высокого, мрачного дома, где под самой крышей нашел приют пан Вандалин с семьей, рано стемнело. В то время как на широких улицах и площадях было еще совсем светло, на узенькой улочке, стиснутой высокими домами с облупившейся штукатуркой, царили унылые сумерки. В нарядных хоромах наступал пленительный, поэтичный предвечерний час, а в комнатушки почерневших домов на долгие часы вползала черная тьма и с ней — черные мысли.

В каморке, которую пан Вандалин так пышно именовал гостиной, перед узеньким, жестким диванчиком тускло горела лампа. На простой деревянной табуретке сидела жена Вандалина и, низко склонив голову, что-то шила из грубого полотна.

Теперь эта комната выглядела еще печальней, чем две недели назад. Там было холодно, ее не освещали отблески огня, некогда весело потрескивавшего в соседней кухоньке, и, наконец, исчезли вещи, которыми гордились ее обитатели. На столе не видно было альбома с застежками из малахита, на стене — фотографий в резных рамках, а на пальце у хозяйки — золотого наперстка. Куда девались эти вещи, дорогие обитателям каморки, как память о лучших временах?

Наверно, скатились с последней ступеньки общественной лестницы, которая еще несколько дней назад отделяла их владельцев от полной нищеты, и упали в темную пропасть, где скалила клыки нужда.

История этих дней, за которые семья, кое-как сводившая концы с концами, впала в полную нищету, проста, обыденна и коротка.

Роза захворала и не могла больше ходить на папиросную фабрику. Пани Адель лишилась уроков, потому что желающих подвизаться на этом поприще было хоть отбавляй, а она была всего-навсего самоучкой. Пан Вандалин по-прежнему сидел без работы.

Вот что произошло с ними за это время. Поэтому из тесных каморок исчезли последний достаток и спокойствие.

В холодном, пустом, полутемном жилище царила тишина. Ее не нарушал городской шум — на узенькой, темной улочке было в этот час пустынно и тихо. Только время от времени из кухни, где за ширмой лежала Роза, доносился сухой, надсадный кашель да из соседнего чулана — стук топора.

Кто-то постучался в дверь, пани Адель вскочила.

— Это ты, Вандалин? — спросила она.

— Я, Адельця, — послышался за дверью ласковый, тихий голос, и в кухню, слабо освещенную лампой, горевшей в соседней комнате, вошел пан Вандалин.

Хотя на дворе был мороз, он нес сюртук в руке и утирал рукавом пот, градом катившийся по румяному и, как луна, круглому лицу. Он запыхался и устал.

— Ну и наломал я сегодня спину, Адельця, — просопел он, с трудом натягивая сюртук. — Рубил дрова на четвертом этаже… Пожалуй, теперь им хватит на несколько дней… Люди они небогатые, но заплатили сразу… На, держи, целый злотый заработал, пусть никто не говорит, что я тюфяк!.. — Пан Вандалин положил на стол перед женой блестящую серебряную монету. — Купим хлеб, а может, и на похлебку хватит… На дрова заработаю завтра, попросил кухарку со второго этажа, чтобы позвала меня, когда будет нужно… Славная женщина, пообещала…

Пан Вандалин громко сопел и утирал пот с сиявшего торжеством лица. Но радость главы семейства омрачил сухой, отрывистый кашель, доносившийся из-за ширмы, и пан Вандалин нахмурился.

— Все кашляет? — показывая пальцем на ширму, тихо спросил он и с беспокойством взглянул на жену.

Пани Адель, которая снова взялась за шитье, молча кивнула.

— А у доктора вы сегодня были? — Пан Вандалин сел на стул и наклонился к жене.

— Были, — ответила она, не поднимая глаз.

— Ну и что он сказал?

— То же, что две недели назад, когда запретил

Розе ходить на фабрику. Велел побольше есть мяса и пить эмсскую воду…

— Мясо… эмсскую воду, — машинально повторил пан Вандалин и некоторое время сидел с открытым ртом, уставясь невидящими глазами на жену.

— Откуда же нам взять деньги на мясо… и на эту воду? — прошептал он с тяжелым вздохом и опустил голову.

Жена сочувственно посмотрела на него черными умными глазами и, протянув руку, на которой поблескивал простой медный наперсток, погладила его морщинистый низко склоненный лоб.

— Не отчаивайся, Вандалин, — с нежностью прошептала она. — Мы делаем все возможное: продали ценные вещи, какие у нас еще оставались, чтобы заплатить за квартиру. Я шью с утра до ночи, ты уже три дня колешь дрова… л

— Ну и что? — вырвалось у него со стоном. — А дочь родную спасти не можем…

Пани Адель покачала головой.

— Конечно, лучшие условия и лекарства не повредили бы Розе, но женское чутье подсказывает мне, что дело не в этом… — Пани Адель говорила тихо, чтобы не слышно было в соседней комнате.

— А в чем? В чем? — допытывался муж.

— Роза влюблена в Павла. Она тоскует и мучается, оттого что он перестал у нас бывать!..

— Ну да, друзья познаются в беде… — проворчал муж.

— Не осуждай его, Вандалин, он поступает как порядочный человек. Заметил, что Роза к нему неравнодушна, и перестал у нас бывать, боится причинить ей боль.

— Конечно, Роза теперь бесприданница, — буркнул пан Вандалин. — И даже такой бедный жених вправе пренебречь ею.

— Чувствами нашей дочери никто не посмел бы пренебречь, — горячо перебила его жена. — Но у Павлика у самого ни кола ни двора, и живет он у богатых родственников из милости. Как же он может жениться на бедной девушке?

— Это верно! — Пан Вандалин печально покачал головой. — Ты, Адельця, как всегда, права! Бедная Роза, разве она виновата, что у нее такой растяпа-отец…


Господа Помпалинские


— Вандалин! — укоризненно прошептала жена. — Перестань упрекать себя и терзаться угрызениями совести…

— Не перестану, никогда не перестану! Я жалкий, никчемный человек! Был бы я не таким разжиревшим боровом, а ловким, оборотистым, как другие, не умирали бы мы сейчас с голоду, и Роза имела бы приданое и могла замуж выйти хоть за самого бедного парня.

— Вандалин, ты сам не ведаешь, что говоришь. Найти для тебя подходящую работу очень трудно, вот тебе и приходится колоть дрова. А что касается Розиного приданого, это чистейшая фантазия, и тут мне нечего возразить. Я не отчаиваюсь. Чего только мы не пережили за эти восемь лет, и крыши над головой не имели, и в такие переделки попадали, что, казалось, конец, и все же выход всегда находился — выкарабкаемся как-нибудь и сейчас. Если бы rçe болезнь Розы и не эта ее несчастная любовь, я вообще не расстраивалась бы.

Так говорила пани Адель для спокойствия мужа. А ее осунувшееся, побледневшее лицо и слезы на глазах говорили совсем о другом; о том, как она волнуется, как тревожится о будущем, как сжимается от боли ее материнское сердце, бьющееся под стареньким, вылинявшим платьем.

В кухне за ширмой заскрипела кровать, и в комнату, пошатываясь от слабости, вошла Роза. Она зябко куталась в большой теплый платок, накинутый поверх темного шерстяного платья. На нежном, белом, как плат, лице лихорадочным огнем горели огромные черные глаза, оттененные длинными ресницами. Толстая шелковистая коса была уложена вокруг головы. С ласковой улыбкой на тонких, бескровных губах подошла она к родителям.

— Роза, ты зачем встала? — спросила мать с плохо скрываемым беспокойством. — Ты бы лучше полежала.

— Я уже отдохнула, мама, — ответила девушка. — Когда мы вернулись от доктора, я немного устала… это так далеко! А теперь мне гораздо лучше!

Девушка взяла корзинку с раскроенным полотном и села за стол по другую сторону от лампы.

— Роза! — сказала пани Адель.

— Что, мамочка?

— Не шей сегодня. Посидишь согнувшись, и опять тебе станет плохо.

— Нет, дорогая мамочка, — с живостью откликнулась Роза, — мне не будет плохо, уверяю тебя, я чувствую себя почти здоровой и не могу сидеть сложа руки.

— Роза, научи-ка меня шить! — неожиданно попросил отец. — Ведь не боги горшки обжигают! Вот увидишь, я в два счета научусь, и ты будешь сидеть сложа руки, а я — шить за тебя.

Необычная просьба развеселила женщин.

— Хорошо, папочка! — согласилась Роза. — Я научу тебя, и мы будем шить втроем! Итак, начинаем первый урок: в одну руку возьми полотно, в другую — иголку! Нет, не так! Полотно — в левую, а иголку — в правую! Так, хорошо, а теперь, пожалуйста, воткни иголку, раз… еще раз и сделай стежок. Ха-ха-ха! Вот так стежок! Ну, не беда! Первый блин всегда комом!

Бледная девушка тихо смеялась, она отвыкла веселиться.

Пан Вандалин нагнулся к самой лампе и с вытаращенными глазами и сосредоточенным лицом втыкал иглу в грубое полотно. Шов по размеру и форме был открытием в портняжном деле.

— Хорошо, папочка, — смеялась Роза, — теперь постарайся сделать шов поменьше и не такой кривой.

Пан Вандалин усердно тыкал иголкой в полотно, но терпения у него хватило не надолго, и он бросил это занятие.

— Это, пожалуй, потрудней, чем колоть дрова! Вот не ожидал… — недоверчиво сказал он.

— Вот видишь, папочка, какие женщины умницы и чего только они не умеют делать? — пошутила Роза и, поймав отцовскую руку, прильнула к ней бескровными губами.

Пани Адель радовалась, глядя на оживившуюся дочь, и вместе с ней смеялась над незадачливым портным.

— Ах, ты! — воскликнула она и погладила мужа по голове. — Небось попросишь тебя научить как сделаться министром…

— Ох, Адельця, и придет же тебе такое в голову! — ответил пан Вандалин, махнув рукой. — Где там министром… научиться хотя бы сапоги тачать…

— А что бы ты делал, папочка, если бы стал сапожником? — серьезно спросила Роза.

— Что б я делал? — задумчиво переспросил отец. — Шил бы день и ночь…

Женщины рассмеялись и растроганно посмотрели на главу семьи; вот до чего дошло — пределом мечтаний стало ремесло сапожника.

Но тут зазвенел дверной колокольчик.

— Кто это так поздно? — удивилась пани Адель и встала.

— Погоди, Адельця, может, это воры, — остановил ее муж.

— Открой, открой, мамочка! — прерывающимся от волнения голосом воскликнула Роза и покраснела.

— Адельця, сперва узнай, кто там, — прокричал вдогонку пан Вандалин.

— Зачем? — возразила жена.

— Спроси, душенька, в городе столько воровства, — настаивал муж.

— Кто там? — спросила пани Адель.

— Я, сударыня, и не один… Неужели не узнаете? — проговорил за дверью приятный мужской голос.

Роза подняла голову и насторожилась, а когда услышала знакомый голос, побледнела и низко нагнулась над столом. Большой платок сполз с худеньких плеч, и она задрожала.

— Павел! — в один голос воскликнули хозяева, но, увидев за его спиной высокого мужчину в дорогой шубе, замолчали.

Незнакомец снял шубу и робко жался к двери. Но Павел взял его под руку и представил хозяевам.

Как в былые времена в Квечине, любезно и непринужденно поздоровались они с гостем. Видно, еще не утратили хороших манер в скитальческой, исполненной лишений жизни.

— Я имел честь знавать вашего отца и дядю, — сказал пан Вандалин, приглашая гостя сесть на жесткий стул возле узкого дивана. — Граф Август, приезжая в наши края, любил поохотиться в квечинских лесах. Помню, он брал с собой на охоту сына, графа Вильгельма, в то время еще совсем мальчика. А вот с вами, граф, насколько помнится, мне не приходилось встречаться…

— Нет, ты ошибаешься, Вандалин, — любезно улыбаясь сказала пани Адель, — как-то — это было очень давно, — мы ездили с визитом в Помпалин и видели графа Цезария. Он гулял в саду в голубой бархатной курточке со своим наставником.

— Какая у тебя хорошая память, Адельця…

— Это могло быть и не очень давно, — шутливо заметил Цезарий. — Сейчас мне двадцать три года, а в голубой курточке меня водили до семнадцати лет. — И прибавил серьезно: — Простите, господа, что до сих пор не нанес вам визита. Я должен был это сделать давно — ведь я человек свободный и к тому же ваш родственник.

— Очень дальний, — как бы невзначай заметила пани Адель, но было видно, что ей это приятно слышать.

Румяное лицо пана Вандалина расплылось в довольной улыбке. Но, может, у него были на то какие-то свои причины?

— Мы живем так замкнуто и скромно… — с достоинством говорил он, будто принимал Цезария в своей просторной и уютной усадьбе.

Осмотревшись украдкой по сторонам, Цезарий не мог не согласиться с хозяином, что живут они на самом деле в высшей степени скромно. Ему еще не приходилось бывать в таком холодном, сыром, полутемном и убого обставленном жилище. Его внимание привлек сальный огарок в медном подсвечнике, который Роза зажгла на кухне. Подобный способ освещения был ему незнаком, и он невольно косился все время в ту сторону. Но еще больше заинтересовала его хорошенькая, печальная девушка с печатью нужды и болезни на лице. Он не думал, слушая по дороге рассказ Павла, что она так трогательна и мила. Хозяева занимали его разговором — любезно и обстоятельно расспрашивали про общих знакомых, о родных местах, похвалили за то, что он не продал Малевщизну. Цезарий, который еще не оправился от недавних переживаний, почувствовал, как на душе у него потеплело, и проникся искренней симпатией и сочувствием к этим людям.

Между тем в кухоньке при желтом тусклом свете сального огарка происходила трогательная сцена встречи двух влюбленных после долгой разлуки. Тяжесть ее усугублялась мыслью, которая была страшней самой разлуки, что они расстались навсегда. Сцена встречи необычайно затянулась. Увидев, как Роза побледнела и осунулась, Павел не смог больше скрывать свои чувства. Он сжимал маленькие, горячие ручки и поминутно подносил их к губам. При этом он говорил ей что-то шепотом, но что именно — не расслышала бы даже сальная свечка, будь у нее уши. Наверно, объяснялся в любви, рассказывал, как страдал и тосковал в добровольном изгнании. Должно быть, девушке приятно было это слышать — она разрумянилась, и в потупленных глазах, оттененных длинными ресницами, вспыхивали то нежность, то печаль, то надежда. Но она молчала, хотя, судя по жестам и выражению лица, Павел о чем-то ее просил. Наконец, она подняла глаза, и ее хорошенькое личико озарилось решимостью и любовью.

— Да, мы оба бедны, но разве это значит, что нам надо расстаться? Зачем прибавлять ко всем нашим огорчениям еще одно, — тихо сказала она и, словно устыдившись своих слов, замолчала. — Ты не представляешь себе, — поборов смущение, продолжала она, — насколько легче нам живется оттого, что мы в семье любим друг друга! Конечно, огорчений и забот у нас хватает, но зато бывают светлые и даже веселые минуты. Мы боремся с нуждой, как умеем, — отец колет дрова, мы с мамой шьем рубашки для фабричных рабочих… и не будь у нас других огорчений…

— А у тебя, кузина, есть еще какие-нибудь огорчения? — спросил Павел.

Она молчала, потупив глаза.

— Да, я страдаю оттого, что ты боишься нужды и из-за этого готов пожертвовать всем, — с неожиданной смелостью сказала она.

— Как мне горько это слышать, Роза! — воскликнул Павел. Он снова сжал ей руки и с лицом, преображенным решимостью, долго и горячо шептал ей что-то…

Наконец Роза отняла у него дрожащую руку и, вся светясь счастьем, точно на крыльях впорхнула в соседнюю комнату — болезни и горя как не бывало!

— Мамочка! — тихо позвала она.

Пани Адель прервала оживленный разговор с гостем и вышла на кухню.

— Мамочка! — шепнула Роза. — Надо бы чем-нибудь угостить графа…

— Трудную ты мне задала задачу, детка. Из пустого сосуда даже царь Соломон не наполнил бы стаканов… — с полушутливой, полуозабоченной улыбкой промолвила мать.

— Может, самовар поставить, — предложила Роза.

— Поставь, — ответила мать, — у нас есть немного чаю, но где взять сахар и хлеб?..

Роза покосилась на серебряную монетку, блестевшую на столе под лампой, но мать покачала головой.

— Нет, детка, это на завтра… Не годится сегодня угощать гостей, а самим завтра голодать… Граф производит впечатление доброго человека и не будет на нас в претензии за плохой прием.

— Еще бы! — подтвердил Павел, который услышал конец разговора. — Он скоро уйдет, ему просто хотелось с вами познакомиться.

— Чего он хотел, я не знаю, — с живостью ответила пани Адель, — но зачем вы его привели — я догадываюсь. Спасибо, что не оставили в беде, — прибавила она, протягивая руку покрасневшему Павлу.

— Не за что меня благодарить, — весело отозвался Павел и поцеловал ей руку. — Бог, которому ведомы наши тайные помыслы, видит, что я действую небескорыстно.

Сказал и искоса посмотрел на Розу, а пани Адель улыбнулась и шутливо погрозила ему пальцем. Счастье дочери и неожиданный визит богатого родственника вселили в нее смутную надежду.

Когда она вернулась в комнату, вид у нее был задумчивый. Как заговорить с графом о самом важном — о работе для мужа и для нее? Извлекать выгоду из первого же визита богатого родственника, конечно, неудобно, но положение настолько безвыходное, что она решила побороть чувство неловкости и ложного стыда.

Каково же было ее изумление, когда, садясь на прежнее место у стола, она услышала, как муж проговорил:

— То, что я сейчас скажу, может вам показаться странным и даже неприличным: к гостю не принято обращаться с такими просьбами, к тому же мы едва знакомы… Но жизнь вынуждает порой человека забывать о самолюбии и строгом этикете, — единым духом выпалил пан Вандалин и замолчал, опустив глаза и тяжело отдуваясь и сопя.

— Я хотел бы попросить у вас, граф… — начал он и снова замолчал.

На его покрасневшем лбу выступили капли пота, но он, видно, твердо решил договорить до конца и не отступил бы, если бы не Цезарий. Услышав слово «попросить», он взял его за руку и участливо сказал:

— Не надо, я все знаю! Павлик уже говорил мне, что вы ищете работу…

— Да, да! — воскликнул пан Вандалин. Его ободрил сочувственный взгляд и ласковый голос молодого графа. — Мне очень нужна работа, чтобы прокормить семью… Мы бедны, но бедность — не порок, и в том, что с нами случилось, мы не повинны и нам нечего стыдиться. А вот вынужденное безделье и моя проклятая туша день и ночь жгут меня стыдом… — Он растопырил руки, словно предоставляя гостю самому убедиться в этом, и с ожесточением продолжал: — Взгляните на меня… ведь я похож на разжиревшего борова, на бездельника, не знающего никаких забот… Раздобрел в прежние годы на даровых помещичьих хлебах… Правда, что греха таить, любил я вкусно поесть, и обеды в Квечине славились…

— Вандалин! — шепнула жена, желая прекратить поток воспоминаний о былом величии квечинской кухни.

— Да, душенька, ты, как всегда, права, — отозвался муж. — К чему вспоминать прошлое, к тому же это вряд ли интересно графу…

— Напротив, меня интересует все, что касается вас, — искренне и сердечно сказал Цезарий.

— Я сразу понял, что вы добрый, хороший юноша! — воскликнул пан Вандалин и взял его руку. — Простите, что я вас так называю, но ведь я гожусь вам в отцы…

— Прошу вас, обращайтесь со мной по-родственному, — сказал Цезарий.

Эти слова окончательно покорили сердце пана Ван-далина. Он отбросил всякие церемонии и, с надеждой глядя на Цезария, молящим голосом проговорил:

— Будьте благодетелем, найдите для меня работу в своем имении. Я могу быть управляющим… как-никак я ведь на этом деле зубы проел… Но я согласен и на более скромную должность: приказчика, гуменщика… лишь бы работать.

Он говорил, и слезы застилали ему глаза, в которых читалась горячая просьба и ожидание приговора, означавшего жизнь или смерть дорогих ему существ.

Пани Адель, положив на стол руки с переплетенными пальцами и опустив глаза, стояла напротив гостя в позе, исполненной достоинства и глубокой скорби. Роза, войдя в комнату и услышав речь отца, широко раскрытыми глазами с испугом уставилась на молодого, незнакомого родственника, в чьих руках находилась их судьба.

Цезарий обвел лучистым взглядом эти милые, измученные лица, с надеждой воззрившиеся на него, и от волнения не мог вымолвить ни слова. Но вот он встал и с жаром воскликнул:

— Как я счастлив! Как счастлив, что могу вам помочь, — уже тише и спокойней повторил он. — У меня есть несколько фольварков, и там, несомненно, найдется для вас работа. — Он призадумался и огорченно прибавил: —По правде говоря, я никогда не занимался делами и толком не знаю… Павел, — обратился он к другу, — как по-твоему, найдется в Малевщизне…

Он покраснел и опустил глаза, устыдившись своего неведения. Но его выручил Павел, заявив, что при имениях состоит многочисленный штат служащих и каждый год освобождается какое-нибудь место.

— Я даже знаю, — прибавил он, — что управляющий из Белых Горок через несколько месяцев берет расчет…

Цезарий приветливо посмотрел на пана Вандалина и, протягивая ему руку, сказал:

— Искренне буду рад, если вы согласитесь занять это место.

Пан Вандалин онемел от счастья. Роза молитвенно сложила руки и не сводила глаз с молодого родственника.

Цезарий, опасаясь, как бы его не начали благодарить, быстро подошел к пани Адели.

— Вы действительно относитесь ко мне как к своему родственнику?

— Как к самому доброму и благородному! — ответила пани Адель.

— В таком случае… — Цезарий покраснел и, вынув из кармана кошелек, с просьбой в голосе сказал — …возьмите, пожалуйста, на расходы, на переезд в Белые Г орки…

— Граф… — Пан Вандалин побагровел и с видом смертельно оскорбленного человека хотел отстранить руку Цезария. Но жена остановила его взглядом.

— Вандалин, мы поступили правильно, когда отказались от щедрой милостыни, которую прислали нам с лакеем дядя и брат графа Цезария в ответ на нашу просьбу дать работу. Они заявили, что не потерпят, чтобы их родственница была женой приказчика или управляющего домом. Но обидеть друга, который чистосердечно предлагает нам помощь, — грешно! Граф, я беру эти деньги в счет будущего жалованья мужа и моего, — надеюсь, вы согласитесь сделать меня своей экономкой. Увидите, какой доход я получу от продажи молока, а уж индеек откормлю для вашего стола на славу…

Она старалась говорить шутливо, но голос у нее дрожал. Взяв у Цезария ассигнации, она прошептала:

— Эти деньги спасут жизнь нашей дочери. — И, не в силах больше сдерживать волнение, эта мужественная, энергичная женщина, без единой слезинки переносившая горе, лишения и всевозможные удары судьбы, закрыла руками лицо и разрыдалась.

Когда друзья прощались с хозяевами, пани Адель успокоилась, ее муж не скрывал своей радости, а Роза была оживлена и казалась совсем здоровой.

— До свидания, кузен! — с улыбкой промолвила она.

— До завтра, дорогая! — шепнул Павел и поцеловал ей руку.

— Позвольте мне навестить вас еще раз, — подходя к пани Адели, сказал Цезарий. — В деревне, надеюсь, мы будем видеться часто.

Первым выйдя из квартиры своих новых друзей, Цезарий, пока не успела еще за Павлом закрыться дверь, увидел: мать с дочерью бросились друг другу на шею, а отец семейства, ошеломленный такой неожиданной переменой в судьбе, рухнул на колени и, воздев кверху короткие, толстые руки, со слезами воскликнул:

— Дай тебе бог здоровья, счастья и долгую жизнь на благо людям, благородный, добрый и отзывчивый юноша!

Когда молодые люди вернулись в гостиницу и камердинер Ян, внеся свечи, удалился, Павел спросил, улыбаясь:

— Ну, что, Цезарий, приятно иметь миллионы?

— Да! — пылко откликнулся Цезарий и крепко пожал ему руку. — Сегодня я впервые понял, что деньги могут приносить радость. Ни на что на свете, даже на объятия любимой, не променял бы я того, что пережил четверть часа назад. Хотя я очень страдаю…

Лицо Цезария снова опечалилось, но Павел взял его за руку и сказал:

— Цезарий, у меня к тебе тоже просьба… Денег я у тебя ни за что не возьму, не то ты, чего доброго, вообразишь, что я действовал из корыстных соображений… Но, когда они переедут в деревню, устрой меня, пожалуйста, к себе писарем: пишу и считаю я хорошо и с этой работой справлюсь…

Цезарий от души рассмеялся и обнял друга.

— Найдется для тебя, милый Павлик, что-нибудь и получше! А что именно — мы с тобой придумаем…

Он говорил это просто и весело, но в его голосе уже чувствовались уверенность и сила.

В этот вечер Павел ушел из гостиницы довольный собой: он помог встать на ноги другу — еще совсем недавно беспомощному, как дитя. Не отдавая себе в этом отчета, он давно и искренне был к нему привязан. Кроме того, его окрыляла мечта о любимой девушке, с которой он скоро соединит свою жизнь, и о желанной самостоятельности. И в нем проснулся прежний Павел, веселый и легкомысленный, любитель попеть и пошутить. Напевая, сбежал он по лестнице и на ходу бросил какую-то шутку лакею, которого знал много лет, но тот остановил его:

— Хорошо, что я вас увидел… Вечерним поездом приехала ваша сестра.

— Моя сестра? — удивился Павел.

— Так точно, Леокадия Помпалинская. Она уже два раза посылала за вами.

Перескакивая через две ступеньки, Павел мигом очутился у двери указанного номера и, тихо постучавшись, вошел в маленькую комнату, где на диване сидела Леокадия.

— Леося, ты здесь?! — воскликнул он.

— Да, — ответила она, протягивая брату обе руки. — Несколько дней назад скончалась генеральша, и я, выполняя ее последнюю волю, приехала, чтобы лично вручить письмо графу Святославу Помпалинскому.

XII

Как это всегда бывало в важных случаях, в кабинете графа Святослава собрался семейный совет, и вокруг безучастного, молчаливого старца закипели страсти Хозяин дома сидел на своем обычном месте у камина, в котором едва тлели угли; напротив, опершись рукой о каминную полку и сияя золотыми пуговицами археологического мундира, стоял граф Август; графиня Виктория, вся в кружевах и шелках, скромно сидела на диване; рядом с ней примостился тихий и вкрадчивый аббат — духовный пастырь и вторая совесть этой благо честивой дамы; у стены со скучающим лицом развалился в шезлонге граф Мстислав, героически борясь с искушением лечь; а на почтительном расстоянии от членов семейства за большим столом с лампой пристроился поверенный Помпалинских — незадачливый посол графини Виктории адвокат Цегельский.

На столе под лампой рядом с альбомами в дорогих переплетах лежал толстый запечатанный конверт. Рука юриста покоилась на конверте: он был готов по первому сигналу сломать печать и огласить вслух документы.

Присутствующие были заняты разговором. Судя по взглядам, какие бросала на юриста кроткая, благовоспитанная графиня, она была чем-то раздражена.

— Значит, — неторопливо продолжала она начатый разговор, — у вас был вчера граф Цезарий?

— Да, он потребовал бумаги, подтверждающие его права владения. Он сказал: я хочу знать, что у меня есть.

Лицо графини передернулось.

— И вы дали ему эти документы?

— Я ничего не мог поделать: граф Цезарий совершеннолетний.

— Ну что ж, я очень довольна: наконец-то мой сын заинтересовался своими делами и избавил меня от этого непосильного бремени.

Но радость ее выражалась довольно странно: она побледнела, губы у нее дрожали, а глаза то и дело с беспокойством обращались на неподвижное, как гипсовая маска, лицо старшего сына. Похоже, эта святая женщина была чем-то уязвлена и рассержена.

Между тем юрист продолжал:

— Граф Цезарий написал у меня в кабинете письмо управляющему Малевщизной и потребовал отчет о доходах, а также просил впредь ставить его в известность обо всех капиталах, которые поступят в кассу после получения этого письма.

— Voyons! Voyons![448]—отозвался Мстислав со своего шезлонга. — Mais ce pauvre César [449] всерьез эмансипируется! Только как бы эти плебеи, с которыми он связался, не разорили его.

— Да… chose… эмансипируется, — как попугай, повторил обалдевший граф Август.

Графиня не проронила ни слова. Она сидела неподвижно, опустив глаза и закусив губы.

Граф Святослав тоже молчал, будто разговор, затеянный родственниками, нисколько его не интересовал. Нагнувшись, он привычно мешал золочеными щипцами угли в камине, но внимательный наблюдатель заметил бы в розоватых отблесках огня насмешку, притаившуюся в глубине его прозрачных и холодных, как лед, глаз. А граф Август с возраставшим беспокойством поглядывал на запечатанный конверт и, казалось, готовился к трудной и ответственной речи. Наконец он выпрямился, застегнул археологический мундир и, поклонившись, сказал:

— Comtesse! Comte! Cher neveu! Monsieur l’abbé! В этот скорбный час, когда наш… chose… поверенный в Литве сообщил нам о кончине кузины, госпожи генеральши Орчинской, урожденной Помпалинской… я счастлив, что имею честь… — Тут граф Август запнулся, а белая, худая рука графа Святослава дрогнула, и золоченые щипцы звякнули, ударившись о железную решетку камина.

Но после короткой передышки оратор продолжал: и — Я счастлив, что в эту торжественную минуту, когда нам предстоит выслушать завещание нашей незабвенной кузины, вдовы генерала Орчинского, урожденной Помпалинской… мне выпала честь противопоставить печальной картине смерти, которая, avouons le[450], чудовищна и бессмысленна, противопоставить, нарисовать devant vous, comtesse, et devant vous aussi, comte et cher neveu[451], нечто прекрасное и ликующе-юное… de i amour qui s’allie à toutes les grâces…[452]

Он опять замолчал. Недавней растерянности как не бывало, лицо его расплылось в блаженной улыбке, видно, поток собственного красноречия доставлял ему несказанное удовольствие. Но вот он застегнул последнюю пуговицу и, поклонившись, докончил:

— Comtesse, comte, cher neveu, monsieur l’abbé, я имею честь сообщить вам, что мой сын, Вильгельм, находящийся сейчас за границей, вступает в брак с панной Делицией Кингс.

Он умолк. Вокруг воцарилась тишина. Мстислав шевельнулся в своем шезлонге, но ничего не сказал. Граф Святослав смерил брата ледяным взглядом, а графиня Виктория, понизив голос, ласково переспросила:

— С мадемуазель Книксен?

— Pardonnez-moi, comtesse. — Граф Август гордо вскинул голову. — Mademoiselle Kings… Ее семья родом из Англии… они эмигрировали в Польшу, спасаясь… от религиозных преследований… в царствование королевы… королевы… chose… эмигрировали в Польшу, и король… король… chose… пожаловал им имение Белогорье…

Никто не проронил ни слова. Помолчав немного, граф Август прибавил:

— Мой сын Вильгельм с невестой и ее семьей сейчас в Дрездене, куда, выполняя… chose… свой отцовский долг, направлюсь через несколько дней и я, avec quelques amis… в сопровождении нескольких друзей… au nombre desquels sera le prince Amadée, le comte Gustave, le baron Glogau…[453] Из Дрездена свадебный кортеж направится в Рим… oui, à Rome…

На диване послышалось шуршание шелка и хруст заломленных пальцев.

— A Rome! — простонала графиня.

Магическое слово вызвало в ее душе целую бурю противоречивых чувств, и скрыть их она была не в состоянии.

— Oui, à Rome! — торжествующе подтвердил граф Август, — там le jeune couple… юная чета получит благословение папы, après quoi1 отправится в свадебное путешествие по южной Франции, посетит знаменитый Лурд.

— Lourdes! — прошептала графиня.

— Oui, Lourdes, — повторил граф Август, — après quoi…[454] молодая чета поедет в Париж, проведет там зиму и только осенью, посетив Лондон, Остенде, Страсбург и Мюнхен, через Вену вернется на родину… Ce sera un petit tour du monde tout à fait amusant…[455]

— Mais, mon oncle, — со скучающим видом отозвался Мстислав, — можно только позавидовать неослабевающей страсти Вильгельма колесить во всех направлениях по нашей скучной планете.

— У мадемуазель Кни… pardon… Кингс, как у всех сельских жительниц, здоровье vraiment robuste…[456], если она отважилась пуститься в такое далекое и утомительное путешествие… — ввернула графиня.

Граф Август пропустил мимо ушей ехидные замечания племянника и невестки и, обернувшись к старшему брату, сказал:

— Et maintenant[457], может быть, господин Цегельский огласит завещание нашей незабвенной кузины…

Розовый отблеск тлеющих в камине углей зажег в глазах старого графа слабую искру печали.

— Господин Цегельский, — бесстрастным голосом произнес он, — будьте любезны, прочтите письмо.

В руках юриста зашелестела бумага, и он внушительным, торжественным тоном неторопливо начал читать завещание генеральши. В завещании, кроме обязательного, предусмотренного законом, вступления, было несколько пунктов. В первом говорилось следующее:

«Оджинецкое имение со всеми угодьями, фабриками и лесами я никому не завещаю. Кому оно достанется — мне безразлично. Пусть переходит к родственникам моего мужа, покойного генерала Орчинского. Кто докажет свои права на наследство, тот и получит эти огромные владения. Насколько мне известно, больше всего шансов у Тутунфовичей и Кобылковских, иу и пусть подавятся этим куском, они на него уже давно зарятся. По совести говоря, эти бездельники и дураки недостойны такого богатства. Но за свою долгую жизнь я не раз убеждалась, что господь бог покровительствует пьяницам и дуракам. Вмешиваться в дела всевышнего и ломать себе голову, почему так получается, я не собираюсь и отдаю этим мотам и бездельникам богатства их троюродного дедушки!

Что касается капиталов и драгоценностей, принадлежащих лично мне, — это особая статья, и тут у меня есть свои соображения».

Дальше следовал длинный перечень вещей с подробным описанием их достоинств, а потом уже шло распределение наследства:

«Сто тысяч рублей серебром жалую Юзефу Ворылле за то, что мерз в моем доме и ему были не по вкусу мои обеды. Мне всегда доставляло удовольствие видеть, как он дрожит от холода и с отвращением отворачивается от картошки в мундире. В награду оставляю ему сто тысяч рублей, но с условием, чтобы он поместил деньги в банк на имя сына. Ибо в противном случае их приберет к рукам его супруга, Сильвия, а это ни к чему: ей ведь всегда было в моем доме тепло, как в раю, и она приходила в восторг от картошки да жилистых петухов».

— Странная женщина! — вырвалось у юриста.

Графиня презрительно улыбнулась, по лицу Мстислава было видно, что оригинальное завещание его забавляет, граф Август выражал нетерпение, и только бледный старик у камина казался совершенно спокойным: веки у него были опущены, губы плотно сжаты, худое лицо бесстрастно и неподвижно, как маска. Юрист продолжал:

— «Двоюродно-троюродной племяннице — Джульетте Книксен завещаю две брошки и четыре брильянтовых серьги, из которых я часто складывала длинноногого паука, а она любовалась им. Пусть после моей смерти с утра до ночи раскладывает эти драгоценности в форме пауков или чего угодно.

— Младшей дочери пани Книксен — Делиции, — будущей графине Помпалинской…»

Слушатели насторожились: на диване, где сидела графиня, послышался тревожный шелест шелка. Мстислав прошептал: «Voyons! Voyons!», а граф Август, как ни старался напустить на себя безразличный вид, побагровел от волнения. Между тем юрист читал дальше:

— «…будущей графине Помпалинской завещаю корсет, недаЕно выписанный из Варшавы, который я уже не успею сносить. Отличный корсет! Эластичный, на атласной подкладке. Панна Делиция будет в нем на редкость стройной графиней».

Юрист замолчал, боясь расхохотаться. В наступившей тишине отчетливо прозвучало негромкое восклицание графини:

— Это неприлично! C’est de la dernière inconvenance![458]

— Mais c'est impardonnable! [459] — уже громче воскликнул Мстислав. — Эта дама избрала нашу семью мишенью для своих шуток! Как она смеет вмешивать нас в эту нелепую, непристойную историю.

— Увы, — с тихим вздохом заметил аббат, — в завещании не чувствуется любви к ближнему и христианского смирения.

Граф Август от неожиданности онемел. В душе его происходила борьба, наконец, — это было видно по лицу, победило чувство собственного достоинства и гордости.

— Госпожа генеральша, — сказал он, выпрямляясь, — недостойно подшутила над панной Кингс, моей будущей невесткой. То обстоятельство, что она ей ничего не завещала, если не считать этой глупости, радует меня, весьма радует. Мой сын располагает достаточными средствами, чтобы обеспечить свою жену. А панна Кингс принесла в наш дом самое богатое приданое, какое только бывает, — молодость, красоту, таланты и… chose… добродетель…

— Какое великодушие! — восторженно пролепетала графиня, но, как ни старалась она изобразить радость по поводу такого благородства, губы ее, помимо воли, насмешливо искривились.

— Не ожидал от тебя такого благородства, mon oncle! Mais nous sommes en pleine cour d’amour![460] — пробурчал Мстислав.

— Смирение графа достойно восхищения и всяческих похвал! — прошептал аббат.

Граф Август и сам был доволен собой. Он с важностью раскланялся на все стороны, благодаря за похвалы, расточаемые его особе, и попросил юриста продолжать. Однако, когда он обернулся к юристу, лицо у него по непонятной причине было крайне озабочено и таким осталось до самого конца.

Дальше в завещании говорилось:

«Моему дальнему родственнику, воспитаннику графа Ярослава, — Павлу Помпалинскому жалую десять тысяч рублей серебром с условием, чтобы он выучился како-му-нибудь ремеслу или открыл лавку бельевого или колониального товара, а над дверью повесил вывеску со своей фамилией. Если Павел Помпалинский хотя бы одного из этих условий не выполнит, настоящая запись будет недействительна. Но я надеюсь: выполнит, — и графы Помпалинские будут мне благодарны за то, что я помогла их воспитаннику, дармоеду и приживальщику, стать дельным человеком».

— Quel tas d’absurdités! [461] — не на шутку рассердился Мстислав.

— Следующий пункт кажется мне еще более странным, — заметил юрист, пробежав его глазами.

— Не знаю, как мне быть: дослушать до конца или уйти, — с оскорбленным видом проговорила графиня.

— Не ропщите, графиня! Не ропщите и мужайтесь! — шепнул аббат.

— «Пятьсот тысяч рублей серебром…» — читал дальше юрист.

Собравшиеся ахнули.

— «Пятьсот тысяч рублей серебром завещаю девице Леокадии Помпалинской, моей компаньонке, которая получала четыреста рублей жалованья и одно шелковое платье в год».

— Кто это?

— Qui est cette demoiselle? [462]

— Почему такое предпочтение? — послышался чей-то приглушенный шепот и тотчас смолк.

— «Эти деньги девица Леокадия получит при условии, если выйдет замуж за графа Святослава или Августа Помпалинских. Если одна из сторон воспротивится этому, запись будет считаться недействительной и названная сумма употреблена по иному назначению, а девица Леокадия получит десять тысяч рублей, которыми может распоряжаться по своему усмотрению».

В комнате воцарилась мертвая тишина: никто не шевельнулся, не проронил ни звука, словно все окаменели от удивления и гнева. Только озабоченное лицо графа Августа выдавало усиленную работу мысли, а у графа Святослава на ввалившихся щеках зарделись два розовых пятна.

— «Пункт седьмой, — читал юрист. — Моему близкому родственнику графу Святославу Помпалинскому дарю висевшие в моей спальне картины, которыми я часто любовалась. Я никогда не забывала графа Святослава и делала все, что было в моих силах, чтобы и он меня не забывал. Дарю ему эту маэню в надежде, что он увидит на ней то, что видела я, и она пробудит в нем такие же чувства, как во мне. Пусть до самой смерти помнит подругу своей молодости».

— Когда я шел сюда, — заметил юрист, прерывая чтение, — с вокзала как раз привезли ящики с картинами. Среди картин, наверно, есть ценные произведения живописи, шедевры…

— Vous êtes vraiment privilégié, cher comte[463],— с улыбкой сказала графиня. — Единственный разумный пункт во всем завещании.

— К тому же отвечающий склонностям графа, — вставил аббат.

Но, удостоенный такой милости, старый друг генеральши не шелохнулся и не сказал ни слова. Он по-прежнему неподвижно сидел в своем глубоком кресле, полузакрыв глаза и плотно сжав губы, только розовые пятна на щеках стали ярче.

— Читайте, — обратилась графиня к юристу. — Как-никак это любопытный документ, интересно, что будет дальше.

— «Пункт восьмой. Остальные капиталы и драгоценности завещаю в пользу художников и поэтов, как тех, которые уже овладели тайнами ремесла, так и тех, у которых есть способности и желание учиться. Как это Осуществить — дело моих душеприказчиков. Пусть с помощью моих денег будет написано много хороших стихов и картин. Все люди обманщики и лицемеры, но поэты и художники, по крайней мере, умеют красиво врать. Вот и пусть врут при моей поддержке как можно больше и красивей, чтобы совестливым людям, знающим цену себе и своим ближним, иногда становилось стыдно или казалось, что они живут в лучшем мире, свободном от глупости и подлости.

Умираю, как и жила, не примиренная с людьми и со своей жизнью, которая была жестоким недоразумением. Судьба нанесла мне два тяжких удара. Один — когда из убогой хаты отца, где я жила без забот, меня привезли в богатые палаты добрых родственников. Второй — когда я упала в обморок в парке. Более слабых ударов не счесть. Но я не прошу, чтобы меня жалели после смерти, как не просила о любви при жизни. Я никого не прощаю, не потому, что сама безгрешна, а потому, что люди причинили мне гораздо больше зла, чем я им.

Единственно, у кого бы я хотела попросить прощения, это у бога, только вряд ли он станет утруждать себя ради такой ничтожной козявки. Но, если ксендзы не врут и бог в своем милосердии взирает порой на эту юдоль глупости и подлости, у меня к нему только одна просьба: когда я предстану перед его судом, пусть положит на одну чашу весов мои грехи, ошибки, капризы, чудачества, а на другую — мои страдания. Не сомневаюсь, что вторая чаша перетянет и Люцифер не утащит меня в ад. Аминь».

Юрист кончил читать, и в комнате воцарилась глубокая тишина. Последние слова завещания произвели некоторое впечатление даже на графиню и графа Августа. Что касается Мстислава, то он молчал по той простой причине, что не имел обыкновения говорить, когда не чувствовал себя оскорбленным или рассерженным.

Впрочем, на разговоры и обсуждения времени не было: едва юрист кончил, в дверях появился камердинер и доложил о графе Цезарии и Леокадии и Павле Помпалинских.

По знаку хозяина Бартоломей распахнул дверь, и в комнату под руку с братом вошла бывшая компаньонка генеральши, а вслед за ними — Цезарий. Он почтительно поклонился и отступил в сторону, давая понять, что главная роль принадлежит сестре друга — посланнице покойной генеральши к важному старцу с бледным, бесстрастным лицом.

— Простите, что не встаю, — ледяным тоном произнес граф Святослав, слегка приподнимаясь в кресле.

Сказал и снова застыл в неподвижной позе, только прозрачные, как лед, глаза надменно и вопросительно смотрели в лицо Леокадии.

За исключением юриста, который, почувствовав, что дело пахнет семейным скандалом, почел за лучшее удалиться и незаметно шмыгнул в дверь, все с любопытст-еом уставились на незнакомку. Графиня вздрогнула, когда услышала имя сына, но любопытство превозмогло остальные чувства, и, поднеся к глазам висевший на поясе лорнет в золотой оправе, она направила его на эту demoiselle de compagnie которая получала четыреста рублей жалованья и одно шелковое платье в год, а теперь неожиданно стала богатой невестой. Словно в подтверждение того, что она не забыла, кем была, Леокадия надела черное шелковое платье, — может, то самое, которое получила от покойной генеральши в придачу к последнему жалованью? Казалось бы, в этом изысканном обществе скромно одетая компаньонка стушуется и будет выглядеть жалко. Но вышло иначе: статная фигура Леокадии, ее густые с проседью волосы, гладко зачесанные назад, спокойный, слегка надменный взгляд красивых черных глаз, бледное, увядшее лицо с правильными чертами произвели впечатление даже на графиню, и она шепнула на ухо аббату, что компаньонка выглядит вполне прилично. Граф Август тоже отметил про себя, что она совсем недурна собой.

Только граф Святослав не выказал никакого любопытства.

— Простите, сударыня, — холодно сказал он, — что только сегодня смог принять вас, хотя вашу записочку получил несколько дней назад… Мне нездоровилось, но сейчас я к вашим услугам и готов выслушать последнюю волю моей кузины, которую вы так любезно взяли на себя труд передать мне.

Леокадия поклонилась, вынула из кармана маленькую коробочку и подошла к столику, стоявшему перед креслом старого графа.

— До последней минуты днем и ночью я дежурила У постели умирающей, — сказала она. — Кроме меня, больная никого не желала видеть: ни родственников, ни знакомых, приезжавших ее навестить. Поэтому я невольно оказалась поверенною ее последних мыслей и желаний. Перед смертью она попросила меня передать вам лично эти две вещицы… — Леокадия вынула из коробочки и положила на инкрустированны