Book: Жду ответа



Жду ответа

Хаон Дэн

Жду ответа

Посвящается Шейле

Часть первая

Себе самой я с самого начала

То чьим-то сном казалась или бредом,

Иль отраженьем в зеркале чужом,

Без имени, без плоти, без причины.

Уже я знала список преступлений,

Которые должна я совершить.

Анна Ахматова. Северные элегии

1

— Скоро будем в больнице, — говорит отец Райана. — Слушай меня, сын. Ты не истечешь кровью.


Райан еще в сознании, слова отца пробиваются в него по краям, как солнечный свет по границам оконных ставень. Глаза его плотно закрыты, тело трясется, он изо всех сил старается держать на весу левую руку. «Скоро будем в больнице», — говорит отец, Райан стискивает и разжимает стучащие зубы, под закрытыми веками играючи катятся разноцветные волны — зеленые, цвета индиго.


На сиденье между ним и отцом в пенопластовом охладителе, вмещающем восемь кварт льда, лежит отрезанная кисть.

Кисть весит меньше фунта. Ногти коротко подстрижены, на подушечках пальцев мозоли от гитарных струн. Кожа теперь синеватая.

Деревенская глушь Мичигана, часа три майской ночи со среды на четверг. Райан не имеет понятия, далеко ли больница, но вслед за отцом повторяет скоро будем скоро будем, отчаянно желая верить, что это правда, а не общепринятое успокоительное заверение. Однако не совсем верит. Глядя перед собой, видит только склонившиеся над дорогой ночные деревья, разлившийся свет автомобильных фар, за которым гонится автомобиль, темноту без всяких городов и строений, темноту, дорогу, луну.

2

Через несколько дней после окончания средней школы Люси среди ночи покинула город вместе с Джорджем Орсоном. Строго говоря, они не сбежали — правда, об их отъезде действительно никто не знает, и правда, что никогда не узнает, куда они направились.

Они согласились, что необходима определенная степень секретности, умолчания. Пока сами не разберутся. Джордж Орсон не только ее любовник, но еще и бывший учитель истории в школе, что сильно осложняет дело в Помпее, штат Огайо.

Фактически дело не так плохо, как кажется. Люси восемнадцать, почти девятнадцать — по закону совершеннолетняя, — родители умерли, друзей, достойных упоминания, не имеется. Она жила в родительском доме со старшей сестрой, Патрисией, но близки они никогда не были. С разнообразными тетками, дядями, кузенами и кузинами практически не общалась. Насколько ей известно, у Джорджа Орсона вообще никаких связей нет.

В таком случае почему бы и нет? Они начисто порвут с прошлой жизнью. Начнут новую.


Впрочем, возможно, она предпочла бы бежать с ним в какое-то другое место.

Через несколько дней доехали до Небраски — она спала, не заметила, как свернули с межштатной автострады. Когда открыла глаза, машина шла по длинному пустому хайвею, ладонь Джорджа Орсона спокойно лежала у нее на бедре: такая у него была ласковая привычка — держать ее за ногу. Она увидела себя в боковом зеркале: волосы взъерошены, в солнцезащитных очках отражаются неподвижные полосы степной травы, зеленоватых лишайников. Выпрямилась на сиденье.

— Где мы? — спросила она, и Джордж Орсон на нее оглянулся. Взгляд отсутствующий, меланхоличный. Она представила себя ребенком — ребенком из маленького городка в старом семейном автомобиле; крупные мозолистые руки отца-водопроводчика стискивают руль; мать курит на переднем сиденье, хоть она медсестра, выпуская дым в чуть приоткрытое окно; сестра спит позади, за спиной у отца, дыша ртом; и Люси, тоже позади, приоткрывает глаз щелочкой, видит бегущие по лицу тени деревьев и спрашивает: «Где мы?»

Она встряхнулась, прогнала картину.

— Почти на месте, — пробормотал Джордж Орсон, словно вспомнив о чем-то досадном и грустном.


А когда она снова открыла глаза, увидела мотель. Машина стоит перед ним, над ней вздымается силуэт башни.

Люси не сразу сообразила, что предположительно это маяк. Скорее, фасад постройки выполнен в виде маяка. Большая округлая конструкция из бетонных плит высотой футов шестьдесят, широкая в основании, сужающаяся кверху, раскрашенная спиральными красными и белыми полосами вроде «столбика парикмахера».[1]

«Мотель „Маяк“» — возвещала крупная негорящая неоновая надпись в причудливом морском стиле — буквы как бы из канатов с узлами. Люси, сидя в автомобиле, в «мазерати» Джорджа Орсона, таращила на нее глаза открыв рот.

Справа от башни маяка двор в виде буквы L, обрамленный примерно пятнадцатью домиками для проезжающих, а слева от него, на самом гребне холма, старый дом — дом, где некогда жили родители Джорджа Орсона. Не особняк в точном смысле слова, но пугающе внушительный здесь, в открытой степи, старый викторианский двухэтажный дом со всеми отличительными приметами «дома с привидениями»: башенкой и круговой верандой, слуховыми окнами и ступенчатыми каминными трубами, коньковой крышей, крытой чешуйчатой черепицей. Не видно никаких других домов, почти никаких других признаков цивилизации, почти ничего, кроме нависшего над ними бескрайнего неба Небраски.

Люси на секунду подумала, что это шутка, банальный придорожный аттракцион или парк развлечений. Они подъехали сюда в летних сумерках, и одинокая башня маяка-мотеля с вырисовывающимся позади силуэтом старого дома нагоняет смехотворный ужас. Люси мысленно пририсовала полную луну, ухающего филина на голом дереве, и в этот момент Джордж Орсон шумно выдохнул.

— Приехали, — сказал он. Следовало знать, какое это произведет на нее впечатление.

— Сюда? — спросила Люси, не сумев скрыть недоверчивость, и добавила: — Постой. Джордж, мы здесь будем жить?

— Пока, — сказал Джордж Орсон. И сокрушенно взглянул на нее, словно она его чуточку разочаровала. — Первое время, милая, — сказал он, и она заметила застрявшие в мертвых кустах вдоль двора клубки перекати-поля. Перекати-поле! Никогда раньше не видела, только в кино о городах-призраках Старого Запада. Трудно немножко не струсить.

— Давно тут закрыто? — спросила она. — Надеюсь, не кишит мышами и…

— Нет-нет, — сказал Джордж Орсон. — Более или менее регулярно приходит уборщица, поэтому наверняка не так плохо. Дом не заброшен, ничего подобного.

Чувствуя на себе его взгляд, она вылезла из машины, обошла ее спереди и направилась к красным дверям маяка. Над дверью написано: «Контора». Другая выключенная неоновая трубка выписывает: «Мест нет».

Когда-то мотель был весьма популярным. Джордж Орсон о нем ей рассказывал, когда они проезжали через Индиану, Айову или через какой-то другой штат. Не то чтобы дом отдыха, говорил он, но довольно приятное место. «Когда там было озеро», — говорил он, и она не совсем понимала.

«Романтично звучит», — сказала Люси. До того, как увидела, воображая прибрежный курорт из романов, куда отправлялись робкие британцы, влюблялись или получали прозрение.

«Нет-нет, — сказал Джордж Орсон, — не совсем. — Он постарался предупредить ее. — Я бы так не сказал. В настоящий момент». И объяснил, что озеро — фактически водохранилище — начало пересыхать, потому что в засуху жадные фермеры, объяснял он, поливали и поливали субсидированные правительством посевы, и никто не успел опомниться, как от водоема осталась десятая часть. «Тогда, — объяснял Джордж Орсон, — начал естественно пересыхать и поток туристов. Трудно ловить рыбу, кататься на водных лыжах и плавать по сухому озерному дну».

Он объяснял доходчиво, но она поняла, лишь взглянув вниз с вершины холма.

Он говорил серьезно. Озера больше нет. Ничего, кроме голой равнины — кратера, некогда заполненного водой. Дорожка бежит вниз к «берегу», деревянный дебаркадер тянется над песком, над высокой желтой степной травой и колючками, которые, по ее представлению, превратятся со временем в перекати-поле. Остатки старого бакена валяются на боку в грязной луже, взъерошенной ветром. Милях в пяти за опустевшим ложем виден другой берег бывшего озера.

Люси оглянулась на Джорджа Орсона, который открывал багажник и вытаскивал самый большой чемодан.

— Люси! — окликнул он ее, стараясь вложить в тон надежду и радость. — Пошли?

Она проследила, как он прошагал мимо офисной башни и начал подниматься по бетонным ступеням, ведущим к старому дому.

3

Когда безрассудный первый порыв начал гаснуть, Майлс уже почти достиг полярного круга. День за днем он ехал сюда по Канаде, спал в машине урывками, снова мчался на север по любым доступным шоссе, отмеченным на скомканных в оригами картах, валявшихся на пустом пассажирском сиденье с ним рядом. Названия местечек, мимо которых он проезжал, становились все более фантастическими — Гиблая бухта, Большое Невольничье озеро, Могильная гора, Ддхо-Гро, — и, подъехав, наконец, к Тчиигетчику, он сидел в лениво урчавшей машине перед приветственным указателем на въезде в город, глядя на мешанину букв, как на бред неграмотного человека, подвергнутого пытке бессонницей. «Тчиигетчик» на языке кучинов[2] означает «устье железной реки». Согласно путеводителю, он прибыл к слиянию реки Маккензи с Арктик-Ред-Ривер.


Добро пожаловать в Тчиигетчик!

Город расположен на месте традиционной рыболовной стоянки кучинов. В 1868 году здесь была открыта миссия католической конгрегации. В 1902 году открылась фактория. Городской констебль Королевской канадской конной полиции Эдгар Миллен по прозвищу Гвоздь погиб в перестрелке с обезумевшим браконьером Альбертом Джонсоном на Крысиной реке 30 января 1932 года.

Кучины и ныне прочно привязаны к этой земле. Круглый год можно видеть рыбную ловлю сетями, а также традиционные способы сушки рыбы и мяса. Зимой охотники добывают в лесах ценных пушных зверей.

Желаем приятной поездки и знакомства с городом!


Он произнес название по буквам, шевеля потрескавшимися слипавшимися губами. Прошептал: «Т-ч-и-и-г-е-т-ч-и-к», и только тут в подсознании развернулась холодная мысль:

Что я делаю? Зачем я здесь?

Поездка к тому времени все больше и больше смахивала на галлюцинацию. Где-то по дороге солнце постепенно перестало вставать и садиться; как бы немного перемещалось туда-сюда по небу, хотя точно не скажешь. На этом отрезке демпстерского хайвея земля по обочинам припорошена белой серебристой пудрой. Кальций? Пудра поблескивает, однако опять же все светится в ненормальном солнечном свете — трава, небо, даже грязь на дороге флуоресцирует изнутри.

Он сидел в машине у обочины с лежавшим на руле открытым путеводителем, кучей одежды на заднем сиденье, кипами бумаг, блокнотов, журналов и писем, накопленных за годы. Сидел в темных очках, чуть дрожа, с лицом покрытым тусклой клочковатой растительностью, желтовато-коричневой, цвета кофейного налета на чашке. CD-плеер сломан, радио издает только смутную мешанину статического электричества и далеких искаженных голосов. Сотовая связь, конечно, отсутствует. Освежитель воздуха в виде рождественской елки висит на зеркале заднего обзора, вертится под дыханием стеклообогревателя.

Впереди, уже неподалеку, город Инувик и широкая дельта, ведущая к Северному Ледовитому океану и — будем надеяться — к Хейдену, брату-близнецу.

4

«Выше запястья? Или ниже?» — сказал мужчина.

Мужской голос сонный, почти бесчувственный, как у автоответчика на горячей линии по техническому обслуживанию компьютеров. Мужчина равнодушно взглянул на отца Райана.

«А теперь, Райан, посоветуй отцу образумиться», — сказал он, а Райан ничего не сказал, потому что молча плакал. Они с отцом были привязаны к стульям у кухонного стола, отец Райана дергался, длинная темная борода закрывала лицо. Но когда он поднимал глаза, в них виднелось страдальческое упрямство.

Мужчина вздохнул. Старательно завернул за локоть рукав рубашки Райана, ткнул пальцем в маленькую круглую косточку на запястье. Она называется локтевым возвышением запястья, вспомнил Райан. Известно из какого-то курса биологии. Непонятно, почему так легко вспомнилось.

«Выше, — обратился мужчина к отцу Райана, — или ниже?»

Райан старался достичь отрешенного состояния — состояния дзен, — хотя, сказать по правде, чем больше старался отделить душу от тела, тем сильнее ощущал свою телесность. Чувствовал, как трясется с головы до пят. Чувствовал, как на лице высыхает соленая водичка, вытекающая из глаз и носа. Чувствовал полосы липкой ленты на голых предплечьях, груди, лодыжках и щиколотках, удерживающие его на стуле.

Закрыл глаза, пытаясь представить свой дух, устремившийся к потолку. Он выплывает с кухни, где они с отцом приклеены к стульям с жесткими спинками, мимо беспорядочной груды грязных тарелок на столике возле раковины, мимо тостера с торчащим из него куском батона, пролетает сквозь арочный проем в гостиную, через которую двое погромщиков в черных футболках выносят по частям компьютеры из других комнат, волоча за собой хвосты перепутанных электрических кабелей и соединительных проводов. Дух следует за ними из передней двери к белому фургону, куда они загружают обломки; движется по отцовской подъездной дорожке, по проселочной мичиганской дороге в лунном свете, мерцающем сквозь ветки деревьев; дух набирает скорость — светящиеся дорожные знаки выскакивают из темноты; потом дух взмывает, подобно аэроплану, — испещрившие и перекрестившие землю пятна света из окон домов, размытые штрихи света с дорог становятся все меньше. «У-у-у-у-у-у-у-у» — будто воздух с воем выходит из воздушного шара, воет сирена, завывает ветер. Будто воет человек.


Он зажмурился и крепко стиснул зубы, когда левая рука была схвачена, согнута. Старался думать о другом.

О музыке? О закатном пейзаже? О лице прекрасной девушки?

«Папа, — услышал он свой голос сквозь стучавшие зубы. — Пожалуйста, подумай, прошу тебя, пожалуйста…»


Он старался не думать о режущем инструменте в руке мужчины. Простой кусок проволоки, тонкой как бритва, с резиновыми ручками на обоих концах.

Не хочется думать, что отец ему в глаза не смотрит.

Не хочется думать, что запястье схвачено одним витком проволоки, что острая удушающая гаррота сжимается. Легко рассекает кожу и мышцы. Когда дойдет до кости, понадобится рывок, усилие, но сквозь кость она тоже прорежется.



5

Люси проснулась от страшного сна.

Приснилось, что она застряла в старой жизни, в классной комнате средней школы, и не может открыть глаза, даже зная, что гадкий мальчишка, сидящий позади, сует ей в волосы всякую дрянь — вытащенные из носа козявки, крошечные шарики жвачки, — не может очнуться, даже слыша, что кто-то стучит в классную дверь, за которой стоит секретарша с запиской, где сказано: «Люси Латтимор, зайди, пожалуйста, в кабинет директора. С родителями случилось несчастье…»


Ничего подобного. Она открыла глаза ранним июньским вечером, еще светило солнце, очнулась ото сна в алькове дома родителей Джорджа Орсона перед телевизором, на экране которого крутится старый черно-белый фильм с видеокассеты, найденной в стопке на полке допотопной тумбы.

«Почему бы вам не остаться здесь, отдохнуть, послушать звуки моря?» — говорит леди в фильме.

Слышно, как Джордж Орсон в кухне рубит что-то на разделочной доске — тот ритмичный назойливый стук вплелся в сон.

«Удивительно успокаивает… — говорит леди в фильме. — Прислушайтесь. Слушайте море…»

Люси не сразу осознала, что стук прекратился, подняла голову — в дверях стоит Джордж Орсон в красном кухонном фартуке, легко держа в опущенной руке серебряный нож для резки овощей.

— Люси! — позвал Джордж Орсон.

Она выпрямилась, постаралась перенастроиться, а Джордж Орсон склонил голову набок.

Симпатичный, думала она, привлекательный, одетый на интеллектуальный манер в рубашку с отложным воротником под свитером, что едва ли увидишь в Помпее, штат Огайо, с коротко стриженными темными волосами, аккуратной бородкой, с сочувственным и внимательным выражением лица. Идеальные зубы, ладное тело, втайне даже спортивное, хоть фактически он говорит, что ему «чуть за тридцать».

Глаза ошеломляющего зеленого морского цвета, до того необычного, что сначала она заподозрила контактные линзы с причудливой окраской.

Он сморгнул, будто прочел ее мысли насчет своих глаз.

— Люси! Как ты? Все в порядке?

Не совсем. Однако она встрепенулась, расправила спину и улыбнулась.

— Ты словно загипнотизированная, — сказал он.

— Все отлично, — сказала она, подняла руки, пригладила волосы.

Помолчала — Джордж Орсон смотрел на нее присущим ему ясновидящим взглядом.

— Все отлично, — повторила она.


Они с Джорджем Орсоном поживут в старом доме позади мотеля какое-то время — недолго, — пока не разберутся. Пока «изначальный угар» хоть чуть-чуть не пройдет, сказал он. Не угадать, когда он шутит, а когда серьезен. Часто иронизирует. Мастер подражания, имитирует разное произношение, сыплет цитатами из книг и фильмов.

«Представим себя скрывающимися беглецами», — сухо сказал он, когда они сидели в салоне или гостиной с причудливыми лампами и зачехленными креслами с гнутыми спинками, когда его рука медленно и утешительно поглаживала ее бедро. Она поставила диетическую колу на салфеточку на старом кофейном столике, и по банке сбежала капля конденсированной водички.

Непонятно, почему нельзя быть беглецами, скрывающимися в Монако, на Багамах, даже на Ривьера-Майя в Мексике.

Но…

— Потерпи, — сказал Джордж Орсон, посылая ей очередной особенный взгляд, средний между дразнящим и нежным, и, когда она отвела глаза, наклонил голову, чтобы в них заглянуть. — Поверь мне, — сказал он своим особенным, убедительным тоном.

Тогда ладно, придется признать, что могло быть и хуже. Можно было остаться в Помпее, штат Огайо.


Она поверила — вынуждена была поверить, — что они будут богатыми, чего ей безусловно хочется среди прочего. «Куча денег, — говорил Джордж Орсон, понизив голос и стреляя глазами по сторонам, как тайный заговорщик. — Скажем так: я сделал кое-какие… инвестиции», — выговаривал он это слово как пароль, известный им обоим.

Это было в день отъезда. Они ехали по 80-му межштатному шоссе к имению, унаследованному Джорджем Орсоном от матери. «Маяк», — сказал он. — Мотель «Маяк».

Ехали уже около часа, Джордж Орсон был в игривом настроении. Некогда он славился своей способностью поздороваться на сотне разных языков и теперь все старался припомнить.

— Здравствуйте, — говорил Джордж Орсон по-русски. — Ни-хао, — по-китайски.

— Бонжур, — вставила Люси, ненавидевшая обязательный двухгодичный курс французского, свою преподавательницу, любезную, но непреклонную мадам Фурнье, которая вновь и вновь повторяла непроизносимые гласные.

— Пяйвяа, — говорил Джордж Орсон. — Конисива. Керо хаал аахей.

— Хола, — вставила Люси бесстрастным тоном, сильно позабавив Джорджа Орсона.

— Знаешь, — весело сказал Джордж Орсон. — Если мы собираемся стать кругосветными путешественниками, необходимо осваивать новые языки. Ты же не хочешь быть американской туристкой, которая беспрекословно уверена, будто все говорят по-английски?

— Нет?

— Нет, иначе все тебя возненавидят. — Он улыбнулся привычной кривой и печальной улыбкой. Легонько положил ладонь ей на колено. — Станешь абсолютной космополиткой, — нежно сказал он.


Это всегда ей особенно нравилось. Обладая грандиозным словарным запасом, он с самого начала обращался с ней так, словно она понимает, о чем он говорит. Словно у них есть тайна, только между ними.

«Ты примечательная личность, Люси», — одно из первых, что он вообще ей сказал.

Они сидели после занятий в его кабинете, куда она неохотно пришла поговорить насчет контрольной на следующей неделе, но вопрос довольно быстро ушел в тень.

— Честно сказать, по-моему, тебе нечего волноваться, — сказал он и стал ждать. С той самой улыбкой, с теми зелеными глазами. — Ты здесь не такая, как все.

По ее мнению, правда. Но откуда он знает? Никто больше в школе так не считает. Хотя она лучше всех справилась с отборочным тестом,[3] хотя получила высший балл почти по каждому предмету, ни учителя, ни ученики не увидели в ней ничего «примечательного». Почти все преподаватели ее не любят, как и каждого амбициозного ученика, мечтающего покинуть Помпею, а одноклассники считают чокнутой, может быть, вообще ненормальной. Она даже не сознавала, что у нее вошло в привычку саркастически бормотать сквозь зубы, пока не выяснилось, что многие в школе подозревают у нее синдром Туретта.[4] Она не имела понятия, когда и откуда пошел такой слух, хотя грешила на досточтимую учительницу английского миссис Лавджой, которая так глупо интерпретировала литературу, что Люси с трудом сдерживала — или вовсе не трудилась сдерживать — презрительную усмешку.

С другой стороны, Джордж Орсон слушал ее с подлинным удовольствием. Поощрял иронический взгляд на великих деятелей американской истории, одобрительно фыркал над некоторыми замечаниями, пока другие ученики таращили глаза с тупой скукой. «Безусловно блестящий ум», — написал он на одной ее работе, а потом, когда она пришла к нему после уроков поговорить о грядущем экзамене, сказал, что понимает, что значит быть другим — непонятным, непонятым…

— Ты знаешь, о чем я говорю, Люси, — сказал он. — Понимаю, как ты себя чувствуешь.

Возможно, она знала. Сидела, позволив ему смотреть на нее пристально зелеными глазами, странным испытующим взглядом, одновременно ироничным и чистосердечным, и легонько вздохнула. Хорошо известно, что ее не считают хорошенькой — по крайней мере, в ординарном мире помпейской средней школы. Волосы густые, волнистые — у нее нет возможности стричься в парикмахерской, чтобы их было легче причесывать, — рот слишком маленький, лицо слишком длинное. Впрочем, может быть, в другом месте, с надеждой воображала она, в другое время сошла бы за красавицу. За девушку с картины Модильяни.

Все же она не привыкла, чтобы ей смотрели в глаза. Вцепилась пальцами в шелковый шарф, который купила в секонд-хенде, увидев в нем что-то от Модильяни, пока Джордж Орсон задумчиво глядел на нее.

— Слышала когда-нибудь такое выражение sui generis? — спросил он.

Она приоткрыла рот — как на контрольной по орфографии, сдавая словарный тест. На стене разнообразные вдохновляющие плакаты по обществоведению. Элеонора Рузвельт, 1884–1962: «Никто не заставит тебя унизиться без твоего согласия». Люси с некоторым смущением качнула головой:

— Нет. Не помню.

— По-моему, это как раз о тебе, — сказал Джордж Орсон. — Sui generis. То есть, по-латыни, «единственная в своем роде». Причем не в ложном самодовольном и самоуспокоительном смысле — каждый якобы индивидуален, неповторим, ля-ля-ля, что служит исключительно для повышения весьма посредственной самооценки. — Нет-нет. Это означает, что мы сами себя сотворяем. Это означает, что ты вне категорий, к тебе неприменимы стандартные оценки, мелочная социология — где родилась, чем отец занимается, в какой колледж поступишь. К тебе это ни малейшего отношения не имеет. Вот что я в тебе сразу заметил. Ты себя сотворяешь, — сказал он. — Понимаешь, что я имею в виду?

Они долго смотрели друг на друга. Элеонора Рузвельт махала им сверху рукой, улыбалась, в душе Люси крепла надежда, сжимаясь в теплый мягкий кулак.

— Да, — сказала она.


Да. Ей это понравилось: сотворяешь себя.

Они начисто порвут с прошлой жизнью. Начнут новую. Разве не этого она всегда хотела? Возможно, даже сменят имена и фамилии, сказал Джордж Орсон.

— Мне немножечко надоело быть Джорджем Орсоном, — небрежно заметил он. Они ехали посреди Иллинойса в его «мазерати» с откидным верхом, ее непослушные волосы вились за спиной, глаза прятались за темными очками, она критически поглядывала на себя в боковое зеркало. — А ты? — сказал Джордж Орсон.

— Что? — переспросила Люси, подняв голову.

— Кем стала бы, если не Люси? — уточнил Джордж Орсон.


Хороший вопрос.

Она не ответила, но задумалась, воображая себя, скажем, девушкой, носящей имя знаменитого города. Вена — красиво. Лондон — неправильно и немного загадочно, хулиганисто. Александрия — гордо и царственно.

С другой стороны, Люси — имя робкой девочки-мышки. Смешное, потешное. Вспоминается телезвезда с неумелыми грубыми и дешевыми шутками, командирша из комиксов «Мелочь». Вспоминается жуткая старая песня-кантри, которую частенько пел отец: «Самое время тебе меня бросить, Люсиль».

Хорошо бы избавиться от своего имени, придумав хорошую замену.

Анастасия? Элеонора?

Однако она ничего не сказала, потому что имена отчасти казались вульгарными, школьными. Только девушка низкого пошиба из Помпеи, штат Огайо, сочтет их изящными.


Еще одно хорошо в Джордже Орсоне — он почти незнаком с ее прошлым.

Они, к примеру, никогда не говорили об отце и матери Люси, об автомобильной аварии летом перед ее переходом в выпускной класс, когда какой-то старик перебегал дорогу на красный свет, а родители вместе ехали на распродажу помидорной рассады. Оба погибли, хотя мать день пролежала в коме.

Тот факт, что об этом известно всей школе, постоянно казался каким-то вторжением в личную жизнь. Секретарша выражала соболезнования, Люси кивала — на ее взгляд, признательно, — хотя на самом деле ненавидела чужую женщину, осведомленную о ее частном деле. «Как ты смеешь!» — думала она потом.

Но Джордж Орсон ни разу не сказал ни слова сочувствия, хотя она догадывалась, что он наверняка знает. В любом случае в общих чертах.

Знал, к примеру, что она живет с сестрой Патрисией, хотя ее сильно утешало то, что сестру он на самом деле никогда не видел. Патрисии всего двадцать два года, она ничем не блещет, работает в круглосуточном супермаркете, главным образом в ночную смену, и после похорон Люси с ней общалась все реже и реже.

Патрисия из тех девушек, над которыми почти всю жизнь потешаются. Сильно шепелявит и брызжет слюной — типичный физический недостаток растяпы, который легко передразнивать и высмеивать. Не толстая, но мясистая в неподходящих местах; еще в школе походила на женщину средних лет, с несчастливой фигурой курицы-несушки.

Учась в начальных классах, они однажды вместе шли на занятия, и за ними погнались какие-то мальчишки, швыряя камешки и распевая:

Патрисия, Патриська,

Одна большая сиська!

Больше Люси никогда не ходила с Патрисией. После того случая до окончания школы каждая шла своей дорогой, и Патрисия ничего не сказала; просто признала, что даже сестра не желает ходить рядом с ней.

После смерти родителей Патрисия стала ее опекуншей — возможно, официально до сих пор ею является. Хотя в любом случае Люси уже почти девятнадцать. В любом случае это значения не имеет, поскольку Патрисия не имеет понятия, где она находится.

Ей вдруг стало больно.

Перед глазами встала Патрисия с ее ручными крысами — крысиные клетки стоят на карнизе, сестра, поздно вернувшись с работы, опускается перед ними на колени в красно-синей блузе с именной табличкой с надписью «Патрисия», воркует с питомцами, а когда у одного самца по прозвищу Вонючка выросла в желудке огромная опухоль и он с трудом волочил живот по полу, Патрисия заплатила ветеринару за удаление, а она снова выросла — опухоль, — но Патрисия все равно не сдавалась, любовно купала под душем умирающего зверька, покупала пластмассовые игрушки, уговаривала, как ребенка, вновь записалась на прием в лечебницу…

Люси радовалась, что никогда не рассказывала Джорджу Орсону про Вонючку, радовалась, что он никогда не был в доме, где она выросла и жила дальше с сестрой. Отец ласково называл его «хибарой». «Увидимся, когда вернусь в хибару», — говорил он, отправляясь утром на работу.

Ей до последнего времени не приходило в голову, что это в самом деле хибара, обветшавшая и бестолковая — кухня вместе с гостиной, туалетная такая тесная, что, сев на унитаз, утыкаешься в ванну коленями, гараж завален автомобильными деталями, мешками с пивными банками, которые отец никогда не сдавал в пункты переработки отходов, в перегородке из гипсокартона дыра, сквозь которую видно голую главную комнату два на четыре, застланную ковром, похожим на облезший мех чучела. Несколько ступенек ведут в мансарду, где спали девочки, Люси и Патрисия. Потолком спальни служила крыша, круто наклонявшаяся над ними во сне. Если б Джордж Орсон все это увидел, то ему, по ее представлению, за нее стало б стыдно, а она чувствовала бы себя замаранной.


Впрочем, не скажешь, что и здесь она сильно счастлива.

Проснулась среди ночи рядом с Джорджем в старой кровати родителей Джорджа, широкой, просторной, припоминая другие детали — пустые спальни на втором этаже, ванную с протекшей трубой, «библиотеку» с зубастыми рядами книжных полок, мертвые деревья на заднем дворе за высокой оградой, где щебечут птицы. Джордж Орсон назвал его «японским садиком». Помнится маленький деревянный мостик, клумба с нерасцветшими ирисами-недоростками, задушенными сорняками. Еле живая миниатюрная плакучая ива. Гранитный фонарь в виде кото.[5] Джордж Орсон объяснил, что у его матери были «художественные наклонности».

Под чем предположительно подразумевалось, что она была слегка чокнутая. Нетрудно догадаться. Концепция и реальная конструкция дома и мотеля свидетельствуют о многочисленных психических отклонениях автора замысла. Маяк. Японский садик. Гостиная с громоздкой старой мягкой мебелью в чехлах, комната с телевизором и большим эркером, выходящим на задний двор. Кухня в красках 1970-х годов — плита и холодильник зеленые, как авокадо, горчичный кафельный пол, — буфеты и шкафчики набиты тарелками и кухонными принадлежностями, старый деревянный столик для разделки мяса и почти непристойная коллекция ножей: видно, мать Джорджа Орсона питала к ним настоящую страсть, собрав лезвия любой мыслимой длины и формы, от тоненьких филейных до мощных секачей. Очень неприятно, думала Люси. В буфетной она обнаружила три коробки с фарфоровыми тарелками и несколько нехороших консервных банок, полных какой-то липкой массы.

На втором этаже расположена ванная и три спальни, включая ту, где она сейчас находится, — это та самая комната, та самая постель, где спали родители Джорджа Орсона, где, наверное, спала его престарелая мать и после смерти мужа. Даже сейчас, через много лет, слышен слабый запах старушечьей пудры. В платяном шкафу еще висят пустые плечики, пустой комод мрачно стоит у стены, дальше лестница ведет на третий этаж, в башенку — в небольшое восьмиугольное помещение с единственным окном, которое смотрит далеко за озеро, на конус фальшивого маяка и на двор мотеля с домиками. И на автостраду. И на поля люцерны. И на далекий горизонт.


Поэтому — ничего не поделать, заснуть невозможно, — она лежит, глядя в плывущую тьму, которая осмыслению не поддается. Дверь закрыта, оконные жалюзи опущены, не светят ни луна, ни звезды.

В темноте проплывают намеки на образы расплывчатые, как протоплазма под микроскопом, только нет оптического механизма, который позволил бы их рассмотреть.



Люси сунула руку под покрывало, нащупала тело Джорджа Орсона. Плечо, грудь, под кожей поднимаются и опадают ребра, теплый живот, к которому она снова прижалась — наконец, он повернулся, закинул на нее руку, Люси пробежалась по всей ее длине, добралась до запястья, ладони, мизинца, вцепилась.

Хорошо.

Все будет хорошо.

По крайней мере, она уже не в Помпее.

6

Хейден, брат-близнец Майлса, пропал больше десяти лет назад, хоть, возможно, «пропал» не совсем точное слово.

Не лучше ли сказать «вырвался на свободу»?


Когда пришло последнее письмо Хейдена, Майлс уже почти решил, что пора отступиться. Ему тридцать один год — им обоим по тридцати одному, — пришло время сдаваться, по мнению Майлса. Жить дальше. Сколько сил и энергии потрачено впустую, бесцельно. На какое-то время он задался другой целью: жить своей собственной жизнью.

Вернулся в Кливленд, где они с Хейденом выросли. Поселился в квартире на бульваре Эвклида неподалеку от их старого дома, получил работу в магазине «Чудеса Маталовой» — в старой уличной одноэтажной лавке с витриной на Проспект-авеню, торгующей по каталогам, поставляя главным образом товары для фокусников: шутихи, дымовые шашки, шарфы и веревки, карточные колоды, монеты, шляпы-цилиндры и прочее; предлагая вдобавок шуточные подарки, обманки, приспособления и устройства, не отвечающие своему назначению, рискованные двусмысленные игрушки, кое-что для секса. Ассортимент довольно неопределенный, но ему это нравилось. Вполне можно организовать, думал он.

Не хочется ли ему таким же образом организовать свою жизнь? Возможно, не точно таким же, хоть он неплохо разбирается в заказах и поставках, в определенной степени любуется товарами на полках, восхищается карнавальной аурой оккультного хлама, ярких пластмассовых атрибутов мошенника-фокусника и порой, сидя за компьютером в задней сумрачной комнатушке без окон, думает, что такая карьера в конечном счете не совсем пропащая. Он все крепче привязывался к старой владелице лавки миссис Маталовой, которая была в тридцатые годы ассистенткой фокусника и даже теперь, в девяносто три года, сохранила стоическое достоинство распиливаемой пополам красавицы. Добился взаимопонимания с Авивой, внучкой миссис Маталовой, молодой женщиной, полной сарказма, с крашеными черными волосами, черными ногтями и узким печальным лицом, даже подумывал пригласить ее на свидание.

Подумывал вернуться в колледж, получить какую-то степень в сфере бизнеса. Или пройти краткий курс когнитивной терапии.


Поэтому, получив письмо Хейдена, Майлс удивился своему моментальному возвращению на прежний путь. Позже он осознал, что мгновенно вернулся, даже прежде, чем распечатал конверт. Фактически, вернувшись в тот июньский день в многоквартирный дом, где располагалась его квартира, открыв дверцу почтового ящика и увидев письмо среди счетов и рекламных листовок, решил даже не распечатывать. Отложить в сторонку, пусть полежит до поры до времени.

Но нет, нет. Преодолевая три лестничных пролета до своей квартиры, уже разорвал конверт и развернул листок.

«Дорогой Майлс!» — говорилось в письме.

«Майлс! Возлюбленный брат, мой единственный истинный друг, прости за долгое молчание. Надеюсь, ты не возненавидел меня. Умоляю, пойми, в каком тяжелом положении очутился я после нашей последней беседы. Нахожусь в подполье, в глубоком укрытии, ежедневно о тебе тоскую. Только страх за тебя, за твою безопасность удерживает меня от контакта. Я абсолютно уверен, что твои телефоны прослушиваются, электронная почта просматривается и, по правде говоря, даже отправка этого письма рискованна. Знай, что кто-то следит за тобой. Противно говорить об этом, но, по-моему, тебе грозит реальная опасность. О, Майлс, я хотел тебя оставить. Знаю, как ты устал, хочешь жить своей жизнью, заслуживаешь этого. Я страшно виноват. Хотел подарить тебе свободу, освободить от себя, но, к несчастью, все знают, что мы с тобой связаны. Я сейчас по собственной беспечности потерял очень дорогого для себя человека и теперь снова думаю о тебе с большой тревогой. Пожалуйста, будь осторожен, Майлс! Опасайся полиции, правительственных агентств, ФБР, ЦРУ, даже местных властей. Не входи ни в какие сношения с „Эйч-Ар Блок“, ни с какими представителями „Дж. П. Морган“, „Морган Стэнли“, „Голдман Сакс“, „Леман бразерс“, „Меррил Линч“, „Чейз“ и „Сити-груп“. Держись подальше ото всех, кто связан с Йельским университетом. Знаю, ты общаешься с семейством Маталовых в Кливленде, и могу сказать только одно: не доверяйся им! Об этом письме никому не рассказывай! Проклинаю себя, что поставил тебя в столь ужасное положение, но умоляю как можно скорее и как можно тише уехать из Кливленда. Майлс, я в полном отчаянии, что втянул тебя в эти дела, правда. Хорошо бы вернуться обратно и все переделать, быть тебе лучшим братом. Но знаю, шанс потерян, и, боюсь, недолго уже проживу в этом мире. Помнишь Великую башню Каллупиллуки? Возможно, она станет моим последним приютом, Майлс. Может быть, больше ты обо мне никогда не услышишь.

Всегда, вечно твой единственный истинный брат, крепко тебя любящий Хейден».

Вот так.

Что с таким письмом делать? Майлс посидел за кухонным столом, на котором лежал перед ним исписанный листок, всыпал в чашку чая пакетик искусственного подсластителя. Что бы сделал нормальный человек? — задумался он. Представил нормального человека, читающего письмо, и грустно покачал головой. Что можно сделать? — спросил бы себя нормальный человек.

Взглянул на штемпель на конверте: Инувик, Национальная почта Канады.


— К сожалению, мне необходимо освободиться на время. По личному делу, — сказал Майлс на следующее утро миссис Маталовой, сидя у телефона и слушая ее молчание в прижатой к уху трубке.

— Освободиться? — повторила миссис Маталова со старым вампирским произношением. — Не понимаю. На какое время?

— Не знаю, — сказал он. — Недели на две? — Взглянул на маршрут, рассчитанный на компьютере, на рваный курс, вычерченный зеленым маркером на карте Канады, петляющий по стране. На четыре тысячи миль понадобится по прикидке около восьмидесяти четырех часов. Если ехать в день по пятнадцать-шестнадцать часов, к выходным можно будет добраться до Инувика. Тяжело, конечно, но ведь дальнобойщики ездят. Постоянно преодолевают марафонские дистанции. — Ну, — уточнил он, — возможно, натри.

— На три недели? — переспросила миссис Маталова.

— Мне действительно совестно, прошу прощения, — сказал Майлс. — Просто… вдруг возникла срочная необходимость. — Он прокашлялся. — Личное дело, — сказал он. «Не доверяйся семейству Маталовых», — пишет Хейден, и это чистое безумие, но Майлс невольно замолчал. — Трудно объяснить, — сказал он.

И правда. Даже если быть совсем честным, что скажешь? Как вообще объяснить, что к нему так легко вернулись старые пристрастия, болезненная жажда любви, чувство братского долга? Возможно, психотерапевт увидел бы здесь навязчивую идею — после стольких напрасно потраченных лет, потерянного времени, — но все-таки сейчас его одолело то же нетерпение, возникла такая же необходимость в срочных действиях, как при первом побеге Хейдена из дома много лет назад. Чувствуется та же самая уверенность, что он его найдет, поможет, на худой конец запрет в надежном, безопасном месте. Как объяснить это страстное побуждение? Кто поймет, что с исчезновением Хейдена среди ночи исчезла часть самого Майлса — правая рука, глаза, сердце, — и теперь он, как Пряничный человечек из сказки, бежит по дороге с криком: «Вернись! Вернись!»… Если об этом кому-нибудь рассказать, выставишься таким же сумасшедшим, как Хейден.

Казалось, все уже передумано и пережито — нет, вот он собирает вещички. Вытаскивает из холодильника молоко и выливает в раковину. Просматривает и сортирует старые записи, распечатывает давно полученные от Хейдена электронные сообщения — разнообразные намеки и подсказки насчет его местопребывания, вкрапленные в фантастические описания выдуманных ландшафтов, раздраженные замечания о перенаселенности земного шара и заговорах международных банкиров, самоубийственные покаяния поздней ночью. Потом садится за письменный стол, рассматривает в лупу конверт письма, которое сейчас прислал Хейден, особенно штемпель. Перепроверяет информацию. Известно, куда направился Хейден.


И вот он почти доехал.

Майлс сидел в машине на обочине, небрежно перелистывая один из дневников Хейдена в ожидании парома, который переправит его через реку Маккензи. Какие-то поручни тянутся с аспидно-грязного берега к зеленым сморщенным кочкам тундры, и больше никаких признаков человеческого присутствия. Дорожный знак в форме граненого алмаза. Тихая зеркальная поверхность реки, серебристая и сапфирово-синяя. После переправы останется всего миль восемьдесят до Инувика.

На Инувике среди прочих мест зациклился Хейден. Он называл их «духовными городами» и пространно описывал среди прочего Инувик в дневниках и записных книжках, которые принадлежат теперь Майлсу. Много лет назад Хейден увлекся идеей, будто Инувик стоит на месте грандиозных археологических останков и на окраине Инувика находятся руины Великой башни Каллупиллуки — шпиля изо льда и камня высотой примерно сорок этажей, сооруженного около 290 года до Рождества Христова по повелению могущественного властителя инуитов[6] Каллупиллуки, с которым Хейден, по его убеждению, встречался в одной из прошлых жизней.

Конечно, все это неправда. Очень немногие маниакальные увлечения Хейдена имели под собой реальную основу, а в последние несколько лет он забредал еще дальше в вымышленные большей частью миры. В действительности никогда не было никакой башни и могучего инуитского императора по имени Каллупиллуки. В действительности Инувик — маленький городок на Северо-Западных территориях Канады, с населением около тридцати пяти сотен. Расположен — «угнездился», по выражению городского веб-сайта, — в дельте реки Маккензи, «между безлесной тундрой и северными арктическими лесами», и существует меньше века. Его дом за домом строило канадское правительство в качестве административного центра Западной Арктики, признанного в конце концов городом в 1967 году. Вопреки мнению Хейдена, он стоит даже не на берегах Северного Ледовитого океана.

Тем не менее Майлс невольно вспомнил рисунки Хейдена с изображением той самой башни, простой, но живой карандашный набросок Хейдена, напоминающий Фарфоровую башню в Нанкине, и почуял легкий головокружительный трепет предчувствия, когда на горизонте за рекой Маккензи появился паром и начал приближаться. Майлс потратил добрую долю жизни на изучение разнообразных тетрадей и блокнотов Хейдена и еще дольше жил с его многочисленными бредовыми иллюзиями. Несмотря ни на что, остается крохотное ядро веры, разгоравшееся чуть ярче по мере приближения к городу фантазий Хейдена. Он почти видел место на окраине, где когда-то из складок тундры вырастала Великая башня, суровая, дерзкая на фоне широкого, вечно светлого неба.


Это всегда было одной из проблем: возможно, сейчас есть единственный способ ее разъяснить. Год за годом, год за годом, год за годом Майлс охотно разделял фантазии брата-близнеца. Индуцированный психоз — кажется, так называется?

Хейден с детства истово верил в тайны неведомого: в физические феномены, прошлые жизни, НЛО, линии судьбы, духовные пути, астрологию, нумерологию и т. д. и т. п. А Майлс был его самым верным последователем и сторонником. Слушателем. Никогда лично не верил в подобный бред — не так, как, по всей видимости, верил Хейден, — но одно время с радостью подыгрывал, и, возможно, в то время оба брата мысленно сотворяли другой мир. Совместную мечту.

Спустя годы, став обладателем бумаг и блокнотов Хейдена, Майлс знал, что он, пожалуй, единственный в мире способен перевести и понять его записи. Единственный, кто видит смысл в кипах тетрадей, сплошь исписанных крошечными прописными печатными буквами; в текстах и расчетах от края до края сверху донизу на каждой странице; в плотных желтых конвертах, набитых рисунками; в картах, вырванных Хейденом из энциклопедий и расчерченных его геодезическими проекциями; в линиях, проведенных через Северную Америку и сходящихся в таких местах, как Виннемукка в Неваде, Кульм в Северной Дакоте, Инувик на канадских Северо-Западных территориях; во все более темных, путаных, сложных теориях, где смешивается криптоархеология и нумерология, голоморфность и многомерная космология, возвращение в прошлые жизни и параноидальная теория заговора.

«Мой труд», — с какого-то момента стал говорить Хейден.


Майлс часто пытался припомнить, когда Хейден впервые начал употреблять выражение «мой труд». Сначала была просто игра, в которую они вдвоем играли — Майлс даже помнит день, когда начали. Тем летом им исполнилось по двенадцать, оба упивались книжками Толкиена и Лавкрафта.[7] Хейден особенно увлекался картами в романах цикла «Властелин колец», а Майлсу больше нравились мифические и загадочные места у Лавкрафта: чужой город под антарктическими горами, доисторические циклопические города, проклятые города Новой Англии.

Они отыскали старый атлас с золотым обрезом в твердом переплете 25×20 на полке в гостиной, где стояла еще «Всемирная литературная энциклопедия», с наслаждением его ощупывали, радовались увесистости, наделявшей его достоинством древнего фолианта. Это у Майлса родилась идея — взять карты Северной Америки и превратить в фантастические миры. Горные поселения карликов. Сгоревшие руины гоблинов на равнинах. Провести границы, сочинить историю, описать битвы, основываясь на допущении, что Америка в незапамятные времена, до индейцев, была царством великих городов, древних рас колдунов и волшебников. Замечательно, думал Майлс, сооружать собственные донжоны, устраивать драконьи бои в реальных местах, смешанных с фантастическими; у него были вполне конкретные представления о будущем развитии событий, а Хейден уже склонился над картой с авторучкой с черными чернилами. «Вот тут пирамиды», — сказал он, указывая на Северную Дакоту, и Майлс смотрел, как брат чертит три треугольника прямо на странице атласа. Чернилами!

«Хейден! — сказал Майлс. — Это же не сотрешь. Нам влетит».

«Нет-нет, — успокоил его Хейден. — Не трусь. Мы его просто спрячем».

И это был один из первых секретов — старый атлас, засунутый под стопку настольных игр на полке шкафа в их спальне.


Старый атлас до сих пор у Майлса, и, поджидая паром на берегу реки, он его вытащил и опять пролистал. В нем на северном побережье Канады стоит нарисованная Хейденом башня с подписью Майлса, неуклюжей подделкой под каллиграфию: «Неприступный замок Мрачного короля».

Как смешно, думал он. Как прискорбно, что взрослому человеку доныне приходится идти по следу, проложенному в двенадцатилетнем возрасте! Во время многолетних поисков Хейдена он часто подумывал описать положение дел. Например, властям. Или психиатрам. Людям, с которыми дружил, девушкам, в которых влюблялся. Но в последнюю минуту всегда колебался. Детали слишком глупые, нереальные, вымышленные. Кто поверит в подобную белиберду?

«Моему брату очень плохо. — Вот все, что он сумел сказать кому-либо. — Он тяжело… болен. Душевнобольной».

Что еще можно сказать — неизвестно.


Когда у Хейдена проявились первые признаки шизофрении — они еще учились в средних классах школы, — Майлс по-настоящему не поверил. Прикол, думал он. Для понта. Как в тот раз, когда шарлатан-консультант признал Хейдена «гением» и Хейден превратил это в хохму.

«Ге-е-ений, — протянул он мечтательно и насмешливо. Они только что перешли в седьмой класс, сидели поздней ночью в двухъярусной кровати в своей комнате, голос Хейдена плыл в темноте сверху. — Эй, Майлс, — сказал он обычным ровным, чуть удивленным тоном, — как это получается, что я гений, а ты нет?»

«Не знаю, — сказал Майлс. Он не смутился, возможно, чуть обиделся, но просто уткнулся в подушку лицом. — Меня это не сильно волнует», — сказал он.

«Ведь мы же идентичные, — сказал Хейден. — У нас абсолютно одинаковая ДНК. Как такое возможно?»

«По-моему, дело тут не в генетике», — угрюмо ответил Майлс, и Хейден рассмеялся.

«Может, я просто людей дурачу лучше, чем ты, — сказал он. — Вообще смешная идея с коэффициентами интеллекта. Тебе никогда не казалось?»

Когда мать принялась обзванивать психиатров, Майлс опять вспомнил тот разговор. Дурачество, думал он. Зная Хейдена, он невольно считал специалиста, с которым мать консультировалась, жутко легковерным. Невольно считал так называемые симптомы Хейдена театральными и показными, думая, что их легко подделать. Мать к тому времени вновь вышла замуж, и Хейден ненавидел нового отчима, переделанную семью. Майлс невольно заподозрил, что Хейден разработал и осуществляет хитрый и коварный план — вплоть до симуляции серьезной болезни, — просто чтобы замутить воду, уязвить мать, самому позабавиться.

Действительно притворялся, дурачился? Майлс никогда не мог точно сказать, хотя поведение Хейдена становилось все более непредсказуемым, ненормальным, загадочным. Его «болезнь» не раз — очень часто — больше смахивала на спектакль, на утрированный вариант привычных братских игр. Симптомы, предположительно отмеченные психиатром, — «подробно продуманные фантастические миры», «лихорадочная одержимость», «беспорядочное мышление», «галлюцинаторное восприятие» — не сильно отличались от обычных реакций Хейдена при глубоком погружении в очередной совместный проект. Возможно, он стал быстрей возбуждаться, актерствовать, переступать предел допустимого чаще, чем хотелось бы Майлсу, но на то опять же были причины. Например, смерть отца. Второй брак матери. Ненавистный отчим мистер Спейди.

Когда Хейден впервые попал в закрытую психиатрическую лечебницу, они с Майлсом еще регулярно трудились над атласом. Над особенно сложным разделом — великими пирамидами Северной Дакоты и гибелью цивилизации янктоннаи,[8] — и Хейден рассуждал об этом без умолку. Помнится, однажды за ужином мать и мистер Спейди следили окаменевшим взором, как Хейден гоняет еду по тарелке, как бы расставляя армии на смоделированном поле.

«Альфред Салли, — говорил он тихо и быстро, словно повторял запомнившуюся информацию перед экзаменом. — Генерал Альфред Салли, армия Соединенных Штатов, Первый Миннесотский пехотный полк, тысяча восемьсот шестьдесят третий год, Уайтстоун-Хиллс, Та-ка-ха-ку-ти, и тут пирамиды. Снег сыпался на пирамиды, и он собрал войска у подножия холма. В шестьдесят третьем, — сказал он, указывая вилкой на бескостную куриную грудку. — Хуфу,[9] — сказал он, — вторая пирамида. Здесь он впервые пошел в атаку. Альфред Спейди, тысяча восемьсот шестьдесят третий…»

«Хейден, — резко сказала мать. — Хватит. — Она выпрямилась на стуле, слегка подняла руку, словно раздумывая, не дать ли ему пощечину, как поступают при буйной истерике. — Прекрати свой бессмысленный бред!»

Не совсем так. Был тут какой-то смысл, по крайней мере для Майлса. Хейден говорил о битве на Уайтстоун-Хиллс близ Кульма в Северной Дакоте, где в 1863 году полковник Альфред Салли уничтожил поселение индейцев янктоннаи. Пирамид там явно не было, но Хейден говорил абсолютно понятно и даже интересно для Майлса.

А мать нервничала. Заключения психотерапевта Хейдена взволновали ее, и потом, когда Хейден поднялся наверх, а они с Майлсом мыли посуду, она тихо заговорила.

«Майлс, — сказала она, — я хочу попросить тебя об одолжении».

Легонько прикоснулась к нему, оставив на руке клочок мыльной пены с медленно лопавшимися пузырьками.

«Перестань потакать ему, Майлс, — сказала она. — Вряд ли он станет так заводиться без твоего поощрения…»

«Я не потакаю!» — воскликнул Майлс, однако уклонился от укоризненного материнского взгляда. Вытер пальцами руку, мокрое пятно, оставшееся от ее прикосновения. Хейден болен? Или притворяется? Майлс с неприятным чувством вспомнил некоторые вещи, сказанные в последнее время Хейденом.

«Думаю, я убью их со временем, — говорил Хейден, говорил голос Хейдена поздней ночью в темной спальне. — Можно было бы просто испортить жизнь, но они в самом деле должны умереть».

«Ты о чем это? — поинтересовался Майлс, хотя точно знал, кого Хейден имеет в виду, и слегка испугался, чувствуя пульс на запястье, слыша в ушах мягкие шаги на цыпочках. — Старик, — сказал он, — для чего ты несешь такой бред? Люди считают тебя сумасшедшим. Через край хватаешь!»

«М-м-м, — промычал Хейден, голос в темноте заклубился, поплыл, замечтался. — Знаешь, Майлс? — сказал он, наконец. — Я знаю много такого, чего ты не знаешь. У меня сила есть. Понимаешь?»

«Заткнись», — сказал Майлс, и Хейден засмеялся, издал тихий, задумчивый и дразнящий смешок, который Майлс счел утешительным и одновременно раздражающим.

«Знаешь, Майлс, — сказал он, — я действительно гений. Раньше не хотел оскорблять твои чувства, но посмотрим правде в глаза. Я гораздо умнее тебя, и поэтому ты меня должен слушать, согласен?»


Согласен, думал Майлс. Он верил и в то же время не верил. Это стало условием его жизни. Хейден шизофреник и в то же время симулянт. Гений и в то же время страдает манией величия. У него паранойя, ему кажется, будто его преследуют, и его в то же время реально преследуют. Все это правда, хотя бы частично.

После исчезновения — бегства из психушки, где его держали, — Хейден с каждым годом становился все более скрытным, уклончивым, в нем было все труднее узнавать брата, которого Майлс когда-то глубоко и нежно любил. Возможно, со временем тот старый Хейден исчезнет навсегда.

Если он действительно шизофреник, то с необычайно практическим складом ума. Умело заметал следы, тайно перекочевывал с места на место, менял имя и личность, по пути умудряясь сохранять за собой разнообразные служебные должности и выглядеть убедительно нормальным в глазах окружающих. Даже представительным и привлекательным.

С другой стороны, именно Майлс вел бродячую жизнь. Именно Майлс проявлял «лихорадочную одержимость» и «беспорядочное мышление», гоняясь за разнообразными псевдонимами Хейдена. Он слишком поздно прибыл в Лос-Анджелес, где Хейден служил «консультантом по потокам остаточной прибыли» под именем Хейден Нэш; слишком поздно явился в Хьюстон, штат Техас, где брат был техником по обслуживанию компьютеров в компании «Дж. П. Морган Чейз» под именем Майк Хейден. Слишком поздно приехал в Роли, штат Миссури, где Хейден замаскировался в университете под аспиранта-математика под очень обидным и жестоким именем Майлс Спейди.

Поздно было и в Кульме в Северной Дакоте, неподалеку от места исторической битвы на Уайтстоун-Хиллс, рядом с которым Хейден некогда воображал великие пирамиды Дакоты — Гизу Хеопса и Хефрена. Был февраль, крупные хлопья снега падали на лобовое стекло, стеклоочистители хлопали, словно большие крылья, пока Майлс мысленно видел формы пирамид, выступающие из размытой серой пелены снегопада. Конечно, на самом деле их не было, равно как и Хейдена, однако в соседнем Наполеоне в мотеле под названием «Разбитый колокол» администраторша — обиженная молодая беременная женщина — нахмурилась над увеличенным зернистым снимком.

«М-м-м…» — протянула она.

По снимку трудно догадаться, что они близнецы. Фотография сделана много лет назад, незадолго до общего восемнадцатилетия, — Майлс с тех пор успел набрать вес. Может быть, Хейден тоже, кто знает. Хотя даже в детстве они не были абсолютно неотличимыми. В лице Хейдена были какая-то привлекательная яркость, живость, дружелюбие, а в Майлсе ничто никого не привлекало. Теперь он видел это в глазах администраторши мотеля.

«Вроде есть что-то знакомое, — сказала она. Глаза метнулись с фотографии на Майлса и обратно. — Трудно сказать».

«Взгляните еще раз, — попросил Майлс. — Снимок не очень хороший. Довольно старый, он мог измениться с годами. Никого не вспоминаете?»

Он посмотрел на фото с ней вместе, стараясь видеть ее глазами. Рождественский снимок. Сделан на страшных зимних каникулах последнего школьного года, закончившихся очередной госпитализацией Хейдена, но на фотографии он выглядит вполне разумным — улыбающийся подросток с добродушным взглядом на фоне сверкающей елочной мишуры, волосы чуть растрепаны, на лице никаких признаков тех проблем, которые он доставлял и до сих пор доставляет. Молодая женщина слегка шевельнула губами, глядя на Майлса, и он задумался, не целовал ли Хейден эти губы.

«Не спешите», — твердо сказал Майлс, вспоминая полицейские процедуры, которые видел в сериалах по телевизору.

«Вы из полиции? — спросила женщина. — Не знаю, обязаны ли мы давать информацию».

«Я родственник, — заверил ее Майлс. — Это мой брат, он пропал. Я стараюсь найти его».

Она еще раз посмотрела на снимок и, наконец, решилась.

«Его зовут Майлс, — сказала она, мельком взглянув исподлобья на Майлса, и он поэтому подумал, будто администраторша просто упрямится, не желает открывать какие-то важные сведения, держит их при себе исключительно потому, что Майлс ей нравится меньше, чем Хейден. — А фамилия, кажется, Чешир. Майлс Чешир. С виду потрясающий парень».


Помнится, как сжалось сердце, когда из ее уст прозвучало собственное имя и фамилия. «Шутка, — подумал он тогда, — хитроумная гнусная шутка Хейдена. Что я делаю? — подумал он. — Зачем я это делаю?»

Та самая поездка в Северную Дакоту состоялась почти два года назад. Майлс собрал вещички, поехал домой, мрачно думая, что вся эта авантюра с Кульмом задумана в качестве хитроумной обманки. Хейден в очередной раз впал в игривое злобное маниакальное состояние, и, когда Майлс вернулся в свою квартиру, его ждали книга «Не плачьте по генералу. Жизнь Альфреда Салли» и плотный конверт 8×12 со статьей, вырванной из «Профессиональных заметок о шизофрении в Америке» с отмеченным желтым маркером абзацем. «Если у одного из близнецов развивается шизофрения, то у второго в 48 % случаев тоже, нередко в течение года после первого». Ожидало его еще электронное сообщение с обратным адресом generalasully@hotmail.com — очередная забавная шутка. «Ох, Майлс, — говорилось в нем, — ты никогда не задумывался, что о тебе скажут люди, когда ты расхаживаешь с объявлениями о розыске и кошмарными старыми снимками, сообщая скорбную историю о своем дурном свихнувшемся близнеце? Никогда не задумывался, что, бросив один взгляд на твою потрепанную личность, никто тебе ничего не расскажет? Каждый подумает: „Да ведь это же сам Майлс свихнулся!“ Каждый подумает: „Может, у него вообще нет брата-близнеца. Может, он просто умалишенный!“»

Вот и все, подумал тогда Майлс, прочитав сообщение и вспыхнув от унижения. Так взбесился, что вышвырнул в окно своей квартиры книжку про Альфреда Салли, упавшую с возмущенным шуршанием на автостоянку. Вот и все, сказал он себе. Кончено. Больше не уделю ни времени, ни сердца.

Он забудет Хейдена. Будет жить своей собственной жизнью.


Помнится это решение. Живо помнится даже сейчас, когда он сидит в машине, небритый, немытый, разбирая объявления о розыске, напечатанные на простых крепких картонках. Сверху: «Кто видел этого человека?» Ниже фотография Хейдена. Еще ниже: «Вознаграждение!» Хотя это, пожалуй, небольшая натяжка.

Он повернул зеркало заднего обзора и критически оглядел себя. Глаза. Выражение лица. Разве похож на сумасшедшего? Разве действительно сумасшедший?

Сегодня 11 июня. 68°18′ северной долготы, 133°29′ западной широты. Солнце не сядет еще недель пять.

7

В приемной агентства по прокату автомобилей Райан снова проверил свои документы. Карточка социального страхования. Водительские права. Кредитки.

Все это официально подтверждает личность.

В данном конкретном случае Райан официально является Мэтью П. Блертоном, двадцати четырех лет, проживающим в Бетесде, штат Мэриленд. Он сомневался, что выглядит на двадцать четыре, но никто никогда до сих пор его не расспрашивал, поэтому, видимо, подозрений не возникает.

Он сидел деликатно, вспоминая песенку, разученную на гитаре. Нотный стан стоит перед мысленным взором, пальцы бессознательно шевелятся, помня расположение струн на грифе, рука лежит на бедре вверх ладонью, пальцы составляют разнообразные комбинации, словно говорят на знаковом языке.

Конечно, надо быть повнимательнее — если не постараться, испортишь ко всем чертям дело. Вот что, вероятно, сказал бы ему Джей — отец.


Поэтому он поднял голову, глядя, что происходит вокруг.

У конторского стола сидит афроамериканка средних лет, в синем пальто и лиловой шляпке. Райан исподтишка наблюдал, как она вытаскивает из сумочки бумажник.

— Моей бабушке девяносто восемь лет, — говорила дама, глядя в бумажник так, будто играла в пинокль,[10] хмурясь и доставая помятую, старую с виду кредитную карточку. — Девяносто восемь!

— М-м-м… м-м-м… — проворчал молодой человек за столом, тоже афроамериканец. Молодой человек не сводил глаз с компьютерного монитора, стуча по целой куче клавиш. — Девяносто восемь, — сказал он. — Долгожительница!

— Точно, — согласилась женщина, и Райан предчувствовал, что они готовы завести дружескую беседу. Он взглянул на часы у себя на руке.

— Интересно, долго ли я проживу, — задумался молодой человек за компьютером, и Райан увидел, как женщина кивнула:

— Один Бог знает. — Выложила на стол водительские права и кредитку, сказала: — Знаете, тяжело в таком возрасте. Она уже почти не разговаривает, но часто поет. И молится. Понимаете, молится.

— М-м-м… м-м-м… — проворчал молодой человек и снова застучал по клавишам. — У нее амнезия? — спросил он.

— Ох, нет! — воскликнула женщина. — Она все отлично помнит. Всех узнает. По крайней мере, кого хочет.

Оба посмеялись, и Райан улыбнулся вместе с ними. И сразу почувствовал себя одиноким, отчасти потому, что глупо улыбнулся подслушанному разговору.

Дома в Айове, где он вырос, почти нет чернокожих, только с переездом на Восток он отметил, что они всегда любезны друг с другом, связаны узами братской дружбы. Возможно, это стереотипное представление, но он все равно почувствовал необъяснимую тоску, пока молодой человек с женщиной пересмеивались. Почувствовал легкую теплую личную связь. Интересно, как это бывает на самом деле?

В последнее время он думает связаться с родителями и мысленно составляет письмо. Разумеется, «дорогие мама и папа».

«Дорогие мама и папа, простите за долгое молчание, теперь сообщаю, со мной все в порядке. Я в Мичигане…»

Тут, конечно, они пожелают узнать или догадаются сами.

«Я в Мичигане у дяди Джея и знаю, что он мой биологический отец, поэтому, думаю, хватит нам притворяться хотя бы на этот счет…»

Тон сразу звучит враждебно.

«Я в Мичигане у дяди Джея. Немного поживу, пока не соберусь с мыслями. Пишу песни, зарабатываю какие-то деньги. У дяди Джея свой бизнес, я ему помогаю…»

Не надо даже упоминать о «бизнесе». Сразу возникнут темные подозрения. Они сразу задумаются, что это за бизнес у Джея. Сразу подумают о наркотиках, о чем-то противозаконном, а он уже обещал Джею никому не говорить ни слова.

«Поклянись Богом, Райан, — сказал Джей, когда они сидели в Мичигане в хижине на кушетке, играя вдвоем в видеоигры. — Я серьезно. Клянись, что никогда не обронишь ни слова об этом».

«Можешь мне поверить, — сказал Райан. — Кому я расскажу?»

«Вообще никому, — сказал Джей. — Потому что дело крайне, крайне серьезное. В нем серьезные люди замешаны, если ты понимаешь, что именно я имею в виду».

«Джей, — сказал Райан. — Понимаю. Правда».

«Надеюсь, дружище», — сказал Джей, и Райан серьезно кивнул, хотя, если честно, мало что понял в проекте, в котором им предстояло участвовать.

Известно, дело явно незаконное, какое-то мошенничество, хотя настоящая цель неясна. Однажды он должен был стать Мэтью П. Блертоном, взять напрокат машину в Кливленде, приехать в Милуоки, оставить ее в аэропорту, сесть в самолет по удостоверению личности Казимира Черневского, двадцати двух лет, прилететь в Детройт и там перевести по Интернету четыреста долларов с банковского счета Черневского на счет пятидесятилетнего Фредерика Марра, проживающего в Вест-Дир-Тауншип в Пенсильвании. Обыкновенная очень сложная игра в «наперсток», когда один подменяет собой другого и дальше по линии? Предположительно должен быть некий финансовый выигрыш, но пока он ничего не видит. Они с Джеем живут в основном в лесной хижине, в небольшом охотничьем домике с кучей самого продвинутого компьютерного оборудования, где больше ничего особенно ценного нет, насколько можно судить.

Но Джей был очень суров и серьезен. С прямыми волосами до плеч, как у фаната, помешанного на Интернете, по мнению Райана, черными, с ранней редкой проседью, в мешковатой армейской одежде, выброшенной для тинейджеров на распродажу. Трудно было представить его недружелюбным, но он вдруг на удивление ожесточился.

«Клянись Богом, Райан, — сказал Джей. — Я серьезно», — сказал он, и Райан кивнул.

«Верь мне, Джей, — сказал Райан. — Ведь ты мне веришь?»

И Джей сказал:

«Конечно. Ты же мой сын, правда?» — И тут он усмехнулся, и Райан невольно еще признавал ту усмешку обворожительной, у него почти дух захватывало, словно перед припадком или еще чем-нибудь: «Ты мой сын», — и целенаправленный взгляд в глаза, который одновременно льстит и нервирует, и вспыхнувший Райан промямлил:

«Да, пожалуй. Я твой сын».


Это среди многого прочего они оба еще не осмыслили — как обсуждать подобную тему, — обоим неловко, начнут разговор, не знают, что сказать, требуется определенный язык, либо слишком аналитический, либо слишком сентиментальный, смущающий.

Основной факт заключается в том, что Джей Козелек биологический отец Райана, но Райан узнал об этом недавно. Несколько месяцев назад Райан считал Джея дядей. Давно отколовшимся младшим братом матери.

В краткой версии существование Райана объяснялось обычной подростковой ошибкой. Двое шестнадцатилетних юнцов забылись после кино на заднем сиденье автомобиля. Это было в Айове, семья девочки — матери Райана — была строгой и религиозной, не допускала абортов, а старшая сестра Джея Стейси хотела ребенка, но что-то было у нее не в порядке с яичниками.

Джей всегда считал, что надо вести себя честно, но Стейси вовсе не признала эту мысль удачной. Она на десять лет старше Джея и в любом случае придерживалась о нем невысокого мнения — в смысле морали, представления о жизни, наркотиках и прочего.

«Всему свое время и место», — сказала она Джею, когда Райан был младенцем.

А позже говорила: «Почему это тебя так волнует, Джей? Почему речь всегда идет о тебе? Можешь подумать о ком-нибудь, кроме себя?»

«Он счастлив, — говорила Стейси. — Я его мама, Оуэн папа, и он вполне счастлив».

Вскоре они вообще разговаривать перестали. У Джея возникли кое-какие стычки с законом, они рассорились, и все. Пока Райан рос, о Джее практически не упоминалось, а впоследствии только в качестве отрицательного примера. «Твой дядюшка Джей — птичка в тюремной клетке». Безработный бродяга. Все, что нажил, в руках унесет. Пристрастился к наркотикам еще мальчишкой, загубил свою жизнь. Пусть это будет тебе предупреждением. Никто теперь не знает, где он обретается.

Поэтому Райан не знал правды — что Стейси ему фактически тетка, а практически не встречавшийся дядя Джей «родной отец»; что его биологическая мать покончила с собой много лет назад на втором курсе колледжа, когда трехлетний Райан жил в Каунсил-Блаффс в Айове со своими предполагаемыми родителями Стейси и Оуэном Шуйлер, а Джей кочевал по Южной Америке с рюкзаком за спиной…

Райан ничего этого не знал, пока сам не поступил в колледж. Однажды вечером ему позвонил Джей и все рассказал.


Он был второкурсником, как его настоящая мать, и, возможно, поэтому удар оказался тяжелым. «Вся моя жизнь — обман», — думал он, зная, что это мелодраматично, по-детски, но, проснувшись утром после звонка Джея, обнаружил себя в спальне студенческого общежития, в угловой комнате на четвертом этаже Уиллард-Холла, где его сосед Уолкотт спал под пухлым стеганым одеялом на узкой односпальной койке у окна, в которое пробивался серый свет.

Было около половины седьмого или семь утра. Солнце еще не встало, и он перевернулся на бок лицом к стене, к холодной старой штукатурке с множеством тонких трещин в слое бежевой краски, и закрыл глаза.

Райан почти не спал после разговора с дядей Джеем. Со своим отцом.

Сначала он принял сообщение за шутку, а потом подумал: «Зачем он это делает? Зачем рассказывает?» — хотя отвечал только: «Ох. Угу. Так». Односложно, до смешного вежливо и неопределенно. «Ох, правда?» — говорил он.

«Я просто подумал, что ты должен знать, — сказал Джей. — То есть, может быть, лучше родителям не говорить ничего, но это уж ты сам решай. Я просто подумал, это нехорошо. Ты взрослый мужчина, по-моему, имеешь право знать».

«Понимаю и ценю», — сказал Райан.

Но, проспав урывками несколько часов, сотни раз провернув в голове факты, он не совсем понял, что должен делать с полученной информацией. Сел в кровати, перебирая пальцами край одеяла. Представил своих родителей — «родителей» Стейси и Оуэна Шуйлер, спящих дома в Каунсил-Блаффс, — мысленно увидел свою комнату с другой стороны коридора, книги на полках, летнюю одежду в шкафу, черепаху Веронику, сидящую на своем камне под обогревательной лампой, — как бы музей его детства. Возможно, родители даже не чувствовали себя подставными, возможно, почти даже не вспоминали, что создали мир на абсолютно ложной основе.

Чем больше он думал, тем больше все это казалось обманом. Не только его собственная фиктивная семья, а в принципе «структура семьи». Сама социальная материя подобна сценической постановке с участием всех. Да, теперь ясно, что имела в виду преподавательница истории, говоря о «построениях», «знаковых системах», «лакунах». Сидя в кровати, он представлял себе другие комнаты общежития, расположенные в ряд и друг над другом, других студентов, приютившихся там в ожидании, когда их рассортируют, распределят на работу, отправят каждого своей дорогой. Представлял других мальчиков, спавших на его месте десятки и десятки лет, год за годом заполняя и освобождая дортуар, как товарный вагон, и на миг отделился от тела, от времени, наблюдая за общим потоком входящих, уходящих, сменяющихся поколений.

Райан встал, сдернул полотенце со спинки кровати, решил, что вполне можно пойти в общую ванную в конце коридора, принять душ, зная, что надо взять себя в руки, подготовиться к экзамену по химии, получив D, в лучшем случае С.[11] О боже, подумал он…

Возможно, в тот самый момент он порвал со своей жизнью. Понятие собственной «жизни» внезапно показалось абстрактным и незначительным.

Сначала просто пошел выпить кофе. Уже было около половины восьмого, но кампус только просыпался. На тротуаре слышалась музыка из учебных залов, гаммы и упражнения для разогрева смешивались в диссонансе, кларнет, виолончель, труба, фагот сплетались друг с другом, как монтирующийся саунд-трек, как музыка, которую слышишь в кино, когда персонаж на грани нервного срыва лихорадочно хватается за голову.

Он не схватился за голову, но вновь подумал:

Вся моя жизнь — обман!

Многое беспокоит в такой ситуации, на многое злишься, чувствуешь себя преданным, но почему-то особенно остро воспринимается смерть его биологической матери. «Боже мой! — думал Райан. — Самоубийство. Она себя убила!» Трагедия нахлынула на него, хоть была давно в прошлом. Тем не менее его взбесило, что Стейси и Оуэну наплевать, знает он или нет. Что они сами узнали и промолчали, когда он, трехлетний, возможно, сидел в гостиной пред телевизором, глядя какую-то развлекательно-познавательную программу; возможно, покачивали головами, думая, какую окажут ему услугу, самостоятельно вырастив, вложив деньги и силы в ребенка, который станет стипендиатом Северо-Западного университета, потратив столько труда на формирование личности, которая займет место в верхнем ярусе. Только нет никаких признаков, что они хоть когда-нибудь думали открыть правду о его происхождении, никаких признаков, что когда-нибудь понимали, как это важно, никаких признаков, что понимали, как подло его обманывают.

Может, это мелодраматично, однако он почувствовал возникающий в глубине живота трепет с приливом адреналина. Отчасти из-за близящегося экзамена по химии, который он, скорее всего, провалит, отчасти из-за холодного жестяного октябрьского утра с сильным ветром, гнавшим по Кларк-стрит школьную стайку листьев, попавших под шедшую на скорости машину. Вспомнился термин, заученный на курсе психологии: «фугитивное состояние». Может, благодаря сочетанию дисгармоничных арпеджио в фуге из консерватории с бегущими листьями. Истерическое психологическое состояние, характеризующееся внезапным неожиданным бегством из дома, с привычного места работы, забвением своего прошлого, неуверенностью в собственной личности или превращением в новую личность, тяжелыми страданиями и полным упадком.

На самом деле звучит интересно, привлекательно в определенном смысле, хотя, пожалуй, если сознательно прийти в фугитивное состояние, то оно уже не настоящее.

Он провалился и по психологии.

Есть еще вопросы: незначительная растрата средств, задолженность за обучение, записка от регистратора: «Платеж просрочен. Просьба внести». Будет очень трудно объяснить родителям, куда он дел деньги, как умудрился забыть заплатить за учебу, потратившись вместо того на шмотки, диски, ужин в мексиканском ресторанчике на Фостер-авеню. Как это могло случиться? Даже не скажешь.

И теперь он сидит в прокатном «шевроле-авео», продвигаясь в конце января по темноватому коридору 80-го межштатного шоссе, думая написать песню о поездке в одиночестве по магистрали, где никто не знает, как меня зовут, я от вас далеко, и что-то в этом роде. Только не так банально.

Дорогие мама и папа!

Понимаю, что принятые мной недавно решения вас сильно огорчили, прошу прощения, что причинил вам боль. Знаю, что должен был раньше с вами связаться. Знаю, что делом занялась полиция, я, вероятно, считаюсь «пропавшим», хочу, чтоб вы знали, что не собирался доставлять неприятности и омрачать вашу жизнь. Но пришлось это сделать.

Сейчас стою в вестибюле мотеля, и на стене в администраторской висит ксерокопия плаката, нечто вроде «мудрых мыслей», которые почему-то обычно вывешивают рядом с компьютером или еще с чем-нибудь.

Там написано:

Обстоятельства жизни —

События жизни —

Окружающие меня в жизни люди —

Не делают меня таким, какой есть.

Они открывают, какой я есть.

И я сейчас думаю, что тебе, мама, очень понравилось бы эта мысль, ты сказала бы именно так, если б выслушала все мои объяснения. Знаю, я совершенно внезапно открыл тебе, какой я есть, и это оказалось неприятным сюрпризом. Я не тот сын, которого ты хотела, взяв меня младенцем, самостоятельно вырастив, стараясь сделать из меня хорошего человека. Догадываюсь, что я какой-то другой. Какой, пока не знаю, но…


Тут он зарегистрировался в мотеле, списав сумму за проживание с кредита по карточке Мэтью П. Блертона — в «Холидей-Инн» есть бесплатный Интернет, по которому надо проверить электронную почту Мэтью П. Блертона и ждать, не выйдет ли Джей на контакт.

При нем и сотовый телефон Мэтью П. Блертона, но Джей осторожничает с сотовой связью, поэтому нельзя звонить Джею, нельзя звонить домой.

Джей все беспокоится, что мать Райана его выследит. Много лет заявляла, что понятия не имеет, где он находится, но, если ее сын пропал, действительно пропал, не сдастся ли, не постарается отыскать Джея? Не подумает ли, что Джей — настоящий отец — имеет право знать? Почти все время Райану казалось правильным, что он уже который месяц живет с Джеем в шалаше в мичиганских лесах, ночует на кушетке, выходит на «поиски», по выражению Джея, делает что-то с кредитными картами, номерами социального страхования, разнообразными списками из Интернета, хотя порой он представлял себе Стейси и Оуэна дома в Каунсил-Блаффс.

Сидят за кухонным столом, тычут вилками в какую-то кастрюлю, вытаскивают по кусочку. В их семье всегда молчат за столом, хотя Стейси во время его учебы в школе постоянно настаивала, что есть надо вместе, будто они сближались, сидя бок о бок, отправляя в рот куски, пока Райан, наконец, не отваливался от опустевшей тарелки: «Извини, папа, можно мне уйти?»

Горюет ли она сейчас? Волнуется, боится, плачет? Или бешено злится?

Был один момент в средней школе, когда он пошел вразнос: связался с «неподходящей», по выражению Стейси, девчонкой, прогуливал занятия, без конца врал, скрывался, шатался по городу, и она стремительно приняла меры с ледяной решимостью, отослав его в дикую глушь, в лагерь для трудновоспитуемых подростков, — подняла среди ночи, сунула рюкзак в руки, у парадного уже стояли «консультанты», втолкнули его в фургон, увезли на двухнедельный дисциплинарный курс самопомощи и промывания мозгов.

Это он тоже вспомнил. Можно себе представить, как разгневанная и целеустремленная мать рассылает гонцов, которые должны поставить его на место, вернуть в ту жизнь, из которой он бежал.


Райан сел за письменный стол в своем номере в «Холидей-Инн» и открыл ноутбук. Возможно, бесполезно заниматься такими вещами, но он все-таки ввел свое имя в поисковую систему, вновь просмотрел старые сообщения и прочее. Например:

Ничего нового в деле об исчезновении студента колледжа

ЧИКАГО. Чикагская полиция зашла в тупик в деле студента Северо-Западного университета, бесследно пропавшего утром 20 октября. Следуя одной анонимной подсказке, ныряльщики обследовали ледяные воды озера Мичиган возле кампуса, но вернулись с пустыми руками. По словам сержанта полиции Риццо, следствие зашло в тупик и пока не продвинулось.

Он почувствовал себя виноватым, но и разочарованным. Копы явно в своем деле не блещут. «Бесследно!» Господи Исусе! Он вовсе не маскировался. Никто не напяливал ему на голову мешок, не увозил в закрытом фургоне. Вышел из кампуса, доехал надземкой до автобусной станции, в тот день его наверняка видела куча народу. Неужели люди так невнимательны? Неужели он так неприметен?

Раздражает и тема самоубийства — слишком скоро послали ныряльщиков в озеро! Это дело рук матери, думал он. Знает, что его биологическая мать покончила с собой, наверняка первым делом об этом подумала.

Возможно, давно думала. При каждом телефонном разговоре обязательно спрашивала, как он себя чувствует, почему такой подавленный, не случилось ли чего, — и теперь видна связь, которую она постоянно имела в виду.


Звякнул звоночек, будто кто-то послал электронное сообщение, и он опустил глаза на монитор, потому что Джею почти пора с ним связаться — они всегда кратко общаются по имейлу в таких поездках, но увидел какую-то непонятную белиберду.

Собственно, кто-то пишет, вроде бы кириллицей. По-русски?

490490: Раскрытие способностей к телекинезу с помощью гипноза… В данном разделе Вашему вниманию предлагаются фрагменты видеозаписей демонстрации парапсихологических явлений.

Райан таращился на ровные нитки букв. Что-то случилось с компьютером Джея? Джей выкидывает очередную темную шутку? Он набрал:

Блертон: Может, попробуешь по-английски, приятель?

Курсор остановился, мигая. Слышно дыхание. Потом:

490490: Господин Ж? ??J???

Полный бред, подумал он.

Блертон: Джей?!

Нет ответа. 490490 молчал, хотя молчание казалось выжидающим, в номере мотеля полная тишина, шторы задернуты, свинцовый экран телевизора холодно смотрит от кровати, вдали гудят машины на шоссе за мотелем. Пожалуй, надо закрыть сообщение.

490490: Мистер Джей. Как приятно найти мистера Джея. Я тебя вижу.

8

Люси проснулась одна в постели. Там, где спал Джордж Орсон, смятая простыня, ямка от головы на подушке, откинутое одеяло. Она села, оглядывая комнату. Солнечный свет пробивается по краям штор, видна настороженная дверь платяного шкафа, строгие темные очертания комода, сумрачные отражения в овальном зеркале на туалетном столике, в которых она узнала себя, одну в постели.

— Джордж! — окликнула она.


Прошла почти неделя, а они все еще в старом доме в Небраске, и она начинала немножко тревожиться, хотя Джордж Орсон старался заверить: «Нечего беспокоиться. Еще кое — что надо устроить…»

Но ничего больше не объяснял. С самого приезда его почти не видно. Часами просиживает в запертой нижней комнате, которую называет «студией». Сказать по правде, она присаживалась на корточки перед запертой дверью, заглядывала в замочную скважину под круглой граненой стеклянной ручкой, видела его как в камере-обскуре, сидящего за большим деревянным письменным столом, сгорбившись над ноутбуком, спрятав лицо за монитором.

Естественно, ей пришло в голову, что с их планом что-то не выходит.

Каким бы этот «план» ни был.

Люси понимала, что не вполне себе его представляет.


Она раздвинула шторы, хлынул свет, стало чуточку легче. Сухой землистый запах подвала особенно чувствуется этим утром — просыпаешься, во рту вкус подземелья, вкус гнилой тряпки, окна не открываются, закрашены наглухо, становится ясно, что дом давно сидит в собственной пыли. «Не волнуйся, я включил вытяжку, — сказал ей Джордж Орсон, — и раз в несколько месяцев приходит уборщица. Дом никогда не был заброшен», — сказал он с легким вызовом, но Люси только хотела знать, давно ли здесь кто-то действительно жил, давно ли умерла его мать.

И он неохотно прикинул.

«Не знаю, — сказал он. — Кажется… лет восемь?» Непонятно, почему даже на самый простой вопрос он реагирует, как на вторжение в его личную жизнь.

В последнее время они часто разговаривают в таком тоне. Она приникла к окну в безразмерной футболке и трусиках, глядя вниз на гравийную дорогу, идущую от гаража мимо дома, башни маяка, двора мотеля с домиками к двухполосной асфальтовой ленте, которая со временем вливается в межштатную автостраду.

— Джордж! — погромче окликнула Люси.

Прошлепала по коридору, спустилась вниз на кухню, там его тоже не было, хотя она увидела, что миска из-под хлопьев и ложка вымыты, аккуратно поставлены на сушилку.


Поэтому она пошла с кухни через столовую к студии.

Студия. По мнению Люси, звучит по-британски, претенциозно, как в каком-то старом детективе с убийством.

Студия. Бильярдная. Оранжерея. Бальный зал.

Здесь его тоже нет.

Дверь не заперта, на окнах шторы, на полу ковер, медный канделябр с болтающимися стеклянными подвесками.

«Таково представление моей матери об элегантности», — сказал ей Джордж Орсон, впервые показывая комнату, которую она разглядывала, сложив на груди руки. Предположительно «представление» его матери об элегантности — это не настоящая элегантность, но на Люси фактически комната произвела впечатление. Прекрасный восточный ковер, обои с позолотой, массивная деревянная мебель, полки с книгами — не дешевки в бумажных обложках, а настоящие книги в твердых переплетах с выпуклыми корешками, плотной бумагой, густым древесным запахом.

Существует ли разница, задумалась она, какое-то тонкое отличие в хорошем вкусе или воспитании, которое позволяет назвать комнату «студией», но не позволяет поставить светильник, именующийся «канделябром»?

Ей еще много предстоит узнать о социальных классовых различиях, сказал Джордж Орсон, познакомившийся с такими вещами в Йельском университете.

Что говорит о ней скудный опыт знакомства со студиями, канделябрами и прочим? За ней тянется длинная-длинная линия бедных чернорабочих, ирландских, польских, итальянских крестьян, ничего собой не представляющих на протяжении поколений.

Можно представить ее семью двухмерной вроде персонажей комиксов. Вот отец, водопроводчик, добродушный, с пивным брюшком, перепачканный человечек с волосатыми руками и лысой головой. Мать, суровая и порывистая, как ураган, пьет кофе за кухонным столом перед уходом на службу в больницу — она медсестра, но младшая, только ухаживает за больными. Сестра, простенькая и пухлая, как отец, покорно моет тарелки или укладывает белье в корзину для стирки, не жалуясь, что Люси хмуро и праздно сидит на диване, читая произведения новейших молодых романисток, стараясь источать просвещенное раздражение…

Невозможно не думать о своей потерянной, досадно карикатурной семье, оглядывая пустую студию. О старой убогой жизни, которую она променяла вот на эту новую.


В студии стоит старый дубовый письменный стол с шестью ящиками с обеих сторон, все они заперты. Картотечные шкафчики тоже заперты. И ноутбук Джорджа Орсона с секретным паролем. И стенной сейф, скрытый за обрамленным фотопортретом деда и бабки Джорджа Орсона.

«Дедушка и бабушка Орсон, — сказал Джордж, указывая на мрачную пару с бледными лицами в темных одеждах; у женщины один глаз светлый, другой темный. — Это называется гетерохромия, — сказал Джордж Орсон. — Большая редкость. Один глаз голубой, другой карий. Возможно, наследственное, хотя бабушка всегда напоминала, что в детстве брат ударил ее в глаз».

«М-м-м…» — промычала Люси и теперь, находясь одна в комнате, вновь вгляделась в изображение, в гетерохромные глаза женщины, устремленные на фотографа. Откровенно несчастный, почти умоляющий взгляд.

Потом сдвинула защелку, как ей показывал Джордж Орсон, и старая фотография в рамке повернулась, словно дверца шкафчика, обнажив стенную нишу с сейфом.

«Так, — сказала Люси, впервые увидев сейф, с виду довольно старый, с круглым циферблатом вроде верньера на старых радиоприемниках. — Не откроешь?» — спросила она, и Джордж Орсон фыркнул с легкой нерешительностью.

«По правде сказать, не могу», — сказал он.

Они посмотрели друг другу в глаза, и она не совсем поняла выражение его лица.

«Так и не подобрал комбинацию, — сказал он. Потом пожал плечами. — В любом случае там наверняка пусто».

«Ты уверен, что пусто?» — сказала она, взглянув на него, он не отвел глаза, которые в тот миг спросили: «Ты мне не веришь?» — а ее глаза ответили: «Пока не знаю, думаю».

«Ну, — сказал Джордж Орсон, — сильно сомневаюсь, что он набит золотыми дублонами и драгоценными камнями».

И слегка улыбнулся, заиграв ямочками на щеках.

«Комбинация наверняка отыщется в архивных бумагах, — сказал он, игриво коснувшись ее ноги указательным пальцем, как бы на счастье. — Где-нибудь обязательно есть, — сказал он, — если только ключ от картотеки найдется».


И теперь, стоя в студии, она не удержалась от очередного осмотра сейфа. Не удержавшись, протянула руку к медной ручке, оправленной слоновой костью, просто чтобы убедиться, что сейф по-прежнему заперт, запечатан и недоступен.

Не то чтобы ей хочется обокрасть Джорджа Орсона. Не то чтобы она питала страсть к деньгам…

Хотя надо признаться, что это проблема. Надо признаться, ей страстно хотелось покинуть Помпею, штат Огайо, жить в богатстве с Джорджем Орсоном, и, возможно, действительно именно это среди всего прочего привлекало ее в нынешней авантюре.


В сентябре, в последний год обучения в средней школе, через два месяца после смерти родителей, Люси была простой убитой горем ученицей спецкласса Джорджа Орсона по американской истории.[12]

Он был новым учителем, новичком в городе, и прямо в самый первый день занятий выяснилось, что производит сильное впечатление — весь в черном, с бесхитростным взглядом зеленых глаз, устремленным на окружающих, с такой улыбкой, будто все они вместе совершают нечто противозаконное.

«Американская история — история, которую вы до сих пор изучали, — полна обмана», — сказал им Джордж Орсон и помолчал, как бы смакуя последнее слово. Она подумала, что он, должно быть, из Нью-Йорка, Чикаго или еще откуда-то, долго здесь не задержится, но фактически обратила на него гораздо больше внимания, чем ожидала.

Потом в коридоре услышала, как мальчишки обсуждают автомобиль Джорджа Орсона. Она и сама заметила «мазерати-спайдер», крошечный, серебристый, с откидным верхом, вмещающий всего двух человек, почти игрушечный.

«Видели?» — услышала она вопрос Тодда Зилки, которого ненавидела. Он был футболистом, могучим верзилой, хоть сыном юриста, настолько хорошо успевающим в школе, что его выбрали в Национальное общество почета, после чего Люси перестала посещать собрания. Будь она посмелее, совсем вышла бы, отказалась от членства. В среднем классе именно Тодд Зилка стал называть ее Лайси,[13] в чем не было бы ничего страшного, если бы они с сестрой действительно не заразились вшами — педикулезом — и были с позором изгнаны из школы, пока не избавятся от паразитов, и даже через годы многие называли ее «Лайси», возможно запомнив только это после двенадцатилетней совместной учебы.

Люси прозвала Тодда Зилку Тодзиллой, однако не сумела добиться, чтобы прозвище к нему приклеилось.

Тот факт, что твари вроде Тодзиллы живут и процветают, стал среди прочего хорошим поводом навсегда покинуть Помпею, штат Огайо.

Тем не менее она тайком прислушалась, как он излагает свое дурацкое мнение идиотам приятелям в школьном коридоре. «Я имею в виду, — говорил он, — мне хотелось бы знать, откуда у захудалого учителишки бабки на такую тачку? Похоже, импортная, итальянская, знаете? Наверняка на семьдесят кусков тянет!»

Она невольно обомлела. Семьдесят тысяч долларов — впечатляющая сумма. И снова вспомнила Джорджа Орсона, стоявшего перед ними в классе, Джорджа Орсона в облегающей черной рубашке, объясняющего, что Вудро Вильсон был белым расистом, и цитирующего Анаис Нин:[14]

«Мы видим не настоящие вещи, а самих себя. Потому что за видящим оком всегда стоит „я“».

В один прекрасный день вскоре после этого Тодзилла поднял в классе руку, и Джордж Орсон с надеждой кивнул. Будто собирался вместе с ним обсуждать конституцию.

«Да?.. Э-э-э… Тодд?» — сказал Джордж Орсон, и Тодзилла ухмыльнулся, оскалив крупные зубы с железной ортопедической пластинкой.

«Так, мистер О, — сказал он, принадлежа к числу придурков, которые считают прикольным называть учителей и прочих взрослых глупыми кличками. — Вот что, мистер О, — сказал Тодзилла. — Откуда у вас такая машина? Обалденная».

«Ох, — сказал Джордж Орсон. — Спасибо».

«Что это? „Мазерати“?»

«Совершенно верно». — Джордж Орсон оглядел остальных, и Люси показалось, что их с Джорджем Орсоном взгляды встретились на долю секунды, словно они были заодно, молча признав Тодзиллу неандертальцем. Потом Джордж Орсон переключил внимание на доску, на конспект, еще на что — то.

«Почему же вы школьный учитель, если можете себе позволить такую машину?» — продолжал Тодзилла.

«Пожалуй, потому, что преподавание в средней школе меня вполне устраивает», — сказал Джордж Орсон. С непроницаемым видом. Снова взглянул на Люси, уголки губ вздернулись так, что ямочка на подбородке исчезла. Возможно, лишь она заметила моментальный намек на скрытое веселье. Люси улыбнулась. Забавный. Интересный.

Но Тодду это не понравилось. Потом, в коридоре, в школьном зале, в кафетерии, она слышала, как он критически повторял тот же самый вопрос: «Откуда у школьного учителя такая машина? Преподавание его на хрен устраивает, поцелуйте меня в задницу! По-моему, просто богатенький педик или охотник до малолеток. Просто балдеет среди ребятишек».

Пожалуй, тут она впервые подумала: «М-м-м…» Ее саму заинтриговала мысль о богатстве Джорджа Орсона, о его мягких, но мужских руках, испещренных венами.


Они выехали из Помпеи в «мазерати», и, может быть, это ей придавало уверенности. Она думала, что хорошо смотрится в этой машине, на автостраде их разглядывали, один тип выглянул из внедорожника, картинно подмигнул на манер артиста немого кино или мима. Она со своей стороны демонстративно не заметила, хотя фактически даже купила тюбик яркой губной помады, как бы в шутку, но, глядя на себя в боковое зеркало, в душе радовалась эффекту.

Кем ты стала бы, если не Люси?


Они часто обсуждали этот вопрос, когда Джордж Орсон не запирался в «студии».

Кем ты хочешь стать?

Однажды Джордж Орсон откопал в гараже лук и стрелы, они пошли на берег пострелять на пробу. Настоящей мишени он не нашел, поэтому долго возился, подыскивая для Люси что-нибудь подходящее. Например, пирамиду банок из-под содовой. Старый пляжный мяч, всего наполовину накачанный. Большую картонную коробку, на которой начертил круги черным маркером.

Когда Люси вставила стрелу в тетиву, вскинула лук, постаралась прицелиться, Джордж Орсон начал задавать вопросы.

«Кем ты предпочла бы стать — непопулярным диктатором или популярным президентом?»

«Легко ответить», — сказала Люси.

«Лучше жила бы в бедности в прекрасном месте или в богатстве в ужасном?»

«По — моему, вряд ли бедные люди когда — нибудь живут в прекрасных местах», — сказала она.

«Лучше бы утонула, замерзла насмерть или сгорела при пожаре?»

«Джордж, почему ты всегда мрачно шутишь?»

Он скупо улыбнулся.

«Поступила бы в колледж, даже если бы денег хватило, чтоб всю жизнь не работать? То есть, — продолжал Джордж Орсон, — поступила бы просто ради образования или только ради какой-то карьеры?»

«М-м-м… — задумалась Люси, пририсовывая бороду пляжному мячу, лениво колыхавшемуся на ветру. — Думаю, ради образования. Хотя если б денег хватило, чтобы никогда не работать, может, выбрала бы другую специальность. Какую-нибудь непрактичную».

«Понятно, — сказал Джордж Орсон. Он стоял позади нее, прикасаясь к спине грудью, помогая целиться. — Например?» — спросил он.

«Например, историю», — сказала Люси, улыбнулась в его сторону и пустила стрелу, которая описала извилистую неуверенную дугу, потом упала на песок приблизительно в футе от пляжного мяча.

«Почти в яблочко! — шепнул Джордж Орсон, все еще к ней прижимаясь, обхватывая рукой за талию, касаясь губами уха. Она почувствовала, как губы шевельнулись и выдохнули: — Очень близко».


Она вновь вспомнила об этом, выйдя из дома и остановившись в ночной футболке, со сбившимися набок примятыми волосами — в данный момент ничего привлекательного.

— Джордж! — крикнула она еще раз.

И, осторожно ступив босыми чувствительными ногами на гравий подъездной дорожки, направилась к гаражу. Это была деревянная постройка вроде сарая, заросшая по бокам высокими сорняками, где с ее приближением со стрекотом запрыгали потревоженные кузнечики. Сухие крылышки трещали, как погремушки; она забрала в кулак рассыпавшиеся волосы.

Они больше не выезжали в «мазерати» после приезда. «Слишком в глаза бросается, — сказал Джордж Орсон. — Незачем привлекать к себе внимание». И на другое утро она проснулась, а его уже не было ни в постели, ни дома, и в конце концов Люси нашла его в гараже.

Там стояли две машины. Слева «мазерати», целиком накрытый оливково-зеленым брезентом. Справа старый красно-белый пикап «форд-бранко», скорей всего, семидесятых-восьмидесятых годов. Капот пикапа был поднят, над двигателем склонился Джордж Орсон.

Он был в старом рабочем комбинезоне, и она чуть вслух не рассмеялась. Непонятно, где можно выкопать такой комбинезон.

«Джордж, — сказала она. — Я тебя обыскалась. Что ты тут делаешь?»

«Машину чиню», — сказал он.

«А-а-а», — сказала она.

И хотя в основном он остался самим собой, выглядел — как бы сказать — ряженым в грязном комбинезоне, с нечесаными вздыбленными волосами, с замасленными черными пальцами, она содрогнулась.

«Даже не знала, что ты умеешь машины чинить», — сказала Люси, и Джордж Орсон бросил на нее долгий взгляд. Огорченный, по ее мнению, будто он припомнил собственную ошибку, совершенную в далеком прошлом.

«Возможно, ты многого обо мне не знаешь», — сказал он.


Поэтому она теперь помедлила, топчась в дверях гаража.

Пикап исчез — ее пробила дрожь сомнения, пока она разглядывала голый бетонный пол с маслянистым пятном в пыли на месте старого «форда-бранко».

Он уехал — оставил ее в одиночестве — бросил…

«Мазерати» на месте, по-прежнему накрыт брезентом. Она не совсем брошена.

Хотя знает, что у нее нет ключей от машины.

Даже если бы были, она не сумеет вести автомобиль с механической коробкой передач.

Думая об этом, Люси оглядывала полки: банки с машинным маслом, бутылки с голубоватой стеклоочистительной жидкостью, коробки с болтами, шурупами и прокладками.

Небраска еще хуже Огайо, если такое вообще возможно. Беззвучное место, думала она, хотя порой оконные рамы глухо дребезжат под ветром, слышится его долгое дуновение в сорной траве и пыли на сухом ложе озера, иногда над домом раздается внезапный ужасный хлопок, когда военный самолет преодолевает звуковой барьер, стрекочут кузнечики, прыгая с одного колеса на другое…

Однако в основном безмолвие, как после конца света, и небо тебя запечатывает в стеклянном заснеженном шаре.


Она по-прежнему была в гараже, когда вернулся Джордж Орсон.

Сдернула с «мазерати» брезент, села на водительское сиденье, желая бы знать, как запустить мотор, соединив провода. Как было бы замечательно, если б Джордж Орсон вернулся и обнаружил пропажу любимого «мазерати», получив хороший урок; приятно представить его выражение, когда он увидел бы ее в машине, уже в темноте выезжающей на дорожку…

Она все еще фантазировала на эту тему, когда Джордж Орсон остановил рядом старый «форд-бранко». Удивленно взглянул, открыв дверцу, — почему снят брезент с «мазерати»? — но, увидев ее за рулем, встревожился, сильно ее обрадовав.

— Люси? — сказал он.

На нем были джинсы и черная футболка, совершенно неописуемая — таково его представление о подобающей в здешних местах одежде, в которой он, надо признать, не выглядит богачом. Не выглядит даже школьным учителем: небритый, с отросшими волосами, с подозрительно окаменевшей челюстью — настоящий злодей средних лет. Она мимолетно вспомнила отца своей подружки Кейли, который развелся с ее матерью, жил в Янгстауне, слишком много пил, однажды возил их, двенадцатилетних, в парк развлечений на Седар-Пойнт. Он вспомнился ей на автомобильной стоянке, привалившийся к капоту своей машины, куря сигарету, пока они подходили, когда она опасливо обратила внимание на его мускулистые руки, уставившиеся на нее глаза и подумала, не разглядывает ли он чуть проклюнувшиеся груди.

— Люси, что ты тут делаешь? — повторил Джордж Орсон, и она твердо на него взглянула.

Конечно, настоящий Джордж Орсон еще здесь, внутри, если отмоется начисто.

— Собираюсь завести машину, угнать, уехать в Мексику, — сказала Люси.

И лицо его стало знакомым лицом Джорджа Орсона, того самого Джорджа Орсона, которому нравится ее сарказм.

— Милая, — сказал Джордж Орсон, — я просто быстренько смотался в город, и все. Надо было кое-что прикупить, приготовить тебе вкусный ужин.

— Не люблю, когда меня бросают, — сурово сказала Люси.

— Ты спала, — сказал Джордж Орсон. — Будить не хотелось.

Он провел рукой по волосам — действительно понял, что выглядит неопрятно, — дотянулся, открыл дверцу «мазерати», забрался на пассажирское сиденье.

— Записку оставил, — сказал он. — На столе на кухне. Видно, ты не заметила.

— Нет, — сказала она. Они помолчали, и она ничего не могла поделать с медленно разливающейся в груди пустотой одиночества после конца света и схватилась за руль, будто куда-то ехала.

— Не хочу здесь одна оставаться, — сказала она.

Они взглянули друг на друга.

— Извини, — сказал Джордж Орсон.

Он накрыл ее руку ладонью, она ощутила гладкое пожатие — в конце концов, он, вероятно, остался единственным в мире, кто ее действительно любит.

9

Когда Хейден еще не убедился, что телефон Майлса прослушивается, когда им с Майлсом только перевалило за двадцать, он звонил довольно регулярно. Раз в месяц, иногда чаще.

Телефон верещал среди ночи. В два часа. В три. «Это я, — говорил Хейден, хотя кто это еще мог быть в такой час. — Слава богу, наконец-то ты трубку взял, — говорил он. — Ты должен мне помочь, я заснуть не могу».

Порой он развивал и перерабатывал прочитанную статью о психических феноменах, перевоплощении, прошлых жизнях, спиритуализме. Обычное дело.

Порой назойливо и многословно вспоминал их общее детство, пересказывал события, которые Майлс совершенно не помнил — события, которые, по его мнению, Хейден наверняка выдумал.

Но с ним не поспоришь. Если Майлс высказывал замечания и сомнения, Хейден с легкостью переходил в наступление, воинственно защищался — и кто знает, что будет дальше. Однажды они жарко заспорили над его «воспоминаниями», и Хейден бросил трубку, после чего не звонил больше двух месяцев. Майлс был сам не свой. Впрочем, тогда он верил, что отыскать Хейдена — дело времени; со временем его отловят или еще как-нибудь заставят вернуться домой. Воображал, как его успокоят, может быть, накачают лекарствами, и они заживут вдвоем в маленькой квартирке, мирно играя в видеоигры по возвращении Майлса с работы. Организуют совместное предприятие. Сам понимал, как это смешно.

И все-таки, когда Хейден в конце концов объявился, Майлс держался в высшей степени примирительно. Испытал такое облегчение, что мысленно поклялся никогда не противоречить Хейдену, что бы тот ни говорил.

Было четыре часа утра. Майлс сидел в кровати, крепко стиснув трубку, с быстро бьющимся сердцем. «Скажи только, где ты, — сказал он. — Никуда не уезжай».

«Майлс, Майлс, — сказал Хейден. — Как я рад, что ты волнуешься!»

И объявил, что живет в Лос-Анджелесе, в собственном бунгало за бульваром Сансет в Силвер-Лейк. «Не найдешь меня, если приедешь, — но если тебе от этого легче, здесь я и живу».

«Легче», — сказал Майлс, записывая на желтом липком листочке из пачки на тумбочке «Сансет б-р» и «Слв. — Лейк».

«Мне тоже, — сказал Хейден. — Ведь ты единственный, с кем я реально могу говорить, знаешь? — Майлс услышал долгий выдох, вероятно после затяжки косячком. — Ты единственный в мире, кто еще меня любит».


Хейден часто размышлял об их детстве — верней, о своем, ибо Майлс фактически не помнил ни одного события, которыми он одержимо интересовался. Но держал при себе возражения и оговорки. Брат впервые ему позвонил после ссоры, и Майлс молчал, пристально глядя на липкую бумажку, пока Хейден шел дальше.

«Я часто думаю о мистере Бризе, — говорил он. — Помнишь?»

Майлс заколебался.

«Н-ну…» — сказал он, и Хейден нетерпеливо фыркнул.

«Гипнотизер, помнишь? — сказал он. — Довольно близко дружил с мамой и папой, постоянно присутствовал на вечеринках. По-моему, одно время встречался с тетушкой Элен».

«Угу, — несогласно промычал Майлс. — И его фамилия Бриз?»

«Возможно, сценический псевдоним, — сказал Хейден. Голос стал глухим, напряженным. — Боже, Майлс, ты ничего не помнишь. Никогда ни на что не обращал внимания, правда?»

«Пожалуй», — сказал Майлс.


Согласно Хейдену, предполагаемый случай с мистером Бризом произошел на очередной вечеринке, которые устраивали их родители. Было поздно, перевалило за полночь, Хейден спустился на кухню в пижаме, не в силах заснуть, вспотев на верхней койке, где на него с потолка дул теплый вентилятор, — в любом случае проснулся от музыки, смеха, гула взрослых голосов, доносящихся из-под досок пола, проникших в его сны. Что касается Майлса, то он мирно спал на нижней койке. Как обычно, бесчувственно.

Им обоим, Майлсу и Хейдену, было по восемь лет, но они были маленькие для своего возраста, и, когда симпатичный серьезный Хейден пил на кухне воду, мистер Бриз поднял его и поставил на стул.

«Скажи, малыш, — сказал мистер Бриз низким тихим голосом, — ты знаешь, что такое криптомнезия?»

Мистер Бриз заглянул сверху вниз в глаза Хейдена, как бы любуясь своим отражением в озере, поднял указательный палец, нацелившись в самый центр лба Хейдена, но не прикасаясь.

«Тебе когда-нибудь вспоминается то, чего с тобой на самом деле не было?» — спросил мистер Бриз.

«Нет», — сказал Хейден. Он смотрел без улыбки на мистера Бриза, дерзко, как всегда смотрел на взрослых. Вошла тетя Элен и остановилась, наблюдая.

«Портис, — сказала она, — не донимай ребенка».

«Я не донимаю», — сказал мистер Бриз. Он был в черных джинсах, в ковбойке в цветочек, со складками у рта, будто утюгом заглаженными, и ласково смотрел в лицо Хейдена. — «Ты же не боишься, юноша, правда?» — сказал мистер Бриз. В другой комнате шумела вечеринка, какой-то блюз, рок, песня, кто-то покачивался в медленном танце, во дворе горько плакала пьяная дама, и ее утешал пьяный друг.

«Мы только заглянем в предрассветный час его прошлых жизней, — сказал мистер Бриз тете Элен. И светло улыбнулся Хейдену: — Что ты об этом думаешь, Хейден? Одновременно увидим всех, кем ты был!» — Мистер Бриз тихо, чуть слышно вздохнул в предвкушении. — «Мне редко выпадает возможность работать с ребенком», — сказал он.

Тот самый мистер Бриз был пьян в стельку, думал Майлс. Может быть, тетя Элен тоже. Как и все прочие взрослые в доме.

Но, даже пьяный в стельку, мистер Бриз быстро пригвоздил Хейдена одними зрачками.

«Хочешь, чтоб я тебя загипнотизировал, правда?» — сказал он.

Губы Хейдена открылись, язык шевельнулся.

«Да», — услышал он свой ответ.

Взгляд мистера Бриза сомкнулся с взглядом Хейдена, словно с соседним кусочком головоломки.

«Расскажи, что чувствуешь при смерти, — сказал мистер Бриз. — В самый момент смерти. Опиши мне тот самый момент».


Мистер Бриз взял и вспорол Хейдена, как рыбак вспарывает брюхо трески. Так рассказывал Хейден. «Не физическое тело, — объяснил он. — А дух. Назови, как хочешь. Душу. Внутреннее „я“».

«Что значит „распорол“, — беспокойно сказал Майлс. — Не понимаю».

«Не в сексуальном смысле, — сказал Хейден. — Ты везде видишь секс, извращенец».

Майлс сдвинул трубку с неприятно вспотевшего уха. Почти пять утра.

«Ну и…» — сказал он.

«Так и началось, — сказал Хейден. — Мистер Бриз сказал, что я прожил в прошлом больше жизней, чем любой другой, кого он встречал…»

«Богатая жатва, — сказал ему мистер Бриз. — Ты собрал необычайно богатый улов», — сказал он. Жизни теснились внутри Хейдена, как икринки…

«Рыбьи яйца, — сказал Хейден. — Вот что такое икринки».

«Знаю», — сказал Майлс, и Хейден вздохнул.

«Дело в том, Майлс, — сказал Хейден, — что никто не понимает: как только это откроешь, потом уже не закроешь. Вот что я стараюсь тебе объяснить. Если б людям пришлось жить с такими воспоминаниями, с какими живу я, многие покончили бы с жизнью».

«Ты имеешь в виду кошмарные сны», — сказал Майлс.

«Да, — сказал он. — Так мы их называем. Теперь я лучше знаю».

«Как та самая белиберда с пиратами», — сказал Майлс.

«Белиберда с пиратами, — сказал Хейден и устало умолк. — У тебя получается как бы увеселительная прогулка в Никуда».


Так называемая «белиберда с пиратами» — один из повторявшихся в детстве кошмаров Хейдена, о котором они давно не говорили. Правда, он просыпался с криком. Со страшными и ужасными воплями. Майлс их до сих пор живо слышит.

В тех снах, как рассказывал Хейден, он был мальчиком на пиратском судне. Юнгой, по предположению Майлса. Помнил катушку крепкого каната, где спал, свернувшись в клубок. Громко хлопали паруса, скрипели мачты, пока он лежал, пытаясь отдохнуть, пахло сырым деревом и прилипалами, и, когда он чуть приоткрывал глаза, видел голые грязные ноги пиратов, покрытые незаживавшими язвами. Он сжимался и корчился, чтоб его не заметили, потому что пираты порой его пинали. Иногда хватали за шиворот, за волосы и вздергивали.

«Все время хотят, чтоб я их целовал, — рассказывал Хейден Майлсу, когда им было восемь, потом десять лет, и он просыпался с криком. — Все время хотят, чтобы я в губы их целовал». — Он морщился, вспоминая зловонное дыхание, гнилые зубы, сальные бороды.

«Гадость», — говорил Майлс. Помнится, даже тогда он думал, что в снах Хейдена есть что-то противоестественное. Пираты его целовали, отрезали порой прядь волос — «на память о твоих поцелуях, мой мальчик», — один отхватил кусочек мочки уха.

Тем конкретным пиратом был Билл Мак-Грегор, и Хейден особенно его боялся. Билл Мак-Грегор был хуже всех, и по ночам, когда все спали, ходил искать Хейдена, медленно и глухо ступая по доскам палубы, говоря низким шепотом.

«Мальчик, — бормотал он. — Ты где, мальчик?»

После того как Билл Мак-Грегор отрезал кусок мочки, ему захотелось большего. Каждый раз, поймав Хейдена, он еще что-нибудь отщипывал. Кожу с локтя, кончик пальца, частичку губы. Хватал жмурившегося Хейдена и что-нибудь отхватывал, а потом Билл Мак-Грегор съедал его плоть.

«А когда я закончу играть с тобой, — шептал Билл Мак-Грегор, — подкрадусь со спины и…»

Согласно Хейдену, так он и сделал. Стояла весенняя ночь, Билл Мак-Грегор подкрался сзади, крепко зажал ладонью глаза Хейдена, перерезал ему горло и выбросил за борт, и Хейден полетел в море, схватившись за горло, словно старался себя задушить, кровь пузырилась, текла между пальцами. Он видел впереди себя, падая вниз головой в океан, струйки и капли крови, видел, как исчезает луна под ногами вместе со звездным небом, слышал, как сглотнул, ударившись о воду, рыба метнулась в сторону при его погружении вглубь, кругом вились морские водоросли, кружилась водоворотами яремная кровь, рот открывался и закрывался, тело немело.

Точный момент смерти.


Да, конечно, Майлс знал об этом. Когда они были детьми, Хейдену регулярно снился тот сон, иногда по два раза в неделю. Он спрыгивал на нижнюю койку, влезал под одеяло к Майлсу, а если Майлс еще не проснулся, тряс его и будил. «Майлс! — говорил он. — Майлс! Опять кошмар! Ох, боже! Кошмар!» И крепко прижимался к Майлсу, как будто они вновь лежали в материнской утробе.

Майлс всегда гордился тем фактом, что он хороший брат. Никогда не сердился, сколько бы ни слушал про Билли Мак-Грегора и остальное.

Но когда сделал какое-то замечание по этому поводу, Хейден долго молчал.

«О да, — сказал он. — Ты был мне очень хорошим братом».

Они слушали дыхание друг друга. Майлс слышал в телефонной трубке бульканье кальяна с марихуаной. Ничего удивительного.

Да, конечно, Майлс понял намек. Хейден считал, что он должен стоять на его стороне, несмотря ни на что. Думал, что Майлс сразу же разорвет отношения с матерью и прочими родными и останется с ним, сколь бы невероятными ни были его рассказы, скандалы и обвинения.

Майлс далеко не готов обсуждать эту тему, но от Хейдена нелегко отвертеться. Рано или поздно любой разговор возвращается по неизбежной спирали к его разнообразным навязчивым идеям, кошмарным снам, воспоминаниям, недовольству семьей…

«Патологический лжец», — говорила по этому поводу мать. «Он без конца мутит воду, Майлс», — говорила она много раз по самым разным поводам. Постоянно предупреждала, что Майлс слишком доверчив, его слишком легко обмануть, он слишком преданный сторонник Хейдена, «услужливый, на все готовый маленький прихвостень», — едко добавляла она.

Стараясь в тот момент отправить Хейдена в закрытую психиатрическую лечебницу, она сказала: «Обожди, милый Майлс, и увидишь, как в один прекрасный день он предаст тебя точно так же, как предал всех прочих. Это лишь дело времени».


Поэтому, когда Хейден позвонил и сказал, что нуждается в помощи, что нуждается в помощи брата: «Ты должен мне помочь, я заснуть не могу, Майлс, пожалуйста, просто поговори со мной», Майлс невольно припомнил предупреждение матери.

Особенно плохо, что Хейден упорно настаивает на своей версии их общей жизни, на своей версии событий. Тех событий, которых никогда фактически не было, по твердому убеждению Майлса.

«Вот что меня смущает, — сказал ему Майлс, уже не один час обсуждая с ним прошлые жизни, пиратов и прочее. И хоть он совсем выдохся, все равно старался говорить резонно и дружелюбно. — Я как-то не совсем понимаю про того самого мистера Бриза, — сказал Майлс. — Потому что честно не помню, чтобы ты мне когда-нибудь о нем рассказывал, а, кажется, должен бы».

«Ох, я тебе рассказывал, — сказал Хейден. — Абсолютно точно».

Это было через несколько недель после того, как Хейден зациклился на истории «гипнотизера на кухне». Майлс сидел в машине в зоне отдыха на скоростной межштатной автостраде, разговаривая через опущенное стекло по телефону-автомату. Было около двух часов ночи. На рулевом колесе развернута карта Соединенных Штатов.

«…возможно, проблема в том, — говорил Хейден, — что ты подавил очень многие воспоминания о нашем детстве. Никогда не думал об этом?»

«Ну», — сказал Майлс и хлебнул воды из бутылки.

«Не то чтобы я перепутал всю жизнь, — сказал Хейден. — Помнишь Бобби Бермана? Помнишь Эймоса Марли?»

«Да», — сказал Майлс. И правда, имена, знакомые в детстве, знакомые по кошмарным снам Хейдена. Мальчишка Бобби Берман, любивший играть со спичками, сгорел в сарае с инструментами позади своего дома; Эймос Марли подростком вступил в армию Союза[15] во время Гражданской войны и умер, уползая с поля боя с оторванными по колено ногами. Мать его всегда называла «плодом фантазии» Хейдена.

«Ох, Хейден, — с отчаянием говорила она, — почему ты не выдумываешь счастливые истории? Почему всегда так мрачно?»

Хейден вспыхивал и беспомощно пожимал плечами. Ничего не отвечал. А вскоре начал утверждать, будто мысленно видит свои прошлые жизни. Что фактически сам был «персонажами» этих историй. Что кошмарная жизнь в их нынешней семье — одна из его многих прошлых кошмарных жизней.

Но только после смерти отца Хейден стал понимать истинную природу своих страданий.

По крайней мере, на такой версии он в тот момент настаивал. Только когда не стало отца, и мать вторично вышла замуж, и ненавистный Марк Спейди поселился в их доме, только тогда он начал осознавать в полной мере, что «вскрыл» в нем мистер Бриз.

«Понимаешь, я к этому не был готов, — сказал Хейден. — Надо было понять, что не один я, а все».

Он начинал понимать постепенно, сказал Хейден. Начинал понимать, что вовсе не единственный жил в прошлых жизнях. Определенно нет! Мало-помалу в толпах на улицах, в ресторанах, в мелькающих по телевизору лицах, в легких жестах одноклассников и родственников понемногу проглядывало что-то смутно знакомое. Перехваченный косой взгляд, скользнувшие по ладони пальцы кассирши в универсаме, тусклый передний зуб учителя геометрии в школе, голос отчима Марка Спейди, в точности повторяющий, по утверждению Хейдена, замогильный голос пирата Билли Мак-Грегора…

После смерти отца Хейден стал видеть нечто знакомое в каждом лице. Где он с ними сталкивался? В какой жизни? Несомненно, почти каждая душа встречалась с другими в том или ином перемещении, все они взаимосвязаны, сплетены, их пути пересекаются в далекой предыстории, в пространстве и бесконечности, как в какой — нибудь устрашающей математической формуле.


Ясно, что дело тут в смерти отца, думал Майлс. До того Хейден был просто мальчиком с чрезмерно развитым воображением, которому снились кошмары, а мистер Бриз, если таковой существовал в действительности, был просто случайным отцовским знакомым, напившимся на вечеринке.

«Ох, не надо, — сказал Хейден, когда Майлс попробовал это предположить. — Как просто! — воскликнул он. — Тебе это мама сказала? Что я стал так называемым шизофреником, потому что не мог смириться с папиной смертью? Знаю, тебе не нравится, когда я набрасываю тень сомнения на твою рассудительность, но действительно слишком уж просто».

«Хорошо», — сказал Майлс. Он не хотел спорить, хоть абсолютно ясно, что Хейден глубоко в душе переменился за несколько месяцев после смерти отца. Им было тогда по тринадцать, год назад они начали вместе работать над атласом, и Хейден все мрачнел и мрачнел, злился и замыкался. Майлсу казалось, что Хейден острее реагирует на некоторые памятки и напоминания об умершем — на всякие мелочи в доме, которые теперь красноречиво свидетельствовали об отсутствии отца, и он начал их собирать. Среди прочего обертка от жвачки, из которой отец рассеянно сложил птичку-оригами, оставив ее на комоде среди рассыпанных монеток. Среди прочего карандаш с отметками его зубов, непарный носок, открытка с назначенным визитом к дантисту.

Голос на автоответчике, который они позабыли стереть, пока Хейден однажды не звякнул домой и услышал, как отец ответил на энный звонок: «Здравствуйте. Вы позвонили на домашний телефон Чеширов…»

Через секунду стало ясно, что это запись.

Но только через секунду! За ту секунду сердце выскочило, случившееся оказалось страшным сном, произошло чудо…

«Папа!» — сказал Хейден, затаив дыхание.

Они с Майлсом были на катке в парке, звонили матери, чтобы она за ними приехала, и Майлс стоял рядом с Хейденом у телефона-автомата.

«Папа!..» — сказал Хейден, затаив дыхание, и Майлс заметил на его лице мгновенную сверхъестественную надежду, которая почти сразу исчезла, вспышку изумленной радости, которая почти сразу угасла, как только он понял, что обманулся. Отец мертв по-прежнему, мертвее прежнего.

Майлс все это почувствовал, осознал как бы с помощью телепатии, ощутил все эмоции Хейдена, как в самом раннем детстве, когда вопил от боли, если Хейден прищемлял дверью пальчик, смеялся над еще не произнесенной Хейденом шуткой, точно знал выражение лица Хейдена, даже не находясь с ним в одной комнате.

Теперь все изменилось.

Лицо Хейдена сморщилось и замкнулось, под его резким жгучим взглядом сопереживание Майлса превратилось в неприятное и грубое вторжение. Словно Майлс заслужил наказание, став свидетелем чистосердечного и откровенного душевного порыва. «Заткнись, кретин», — сказал Хейден, хоть Майлс не произнес ни слова, и отвернулся, не желая взглянуть ему в глаза.

Решено: больше они не будут счастливы никогда.


Не наивно ли думать, будто они были счастливы до смерти отца? Майлс размышлял об этом, проезжая по автостраде через Иллинойс, Айову, Небраску — до Лос-Анджелеса все равно еще тысячи миль.

Было неплохо, думал Майлс. Правда?

Пока они росли, Кливленд выглядел вполне идиллически, по крайней мере с точки зрения Майлса. Родители довольно скоро после женитьбы поселились на восточном краю города, в старом комфортабельном доме на улице, обсаженной с обеих сторон высокими серебристыми тополями. Это был приятно обветшавший квартал для среднего класса, расположенный чуть севернее особняков на бульваре Фэрмаунт, чуть южнее трущоб по ту сторону от Мейфилд-Роуд, и Майлс, помнится, думал, что он не так плох. Взрослея, они с Хейденом заводили друзей, которые были приемлемо беднее и приемлемо богаче них, и отец им советовал внимательнее присматриваться к домам и семьям приятелей. «Знакомьтесь с другой жизнью, — говорил он. — Хорошенько думайте, мальчики. Люди сами выбирают образ жизни, я хочу, чтоб вы это запомнили. Какую вы жизнь для себя изберете?»

Было ясно, что сам отец долго думал над этим вопросом. Открыл так называемое «агентство талантов», фактически став его единственным служащим. Иногда выступал рыжим клоуном с размалеванной физиономией на детских праздниках в дни рождения, на грандиозных открытиях ярмарок, жонглируя воздушными шарами, служа запевалой, и прочее. Иногда представал в образе завлекательного Волшебника Чешира («Удивим чудесами гостей и клиентов! Торговые выставки! Корпоративные вечеринки! Торжественные мероприятия!»). Иногда был Ларри Чеширом, дипломированным гипнотизером, специалистом по мотивации и отучению от курения; иногда Лоренсом Чеширом, доктором философии, гипнотерапевтом.

Майлс и Хейден никогда в жизни не видели его в этих ролях, хотя время от времени наталкивались на его снимки в разных обличьях, валявшиеся повсюду в доме, на обрывки составленных им рекламных объявлений: «Рыжий клоун и его друзья-куклы приглашают вас на час волшебных сказок…» или «Волшебная мастерская Чешира поможет вам открыть силу собственной мысли и духа…».

Время от времени они слышали, как он разговаривает по телефону, сидя за кухонным столом с большой черной записной книжкой, задумчиво грызя в паузах карандаш. Их смешило, что он меняет тон в зависимости от собеседника. С серьезного, по-детски таинственного бормотания рыжего клоуна на ленивый и гладкий начальственный голос гипнотизера Ларри Чешира, на богатый сценический баритон волшебника Чешира, на бесцветно-монотонный тон Лоренса Чешира, доктора философии.

Они все это слышали, абсолютно не связывая со знакомым мужчиной, совсем не похожим на разных персонажей в костюмах и гриме, шляпах и париках, напяленных дома на лысую голову. Майлс не помнит его «театральных» поступков и жестов — фактически в повседневной жизни он был скорее необычайно подавлен и грустен. По предположению Майлса, приходил домой уставшим от представлений.

Тем не менее он был хорошим отцом. Внимательным на свой сдержанный лад.

Они вместе играли — Майлс, Хейден и отец — в карты, в настольные и компьютерные игры. Ходили в походы с палатками и на прогулки. Маленькие Майлс и Хейден особенно увлекались миром насекомых, который отец помогал открывать, переворачивая крупные камни и бревна, называя каждую букашку с помощью карманного справочника Петерсона в бумажной обложке.

Он любил читать вслух. «Добрая луна» — первая книжка, которую помнит Майлс. «Возвращение короля» — последняя, дочитанная примерно за неделю до смерти отца.

Хотя им уже было почти по тринадцать, они привыкли спать рядом с ним после обеда. Все трое — отец, Майлс и Хейден — укладывались в носках на большой кровати: Майлс с одной стороны, с другой — Хейден, собака сворачивалась в ногах калачиком, уткнувшись в хвост мордой. Мать хранит фотографии спящей таким образом троицы. Иногда она стояла в дверях, наблюдала. Говорила, что любуется мирной картиной. Своими мальчиками. Была бы хорошей матерью, думал Майлс, если б отец не умер.


Отец умер в пятьдесят три года. Конечно, совершенно неожиданно — оказывается, у него было сильно повышено кровяное давление, а он не слишком заботился о телесном здоровье. Был заядлым, хоть и тайным курильщиком, набрал лишний вес и ел что попало. «Холестерин выше крыши», — бормотала мать присутствующим на похоронах, и Майлс видел, что она запуталась в чаще сожалений, возможных превентивных мер, которые надо было принять, других вариантов жизни, ныне бесплодных, но по-прежнему занимающих ее мысли. «Я ему говорила, мне это не нравится, — серьезно и убедительно говорила она людям, будто ждала от них упреков. — Я ему говорила».

В последующие недели Майлс много об этом думал. О его смерти. Неужели они пренебрегли отцом, не уделили внимания, не сделали чего-то, что изменило бы ход событий? Майлс закрывал глаза и старался представить, что чувствуешь при «обширном инфаркте». Может быть, просто слепнешь, голова пустеет, как чашка, из которой вылили воду?

Майлс старался представить, что было: воображал отца, который стоял перед зрителями, чувствуя первые спазмы. Возможно, боль в левой руке. Сжало грудь. Может быть, он подумал — изжога. Переутомление. Майлс представил, как он обеими руками крепко стиснул парик.

Майлс думал, что основные факты ему известны. Помнится, говорил о случившемся с Хейденом в ночь после смерти отца.

Отец уехал на выходные из города в Индианаполис и умер во время сеанса гипноза.

Убойная тема для журналистов, сказал Хейден. Интересные для массового читателя, в высшей степени иронические заголовки в «Сверхъестественных новостях».

Сеанс проходил в конференц-зале офисного комплекса в пригороде, как бы в рамках программы подготовки служащих к работе в команде — возможно, блестящая идея какого-нибудь управляющего человеческими ресурсами. То, что надо! — решило начальство. Отец, вероятно, красочно расписал, как «помочь людям открыть силу собственной мысли и духа», выбрал добровольцев, отважно согласившихся подвергнуться гипнозу, посадил перед залом на складные стулья под внимательным взглядом коллег, которые с надеждой ждали, пока он одного за другим вводил волонтеров в транс.

Все были довольны. Как интересно! Коллеги в зале с восторгом смотрели на загипнотизированных товарищей, полностью расслабившихся, абсолютно беспомощных, сидящих у всех на виду.

Отец слегка вспотел, говоря свои речи. Растер ладонью лоб, потом затылок.

«Леди и джентльмены», — сказал он и сглотнул, чтобы промочить пересохшее горло.

«Леди и…»

«Леди и джен…»

Все притихли, когда он поднял палец — минутку, пожалуйста, означал этот жест, — и сел на складной стул рядом с загипнотизированными добровольцами. Зрители усмехнулись. Последним в ряду сидел придурковатый кудрявый компьютерный маньяк с отвисшей челюстью, который особенно всех забавлял, погрузившись в глубочайший транс.

Все ждали, что будет дальше. Отец подпер кулаком подбородок, как будто задумавшись. Крепко зажмурился в позе мыслителя.

Снова послышались смешки.

Возможно, тогда он и умер.

Сидя на складном стуле, пошатываясь, балансируя на глазах у зрителей.

Снова смешки, в основном выжидающая тишина. С затаенным дыханием.

Тело отца чуть обмякло. Наклонилось на бок. Наконец, упало. Металлический складной стул сложился с металлическим щелчком и гулко стукнулся о кафельный пол.

Какая-то дама вскрикнула от неожиданности, хотя зрители так и сидели в неуверенности. Так надо? Это входит в метод проверки пригодности к работе в команде?

Тем временем загипнотизированные очнулись от гипноза. В конце концов, невозможно без конца пребывать в трансе. Это миф.

Загипнотизированные добровольцы зашевелились, открыли и вытаращили глаза.

«Просыпайтесь, просыпайтесь! — кричал отец по утрам маленьким Майлсу и Хейдену. — Просыпайтесь, засони!» — шептал он, легонько прихватывая их за уши кончиками пальцев.


По правде сказать, ни Майлс, ни Хейден, ни их мать не были непосредственными свидетелями событий, но Майлс всегда их мысленно видел как бы собственными глазами. Словно учебный фильм, снятый на крупнозернистой пленке, вроде тех, которые преподаватели средней школы в Роксборо вытаскивают из пыли в дождливые дни. «Мартин Лютер Кинг». «Репродуктивная система». «Египетские мумии».

Позже Майлс случайно описал эту сцену — сцену отцовской смерти, и мать его внимательно слушала.

«Господи боже мой, что ты несешь? — Она сидела за кухонным столом, абсолютно застывшая, с трясущейся сигаретой в пальцах. — Это Хейден тебе рассказал?» — спросила, озабоченно на него глядя. Она все подозрительнее относилась к Хейдену.

«Твой отец умер в гостиничном номере, — сказала она. — Его нашла горничная. Он остановился в „Холидей-Инн“. И не в Индианаполисе, а в Миннеаполисе. И если хочешь знать, он присутствовал на съезде Национальной гильдии гипнотизеров. Не устраивал никакого сеанса».

Она хлебнула кофе, резко вздернула голову, когда на кухню вошел Хейден в длинных трусах и футболке, только проснувшись, хотя уже было два часа дня.

«Ну-ну, — сказала она. — Только черта помянешь…»


Уже тогда Майлс стал понимать, что многие его «воспоминания» почерпнуты из рассказов Хейдена — брошенных в сознание зерен, из которых вырастали «события», «подробности» и «обстановка». Даже через много лет Майлс точней всего помнил последние минуты жизни отца в описанной Хейденом версии.

Оглядываясь назад, Майлс как бы жил двойной жизнью — рассказанной Хейденом и отдельной собственной жизнью более или менее нормального подростка. Пока Хейден все глубже погружался в мир прошлых жизней, который открыл для него мистер Бриз, замыкаясь все больше и больше, Майлс усердно учился в выпускном классе, играл в лакросс[16] в объединенной юниорской команде школы Хокен, где исполнял обязанности директора Марк Спейди. Пока Хейден проходил курс лечения и не спал по ночам, Майлс спокойно получал хорошие и удовлетворительные отметки, готовясь к экзамену на водительские права с Марком Спейди, пятясь задом в машине между оранжевыми конусами, расставленными на площадке, а Марк Спейди стоял в нескольких ярдах и предупреждал: «Осторожнее, Майлс, осторожнее!»


Тем временем жизнь Хейдена шла в другом направлении. Кошмары становились все ярче и ярче: пираты, кровавые битвы Гражданской войны, горящий сарай, где Бобби Берман играл со спичками и пламя высосало кислород у него из легких, — все это означало, что Хейден почти не спал. Мать устроила ему другую спальню в мансарде, где установили специальную кровать с лямками, завязывавшимися на запястьях и щиколотках, чтобы он не бродил, как лунатик, и во сне не покалечился. Иногда по ночам он выбивал ребром ладони стекла в кухонных окнах, заливая все кровью. Порой мать и Марк Спейди просыпались и видели, как он стоит над ними, размахивая молотком и что-то бормоча.

Значит, все это было не наказанием, а делалось ради его безопасности, ради общей безопасности, но Майлс удивлялся, что Хейден так охотно смирился с нововведениями. «Не переживай за меня, Майлс», — сказал он, хотя Майлс не совсем понимал, из-за чего должен переживать. В новой комнате Хейдена были видеоигры, кабельное телевидение, чему Майлс фактически слегка завидовал. Помнится, как они по вечерам лежали вместе в мансарде, запустив «Супер-Марио» на старой системе «Нинтендо», лежали бок о бок, каждый со своей игровой приставкой, уставившись в миниатюрный телеэкран на комоде.

«Не волнуйся, Майлс, — сказал Хейден. — Я обо всем позабочусь».

«Хорошо», — сказал Майлс.

Хейден уже прошел через «полный комплект» психиатров и психотерапевтов, по выражению матери. Получил разнообразные предписания. Оланзопин и галоперидол. Все это не имеет значения, сказал Хейден.

«Получается, никому не могу сказать правду, — сказал Хейден под бурчавшую в плеере музыку „Супер-Марио“. — Только с тобой можно поговорить, Майлс».

«Угу», — бросил Майлс, сосредоточившись главным образом на своем Марио, мечущемся на экране. Они вместе сидели под одеялом, и Хейден повернулся, ткнувшись в ногу Майлса ледяной ступней. Руки и ноги Хейдена всегда были бледными и холодными из-за плохого кровообращения, и он вечно совал их под одежду Майлса.

«Отвали! — крикнул Майлс, убитый в игре ядовитым грибом. — Ох! Смотри, что я из-за тебя наделал!»

А Хейден просто взглянул на него.

«Слушай внимательно, Майлс», — сказал он, когда на телеэкране возникла табличка «Игра окончена».

«Что?» — спросил он, и их взгляды встретились. По мнению Майлса, многозначительный взгляд Хейдена означал, что он должен понять.

«Я рассказал им про Марка Спейди, — сказал Хейден с легким вздохом. — Рассказал, кто такой Марк Спейди и что он с нами сделал».

«Ты о чем это?» — сказал Майлс, и Хейден вдруг вскинул глаза. В дверях стояла мать. Пришла пора спать, она явилась привязывать Хейдена к койке.


Наконец Майлс добрался до Калифорнии. Впервые за долгое время он узнал, где находится Хейден. Прошло четыре с лишним года. Майлс даже не представлял, как теперь выглядит Хейден, хотя, раз они близнецы, должно быть, по-прежнему сильно похож на него.

Был конец июня, им только что исполнилось по двадцать два года, их мать и Марк Спейди мертвы, Майлс, бросив колледж, метался с одной работы на другую. Он доехал по 70-му межштатному шоссе до центра Юты и свернул на 15-е к югу, к Лас-Вегасу.

Когда добрался до окраин Лос-Анджелеса, настало утро.

Рядом с Чайнатауном нашелся мотель, где проспал целый день на койке с тонким матрасом, при плотно закрытых шторах, не пропускающих калифорнийское солнце, под гул миниатюрного холодильника. Проснулся уже в сумерках, пошарил по тумбочке, нащупал ключи от машины, будильник, наконец, телефон.

— Да? — сказал Хейден. Трудно поверить, что он всего в нескольких милях. Майлс мысленно прочертил путь в окрестностях мимо Елисейских полей к Серебряному озеру — Силвер-Лейк. — Слушаю, — сказал Хейден. — Майлс?

И Майлс решился.

— Да, — сказал он. — Это я.

10

Кто-то влезает в твой компьютер и по крупицам собирает личную информацию.

Имя, фамилия, адрес и прочее; посещаемые во время блужданий по Интернету веб-сайты, имена пользователя и пароли, дата рождения, девичья фамилия матери, излюбленный цвет, блоги и новости, которые читаешь; вещи, которые покупаешь; номера кредиток, которые вводишь в базы данных…


Разумеется, все это не обязательно составляет тебя. Ты еще человек, индивидуум, обладающий душой и историей, друзьями, родственниками и коллегами по работе, которые тобой интересуются и могут за тебя поручиться: знают тебя в лицо, по голосу, знают, что ты за личность; ты видишь свою жизнь, как единую нить, уверенно разворачивающуюся историю, которую сам себе рассказываешь; просыпаешься, чувствуя себя вполне счастливым — довольным безмятежной повседневной жизнью, которая даже не осознается счастливой, протекает пустыми часами, занятыми простыми рутинными делами: принимаешь душ, наливаешь в чашку кофе, одеваешься, поворачиваешь ключ зажигания, едешь по улицам, столь знакомым, что даже не задумываешься, делая повороты и остановки, — хотя, да, ты еще существуешь, сознательно тормозишь на углу, крутишь руль и сворачиваешь налево с хайвея, даже не запоминая всех этих действий. Может быть, под гипнозом вспомнятся все эти мелочи, записанные в каком-то досье, бесполезно хранящемся в некоем неврологическом конторском хранилище. Разве это важно? В конце концов, ты еще ты во все эти часы и дни, ты еще одно целое…


Но представь себя разобранным на части.

Вообрази, что все люди, знавшие тебя только год, месяц или всего раз увидевшие, вообрази, что они все сошлись в одном месте, стараясь составить твой портрет, как какой-нибудь археолог складывает из фрагментов разрушенный фасад или скелет пещерного человека из косточек.

Окажется, что нелегко узнать, из чего ты сделан.

Вообрази свои разрозненные части; представь, например, что от тебя ничего не осталось, кроме отрезанной кисти в коробке со льдом. Возможно, кто-то из любящих опознает тебя даже по этой маленькой детали. Вот линии на ладони. Костяшки, кожные морщинки на фалангах пальцев. Мозоли, шрамы. Форма ногтей.


Тем временем захватчики быстро расхватывают тебя на куски, подбирают крохи информации, которых ты даже не помнишь, как не помнишь о частичках кожи, которые постоянно с тебя сыплются, как не помнишь о миллионах микроскопических грибков, которые на тебе размножаются, питаясь твоим жиром и кожными клетками.

Не чувствуешь себя особенно уязвимым за противопожарными стенами и регулярно возобновляемой противовирусной прививкой, а почти все хищники до смешного неловкие. Получаешь на работе электронное сообщение, настолько потешное, что показываешь его некоторым друзьям. «Мисс Эммануэла Кунта, жду ответа», — сказано в теме сообщения, и есть что-то почти чарующее в самой этой неуклюжей фразе. «Дорогой мой», — пишет мисс Эммануэла Кунта.

Дорогой мой!

Знаю, это послание вас удивит, ибо мы друг друга незнаем, но верю, это Божья воля, чтобы мы сегодня познакомились, и благодарю Его за предоставленную мне возможность сообщить о моем страстном желании установить с вами долгие отношения, в том числе и финансовые, ради нашего общего блага.

Меня зовут Эммануэла Кунта, я живу в Абиджане, мне 19 лет, я единственная дочь покойных мистера и миссис Годвин Кунта, у меня есть брат Эммануэль Кунта, которому тоже 19 лет, потому что мы близнецы.

Мой отец служил в «Голд Эйджентс» в Абиджане (Берег Слоновой Кости). Перед своей внезапной кончиной 20 февраля в частной лечебнице здесь, в Абиджане, он призвал меня к себе и сообщил о сумме в двадцать миллионов долларов США ($20 000 000), помещенной им в страховую компанию здесь, в Абиджане (Берег Слоновой Кости), в качестве инвестиции на имя своей возлюбленной дочери (то есть меня) и единственного сына, следующего ближайшего родственника, ибо наша мать погибла 13 лет назад в фатальной автомобильной катастрофе. По его воле мы должны найти зарубежного партнера в любой стране по нашему выбору, куда нам следует перевести эти деньги для инвестиции в нашу будущую жизнь.

Я покорно прошу вашей помощи в переводе и хранении этих денег в вашей стране для инвестиции, и чтобы вы служили хранителем фонда, ибо мы еще учимся, и чтобы вы устроили наш переезд в вашу страну, где мы продолжим обучение. Спасибо, если согласитесь позаботиться о сиротах. Я вам предлагаю за скромную помощь 20 % от общей суммы, и 5 % предназначаются для возмещения любых расходов, связанных с делом.

Умоляю вас глубоко в душе хранить тайну ради безопасности, и ответьте, пожалуйста, на мой личный электронный адрес.

Искренне ваша, мисс Эммануэла Кунта.

Очень забавно. Возможно, мисс Эммануэла Кунта — какой-нибудь тридцатилетний белый оболтус, сидящий в подвале материнского дома среди грязного компьютерного оборудования и занимающийся фишингом,[17] ловя рыбку среди дураков. Кто же на это клюнет, хотелось бы знать, и все коллеги по работе рассказывают анекдоты о разнообразных мошенниках и затейливых переписках, и уже почти пять часов…

Но почему-то по пути домой обнаруживаешь, что думаешь о ней. О мисс Эммануэле Кунте из Абиджана в Кот-д’Ивуаре, осиротевшей дочери богатого агента, которая идет одна по рыночной улице среди толпы, мимо роскошных фруктовых развалов, огромной голубой чаши с папайей, и ее окликает мужчина в розовой рубахе, и она оглядывается, и карие глаза полны печали. Жду ответа.

Здесь, на севере штата Нью-Йорк, начинается снег. Сворачиваешь с автострады на заправку, суешь в банкомат у колонки кредитку, возникает заминка («Минутку, пожалуйста»), пока карта сверяется — все в порядке, можно заливать горючее. Вставляешь шланг в бензобак, вокруг вьются крупные снежинки, приятно думать о мерцающих огнях в отелях, о машинах, проезжающих по хайвею, который тянется вдоль лагуны Эбрие в Абиджане с пальмами на фоне неба цвета индиго И прочем. Жду ответа.


Тем временем, может быть, в другом штате уже собирается твоя новая версия, кто-то пользуется твоим именем и номерами, просыпанными и рассыпающимися кусочками тебя…


И ты смахиваешь снег с волос, и садишься в машину, и едешь к простым повседневным делам — готовить ужин, заняться стиркой, помогать детям делать уроки, смотреть телевизор на диване с собакой, уткнувшейся мордой в колени, звонить сестре в Висконсин, собираться спать, чистя зубы щеткой и нитью, глотая разные таблетки, регулирующие кровяное давление и работу щитовидной железы, смазывая лицо кремом, выполняя все прочие ритуалы, которые — ты все ясней понимаешь — являются единицами измерения твоей разбитой на частички жизни.

Часть вторая

Какой бы ни была его тайна, я тоже одну знаю, а именно: что душа — это лишь образ жизни — не постоянная величина, — что любая душа может быть твоей, если найдешь ее и подстроишься под ее колебания. Поэтому вполне возможно сознательно жить с любой избранной душой, с любым количеством душ, и все они не будут знать о своей взаимозаменяемой ноше.

Владимир Набоков. Настоящая жизнь Себастьяна Найта

11

Райан только вернулся из поездки в Милуоки, когда пришли известия о его смерти.

«Утонул» — вот что говорят.

«Друзья сообщают, что Шуйлер, студент-стипендиат, был в отчаянии из-за плохой успеваемости, и полиция ныне предполагает…»

Джей сидел на диване, кроша сухую марихуану и выбирая зернышки, пока Райан читал некролог.

— Интересно, знаешь? — сказал Джей. Он окаменел в задумчивости, склонившись над кофейным столиком. Всегда крошит марихуану на старой доске Уиджа,[18] и Райан на нее уставился — алфавит в центре, по углам луна и солнце, — словно там его ждало какое-то сообщение.

— Похоже на то, о чем практически все фантазируют, правда? Вдруг однажды утром проснешься, а все думают, будто ты умер. Классический сценарий, да? Что бы ты сделал, если бы смог совсем отказаться от своего бывшего «я»? Одна из величайших загадок для взрослых. Почти для каждого.

— Мм, — проворчал Райан, опустив распечатку, которую ему вручил Джей. Некролог. Он сложил его пополам, не зная, что делать, и сунул в карман.

— Нелегко сделать такое дело, знаешь, — говорил Джей. — Фактически также трудно, как добиться официального признания твоей смерти.

— Угу, — буркнул Райан, и Джей на него прищурился.

— Поверь мне, сын, — сказал Джей, — я изучал вопрос, это не просто. Особенно нынче, с анализами ДНК, зубными слепками и прочим. Сказать по правде, довольно сложный фокус, и ты только что его проделал. Гладко как по маслу.

— Ох, — вздохнул Райан, не зная, что сказать. Джей сидел, откинувшись на спинку, в фуфайке и войлочных тапках, выжидающе на него глядя.

О многом надо поговорить.


Не совсем ясно, как можно сделать подобное заявление, фактически не обнаружив тела, но, видно, согласно газете, объявился свидетель, утверждающий, будто видел его на камнях на берегу озера прямо за студенческим центром. Свидетель утверждает, будто видел, как он нырнул в озеро — молодой человек, отвечающий в целом его описанию, стоял на большом валуне, исчерченном граффити, из тех, что окружают берег, а потом вдруг прыгнул…

По мнению Райана, звучит весьма сомнительно, легко опровергнуть. Но полиция, видно, решила, что так все и было, явно желая закрыть дело и перейти к более важным задачам.

Поэтому сейчас, по его представлению, родители едут в Эванстон на «поминальную службу». Возможно, еще пара друзей из средней школы. Может, кто-нибудь из студенческого общежития — определенно Уолкотт, другие с их этажа, кое-кто из знакомых с первого курса, с которыми он не встречался в последнее время. Кто-то из преподавателей. Кто-то из администрации — декан, заместитель декана, — бог знает кто, функционеры, дело которых явиться и постоять со скорбным видом.

Джей — «дядя Джей» — присутствовать не будет, нечего и говорить.

— Честно, я рад, что твоя мать не знает, как до меня добраться, — сказал Джей. — Наверняка чувствует себя обязанной со мной связаться в данный момент. После стольких лет наверняка хотела бы помириться. Может быть, даже на похороны позвала бы. Господи Исусе! Можешь представить? Я ее в глаза не видел с самого твоего рождения, старик. Даже не знаю, как на нее посмотрел бы, явившись через столько лет. Сейчас ей это явно ни к чему при всем том, что на нее свалилось.

— Точно, — сказал Райан.

Он сам старался не представлять себе выражение лица матери.

Старался не представлять себе выражение лиц родителей, приехавших, наконец, в Чикаго и регистрирующихся в отеле, одетых в черное к службе. Скомкал картинку, спрятал глубоко в подсознание.

— Парень, — сказал Джей, — может, все-таки сядешь? Ты меня пугаешь.

Они находились на крытом крыльце хижины Джея, от чугунной дровяной печки шли волны сонного жара, и Джей оторвал взгляд от старого дивана, стоявшего на крыльце, сбросил с глаз челку, осторожно и сочувственно взглянул на Райана — так, как смотришь на того, кому сообщаешь тяжелое или трагическое известие, — но не такого взгляда ждал Райан.

— Ты расстроен, — сказал Джей. — Притворяешься, будто нет, а я могу сказать.

— Мм, — промычал Райан. И задумался. Расстроен? — Не совсем, — сказал Райан. — Просто… слишком многое надо осмыслить.

— Без сомнения, — сказал Джей и, когда Райан сел наконец рядом, положил ладонь ему на плечо. Пожатие оказалось неожиданно сильным, он притянул к себе Райана каким-то борцовским приемом, сковав его локти. Сначала было неудобно, потом сильная и тяжелая рука начала успокаивать. Хорошо бы в детстве иметь такого отца, подумал Райан, и на пробу опустил голову на плечо Джея. Всего на секунду. Он чуть содрогнулся, и Джей сжал его крепче. — Без сомнения, нужно время, чтобы привыкнуть, — мягко сказал Джей. — Дело серьезное, правда?

— Пожалуй, — сказал Райан.

— Я имею в виду, — сказал Джей, — посмотри. Надо понять — на психологическом уровне, — что это уход. Это смерть. Пусть ты так не думаешь, но, может быть, надо как-то ее пережить, как реальную смерть. Вроде стадий горя у Кублер-Росс.[19] Отрицание, злость, условное согласие, депрессия… Многое придется испытать.

— Угу, — сказал Райан.

Он точно не знал, что испытывает в данный момент. На какой стадии находится. Смотрел, как Джей выуживает пиво из охладителя, стоявшего у них под ногами. Взял протянутую банку, дернул колечко, и Джей наблюдал, как жидкость льется в рот из запрокинутой банки.

— Но ведь ты не струсишь, ничего такого? — сказал Джей, немного посидев. — С тобой все в порядке, правда?

— Угу, — сказал Райан.

Сидел, глядя на старую доску Уиджа на кофейном столике. Буквы алфавита располагались на ней как на какой-нибудь старомодной клавиатуре. В левом углу улыбается солнце. В правом хмурится луна. В нижних углах облака, и прежде он не замечал лиц в этих облаках. Расплывчатые, без определенных черт, они медленно выплывали из неких потусторонних миров. Ждали там, за пределами, когда кто-то их вызовет.

— Ты же знаешь, что я здесь, с тобой, для тебя, — сказал Джей. — Я, в конце концов, твой отец. Если захочешь поговорить.

— Знаю, — сказал Райан.


Выпили еще несколько банок, покурили кальян, передавая друг другу трубку, и Райан вскоре начал осознавать идею. Он умер. Оставил позади свое прежнее «я». Взял в рот трубку, пока Джей раздувал угольки. Понимание приходило медленно, как замедленные кадры документального фильма о жизни природы, где из-под земли пробиваются семена, вырастают тонкие стебли, разворачиваются листья, головки медленно описывают круги вслед за движением солнца на небе.

Джей тем временем продолжал мирные, успокаивающие речи. У него очень много историй, и Райан сидел и слушал.

Видимо, Джей однажды сам пробовал сымитировать свою смерть.

Это было в те времена, когда он рос в Айове, прежде чем встретил девушку, которая со временем зачала от него Райана.

Это было летом после окончания девятого класса, и он долго вынашивал план. Одежду и обувь найдут в парке на берегу реки, и надо позаботиться, чтобы его крики о помощи кто-то услышал. Он спрячется до наступления темноты, потом поедет на юг на попутках, скрытно, пока не уберется подальше от города, а дальше автостопом, ловя грузовики на стоянках, пока не доберется до Флориды, прошмыгнет зайцем на судно, отплывающее в Южную Америку, в какой-нибудь крупный город на побережье рядом с дождевыми тропическими лесами или Андами, где будет мошенничать, злоупотребляя доверием туристов.

— Когда сейчас думаешь, звучит весьма глупо, — сказал Джей. — А в то время план казался довольно хорошим.

Джей фыркнул, по — прежнему легонько обнимая Райана за плечи, любовно прижавшись щекой к его щеке, так что Райан чувствовал на шее горячий темный растительный запах дымного дыхания Джея.

— Не знаю, — сказал Джей. — Наверное, я был тогда в полном отчаянии, и в школе у меня были тяжелые времена. Не такой уж хороший я был ученик. В отличие от Стейси. Мне было все время так скучно, казалось, все мной недовольны, я жутко ненавидел свою жизнь…

Родители вечно возносили Стейси на пьедестал. Знаешь, будто она всем служит примером, как жить. Не хочу принижать ее успехи и прочее, но, понимаешь, трудно перенести. Мама с папой относились к ней как к какой-то богине. Стейси Козелек! Стейси Козелек всегда учится на «отлично»! А какая старательная и прилежная! Спланировала свою жизнь! А я должен был подвывать: «О-о-ох, потрясающе! Впечатляет!»

Он неуверенно пожал плечами.

— Не хулю твою маму. Знаешь, она не виновата, в самом деле усердно старалась. Молодчина, правда? А я этого никогда не хотел. Никогда не хотел дойти до той точки в жизни, когда точно знал бы, что будет дальше, и думал, что почти все ждут не дождутся, когда все сложится в рутину, пойдет знакомой чередой, не придется задумываться о завтрашнем дне, о следующем годе или десятке лет, потому что для них все спланировано.

Не пойму, как люди довольствуются всего одной жизнью. Помню, на уроке английского мы обсуждали стихи того самого… как его… Дэвида Фроста.[20] «Две дороги расходятся в желтом лесу…» Знаешь, да? «Две дороги расходятся в желтом лесу, жаль, нельзя пойти одному по обеим, я стою и стою, и смотрю на одну, сколько видно до поворота в высокой траве и кустах…»

Мне этот стих нравится. Но помню, я про себя думал: почему? Почему нельзя пойти по обеим дорогам? Мне это кажется абсолютно неправильным.

Джей помолчал, затягиваясь сигаретой, а сонно слушавший Райан ждал. На дворе шел снег, сердце тихо шумело в ушах.

— Впрочем, я недалеко ушел, — сказал Джей. — Копы отловили вскоре после полуночи, когда я топал по хайвею после комендантского часа, доставили домой, где меня ждали мама и папа. Кипятком писали. Никто не поверил, будто я умер. Даже не нашли одежду на берегу. На другой день я вернулся туда, там все так и лежало: ботинки, штаны и рубашка.


Слушая Джея, Райан откинулся на спинку дивана и закрыл глаза.

Облегчение. Такая смерть — настоящее облегчение, гораздо лучше, чем самоубийство, которое он обдумывал осенью до появления Джея. На протяжении всего семестра было ясно, что он вылетит из колледжа. Это будет называться «академическим отпуском», и, возможно, к тому времени родители узнают, что он растратил деньги со студенческого кредита, не заплатив за обучение. Всю осень чуял он скорое разоблачение, которое наступит в ближайшие недели или месяцы, унижение и беседы в начальственных кабинетах, наконец, удивление и разочарование родителей, услышавших о его жутком провале.

Однажды поздно ночью в спальне общежития он ввел в поисковую систему Интернета определение «безболезненное самоубийство» и нашел общество содействия самоубийцам, рекомендующее вдыхать гелий из пластикового пакета для удушения.

Особенно мешали мысли о том, как тяжело будет матери. Она страшно радовалась, что он попал в хороший колледж. Помнится, как переживала, пока шел процесс рассмотрения. С первого класса средней школы хранила все табели и свидетельства о средних баллах, без конца думала, как их повысить. Чем заняться, чтобы произвести наилучшее впечатление? Какие экзаменационные отметки приемлемы и как их улучшить с помощью летних курсов по успешной сдаче экзаменов? Каким учителям — потенциальным поручителям — он нравится? Как добиться, чтобы еще больше понравился? Как пройти тест готовности к обучению в колледже? Как пишутся удачные тесты?

Он долго боялся представить ее лицо, когда она в конце концов узнает, что он вновь облажался, — кислое настороженное молчание после его возвращения в свою прежнюю комнату, разговоры насчет местного колледжа[21] или временной работы на год…

Пожалуй, в каком-то смысле ей легче присутствовать на его похоронах.

Очень многим легче. Он нашел свой некролог в Интернете и, набрав свое имя, увидел соболезнования в блогах многих друзей, трогательные прощальные слова на своей страничке в Facebook. «Покойся с миром», — говорили они. «Мы тебя никогда не забудем», — писали они. «Как жалко, что это стряслось с таким парнем, как ты».

Надо признать, это, пожалуй, лучше, чем тягостное возмущенное отчуждение после позорного возвращения в Каунсил-Блаффс, где он все реже и реже общался бы с друзьями по электронной почте, утрачивая общие интересы, зная, что некоторые о нем сплетничают или прямо осуждают парня, исключенного за неуспеваемость, что, возможно, со временем совсем его забудут, живя своей жизнью, и примерно через год с трудом припомнят его имя.

Для всех лучше вот так закрыть дело.

Лучше, думал он, начать все заново с самого начала.


Он усердно работал, составляя новые личности. Одной был Мэтью Блертон. Другой — Казимир Черневский.

Джей называл их клонами. Иногда аватарами. Вроде как в видеоигры играешь, говорил Джей, уделявший много свободного времени блужданиям по бесконечным виртуальным ландшафтам «Воинствующих миров», «Чувства долга» или «Забвения».

«В принципе то же самое, — говорил Джей, не сводя глаз с широкоформатного телеэкрана, на котором нападал на врага с занесенным мечом. — В принципе та же идея, — сказал он. — Создаешь персонаж и вводишь его в мир. Внимательно смотришь, что делаешь, за это получаешь награду». — Тут пальцы быстро застучали по клавишам: он вступил в битву.

В такой концепции есть смысл, думал Райан, хотя сам не был таким поклонником компьютерных игр, как Джей.

Для Райана имена больше похожи на раковины-оболочки, именно так он их понимает — как пустую шкуру, в которую влезаешь и которая со временем утолщается. Сначала новое обличье тонкое, как паутинка: имя, фамилия, номер карточки социального страхования, ложный адрес. Но вскоре появляются удостоверение с фотографией, водительские права, сведения о работе, кредитная история и кредитные карточки, покупки и так далее. Новые личности начинают жить собственной жизнью, обрастают плотью. Присутствуют в мире, пожалуй, существеннее, чем та мелкая рябь, которую двадцать лет поднимал Райан Шуйлер.

Фактически он уже свыкся с Казимиром Черневским, уроженцем Украины, зачесывал на прямой пробор волосы, сфотографировался в темных очках на водительские права. Джей ему продемонстрировал, как легко подогнать некоторые другие детали: ложный адрес в Воватозе к западу от Милуоки; работа на дому «частным сыщиком», специализирующимся на мошеннических кражах; идентификационный номер налогоплательщика (ИНН); фальшивый веб-сайт для фальшивого бизнеса, куда даже иногда приходят электронные сообщения для Казимира.

Дорогой мистер Черневский!

Я нашел ваш веб-сайт, мне нужна помощь в поисках мошенников. Я уверен, что кто-то использует мое имя в преступных целях. Получаю счета за покупки, которых никогда не делал, с моих сберегательных счетов снимаются деньги, хотя я ничего с них не списывал…

Что касается Джея, у него теперь насчитывались, пожалуй, сотни аватаров — практически целая деревушка подложных личностей, скромно занимающихся разнообразной коммерческой деятельностью по подложным адресам во Фресно и Омахе; в Лаббоке, штат Техас, в Кейп-Мее, штат Нью-Джерси. В принципе по всей карте, причем все так прикрыто и переплетено, по утверждению Джея, что даже если кто-нибудь обнаружит мошенничество, то ниточка приведет лишь к другому подставному лицу, к другому клону, заведет в лабиринт со сплошными глухими стенками.

Кто догадается, что все эти десятки жизней берут начало в лесной хижине к северу от Сагино, штат Мичиган?


Снег валил все сильнее — Райану повезло добраться до хижины, прежде чем началась метель. Место уединенное, вдалеке от главной автомагистрали, откуда идет запутанная сеть местных двухполосных шоссе, потом узкая асфальтированная дорога в сплошной чаще теней и деревьев, пока на глаза не покажется домик со старым вместительным фургоном Джея на подъездной дорожке.

Неприметное жилище — простая одноэтажная бревенчатая постройка с одной спальней, с крытым крылечком спереди, где стоят старый диван и дровяная печка, похожая на рыбацкий домик 1970-х годов, пахнущая сырым кедром и заплесневевшими одеялами, напоминая Райану почти забытые лагеря бойскаутов.

Перед крыльцом расстилается лесная поляна, где беспечно и прихотливо кружатся снежинки, укладываясь в завитки под легким ветром. Когда он покидал Милуоки, снега там не было; может быть, теперь пошел. Может быть, снег идет и в Чикаго, и в Эванстоне, куда его родители скоро прибудут на поминальную службу, на бетонной дорожке аэропорта О’Хара, над которой кружит их самолет, образуется хлипкая наледь.

Джей задремал на крыльце возле жаркой печки, все еще держа в пальцах сигарету, которую Райан осторожно вытащил, и цилиндрик остывшего пепла упал на пол.

— М-м-м, — прогудел Джей и уткнулся щекой в собственное плечо, как в подушку.

Райан встал, вошел в комнату, где еще клубился кольцами дым над столами, заставленными десятками компьютеров, сканеров, факсов, другой аппаратурой, снял с дивана мохеровое покрывало, вновь вышел и накрыл им Джея.

Он и сам немного опьянел, обкурился, вытащил из ледяного чрева охладителя еще банку пива. Старался особенно не беспокоиться, но все отчетливее понимал, что произошедшее по-настоящему необратимо.

Сел за один компьютер, поставив банку пива сбоку от клавиатуры, вошел в Интернет и набрал свое имя, желая взглянуть, кто откликнулся на его смерть в блоге или еще где-нибудь.

Ничего нового.

Вскоре, подумал он, его имя будет значить все меньше и меньше. Соболезнования иссякнут через несколько дней, любые упоминания о нем уйдут в архивы, глубоко утонут в промежуточных слоях информации, слухов, газетных статей, пока, наконец, не заглохнут совсем.


Он думал об отце.

У отца — приемного отца, Оуэна, — бывали перепады настроения, когда Райан учился в старшем классе средней школы, мрачное состояние сорокапятилетнего мужчины, достигшего среднего возраста. И пока мать суетилась насчет колледжа и прочего, Оуэн безмолвно наблюдал за происходящим. У него вошло в привычку тяжело вздыхать, Райан спрашивал: «Что?» — он отвечал: «Ох… ничего» — и еще раз вздыхал.

Однажды вечером они вдвоем стояли у кухонной раковины, мыли посуду, мама в гостиной смотрела любимую комедию по телевизору, и Оуэн издал очередной меланхолический вздох.

Райан, вытирая тарелки и ставя в шкафчик, спросил: «Что?»

Оуэн покачал головой. «Ох… ничего», — сказал он и помолчал, разглядывая кастрюлю, которую надраивал. Потом пожал плечами.

«Глупо, — сказал Оуэн. — Просто думал, сколько еще раз в моей жизни мы будем стоять здесь рядом и мыть тарелки?»

«Мм», — сказал Райан, поскольку мытье тарелок совсем не то, чего ему будет недоставать, но он видел, что Оуэн занят какими-то невеселыми подсчетами.

Оуэн переступил с ноги на ногу, морщась над непокорным кусочком лапши и стараясь его отскрести. «По-моему, — сказал он, — вряд ли я буду тебя часто видеть после отъезда в колледж. Вот и все».

«Вижу, как ты мечешься, парень. В этом нет ничего плохого, я вовсе не говорю, будто это плохо, — сказал Оуэн. — Хотел бы я так дергаться в твоем возрасте. При такой жизни, может, даже океан не увижу до смерти. А ты наверняка увидишь, могу поспорить. Семь морей, все континенты, и просто хочу, чтоб ты знал: по-моему, это здорово».

«Может быть, — сказал Райан, впадая в неприятный формальный тон, смущенный самоуничижением Оуэна, его сентиментальной жалостью к себе, свойственной среднему возрасту. — Не знаю, — сказал Райан. — Наверняка мы еще много тарелок вместе перемоем», — легкомысленно добавил он.


Оглядываясь назад, невозможно не вспомнить такие моменты — кухню в доме в Каунсил-Блаффс, посуду в раковине, знакомые серебряные приборы, которые он вытирал насухо и вспоминал теперь с необъяснимой любовью, знакомые тарелки…

Все, что осталось позади. Черная полуакустическая гитара размерами с дредноут, которую Оуэн и Стейси купили ему ко дню рождения; блокнот с расчетами и стихами для песен, которые он пытался писать; даже микс для CD, изготовленный собственноручно, совершенно невероятный, который теперь, пожалуй, не сделать. Глупая детская нездоровая ностальгия, боль при мысли о той гитаре или о своей ручной черепахе Веронике — даже не настоящем домашнем животном. Скучает ли она по нему, что помнит о нем?

Все это тоже аватары, заключающие в себе его прежнее «я», его старую жизнь.


Ладно, подумал он. Сидел, глядя на компьютерный монитор с фотографией и некрологом в «Дейли нонпарель», издающейся в Каунсил-Блаффс. Хорошо.

Жизнь, которую он вел до сих пор, действительно кончена.

Больше его никто не увидит и не услышит. По крайней мере, в его собственном качестве.

12

Люси и Джордж Орсон шли проселочной дорогой к впадине, где раньше было озеро. В Небраске по-прежнему засуха. Уже не помнится, когда шел дождь, из-под ног поднимаются клубы пыли.

Прошла еще неделя, а все нет никаких признаков, что они уезжают, кроме заверений Джорджа Орсона. Что-то не так, догадывалась Люси. Какая-то проблема с деньгами, хотя он не признается. «Не беспокойся, — повторяет он. — Все в полнейшем порядке, только дело идет чуть медленнее, чем я думал, небольшая… заминка». И потом издал мрачный смешок, что ее вовсе не убедило. Совсем на него не похоже.

В последнюю неделю Джордж Орсон сам не свой. По его собственному признанию. «Извини», — говорит он, удаляясь, отправляясь в дальнюю галактику, погружаясь в транс тайных расчетов.

«Джордж, — говорит она, — о чем ты думаешь? Вот сейчас о чем думаешь?»

Его взгляд вновь становится сосредоточенным. «Ни о чем, — говорит он. — Ничего важного. Я просто как-то выбился из колеи. Сам не свой в последнее время»…


Понятно, это фигура речи, но в памяти застряло. «Сам не свой», — думала она, и фактически заметен определенный спад, как у актера, который потерял мотивацию своего персонажа, и даже произношение чуть изменилось, по ее мнению. Гласные стали протяжнее — или ей это кажется? — дикция потеряла четкость и изящество.

Конечно, естественно, он говорит проще, перестав быть учителем, не выступая перед аудиторией. Естественно, человек оказывается немного другим, когда его по-настоящему узнаешь. Никто в точности не такой, как ты думаешь.

Но все — таки она начала пристальнее присматриваться к таким вещам. Возможно, думала она, сама виновата, что не понимает происходящего. Слишком давно ушла в сонный мир, почти две недели смотрит кино, читает, мечтает о путешествиях. Так сосредоточилась на будущем, на тех местах, куда они отправятся, что не обращает внимания на настоящее.


Например: нынче утром зашла в ванную, где Джордж Орсон склонился над раковиной, а когда посмотрел на нее, увидела, что он сбрил бороду. На самом деле — на краткий миг — даже не узнала, словно там стоял незнакомый мужчина, и поэтому охнула и действительно вздрогнула.

Потом увидела его глаза, зеленые глаза, и лицо восстановилось: Джордж Орсон.

— Ох, боже мой, Джордж, — сказала она, приложив к груди руку. — Ты меня испугал. Едва узнала.

— М-м-м, — мрачно протянул он. Не улыбнулся, лицо не смягчилось. Просто смотрел в раковину, где гнездом лежат волосы. — Извини, — рассеянно сказал он, пробегаясь пальцами под глазами, медленно проводя ладонью по голым щекам. — Прости, что испугал.

Люси вгляделась в него — в новое лицо — с неуверенностью. Он что — плачет?

— Джордж, — сказала она, — какая-то проблема?

Он качнул головой:

— Нет-нет. Просто решил… пора что-нибудь изменить. Вот и все.

— Похоже, ты чем-то расстроен, или еще что-нибудь.

— Нет-нет. Просто такое настроение. Пройдет.

Он продолжал разглядывать себя в зеркале, а она все стояла в нерешительности на пороге ванной, опасливо глядя, как он поднял ножницы и отстриг прядь волос прямо над ухом.

— Знаешь, — сказала она, — не самая удачная мысль самого себя стричь. Я по опыту знаю.

— М-м-м, — сказал он. — Помнишь, что я тебе всегда говорю? Не верю в сожаления. — Задрал подбородок, осмотрел свой профиль, как женщина осматривает макияж. Скорчил себе гримасу. Потом широко улыбнулся. Потом попытался изобразить удивление. — Сожаления бесполезны, — сказал он, наконец. — Однако история — одно долгое сожаление. Все могло обернуться иначе. — И грустно, скупо улыбнулся своему отражению. — Хорошая цитата, правда? — сказал он. — Чарльз Дадли Уорнер, старый ворчун, очень часто цитируемый. Друг Марка Твена. Ныне абсолютно забытый.

Отрезал еще клок, на сей раз с другой стороны, медленно и ровно чикая ножницами.

— Джордж, — сказала она, — иди сюда, сядь. Давай я.

Он передернул плечами. В каком бы ни был настроении, оно начинало развеиваться. Должно быть, думала она, его развеселила цитата: может назвать имя известного автора — лакомая мелочь. И радуется.

— Ладно, — сказал он, наконец. — Просто подровняй. Чуть-чуть по бокам.


И вот, несколько часов спустя они идут молча, Джордж Орсон держит ее за руку, пока они петляют по колее, проложенной колесами грузовика, еще вдавленной в землю, хоть ясно, что машина проехала давным-давно.

— Слушай, — сказал он наконец после долгого молчания. — Я просто хочу поблагодарить тебя за терпение. Потому что знаю, ты разочарована, а я кое о чем не могу рассказать. Как бы мне ни хотелось, есть кое-какие детали, в которых я сам еще не совсем разобрался.

Она ждала продолжения, но его не последовало. Он просто шел дальше, утешительно поглаживая пальцами ее руку.

— Детали? — переспросила она. Забыла солнечные очки, а он свои надел, поэтому она отчаянно щурилась в темные круглые отсвечивающие стекла, закрывшие его глаза. — Я не понимаю, о чем вообще идет речь, — сказала она.

— Знаю, — сказал он, горестно наклонив набок голову. — Знаю, звучит паршиво, мне искренне жаль. Знаю, ты нервничаешь, и не стану тебя упрекать, если просто… вещи соберешь и уедешь. То есть я благодарен, что еще не уехала. Поэтому хочу сказать, что высоко ценю твое доверие.

— М-м-м, — сказала Люси. Но не откликнулась. Никогда не верила расплывчатым обещаниям. Если, например, мать заводила с ней речи рассудительным, ласковым обнадеживающим тоном, Люси мигом впадала в ярость. У нее полным-полно причин для беспокойства, это очевидно! Смешно — они тут сидят две недели, а он еще не объяснил, чего добивается. Она имеет право знать. Откуда должны прийти деньги? Почему возникла «заминка»? В чем именно он старается «разобраться»? Если бы мать без всяких объяснений уволокла ее на край света, они бы постоянно скандалили.

Но Люси ничего не сказала.

Джордж Орсон ей не мать, и слава богу. Не хотелось бы, чтобы он видел ее глазами матери. Невоспитанной. Требовательной. Болтуньей. Всезнайкой. Незрелой. Нетерпеливой. Именно в этом среди многого прочего мать ее много лет упрекала.

Ей как раз вспомнились слова матери, когда он в конце дня вышел наконец из студии. Целыми днями она пересматривала надоевшие старые фильмы, читала книги, раскладывала пасьянс, бродила по дому и так далее, поэтому, когда он наконец появился, она изо всех сил старалась не проявлять раздражения.

— Приготовлю тебе изумительный ужин, — сказал Джордж Орсон. — Севиче[22] из трески. Тебе понравится.

И Люси на него оглянулась, оторвавшись от «Моей прекрасной леди», которую смотрела по второму разу, притворяясь полностью сосредоточенной. Будто не провела почти весь день в состоянии черной паники. Позволила ему наклониться, прижаться губами ко лбу.

— Ты моя единственная, — шепнул он.

Хотелось бы верить.

Даже сейчас, среди полной неопределенности, остаются его пальцы, сжимающие ладонь, случайное прикосновение плеча к плечу, его крепкое тело. Сфокусированное присутствие. Возможно, примитивное утешение, но для успокоения достаточно.

Еще есть вероятность, что он о ней позаботится. Возможно, приезд сюда с ним — не ошибка. Эта мысль искрой вспыхивает в сером суровом безграничном небе. Может, они еще вместе разбогатеют.

Она смотрела вниз на колею, тянущуюся сквозь кусты, прикрыв рукой глаза от ветра и пыли.

— Держи, — сказал Джордж Орсон, протягивая свои очки, и она их взяла.

«Девчонки, которые считают себя умней всех, — сказала ей однажды мать, — в конечном счете оказываются глупее всех».


Это одна из причин, по которым Люси еще не уехала. До сих пор чувствуется ядовитое жало. Девчонки, которые считают себя умней всех. Сама мысль о возвращении в Огайо, в хибару, к Патрисии. Ни колледжа, ничего. Все от души потешатся над ее самомнением. Над самонадеянностью.

Ее никто здесь насильно не держит. Разве Джордж Орсон не повторяет, что она может уехать когда пожелает? «Слушай, Люси, — повторяет он в их многочисленных уклончивых беседах о сложившейся ситуации. — Слушай, я понимаю, ты нервничаешь, и просто хочу, чтобы знала: если вдруг почувствуешь, что утратила ко мне доверие, если решишь, что ничего не получится, всегда можешь уехать домой. Всегда. Я с сожалением, но с полным пониманием куплю тебе билет на самолет и отправлю в Огайо. Или куда скажешь».


Вот так.

Значит, существуют альтернативы, и в последние дни и недели она их рассматривает.

Почти явственно видит себя в самолете, видит, как идет по проходу, садится в узкое кресло у грязного окна. Куда летит? Обратно в Помпею? В какой — нибудь большой город? В Чикаго, в Нью-Йорк или…

В какой-нибудь большой город, где…

Больше ничего не видно.

Она всегда была полна идей насчет будущего. В принципе мыслит практично, планирует заранее. Мать называла ее «амбициозной», причем вовсе не для комплимента.

Помнится один вечер незадолго до смерти родителей, когда отец поддразнивал Патрисию с ее ручными крысами, шутил, что крысы от нее парней отпугивают, а мать, которая внимательно слушала, моя посуду, вдруг резко его перебила.

«Ларри, — сурово врезалась мать, — лучше будь полюбезней с Патрисией, — оглянулась и вдохновенно взмахнула кухонной лопаточкой в мыльной пене. — Потому что я тебе так скажу: именно Патрисия позаботится о тебе в старости. Если будешь по-прежнему столько курить и к пятидесяти пяти годам станешь таскать за собой на колесиках кислородный баллон, то не Люси будет возить тебя по врачам и покупать продукты, это я тебе точно скажу. Как только она выйдет из школы, то сразу исчезнет, потом ты пожалеешь, что дразнил Патрисию».

«Черт побери!» — сказал отец Люси, и Люси, внимательно разглядывавшая кухонный стол, подняла голову.

«При чем тут я? — сказала она, думая, что в основном мать права. Она вовсе не собирается торчать в Помпее, ухаживая за больными родителями. Оплатит содержание в лечебнице или в доме престарелых. И все-таки дурно со стороны матери вот так сравнивать ее с Патрисией, поэтому она бросила на нее обиженный взгляд. — Не знаю, что плохого в желании поступить в колледж или чем-нибудь другим заняться».

В то время она задумала стать юристом, специализироваться на корпоративном праве, где, говорят, крутятся большие деньги. Или заняться инвестиционным банковским делом, ценными бумагами: «Меррил Линч», «Голдман Сакс», «Леман бразерс», что-то вроде того. Воображала сверкающие кабинеты — сплошное стекло, полированное дерево, голубой свет, окна во всю стену, за которыми парят в воздухе горизонты Манхэттена. Даже скачивала информацию с веб-сайтов крупнейших компаний насчет стажировки и практики, хотя, оглядываясь назад, было ясно, что там не берут в стажеры и практиканты выпускников средней школы из Огайо.

Мать на редкость враждебно отнеслась к идее.

«Не знаю, смогу ли я стерпеть юриста в семье, — едко бросила она. — Не говоря уже о банкире».

«Не будь смешной», — сказала Люси.

И мать насмешливо вздохнула.

«Ох, Люси, — сказала она, застегивая жесткую розовую больничную блузу, собираясь на дежурство в больницу. Просто младшая медсестра, даже не дипломированная, даже не закончила четырехлетний колледж. — Вопрос стоит об одном: „Что я с этого буду иметь?“ Одни деньги, деньги, деньги. Это не жизнь».

Люси минуту молчала. Потом тихо сказала: «Мама, ты не понимаешь, о чем говоришь».


Теперь, шагая с Джорджем Орсоном к старому причалу, она снова думала об отъезде, вновь представляла себе самолет, улетающий куда — то в пустоту, как рисованный аэроплан за поля страницы комикса — в никуда.

Или можно остаться.

Надо серьезно и честно обдумать, сделать выбор. Известно, что Джордж Орсон замешан в какой-то противозаконной деятельности; известно, что он очень многого ей не рассказывает — у него масса секретов. Ну и что? Разве не секретность и загадочность привлекли ее в первую очередь? Нечего отрицать. А пока сами деньги реальные, пока в этом смысле положение можно поправить…

Дошли до постройки в конце дороги. Одноэтажный фасад с витриной, вывеска, на которой написано: «Универсальный магазин и заправка» — устаревшим шрифтом, а пониже перечень товаров: «Наживка… лед… сэндвичи… холодные напитки…»

Похоже, магазин закрыт со времен конных дилижансов. Возле таких заведений останавливаются путники в старых вестернах.

Хотя здесь все так, осознала она. Сухой ветер, суровый климат, пыль. Все превращается в древность.

Джордж Орсон стоял, склонив набок голову, прислушиваясь к слабому скрипу петель, на которых висит старая доска с рекламой сигарет. Его лицо ничего не выражает, как фасад магазина. Окна разбиты, забиты кусками фанеры, кругом мусор — вылинявшая обертка от конфеты, пластиковый стаканчик, листья и прочее кружатся в хороводе на заляпанном машинным маслом асфальте. Бензоколонки еще стоят, молчат.

— Эй! Есть здесь кто-нибудь? — крикнул Джордж Орсон.

Он ждал почти с надеждой, будто кто-нибудь в самом деле ответит, скажем, чей-нибудь призрачный голос.

— Здравствуйте! — крикнул он по-русски. Старая шутка. — Конисива!

Вытащил шланг из крепления на боку колонки, нажал для пробы на ручку подачи бензина, но, конечно, ничего не добился.

— Вот таким будет конец цивилизации, — сказал Джордж Орсон. — Как думаешь?

Когда Джордж Орсон был ребенком, озеро — водохранилище — было самым крупным в районе. Двадцать миль в длину, четыре в ширину, глубина у плотины сто сорок два фута.

— Пойми, — сказал Джордж Орсон. — Люди ехали отовсюду, из Омахи, из Денвера, за сотни миль. Во времена моего детства это было что-то потрясающее. Сейчас трудно представить, что здесь кипела жизнь. Помню — смотришь с дамбы, даже конца не видишь. Колоссальное озеро, особенно для бедного мальчишки из Небраски, который никогда океана не видел. А теперь похоже на кадры, снятые в Ираке. Один мой приятель-геолог рассказывал, как пересыхает Евфрат, показывал снимки — точь-в-точь похоже.

— М-м-м, — проворчала она.

Он любит вставлять такие подробности. Приятель-геолог — какой-нибудь одноклассник, с которым он бегал в школу в незапамятные времена. Знает самых разных людей, истории, мелочи, которыми время от времени старается произвести на нее впечатление и которые — да — она признает занимательными. Самой очень хотелось бы знать людей, из которых выросли геологи, известные писатели и политики, как из однокашников Джорджа Орсона.


Люси подала заявления в три университета: Гарвардский, Принстонский, Йельский.

Только они ее привлекали — самые знаменитые, самые крупные…

Воображала себя в кампусах — стоит под статуей Джона Гарварда перед Юниверсити-Холлом, бежит через двор Маккоша в Принстоне с книжками под мышкой, идет по Хиллхаус — авеню в Нью-Хейвене, «красивейшей улице в Америке», согласно буклетам, по пути на прием в президентском доме…

Впервые появляется робко — у нее нет красивых нарядов, но это абсолютно не важно. Одежда простая, темная, скромная, можно даже сказать, загадочная. В любом случае вскоре все, подобно Джорджу Орсону, оценят ее тонкое остроумие, острую чуткость к абсурду, колкие комментарии в аудитории. Вместе с ней в комнате общежития будет жить какая-нибудь наследница, и, когда Люси, наконец, стыдливо признается, что она сирота, ее, может быть, пригласят на каникулах в Хэмптоны,[23] на мыс Код, куда-нибудь вроде того…

О таких фантазиях Джорджу Орсону не расскажешь. Он весьма критично относится к своему обучению в Лиге плюща,[24] хоть часто упоминает об этом. Придерживается не слишком высокого мнения о тех, с кем пришлось там общаться. «Смехотворная демонстрация привилегий, — говорит он. — Сплошь принцы и принцессы, наряжаются и жеманничают в ожидании, когда займут предназначенное им по праву место в первом ряду. Боже, как я их ненавижу!»

Он говорил ей это вскоре после того, как они вступили в интимную связь во время весеннего семестра в выпускном классе, когда она лежала в его постели, отвернув лицо, думая, что ей, должно быть, придется порвать с ним, уехав в Массачусетс, Коннектикут или Нью-Джерси. Объявить об этом, когда придут, наконец, сообщения о принятии, — будет больно, но в конечном счете, вероятно, к лучшему.

Через несколько дней по почте пришел первый отказ. Она обнаружила письмо, вернувшись из школы — Патрисия была на работе, — и села за кухонный стол, чувствуя на себе взгляд свысока материнской коллекции фарфоровых статуэток «Счастливые моменты». Круглоголовые детишки с огромными глазами, почти без рта и носа, читают вместе книжку, сидят на гигантском кексе, обнимают щенка, расставленные в пластиковом шкафчике с полками, который мать купила в аптеке. Люси развернула листок, разложила перед собой и разгладила. Хотелось бы сообщить иное решение, было сказано там. Хотелось бы ее принять. Примите наши наилучшие пожелания.

Оглядываясь назад, она не понимает, почему была так уверена. Правда, почти в каждом классе получала высшие оценки — средний выпускной балл подпортила всего пара В+ по французскому у любезной, но непрощающей мадам Фурнье, которая никогда не одобряла ее произношение и артикуляцию. Она покорно вступала в разнообразные клубы: Национальное общество почета, «Будущие бизнес — лидеры Америки», «Модель Объединенных наций» и так далее. Попала в 94-й процентиль на отборочном тесте.

Теперь оказалось, что этого недостаточно. Джордж Орсон прав: надо раньше рассчитывать, со средних классов школы, даже с начальных; пожалуй, еще раньше. К тому времени, когда достигнешь возраста Люси…

Другие два письма с отказом были получены на следующей неделе.

Она знала, еще не вскрывая. Слыша с улицы глухой сердитый лай соседской собаки, наконец, одно распечатала и догадалась о содержании с первого слова.

«После…»

Накрыла лист ладонью, зажмурилась.

Так старалась. Несмотря на гибель родителей, несмотря на кошмарную ситуацию дома — пустой холодильник, счета, которые они с Патрисией еле-еле оплачивали на скудные деньги, заработанные сестрой в супермаркете, и остатки родительской страховки, пока обе питались готовыми замороженными блюдами, супами в банках, омерзительными хот-догами и начо[25] из супермаркета, которые приносила с работы Патрисия; не говоря уже о том, что у нее нет ни сотового телефона, ни плеера, даже компьютера, как почти у любого нормального ровесника…

Несмотря ни на что, она шла вперед — можно даже сказать, с определенным достоинством и изяществом; можно даже назвать ее героиней, — ежедневно шла в школу, по вечерам выполняла домашние задания, писала работы, поднимала руку в классе, ни разу не заплакала, ни разу не пожаловалась на то, что с ней происходит. Разве это не считается?

Видимо, нет. Ладонь по-прежнему закрывала текст, Люси смотрела на руку, как на выброшенную в сугроб перчатку.

Она ошибалась. Начинала понимать. Жизнь, к которой она продвигалась, в которой себя представляла, мысли и ожидания, которые всего пару недель назад были столь ощутимыми и весомыми, — все зачеркнуто и уничтожено. Онемение распространяется от ладони к предплечью, к плечу; лай по соседству как бы материализуется и застывает в воздухе.

Будущее — большой город, где она никогда не бывала. Город на другом конце страны, к которому она ехала на заднем сиденье машины со всем своим имуществом, следуя четко отмеченным на карте маршрутом, потом остановилась в зоне отдыха и увидела, что его больше здесь уже нет. Город, куда она направлялась, исчез — может, его тут и не было: если остановиться и спросить дорогу, служитель на заправке тупо на нее посмотрит. Даже не поймет, о чем идет речь.

«Прошу прощения, мисс, — вежливо скажет он, — по-моему, вы ошибаетесь. Никогда о таком месте не слышал».

Ощущение потери.

В одной жизни был город, куда едешь. В другой это лишь выдумка.


Не тот момент жизни, который приятно вспомнить, однако он невольно вспоминается. Одно из тех событий, которые не поймет Джордж Орсон, одно из того, чего она ему никогда о себе не рассказывала. Невозможно описать беседу с «членом приемной комиссии» в гарвардском офисе, когда она расплакалась.

«Вы не понимаете, — сказала Люси и не просто всхлипнула или заскулила: все тело словно опустело, в голову и лицо вонзились толстые иглы, острые булавки, сердце и легкие сжались. — У меня нет ничего, никого, — сказала она. — Я сирота, — сказала она, и губы потеряли чувствительность, и она почему-то подумала, будто сейчас ослепнет. Пальцы дрожали. — Мать и отец погибли», — сказала она, и в горле как бы разверзлась обширная рваная рана.

Вот каково реальное горе — прежде она его по-настоящему не испытывала. Все мгновения печали и грусти, пролитые в жизни слезы, уныние и меланхолия — дело настроения, проходящий скулеж. Горе — совсем другое.

Она выронила телефонную трубку, зажала ладонью рот, из которого вырвался устрашающий беззвучный выдох.

И когда Джордж Орсон через несколько недель предложил уехать вместе с ним из города, это показалось единственно разумным решением.


Они дошли до края лодочного стапеля — наклонной бетонной плоскости, уходившей в пустое ложе бывшего озера, где на шесте торчала обшарпанная табличка с надписью: «Купаться и спускаться ниже 20 футов от причала запрещено».

— Хочу показать тебе, — сказал Джордж Орсон, махнув рукой вдаль, на какую-то точку на ровном песчаном дне с колючими сорняками, где некогда была вода.

— Ничего не вижу, — сказала Люси.

К тому времени она давно ушла в себя, все сильнее мрачнея на спуске с бывшего берега, но, конечно, Джордж Орсон не может читать ее мысли. Не знает, что она вспоминает величайшее унижение в своей жизни; не знает, что она подумывает об отъезде; не слышит, как она гадает, есть ли в старом доме какие-то деньги.

Хотя, естественно, чувствует настроение, откровенно старается ее развлечь. Пришла его очередь ее расшевеливать.

— Обожди. Тебе понравится, — сказал он, стиснув руку Люси и говоря все веселее, пока тащил ее дальше.

Личный персональный учитель истории.

— Вон там, дальше, ниже, был город, — сказал он, махнув на ходу рукой лекторским жестом. — Лемойн, — сказал он. — Так он назывался. Городок совсем маленький, поэтому, когда в тридцатых годах решили построить водохранилище, штат выкупил землю, постройки, переселил людей, и все кругом было затоплено. Фактически — не уникальный случай. Полагаю, таких сотни в Соединенных Штатах. «Города-утопленники» — так, по-моему, говорится. С развитием технологии строительства ирригационных водохранилищ и гидростанций людям пришлось посторониться…

Он помолчал, проверяя, привлек ли внимание.

— Таков прогресс, — сказал он.


И тут Люси увидела — город. Верней, то, что от него осталось; вообще не особо похоже на город. В водоеме клубится густая пыль, постройки впереди расплываются в дымке.

— Ух ты, — сказала она. — Фантастика.

— Собственная Атлантида в Небраске, — сказал Джордж Орсон, глядя на нее, улавливая реакцию. Она видела, что он собрался что-то сказать, а потом передумал. — Здесь накапливается колоссальная энергия, — сказал Джордж Орсон, послав ей привычную настойчивую и таинственную улыбку. Поддразнивал и одновременно был непонятно серьезным.

— Энергия, — повторила она.

Он улыбнулся шире, словно она точно знала, к чему идет дело.

— Сверхъестественная энергия, как говорится. Упоминается в каждой бредовой книжке: «Самые удивительные места в Америке», «Тайны Великих равнин» и так далее, ты меня понимаешь. Не скажу, будто я целиком отвергаю. Хотя думаю, что если есть энергия, то, по-моему, в основном негативная. Неподалеку отсюда происходила битва при Эш-Холлоу. Это было в восемьсот пятьдесят пятом году, когда генерал Уильям Харни привел шестьсот солдат в поселение индейцев сиу и они перебили восемьдесят шесть человек, включая женщин и детей. Это входило в план президента Пирса — знаешь, экспансия на Запад, Орегонская тропа,[26] увеличение численности армии Соединенных Штатов…

Люси нахмурилась. Наделась что-то услышать об их нынешнем положении, а он в очередной раз отвлекся. Болтает на любимые темы — убогая философия «нового века»,[27] смешанная с заговорщицким антиправительственным историческим анализом, — хотя одно время ей нравилось изложение его бредовых идей, не в последнюю очередь потому, что она получала возможность выступить в роли скептика.

— Ох, ладно, — сказала она, позволив теперь себе вновь вернуться к добродушно-шутливому тону, в котором они обычно беседовали друг с другом: серьезный учитель и строптивая ученица. — Наверное, поблизости есть секретные посадочные площадки инопланетных НЛО.

— Ха-ха, — сказал он.

И показал, и у нее по шее побежали мурашки.

Впереди и вверху из песка, грязи, косматых кустов, сорной травы поднимался, пожалуй, десяток конструкций, хоть «конструкции» не совсем точное слово.

Останки, подумала она. Части сооружений в разной степени разрушения и падения — основания и раскрошившиеся куски бетона, толстая восьмиугольная плита, продолговатая колонна, треугольный обломок стены, — все занесено хвостами песка. Сохранилась единственная каменная стена с прямоугольной дверью. Возможно, стена старого флигеля или сарая, покосившаяся над грудой сгнивших досок, покрытая тиной и водорослями, и на ней еще держится ржавая искореженная табличка. В конце предположительно бывшей улицы стоит более крупный каркас с четырьмя стенами, несколько ступенек ведут к каменному фасаду.

— Господи помилуй, Джордж, что это такое? — сказала она.

Другой постоянный аспект их отношений: она циник, он верующий, но ее можно почти всегда убедить — привести в изумление, убедительно рассуждая.

На этот раз ему удалось.

— Бывший храм, — сказал Джордж Орсон. Они стояли вместе, бок о бок, и она подумала, что он фактически прав насчет «негативной энергии» или чего там такого. — Разве не удачное место для совершения ритуала? — сказал Джордж Орсон.


Она вновь ощутила ту самую неподвижность и тишину конца света. Вспомнила, что говорил ей Джордж Орсон, когда они ехали по Индиане или Айове, и она еще в общих чертах толковала о поступлении в колледж: где-нибудь через годик вновь подаст заявление.

«На твоем месте я бы не трудился, — сказал Джордж Орсон и посмотрел на нее с характерной кривой усмешкой. — Когда тебе стукнет сорок, не будет иметь никакого значения, закончила ты колледж или нет. Вряд ли даже Йельский университет останется».

Люси строго на него посмотрела.

«Ну конечно, — сказала она. — Землей будут править обезьяны».

«Правда, — сказал Джордж Орсон. — Я даже не уверен, что к тому моменту останутся Соединенные Штаты. По крайней мере, в известном нам виде».

«Джордж, — сказала она, — я понятия не имею, о чем ты толкуешь».


А теперь, стоя на дне пересохшего озера, на ступенях старой церкви с мумифицированным трупиком карпа среди клочьев мха, затянутых паутиной, — теперь она с легкостью представляла, что Соединенные Штаты исчезли, мегаполисы сгорели, автострады запружены ржавыми машинами, так и не выехавшими из городов.

— Забавно, — говорил Джордж Орсон, — мать нас всегда уверяла, будто в ясный день видна под водой колокольня — миф, разумеется, но мы с братом без конца сюда плавали на резиновой лодке, ныряли, искали. Пожалуй, добирались — как тебе это понравится? — почти до середины озера, где в то время было весьма глубоко. Двенадцать — тринадцать морских саженей, а?

Он пришел в мечтательное состояние, она следила за его ткнувшим вверх пальцем.

— Вообрази, — сказал он. — Над нами семьдесят-восемьдесят футов воды, вон там стоит лодка, ты видишь, как мы вдвоем ныряем. Вроде акулы в глубине, видишь, как плещутся ноги, видишь поверхность воды…

Да. Она видела. Воображала себя на дне озера — мембрана воды нависает, как небо, по ней идет рябь от резиновой лодки, фигурки мальчиков дробятся в зеленовато-голубом свете, силуэты как птички, парящие в воздухе.


Люси содрогнулась, стряхнув воображаемую воду и детскую ностальгию.

Бледная пыль летит горизонтальными потоками близко к земле, проскальзывает змейкой по извилистым впадинам между песчаными дюнами и сорными травами. Все краски размыты пылью и светом, как на фотоснимке со слишком высокой яркостью и контрастом.

Ничего подобного не было в ее собственном детстве: никакого идиллического отдыха на пляжах, никаких надувных лодок, никаких загадочных подводных городов. Можно вспомнить плавание летом в помпейском бассейне, пробежки под дождевальной установкой во дворе с Патрисией, пухленькой девочкой в закрытом купальнике, ловившей открытым ртом брызги.

Бедная Патрисия, подумала она.

Бедная Патрисия моет посуду, стирает, жалобно смотрит на Люси, которая сидит на диване перед телевизором. Как будто она чересчур хороша, чтобы убрать за собой. Возможно, думала Люси, для них обеих лучше, что она исчезла. Может, Патрисия стала счастливее.

— А, — сказала Люси, — где сейчас твой брат? Ты звонишь ему, разговариваешь или еще что-нибудь?

Джордж Орсон сморгнул. Видно, тоже выныривал из воспоминаний, потому что сначала опешил. Словно вопрос его озадачил. Потом опомнился.

— Он… собственно, его больше нет, — сказал, наконец, Джордж Орсон. Сморщил лоб. — Утонул. Где-то… по-моему, милях в пяти к северу отсюда. Ему было восемнадцать. В том году окончил школу, я был в колледже, еще в Нью-Хейвене, и, должно быть… — Он помолчал, как бы поправляя картину на стене своей памяти. — Должно быть, пошел ночью поплавать и… вот. Никто не знает, что случилось, поскольку он был один, и никто не понял, как это случилось. Он был великолепным пловцом.

— Ты не шутишь? — сказала она.

— Разумеется, нет, — сказал он и взглянул на нее с ласковой укоризной. — Зачем шутить такими вещами?

— Господи боже мой, Джордж, — сказала она, и оба умолкли, глядя вверх на тонкие завитки сланцевых облаков, растянувшиеся по небу. Бывшая поверхность воды расстилалась в двенадцати морских саженях над ними.

Люси не знала, что думать. Давно они вместе? Почти пять месяцев? Во время многочасовых разговоров обсуждались разные истории, фильмы, его учеба в Йеле, приятель-геолог, приятель-фокусник, чокнутые компьютерщики в Атланте, всевозможные пустяки, а она до сих пор не сложила основную канву его жизни.

— Джордж, — сказала Люси, — тебе не кажется странным, что ты мне никогда не рассказывал о своем погибшем брате?

Она старалась выдерживать обычный тон дружеской болтовни, но голос зазвенел, и возникло кошмарное ощущение близости того же неудержимого приступа плача, как во время телефонного разговора с членом приемной комиссии Гарвардского университета.

— Я тебе рассказала о своих родителях, — сказала она.

— Рассказала, — сказал Джордж Орсон. — И знаешь, что я всегда высоко ценю твою откровенность. — Он слегка передернулся, не желая спорить и не желая ее огорчать. Выражение лица нерешительно изменилось, и Люси задумалась, не поймала ли его на правде, как других ловят на лжи. — Хочешь правду? — сказал он. — Вряд ли тебе полезно слушать рассказы о другой трагической смерти. Когда еще тяжко переживаешь собственную потерю. Тебе надо отделаться от всего этого, Люси. Действительно, ты рассказала мне о родителях. Но на самом деле не хочешь говорить об этом.

— М-м-м, — протянула она, потому что, возможно, он прав; возможно, в конце концов, он ее понимает. Но разве она действительно переживает потерю так тяжко, как ему кажется?

— Кроме того, — сказал он, — мой брат погиб давным-давно. Я не слишком часто вспоминаю об этом. В основном только здесь.

— Понимаю, — сказала она, и они сели на искрошившиеся ступени старого храма. — Понимаю, — повторила она, и голос опять зазвенел, задрожал.

Вспомнилось, как однажды отец брал их с Патрисией на рыбалку на озеро Эри в лодке с гидролокатором, помогавшим отыскивать крупную рыбу. Представила себе, как Джордж Орсон прощупывает локатором свою память, отыскивая тень брата, скользящую в темной воде.

— А… ты по нему не тоскуешь? — сказала она.

— Не знаю, — сказал, наконец, Джордж Орсон. — Конечно, тоскую в определенном смысле. Естественно, меня потрясла его смерть, ужасная трагедия. Но…

— Но что? — спросила Люси.

— Но четырнадцать лет — долгий срок, — сказал Джордж Орсон. — Мне тридцать два года. Возможно, ты еще не понимаешь, что за такое время проходишь много жизненных этапов. С тех пор я побывал разными людьми.

— Разными? — переспросила она.

— Десятками.

— Правда? — сказала она. И снова почуяла, как сквозь нее прошла волна теней — разных людей, которыми она сама хотела бы стать, — печали и тревоги, которых она старалась не замечать, шевельнулись внутри, словно айсберг. Неужели они опять праздно болтают? Или ведут серьезную беседу? — А… — сказала она. — А… сейчас ты кто?

— Сам точно не знаю, — сказал Джордж Орсон и долго смотрел на нее зелеными глазами, которые метались мелкой рыбешкой по ее лицу. — Хоть, по-моему, это не страшно.

Она позволила ему погладить себя по руке. По костяшкам, по пальцам, по кончикам пальцев. Он дотронулся до ноги, как всегда, когда особенно сосредоточивал на ней внимание.

Да, он любит ее, подумала она. Почему-то кажется, что он единственный, кто ее по-настоящему знает. Настоящую Люси.

— Слушай, — сказал Джордж Орсон. — Что, если я предложу тебе отказаться от твоего прежнего «я»? Прямо сейчас. Что, если я предложу прямо здесь похоронить Джорджа Орсона и Люси Латтимор? Прямо в этом мертвом городе?

Не стоит его опасаться, думала она. Он ей ничего плохого не сделает. И все-таки в лице, в глазах видна непонятная нервирующая настойчивость. Она бы не удивилась, если бы он сейчас признался в каком-то ужасном поступке. Возможно, в убийстве.

— Джордж, — сказала она, слыша, как хрипло и неуверенно звучит ее голос в этой ровной впадине. — Ты меня стараешься испугать?

— Вовсе нет, — сказал он и взял ее руки в свои, крепко сжал, приблизил к ней лицо так, чтобы она видела яркий, живой, серьезный взгляд. — Нет, моя дорогая, клянусь Богом, я никогда не стану пугать тебя. Никогда. — И он с надеждой ей улыбнулся. — Просто… милая, вряд ли я смогу дальше быть Джорджем Орсоном. И если мы останемся вместе, ты уже тоже не сможешь быть Люси Латтимор.

Перед ними расстилалось ложе бывшего озера, заросшее сорняками. Собравшиеся у противоположного берега облака превращались из грязно-белых в темно-серые. Пыль неслась по равнине, некогда покрытой морскими саженями воды.

13

Майлс сидел в баре в Инувике, когда зазвонил телефон.

Он склонился над четвертой кружкой пива и сначала не понял, откуда идет звук — слабый компьютерный птичий щебет, как бы дошедший до него по воздуху из какого-то неизвестного места. Он бросил взгляд на бармена, потом через плечо, потом на пол за высоким табуретом, наконец, понял, что на самом деле чирикает трубка в собственном кармане.

Этот телефон он купил в местном радиомагазине, обнаружив, что свой ни с кем не соединяется. Одно из многих обстоятельств, не учтенных при отъезде из Кливленда. Одна из многих затрат, добавленных на кредитную карту за многолетние поиски Хейдена.


И вот на сей раз, кажется, не напрасно. Телефон в самом деле звонит.

— Да? — сказал он, слыша глухое молчание. — Да! Алло! — сказал он. Пока еще новой трубкой не пользовался, не знал, правильно ли нажимает на кнопки.

Потом прозвучал женский голос:

— Я по объявлению. — И Майлс сначала так обрадовался, услыхав чей-то голос, что синапсы в мозгу перепутались.

— По какому? — переспросил он.

— Ну, — сказала женщина, — по объявлению о розыске, там номер телефона указан, по которому надо звонить. Кажется, у меня есть сведения о разыскиваемом.

У нее было американское произношение, которого Майлс давненько не слышал, поэтому встрепенулся, ощупал карманы в поисках ручки.

— Кажется, я его знаю, — сказала она.


Он потрясающий детектив.

Среди прочего думал об этом по пути в Инувик. Полных десять лет после того, как ему стукнуло двадцать, ищет Хейдена, шатаясь вроде лунатика с одной случайной работы на другую, стараясь все — таки закончить колледж, получить высшее образование, и постоянно знает, что у него другое «истинное» призвание. Его истинное призвание — быть «детективом»; его истинное призвание — искать Хейдена; все попытки жить нормальной жизнью перемежаются — прерываются — периодами одержимых поисков Хейдена: сбором и просеиванием информации, тратой денег и пополнением кредитных карточек для продолжения долгой бесплодной погони.

Впрочем, сказать по правде, за все те годы он мало что сделал, только исписал бесчисленные блокноты вопросами, не имеющими ответа.

Хейден шизофреник? Душевнобольной или симулянт?

Неизвестно.

Хейден действительно верит в свои «прошлые жизни», если да, то как это связано с его интересом к «силовым линиям», «геодезии» и «духовным местам»? Или это тоже обман для отвода глаз?

Неизвестно.

Виноват ли Хейден в пожаре в доме, в котором погибли мать и мистер Спейди?

Неизвестно.

Зачем Хейден был в Лос-Анджелесе и в чем заключалась его работа в качестве «консультанта по потокам остаточной прибыли»?

Неизвестно.

Что представляла собой его дипломная работа по математике в филиале Миссурийского университета в Роли? Как он стал магистром, даже не имея степени бакалавра?

Неизвестно.

Что стало с молодой женщиной, с которой он встречался в Миссури?

Неизвестно.

Каким образом Хейден связан — если связан — с «Эйч-Ар Блок», «Морган Стэнли», «Леман бразерс», «Меррил Линч», «Ситигруп» и так далее?

Неизвестно.

Почему Хейден опасается миссис Маталовой из «Чудес Маталовой»?

Неизвестно.

Почему Хейден в Инувике? Он действительно в Инувике?

Неизвестно.


Майлс сидел за стойкой бара, уставившись в свой журналистский блокнот на спиральке, куда внес эти и другие вопросы аккуратными прописными печатными буквами, его почерком, который с детства был бледным подражанием изящному почерку Хейдена.

Он прижал трубку к уху.

— Да, — сказал он. — У вас есть сведения о… пропавшем? — Понимал, что голос звучит недоверчиво и колеблется. Женщина молчала. — Мы… как сказано в объявлении, ах… готовы выплатить вознаграждение, — сказал Майлс.

Вознаграждение. Вероятно, можно будет получить еще один аванс по кредитке.


Он еще не опомнился. Восемьдесят четыре часа с несколькими перерывами на сон в машине на обочине, свернувшись на заднем сиденье, уткнувшись коленями в подбородок, подсунув под голову тонкое одеяло. Однажды, очнувшись, понял, что видит на небе северное сияние: легкие вьющиеся дымки светятся флуоресцентно-зеленым, как светится, по его представлению, зависший над тобой НЛО. К тому времени, когда наконец прибыл в Инувик, уже покинул физическое тело и перешел в астральное состояние. Снял номер в мотеле в центре города — «Эскимо-Инн», — думая, что отключится в туже минуту, как ляжет в постель.

Было поздно, но солнце все светило. Полуночное солнце, подумал он, — смутный глухой желтый свет, будто мир заключен в подвале, освещаемом голой лампочкой в сорок ватт, — задернул плотные шторы светомаскировки и сел на кровать.

В ушах звенело, кожа как бы слегка мерцала. Шорох автомобильных колес по асфальту внедрился в тело, движущееся вперед, вперед, вперед, и жалко, что не хватило присутствия духа купить пива, прежде чем вселяться.

Вместо того он сидел в номере, тупо моргая, со старым атласом на коленях. Потрясающий детектив, думал он. «Доминион Канада» обозначено в атласе, треугольные строительные плиты Альберты, Саскачевана, Манитобы окрашены в сиреневый, апельсиновый и розовый цвета жевательной резинки, над ними громоздятся мятно-зеленые Северо-Западные территории. Провинции Нунавут на этой карте еще нет. На этой карте мальчишка Хейден начертал рунические знаки, тянущиеся по всей длине полуострова Тактояктук от моря Бофорта до Сакс-Харбор.

Майлс представил себе Хейдена, закутанного в эскимосскую шубу с отороченным мехом капюшоном, едущего по равнине замерзшего моря на собачьей упряжке, а за ним покров льда разбивается на неровные зубчатые куски. Бесцветные морские птицы кружат над головой, крича: «Текели-ли! Текели-ли!»


Ему уже приходило в голову, что это, возможно, очередной тупик.

Еще один Кульм, штат Северная Дакота.

Еще один Роли, штат Миссури.

Еще одно унижение, как в башне «Дж. Пи. Морган Чейз» в Хьюстоне, где охранник вывел Майлса из вестибюля и доставил на площадь. «Мистер, вас уже предупреждали», — сказал он.

Как во всех случаях, когда он был уверен, что вот-вот отловит в конце концов Хейдена.

На последнем отрезке пути по демпстерскому хайвею принимал таблетки кофеина, и теперь сердце не хочет сбавлять темп. Чувствуется его пульсация в глазных яблоках, в подошвах, в корнях волос. И хотя он ужасно устал — невероятно устал, — хотя растянулся на тонком мотельном матрасе и вжался головой в подушку, непонятно, сумеет ли заснуть.


Попробовал заняться медитацией. Вообразил себя в своей квартире в Кливленде: широкие белые занавески колышутся на утреннем ветру, щека прижата к замечательной сверхплотной подушке, специально купленной в фирменном магазине постельных принадлежностей, сейчас он встанет, отправится на службу в «Чудеса Маталовой», навсегда бросив детективную работу.

Ему было двадцать девять, когда он вновь вернулся в Кливленд — из последней экспедиции, путешествия в Северную Дакоту, — решив, что возвращение домой, в город своего детства, принесет ощущение стабильности и равновесия. Шли месяцы, от Хейдена ничего не было слышно, казалось, мозги прочищаются, на душе проясняется. Вступление в новую фазу жизни.

Кливленд находился не в лучшем состоянии. На первый взгляд казалось, будто он корчится в последних смертельных спазмах: инфраструктура рушится, магазины закрыты и заколочены досками, авеню Эвклида — большая центральная улица — разорена, асфальт содран и громоздится кучами вдоль тротуаров, вместо левой полосы грязная канава, огражденная оранжевыми строительными цилиндрами; прекрасные старые здания — «Мэй компани», «Хигбис» — опустошены; кругом пустые стоянки и призрачные пакгаузы.

Все это продолжалось, сколько он себя помнил, — город год за годом превращался в руины, погружался в отчаяние, люди всегда с тоской говорили о его былой славе, но Майлс никогда серьезно не относился к таким разговорам.

Теперь же город выглядел так, словно его разбомбили и бросили. Проезжая через центр, Майлс испытывал апокалипсическое ощущение — ощущение последнего оставшегося на земле человека, хотя впереди шли другие машины, хотя он видел темную фигуру, исчезнувшую в дверях убогой таверны. Такое ощущение возникает, когда ты проснешься, а все твои любимые умерли. Все умерли, а мир остался, суровый, бездумный, в небе кишат чайки и жаворонки. Аэростат летаргически проплывает в дымке над бейсбольным полем, как старый воздушный шар, выброшенный в грязное озеро.


Однако необходимо мыслить позитивно! Не все так погано, говорила мама.

Он снял квартиру на бульваре Эвклида, недалеко от Университетской площади, фактически недалеко от той улицы, где росли они с Хейденом.

Но не собирался думать об этом.

Квартира располагалась в старом кирпичном особняке под названием «Хайд-Армс», облицованном бурым песчаником. Третий этаж, одна спальня, деревянные полы, обновленная кухня, отопление и вода включены в плату, кошки разрешаются.

Он подумывал завести кота, поскольку поселился прочно. Крупного дружелюбного черно-белого кота в смокинге, мышелова, думал он, компаньона, и эта мысль ему нравилась не в последнюю очередь потому, что Хейден всегда испытывал ужас перед кошками, веря в разнообразные суеверия насчет их «силы».

Нашел в телефонной книге одного из своих старых школьных приятелей — Джона Рассела — и был по-настоящему удивлен и тронут радостью Джона Рассела, когда тот его услышал. Они вместе играли на кларнетах в походном оркестре, всегда держались рядом, и Джон Рассел сказал: «Может, где-нибудь выпьем? Я бы с удовольствием!»

Именно на это надеялся Майлс, возвращаясь в Кливленд. Вечер со старым приятелем, возобновленная дружба, знакомые места, легкие, но серьезные беседы. Через пару дней они сидели в пабе «Парнелл», симпатичном угловом заведении рядом с элитарным кинотеатром, где были настоящий ирландский бармен — «Чем вас угостить, джентльмены?» — прогудел он с приятным акцентом — и два телевизора, скромно вмонтированные в ниши над бутылками со спиртным — шел бейсбольный матч, на который посетители время от времени обращали внимание, а тем временем из музыкального автомата доносился рок со слабым университетским налетом; клиентура сдержанная и одновременно расслабленная, не слишком шумная, не слишком тихая.

Этот бар мог быть моим, думал Майлс, воображая сценарий, в котором он регулярно встречается здесь с компанией друзей за выпивкой, их жизнь движется в установленном ритме с забавными осложнениями, как в телевизионном шоу с хорошо подобранным ансамблем. Он был бы смешным неврастеником, возможно завязавшим романчик с хорошенькой, острой на язык молоденькой девушкой — возможно, с татуировкой и пирсингом, — которая будоражит его жизнь интересными и потешными выходками.

— Просто фантастика, что я тебя вижу, — сказал Джон Рассел, пока Майлс смущенно выслушивал его восторги. — Честно. Десять лет — даже не верится. Господи помилуй, больше десяти! — И Джон Рассел прижал к щекам ладони, комически изображая изумление. Майлс позабыл нелепые диковатые жесты Джона Рассела, словно он учился выражать эмоции по рисованным фильмам и любимым видеоиграм. — Что ж ты поделывал? — спросил Джон Рассел, вскинув глаза, как будто готовился выслушать примечательную историю. «Гомункулус!» — восклицал он в их детские годы, что означало: «Невероятно!» — Майлс, — сказал он. — Где ты был столько лет?

— Хороший вопрос, — сказал Майлс. — Сам гадаю.

Он был в нерешительности. Не хотел вдаваться в подробности насчет Хейдена, что было бы, по его мнению, смешно и в любом случае преувеличенно. Что сказать? «В основном потратил последние десять лет своей жизни на поиски сумасшедшего брата-близнеца. Ты ведь помнишь Хейдена?»

Даже упоминание имени Хейдена может принести несчастье.

— Не знаю, — сказал он Джону Расселу. — Фактически, можно сказать, бродяжничал. Много чем занимался. Знаешь, мне понадобилось почти шесть лет, чтобы закончить колледж. Были… некоторые проблемы…

— Слышал, — сказал Джон Рассел, принимая, по предположению Майлса, сочувственное выражение. — Соболезную насчет твоих родителей.

— Да, — сказал Майлс. — Спасибо. — Что дальше? Что ответить на сочувствие, выраженное с таким опозданием? — Сейчас мне уже лучше. — Он решил, что это хороший ответ. — Было трудно, но… я собрался с силами, прошли годы… думаю теперь осесть на какое-то время. Знаешь, найти работу, что-нибудь такое.

— Определенно, — сказал Джон Рассел и кивнул, будто Майлс четко выразил свои мысли.

Какое облегчение! Пока они дружили, Джон Рассел всегда был жизнерадостным, покладистым, сговорчивым мальчишкой — идеальным приятелем, когда у тебя ненормальный брат, тяжелая жизнь дома и ты не особо умеешь общаться с людьми, — и теперь он в принципе не изменился, хотя в остальном радикально состарился: волосы отступили со лба, голый купол черепа кажется длиннее, подбородок обвис, живот, ляжки, зад отяжелели, так что фигура слегка напоминает кеглю в боулинге. Адвокат по налоговым вопросам.

— В данный момент не ищу ничего конкретного, — говорил Майлс. Он все еще чувствовал легкое смущение и воинственность, ничего не поделаешь. — Какую-нибудь работу… и, не знаю, может быть, в школу вернуться? Пожалуй, надо больше сосредоточиться на своей жизни. Потерял много времени.

Но Джон Рассел только сочувственно склонил набок голову.

— Кто знает? — сказал он. — Я иногда фактически жалею, что не поездил, немножечко слишком прочно осел. — И мрачно похлопал по круглому животу.

— По-моему, почти все попусту тратят жизнь, так или иначе, — сказал Джон Рассел. — Знаешь, я как-то старался прикинуть, сколько потратил времени на видеоигры и телевизор. По грубой оценке выходит девяносто одну тысячу часов. Возможно, на самом деле цифра умеренная, но ведь в целом это несколько больше десяти лет. Должен сказать, я чуть-чуть испугался, хотя не перестал смотреть телевизор и играть в игры, но, по-моему, это печально.

— Ну, — сказал Майлс, — трудно рассчитывать такие вещи.

— Я электронную таблицу составил, — сказал Джон Рассел. — Покажу тебе как-нибудь.

Майлс кивнул.

— Здорово, — сказал он и подумал, как обрадовала бы Хейдена идея Джона Рассела об «электронной таблице».

«Этот тип хуже нас с тобой чокнутый, Майлс», — говорил Хейден.

А Майлс возражал. «Мы не чокнутые, — говорил Майлс. — И он тоже».

«Ох, я тебя умоляю!» — говорил Хейден.

Помнится, как его позабавил тот факт, что Джона Рассела обязательно называют одновременно по имени и фамилии. «Какая потешная аффектация, — говорил Хейден. — Хоть на самом деле мне нравится». И потом представлял небольшую пародию на деликатную куриную походку Джона Рассела, которую Майлс невольно признавал смешной. Даже теперь трудно не видеть в Джоне Расселе комический персонаж.

Но он не собирается думать о Хейдене.

— Когда-нибудь, — сказал он Джону Расселу.

Они с Джоном Расселом взяли по пинте пива, оба поднесли к губам кружки и сделали по глотку. Улыбнулись друг другу, и Майлс осознал, как отчаянно хочет, чтобы они были друзьями, нормальными друзьями, но вместо этого наступило неловкое молчание, которое он не знал, чем заполнить. Джон Рассел прокашлялся.

— В любом случае, — сказал Джон Рассел, — люди идут разными путями. Ты, например, слышал про Клейтона Комба? Помнишь его?

— Конечно, — сказал Майлс, хотя много лет не вспоминал Клейтона Комба.

Это был мальчик в школе Хокен, которого они с Джоном Расселом не любили: блестящий ученик, пользующийся популярностью, обожаемый почти всеми, спортивный, симпатичный, но вдобавок, по их мнению, снисходительный болван. С самодовольной улыбкой, омерзительной до невозможности, какой Майлс никогда ни у кого больше не видел.

— Ты не поверишь, — конфиденциально сказал Джон Рассел. — Все его считали абсолютно благополучным. А вышло так, что он покончил с собой. Стал инвестиционным банкиром в Ай-эн-джи, и там разразился какой-то ужасный скандал. Клейтон заявил о своей невиновности, но его осудили, приговорили к пятнадцати годам тюрьмы, и тогда он… — Джон Рассел многозначительно вздернул брови. — Повесился.

— Какой кошмар, — сказал Майлс.

И действительно, хотя не обязательно сильно переживать по этому поводу. Помнится, Хейден терпеть не мог Клейтона Комба, изображая, как он с улыбкой запрокидывает голову, будто удостоился аплодисментов. Хейден поднимал руку, помахивая воображаемой восхищенной толпе, словно королева красоты на движущейся платформе, и Майлс с Джоном Расселом непременно покатывались со смеху над этой пародией.

А потом — ничего не поделаешь — в нем проснулся детектив и прищурился.

Разве Ай-эн-джи не входит в число многих компаний, на которые имеет зуб Хейден?

Разве он не упоминал о ней в электронных сообщениях? Не произносил о ней злые тирады?

Но он не позволил себе свернуть на эту дорожку.

— Бедный Клейтон, — пробормотал он. — Как… — сказал он, — как странно.


Неужели? Действительно странно?

Он думал об этом всю неделю после того разговора с Джоном Расселом. Почему все опять возвращается по кругу к Хейдену? Почему нельзя просто посидеть и мило поболтать со старым приятелем? Разве не может быть, что история Клейтона Комба родилась из отрывочных слухов? И он отказался от расследования. Не собирается разыскивать сообщения в средствах массовой информации, не собирается погружаться в параноидальные фантазии.

Хейден погубил жизнь Клейтона Комба и довел его до самоубийства?

Неизвестно.


Он себя в тот момент чувствовал совсем беззащитным и уязвимым. Беспомощным, беспокойным и неустроенным, и все вспоминал слова Джона Рассела: «Почти все попусту тратят жизнь, так или иначе».

Необходимо сменить направление, думал Майлс. Можно мудро распорядиться собственной жизнью, если только подумать о ней. Надо просто составить план и твердо ему следовать.

Однако, несмотря на благие намерения, обнаружилось, что он вновь влез в архивы.

Обнаружилось, что он смотрит в окно своей квартиры, устремив взгляд к северо-востоку над верхушками пригородных деревьев. В нескольких кварталах отсюда находится улица, где жила его семья, и он чувствовал, что старый дом посылает сигналы, не поддающиеся интерпретации, телеграфирует о своем отсутствии, потому что, конечно, его больше нет.

Подумал пойти посмотреть на место.

Интересно, что там осталось, гадал он. Заросший травой пустырь? Новый дом вместо старого? Может, найдется что-нибудь знакомое?

Дом сгорел, когда он учился на втором курсе университета Огайо. К тому времени Хейден пропадал уже больше двух лет, и Майлс никак не мог заставить себя вернуться. Зачем? Отец, мать, даже отчим мистер Спейди мертвы, незачем возвращаться, кроме удовлетворения гаденького любопытства, которое он в конце концов поборол. Не хочется видеть руины, обугленные балки, рухнувшую крышу, сгоревшие остатки мебели; не хочется представлять огонь, пылающий в окнах, соседей, собравшихся на газоне по прибытии пожарной машины и «скорой».

Не хочется представлять себе Хейдена, который, возможно, стоял там, в тени кустов сирени на краю двора, возможно, еще с необходимыми для поджога средствами в рюкзаке за спиной.

Нет никаких реальных свидетельств, ничего, кроме живого моментального снимка в воображении, столь четкого, что он порой невольно присовокупляет дом к шлейфу преступлений Хейдена. Дом, мать и мистер Спейди.

А теперь, думал он, еще бедного Клейтона Комба, повесившегося в тюремной камере. Вспомнил, как Хейден изображал Клейтона Комба: вздернутый подбородок, закатившиеся глаза, себялюбиво выпяченные губы.

Внизу под его окном на третьем этаже видна крыша соседнего здания; высохшая газета еще скручена в трубку, перетянута резинкой, но уже медленно разлагается; растрепанные листья несутся по переулку стайками птиц или футболистов в атаке; появляется ярко сверкающий вертолет, летит низко над деревьями, перемалывая толстыми винтами воздух. Наверняка к больнице, думал Майлс, сурово за ним наблюдая. Хейден долго верил, что за ним следят вертолеты.


Через несколько дней Майлс нашел работу. Или, скорее (как он иногда думал), работа нашла его.

Удалось в центре города пройти несколько собеседований в качестве программиста невысокого уровня, ассистента по информационным технологиям, «вспомогательного сотрудника» в публичной библиотеке — ничего впечатляющего, но кто знает? Он думал, что осел, устроился, надо быть упорным, настойчивым оптимистом, хотя трудно быть оптимистом, шагая по Проспект-авеню. Слишком много пустых магазинных витрин с давно выцветшими табличками «Сдается в аренду», слишком много беззвучных кварталов. Возможно, опять думал он, возвращение было ошибкой.

Так он думал, увидев старый магазин «Чудеса Маталовой» сразу за углом Четвертой улицы, примостившийся между старинными ювелирными лавками и ломбардами.

Удивительно, что он еще существует. Казалось бы, в последнюю очередь должен был выскочить из нисходящих витков экономической спирали, на которых сгинуло большинство подобных предприятий в центре города. Много лет Майлс даже не вспоминал «Чудеса Маталовой» — определенно не вспоминал после смерти отца, когда им было по тринадцать лет.

В детстве отец часто брал с собой Майлса и Хейдена, отправляясь в этот магазин. Лакомая награда — отправиться с отцом в необычное захудалое заведение. Он называл его «волшебной лавкой».

Им никогда не разрешалось присутствовать на отцовских выступлениях в качестве клоуна, в качестве фокусника и тем более в качестве гипнотизера. Дома он был сдержан, в нем не было ничего театрального, поэтому визиты с ним в «Чудеса Маталовой» производили на них очень сильное впечатление. Отец держал их за руки. «Ничего не трогайте, мальчики. Только глазами смотрите». Что было чрезвычайно трудно — в конце концов, бесчисленные ряды полок от пола до потолка волшебной лавки забиты древностями, старинными устройствами и механизмами, деревянными горгульями вроде шахматных фигур, фарфоровыми наперстками, боа из перьев, цилиндрами и пелеринами, в серебряной клетке сидит пожилая макака-резус…

…потом появлялась старушка, миссис Маталова. Она вовсе не тряслась от старости, хотя спина согнулась вопросительным знаком, горбом выпирая под яркой шелковой блузкой. Волосы — пух одуванчика — выкрашены в персиковый цвет, губы намазаны красной блестящей восковой помадой, как у актрис старого немого кино.

«Ларри, — произносила она с русским акцентом, — как я рада вас видеть!» Отец отвечал легким поклоном.

Увидев Майлса и Хейдена, миссис Маталова проявляла драматургически замедленную реакцию, медленно втягивая воздух сквозь зубы и широко тараща глаза.

«Ох, Ларри, — говорила она, — какие прелестные мальчики! Просто сердце замирает».

Майлс вспоминал это, как сказку из детской книжки, не как реальное событие. Как выдуманную Хейденом ложь. Поэтому вовсе не удивился, видя, что «Чудеса Маталовой», по всему судя, закрыты. Складная металлическая решетка на входе опущена, узкая витрина заклеена бумагой.

Но все-таки сквозь решетку, сквозь матовое дверное стекло видно, что помещение не пустует. Он разглядел полки, а заглянув через решетку в просвет в стекле, заметил какое-то движение. Постоял в нерешительности и вскоре почувствовал себя идиотом за то, что еще чего-то ждет.

Тут дверь резко распахнула старуха и пристально уставилась на него из-за решетки.

— В розницу не торгуем! — визгливо крикнула она. — Ничего индейского, никаких коричневых рубашек, никаких кливлендских сувениров. У нас не розничный магазин. — Произношение грязное, акцент еще сильнее, чем помнится. Майлс стоял, задохнувшись, пока она махала на него рукой: «Прочь, прочь отсюда».

— Миссис Маталова?.. — сказал он.

Нечего говорить, постарела за семнадцать лет, пролетевшие с их последней встречи. Даже в его детские годы была пожилой женщиной, теперь практически превратилась в скелет. Усохла, уменьшилась в росте. Спина сгорбилась так, что позвоночник торчит хребтом, а голова склонилась к земле, поэтому она на него смотрит, как черепаха. Волосы совсем поредели, осталось лишь несколько клочьев, хотя все еще выкрашенных в персиковый цвет. Невероятно, что еще жива, думал Майлс. Ей должно быть сильно за девяносто.

— Миссис Маталова? — повторил он, стараясь говорить громко и четко, надеясь, что изображает обаятельную улыбку. — Не знаю, помните ли вы меня. Я Майлс Чешир. Сын Ларри Чешира. Приехал в Кливленд и…

— Минутку, — сварливо сказала старуха. — Что вы там бубните, ничего не слышу. Одну минуточку.

Понадобилась не минуточка, чтобы отомкнуть и поднять металлическую решетку, но, как только дверь открылась, она с явной готовностью его впустила.

— Извините, пожалуйста, за беспокойство, — сказал Майлс, оглядываясь на ряды полок, тех самых, что остались в памяти, слыша характерный для лавки старьевщика запах сигарет, пыли, сандалового дерева и отсыревшего картона. — Я, — робко сказал он, — не хотел к вам врываться. Много лет не был в Кливленде, сейчас просто шел мимо. Видимо, ностальгия. Мой папа был вашим давним клиентом.

— Ларри Чешир, да. Я тебя хорошо слышала, — строго сказала миссис Маталова. — Помню. Сама не тоскую по прошлому, но входи, входи. Говори, чем могу помочь. Ты что, тоже фокусник? Как отец?

— Ох, — сказал Майлс, — нет-нет.

Когда глаза привыкли к сумеркам, он увидел, что, в конце концов, со времен его детства магазин не изменился. Больше похож на старый гараж или чердак — полки тянутся вдаль к темным проходам, заваленным беспорядочными грудами частично вскрытых коробок. Перед полками теснятся столы, на каждом громоздятся старые персональные компьютеры первых поколений, с птичьими гнездами электрических кабелей и соединительных проводов. За одним конторским столом сидит темноволосая девушка — лет двадцати — двадцати одного? — в черной одежде, с черной помадой на губах, с остроконечными серебряными серьгами вроде зубов доисторического хищника. Она взглянула на него без всякого выражения, источая иронию.

— Нет-нет, — сказал Майлс, — определенно не фокусник. Собственно, я никогда не стремился… — Тут он почувствовал, что краснеет, непонятно почему. — Фактически я никто, — сказал он, глядя, как миссис Маталова пробирается между столами нетвердым, но на удивление резвым шагом, словно торопливо шагая по тонкому льду.

— Просто стыд, — сказала миссис Маталова, погрузившись в офисное кресло на колесиках с многочисленными вышитыми подушечками за спиной, жестом предлагая ему пройти и сесть. — Мне очень нравился твой отец. Добрая отзывчивая душа.

— Да, — сказал Майлс. Она права. Но сколько лет прошло с тех пор, как он знал отца? Старая боль проснулась и шевельнулась в груди.

— Бедняга! — сказала она. — Он был очень талантливым исполнителем, как тебе известно. Если б жил в другие времена, зарабатывал бы кучу денег вместо того, чтоб выступать на детских праздниках.

При этом старуха причмокнула языком, проставив ряд мягких восклицательных знаков, и Майлс подумал, что она упрекает его, молодого человека, безрассудно потратившего свою жизнь. Но миссис Маталова лишь проницательно на него посмотрела.

— А твой брат? — сказала она. — Как я понимаю, тоже не фокусник?

— Нет, — сказал Майлс. — Он…

Кто он? Возможно, в своем роде фокусник.

— Я вас обоих помню, — сказала миссис Маталова. — Близнецы. Красавчики. По-моему, ты был потише, — сказала она. — Майлс. Подходящее имя для маленького мышонка. А брат… — Она подняла палец и погрозила, ни к кому конкретно не обращаясь. — Спесивый. Вороватый! Я не раз видела, как он у меня что-то таскал, могла схватить за шкирку! Но… — Она пожала плечами. — Не хотелось твоего отца огорчать.

Майлс смущенно кивнул, оглянувшись на темноволосую девушку, которая созерцала его с почти незаметной насмешкой.

— Да, — сказал Майлс. — Он бывал… хулиганом.

— М-м-м, — протянула миссис Маталова. — Хулиганом? Нет. Думаю, хуже. — Она разглядывала Майлса долго, как ему показалось. — Мне тебя было жалко, — сказала она. — Такой робкий и с таким братцем!

Майлс ничего не сказал. Не ожидал оказаться в такой ситуации, в сером помещении без окон с флуоресцентным светом, со старухой и темноволосой девушкой, которые пристально его рассматривают. Не ожидал услышать, что отца — и его самого — так прочно помнят. Что сказать?

Миссис Маталова вытащила сигарету из кармана тонкого кардигана, но не закурила, а играючи вертела в пальцах.

— У меня была сестра, — сказала она. — Мы не близнецы, но разница в возрасте совсем небольшая. Жуткая хвастунья и воображала. Если бы не умерла, я никогда бы не выбралась из ее тени. — Она передернулась, чуть подняв брови. — Вот так… мне повезло.

Вновь полезла в карман, выудила прозрачную пластмассовую зажигалку, попыталась щелкнуть трясущимся пальцем. Майлс сделал неопределенное движение. Надо помочь?

Не успел решить — неожиданно заговорила темноволосая девушка.

— Бабушка, — резко сказала она, — не кури! — И Майлс замер на месте.

— Ах! — сказала миссис Маталова и мрачно взглянула на Майлса. — Еще одна, — сказала она, предположительно имея в виду девушку. — Тоже хулиганка. Курения не одобряет — зато наркотики! Наркотики вполне одобряет. Настолько, что явилась полиция и надела ей на ногу электронный датчик. Электрический браслет. Что скажешь? Теперь бедняжка у меня в заключении. Я держу ее здесь под замком, а если поднимет шум, то накидываю платок, как на клетку с попугаем.

Майлс не находил слов. В голове вертелось многое, много необычных открытий, хотя он переглянулся с девушкой, которая смотрела из-под завесы черных волос, и в их встретившихся глазах читалась масса сложных непостижимых посланий.

Тем временем миссис Маталовой удалось чиркнуть зажигалкой, и она сунула в рот сигарету, нанеся на фильтр татуировку из губной помады.

— Итак, — сказала она, вынеся ему оценку, — Майлс Чешир. Что привело тебя в Кливленд? Кто ты, если не фокусник?

Майлс призадумался над вопросом. Кто он? Оглядел стену, плотно увешанную черно-белыми фотографиями в рамках с изображением разнообразных актеров тридцатых — сороковых годов, в смокингах и накидках, в тюрбанах, с козлиными бородками, с театрально-вдохновенным выражением. Была там и сама миссис Маталова — миссис Маталова лет двадцати, не уступающая темноглазой красотой своей внучке, в цирковом трико с блестками и головном уборе из павлиньих перьев. Ассистентка фокусника, выступавшего в легендарном театре «Ипподром» на тридцать пять сотен мест, с прекрасной сценой, на месте которого теперь всего-навсего автостоянка на Восточной Девятой улице.

А вот и снимок отца. Высокий, величественный отец в накидке, с нарисованными гримом тонкими усиками, с волшебной палочкой в поднятой руке, с букетами роз и сирени, брошенными к его ногам. Взгляд добрый, грустный, словно он много лет назад знал, что Майлс будет смотреть на эту фотографию и опять горевать по нему.

— В компьютерах разбираешься? — заговорила миссис Маталова. — У нас в Сети широкие связи. Редко заключаем сделки без помощи Интернета. Сказать тебе по правде, я магазин уже не открываю. За последние двадцать лет можно по пальцам пересчитать покупателей, которые заходили с улицы и платили наличными. Тут теперь никого не осталось, кроме бездомных, магазинных воров и туристов с жуткими детьми. Детей я всегда ненавидела, — сказала миссис Маталова, и ее внучка Авива, вздернув брови, взглянула на Майлса.

— Это правда, — сказала она.

И Майлс сказал:

— Я хорошо разбираюсь в компьютерах. То есть, собственно, как бы работу ищу.


Потом ему трудно было объяснить, почему эта встреча произвела такой чрезвычайный эффект, не показавшись мелодраматичной и не внушив впечатления, будто он верит в ее… сверхъестественность.

— Я как бы растерялся, — говорил он потом Джону Расселу, когда они снова сидели у «Парнелла» и Майлс раздумывал о высказываниях миссис Маталовой.

«Мне тебя было жалко», — сказала она. И еще: «Если б она не умерла, я никогда не вышла бы из ее тени». И еще: «Спесивый. Вороватый!» И еще: «Могу тебя заверить, твой брат плохо кончит».

— Потрясающе, — сказал Джон Рассел. — Значит, продолжишь семейную традицию. В каком-то смысле здорово.

— Да, — сказал Майлс. — Пожалуй.


И теперь, когда он сидит в другом баре, за четыре тысячи миль от «Парнелла», в сознании прокатываются все эти мысли. Эти образы вспоминаются, когда он сидит в баре в Инувике, прижав к уху трубку сотового телефона. Горящий дом. Вертолет. Скрученная в жгут простыня на шее Клейтона Комба. Джон Рассел поднимает кружку пива, миссис Маталова сует сигарету в губы, намазанные восковой красной помадой.

Каждая картина четкая и герметичная, как карты Таро, выложенные одна за другой.

— Конечно, — сказал он в трубку той американке. — Да, абсолютно. Хочу с вами встретиться. Хочу поговорить подробнее. Может, мы…


Он почти весь день бродил по Инувику. Когда проснулся, по-прежнему было светло как днем; когда вышел, небо было синее, вылинявшее до белого на линии горизонта. На горизонте сбились тучи, как горы. Или, может быть, это горы, похожие на тучи, точно не скажешь. Выложенный кое-где бетонными плитами тротуар тянется между проезжей дорогой и стоянками возле многочисленных зданий — коробок, похожих на дешевые, поспешно построенные длинные одноэтажные торговые центры, обшитые рифленым железом, с тяжелыми головами спутниковых тарелок над крышами. При нем пачка объявлений о розыске, он задержался, наклеил одно на голый телефонный столб, и бумажка на миг нерешительно затрепетала на ветру.

Надо обойти весь город, думал Майлс. Стоял, листая указатель «Достопримечательности, учреждения и обслуживающие предприятия Инувика», бесплатно полученный у администратора отеля. Где могли видеть Хейдена? В книжном магазине «Северное сияние»? В знаменитом храме-иглу в честь Богоматери Победоносицы? В обширном кампусе университета Авроры? Он просмотрел перечень курсов с указанием преподавателей, и вспыхнула искорка подозрения. Microsoft Excel, первый уровень: Джордж Дулитл; рефлексология стопы: Ален Сен-Сир; новейшие методы первой помощи дикой природе: Феба Панч. Разве это не вымышленные имена?

Как насчет винного магазина в Инувике? Бары — скажем, «Безумный траппер»[28] или «Нанук»? Может, Хейден взял напрокат машину, посидел в библиотеке, позаимствовал на время какой-нибудь путеводитель и отправился… куда?


Боже! Вечно одно и то же. Начинаешь с полной решимостью, а когда доберешься до цели, уверенность тает.

Что вообще известно о Хейдене? За десять лет Хейден превратился в сплошную гипотезу — собрание постулатов и проекций, писем и электронных сообщений, полных паранойи и косвенных намеков, телефонных звонков среди ночи с пространными рассуждениями на занимающую его в данный момент тему. Хейден почти ничего после себя не оставил в многочисленных жилищах по всей стране, немногие знали или встречали тот или иной вариант Хейдена.

Например, в Лос-Анджелесе Майлс нашел пустую квартиру Хейдена Нэша — соседи описали темноволосого мужчину, возможно испанца, нелюдимого, замкнутого, так что никто с ним не заговаривал. Грязная комната была завалена пачками таблоидов, не поддающимися расшифровке компьютерными распечатками, вдобавок там стояло два десятка компьютеров с непоправимо поврежденными жесткими дисками. В Роли, в Миссурийском университете, помнили Майлса Спейди — блестящего молодого математика, худого светловолосого англичанина, получившего, по его утверждению, степень бакалавра в компьютерной лаборатории Кембриджа. Нашлись какие-то студенты-приятели, которым Хейден скармливал разнообразное вранье. Майлс прилежно записывал.

Один из знакомых сообщил, что его отец был знаменитым фокусником в Англии.

Другой поведал, что его отец был археологом, исследовавшим древние руины построек коренных жителей Америки в Северной Дакоте.

Третий сказал, что его родители погибли при пожаре в доме, когда он был совсем маленьким.

Эксцентричный малый, говорили они Майлсу. Интересно было его слушать.

«Знаешь, у него есть теория насчет силовых линий. Геодезия, знаешь? Мы без конца ходили к модели Стонхенджа в северном кампусе, и он брал с собой старую карту мира, которую сплошь исчертил значками…»

«По-моему, он не совсем нормальный. Математик хороший, но…»

«Рассказывал мне странную историю, как его загипнотизировали, и он вдруг вспомнил все свои прошлые жизни, потом смешную белиберду про пиратов, про древних царей, про какой — то фантастический мир…»

«Он говорил, что в подростковом возрасте пережил нервный срыв, мать поместила его на чердак и привязывала к кровати, он лежал по ночам без сна, воображал внизу пожар и как бы слышал запах дыма. Нельзя не посочувствовать, славный, добросердечный парень. Я даже не знал, что думать, когда он рассказывал такие жуткие вещи о собственном прошлом…»

«У него был брат-близнец, который погиб, катаясь по льду, когда им было по двенадцать лет. По-моему, он до сих пор считает себя виноватым. Правда, его страшно жалко… Знаешь… столько всего в глубине… под поверхностью…»


Очевидно, была и подружка, студентка по имени Рейчел, но она не стала с Майлсом разговаривать, даже дверь не открыла, когда он стоял на крыльце обшарпанного студенческого домика, выглянула через цепочку — один голубой глаз и серебристое лицо.

«Пожалуйста, — сказала она, — уходите. Не хочется звонить в полицию».

«Простите, — сказал Майлс. — Мне просто нужны сведения. О… гм… Майлсе Спейди. Мне сказали, вы можете помочь».

«Я знаю, кто ты, — сказала она. Глаз, обрамленный дверной щелью и отделенный от тела, быстро заморгал. — Полицию вызову».


Для настоящего детектива у него нет нерва — агрессивности, впечатляющей убедительности. Он ушел по ее приказанию, долго шагал, чувствуя, как решительность испаряется и рассеивается в октябрьской сырости.

В кампусе действительно стояла масштабная модель Стонхенджа. Уменьшенная наполовину реплика из гранитных блоков, вырезанных в университетской лаборатории струей воды под высоким давлением. Майлс постоял, глядя на четыре прямоугольные арки, отвернувшиеся друг от друга в разные стороны — на север, юг, восток, запад.

Ох, какой смысл, думал он, какой смысл преследовать бедную девочку? Зачем он вообще это делает? Надо просто жить собственной жизнью!

Только через несколько недель, через долгое время после отъезда из Роли, ему пришло в голову, что Хейден, возможно, был там.

Может быть, Хейден был у Рейчел Барри в тот самый день, когда Майлс заходил? Может, поэтому она его не впустила? Поэтому чуть приоткрыла дверь, оставив лишь узкую щелку? Он вообразил Хейдена, его силуэт где-то за прихожей — подслушивал, может быть, всего в нескольких футах от Майлса, стоявшего на лестнице.

Слишком поздно пришла эта мысль. Он задрожал. Нахлынула слабость.


— Алло! — сказал голос в трубке. — Алло! Вы слушаете?

И Майлс встрепенулся. Он в баре. В Инувике. Воспоминания промелькнули в сознании чередой иероглифов, пришлось сделать вдох-другой, чтобы вернуться в физическое тело.

— Да, — сказал он. — Конечно.

Постарался пробудить в себе детектива.

— Я… — сказал он. — Мы… — сказал он. — Мне очень хочется с вами поговорить. Можно условиться о личной встрече?

— Может быть, прямо сейчас? — сказала женщина. — Скажите где.

14

Сообщение пришло на компьютер в его первый вечер в Лас-Вегасе, и Райан снова невольно задергался.

Уже в третий или четвертый раз с ним неизвестно откуда связывается незнакомец, пишет по-русски или на каком-то другом восточноевропейском языке. В данном случае под именем «новый друг». Вот и сейчас пришло очередное.

новый друг: добро пожаловать в Лас-Вегас

Райан мигом выключил машину и сидел, чувствуя, как мурашки ползут по рукам и ногам. Почему он так реагирует на эту белиберду?

— Ну и дерьмо, — сказал он, сложив руки на стеклянной столешнице гостиничного стола, глядя в слепой черный монитор ноутбука.

Все шло прекрасно. Он довольно быстро усвоил детали и тонкости схемы Джея, научился, «как кряква кряканью», по выражению Джея, и не успел моргнуть глазом, как уже жонглировал почти сотней разных персоналий.

«Говорю тебе, ты мой сын, — сказал Джей. — У тебя талант».

А он в основном развлекался. Любил разъезжать — в машинах, самолетами, поездами «Амтрак», — каждую неделю другой город, новое имя, новая личность, которую надо на себя примерить, новая роль, словно каждая поездка — фильм, где он главный герой. Свободное плавание, иногда думал он. Плавание. Колоссальное облегчение доставляют свобода, хулиганство, превращение в ловкого афериста, преступника, вора, приключение, нарушение правил, постоянно маячащая, слегка манящая опасность.

И все-таки порой спокойствие исчезает на краткий момент — необъяснимые послания, подозрительный клерк в отделе транспортных средств, неожиданный отказ в кредите по карточке, — и внезапная старая паника пробивает затылок ознобом, за ним повсюду тащится некая тень, и он знает, что если оглянется через плечо, то она будет там.

В такие моменты он задумывался: хватит ли в конце концов нервов на такую жизнь?


Возможно, просто паранойя.

Он уже докладывал об аномалии, о непонятных сообщениях кириллицей, и Джей ничуть не встревожился.

«Не будь таким котенком», — сказал ему Джей.

«Разве это не… подозрительно?» — сказал он, но Джей был абсолютно спокоен.

«Обыкновенный спам, — сказал ему Джей. — Просто блокируй, смени имя пользователя, старик. Там куча всякой чепухи».

Джей объяснил, что пользовался интернет — серверами в Омске и Нижнем Новгороде, добывая IP-адреса,[29] поэтому, сказал он, неудивительно, что к ним порой приходят макулатурные русские сообщения. «Может, предлагают дешевые противозачаточные таблетки, увеличение пениса или горячих малолеток-лесбиянок».

«Правильно, — сказал Райан. — Ха».

«Не напрягайся, сынок», — сказал Джей. А Джей в принципе весьма осторожен, думал Райан. Если он не тревожится, то чего ему дергаться?


Однако он не включил компьютер.

Стоял с сотовой трубкой в руке, дожидаясь ответа Джея, глядя в окно тридцать третьего этажа отеля «Мандалай-Бей».

Перед глазами раскинулся Лас-Вегас: пирамида «Луксора», замковые башни «Экскалибура», голубое сияние гранд-отеля «Метро-Голдвин-Майер». Сам «Мандалай-Бей» представляет собой огромный золотой слиток на краю Стрипа.[30] По крайней мере, снаружи сверкает золотое отражающее стекло, так что никто не видит его за окном. Вымышленный городской пейзаж: такие архитектурные формы изображаются на обложках фантастических романов, которые он читал в средней школе, или в компьютерной графике для крупнобюджетных фильмов. Легко поверить, будто он высадился на другой планете или перенесся в будущее, и Райан приложил к стеклу ладонь, чувствуя приятный успокоительный холодок. Наружная стена номера сплошь стеклянная; отдернув шторы, стоишь на самой кромке, как ныряльщик на доске трамплина.

— Да? — сказал Джей, и Райан помедлил.

— Привет, — сказал он.

— Привет, — сказал Джей и умолк в ожидании.

Райан должен звонить только в экстренных случаях, но, кажется, Джей слишком мягок — или слишком тверд, — чтобы серьезно относиться к его тревогам. Иногда странно думать, что Джей действительно его отец, странно думать, что Джею было всего пятнадцать, когда он родился, и даже сейчас по виду не похоже, что у него есть двадцатилетний сын. Он выглядит не больше чем на тридцать. Было разумнее, часто думал Райан, считать его дядей.

— Ну, — сказал Джей. — В чем дело?

— Просто звоню для проверки, — сказал Райан, перенося трубку к другому уху. — Слушай, — сказал он, — ты сейчас не присылал мне сообщение?

— Мм, — сказал Джей. — Не думаю.

— А, — сказал Райан.

Услышал забурливший кальян при затяжке, неравномерный стук клавишей под пальцами Джея.

— Как тебе Лас-Вегас? — спросил Джей после паузы.

— Хорошо, — сказал Райан. — Пока все хорошо.

— Потрясающе, правда? — сказал Джей.

— Правда, — сказал Райан, глядя в тусклое городское пространство. Под ним шеренга такси медленно по-бычьи ползет к центральному входу, на фланкирующих здание пилонах расположены гигантские светодиодные экраны с мерцающими изображениями певцов и комиков над ожерельем включенных фар вдоль бульвара. — Просто… — сказал он.

…а в другом направлении, если отвернуться от Стрипа, аэропорт, сразу за старым, обнесенным дощатым забором мотелем через улицу; узкий кусок голой пустынной земли, несколько длинных одноэтажных магазинов, домов на широких участках, тянущихся к горам.

— Великолепно, — сказал он.

— Статую Свободы видно? — спросил Джей. — А башню «Стратосфера»?

— Угу, — сказал Райан. Видел свое отражение, висящее в воздухе у края окна.

— Люблю Вегас, — сказал Джей и задумчиво помолчал. Возможно, думал об инструкциях, разработанных вместе с Райаном; возможно, гадал, не надо ли их повторить, но Джей просто прокашлялся. — Самое главное, — сказал он, — я хочу, чтобы ты хорошо провел время. Оттянись пару раз, ладно?

— Ладно, — сказал Райан.

У него за спиной на кровати лежат стопки банкоматных пластиковых карточек, перехваченные резинками по десятку.

— Серьезно, — сказал Джей. — Можешь воспользоваться кое-какими…

— Да, — сказал он. — Слышу.


Стоял апрель. Прошел месяц после смерти Райана, и он успешно ее пережил. В основном, видимо, прошел все стадии по Кублер-Росс. На самом деле не было особого отрицания или условного согласия, а злость была даже приятной. Приятно воровать, чувствовать волны жара, переводя деньги с одного фальшивого банковского счета на другой, получая очередную кредитку по почте.

В ванной Райан нанес клей на голый скальп и приладил растрепанный светлый парик Казимира Черневского. Выбрил и насухо вытер верхнюю губу, смазал спиртовым раствором, наклеил усы. Надо признать, забавно маскироваться, забавен момент, когда на тебя из зеркала смотрит другое лицо.

Он давно уже уходил от себя — может быть, годы и годы выдумывал способы бегства — и теперь фактически это сделал. Выглядит весьма эффектно в ванной с зеркалом во всю стену, красивыми фаянсовыми раковинами, утопленной в пол джакузи, душевой кабиной с матовой стеклянной дверцей, унитазом в отдельной кабинке с настенным телефоном рядом с рулоном туалетной бумаги. Современно и изысканно, подумал он, надел черные очки Казимира Черневского, вычистил зубы.

«Оттянись пару раз», — сказал Джей.

И он подумал, ладно. Может быть, так и сделаю.


В последний раз Райан занимался сексом в младшей средней школе[31] и нажил на свою голову массу проблем.

Девчонку звали Пикси[32] — вот именно! — она с отцом переехала в Каунсил-Блаффс из Чикаго, и, хотя ей было пятнадцать — на два года меньше, чем Райану, — это была настоящая городская девчонка, гораздо более опытная и практичная, чем он.

Ходила с колечками в губе и в брови, с вытравленными белыми волосами с розовыми прядями, с подведенными черным карандашом глазами. Едва пяти футов ростом — отсюда Пикси вместо настоящего имени Пенелопа, — с фигуркой херувима или пухлого плюшевого мишки, с идеально гладкой оливковой кожей, большими грудями, пухлыми губами; уже на первой неделе в школе ее прозвали хоббитом, и Райан посмеивался вместе со всеми.

Он так никогда и не понял, что она в нем увидела, кроме того, что сидела позади него в тот период, когда они играли в секстете. Он на тромбоне, она на ударных; повернув голову, можно было ее видеть краешком глаза, и он первым делом обратил внимание на выражение ее лица — сосредоточенное и радостное внимание к своей партии, когда губы приоткрывались, палочки мельтешили в руках, словно она о них даже не думала, запястья и локти двигались изящно, свободно. И груди легонько вибрировали при решительном ударе по барабану.

Поэтому он не мог удержаться, тайком поглядывал время от времени, пока однажды не положил свой тромбон после занятий, прочищая мундштук, а она стояла рядом, смотрела на него, склонив набок голову. Он уложил разобранный инструмент в выстланный бархатом футляр и, наконец, взглянул на нее.

— Я тебе чем-нибудь могу помочь? — спросил он, и она вздернула одну бровь, ту самую, с тонким металлическим колечком.

— Вряд ли, — сказала она. — Просто пытаюсь понять, почему ты на меня все время пялишься, или у тебя аутизм[33] или еще что-нибудь?

Он не пользовался особой популярностью, привык, что многие над ним потешаются, поэтому стиснул губы и сунул щетку в трубку.

— Не понимаю, о чем ты, — сказал он.

Пикси передернула плечами.

— Тогда ладно, Арчи, — сказала она.

Арчи. Непонятно, что это значит, но ему не понравилось.

— Меня зовут Райан, — сказал он.

— Ладно, Терстон, — сказала она, снова окинув его оценивающим взглядом, с сомнением. — Можно спросить? — сказала она и, поскольку он продолжал укладывать инструмент, улыбнулась и с вызовом надула губы. — Тебе мама шмотки покупает или ты честно такой прикид любишь?

Райан поднял глаза от футляра, пригвоздив ее ледяным, по его мнению, взглядом.

— Я могу тебе чем-то помочь? — сказал он.

И Пикси приняла любезность за реальное предложение.

— Посмотрим, — сказала она. — Просто хочу сказать, что, если ты с собой что-нибудь сделаешь, с тобой правда можно будет трахнуться. — И снова изобразила кривую гангстерскую ухмылку. — Думаю, тебе такое интересно услышать, — сказала она.


Он вспоминал об этом, спускаясь в лифте, потом снова выбросил из головы, загнав почти в подсознание, где в последние годы покоится Пикси.

В кабине на миниатюрном светодиодном экране кипели какие-то музыкально-развлекательные сцены в бродвейском стиле, и стоявшая перед ним девушка переминалась с ноги на ногу, глядя видео. На ней была очень короткая юбка, невероятно длинные голые ноги росли как бы прямо от ребер, прекрасные мягкие загорелые ноги, и Райан их молча разглядывал. Юбка заканчивалась чуть ниже ягодиц. Он позволил себе скользнуть взглядом от бедер к лодыжкам, щиколоткам и ступням в сандалиях с розовыми подошвами. Наблюдал, как она выходит из лифта. Мужчина с ним рядом громко сглотнул.

— М-м-м, — протянул мужчина. — Видел? — Это был чернокожий мужчина лет пятидесяти, в розовой рубашке поло и зеленых штанах, с клюшками для гольфа в сумке. — Стоит посмотреть.

— Да, — сказал Райан, и мужчина помотал головой с преувеличенным восхищением.

— Будь я проклят, — сказал он. — Ты одинокий?

— Да, — сказал Райан. — Пожалуй. — И мужчина снова тряхнул головой.

— Завидую, — сказал он, а больше сказать ничего не успел — дверцы лифта открылись, в кабину вошли еще три прекрасные девочки-подростка.


Что, если действительно встретиться с девушкой? — думал Райан. Именно это делают люди в Вегасе, многие только затем приезжают. Предположительно закидывают удочки по всему городу, уговаривают на одну ночь или, пьяно пошатываясь, вступают в связь с незнакомками. Он сам никогда никого не ловил в барах или в казино, хотя это явно возможно. Постоянно видишь по телевизору: мужчина подходит к привлекательной женщине, начинается легкий флирт или краткая многозначительная беседа с намеками, и вскоре пара уже занимается сексом. Кажется, довольно просто. Набрав 2200 баллов за отборочный тест, вполне можно оттянуться в Вегасе. Но на главном этаже казино сама мысль с кем-нибудь «встретиться» представляется мучительно проблематичной. Как вообще заговорить с кем-нибудь в таком месте?

Он вглядывался в гигантскую видеоаркаду, в бесчисленные ряды сияющих неоном игровых автоматов, уходящие в бесконечность, насколько видно глазу, у которых сидят сотни и сотни людей, скармливая машинам монетки, и на экранах вспыхивают игральные карты, вращаются цифры, вертятся рисованные персонажи, и на память пришли фотографии с потогонного производства — пещерные фабричные мастерские, шеренги рабочих, прострачивающих швы на блузах или проделывающих отверстия для шнурков в обуви, улей, где каждый занят постоянной одинокой деятельностью. Тем временем вокруг него бредут по проходам и коридорам люди с особой наивностью туристов, пришедших развлечься, бесцельно шаркая ногами, как на распродажах или возле национальных памятников и так далее.

Наконец, Райана захватил пешеходный поток, круживший по обочине главного игрового зала. Перед ним пара блондинок в одинаковых тесных легинсах переговаривалась между собой по-датски, по-норвежски или на каком-то другом языке. Дальше возникла небольшая пробка — зеваки останавливались посмотреть на пожилого мужчину в ковбойской шляпе и цветастой рубашке, который показывал карточные фокусы. Он предъявил толпе десятку пик, раздался взрыв аплодисментов. Фокусник отвесил легкий изящный поклон, блондинки поднялись на цыпочки, вытянули шеи, чтобы видеть происходящее.

А Райан двинулся дальше, вновь нащупывая в карманах стопки карточек, почти столь же толстые, как игральная колода.

До окончания вечера предстоит еще выкачать много денег.


Неприятно, что снова вспомнилась Пикси.

В последние годы он довольно успешно не пускал ее в свои мысли, нехорошо, что она снова тут замаячила. У нее была особая манера прижиматься носом и губами к его шее прямо под скулой, проводить по плечам ладонями, словно стараясь приклеить к ним его кожу.

Не то чтобы он был влюблен в нее. Позже так сказала его мать.

«Простая похоть, но ты в свои годы не видишь разницы».

Возможно, мать была права. С Пикси было не то, что Райан представлял «влюбленностью», — фактически даже не помнится, чтобы между ними когда-нибудь употреблялось слово «любовь». Пикси не из тех, кто его произносит.

«Трахаться» — вот слово из ее словаря, тем они и занимались через пару недель после первого разговора в оркестровом зале; трахались сперва в мотеле в поездке с оркестром в Де-Мойн, трахались после школы дома у Пикси, пока ее отец был на работе, потом трахались в школьном здании в кладовке в подвале рядом с бойлерной, трахались на коробках с бумажными полотенцами.

— Знаешь, в чем потеха? — сказала Пикси. — Мой папа абсолютно уверен, будто я невинная девственница. Он прямо как зомби после смерти мамы, бедняга. По-моему, не понимает, что мне уже не двенадцать.

— Господи помилуй, — сказал Райан. — Твоя мама умерла? — Он не знал никого, кто пережил бы такую трагедию, и поэтому совсем смутился, что находится голый в ее комнате с розовым девичьим покрывалом на кровати и коллекцией кукол, смотревших на них с полки.

— У нее что-то с легкими было, — сказала Пикси, вытаскивая пачку «Мальборо» из тайника за книжками о Гарри Поттере. — Облитерирующий бронхиолит называется. Неизвестно, как она его схлопотала. Думают, надышалась какими-то токсичными парами или вирус подхватила. Только никто не знал, что с ней. Врачи думали, астма или что-то еще. — Взгляд у нее был загадочный. Он наблюдал, как она вытащила сигарету, прикурила, потянулась к открытому окну и выдохнула.

— Ужасно, — сказал Райан. Неуверенно. Что следует сказать? — От всей души сочувствую.

Пикси только пожала плечами.

— Я думала покончить с собой, — сказала она, выпустив в оконную створку на задний двор струю голубовато-серого дыма. И прозаически на него посмотрела. — Потом решила, что не стоит. Была бы плаксивой тряпкой. А может быть… — сказала она. — Может быть, мне было все равно, нечего беспокоиться. — Откинулась на спину, елозя голой ступней по смятой простыне и одеялу, он смотрел, как сжимаются и разжимаются ее пальцы. Был слегка ошеломлен такими речами.

— Слушай, — сказал он, — не думай о самоубийстве. Ты многим… нравишься и…

— Заткнись, — сказала она, но не злобно. — Не будь занудой, Райан.

Поэтому он больше ничего не сказал.

В тот день вместо возвращения в школу после перерыва на ланч они остались у нее, смотрели фильмы, которые ей безумно нравились. Во время четвертого урока «Убийц» с Ли Марвином и Энджи Дикинсон. Во время пятого «Нечто дикое» с Джеффом Дэниелсом и Мелани Гриффит. Во время шестого снова трахались.

«Я действительно делаю это, — думал он. — Действительно, действительно, действительно делаю…»


Отели соединяются между собой. Он прошел через один из переходов, вошел в лифт, проехал по нескольким движущимся дорожкам, бегущим по коридорам-пассажам с сувенирными лавками, очутился в подобии египетской гробницы, потом, уже на другом этаже, оказался в казино величиной с пакгауз с банкоматами, дальше пошел «Экскалибур», выстроенный по мотивам средневекового замка, где стояла очередь желающих закусить в буфете «Круглый стол», и там он еще дважды снял деньги.

Наконец, попетляв по коридорам «Луксора» и «Экскалибура», вышел на улицу приблизительно с десятью тысячами в рюкзачке. Вот что хорошо в Лас-Вегасе — можно получить в банкомате пять тысяч долларов, одну, три, в этом нет ничего необычного, хоть известно, что после этой поездки придется расстаться с Казимиром Черневским. В каком-то смысле жалко. Он потратил много времени, выстраивая в памяти жизнь Казимира, стараясь в принципе усвоить, что значит быть иностранцем, молодым человеком, который начинает с нуля, стремясь осуществить «американскую мечту». Казимир — беззаботный, но в чем-то хитроумный и целеустремленный — поступил на вечерние курсы и приложил все силы к открытию своего небольшого частного сыскного агентства. Можно снять телесериал про Казимира Черневского, думал Райан, что-то вроде трагикомедии.

По тротуару двигались группы по пять, десять, двадцать человек, и поток нарастал все решительнее, больше напоминая уличное шествие в большом городе. С одной стороны медленно проезжали автомобили, с другой стояли уличные рекламщики, совали листовки прохожим. Это были в основном мексиканцы, которые привлекали внимание, похлопывая себя по плечам — шлеп-шлеп-шлеп, — потом взмахивали бумажками и протягивали.

— Спасибо, — говорил Райан, пока не набрал штук двадцать, после чего стал отвечать: — Уже есть. Спасибо, не надо. Простите.

Листки предлагали разнообразные эскорт-услуги и воспроизводили снимки обнаженных девушек, подретушированные, с разноцветными звездочками, скрывающими соски. Имена порой тоже скрывают подлинную личность. Фэнтези, Роксана, Наташа. «Прекрасная исполнительница экзотических танцев наедине с вами! — обещал листок. — Всего $39!» И номер телефона для заказа.

Он задержался на улице, разглядывая свою коллекцию эскортирующих — воображая, что будет, если кого-то действительно взять, — и тут услышал, как к нему приближаются русские.

По крайней мере, подумал, что русские. Или просто говорят на каком-то другом восточноевропейском языке. По-литовски? По-сербски? По-чешски? В любом случае громко разговаривают на родном наречии — затруха, баруха, что-то вроде того, ха-ха-ха, — и Райан резко вздернул голову. Один лысый, другой со светлыми волосами, смазанными гелем и торчащими, как иглы дикобраза, третий в клетчатой кепке гольфиста. Все в цветастых гавайских рубашках.

Все держали огромные сувенирные бутылки, пользующиеся на Стрипе большой популярностью, емкости, похожие на вазы или на кальяны для марихуаны, — круглые, пузатые, с длинными узкими горлышками, которые заканчиваются раструбами в виде тюльпана. Должно быть, задуманы так, чтобы содержимое трудно было разлить, а внутри все же вмещалось максимальное количество алкоголя.

Они подходили к нему, громко перешучиваясь на каком-то славянском языке, и он ничего не мог сделать. Застыл, вытаращив на них глаза.


Когда он учился на первом курсе Северо-Западного университета, сосед по общежитию Уолкотт постоянно над ним посмеивался.

— Почему ты вечно таращишься на людей? — спросил он однажды вечером, когда они шли по Раш-стрит в Чикаго в поисках бара, где признали бы их дешевые поддельные удостоверения личности.[34] — Это в Айове так принято? — критически спросил Уолкотт. — Потому что, знаешь, в больших городах неприлично разевать варежку.

Фактически Уолкотт был из Кейп-Кода, штат Массачусетс, а это не такой уж большой город, но он долго жил в Бостоне и Нью-Йорке, поэтому считал себя экспертом в подобных вещах. Кроме того, у него было множество представлений о жителях Айовы, хотя он никогда там не был.

— Слушай, — сказал Уолкотт, — позволь дать тебе совет. Не смотри людям прямо в лицо. Никогда — разреши подчеркнуть, — никогда, никогда не встречайся взглядом с бездомным, пьяным, с любым, кто похож на туриста. Запомнить правило легче легкого: не смотри.

— М-м-м, — сказал Райан, и Уолкотт хлопнул его по спине.

— Что бы ты без меня делал? — сказал Уолкотт.

— Не знаю, — сказал Райан. И взглянул себе под ноги, шагавшие по грязному тротуару, как бы подчиняясь дистанционному управлению.

Он никогда бы не выбрал в друзья Уолкотта, но их свела судьба, административные службы, и в тот первый год они проводили вместе так много времени, что голос Уолкотта врезался в память.


Но было уже слишком поздно. Он стоял, глядя прямо в глаза, всматриваясь, и лысый русский обратил внимание. Глаза его вспыхнули, будто Райан держал в руках табличку, на которой написано его имя.

— Эй, кореш, — сказал лысый русский на невнятном, но неожиданном английском сленге, будто учил язык, слушая рэп. — Эй, ты чего это?

Вот о чем предупреждал Уолкотт. Вот в чем проблема уроженца Айовы — годами учишься быть вежливым и дружелюбным и ничего не можешь поделать с собой.

— Привет, — сказал Райан, когда троица подошла, ухмыляясь, и сгрудилась вокруг него. Слишком близко, и он неловко замер, хотя постарался принять любезное приветливое выражение жителя Среднего Запада.

Мужчина с торчащими волосами испустил залп нераспознаваемых русских звуков, и все трое рассмеялись.

— Мы… — сказал взъерошенный мужчина и остановился, старательно подыскивая слова. — Мы… три… алконавта! Мы… — сказал он. — Мы пришли с миром!

Все разразились громовым хохотом, и Райан неуверенно улыбнулся. Дернул плечом, поправляя рюкзак с тяжелым ноутбуком и приблизительно десятью тысячами долларов наличными, засунутыми в один из кармашков. Стоял на бровке тротуара, и туристы, гуляющие и прохожие шли мимо с ослепшим стеклянным взглядом. Нельзя смотреть в глаза.

Он старался понять, надо ли нервничать. Место открытое. Они ничего с ним не сделают посреди улицы…

Хотя помнится один фильм, где убийца умело вспорол подкожную вену на бедре жертвы и бедняга истек кровью прямо на оживленной дороге.

Мужчины окружили его, он слышал за спиной транспортный поток на бульваре. Сделал шаг, и мужчины придвинулись, как бы следуя за ним.

— Карточки уважаешь? — спросил лысый. — Любишь карточки, корешок?


Тут Райан точно понял, что попался. Рука автоматически потянулась к карману с пачкой банкоматных карточек. Он прижал ладонь к бедру, снова вспомнив о подкожной вене.

— Карточки? — слабо переспросил Райан и попытался взглянуть через плечо. Если рвануть через четырехполосный бульвар, каков шанс попасть под машину? Довольно высокий, решил он. И покачал головой лысому мужчине, словно не понял. — Я… у меня нет никаких карточек, — сказал он. — Не понимаю, о чем вы.

— Не понимаешь? — сказал мужчина и рассмеялся с добродушным удивлением, слегка озадаченно. — Карточки! — проговорил он с расстановкой, указывая на руку Райана. — Карточки!

— Карточки! — повторил мужчина с торчавшими волосами и ухмыльнулся, продемонстрировав золотые передние зубы. Он взмахнул десятком листовок с предложением эскорт-услуг, развернул их веером, как игрок в покер — полную колоду с Фэнтези, Бритт, Камчаной, Шейен, Наташей и Эбони.

Тогда Райан понял, о чем идет речь. Взглянул на пачку своих картинок, собранных на Стрипе.

— Ах, — сказал он. — Да, в любом случае я…

— Да-да! — сказал лысый, мужчины опять рассмеялись. — Карточки! Красивые девочки, корешок!

— Тридцать девять американских долларов! Невероятно! — сказал мужчина в клетчатой кепке, до тех пор лишь наблюдавший. Потом высказал пространный комментарий по-русски, встреченный новой вспышкой веселья. Мужчина протянул Райану одну из своих листовок. — Тебе Наташа нравится. Большая грудастая русская девушка. Очень милая.

— Да, — сказал Райан и кивнул. — Да, очень милая, — сказал он и оглядел квартал: «Беллис», «Фламинго», «Империал-палас», «Харрас», «Казино Ройяль», «Венеция», «Палаццо», все места, где намечено побывать, сняв деньги со всех карточек до прибытия в конце концов в «Ривьеру», где он возьмет номер на имя Тома Нотта, молодого бухгалтера, приехавшего на конференцию.

— Меня зовут Шурик, — сказал лысый русский, протягивая руку для пожатия.

— Вася, — сказал взъерошенный мужчина.

— Павел, — сказал мужчина в кепке.

— Райан, — сказал Райан и почувствовал, как лицо почти мгновенно залилось жаром, пока он поочередно обменивался рукопожатиями со всей троицей. Крупнейшая ошибка — назвать, не подумав, свое настоящее имя. Он совсем растерялся. «Приятно найти мистера Джея», — вспомнил он. Это был намек? Или нет?

— Райан, кореш, — сказал Шурик. — Пойдем с нами, да? Вместе. Пошли. Найдем самых лучших девчонок. Идет?

— Идет, — сказал Райан. И как только трое отступили, словно готовясь за ним выстроиться, вместе со своими гигантскими бутылками в виде тюльпанов, листовками, дружелюбными, полными надежды лицами, он сделал резкий финт, метнулся зигзагом, ворвавшись в поток туристов на тротуаре.

А потом побежал.


Глупо, сказал он себе позже, стоя в очереди к администраторской стойке в отеле «Ривьера» с еще колотившимся сердцем в груди.

Бедные парни. Как они изумились, когда он вырвался и удрал. Вообще не пытались преследовать. Вспоминая ошеломленные лица, наблюдавшие за бегством, не мог поверить, будто они представляли собой нечто иное, кроме невинных иностранных туристов. Шайка пьяных типов, ищущих местного друга.

Джей прав: надо успокоиться.

Но все-таки трудно утихомирить разбушевавшийся адреналин, сбросить удушливое дерганое напряжение, и он сидел в номере «Ривьеры» — Том Нотт, двадцати двух лет, из Топеки, штат Канзас, — снова глядя на девушек из эскорта. Наташа. Эбони.

Вот что Райан особенно ненавидел в себе, в бывшем себе, — нервозность, клубок тревоги, сжимающийся внутри. Ко второму году обучения в Северо-Западном университете он потратил столько времени на беспокойство о том, чего не сделал, что на саму работу его не осталось.

Должно быть, поэтому снова вспомнил о Пикси. Несмотря на случившееся, несмотря на последствия, шесть недель, проведенные с Пикси, были, пожалуй, лучшими в жизни. Они довольно регулярно прогуливали занятия, и он старался вовремя вернуться домой, чтобы уничтожить письма, присланные из школы по поводу его прогулов и опозданий, стереть с автоответчика сообщения секретарши, ведущей журнал посещаемости, поэтому родители по-прежнему не замечали ничего необычного. Райан признал себя довольно хорошим актером. Довольно приличным лжецом. К тому времени он уже довольно давно не выполнял домашних заданий и впервые в жизни, сдавая экзамен, не имел никакого понятия, о чем его спрашивают. Это был полугодовой экзамен по химии. Он наудачу обводил в контрольном билете ответы на многочисленные вопросы, выдумывал вычисления, которые никак не мог выполнить, и ему пришла в голову великолепная мысль.

Мне на все наплевать.

Как ребята-фундаменталисты, с которыми он беседовал насчет «заново рожденных».[35] «Иисус вошел в мое сердце и опустошил его от греха», — сказала ему однажды девчонка по имени Линетт, и в определенном смысле с ним произошло то же самое. Все тяготы сняты, он почувствовал себя легким, прозрачным, солнце просвечивает сквозь тело.

«Мне на все наплевать, — думал он. — Плевать на будущее, на то, что со мной случится, на то, что думают родители, наплевать, наплевать». И с каждым мысленным повторением отделялась какая-то тяжесть и улетучивалась, словно бабочка.


Однажды он пришел домой, и на кухне его ждала мать.

Оказалось, со Стейси связалась не секретарша по посещаемости и не кто-нибудь из учителей, а отец Пикси. Видно, перехватил какие — то сообщения из их электронной переписки, нашел дневник Пикси, а потом — чего Райан не ожидал и не понял — Пикси во всем призналась отцу.

Который пришел в ярость. Хотел убить Райана.

«У вас есть дочь, миссис Шуйлер? — спросил отец Пикси, когда мать Райана сидела за своим рабочим столом в офисе „Морган Стэнли“ в Омахе, будучи дипломированным бухгалтером, и мистер Пикси сказал: — Если у вас есть дочь, то вы понимаете мои чувства. Я чувствую себя оскверненным. Чувствую себя изнасилованным вашим порочным сыном, — сообщил он Стейси. — И знайте, — сказал он, — знайте, если выяснится, что моя дочь забеременела, я приду в ваш дом, схвачу вашего сына и выбью ему на хрен зубы через затылок».


К возвращению Райана Стейси уже позвонила в полицию, которая предъявила отцу Пикси обвинение в угрозах физической расправы, поговорила с приятелем — адвокатом, который запрашивал ордер на задержание, но не рассказала ему об этом, когда он вошел на кухню, открыл холодильник и заглянул внутрь, не обратив на нее особого внимания. Насколько ему известно, она часто бывала в дурном настроении. Сидела на кухне, в комнате с телевизором или в каком-нибудь другом месте, где Райан и Оуэн видели, как она молчит, излучая мощные радиоактивные негативные волны. Хорошо известно, что не надо смотреть на нее в таких случаях.

Поэтому он вытащил молоко, пока она сидела за кухонным столом. Насыпал в миску хлопьев, полил молоком и уже собрался пойти с едой к телевизору, когда Стейси на него взглянула.

— Кто ты? — сказала она.

Райан неохотно поднял голову. Тоже один из ее методов — тихие непостижимые вопросы.

— Гм, — сказал он. — Прошу прощения?

— Я спрашиваю, кто ты, — пробормотала она печальным, задумчивым тоном. — По-моему, я тебя не знаю, Райан.

Тут он почувствовал первую нервную дрожь. Понятно, она о чем-то проведала. О чем? До какой степени? Он почувствовал, как лицо напряглось, побледнело.

— Не пойму, о чем ты говоришь, — сказал он.

— Я думала, ты заслуживаешь доверия, — сказала Стейси. — Думала, что ты ответственный, взрослый, что у тебя есть планы. Так всегда думала. Теперь даже не представляю, что у тебя внутри. Вообще не имею понятия.

Он все держал миску с хлопьями, которая издавала еле слышное шипение, пока воздушные зерна тонули в молоке.

Не мог придумать, что сказать.

Не хотел заканчивать приключение с Пикси и думал, если просто молчать, оно продлится дольше. Еще можно будет радоваться, можно будет на все плевать, можно будет встречаться с Пикси по утрам в северном корпусе школы, смотреть, как она курит, играючи вертит колечко в губе, продетое в плоть.

— Хочешь погубить свою жизнь? — говорила Стейси. — Хочешь кончить, как твой дядя Джей? Потому что идешь именно его путем. Он исковеркал собственную жизнь приблизительно в твоем возрасте и уже никогда не оправится. Никогда. Превратил себя в вечного неудачника, вот к чему ты движешься, Райан.


Только через годы он понял, о чем она говорила.

Кончишь, как твой отец — вот что на самом деле имелось в виду. Его отец, Джей, обрюхатил в пятнадцать лет девушку, сбежал из дома, занимался то одним, то другим сомнительным делом, никогда не устраивался на месте, никогда не жил нормальной жизнью. Оглядываясь назад, Райан понял, почему она так сурово на него накинулась, и даже в определенном смысле посочувствовал ей. Она знала, кем он станет, задолго до того, как он сам об этом узнал.

И не собиралась позволить ему кончить так же, как Джей. Райана на две недели отправили в исправительный лагерь для трудных подростков, пока мать наводила в его жизни порядок. В изоляторе трудных подростков водили в туристические походы, воспитывали в них командный дух; множество консультантов в полувоенной форме, приверженцев «жестокой любви», проводили групповую терапию, диагностируя и анализируя психологические отклонения: они сбились с пути; тяжело воспринимают ошибочную нездоровую самооценку; должны перемениться, если хотят стать полезными членами общества, если вообще хотят снова увидеть родных и друзей…

Даже по возвращении его до конца учебного года почти постоянно в основном держали под домашним арестом. Мать отняла у него сотовый телефон, отключила от дополнительных услуг Интернета, добилась от учителей разрешения заочно пройти пропущенный материал, водила раз в неделю к психотерапевту, записала на подготовительные курсы к отборочному тесту, включила в общественную программу под названием «Клуб оптимистов», члены которого собирались три раза в неделю, убирали мусор в общественных садах и парках, раздавали бедным детям игрушки, сдавали на переработку вторичное сырье и так далее. Она забрала его из оркестра — музыкальный класс был единственным, который он посещал вместе с Пикси, хотя это фактически не имело значения, ибо отец перевел ее в школу Святого Альберта. Больше он никогда ее не видел. Отца Пикси признали виновным в угрозах и приговорили к условному наказанию.

Что касается отца, Оуэна, то он в тот период почти не вмешивался, был молчаливым и мрачным, как обычно перед лицом упорной организационной деятельности Стейси. Оуэн только сумел уговорить ее разрешить Райану брать уроки игры на гитаре, и это была единственная радость за последние полтора года в средней школе. Они с Пикси обсуждали идею создания оркестра, где она играла бы на ударных, а он был бы певцом-солистом, и Райан все фантазировал на эту тему. Любил сидеть в своей комнате, сочинять песни на синтезаторе, который ему купил Оуэн. Сочинил песню, которая называлась «О, Пикси». Очень грустную. Написал другую, которая называлась «Угроза физическим насилием», и еще одну: «Меня скоро не будет», и еще одну: «Эхопраксия»,[36] которую, если когда-нибудь будет составлен альбом, можно в конце концов выпустить синглом.


Грустно вспоминать хромые старые песни.

Грустно весь вечер думать о Пикси, вспоминать и гадать, где она сейчас. Что с ней стало?

И оттянуться близко даже не удалось.

Грустно также, что параноидальный страх перед русскими оказался в конце концов полным пшиком. Несмотря на встречу на улице, не было никакой настоящей интриги, никакого захватывающего столкновения с гангстерами, никого, кроме стад туристов и работников, которые покорно тащатся куда-то, как бараны на стрижку, с угрюмой унылостью продавца в круглосуточном магазинчике.

Возможно, он вечно останется одиноким, думал Райан, разложив на столе листовки с предложением эскорт-услуг и глядя на них. Фэнтези. Роксана. Наташа.

Задумался за письменным столом в номере отеля. Набрал свое имя, номер, услышал вздох, когда произошло соединение в киберпространстве.

Открыл электронную почту и…

Нет, никаких новых приветствий кириллицей.

Поэтому просто набрал сообщение Джею: «Миссия завершена» — и решил, что вполне позволяется лечь поспать.

15

Скоро можно будет уехать. Это первое. Отправиться в Нью-Йорк и дальше по всему свету.

Второе: можно разбогатеть, если следовать плану. Если она согласится и готова на такое дело.

Документы разложены между ними на кухонном столе, Джордж Орсон перекладывает и выравнивает перед собой бумаги, будто параллельные стопки облегчат дело. Она заметила, как он тайком вскинул глаза, и ее почти ошеломил столь серьезный и виноватый взгляд, хотя чувствовалось и облегчение от его молчания. Он не пытается заверять, убеждать, объяснять, просто ждет ее решения. Впервые ее решение важно, впервые за месяцы ей не кажется, будто она бродит в сонном пространстве, в пространстве забвения, где повсюду мерцает аура déjà vu…[37]

Началась кристаллизация. Приобретает твердые формы план. Скрытность Джорджа Орсона. Деньги.

Она взяла одну бумагу из разложенных перед ней. Копия перевода денег через электронную банковскую систему. Вверху значится: Banque Internationale pour le Commerce et l’industrie de Côte d’Ivoire.[38] Дата, код, печать, несколько подписей, сумма. $ 4 300 000. Подтверждающее письмо. «Дорогой мистер Козелек! Вклад на Ваше имя внес в наш банк Ваш партнер мистер Оливер Акубузе. Далее Ваш партнер дал указание осуществить перевод вклада на Ваш банковский счет, заполнив надлежащий бланк и представив прочие необходимые для данной цели документы»…

— Мистер Козелек, — сказала Люси. — Это ты.

— Да, — сказал Джордж Орсон. — Псевдоним.

— Понятно, — сказала Люси. Мельком взглянула на него и вновь на бумагу. $ 4 300 000. — Понятно, — выдохнула она. Старалась говорить хладнокровно, бесстрастно и официально. Вспомнила социальную работницу, которую они с Патрисией были обязаны посетить после смерти родителей, когда обе смотрели, как она перебирает бумаги на своем заваленном конторском столе. «Хотелось бы знать, есть ли у вас опыт самостоятельной жизни, сумеете ли о себе позаботиться», — сказала социальная работница.

Люси подняла бумагу, прихватив двумя пальцами — большим и указательным, как та самая социальная работница. Посмотрела на Джорджа Орсона, терпеливо сидевшего за столом, некрепко держа чашку с кофе, как бы грея об нее пальцы, хоть на дворе уже наверняка выше восьмидесяти.[39]

— А кто такой Оливер Аку… — Она старалась правильно выговорить фамилию, точно так же, как некогда с трудом грубо произносила французские фразы на уроках мадам Фурнье. — Акубузе, — попробовала снова, и Джордж Орсон бледно улыбнулся.

— Никто, — сказал Джордж Орсон и после секундного замешательства горестно склонил голову набок. Обещал ответить на любой вопрос. — Посредник… Связной. Разумеется, я обязан ему заплатить. Но это не проблема.

Их глаза встретились, она вспомнила, как Джордж Орсон однажды рассказывал, что учился гипнозу: ярко-зеленые глаза идеально подходят для этого. Он пристально смотрел на нее, и глаза говорят: «Успокойся». Глаза говорят: «Поверь мне». Глаза говорят: «Ведь мы еще любим друг друга?»


Возможно. Возможно, он любит ее.

Возможно, намерен о ней позаботиться, как утверждает.

Но все кажется обманом, потому что скрывается полная правда, несмотря на лежащие перед ней документы. Джордж Орсон признал, что он вор, но и только, — еще непонятно, откуда взялись деньги, как раздобыты, кто именно его разыскивает.

— Я краду деньги не у конкретного человека, вот что ты должна понять, Люси. Не обкрадываю симпатичных богатых старушек, гангстеров, мелкие кредитные общества в Помпее, штат Огайо. Я краду — скажем, присваиваю — деньги абстрактных объектов. Очень крупных глобальных объектов. Поэтому дело несколько осложняется. Я хочу сказать… помнишь, тебе одно время хотелось работать в какой-нибудь крупной международной инвестиционной компании. Вроде «Голдман Сакс». Правильно?

И если бы ты, к примеру, придумала способ утащить деньги из сейфов «Голдман Сакс», то вскоре обнаружила бы, что компания делает все возможное, чтобы найти тебя и отдать под суд. Разумеется, обращается к правоохранительным органам, но, вероятно, принимает и другие меры. Надеется на частных детективов, на охотников за вознаграждением. Нанимает наемных убийц? Мастеров пыточных дел? Возможно, не дойдет до этого. Понимаешь, о чем я говорю?

— Нет, по правде сказать, — сказала Люси. — Ты обокрал «Голдман Сакс»?

— Нет-нет, — сказал Джордж Орсон. — Просто для примера. Я только стараюсь… — Он вздохнул и сдался. Совсем не похоже на Джорджа Орсона, подумала она — почти полная противоположность заговорщицким смешкам, которые ей сначала казались очаровательными и привлекательными. — Слушай, — сказал он. — Не хотелось доводить до этого. Я думал, что сам все устрою, ты даже обо всем… ни о чем не узнаешь. Думал, тебя вообще втягивать не придется.

И снова притих, задумался, постукивая кончиками пальцев по чашке. Тук-тук-тук. Оба волновались и осторожничали. Тяжело и тоскливо, думала Люси, может, действительно лучше было бы ничего не знать, полностью предоставить ему все дела, верить, что их ждет чудо — робкая, но сообразительная девушка и ее столичный загадочный старший любовник отправляются на борту круизного лайнера в Монако или на Плайя-дель-Кармен.

Задумавшись, она позволила проскользнуть в памяти давним фантазиям. Потом склонила голову к другим документам, которые выложил перед ней Джордж Орсон.

Маршрут: из Денвера в Нью-Йорк, из Нью-Йорка в аэропорт имени Феликса Буаньи в Абиджане, Кот-д’Ивуар.

Карточки социального страхования и свидетельства о рождении: Дэвид Фремден тридцати пяти лет, его дочь Брук Фремден пятнадцати лет.

— Можно быстро получить паспорта без особых проблем, — говорил Джордж Орсон. — Срочный паспорт оформляется от двух до пяти дней. Только действовать надо немедленно. Завтра же идти в суд или на почту, подать заявку…

Он умолк, когда Люси на него взглянула. Она не позволит себя подгонять. Будет тщательно думать, и он должен это понять.

— Кто это? — спросила она. — Дэвид и Брук?

Джордж Орсон опять с укоризной нахмурился. Тем не менее даже сейчас придерживает информацию. Хотя обещал отвечать на вопросы.

— Собственно, никто, — устало ответил он. — Обыкновенные люди. — Провел по волосам ладонью. — Они умерли, — сказал он. — Отец с дочерью. Погибли при пожаре в чикагской квартире с неделю назад. Поэтому нам очень пригодятся их документы именно сейчас. Возникло окошко до официального оформления смерти.

— Понятно, — опять повторила она. Почти все, что можно придумать и произнести, и Люси на мгновение зажмурилась. Не хочется представлять себе их — Дэвида и Брук в горящей квартире, задыхающихся в дымном жаре, — поэтому она твердо уставилась в свидетельство о рождении, как в экзаменационный билет.

Свидетельство о рождении 112–89–0053.

Брук Кэтрин Фремден 15 марта 1993 года.

16:22 пол женск. Шведский монастырский госпиталь.

Чикаго округ Кук.

Девичья фамилия матери: Робин Мередит Кроули, родилась в штате Висконсин, родила Брук в тридцать один год.

— Так, — сказала Люси, молча изучив бумажку. — А как насчет матери? Робин? О ней будут спрашивать?

— Собственно, она умерла какое-то время назад, — сказал Джордж Орсон и чуть передернулся. — По-моему, когда Брук было десять. Погибла при… — И снова замялся, как бы щадя чувства Люси или Брук. — При несчастном случае, — сказал он. — Свидетельство о смерти матери тоже где — то тут, если хочешь…

Но Люси лишь тряхнула головой.

Автомобильная авария, предположила она, хотя, может быть, лучше не знать.

— Девочке всего пятнадцать, — сказала Люси. — Я не похожа на пятнадцатилетнюю.

— Правда, — сказал Джордж Орсон. — Надеюсь, и я не похож на тридцатипятилетнего, но можно поработать над этим. Поверь моему опыту, люди не умеют оценивать возраст.

— М-м-м, — сказала Люси, все еще разглядывая документ. Все еще размышляя о матери. О Робин. О Дэвиде и Брук. Пытались выбраться из огня или во сне погибли?

Бедные Фремдены. Целая семья исчезла с лица земли.

Снаружи на заднем дворе позднее утреннее солнце жарко палит над японским садиком. Сорняки густые, высокие, нигде никаких признаков маленького мостика и светильника в виде кото. Верхушка плакучей вишни пробивается из сорняков, как бы хватая глоток воздуха, обвисшие ветки похожи на длинные мокрые волосы.


Многое, очень многое беспокоит в такой ситуации, но оказалось, фактически больше всего беспокоит необходимость изображать дочь Джорджа Орсона.

Почему нельзя быть простыми попутчиками? Влюбленными или друзьями? Мужем и женой? Даже дядей и племянницей?

— Знаю, знаю, — сказал Джордж Орсон.

Сбивает с толку, что он стал покорным и смиренным Джорджем Орсоном, уменьшенным вариантом знакомого прежде. Заерзал на стуле, когда она отвернулась, глядя на задний двор.

— Досадно, — сказал он. — Честно признаюсь, меня это тоже не радует. Меня это тоже немало смущает. Не говоря уже о том, что я никогда не думал, будто сойду по возрасту за отца почти взрослой дочери. — Он усмехнулся на пробу, как бы проверяя, не покажется ли ей это забавным, но она его не поддержала. Точно не разобралась в собственных эмоциях, но настроение явно не то, чтобы оценивать остроумные замечания. Он потянулся к ее ноге, тут же опомнился, отдернул руку, и на ее глазах вымученная усмешка сморщилась в гримасу.

Этого тоже совсем не хочется: напряженной неловкости, возникшей между ними в ту минуту, как он начал рассказывать правду. Приятно было вместе посмеиваться. «Упражняться в остроумии», по выражению Джорджа Орсона. Будет ужасно, если это кончится, если у них все изменится, если прежние отношения безвозвратно прервутся. Приятно было быть Люси и Джорджем Орсоном — «Люси» и «Джорджем Орсоном», — пусть даже они просто разыгрывали представление друг перед другом, но это было легко, естественно и забавно. Это была настоящая Люси, открывшаяся после встречи с ним.

— Поверь мне, — сказал он очень торжественно, совсем не как Джордж Орсон. — Я не сразу выбрал такой вариант. Только особого выбора не было. В нашем нынешнем положении не так легко раздобыть необходимые документы. Выбирать было не из чего.

— Хорошо, — сказала Люси. — Понимаю.

— Надо просто прикинуться, — сказал Джордж Орсон. — Сыграть в игру.

— Понимаю, — повторила Люси. — Я тебя поняла.

Хотя это не обязательно облегчает дело.


Днем Джорджу Орсону надо было «кое-что уладить».

Что в определенном смысле почти подбодрило Люси. С самого их приезда сюда он надолго исчезает — скрывается и запирается в «студии», уезжает, не сказав ни слова, в старом пикапе, — и сегодня никакой разницы. После разговора поспешил к своему компьютеру, а она стояла на пороге «студии», глядя на большой письменный стол, на старую фотографию в раме, за которой прячется сейф, словно реквизит в плохом детективе с убийством.

Он взялся за дверную ручку. Наверняка хотел закрыть дверь — разумеется, не у нее перед носом, — но замялся, и изначально ободряющая улыбка напряженно застыла.

— В любом случае тебе наверняка надо побыть одной, — сказал Джордж Орсон.

— Да, — сказала она. Проследила, как его пальцы стиснули круглую ручку из граненого стекла, и он проследил за ее взглядом, посмотрев на свою нетерпеливую руку так, будто она его подвела.

— Знаешь, ты вовсе не обязана, — сказал он. — Не упрекну тебя, если уедешь. Понимаю, что требую от тебя слишком многого.

Она не знала, что ответить. Думала…

Думала…

И он захлопнул дверь.


Какое-то время она топталась возле студии, потом села за обеденный стол в столовой с диетической содовой — день выдался жаркий, — прижала ко лбу холодную запотевшую банку.

Уже не одну неделю она предоставлена самой себе, бесконечно смотрит телевизор, направляя древнюю спутниковую тарелку, которая поворачивает голову с медленным металлическим скрежетом; раскладывает пасьянсы — карту за картой из старой отцовской колоды, которую захватила с собой из сентиментальных соображений; перебирает книги на полках в гостиной, жуткую коллекцию старых томов, которые видишь на распродаже во дворе какой-нибудь старушки. «Погибшее сердце». «Шаг в Вечность». «Утренняя звезда». Никто никогда о них даже не слышал.


Она старательно думала. Старалась сообразить, что делать, то есть занималась тем же самым, чем на протяжении почти целого года после смерти родителей. Мысленно проникала в будущее, пробуя вычертить карту, вглядываясь в обширное пространство, как пилот в океан, ища место для посадки. А четкий план все не складывался.

По крайней мере, теперь информации больше.

Четыре миллиона триста тысяч долларов.

Важная, полезная деталь, если в нее действительно можно поверить. Есть аспекты в истории Джорджа Орсона — в его истории в целом, — которые кажутся преувеличенными, приукрашенными, искаженными. В изложенном кроется определенная доля правды, как в старых картинках-головоломках, которые Люси любила в детстве, с изображением простого пейзажа, где надо отыскать спрятанные простые предметы — пять раковин, восемь ковбойских шляп или тринадцать птичек.

Она выбрала на полке старый том в твердой обложке, пролистала страницы. За несколько последних недель переворошила все книги, думая, вдруг из них выпадет какая-нибудь записка. Обыскала каждый шкафчик на кухне, каждый комод в каждой спальне, простучала стены в поисках потайной дверцы или ниши. Даже сходила в контору мотеля в башне маяка, просмотрела пыльную груду буклетов о местных развлекательных заведениях, давно закрытых; заглянула в коробки, обнаруживая старые рулоны туалетной бумаги в невскрытой полиэтиленовой упаковке, заплесневевшие полотенца в шкафах; побывала в самих домиках для постояльцев. Снимала ключи с крючков за стойкой, отпирала один за другим — все пустые, ни кроватей, ни мебели, только голые стены, голые полы, ничего, кроме непримечательного слоя пыли.

За все это время отыскала единственную подсказку, единственный ключик — одинокую золотую монету. Она лежала в ящичке для сигар на верхней полке шкафа в одной из пустых спален на втором этаже дома вместе с несколькими камешками необычной формы, крошечным магнитом в виде подковы, кнопками и пластмассовым динозавром. Увесистая монета, похожая на старинный золотой дублон, сильно потертая, хотя это, скорее всего, какой-то детский сувенир.

Она ее все-таки забрала, спрятала в чемодан и вспомнила о ней, впервые увидев банковскую квитанцию. Четыре миллиона триста тысяч долларов. Люси на мгновение по-детски представила сундуки, полные таких золотых монет.

Понятно, конечно, что отчасти решение продиктовано алчностью. Но вдобавок она его любит. Любит быть с ним, любит легкие и дразнящие братские отношения, ощущение, что их двое — они вдвоем, и больше никого, в своей собственной стране, с собственным языком, будто знали друг друга в другой жизни, как говорит ей Джордж Орсон, — кажется, можно даже какое-то время побыть Брук Фремден, если он будет Дэвидом…

Даже забавно.

Тайная совместная авантюра. Глубоко личная история, известная только им. Будут сидеть на званом обеде, например в Марокко, кто-нибудь спросит, как они познакомились, и они обменяются тайными взглядами.


Было почти половина четвертого, когда он, наконец, вышел из студии. Люси сидела в гостиной в кресле с высокой спинкой, накрытом брезентом, снова глядя в свидетельство о рождении Брук Фремден.

Внизу от руки нацарапано:

«Удостоверяю, что сведения, указанные в данном свидетельстве, верны, насколько мне известно». Это отец.

«Удостоверяю, что поименованный выше ребенок рожден живым в указанном выше месте, в указанный день и время». Это врач — Альберт Герби, доктор медицины.

А когда она подняла глаза, Джордж Орсон стоял на пороге. Волосы взъерошены пальцами и стоят дыбом, вид такой, будто он слишком долго корпел над научными формулами или колонками цифр: выражение напряженное и в то же время рассеянное, словно он удивился, увидев ее.

— Мне надо съездить за покупками, — сказал он. — Нам кое-что понадобится.

— Ладно, — сказала она, и он чуть успокоился.

— Постараюсь купить что-то, в чем ты будешь выглядеть моложе, — сказал он. — Розовое? Платье для девочки?

Она скептически взглянула на него:

— Может, мне лучше поехать с тобой?

Но он энергично затряс головой:

— Неудачная мысль. Нельзя, чтобы нас вместе видели в городе. Особенно сейчас.

— Ладно, — сказала она, и он взглянул на нее с благодарностью, натягивая бейсболку, как всегда при поездках. Видимо, благодарен, что не стала спорить, — дотронулся до ее руки, рассеянно пробежался по костяшкам пальцами. Она нерешительно улыбнулась ему.

Дверь в студию осталась незапертой.


Люси стояла в дверях дома, глядя, как старый пикап поворачивает на окружное шоссе, уходящее от мотеля; небо покрыто слоями бледно-серых кучевых облаков; руки скрещены на груди, пока пикап поднимается на холм и исчезает из виду.

Еще даже не повернувшись в дверях, знала, что пойдет прямо в студию, и фактически даже ускорила шаг. С самого приезда запертая студия стала яблоком раздора. Его личное место — хотя разве это не противоречит всем заверениям об их общем тайном мире, sub rosa,[40] по его выражению.

Но когда встал вопрос, он только передернул плечами. «Каждому необходима отдельная частная ниша, — сказал он. — Даже столь близким людям, как мы. Не считаешь?»

И Люси закатила глаза. «Не пойму, почему это так важно, — сказала она. — Ты что там, порно просматриваешь?»

«Не будь смешной, — сказал Джордж Орсон. — Таково условие отношений между взрослыми людьми. Каждому отводится личное пространство».

«Я только хочу проверить свою электронную почту», — сказала она, хотя некому присылать ей сообщения, о чем ему, естественно, известно.

«Пожалуйста, Люси, — сказал он. — Дай мне еще несколько дней. Я куплю тебе компьютер, будешь переписываться сколько душе угодно. Только еще чуть-чуть потерпи».


Она не ожидала увидеть в студии такой кавардак. Совсем не похоже на Джорджа Орсона, который аккуратно складывает одежду, повсюду наводит порядок, терпеть не может разбросанных вещей и грязных тарелок в раковине.

С такой стороны она никогда не видела Джорджа Орсона и теперь в нерешительности стояла на пороге. Ощущение хаоса, лихорадочной паники. В любом случае нет сомнений, что он провел здесь бесконечные часы не в праздности. Работал, как и утверждал.

В комнате куча разной аппаратуры — несколько ноутбуков, принтер, сканер, что-то незнакомое, — все это соединяется клубками проводов со штепселями, воткнутыми в розетки на длинной панели. По краям книжных полок расставлены пустые банки из-под содовой и тонизирующих напитков, на полу валяется одежда — длинные трусы, футболки, один скомканный носок, — несчетное множество оберток от шоколадных батончиков, хотя она ни разу не видела, чтобы Джордж Орсон ел конфеты. Кругом разбросаны книги — страницы помечены, заложены закладками. «Священная пентаграмма в Седоне». «Фибоначчи и финансовая революция». «Оно на пороге». «Практическое руководство по ментализму».

И повсюду бумаги — сложенные в стопки, скомканные и брошенные, наклеенные на стены, составляя беспорядочные коллажи. Шкафчики картотеки — от которой, по его утверждению, не найдено ключа — выдвинуты, переполненные папки высятся штабелями по всей комнате.

Легко принять за комнату сумасшедшего, подумала Люси, и в груди угнездилась нервная тревога, под ложечкой залег гладкий вибрирующий камень, когда она шагнула вперед.

— Ох, Джордж, — выдохнула она, не зная — то ли со страхом, то ли с грустью, то ли тронутая тем фактом, что он день за днем выходил отсюда в совершенно нормальном и веселом виде. Выныривал из цунами причесанный, с открытой улыбкой, заставлял ее обедать, утешал, ободрял, смотрел вместе с ней фильмы, легонько обняв за плечи, закрыв и заперев за дверью лихорадочную дневную деятельность.


Хорошо известно, что ничего нельзя трогать. Невозможно угадать принцип организации работы, хотя и не кажется, будто работа хоть как-нибудь организована. Люси шагала осторожно, как по озеру, покрытому новым льдом, или на месте преступления. Ничего, все в порядке, сказала она себе. Он обещал все рассказывать и не рассказывает, она вправе сама разобраться. Это только справедливо, твердила она, хотя с неудовольствием вспоминала сказки, пугавшие в детстве. «Синяя Борода». «Жених-разбойник». Фильмы ужасов, где девушки входят в комнаты, куда вход воспрещен.

Паранойя, конечно. Не верится, что Джордж Орсон причинит ей вред. Лжет — да, но она уверена, положительно уверена, что он не опасен.

Однако пробиралась вперед, как преступница, чувствуя пульс на запястье, беззвучно переставляя одну ногу за другой, медленно огибая груды на полу, целенаправленно держась у стен.

К стенам прикреплены главным образом карты — дорожные, топографические, сети улиц крупным планом, изощренно детальные береговые линии — все неузнаваемое. Среди карт сообщения из новостей, распечатанные Джорджем Орсоном из Интернета: «Прокуратура США обвиняет 11 человек в мошенничестве с идентификацией личности», «Ничего нового в деле об исчезновении студента колледжа», «Предотвращена попытка кражи биологического реагента». Она пробегала глазами заголовки, но не останавливалась прочесть статьи. Их слишком много: все стены заклеены листами бумаги 8×11. Может быть, он действительно лишился рассудка.

Потом увидела сейф. Стенной сейф, который он показывал в день приезда, когда эта комната была просто пыльной диковинкой среди прочих, куда они заходили. Когда нагло заявил, будто не знает шифра.

Теперь сейф открыт. Рама, за которой он спрятан, — с фотографическим портретом деда и бабки Джорджа Орсона — сдвинута, металлическая дверца распахнута.

В фильме ужасов именно в этот момент в дверях за спиной должен был появиться Джордж Орсон. «Что ты тут делаешь?» — тихо промурлыкал бы он, и у нее побежали мурашки по шее, хотя дверной проем за спиной пуст и Джордж Орсон давно уехал в город.

Она все-таки шагнула к сейфу, потому что он был полон денег.

Купюры в пачках, как в телефильмах про гангстеров, каждая толщиной примерно в полдюйма, все перехвачены резинками, сложены в аккуратные ровные стопки, и она потянулась к одной. Стодолларовые бумажки. По прикидке в каждой скрепленной резинкой пачке штук пятьдесят. Она взвесила ее на ладони. Легкая, не тяжелее карточной колоды. Она перелистала ее с краю, затаив на секунду дыхание. Таких пачек тридцать: приблизительно сто пятьдесят тысяч долларов, подсчитала она и закрыла глаза.

Они действительно богаты. По крайней мере, настолько. Несмотря на сомнения, несмотря на хаос, мусор, книги, карты, сообщения из новостей, по крайней мере, эти пачки. До данной минуты, поняла она, у нее почти вызрело убеждение, что надо уехать.

Не думая, она поднесла к лицу деньги, словно букет цветов, и шепнула:

— Спасибо. Благодарю Тебя, Боже.

16

Договорились встретиться в вестибюле отеля «Маккензи», где остановилась, по ее словам, женщина.

«Меня зовут Лидия Барри, — сказала она по телефону и, когда он назвался в ответ, нерешительно на секунду помедлила. — Майлс Чешир», — повторила с оттенком скептицизма, словно он назвался сценическим псевдонимом. Словно представился мистером Бризом.

«Алло! — сказал он. — Вы слушаете?»

«Могу встретиться с вами через пятнадцать минут, — сказала она, по его мнению, несколько скованно. — У меня рыжие волосы, черное пальто. Мы без труда друг друга узнаем».

«Ох, — сказал он. — Хорошо».

Она говорила отрывисто, резко, так странно, что он ощутил неуверенность. Когда ходил расклеивать объявления, воображал, что — в лучшем случае — откликнется пара местных подростков, возможно, какой-нибудь продавец из винного магазина, официантка, любопытный бдительный пенсионер, отщепенец, заинтересованный в вознаграждении. Так обычно бывало.

Поэтому готовность женщины встретиться неприятно смущала.

Возможно, надо быть осторожнее, думал он. Возможно, надо было поразмыслить, прежде чем назначать встречу, придумать легенду для прикрытия.

Все это слишком поздно пришло в голову. Слишком поздно вспомнилось письмо, которое прислал ему Хейден: «Знай, что кто-то следит за тобой. Противно говорить об этом, но, по-моему, тебе грозит реальная опасность», — и теперь он подумал, что не следовало так быстро пренебрегать предупреждением.

Но женщина уже вышла в вестибюль. Она уже оглядывалась, а он стоял там один. Взглянул через плечо на девушку за администраторской стойкой, которая оживленно разговаривала по телефону и абсолютно ничего вокруг не замечала, пока женщина направлялась к нему.

— Майлс Чешир? — сказала она, снова произнеся его имя с легким сомнением, и что тут можно сделать?

Он кивнул, попытался искренне и обезоруживающе улыбнуться.

— Да, — сказал он и неловко переступил с ноги на ногу. — Спасибо, что пришли, — сказал он.

По его предположению, она несколько старше его — где-то от тридцати пяти до сорока, — худая, броская, с высокими скулами, острым носом, гладкими рыжими волосами. Глаза большие, серые, внимательные, не выпученные, но выпуклые, и это нервирует.

Он также сознавал, что выглядит убого в дешевых джинсах и неглаженой рубашке навыпуск, довольно неопрятно; возможно, от него пахнет пивом и съеденной в баре рыбой. С другой стороны, Лидия Барри в слегка лоснящемся черном пальто издает слабый запах цветочных духов, предназначенных для бизнес-леди. Она бросила на него взгляд, окинула с головы до ног, дугой выгнув брови.

Сняла тонкую матерчатую перчатку, протянула руку с мягкой эластичной и очень холодной ладонью. Но именно она содрогнулась, соприкоснувшись с рукой Майлса. Уставилась ему в лицо большими глазами, которые округлились с подозрительностью и враждебностью.

— Поразительно, — сказала она. — Человека с вашего объявления тоже зовут Майлс. — Он увидел, как выпятились ее губы: неприятное воспоминание. — Его зовут Майлс Спейди.

Майлс тупо стоял перед ней.

— Так, — сказал он.

Конечно, к этому следовало приготовиться. Он уже раньше сталкивался с таким псевдонимом, в Миссури — весьма неприятная продуманная шуточка Хейдена, тайная насмешка, сочетание имени Майлса с фамилией их ненавистного отчима, — и в Северной Дакоте, где Хейден даже зарегистрировался в мотеле под именем Майлса Спейди.

Глупо было называть этой женщине свое настоящее имя — дурацкая оплошность. Что теперь делать? Предъявить водительские права, подтвердить свою честность?

— Так, — повторил он.

Почему как следует не подготовился? Почему не оделся немного приличней, почему не затвердил простые объяснения, не полагаясь на импровизацию?

— Собственно, это не настоящее его имя, — сказал Майлс, наконец. Единственное, что смог придумать, и — ах, почему бы и нет? Почему просто не сказать правду? Зачем продолжать уже испорченную игру? — Майлс Спейди… — сказал он. — Это псевдоним; он постоянно так делает. Часто пользуется именами знакомых. Майлс — мое имя, а Спейди — фамилия нашего отчима. По-моему, шутка.

— Шутка, — сказала она. Глаза задержались на его лице, выражение дрогнуло, когда мысли, видимо, пришли в порядок.

— Вы его родственник, — сказала она. — Вижу сходство.


Так.

Он опешил. Странное ощущение через столько лет.

За все годы, в течение которых он показывал старое фото Хейдена, никто никогда не улавливал этой связи. Он онемел на время, а потом возникло очередное небольшое, но навязчивое сомнение.

Они близнецы — сходство явно имеется, — так почему ж его кто-то заметил лишь через столько лет? Майлс предполагал, что повзрослел иначе, чем Хейден, — набрал вес, лицо огрубело, обрюзгло, — и все-таки ему было немного обидно, что никто не связывает его собственный облик с мальчиком на листке объявления.

Поэтому он испытал облегчение, даже утешился, услыхав от нее слово «сходство». Будто его тело обрело плоть впервые… уже даже не помнится, с каких пор.

Майлс выпустил из груди воздух.

— Он мой брат, — сказал он, наконец, чувствуя освобождение, избавление. — Я давно его разыскиваю.

— Понятно, — сказала Лидия Барри. Разглядывала его, враждебность несколько рассеялась. Заправила прядь волос за ухо и закрыла глаза, словно погрузилась в медитацию. — Тогда, Майлс, по-моему, у нас с вами есть кое-что общее. Я его тоже давно ищу.


Он одинок: вот что Майлс сказал себе позже, когда забеспокоился, что надо было быть осторожнее, уклончивее. Он одинок, устал, потерял ориентацию, по горло сыт глупыми играми, и какое это имеет значение? Какое имеет значение?

Они сидели в баре отеля «Маккензи», он снова пил пиво, а Лидия Барри джин с тоником, и он ей все рассказал.

Ну, почти все.

Трудно излагать историю словами. Их невероятное детство — даже в самом общем кратком описании — превращается в комикс. Фокусник-клоун-гипнотизер отец. Атлас. Завихрения Хейдена, прошлые жизни, духовные города, разнообразные люди, которыми он побывал, электронные сообщения, письма, подсказки, отмечающие путь искателя сокровищ, за которым годами гонится Майлс. Возможно, труднее всего признать, что он идет по следу десять с лишним лет, нисколько не приближаясь к цели.

Как объяснить? Достаточно ли сказать, что они братья, что Хейден последний из живущих на свете, кто разделяет с ним воспоминания; последний, кто помнит, как они были счастливы в тот или иной момент; последний, кто знает, что все могло быть по-другому? Достаточно ли сказать, что Хейден — канал, по которому можно пройти назад во времени; последняя нить, которая связывает его с тем, что он еще считает своей «реальной» жизнью?

Достаточно ли сказать, что даже сейчас, даже после всего, он по-прежнему любит Хейдена больше, чем кого-либо другого? По-прежнему каждый день тоскует по бывшему Хейдену, по брату, которого знал мальчишкой, даже понимая, что это звучит дико. Отчаянно. Патологически.

— Честно, не совсем понимаю, что я сейчас делаю, — сказал он и сложил руки на стойке бара. — Зачем я здесь? Фактически не знаю.

Много лет воображал, как рассказывает кому-то свою историю: возможно, мудрому психотерапевту; другу, с которым сблизился, — возможно, Джону Расселу, если бы выдалось время и тот очутился поблизости; подруге, когда они лучше узнали бы друг друга и возникла уверенность, что он не сбежит. Девушке в «Чудесах Маталовой», Авиве, внучке миссис Маталовой, с крашеными черными волосами и скелетными серьгами, с острыми сочувствующими знающими глазами…

Но никогда даже не представлял, что в конце концов откроется кому-нибудь вроде Лидии Барри. Мало кто не годится на эту роль настолько, насколько эта зоркая, как филин, натянутая, как струна, женщина в таких перчатках, в таком пальто, с такой бледной ухоженной кожей.

Тем не менее говорить с ней легко. Она слушает напряженно, но, кажется, не сомневается в его словах. Ничто ее не удивило, сказала она, прослушав до конца.


Лидия Барри ищет Хейдена три с лишним года — точнее, ищет свою младшую сестру Рейчел.

Хейден ее жених. Во всяком случае, был.

— В Миссури, — сказала Лидия Барри. — Сестра училась в университете в Роли, ваш брат был ее преподавателем. Майлс Спейди, аспирант-математик. Предположительно британец. Рассказывал, что поступил в Кембридж, где его отец был профессором антропологии, и, по-моему, всем нам слегка вскружил голову, когда в декабре явился в дом вместе с ней.

«Нам», то есть пяти женщинам. Это Рейчел, я, наша средняя сестра Эмили, тетя Шарлотта и наша мать. Отец умер, когда мы были маленькими, и поэтому вышло так, что мужчина в доме оказался новинкой.

Вдобавок мать была тяжелобольна. Боковой амиотрофический склероз: к тому времени она была прикована к инвалидной коляске. Все мы знали, что скоро умрет, поэтому — не знаю — хотели устроить самое чудесное Рождество, и я уверена, он это понял. Обращался с матерью очаровательно, мило. Она уже не могла говорить, а он сидел рядом и вел с ней беседы, рассказывал о своей жизни в Англии и…

Я ему верила. По крайней мере, он был весьма убедителен. Оглядываясь назад, понимаю, что его акцент показался мне несколько нарочитым. Он производил впечатление очень умного и приятного человека. На мой взгляд, слегка эксцентричный, слегка выставляющийся напоказ, но я в нем не увидела ничего подозрительного.

Безусловно, я не слишком вдавалась в подробности. Жила в Нью-Йорке, домой приезжала на праздники на несколько дней, у меня была своя жизнь, с Рейчел мы особенно близкими не были. Между нами разница в восемь лет, она всегда была… очень тихой и скрытной девочкой, понимаете? В любом случае, думаю, было глупо с их стороны объявлять себя помолвленными, поскольку они не собирались жениться, пока она не закончит учебу, а до этого оставалось еще больше года. Училась она в то время на предпоследнем курсе.

В октябре следующего года, примерно через пять месяцев после смерти нашей матери, они оба пропали.

Лидия Барри на время умолкла. Уставилась в свой стакан с джином. Майлс раздумывал, надо ли сообщить, что Хейден был помешан на сиротах. Что в детстве они постоянно играли в игры, в которых были сиротами, очутившимися в опасности; что Хейден обожал детскую книжку «Тайный сад» о маленькой сиротке…

Хотя это был, может быть, не самый подходящий момент для подобного сообщения.

— Я страшно на нее злилась, — тихо продолжила, наконец, Лидия Барри. — Мы не разговаривали. Меня взбесило, что она не явилась на похороны, поэтому мы не общались, и фактически прошло какое-то время, прежде чем до меня дошло, что она больше не учится. Связаться с ней не было никакой возможности.

По всей видимости, они вместе покинули город, никто не знал, куда направились, и поэтому вполне успешно… возможно, вы не рассмеетесь, если я скажу… бесследно исчезли.

Она взглянула на Майлса большими выпуклыми глазами, он видел, какая у нее бледная кожа, почти прозрачная, как луковичная шелуха, под которой просвечивают тонкие вены. Смотрел, как она заправляет за ухо прядь волос.

— Никто из нас с тех пор не видел Рейчел, — сказала Лидия Барри.


Рейчел, думал он. Вспомнил имя, которое ему назвали приятели Хейдена с математического факультета.

Та самая девушка, которая выглядывала в дверную щель из потрескавшегося доходного дома с дверью, затянутой дырявой проволочной сеткой, с пыльным диваном под фасадным эркерным окном.

Его как громом поразило. Поразило свое собственное присутствие в истории, рассказанной Лидией. Он почти абстрактно следил за рассказом, мысленно представляя декабрьские сцены: Хейден в гостиной с безмолвной трясущейся матерью, оба смотрят в огонь в топке камина, сидя в тени мерцающей рождественской елки; Хейден завтракает за одним столом с пятью женщинами, намазывает хлеб маслом, говорит с театральным британским акцентом, который, насколько помнится Майлсу, особенно любил; Хейден обнимает Рейчел Барри за плечи, пока раздаются рождественские подарки, а из стерео звучат рождественские гимны.

Мысленно все это видел, слушая, словно просматривал старую крупнозернистую видеозапись чужой семейной жизни, и вдруг из дверной щелки на него глянул глаз Рейчел Барри.

«Я знаю, кто ты, — сказала она. — Вызову полицию, если не уйдешь».


Оба они, Майлс и Лидия, сидели за стойкой бара молча, неподвижно. Она подняла свой стакан, и, хотя в баре были другие люди, переговаривались и смеялись, хотя играла музыка, он слышал тихий ксилофонный звон кубиков льда о стекло.

— Кажется, я однажды видел вашу сестру, — сказал он. И, видя, как она вдруг загорелась, поспешно разъяснил. — В Роли. Лет пять назад. Должно быть, прямо перед тем, как они…

— Понятно, — сказала она.

Он с грустным сожалением пожал плечами, хорошо зная, как вспыхивают и гаснут искры обнадеживающей информации. Провал за провалом, отчаяние.

— Прошу прощения, — сказал он.

— Нет-нет, — сказала она. — Я не хотела, чтобы вы заметили… разочарование. — Вновь взглянула в стакан, коснулась запотевшего ободка. — Целую вечность не сталкивалась ни с кем, кто ее действительно видел. Поэтому расскажите мне все, что запомнили. Это важно и нужно, даже самые мелкие мелочи. Она с вами вообще говорила?

— Н-ну… — сказал он.

Казалось, глаза Лидии с какой-то интимностью остановились на нем — ждущие, влажные, полные грустной надежды. Что можно сказать? Он разговаривал с несколькими людьми, с аспирантами, с которыми она наверняка тоже общалась; ходил в дом, где жила Рейчел, которая ненадолго выглянула в дверь, но почти ничего не сказала, правда? Только пригрозила вызвать полицию, что, пожалуй, его испугало. Он побаивается представителей власти, предчувствует, что копы обернутся против него — в конце концов, как объяснить такого субъекта, как Хейден, не выставившись сумасшедшим? «Я знаю, кто ты, — сказала Рейчел. — Вызову полицию».

Почему он не проявил настойчивость? Почему не ворвался в дверь, не уселся вместе с бедной девочкой, объяснив ей, кто он и кто такой Хейден?

Можно было помочь ей, думал он. Можно было спасти ее.

Вновь перевел взгляд на свои руки. Даже у близнецов не совпадают отпечатки пальцев и линии на ладонях, и он на мгновение подумал сообщить Лидии об этом факте, сам не зная зачем.


Сначала Лидия попробовала обратиться к властям. Но они не особенно интересовались и не сильно помогали.

Затем пришла очередь частных детективов.

— Но это очень дорого, — призналась она. — Я не богата и в любом случае не сумела отыскать блестящий талант. Они просто шли по одному глухому следу, потом по другому, требовали с меня почасовую оплату плюс суточные и ни к чему не приходили. Не приходили к вашему брату.

На детективов ушли — я не знаю — сотни, тысячи долларов, и все они возвращались ко мне со смехотворными результатами. Почтовый ящик в Седоне, штат Аризона. Полинговая интернет-компания в Манада-Гап в Пенсильвании. Заброшенный мотель в Небраске. Потом одному детективу понадобились деньги для проверки кое-каких «международных связей», как он выражался. Эквадор. Россия. Африка.

Должно быть, на какое-то время я убедила себя в продвижении. Будто приближаюсь к цели, несмотря на то…

Она устало скупо улыбнулась, и Майлс кивнул.

— Да, — сказал он.

Ему хорошо знакома усталость, которая наваливается через несколько лет. Стремление найти Хейдена требует особой выносливости, терпения, внимания к мельчайшим деталям, которые, может быть, ничего не дадут; дотошности картографа, вычерчивающего береговую линию, которая вьется, вгрызается в горизонт, никогда не кончаясь.

Порой вспоминается осень после смерти отца. Хейден увлекался тогда иррациональными числами, числами Фибоначчи, золотым сечением, чертил треугольники, рисовал раковины наутилуса, дотошно заполнял страницы блокнота бесконечным разложением золотого сечения на десятичные дроби.

Майлс тем временем в первом семестре счел алгебру почти невыносимой. Смотрел на уравнения и не улавливал никакого значения, ничего, кроме паучьего шевеления во лбу, словно цифры превращались в копошащихся в мозгу насекомых. Сидел, сердито таращился на задачи или, хуже того, принимался решать, и его вычисления как-то необъяснимо шли по ложному пути, и какое-то время он верил, будто найдет в конце концов способ, потом обнаруживал, что х в действительности не равен 41,7. Нет, х равен –1, хотя он не имеет понятия, как такое возможно. Сидя каждый вечер за уравнениями, он испытывал небывалую усталость, от которой мозги со временем расползаются в кружево из тонких, почти невесомых нитей.

«Ох, я тебя умоляю, — говорил Хейден, тихонько забирал листок и снова показывал, как это легко. — Ты просто младенец, Майлс, — говорил Хейден. — Будь повнимательнее. Очень просто, если идти шаг за шагом».

Но Майлс к тому времени часто почти доходил до слез. «Не могу, — говорил он. — Не могу правильно рассуждать».

Позже, пустившись на поиски Хейдена, он вспоминал о том разочаровании, ощущении тщетности своих попыток. И видел то же самое на лице Лидии Барри.


Лидия легонько пробежалась пальцами по волосам, критически взглянула на свой стакан, пустой, за исключением ломтика лайма, свернувшегося на донышке в позе зародыша. Она чуть опьянела, по мнению Майлса, выглядела уже не столь утонченной и горделивой. Прическа утратила прежнюю скульптурную форму, несколько прядей обвисли. Когда подскочил неуловимый бармен с забранными в конский хвост волосами, спросив, не желает ли она еще выпить, Лидия кивнула. Майлс все сидел за пивом.

Бар был темный, без окон, внушая приятное ощущение ночи, хотя снаружи все еще светило солнце.

— Забавно, — сказала Лидия, мрачно глядя сначала на салфетку, потом на вновь налитый стакан, поставленный перед ней. — Честно, по-моему, я потратила на детективов тридцать тысяч долларов и какое-то время думала, что продвигаюсь, потому что не хотела верить, будто все это попусту.

— Не знаю, — сказала она и вздохнула. — Пожалуй, могу понять, почему Рейчел ушла и больше никогда со мной не общалась. Могу понять, почему не хочет со мной разговаривать. Я наговорила ей много грубостей, когда она не явилась на похороны матери. Сказала то, о чем теперь жалею.

Но она не общается и с нашей сестрой Эмили. И с тетей Шарлоттой. Понимаю, она была страшно несчастна, возможно, так убита смертью матери, что не смогла смириться.

Но кто вот так бросает семью? Кто считает, что можно все бросить, создать себя заново? Как будто можно просто вычеркнуть часть жизни, которая больше тебе не нужна.

Иногда я думаю: что ж, таково современное общество. Такими в наши дни стали люди. Мы не ценим связи.

Она в него вгляделась, вся ее сдержанность первых минут встречи улетучилась. Возникла какая-то опасная атмосфера, пугающая своей тяжестью.

— Я сама кое-чего натворила, — сказала она. — Спала с мужчинами, с которыми после больше не разговаривала. Однажды бросила работу. Ушла в пятницу, не позвонив, не сказав боссу, что ухожу, вообще ничего. Просто больше не вернулась. Однажды сказала одному коллеге, будто училась в Уэллсли[41] — должно быть, старалась произвести впечатление, — и когда он принялся расспрашивать о своих знакомых, закончивших колледж, поддакивала, будто их знаю. Потому что хотела ему понравиться.

— Но никогда не исчезала, — сказала она. Стиснула стакан, накрашенные ногти и кончики пальцев сплющились и побелели. — Никогда не скрывалась, чтоб никто меня не отыскал. Это слишком, правда? Разве это нормально?

— Нет, — сказал Майлс. — По-моему, ненормально.

— Спасибо, — сказала она. Собралась, выпрямилась, разгладила ладонью перед блузки. — Спасибо.


Возможно, она такая же сумасшедшая, как он сам, думал Майлс, хотя не был уверен, что эта мысль утешает. Возможно, по всему миру рассеяны люди, которым Хейден испортил жизнь, которые составляют клуб, сеть, перекрещивающую всю карту, — кто знает, сколько их? Влияние Хейдена расширяется наружу, как ряд Фибоначчи, который он всегда приводил в пример: 0, 1, 1, 2, 3, 5, 8, 13, 21, 34, 55, 89 и так далее.[42]

Тем временем Лидия Барри прижала ладонь ко лбу и закрыла глаза. Майлс подумал, что она, может быть, задремала. Он и сам собирался поспать. Устал, так устал, столько часов за рулем, столько часов дневного света, размышлений, размышлений.

Но тут Лидия подняла голову, прошептала:

— Думаете, она еще жива?

Майлс не сразу понял, о чем идет речь.

— Ну, — сказал он. — Не знаю, что вы имеете в виду.

— По-моему, он мог убить ее, — сказала Лидия Барри. — Вот что я имею в виду. Думаю, возможно, она где-то закопана, в каком-нибудь месте, где я их искала, или в том, о котором не знаю. Поэтому…

Она не договорила. Может быть, не хотела продолжать эту линию, просто сидела, прижав ладонь к щеке.

— Нет, конечно, — сказал Майлс. — Не думаю, чтобы он…

Хоть фактически думал. Вновь представил в огне старый дом, мысленно видя мать и мистера Спейди в постели на втором этаже, может быть слишком поздно проснувшихся в полной дыма комнате или вообще не проснувшихся, боровшихся лишь несколько секунд — веки затрепетали, открылись и снова закрылись, кислород иссяк, обои охвачены языками огня.

Так ли уж невозможно представить, что Хейден что-то сделал с Рейчел Барри?

— У меня в номере наверху есть кое-какие бумаги, — хрипло сказала Лидия Барри. — Есть кое — какие… документы.

Он наблюдал, как она поднимает в воздух джин с тоником. Касается губами края стакана.

— По-моему, подлинные, — сказала она и сделала долгий глоток. — По-моему, вам будет интересно.

17

Порой Райану кажется, будто он видит людей из своего прошлого. После его смерти это случается регулярно, возникают мелкие галлюцинации, обман восприятия.

Вот, например, мать стоит на углу оживленной Хеннепин-авеню в Миннеаполисе спиной к нему, открывает зонтик, исчезает в торопливой толпе.

Вот Уолкотт сидит у окна в автобусе, полном громко поющих братьев братства. Это было в Филадельфии, неподалеку от Пенсильванского университета, и Райан стоял и смотрел, как они проносятся мимо, нестройно распевая вслед за Бобом Марли.

Их глаза встретились — его и Уолкотта, — и Райан на секунду мог бы поклясться, что это действительно он, хотя Уолкотт в автобусе просто глазел на него, шевеля губами. «Все будет хорошо», — пели они, и Райан почуял, как что-то над ним пронеслось, тень птицы или облако.

Вот что значит увидеть призрак, думал он, хотя мертв он сам.

Известно, что на самом деле это не они. Известно, что это просто тянущаяся из подсознания паутина, ложно сработавший синапс памяти, непереваренная частичка прошлого шутит с ним шутки. Он слишком позволяет мыслям блуждать, вот и все. Надо сосредоточиться. Надо медитировать, как советует Джей. «Открой внутри себя тишину», — советует Джей, и однажды, когда он вернулся из особенно тяжелой поездки, они вместе слушали лазерный диск, предназначенный для релаксации. «Представьте энергетический круг в основании своей спины, — говорил им диск, пока они сидели в креслах в темной задней спальне, поставив на пол босые ноги. — Вдох… выдох… дыхание глубокое, ровное…»


И это действительно расслабляет, хотя не помогает. На следующей неделе в Хьюстоне ему привиделась Пикси — волосы длиннее, темнее, но все равно узнаваемые, — фактически истинный образ Пикси, курившей сигарету на тротуаре у отеля «Мариотт» в центре города, вертевшей тонкое колечко в брови со скучающим и задумчивым видом.

Нет.

Он понял, это не она; как только вылез из такси, увидел — это женщина, которой за тридцать, а то и за сорок. Где вообще можно найти хоть какое-то сходство? Словно она была Пикси лишь на секунду, отпечаталась моментальным снимком на краешке его глаза. Еще один фокус сознания.


И все же.

И все-таки, думал он, это не совсем невозможно — даже в стране с населением триста миллионов, — это лежит в пределах возможного, вполне можно со временем встретить кого-то знакомого.

Собственно, он вполне уверен, что действительно видел свою бывшую преподавательницу психологии мисс Джилл в баре аэропорта в Нашвилле. Его транзитный рейс задерживался, он слонялся по терминалу международного аэровокзала, таща чемодан на колесиках мимо газетных стендов, стоек с фастфудом, сувенирных киосков, ища, чем бы развлечься, и вдруг она. Сидит в кафе «Гибсон» под какими-то сувенирными гитарами, праздно глядя на него, проходившего мимо. Потом их взгляды встретились, он увидел, как лицо ее напряглось, преисполнилось настороженным вниманием.

Казалось, она припомнила, что где-то его видела; он заметил ее озадаченность. Голова у него наголо выбрита, на нем темные очки-авиаторы, форма охранника с короткими рукавами, поэтому удивительно, что она вообще оглянулась. Но она еще раз посмотрела. Не один ли из бывших студентов? Не напоминает ли утонувшего паренька — покончившего с собой, — который провалился у нее на экзамене, приходил просить о пересдаче, чтобы получить стипендию?

Нет. Вряд ли она выстроила такую связь. Он просто показался ей смутно знакомым, она его секунду разглядывала, угрюмая одинокая профессорша с плохой стрижкой и неправильным прикусом, возможно, сама подумывала о самоубийстве и вспоминала мальчика, который утопился в озере, гадала, что при этом чувствуешь, а сама всегда думала об угарном газе в качестве способа — угарный газ и снотворное, никаких страданий…

Он прошел мимо, она поднесла к губам свою водку с клюквенным соком, и он вспомнил записи Джея для медитации.

«Следующий энергетический уровень у лба, — говорил утешительный, снотворно-монотонный женский голос. — Здесь находится чакра времени, круг дневного света и ночной темноты в их вечном круговороте, который направляет вас к познанию своей души. Освободите сознание, благоговейно ощутите силу собственной души и увидите душу во всем и везде».

Он вспомнил это в очереди на контроль перед посадкой и легонько приложил ко лбу пальцы.

«Здесь расположена шишковидная железа, — сообщил ему Джей. — Отсюда поступает мелатонин, регулирует цикл сна. Здорово, правда?»

«Угу, — сказал Райан. — Интересно».

Теперь задумался, что сказала бы по этому поводу мисс Джилл. Насколько помнится, она настроена скептически, не терпит никакой чепухи «нового века». Он оглянулся через плечо.


Несмотря на все разговоры о медитации, релаксации и так далее, Джей в последнее время тоже нервничает.

— Черт побери, Райан, — сказал он, — ты начинаешь меня заражать своим дерганием. У меня дерьмовые прихватки, старик.

Райан сидел за ноутбуком, открывая банковский счет на вновь приобретенное имя — Макс Уимберли, двадцати трех лет, из Корваллиса, штат Орегон, — набирая текст, заполняя графы в бланке заявки.

— Что такое «прихватки»? — сказал он, подняв глаза.

— Не знаю, — сказал Джей. Он тоже работал на своем компьютере, стуча указательным пальцем по клавише ввода, и раздраженно кивнул на монитор. — Просто такое старое слово в Айове, которое употреблял мой папа. Знаешь, когда гуси ходят по твоей могиле. Слышал такое выражение?

— Не уверен, — сказал Райан, и Джей внезапно разразился потоком особенно грязной брани.

— Не могу поверить, — сказал Джей и ударил по клавиатуре ладонью так сильно, что две клавиши отскочили, запрыгали по полу со слабым стуком, как игральные кости. — Проклятье! Жучок в компьютере! Третий за эту неделю!

Джей отбросил с лица волосы, заправил за уши, нервно расчесал пальцами с обеих сторон.

— Что-то происходит, — сказал он. — У меня дурное предчувствие, Райан. Мне это не нравится.


Райан не знал, что думать. Джей иногда дает волю темпераменту. Любит прикидываться мудрым добродушно-веселым философом, но у него есть свои предрассудки, страхи и безрассудства.

Например, однажды у них возник спор о водительских правах. Это было сразу после того, как Райан бросил колледж и начал работать на Джея, ходил по разным отделам транспортных средств и совершал поездки в разные штаты.

Тогда он не понимал по-настоящему, чем занимается. Предполагал, что чем-то противозаконным, хотя многие противозаконные вещи не обязательно причиняют кому-нибудь вред. Он все еще старался обдумать то, что с ним произошло. Решение бросить колледж. Неспособность сообщить об этом родителям, потеря контроля над ситуацией во время его «поисков». Он все еще старался привыкнуть к мысли, что Джей его настоящий отец, что Стейси и Оуэн всю жизнь ему врали.

Участие в мелкой теневой деятельности вполне вписалось в общую смутную мрачность его мыслительного процесса в то время.

Кроме того, он банки не грабит. Не нападает на старушек, не обманывает сирот. Вместо этого проводит массу времени в ожидании. Стоит в очередях. Сидит на пластиковых стульях, расставленных вдоль стены напротив дверей отдела транспортных средств. Читает наклеенные на стену объявления о розыске, разнообразные общественно полезные плакаты насчет вождения машины в состоянии алкогольного опьянения, необходимости застегивать ремни безопасности и прочее.

Наблюдал за другими, кто проходил испытание, подавая заявку на водительские права, отмечал вопросы, которые им задаются, возникающие перед ними препятствия — нет карточки социального страхования, нет свидетельства о рождении, нет документального подтверждения места проживания.

Со временем особенно заинтересовался вопросом насчет изъятия органов для пересадки. Для чиновников это стандартный вопрос. «Желаете стать донором органов? — монотонно спрашивает чиновник, цитируя:

— Включение в донорский регистр означает официальное согласие на изъятие ваших органов, кожных тканей и глаз после вашей смерти для любых допущенных законом целей. Став донором внутренних органов, вы спасете семь жизней и повысите качество жизни еще более пятидесяти человек, нуждающихся в пересадке кожи и глаз. Позволите с учетом сказанного внести вас в регистр?»

Удивительно, что этот вопрос часто ставит людей в тупик. В Ноксвилле, например, один старый хиппи с седым хвостом, в обрезанных из джинсов шортах захохотал во все горло. Оглянулся на остальных ожидавших, словно над ним подшутили. Райан наблюдал, как ухмылка на его лице дрогнула, будто он на секунду подумал о собственной смерти. Его разрежут, разберут на части. «Хе-хе, — выдавил он, передернул плечами и экспансивно махнул рукой. — Что ж… конечно! — сказал он. — Конечно, клянусь Богом, почему бы и нет?» Будто его бравада должна была всех подбодрить.

В Индианаполисе старушка в лимонно-желтом брючном костюме очень долго думала. Потом приняла серьезный торжественный вид, сложила на столе руки. «Прошу прощения, — сказала она. — Мы в это не верим».

В Балтиморе накачанный парень, одетый в стиле хип-хоп — футболка туго натянута на груди, джинсы низко спущены, демонстрируя трусы, — буквально шарахнулся от чиновницы в искреннем, почти детском страхе. «Н-нет, мэм, — сказал он. — He-а». Как будто в задней комнате кто-то ждал его с пилой и скальпелем.

Что касается Райана, у него не было никаких возражений. Это приносит пользу обществу, вроде сдачи крови и прочего. Абсолютно правильное дело, думал он, пока не вернулся домой в выходные с пачкой липовых водительских прав.

— Что за хреновина? — сказал Джей. Он был в хорошем настроении, пока не начал просматривать врученные ему Райаном документы. — Олух, ты везде записался на донорство органов, будь я проклят?

— Гм… — сказал Райан. — Ну да.

— Какого хрена, — сказал Джей, побагровев так, как Райан еще не видел. Джей культивировал имидж тунеядца, праздного лодыря — прямые черные волосы до плеч, старая одежда из секонд-хенда. Но тут лицо выразительно отвердело, приняло грозный вид. — О чем думал, черт тебя побери? — сказал он и резко скрипнул зубами. — Совсем рехнулся? Все испоганил!

— Но… — сказал Райан. — Прости, я тебя не понимаю.

— Господи Исусе, — сказал Джей. — Подумай, что будет, когда тебя внесут в общий регистр доноров органов! — Он говорил все громче, все медленнее, риторически подчеркивая слова «органы», «доноры», «регистр». Каждое слово как воздушный шарик, проткнутый булавкой.

— Не знаю, — сказал Райан. Он был ошарашен, старался отвечать легко, небрежно передергиваясь, как бы извиняясь. Но Джей не сводил с него пылающего взгляда.

— Не знаешь, что открыл федеральным властям и официальным представителям штата доступ к твоим личным медицинским и социальным анамнезам? После чего всякая конфиденциальность между тобой и врачами сомнительна. После чего официальным лицам законно позволено знакомиться с текущими и прошлыми медицинскими показателями, лабораторными анализами, сдачей крови…

— Я не знал, — сказал Райан, неуверенно взглянув на Джея, не шутит ли он. — Ты уверен? Как-то не похоже…

— На что не похоже? — бешено крикнул Джей.

— Не знаю, — повторил Райан, подумав, «на правду», но вслух не сказав.

— Не знаешь, — сказал Джей. — Подписал договор, не читая?

— Я никакой договор не подписывал.

— Подписывал, мать твою! — сказал Джей с горячим презрением. Со сдержанным отвращением. — Просто не прочитал, болван, да? Тебе показали, где поставить подпись, и ты подмахнул, правда? Так было?

— Джей, — сказал Райан, — я ведь не своим именем подписался.

— Думаешь, это имеет значение? — сказал Джей. — Имена, указанные в документах, наши. Мы изо всех сил старались их добыть. Эти имена для нас золотые. Теперь они открыты для официальной проверки. Больше никуда не годятся! — Он потряс ламинированной карточкой, с отвращением схватив ее двумя пальцами, большим и указательным, швырнул в противоположную стену, о которую она ударилась с легким стуком. — Абсолютно ни к черту. Вся куча. Полное дерьмо. Дошло, наконец?


Есть что-то в Джее, чего он до сих пор не понял, — непредсказуемые вспышки темперамента, странности философии, факты, смахивающие на выдумку, почерпнутые, по предположению Райана, главным образом с сайтов, посвященных теории заговора.

Неужели Джей действительно верит, скажем, в болтовню про чакры? Серьезно ли консультируется с доской Уиджа на кофейном столике, рассуждает о разнообразных «теневых правительственных организациях» вроде агентства «Омега», о таких тайных обществах, как «группа Билдерберга» или Йельский орден «Черепа и костей», о глобальной сети наблюдения «Эшелон»?..

«Мы понятия не имеем, к чему клонит правительство, — говорил Джей, и Райан неопределенно кивал. — Поэтому я никогда не чувствовал себя преступником, — говорил Джей. — Те, кто правит этой страной, настоящие гангстеры. Тебе это известно, правда? И если играть по их правилам, навсегда останешься рабом».

«Угу», — говорил Райан, стараясь разгадать выражение лица Джея.

Шутит? Слегка свихнулся?

Порой Райан понимает, что принятые им решения показались бы стороннему наблюдателю невероятно рискованными и бесшабашными. Зачем отказываться от надежных любящих родителей и делать ставку на такого типа, как Джей? Зачем менять хорошее университетское образование на жизнь мошенника, профессионального лжеца и вора? Почему он с таким облегчением согласился, что больше никогда не будет членом приличной семьи, никогда не поступит в другое учебное заведение, никогда не будет составлять резюме, проходить собеседования при поступлении на службу, что никогда не женится, не заведет детей, не будет участвовать в разнообразных циклических увеселениях среднего класса, которые так любит Оуэн?

Истина в том, что он фактически больше похож на Джея, чем на родителей — о чем они вообще не догадывались.

Жизнь Стейси и Оуэна, рассуждал он, ничуть не реальнее десятков жизней, созданных им за прошлый год, — виртуальных жизней Мэтью Блертона, Казимира Черневского, Макса Уимберли. У большинства людей, думал он, жизнь настолько пуста, что можно с легкостью жить сразу сотнями таких жизней. Их существование практически не отражается на поверхности Мирового океана.

Конечно, при желании можно внедриться в пару более весомых личностей. При желании, говорит Джей, можно иметь даже семьи. По его словам, он знал одного типа, который был членом городского совета в Аризоне, одновременно вел в Иллинойсе бизнес по торговле недвижимостью и был коммивояжером в Северной Дакоте с женой и тремя детьми.

Вдобавок есть отдельные крупные личности. С ними необходимо работать заранее, может быть с детства. Здесь необходимы тонкая проницательность, сосредоточенность, абстрактные элементы удачи и обстоятельств. Скажем, рок-звезда, которая развивает талант, делает себе имя, добивается внимания и признания публики. Он много думал об этом, ему нравилась мысль о превращении в широко известного и уважаемого исполнителя собственных песен, хотя он сознавал, что большого успеха достичь не удастся. Ощущал пределы своих возможностей, чуял преграды, которые встанут на этом конкретном пути, и, честно сказать, если видишь возможность провала, в чем смысл? Зачем трудиться? Разве десяток мелких жизней не заменит одной выдающейся?


Снова думал об этом, петляя в аэропорту Портленда, штат Орегон. Взятая напрокат машина оставлена в безопасном месте, сотовая трубка растоптана и выброшена в мусорный бак, контролеру предъявлен авиабилет и новенькие водительские права Макса Уимберли; рюкзак, ноутбук, брючный ремень и бумажник засунуты в пластиковую трубу и отправлены на конвейере в рентгеновскую установку; потом и сам Макс Уимберли прошел сквозь дверную раму металлодетектора. Без всяких накладок. Очень просто, никаких проблем, вообще не о чем беспокоиться. Макс Уимберли перемещается по свету гораздо легче и изящнее, чем удавалось когда-нибудь Райану Шуйлеру.

— Порядок, — пробормотал он про себя. — Порядок.

Сел в салоне самолета с замороженным шоколадным йогуртом и журналом «Гитара», бросив рюкзак на соседнее кресло. Просканировал окружающих быстрым скрытным взглядом. Моложавая взвинченная бизнес-леди с наладонником. Пожилая пара держится за руки. Спортивный фанат-азиат в фирменной кепке «Ред Сокс» и прочее.

Никто не напоминает никого знакомого.

В этой поездке никаких галлюцинаций не было — пожалуй, добрый знак. Последние клочки прежней жизни, наконец, разлетелись. Трансформация почти полностью завершена, думал он, вспоминая давно минувшие дни, когда разъезжал в машине, мысленно сочиняя письмо родителям.

Дорогие мама и папа, — мысленно писал он, — я не тот, кем вы меня считали.

Я не тот, — думал он, припоминая стадии Кублер-Росс, о которых ему рассказывал Джей. Вот что значит окончательное признание. Это не просто признание, что Райан Шуйлер мертв, а в первую очередь признание, что его никогда не было. Райан Шуйлер был просто раковиной, которую он использовал, возможно, даже не таким реальным, как Макс Уимберли.

Он взглянул на свой посадочный талон и почти ощутил, как из него испарились последние клубы Райана Шуйлера: вылетела крошечная летучая мышка с человеческим лицом, рассыпалась на крошечных мошек, которые разлетелись в разные стороны.

— Порядок, — сказал он и на миг зажмурился. — Порядок.


Была теплая поздняя ночь, когда он прибыл в Детройт в 1:44 после пересадки в Финиксе и целенаправленно продвигался по суетливому терминалу к долгосрочной гаражной стоянке, где его ждал старый фургон Джея. Остановился на заправке, купил тонизирующий напиток и выехал на межштатное шоссе, совершенно спокойный, по его мнению, слушая музыку. Опустил стекла и пел какое-то время.

Севернее Сагино свернул к западу на хайвей, потом на окружную двухполосную дорогу, пересек железнодорожные пути — дома стоят все дальше друг от друга, фары освещают туннели, образованные деревьями с редкими набухавшими почками весенних листьев, с голыми скелетами мертвых веток, опутанных дымчатой паутиной древесных гусениц; вдоль дороги лишь иногда мелькают кубики человеческого жилища. В 1920-х годах, согласно Джею, в этих местах скрывалась Пурпурная банда из Детройта.

Наконец, въехал на узкую асфальтовую полосу, которая со временем приведет к проселочной дороге, протянутой к хижине в глубине леса. Было около четырех утра. Он увидел свет на крыльце; подъехав ближе, услышал музыку Джея — грохочущий хип-хоп старой школы, — разглядел пару компьютеров, выброшенных на гравийную дорожку в таком виде, словно кто-то хрястнул по ним бейсбольной битой.

И действительно, как только Райан выключил зажигание, на крыльцо вышел Джей с серебристой алюминиевой дубинкой в одной руке и с револьвером «глок» в другой.

— Мать твою, — сказал он, засовывая револьвер за пояс, пока Райан вылезал из машины. — Чего ты так долго?


В принципе Джей не склонен повсюду таскать с собой оружие, хотя в хижине было некоторое количество, и поэтому Райан не знал, как реагировать. Видел, что Джей довольно пьян — окаменевший, в дурном настроении, — и поэтому осторожно шагал к дому по гравию.

— Джей, — сказал он. — В чем дело?

Проследовал за ним по крытому крыльцу мимо чугунной дровяной печки и дешевой садовой мебели дальше в большую комнату, где Джей раскурочивал очередной компьютер. Выдергивал разнообразные кабели и провода из задней панели. Когда приехал Райан, прервался.

— Ты не поверишь, — сказал Джей и пробежался пальцами по длинным волосам. — Похоже, какой-то говнюк украл мою личность.

— Шутишь! — сказал Райан, неуверенно стоя в дверях, наблюдая, как Джей сталкивает со стола отключенный компьютер, и тот тяжело падает на пол наподобие куска бетона. — Что значит «украл личность»? — сказал Райан. — Какую?

Джей тупо взглянул на него, держа в руках обвисший провод, как только что задушенную змею.

— Господи боже, — сказал он. — Точно не знаю. Начинаю подумывать, что все подпорчены.

— Подпорчены? — переспросил Райан. Хотя Джей вооружился револьвером и уничтожает компьютеры, он все же с виду сохраняет относительное спокойствие. И не так пьян, как сначала показалось Райану, отчего ситуация становится еще серьезнее. — Что значит «подпорчены»?

— Сегодня я двух человек потерял, — сказал Джей, наклонился и вытащил старый ноутбук из картонной ко — робки, засунутой под стол в дальнем конце комнаты. — Все мои кредитные карточки на имя Дэйва Дигла заблокированы, значит, туда кто-то влез пару-тройку дней назад. Я задергался и прошелся по всем: оказалось, что кто-то очистил депозитный счет на имя Уоррена Диксона с помощью какого — то липового электронного перевода — и, по всему судя, сделал это нынче утром!

— Шутишь, — сказал Райан, наблюдая, как Джей подключает к ноутбуку кабели и машина начинает вибрировать.

— Хотелось бы, — сказал Джей, пристально уставившись в монитор, слыша краткую мелодию готовности к работе. — Лучше пошевеливай задницей, принимайся свои проверять. По-моему, на нас идет атака.

Атака. Это звучало бы глупо и мелодраматично в глухом лесу, в комнате, напоминающей нечто среднее между спальней в студенческом общежитии и мастерской по ремонту компьютеров, с диваном из секонд-хенда, окруженным столами с десятками компьютеров, пивными банками, конфетными обертками, принтерами, факсами, грязными тарелками, пепельницами. Но за поясом джинсов Джея торчит револьвер, губы сжаты в гримасе, пока он стучит по клавишам, и поэтому Райан не сказал ни слова.

18

Люси и Джордж Орсон вместе ехали в старом пикапе на почту в Кроуфорд, штат Небраска. Идеальное место для подачи заявок на паспорта, согласно Джорджу Орсону, хоть Люси не совсем понимала, чем этот город лучше другого, зачем три часа ехать, когда ближе к дому наверняка полно убогих почтовых контор. Впрочем, больше она не стала затрагивать тему. В данный момент слишком много других тем для размышления.

Ощущение облегчения после обнаружения денежных пачек начинает рассеиваться, в желудке снова возникает трепет. Вспоминаются американские горки в развлекательном парке Седар в Огайо, где кабинка падает с высоты триста футов, и ты этого ждешь, пристегнувшись ремнями, медленно ползя на самый верх под громкое звяканье цепей. Жуткое предвкушение.

Однако она старалась казаться спокойной. Сидела, притихшая, на пассажирском сиденье старого пикапа, глядя, как Джордж Орсон толкает рычаг передач. На ней безобразная розовая рубашка, купленная для нее Джорджем Орсоном, с облачком улыбающихся бабочек на груди. Таково его представление об одежде, подобающей пятнадцатилетней девочке.

«Ты в ней выглядишь моложе, — сказал он. — Вот в чем смысл».

«Я в ней выгляжу умственно отсталой, — сказала она. — Может, надо разыгрывать психически неполноценную? — И вывалила язык, издавая хриплое пещерное рычание. — Даже не представляю, чтобы хоть одна пятнадцатилетняя девочка надела такую футболку, если она, конечно, не проходит коррекционное обучение[43] на дому».

«Ох, Люси, — сказал Джордж Орсон. — Ты отлично выглядишь. Именно так, как надо, это главное. Как только выедем из страны, одевайся, как пожелаешь».

И она больше не стала спорить. Просто желчно смотрела на свое отражение в зеркале в спальне, на незнакомку, которую вмиг невзлюбила.

Особенно расстроилась из-за волос. Даже не знала, насколько привязана к естественному цвету — каштановому с рыжинкой, — пока не перекрасила.

Джордж Орсон на этом настаивал — волосы у них обоих, сказал он, должны быть приблизительно одинаковыми, — поэтому вернулся из поездки по магазинам не только с кошмарной розовой футболкой, но и с полной сумкой краски для волос.

«Шесть штук купил, — сказал он. Поставил пакет на кухонный стол, вытащил глянцевую коробочку с изображением женской головки. — Не решил, что выбрать».

Со временем остановились на цвете под названием «умбра», и теперь Люси казалось, будто ее волосы намазаны ваксой для обуви.

«Надо будет просто несколько раз вымыть, — сказал Джордж Орсон. — Сейчас прекрасно, а через пару дней будет смотреться абсолютно естественно».

«Голову жжет, — сказала Люси. — Может быть, через пару дней облысею».

И Джордж Орсон обнял ее за плечи.

«Не смеши меня, — пробормотал он. — Потрясающе выглядишь».

«Мм», — проворчала она, оглядев себя в зеркале.

Определенно не потрясающе. Но возможно, как пятнадцатилетняя девочка.

Брук Кэтрин Фремден. Унылая девочка, не имеющая друзей, вероятно патологически робкая. Пожалуй, немножко похожая на ее сестру Патрисию.


У Патрисии бывали приступы страха. Люси вспоминала об этом, сидя в пикапе на пути в Кроуфорд, с непривычно трепещущим в груди сердцем. Во время приступа у Патрисии проявлялись всевозможные причудливые симптомы: лоб и руки немели, возникало ощущение, будто в волосах копошатся насекомые, горло как бы плотно сжималось. Очень мелодраматично, думала тогда Люси, не испытывая никакого сочувствия. Помнится, стояла в дверях спальни, нетерпеливо жуя бутерброд, забросив на плечо сумку с учебниками, пока мать уговаривала Патрисию дыхнуть в пакет для завтрака. «Я задыхаюсь! — глухо пыхтела Патрисия в плотную коричневую бумагу. — Пожалуйста, не заставляй меня в школу идти!»

Все это казалось Люси полным притворством, хоть на месте Патрисии ей тоже не хотелось бы в школу. Это было в то время, когда шайка особенно злобных мальчишек из седьмого класса почему — то преследовала Патрисию, старательно разучив целый ряд комических сценок, в которых сестре отводилась роль «мисс Патти Попки», якобы ведущей детской программы, в которой куклы верещали разными потешными голосами. В идиотских шутках взрослеющих мальчишек Патрисия пукала, менструировала, в лобковых волосах у нее ползали тараканы. Помнятся трое этих мальчишек за ланчем, Джош, Аарон и Эллиот — помнятся даже дурацкие имена, — трое гадких костлявых мальчишек, выкидывали свои обычные номера за столиком в кафетерии, хохоча и захлебываясь, пока молоко, которое они пили, не потекло из носа.

А Люси ничего не сделала. Лишь стоически наблюдала, словно смотрела особенно жуткую телепрограмму о жизни природы, где шакалы пожирают детеныша гиппопотама.


Бедная Патрисия! — думала она теперь, поднося руку к горлу, которое слегка сжалось; лицо чуть онемело, и его покалывало иголками.

Сказала себе, что никаких приступов страха у нее не будет.

Она контролирует свой организм и не поддастся панике. Положила руки на колени, начала ровно дышать, не сводя глаз с дверцы бардачка.

Представляя, что в нем лежат деньги из сейфа. Что они не в пикапе. Они в «мазерати», едут не по песчаным холмам Небраски — которые, как сейчас видно, даже не песчаные, — а плывут по бескрайнему озеру из округлых холмов, покрытых тонкой серой травой и камнями.

Они в «мазерати» едут по дороге, которая ведет к океану, к синему средиземноморскому океану с плавающими парусниками и яхтами. Она закрыла глаза и медленно наполнила легкие воздухом.

Открыв глаза, почувствовала себя лучше, хоть по-прежнему сидела в пикапе, по-прежнему была в Небраске, где на горизонте громоздятся какие-то причудливые горы. Как они называются — столовые? Похожи на марсианские.

— Джордж, — сказала она через минуту, когда взяла себя в руки. — Я вдруг вспомнила о «мазерати». Что мы с ним будем делать?

Он ничего не сказал. Необычно долго молчит, и Люси подумала, что как раз потому и занервничала — разговор, несмотря ни на что, подбодрил бы ее. Хорошо бы, чтобы он, как обычно, положил руку ей на ногу.

— Джордж! — сказала она. — Ты живой? Принимаешь мысленные сообщения?

Наконец, он оглянулся.

— Отвыкай называть меня Джорджем, — сказал наконец Джордж Орсон далеко не тем утешительным тоном, который хотелось услышать. Фактически довольно суровым, что ее огорчило.

— Как я понимаю, — сказала она, — ты хочешь, чтобы я звала тебя «папой».

— Правильно, — сказал Джордж Орсон. — Можешь просто говорить «отец», если предпочитаешь.

— Потрясающе, — сказала Люси. — Еще хуже, чем «папа». Почему нельзя называть тебя Дэвидом или еще как-нибудь?

И Джордж Орсон строго взглянул на нее, как на настоящую капризную пятнадцатилетнюю девочку.

— Потому, — сказал он. — Потому что ты предположительно моя дочь. Это неуважительно. Люди обращают внимание, когда дети называют родителей по имени, особенно в таком консервативном штате, как этот. А нам не надо, чтобы на нас обращали внимание. Не надо, чтобы нас вспомнили после отъезда. Разумно?

— Да, — сказала она. Сложила руки на коленях и сделала выдох, когда сердце снова затрепетало. — Да, папа, — сказала она. — Разумно. Но искренне надеюсь, папа, что ты не станешь говорить со мной таким снисходительным тоном всю дорогу до Африки.

Он опять посмотрел на нее, в уголке глаза мелькнула искра, проблеск гнева, отчего она внутренне содрогнулась. Прежде не видела его сердитым по-настоящему и теперь поняла, что не хочет увидеть. Неясно почему, но вдруг интуитивно почувствовалось. Он был бы холодным, требовательным и нетерпеливым отцом, если бы у него когда-нибудь были дети.

Так она подумала, хоть его выражение почти моментально смягчилось.

— Слушай, — сказал он. — Милая, я просто немного нервничаю. Пойми, дело очень серьезное. Помни, что ты должна откликаться на «Брук» и никогда, никогда не называть меня Джорджем. Это крайне важно. Знаю, трудно привыкнуть, но это ненадолго.

— Понимаю, — сказала она и кивнула, снова глядя на бардачок. За окном виднеется гора, похожая на вулкан или на гигантскую воронку.

— Видишь там, впереди? — сказал Джордж Орсон — Дэвид Фремден. — Чимни-Рок. Национальный исторический памятник.

— Да, — сказала Брук.


Дико снова быть дочерью. Даже ненастоящей. Прошло много времени с тех пор, как она вспоминала настоящего родного отца, долгие месяцы сознательно подавляла воспоминания, огораживала стенами и ширмами, заталкивала вглубь, если они угрожали материализоваться в повседневных мыслях.

Но когда произнесла слово «папа», с ними стало труднее справляться. Отец всплыл перед мысленным взором, как джинн из откупоренной бутылки, — доброе честное круглое лицо, могучие плечи и лысая голова. Кажется, никогда в жизни на нее не сердился и не огорчался, и хоть она не верит в духов и в загробную жизнь, хоть не верит, в отличие от Патрисии, будто покойные родители витают над ними, как ангелы…

…однако внутри что-то дрогнуло, когда она назвала Джорджа Орсона «папой». Легкий укол вины, словно отец услышал, что она предала его, и впервые после смерти склонился над ней, ощутимый, не сердитый, но как бы обиженный, и ей стало стыдно.

Видно, она по-настоящему его любила.

Знала это, но не позволяла себе так думать, поэтому признание оказалось неожиданным.

Отец присутствовал в доме как-то незаметно, не особо высказывал свое мнение о воспитании дочек, хотя Люси уверена, что по характеру она больше похожа на него, чем на мать. Он был скрытный, как Люси, с тем же циничным юмором; помнится, как они вместе тайком бегали на фильмы ужасов, запрещенные матерью — Патрисии снились кошмары даже от масок на Хеллоуин, даже от киноафиш, не говоря уже о самих фильмах.

А Люси не боялась. Они с отцом смотрели те фильмы не для того, чтобы трястись от страха. Фильмы ужасов на удивление расслабляли, для отца и для Люси это было нечто вроде музыки, которая удостоверяет их отношение к миру. Они это понимали, и Люси никогда не пугалась по-настоящему. Время от времени, когда выскакивало чудовище или убийца, хватала отца за руку, прижималась к нему, и они переглядывались. Улыбались друг другу.

Понимали друг друга.


Все это вернулось, вспомнилось, пока они с Джорджем Орсоном ехали, не говоря ни слова, и она прижималась щекой к стеклу, глядя, как с поля взлетают птицы, сбиваются в стаю, мчатся мимо. Мысли не четко формируются в голове, но летят быстро, скапливаются, уплотняются.

— О чем думаешь? — спросил Джордж Орсон, и, когда он заговорил, ее мысли рассыпались, распались на фрагменты воспоминаний, как птицы, отделившиеся от стаи и вновь превратившиеся в отдельных птиц. — Вижу, глубоко задумалась, — сказал Джордж Орсон.

Сказал папа.

И Люси пожала плечами.

— Не знаю, — сказала она. — По-моему, просто побаиваюсь.

— Ах, — сказал он. Снова перевел взгляд на дорогу, легонько ткнув указательным пальцем в дужку темных очков на переносице. — Абсолютно естественно.

Протянул руку, похлопал ее по бедру, и она приняла легкий жест, хоть не знала, чья это рука — Джорджа Орсона или Дэвида Фремдена.

— Поначалу трудно, — сказал он. — Надо переключиться. Надо пережить этот шок. Привыкаешь к одному образу, к одной личности — при переходе возникает некий когнитивный диссонанс. Точно знаю, о чем говорю.

Он провел ладонью по рулевому колесу, словно формируя его, вылепляя из глины.

— Страх и тревога! — сказал он. — Сколько раз я испытывал это! Знаешь, особенно трудно впервые, особенно потому, что ты столько вложил в свою личность. Растешь, представляя себя настоящим, помнишь о прочных связях с родными, знакомыми, от которых пришлось отказаться, оставить позади…

Он вздохнул и даже опечалился, возможно вспоминая покойную мать, утонувшего брата, какое-то давнее семейное плавание в надувной лодке, когда в озере еще было полно воды.

Или нет.


Внезапно стало ясно.

Что говорил Джордж Орсон? «Я побывал разными людьми. Десятками».

Она уже долго находится в другой вселенной, плывет за Джорджем Орсоном, как в трансе. И вдруг на пути к далекой почтовой конторе очнулась. Встрепенулась, воспрянула — все расставилось по местам.

Не было у него никакого брата-близнеца.

Вырос он не в Небраске. Никогда не учился в Йельском университете. Сплошное вранье.

— Боже, — сказала она, тряхнув головой. — Какая я дура.

Он взглянул на нее внимательно, с любовью.

— Нет-нет, — сказал он. — Ты не дура, детка. В чем дело?

— Просто я кое-что поняла, — сказала Люси, глядя на его руку, лежавшую, по обыкновению, у нее на бедре. Всегда узнает эту руку, потому что держала ее, подносила к губам, ощупывала ладонь кончиками пальцев. — Тына самом деле не Джордж Орсон, правда? — сказала она и…

Он не шевельнулся. Все так же вел машину. В тех же темных очках, в которых отражались дорога и катящийся горизонт, тот же самый мужчина, которого она знала.

— На самом деле, — сказала она, — ты не Джордж Орсон.

— Нет, — сказал он.

Сказал тихо, мягко, как бы сообщая дурную весть, и ей вспомнились полицейские, которые пришли к ним в день гибели родителей и осторожно с интервалами сообщили: «Произошла ужасная авария. Ваши родители тяжело пострадали. Приехали санитары. Ничего не смогли сделать».

Она кивнула, и они с Джорджем Орсоном взглянули друг на друга. Возникло легкое молчаливое смущение. Разве это не было понятно вчера, когда он показал банковский счет в Кот-д’Ивуаре, когда предъявил фальшивые свидетельства о рождении? Разве не было очевидно?

Должно было быть, подумала она, но только теперь начало проясняться.

Взглянула на свою розовую рубашку, на плоскую грудь, стянутую спортивным лифчиком.

— На самом деле ты не в том доме вырос, да? — сказала она таким же плоским тоном. — Не на маяке. И все, что рассказывал, все не то. Портрет. Это не твоя бабушка.

— М-м-м, — сказал он, оторвал от ее бедра пальцы, сделал неопределенный извиняющийся жест, слегка похлопал. — Сложное дело, — с горестным сожалением сказал он. — Вечно к этому приходит. Всем обязательно надо знать, что настоящее, а что не настоящее.

— Да, — сказала она. — Всем интересно.

Но Джордж Орсон только тряхнул головой, будто она его не поняла.

— Возможно, тебе покажется невероятным, — сказал он, — но истина в том, что отчасти я в самом деле здесь вырос. Знаешь, существует не единственная версия прошлого. Возможно, это кажется безумным, но, думаю, со временем, после того, как мы покончим с делом, ты увидишь. Мы можем быть кем пожелаем. Понятно?

— Все к этому сводится, — сказал он. — Мне нравилось быть Джорджем Орсоном. Я вложил в него много мыслей и сил, он не фальшивый. Я не пытался тебя обмануть. Он мне просто нравился. Доставлял радость.

И Люси легонько неуверенно выдохнула, думая… о многом.


— Почему ты стал школьным учителем? — сказала она наконец. Это был единственный четкий вопрос, единственная сформулированная мысль. — Какая тут радость?

— Нет-нет, — сказал Джордж Орсон и с надеждой ей улыбнулся, словно это был самый верный вопрос, словно они вернулись в школу, обсуждая разницу между экзистенциализмом и нигилизмом, словно она подняла руку — его любимая ученица, — и он поспешил объяснить. — Это одно из лучших событий во всей моей жизни, — сказал он. — Тот год в Помпее. Я всегда хотел быть учителем, с раннего детства. И это было потрясающе. Фантастический опыт.

Он покачал головой, будто до сих пор испытывал восхищение. Будто средняя школа — какая-нибудь далекая экзотическая страна.

— И, — сказал он, — тебя встретил. Встретил тебя, мы влюбились, не так ли? Не понимаешь, милая? Ты единственная на свете, с кем я могу вообще разговаривать. Ты единственная на свете, кто меня любит.


Они действительно влюбились? Пожалуй, хотя теперь звучит дико, когда оказалось, что «Джордж Орсон» даже не настоящий.

От этой мысли голова пошла кругом, она задрожала. Если убрать все кусочки, составляющие Джорджа Орсона, — мотель «Маяк», где прошло его детство, образование в Лиге плюща, забавные анекдоты, слегка иронический преподавательский стиль, нежную и внимательную заботу о Люси, его ученице, — если все это только выдумка, что останется? Должно быть, под маской Джорджа Орсона кто-то есть, какая-то личность с парой глаз, можно, пожалуй, сказать «душа», хотя настоящее имя души неизвестно.

К кому она питает чувства — к персонажу под именем Джордж Орсон или к его создателю? С кем она занимается сексом?

Немного похоже на игру слов, которую Джордж Орсон любил предлагать в классе — он называл ее «странные петли». «Умеренность во всем, включая умеренность, — говорил он. — Ответ на вопрос отрицательный? Я никогда не говорю правду».

Она мысленно видела его ухмылку при этих словах. Тогда у нее даже в мыслях не было, что она станет его любовницей, вообще не могло прийти в голову, что она будет ехать на почту в Небраске с поддельным свидетельством о рождении и планами отправиться в Африку. «Я никогда не говорю правду», — преподнес он классу вариант знаменитого парадокса Эпименида, а потом объяснил, в чем этот парадокс заключается, и Люси записывала, думая: вдруг что — нибудь подобное попадется на контрольной и можно будет заработать несколько баллов.


Они доехали уже почти до окраины Кроуфорда, и Джордж Орсон — Дэвид Фремден вытащил для проверки карту, скачанную из Интернета.

Припарковались перед историческим рынком, и, закончив просматривать бумаги, Джордж Орсон немного посидел, с интересом разглядывая металлическую табличку.


Город, названный в честь армейского капитана Эммета Кроуфорда, солдата форта Робинсон, расположен в долине Уайт-Ривер в округе Пайн-Ридж, в районе интенсивного скотоводства и земледелия. Через эти места проходила Пушная тропа от форта Ларами до форта Пьер в 1840 году, тропа от Сиднея до Блэк-Хиллс во время золотой лихорадки 1870-х годов. В Кроуфорде проживали или останавливались такие известные личности, как вождь сиу Красная Туча; бывший головорез Дэвид (Док) Миддлтон; поэт-скаут Джон Уоллас Кроуфорд; героиня фронтира Джейн по прозвищу Стихийное Бедствие; армейский разведчик Батист Гарнье (Летучий Мышонок), застреленный в салуне; военный врач Уолтер Рид, победивший желтую лихорадку; президент Теодор Рузвельт.


Прискорбная справка, подумала она.

По крайней мере, кажется прискорбной на этом ее жизненном перекрестке. Что однажды сказал Джордж Орсон в классе? «Людям свойственно вписывать себя в контекст, — сказал он. — Им приятно, что они хоть как-то связаны с сильными мира сего». Помнится, как он при этом склонил голову набок, как бы спрашивая: «Что за жалкая и презренная слабость, не так ли?»

«Людям приятно думать, будто они действительно что-то значат», — сказал он мечтательно, забавляясь, оглядывая учеников; помнится, его взгляд особенно задержался на ней, и она выпрямилась на стуле, слегка польщенная, слегка покрасневшая. И тоже посмотрела ему в глаза и кивнула.


Вспоминая об этом, Люси снова схватилась за горло, по-прежнему перехваченное как бы в приступе страха.

«Людям приятно думать, будто они действительно что-то значат».

Сообразила, что ее собственные удостоверения личности — свидетельство о рождении Люси Латтимор, карточка социального страхования и прочее — остались в Помпее, штат Огайо, лежат в пластиковой папке в верхнем ящике материнского комода вместе с чернильными отпечатками младенческой ножки Люси, свидетельствами о прививках, другими бумагами, которым мать придавала значение.

Она не потрудилась что-нибудь с собой захватить, уезжая из города с Джорджем Орсоном, и теперь поняла, что, пожалуй, у нее больше документов на имя Брук Фремден, чем на свое настоящее.

Интересно, что теперь будет с Люси Латтимор? Если она нигде больше не зарегистрируется, если никогда не поступит на работу, не получит водительские права, не заплатит налоги, не выйдет замуж, не родит детей, если она никогда не умрет, то, возможно, просуществует еще двести лет в свободном плавании в каком — нибудь банке данных компьютера в правительственном отделе невостребованных писем. Решат ли ее когда-нибудь выкинуть из официальных архивов?


Если бы можно было кому-нибудь позвонить. Если бы в последний раз поговорить с родителями, рассказать, что она одинока, убита, вот-вот улетит в Африку под чужим именем? Что бы они посоветовали? Что бы она вообще спросила?

Мама, я думаю прекратить свое существование и звоню узнать твое мнение.

При этой мысли Люси чуть не рассмеялась, и Дэвид Фремден взглянул на нее, как будто заметил. Внимательный папа.

— В любом случае, — сказал он, — по-моему, надо действовать.

19

Джей Козелек стоял на тротуаре у международного денверского аэропорта, когда мимо него проплыл черный «лексус» и остановился. Он смотрел, как тонированное стекло со стороны водителя опустилось с легким пневматическим шипением и из окна высунулся тощий блондинистый франт. Молодой парень, года двадцать четыре или двадцать пять. Богатенький зубрилка, отличник — можно так сказать?

— Мистер Козелек, я полагаю? — сказал он, а Джей стоял и хлопал глазами.

Неизвестно, чего он ожидал, но не этого — только не вылощенного пижона в роговых очках от модного дизайнера, в изящном аккуратном костюме поверх водолазки, с голливудскими зубами. Тогда как Джей со старым походным рюкзаком, в куртке с распродажи армейских излишков и тренировочных штанах, волосы забраны в конский хвост под резинку. Давно не мылся.

— Гм… — сказал он, и юнец ухмыльнулся, довольный собой, будто устроил неплохой розыгрыш. По мнению Джея, так оно и есть — поэтому он выдавил робкую улыбку, хоть фактически слегка нервничал. — Привет, Майк, — сказал он самым сладким тоном. — Куда едем? На твою яхту?

Майк Хейден его разглядывал. Без всякой реакции.

— Садись, — сказал Майк, задняя дверца щелкнула, и Джей всего секунду помедлил, прежде чем влезть на сиденье, засунув за спину потрепанный рюкзак.

Может, это ловушка?

Машина новенькая, с иголочки, со сладким химическим кожаным запахом, без единого пятнышка, и, пока Джей затаскивал ноги, Майк Хейден повернулся, протягивая руку.

— Очень приятно, — сказал он.

— Взаимно, — сказал Джей, прикасаясь к холодной сухой руке Майка Хейдена. Ему явно не будет предложено пересесть вперед — сиденье завалено бумагами, скомканными пакетами из-под фастфуда, там же лежит закрытый ноутбук и сотовые телефоны, сгрудившиеся среди мусора, как яйца в гнезде.

Их глаза встретились, и, хотя он не знал, что должен означать пристальный взгляд Майка, в нем читалось ожидание, поэтому Джей глубже вжался в сиденье, словно получил предупреждение.

— Замечательно, наконец, лично встретиться, Джей, — сказал Майк Хейден. — Я страшно рад, что ты решил прилететь.

— Угу, — сказал Джей и привалился к спинке, когда автомобиль тронулся от тротуара, плавно набирая скорость, ныряя и выныривая из шумного трафика, устремляясь к выезду из аэропорта на автостраду под дождевыми тучами, которые громоздились над ними в широком небе.


Джей и Майк Хейден впервые познакомились на онлайновом чате из тех секретных, известных лишь посвященным, где встречаются хакеры и тролли, и сразу друг друга признали.

В то время Джей жил в одном доме в Атланте с шайкой чокнутых компьютерных фанатов, считавших себя революционерами. Назывались «Ассоциацией», хотя Джей пытался напомнить, что это название жуткого ансамбля 1960-х годов. «Вы же слышали дурацкие песни. Например, „Ветрено“. Или „Позаботься“». — И напевал пару строчек, встречая лишь скептические взгляды.

Поэтому начинал понимать, что уже немножко староват для подобной компании. Были у них неплохие идеи насчет выкачивания денег, но это были просто мальчишки, очень часто они вели себя по-ребячески, усаживались в кружок, глядя плохие фильмы ужасов или споря о попсовой белиберде, о поп-музыке, телевидении, комиксах, разнообразных веб-сайтах и мемах,[44] которыми время от времени ненадолго увлекались их однокашники.

Они были слишком обкуренными и ленивыми, чтобы доводить до конца дело, а для Джея вопрос стоит по-другому. Ему уже тридцать! У него где-то есть настоящий ребенок, пусть даже он не знает своего отца. Сын, пятнадцати лет. Райан. Пожалуй, пора заняться более серьезным бизнесом.

«Понимаю тебя, — написал Майк Хейден, общаясь с ним в чате. — Я тоже заинтересован в серьезном бизнесе».

В то время Джей не знал, что его зовут Майк Хейден. Он выступал под именем Бриз и был хорошо известен в определенных кругах интернет-сообщества. Все хакеры из дома Джея относились к нему с благоговейным ужасом. Шептали, будто он лично приложил руку к катастрофическому отключению электричества в общенациональном масштабе, умудрившись обесточить сети на Северо-Востоке и Среднем Западе; болтали, будто украл миллионы долларов у многих крупнейших банковских фирм и спровоцировал обвинение профессора Йельского университета в распространении педофильных снимков.

«Я бы на твоем месте не стал с таким типом якшаться, — сказал Дилан, один из соседей Джея, бородатый двадцатилетний старичок из Колорадо с физиономией, смахивающей на сладкую картошку. — Это прямо какой-то Разрушитель, старик, — серьезно говорил Дилан. — Разнесет твою жизнь в пух и прах просто ради забавы».

«М-м-м», — сказал Джей.

Странное замечание для Дилана, думал он, ибо Дилан с приятелями тратил кучу времени на разыгрывание в Интернете злобных дурацких шуток. Недоумки выкладывали на дамском сайте «Дивный пушистый мир», открытом любительницами собак породы бишон-фриз, неописуемые порновидео с участием животных; загружали снимки с места катастроф на форум, предназначенный для детей; терроризировали одну несчастную девушку, создавшую памятный сайт в честь умершего популярного певца, которого они все ненавидели, — отправляли к ней на дом сотни разносчиков с пиццей, отключали питание компьютера; заражали сайт Национального фонда помощи эпилептикам стробоскопической анимацией в надежде вызвать у больных припадки; сидели, имитируя конвульсии и дико воя, а Джей стоял, смотрел с легким неодобрением. Это уже становится скучным, пожаловался он Бризу.

«Скучным, — ответил Бриз, — очень мягко сказано».

Было около трех ночи, Джей с Бризом дружески болтали несколько часов. Неплохо ненадолго сменить пластинку, думал Джей, пообщаться с ровесником, хоть и страшновато. Бриз пишет полными законченными фразами, с абзацами, а не подряд, никогда не делает орфографических ошибок, не использует аббревиатур и жаргона.

«Мне слегка надоели эти хулиганы, — написал Бриз. — Старые школьные фокусы и подростковое чувство юмора. Начинаю думать о необходимости евгенической[45] программы для пользователей Интернета. Что скажешь?»

Джей не совсем понимал, что значит «евгеническая», и поэтому обождал, а потом написал: «Абсолютно».

«Приятно встретить здравомыслящего человека, — написал Бриз. — Почти никто не способен признать правду. Ты понимаешь, что я имею в виду. Неужели все думают, будто можно и дальше болтать языком и нести всякий бред, находясь на краю гибели? Разве не видят? Арктические льды тают. Мертвые зоны в океанах расширяются с астрономической скоростью. Погибают пчелы и лягушки, запасы пресной воды иссякают. Глобальная продовольственная система движется к краху. Мы похожи на кроликов, которые умножаются, как числа Фибоначчи, согласен? Еще одно поколение — еще десять, пятнадцать лет — и настанет крах. Таковы основные матрицы предположительного исчисления населения, верно?»

«Точно», — ответил Джей, глядя на маленький, пульсирующий в ритме сердца курсор.

«Открою секрет, Джей, — написал Бриз. — Я верю в разрушительный метод. До открытой анархии недалеко. Нам очень скоро придется сделать трудный выбор. Проблем слишком много, боюсь, вскоре встанет вопрос: насколько быстро можно уничтожить три-четыре миллиарда человек из мирового шестимиллиардного населения? Можно ли от них избавиться наиболее правильным и подходящим способом. По-моему, человечеству пора задуматься об этом».

Джей задумался.

Разрушительный метод?..

«Стадо обязательно необходимо прореживать, вот что я имею в виду, — написал Бриз. — Разве на земле еще место для таких гадких, назойливых особей, как, скажем, твои соседи? Разве мир не станет лучше без инвестиционных банкиров? Можешь себе представить более низменную жизнь? Предполагается, будто они умны и талантливы. Поступают в Гарвард, в Принстон, в Йель, чтобы стать инвестиционными банкирами! Представляешь более жалкую трату времени?»

Джей ничего не ответил. Парень шутит? Совсем съехал с катушек?

Однако на него произвели впечатление предупреждения Дилана. «Это прямо какой-то Разрушитель, — говорил Дилан. — Слышно, украл на хрен миллионы долларов…» И Джей чуял, как эти слова медленно вертятся в голове и покачиваются, словно чертово колесо. Совсем одурел, как от травки.

И все-таки думал: не знает ли этот тип то, чего он не знает? Может, просто анализирует и замечает, пока весь мир плывет по волнам, не доводя развития событий до логического конца?

Разрушительный метод.

«Не знаю, что сказать, — сказал наконец Джей. — Вдобавок я о многом глубоко не раздумывал, если сказать по правде. — Он прервался на время. — Похоже, ты намного умнее меня», — сказал Джей.

Конечно, это вроде как он ему задницу лижет, но Джей заинтересовался. Что есть у этого типа, кроме разговоров?

«Может, на сотовый мне позвонишь? — напечатал Бриз. — У меня чудовищная бессонница. Кошмары. Люблю время от времени послушать человеческий голос».


Так они подружились.

Так Джей узнал, что Бриз на самом деле Майк Хейден, обыкновенный парень, выросший в пригороде Кливленда и — что бы он ни сделал, как бы ни разбогател и прославился, — одинокий. Ищет человека, которому можно верить.

— В нашем деле такого найти нелегко, — сказал он по телефону.

— Еще бы, — подтвердил Джей и мрачно фыркнул. Он жил со своими чокнутыми соседями в бунгало в пригородном поселке Вествью к юго-западу от Атланты и признался, что подумывает о переезде. Оболтусы заняты каким-то детским бредом, объявил он, — сидят на парковках возле клуба «Би-Джей», у «Мейси» или офиса «Макс Фактор», отыскивают дыры в сетях, выуживают номера кредитных и дебитных карточек, влезают в регистры. Вряд ли это куда-нибудь приведет.

— Фактически неплохая идея, — сказал Майк Хейден. — Я знаю одного субъекта в Латвии, у которого есть компьютер, где можно хранить данные, а он знает одного китайца, способного изготовить чистые карточки с номерами. Так это дело делается. Можно собрать неплохой урожай, если действовать с умом и напором.

— Угу, — сказал Джей, — только в их играх ни ума, ни напора. Вряд ли хоть один балбес знает, что делает.

И Майк Хейден задумался.

— М-м-м, — сказал он.

— Вот именно, — сказал Джей.

— Что же ты собираешься делать? — сказал Майк Хейден. — На месте сидеть?

— Не знаю, — сказал Джей.

— Если бы я получил доступ к скачанным номерам, — сказал Майк, — то что-нибудь придумал бы. Больше ничего сказать не могу. Можем с тобой наладить сотрудничество.

— М-м-м, — сказал Джей. В доме было темно, хотя за одной дверью виднелся Дилан, его лицо в свете монитора, скачущие по клавиатуре пальцы, и он понизил голос, прикрыв рукой телефонный микрофон. — Если честно, я не в том положении, как они. Надо думать о будущем, знаешь. Мне тридцать стукнуло. У меня где-то парнишка есть — сын пятнадцати лет, если можешь поверить. Честно, я как-то вырос из детских фантазий.

Выслушав подобное откровение, Майк Хейден сделал паузу.

— Слушай, Джей, — сказал он, наконец. — Я не знал, что у тебя есть ребенок. Это грандиозно!

— Угу, — сказал Джей и заерзал на месте. — Сын. Хотя все не так просто. Я как бы отдал его на усыновление, что-то вроде того. Своей сестре. Он про меня не знает. То есть не знает, что я его отец.

— Ах, — сказал Майк. — Действительно, серьезное дело.

— Его зовут Райан, — сказал Джей, и фактически было очень приятно сообщить кому-то об этом, на мгновение окутавшись теплой отцовской аурой. — Подросток. Веришь? Самому не верится.

— Здорово, — сказал Майк Хейден. — Наверняка замечательно знать, что у тебя есть настоящий сын!

— Пожалуй, — сказал Джей. — Хотя он не знает, ничего такого. Скорее, это жуткий секрет между мной и сестрой. Честно, для меня даже как-то нереально. Как будто он существует в какой-нибудь другой вселенной или еще где-нибудь.

— М-м-м, — сказал Майк Хейден. — Знаешь, Джей, мне нравится ход твоих мыслей. Был бы рад с тобой встретиться. Хочешь, билет на самолет закажу?

Джей ничего не сказал. Слышал, как соседи в большой комнате покатываются над очередной недавно задуманной шуткой, связанной со сфабрикованными снимками широко известной женщины. Давно монет не заколачивали.

Тем временем Майк Хейден все рассуждал о Райане.

— Боже, как бы мне хотелось иметь сына! — говорил он. — Как я был бы счастлив! У меня остался только брат-близнец, и тот в последнее время страшно меня огорчает.

— Нехорошо, — сказал Джей и пожал плечами, хотя понимал, что Майк Хейден по телефону не видит. — По-моему, тебе надо этим заняться, правильно? Само собой ничего не выйдет.

— Верно, — сказал Майк Хейден. — Совершенно верно.


И вот где теперь Джей. Спустя неделю после того разговора едет с Майком Хейденом на восток от Денвера, вместе с Бризом, вместе с Разрушителем проезжает через Колорадо и в принципе готов продать своих соседей по квартире.

Ничего плохого он в этом не видит. Парни настоящие задницы, думал он, хотя невольно нервничал, пока небо темнело над 76-й автострадой и машина двигалась в густых перьевых облаках пара, поднимавшихся от сахарного завода сразу за фортом Морган. С поля стаей взлетели майны, вытянулись в стремительный длинный поток. Мир будто сговорился пугать его зловещими картинами.

Он шевельнулся, схватил рюкзак, чуть подвинулся вправо. Неудобно на заднем сиденье, словно Майк Хейден таксист или шофер, хотя сам Майк в такой ситуации чувствует себя легко и свободно.

— Как твой сын поживает? — сказал Майк Хейден, и Джей, подняв голову, увидел его глаза в зеркале заднего обзора.

— Отлично, — сказал он и пожал плечами. — По-моему.

Стыдно. Но с другой стороны, он ни с кем больше на свете никогда не говорил об этом.

— Не знаю, — сказал он, наконец. — Мы… фактически, если честно, Майк, я с парнишкой ни разу даже не разговаривал. Знаешь, после того, как сестра его усыновила… у меня были кое-какие проблемы. В тюрьме сидел недолго. А Стейси — мы с ней разругались по многим причинам — не хочет, чтобы он знал про меня. Не видит смысла сбивать его с толку, и я, пожалуй, понимаю, хотя… трудно усвоить.

— Значит… он никогда тебя не видел? — сказал Майк Хейден.

— Нет, в точном смысле слова. Мы с сестрой не разговариваем с тех пор, как ему год исполнилось. Вряд ли он даже на фотографии меня видел, разве только на детской, мальчишкой. В таких делах моя сестра кремень. Раз она кого отрезала, значит, отрезала раз и навсегда. Я однажды попробовал позвонить. Знаешь, любопытно было. Просто думал, скажу «привет» мальчишке — она не разрешила. Для парня я практически не существую.

— Ох, — сказал Майк Хейден, и Джей поймал в зеркале заднего обзора взглянувший на него глаз. На удивление грустный, сочувственный, подумал он, и одновременно нервирующий. — Ух, — сказал Майк Хейден. — Невероятная история.

— Пожалуй, — сказал Джей.

— Трагическая.

— Не знаю, — сказал Джей, передернув плечами. Сказать по правде, не понимал, как именно себя чувствует здесь, в роскошном дорогом салоне «лексуса», здесь, с неожиданным Майком Хейденом в дорогом костюме, с ухоженными ногтями и официальными манерами, расспрашивающим его о личных делах.

Начав разговаривать по телефону, они иногда вели очень долгие интимные беседы — не только о делах, но и о жизни. Он узнал о детстве Майка, о его отце — гипнотерапевте, который покончил с собой, когда Майку было тринадцать; о злом отчиме; о брате-близнеце, всеобщем любимце, который по определению не мог сделать ничего плохого, а Майк оставался практически незамеченным.

«Я был очень близок с отцом и после его смерти чувствовал себя в семье чужим, — говорил ему Майк. — Казалось, им без меня будет лучше, поэтому я ушел. Никогда их больше не видел и, думаю, скорее всего, не увижу».

«Понимаю, — говорил Джей. — У нас тоже так было. Стейси на десять лет меня старше, всегда была звездой, отличницей. Все жутко гордились, что она стала дипломированным бухгалтером. Бухгалтером, мать твою! А я должен был подвывать: „О-о-ох, потрясающе! Впечатляет!“»

Это насмешило Майка Хейдена. «О-о-ох, потрясающе! Впечатляет! — повторил он, подражая тону Джея. — Слушай, ты меня уморил!»

Это Майк Хейден высказал мнение, что Джей должен связаться с сыном. Что Райану надо сказать правду насчет усыновления и всего остального.

«По-моему, он имеет право знать, — сказал Майк Хейден. — Не совсем хорошая ситуация с твоей сестрой. Она распоряжается, правда? И подумай о бедном Райане! Если люди, которые тебя, по-твоему, любят, скрывают что-то важное, это тяжкое предательство. Подобные вещи портят мировую карму».

«Не знаю, — сказал Джей. — Может, ему так лучше».

Но в некотором отношении он принял совет близко к сердцу. Действительно, много думал о сложившемся положении начиная с тридцатилетнего возраста, и дружеский совет Майка Хейдена имел для него большое значение.

В то же время странно говорить об этом сейчас с этим… незнакомцем. С этим молодым холеным Майком Хейденом. Вечная проблема виртуальных отношений, дружбы по Интернету — как ни назови. Обязательно переживаешь шок, обнаруживая, что человек, которого ты мысленно создал — симулякр, аватар, — ни капли не похож на реального человека из плоти и крови.

Неизвестно, такая ли уж хорошая была мысль покинуть Атланту. Возможно, не следовало откровенничать насчет деятельности «Ассоциации»; возможно, не следовало упоминать о сыне — и он ощутил булавочный укол беспокойства, представив себе мальчика, сына, мирно сидящего в полном неведении в доме Стейси. «С ним все в полном порядке, — писала Стейси, когда Джей попал в тюрьму в первый раз, а Райан только учился ходить. — Ты принял правильное решение, Джей. Не забывай об этом».

А теперь о нем знает Майк Хейден — Бриз. Снова вспомнилось высказывание Дилана насчет Бриза: «Он разнесет твою жизнь в пух и прах просто ради забавы».

Он вытер о штаны вспотевшие ладони, расчесал пальцами волосы. Выехали из Колорадо на запад Небраски, слушая какую-то поганую надоедливую классическую музыку, занудную чепуховину вроде бесконечных гамм на пианино.


Смеркалось, когда подъехали к мотелю. На вывеске написано «Маяк», но неоновые буквы не горят, вид заброшенный.

— Наконец-то дома! — сказал Майк Хейден и лихо въехал на парковку. Оглянулся через плечо, усмехнулся Джею, очнувшемуся от смятенных раздумий на заднем сиденье.

— Это мой дом, — сказал Майк Хейден. — Я хозяин.

— А, — сказал Джей и выглянул. Просто старый мотель с большим подобием маяка спереди — бетонным конусом, выкрашенным в красные и белые полосы, как «столбик парикмахера». — Ого, — сказал он, постаравшись кивнуть с одобрением. — Здорово.


Они шли, Джей и Майк, по дорожке, ведущей от мотеля к старому дому на холме, не говоря ни слова. Было сыро, конец октября, погода как бы не знала, чем разродиться — дождем или снегом. Ветер ерошил туда-сюда высокую сухую сорную траву.

Дом над мотелем из тех, что видишь на картинках на тему Хеллоуина, классический дом с привидениями, думал Джей, хотя Майк видит в нем архитектурный шедевр.

— Правда, дух захватывает? — сказал он. — Стиль королевы Анны. Асимметричный фасад. Треугольный фронтон. И башенка! Нравится башенка?

— Еще бы, — сказал Джей, и Майк Хейден потянулся к нему.

— Я тут раскопал кое-что в высшей степени интересное, — сказал Майк. — Фактически бывшая владелица умерла три года назад, но номер ее карточки социального страхования еще в игре. Официально она до сих пор жива.

— Ох, — сказал Джей. — Потрясающе.

— Постой, дальше лучше, — сказал Майк. — Оказывается, у нее были два сына. Оба умерли рано, но, по-моему, можно их воскресить. Самое замечательное, что, если бы они были живы, им было бы столько же лет, сколько нам! Джордж. И Брендон. Утонули еще подростками. В озере купались, Брендон пытался спасти Джорджа, как я догадываюсь, безуспешно.

Майк Хейден издал сухой смешок, словно в данном факте было что-то чрезвычайно забавное, не совсем понятное Джею.

— Слушай, — сказал Майк. — Как насчет того, чтобы стать братьями?

— Гм, — сказал Джей. Взглянул на руку Майка, которая легла ему на плечо, и не напрягся, не отдернул. Одна из полезных вещей, усвоенных за год в Вегасе: сдержанное выражение игрока в покер.

Ему предложена возможность. Он зашел в тупик в Атланте, и вот возник шанс двинуться дальше.

Разве важно, что сам он немножко играет? Разве важно, что он на короткое время действительно сблизился с Майком Хейденом — Бризом — больше, чем следовало бы по здравому смыслу? Разве важно, что поделился личной информацией и этот парень, как бы его ни звали, знает интимные подробности его жизни? О его сыне. О его тайнах.

Конечно, важно, черт побери. Он свалял дурака, и теперь Майк Хейден — или как его там — мило улыбается. Будто Джей щенок в стеклянной витрине зоомагазина.

— Одно могу тебе сказать, — сказал Майк Хейден. — С умершими можно проделывать феноменальные вещи. Представляешь, сколько в стране невостребованной недвижимости? Как в игре в «монополию»[46] или что-нибудь вроде того. Просто находишь собственность, и в принципе она твоя, если знать, что делать.

Майк рассмеялся, Джей тоже немножечко похихикал, хотя не понял, чего тут смешного. Они подошли к крыльцу старого дома с привидениями, и Джей наблюдал, как Майк Хейден вытащил из кармана связку ключей, толстую, звенящую, как колокольчики на ветру. Сколько их? Двадцать? Сорок?

Впрочем, он без труда нашел нужный. Вставил ключ в скважину под круглой ручкой и снова сделал цветистый жест фокусника: абракадабра!

— Обожди, когда внутрь заглянешь! — сказал Майк Хейден. — Библиотека. Настоящий стенной сейф за картиной! Умрешь!

Тут он вдруг застыл, как будто застеснялся взрыва глупого энтузиазма, заподозрил, что Джей над ним потешается.

— Очень рад, что вместе будем работать. Знаешь, я всегда тосковал по настоящему брату. Если родишься близнецом, всегда хочешь видеть рядом другого. Этот другой — родная душа. Есть тут какой-нибудь смысл?

Он распахнул дверь, и хлынул непонятный сырой запах. Джей увидел за прихожей, за широким выцветшим восточным ковром накрытую чехлами мебель, огромную лестницу с витой балюстрадой.

— Кстати, я позаботился о твоих приятелях в Атланте, — сказал Майк Хейден. — Подозреваю, федералы уже их накрыли, так что… по крайней мере, с этой стороны никто нам не помешает.

И с этими словами они вдвоем вошли в дом.

Часть третья

Сначала скажи себе, кем хочешь быть, потом делай, что нужно.

Эпиктет

20

На фотографии молодой человек с девушкой вместе сидят на диване. У обоих на коленях пакеты в подарочной упаковке, они держатся за руки. Молодой человек светловолосый, изящный, в удобной свободной позе. Он смотрит на девушку; судя по выражению, произносит какую-то милую дразнящую шутку, и девушка начинает смеяться. У нее золотисто-каштановые волосы, глаза печальные, но глядят на него с откровенной любовью. Видно, что оба влюблены.

Майлс сидел, уставившись на снимок, не зная, что сказать.

Конечно, это Хейден.

Это его брат, хоть никто никогда не поверил бы, что они близнецы. Словно этот Хейден с рождения жил в другой жизни, словно их отец не умирал, словно мать никогда на него не сердилась, не отстранялась, не приходила в отчаяние, словно он никогда не лежал в мансарде с привязанными к кровати руками, истерически крича хриплым голосом, глухим из-за закрытой двери, но настойчивым: «Майлс! Помоги! Прикрой мне шею! Пожалуйста, пожалуйста, кто-нибудь, шею прикройте!»

Словно все это время другой, нормальный Хейден рос, учился в колледже, влюбился в Рейчел Барри, проскользнул в мир обычного счастья, в жизнь, которая, думал Майлс, была гарантирована им обоим — добропорядочным пригородным мальчикам из среднего класса.

— Да, — сказал Майлс и сглотнул. — Да. Это мой брат.

Они сидят в номере Лидии Барри в отеле «Маккензи» в Инувике, но на мгновение показалось, будто они вообще неизвестно где. Это место, город, грязные коробки зданий, обшитые листами рифленого железа, вроде недолговечной, наспех построенной кино декорации, гостиничный номер, окаймленный лучами ровного неумолимого солнечного света, проникающего по краям жалюзи на окне, — все это гораздо менее реально, чем молодые люди на снимке, и Майлс не удивился бы, если бы выяснил, что фактически это они с Лидией только плод воображения.

Он легонько дотронулся подушечкой пальца до глянцевой фотографии, будто мог коснуться лица брата, а потом проследил, как Лидия протянула руку и тихонько забрала у него снимок.

— Послушайте, — сказал он. — Нельзя ли для меня как-нибудь копию сделать? Мне бы очень хотелось иметь.

Невозможно объяснить горечь, нахлынувшую при мысли, что снимок, который она у него забрала, почти сверхъестественный: изображение того, что могло бы быть. С ним. С Хейденом. С их семьей.

Но это не имело бы смысла для Лидии Барри, думал он. Для нее Хейден только обманщик, мошенник, артист, вторгшийся на их семейное фото. Она не поймет, что тот, кого она знала в качестве Майлса Спейди, — реальная возможность. Возможность, которая могла осуществиться реально.


— Полагаю, надеетесь его спасти, — сказала Лидия Барри, устремив на Майлса долгий, испытующий взгляд, смысл которого он не совсем понял.

Она много выпила за вечер, но вела себя не как пьяная. Не шаталась, ничего подобного, хотя ее движения казались излишне продуманными, словно ей всякий раз приходилось сосредоточиться. И все — таки поведение отличается особой точностью. Она обладает профессиональной грацией юристов — красиво выгнула запястье, укладывая фотографию в кожаную папку, звонко, как танцовщица каблуком, щелкнула застежкой кожаного кейса, изящно зашуршала бумагами, выкладывая их на кровать между ними. Опьянение заметно только при взгляде в глаза, влажные, рассеянные и внимательные.

— Думаете, если найдете, сумеете как-то его убедить… в чем?

Лидия Барри помолчала, чтобы оба успели отметить нелогичность Майлса.

— На что конкретно надеетесь? — спокойно сказала она. — Думаете, сумеете уговорить его сдаться властям? Или вернуться вместе с вами в Соединенные Штаты, пройти лечение или еще что — нибудь? Считаете возможным, что он добровольно позволит поместить его в лечебницу?

— Не знаю, — сказал Майлс.

Нервирует, когда тебя видят насквозь. Непонятно, как ей удается так точно формулировать его мысли, сомнительные идеи, которыми он увлекался годами, но, слыша со стороны, понимает, как слабо и неубедительно они звучат.

Сказать по правде, у него не имеется точного плана. Он всегда думал, что когда — если — найдет Хейдена, что-нибудь сымпровизирует.

— Не знаю, — опять сказал он, и Лидия Барри пригвоздила его ярким расплывчатым взглядом. Даже в таком пьяном состоянии видно, что она безжалостный обвинитель, несомненно убийственный при перекрестном допросе.

Он опустил глаза со смущенной горестной улыбкой. Сам слегка опьянел, и, возможно, поэтому она с такой легкостью читает его мысли. Хотя правда и то, что он не особенно осторожен. Вечная проблема — должно быть, еще в утробе его омывало какое-то амниотическое вещество, он с рождения был обречен стать кротким доверчивым близнецом, которым легко манипулировать.

— Он не тот, кем вы его считаете, Майлс, — сказала она. — И вам это известно, не так ли?


Она уже изложила ему собственные разнообразные теории насчет Хейдена.

С некоторыми он в основном согласен.

Известно без всяких вопросов, что Хейден вор, обманул многих людей и множество корпораций и особенно интересуется многочисленными инвестиционными банками, из которых предположительно выкачал миллионы долларов.

Майлс сомневается, что речь действительно идет о таких крупных суммах.

В других обвинениях Лидии Барри он не очень уверен. Замешан ли Хейден в запуске через Интернет разных вирусов, включая тот, который отрубил компьютеры корпорации «Дайболд» на сорок пять с лишним минут? Украл ли он сотовый телефон у наследницы отеля, ненадолго убедив ее отца в похищении дочери с целью шантажа? Погубил ли карьеру профессора политологии из Йельского университета, загрузив в его компьютер педофильные снимки? Поддерживал ли и финансировал террористические организации, включая группу защитников окружающей среды, которая выступала за распространение биологического оружия ради замедления роста численности населения?

Не Хейден ли возбудил подозрение в хищениях, которые вынудили Лидию Барри уйти из юридической фирмы «Оглсби и Розенберг», окутанную тучей недостоверных обвинений, которые запятнали и, возможно, положили конец ее карьере?

Это слишком, думал Майлс. Предполагать причастность Хейдена ко всему этому — явный перебор. Совсем разные вещи.

— Вы его изображаете каким-то сверхзлодеем, — сказал Майлс и позволил себе слегка хмыкнуть, чтобы она поняла, до чего это глупо.

Но Лидия лишь с ожиданием подняла одну бровь.

— Моя сестра пропадает три года, — сказала она. — Для меня это не юмористический рассказ из книжки. Я отношусь к этому очень серьезно.

И Майлс невольно покраснел.

— Что ж, — сказал он, — понимаю. Вовсе не хочу преуменьшать случившееся.

Он опустил глаза на свои руки, на аккуратные стопки бумаг, которые она выложила ему на обозрение, глядя на фотокопии газетных заголовков. «Прокуратура США обвиняет 11 человек в массовом мошенничестве с идентификацией личности», — прочел он. Что сказать?

— Не пытаюсь его оправдать, — сказал Майлс. — Просто говорю, что это за пределами вероятности, понимаете? Он один. Фактически… я вырос с ним вместе, фактически он не такой уж и гений. То есть, если сделал все, что вы думаете, разве его уже кто-нибудь не поймал бы?

Лидия Барри склонила набок голову и, когда он встретился с ней взглядом, удержала его взгляд.

— Майлс, — сказала она, — вы ведь просмотрели не всю информацию, которую я здесь собрала, правда? Возможно, мы — вы и я — имеем уникальную возможность передать вашего брата в руки правосудия. Постараться помочь ему, вылечить, если хотите. Заставить ответить за свои поступки. Возможно, он не «сверхзлодей», как вы выразились, но, по-моему, мы оба согласны, что он опасен для себя самого. И для других. В этом мы согласны, Майлс?

— Я не вижу в нем зла, — сказал Майлс. — Он… смутьян, понимаете? Искренне думаю, что почти все это просто игра. Мы в детстве постоянно играли в подобные игры, и теперь во многом продолжается то же самое. Он как бы исполняет роли. Понимаете, о чем я говорю?

— Понимаю, — сказала Лидия Барри и подалась вперед с почти грустным, почти сочувственным выражением. — Вы очень сентиментальный, — сказала она, потом чуть улыбнулась, сдержанно, коротко, положив ему на запястье гладкую холодную ладонь. — И очень преданный. Это меня глубоко восхищает.


Он осознал вероятность, что она его поцелует.

Не знал, что думает об этом, но чувствовал в воздухе странную тяжесть, как при падении барометра перед грозой. Она не поняла того, что он ей пытался сказать. В точном смысле она ему не союзница, тем не менее он невольно закрыл глаза, когда она к нему потянулась. Сверхъестественный солнечный свет по-прежнему пробивался сквозь ставни, когда ее рука скользнула к его плечу, и — да — их губы соприкоснулись.


Когда Майлс проснулся утром, Лидия Барри еще спала, и он полежал какое-то время с открытыми глазами, глядя на красные цифры на старом будильнике у кровати. Наконец, принялся осторожно нащупывать под одеялом свои трусы, нашел, осторожно просунул ноги, натянул на бедра. Лидия Барри не шевельнулась, и он прошлепал в ванную.

Так. Неожиданность.

Он не смог удержаться от некоторого довольства собой. Чувствовал легкий подъем. Не привык к такому: не часто прыгает в постель к женщине, даже к сильно пьяной. Критически оглядел себя в зеркале. Подбородок еще не двойной, но почти, если не держать челюсть. Туловище разжирело — образовалась мужская грудь и круглый младенческий животик. Какой стыд! На краю раковины нашлась маленькая бутылочка полоскания для рта, он сунул туда палец, провел по зубам.

Видно, она совсем сумасшедшая. Возможно, поэтому спала с ним. Он разглядел свое лицо, пригладил непослушные волосы, запустил пальцы в густые завитки бороды.

Такая же одержимая, как он сам, если не хуже — более скрытная, использует специализированные методы, более организованна, более профессиональна. Возможно, нашла бы Хейдена раньше, чем он.

Он пустил воду в раковину, смочил щеки.

И очень привлекательная. Пожалуй, во многом совсем не его круга. Снова вспомнил фотографию, которую она ему показала, снимок Хейдена с Рейчел Барри, пустоту в желудке при взгляде на их счастливые лица, старую детскую боль.

Почему не я? Почему не меня полюбила красивая девушка? Почему всегда Хейдену все достается?


Когда он вышел из ванной, Лидия Барри уже встала, почти оделась и задумчиво на него оглянулась.

— Доброе утро, — сказала она. На ней был лифчик и трусики, уложенные прежде волосы превратились в копну вроде париков для ведьм, которые продаются в лавке чудес в Кливленде. Макияж почти полностью смазан, глаза измученные, похмельные. Можно точно сказать, что ей вот-вот стукнет сорок, хотя он не считал этот факт неприятным. В помятом неприкрашенном виде она обрела беззащитность, которая пробудила в нем нежность.

— Привет, — робко сказал он и улыбнулся, когда она смущенно поднесла к волосам руку.


И тут увидел оружие.

Это был маленький револьвер, который она свободно держала в левой руке, приглаживая правой волосы, и он смотрел, как она старалась незаметно сунуть его в кейс. Секунду, похоже, надеялась, что он не заметит.

— Черт побери, — сказал Майлс.

И сделал шаг назад.

Пожалуй, никогда не видел оружия в реальной жизни, хотя видел сотни вооруженных людей по телевизору, в кино и видеоиграх. Видел массу убитых, знал, как это выглядит: маленькое круглое отверстие в груди или в животе, кровь расплывается кляксой Роршаха[47] на рубахе.

— Господи Исусе, — сказал он. — Лидия.

Ее лицо дрогнуло. Сначала она как бы понадеялась изобразить невинность — вытаращила глаза, будто бы собираясь сказать: «Что? О чем ты?» Потом, видно, поняла безнадежность подобной тактики, лицо стало холодным и высокомерным; наконец, пожала плечами, сокрушенно улыбнулась.

— Что? — сказала она.

— Револьвер, — сказал он. — Зачем тебе оружие?

Он стоял там в трусах, еще не совсем очнувшись, еще сбитый с толку тем фактом, что занимался сексом впервые за два года, еще прокручивая в голове вчерашний разговор с ней, фотографию Хейдена с Рейчел, пережитую горечь. Лидия Барри вздернула брови.

— Ты не понимаешь, что значит быть женщиной, — сказала она. — Знаю, думаешь, что твой брат не опасен, но будь реалистом. Поставь себя на мое место. Я должна защищать себя.

— Ох, — сказал Майлс. Они стояли друг перед другом, и Лидия положила револьвер на кровать, подняла обе руки, будто это Майлс был вооружен.

— Просто маленькая игрушка, — сказала она. — «Беретта», 25-й калибр. Давно ее ношу, — сказала она. — Не такая смертельная, как остальные. Я бы сказала, скорее для устрашения.

— Понятно, — сказал Майлс, хотя не был уверен. Стоял в длинных трусах со смешным рисунком в виде стручков перца, неуверенно скрестив на груди руки. Голые ноги задрожали, ослабли, и он на секунду подумал, не выскочить ли в дверь.

— Собираешься убить моего брата? — сказал он.

Лидия как будто в изумлении округлила глаза.

— Нет, конечно, — сказала она, и он стоял, смотрел, как она натягивает юбку, застегивает сзади молнию, потом скупо ему улыбается. — Майлс, — сказала она. — Дорогой, вчера я спросила, есть ли у тебя план, и ты ответил, что более или менее полагаешься на импровизацию, когда найдешь брата. Я импровизировать не стану. Когда меня выставили из «Оглби и Розенберг», я на время «простоя» первым делом приобрела лицензии частного сыщика и агента правоприменяющего ведомства штата Нью-Йорк. Что сильно облегчило поиски… Хейдена. — Она решительно сунула руки в рукава блузки. — А приехав в Канаду, первым делом наняла мистера Джоя Итигаитука, лицензированного частного детектива, чтобы не нарушить суверенитет иностранного государства, когда мы доставим твоего брата в тюрьму.

Майлс наблюдал, как она застегивает пуговицы спереди на блузке от горла до живота, как ее пальцы проворно движутся, говоря на немом языке жестов.

Оглянулся на дверь в коридор, ноги вновь задрожали.

— Я не убийца, Майлс, — сказала она. Они так и стояли, глядя друг на друга. Она окинула его взглядом с головы до ног, выражение ее лица смягчилось. — Может, оденешься? Мы с мистером Итигаитуком летим через пару часов на остров Банкс, думаю, ты захочешь отправиться с нами. Сможешь полностью удостовериться, что никто ему не сделает ничего плохого. Возможно, при тебе он мирно пойдет с нами.


Лидия уверена, что Хейден в данный момент занимает заброшенную метеостанцию на северном мысе острова Банкс, неподалеку от границы вечных льдов.

— Хотя граница вечных льдов не так стабильна, как прежде, — сказала она, когда они ехали в такси. — Глобальное потепление и так далее.

Майлс молчал. Прижался головой к стеклу, глядя на улицы без деревьев, на ряды ярких красочных городских домов — бирюзовых, желтых, как подсолнух, красных, как кардинальская мантия, — составленных вместе, как детские кубики. Вдоль дорог угольно-черная земля, небо безоблачное, видна тающая тундра сразу за рядом домов и складов. Там зелено, даже цветы пробиваются, хотя ему кажется, что пейзаж будет настоящим, только когда вновь покроется льдом.

Лидия не рассказывала в подробностях, как ей удалось выследить Хейдена до этой конкретной точки, точно так же, как Майлс не полностью разъяснил свои менее рациональные методы — интуицию, предчувствие или идиотизм, которые втолкнули его в машину, заставив ехать день за днем за четыре тысячи миль. А Лидия вполне уверена.

«Тот факт, что мы оба в Инувике, уже добрый знак, правда? Фактически я полна надежды. А ты?»

«Пожалуй», — сказал Майлс, хоть теперь, когда замаячила перспектива поимки Хейдена, в душе прорастало опасение и пускало корни. Он вспоминал, как вопил Хейден, когда на него в психиатрической лечебнице надевали смирительную рубашку. Майлс никогда в жизни не слышал ничего ужаснее — его брат, взрослый человек восемнадцати лет, изрыгал жуткое воронье карканье, размахивая руками, пока на него наваливались санитары. Это было через несколько дней после Нового года, в Кливленде шел снег, и Майлс с матерью стояли в зимних пальто, в волосах таяли снежинки, похожие на пух одуванчика, пока Хейдена прижимали к полу, а он выгибал спину, брыкался, таращил глаза и пытался кусаться. «Майлс! — визжал он. — Не позволяй им меня забирать! Мне больно, Майлс! Спаси меня, спаси…»

Чего Майлс не сделал.

— Что притих? — сказала Лидия Барри, протянула руку, скользнула пальцами по его лбу, будто стряхнула крошку или пылинку. — Волнуешься?

— Немного, — сказал он. — Просто думаю, как он отреагирует. Не знаю… просто не хочу, чтобы ему было больно.

Лидия Барри вздохнула.

— Ты очень славный, — сказала она. — У тебя доброе сердце, и это прекрасно. Только знаешь что, Майлс? Он исчерпал возможность выбора.

Майлс кивнул и опустил глаза на собственную руку, которую чуть ниже запястья легонько сжимали пальцы Лидии.

— Сам загнал себя в угол, — сказала она. — И смею предположить, что к нему подбираются очень дурные люди. Гораздо опасней, чем я.

Он и сам подозревал, получив то самое письмо Хейдена. «Нахожусь в подполье, в глубоком укрытии, ежедневно о тебе тоскую. Только страх за тебя, за твою безопасность удерживает меня от контакта…»

— Да, — сказал Майлс, — возможно, ты права.

Он снова невольно вспомнил фото Хейдена и Рейчел рядом на диване на Рождество. Понадеялся, что они еще вместе, Рейчел там, с ним, на метеорологической станции. Представил себе тот момент, когда они с Лидией распахнут дверь, а в крошечной комнатке-хижине стоят Хейден и Рейчел, осунувшиеся, испуганные, может быть исхудавшие. В конце концов, чем они питаются на заброшенной станции? Рыбой? Консервами? Имеют возможность помыться? Заросли волосами, как отшельники?

Несомненно, сначала запаникуют. Ждут могучего громилу или ловкого проворного наемного убийцу…

Потом увидят, что это просто Майлс. Майлс и Лидия, брат и сестра. И как только узнают их, разве не будут признательны? Произойдет своего рода воссоединение. Они с Лидией прибыли их спасти, они должны понять, что бежать дальше некуда, они дошли до последнего края.

По крайней мере, их нашли те, кого они любят.

Такси подъехало к аэродрому, где ждал мистер Итигаитук. Таксист их высадил, Лидия с ним расплатилась, оглянулась на подходившего мистера Итигаитука и помахала. Это был невысокий усатый инуит средних лет, в вельветовой куртке, джинсах, ковбойских сапогах, на взгляд Майлса больше похожий на школьного учителя математики, чем на частного детектива.

Он нахмурился, увидев Майлса, однако ничего не сказал. Майлс наблюдал, как они с Лидией обменивались рукопожатиями, стоял чуть поодаль, пока они тихо переговаривались, мистер Итигаитук скептически его разглядывал, потом кивнул, холодно глядя ему в лицо темными глазами.

Аэродром находится километрах в пятнадцати от города, и Майлс снова остро воспринял бесконечный солнечный свет, обширную зеленую плоскую тундру, которая разворачивалась вокруг них во все стороны, сверкая вдали грязными болотцами и талыми лужами.

Дальше на бетонной полосе сидела маленькая шестиместная «сессна», ожидавшая их, чтобы доставить на остров Банкс, в Аулавик.

21

Райан поднял глаза — в дверях стояла фигура.

Он почти спал, сгорбившись над компьютером, держа руки в позиции пальцы на клавишах, подбородок тяжелел, шея не выдерживала, локти слабели, голова медленно клонилась к столу.

Погрузился в особенно дремотное состояние. После пива, нескольких затяжек из кальяна, после долгой дороги, пересечения часовых поясов — от тихоокеанского до горного, до центрального, до восточного, — после возни с пьяным, возможно, обкурившимся отцом, который шатался вокруг с револьвером; после того, как уложил его в постель, тихонько вытащил из вялых пальцев оружие, отложил подальше и сел за компьютер с закрывавшимися глазами.

Послушно заказал им обоим билеты на рейс в Эквадор до Кито на имя Макса Уимберли и Дарена Лофтуса, подтверждение еще высвечивалось на мониторе, рамка плавала на поверхности, как листок в озере, и Райан думал — надо лечь. Даже не верится, что так можно устать. Он шевельнул во рту сухим липким языком и разомкнул слипавшиеся веки.


У него раньше бывали такие сны.

Мужчина стоял, вырисовывался силуэтом сквозь железную сетку на двери. Он стоял под лампочкой на крытом крыльце, где кружили мошки, пьяно натыкаясь на крышу, и вокруг мужской головы возникал эффект вращающегося перфорированного фонаря. Райан снова закрыл глаза.

Давно уже случаются легкие галлюцинации, воображаемые знакомые, мимолетные вспышки — известно, это просто результат напряжения и усталости, стресса и постоянного чувства вины, лишнего пива и травки, слишком долгого пребывания наедине с Джеем, слишком долгого сидения перед монитором, который иногда пульсирует, как стробоскоп, со скоростью в миллисекунды, вроде старой подсознательной рекламы, о которой он читал.

Вспоминается один случай в Северо-Западном университете. Они с Уолкоттом все выходные гуляли в компании, и Райан сидел у окна в своей комнате на четвертом этаже общежития, куря косячок. Руку высунул наружу, чтобы дым не шел в комнату, стараясь выпускать кольца в туманную весеннюю ночь, глядя вниз на пустой тротуар с фонарями, похожими на старомодные газовые, нигде не было ни одного человека, ни одной машины, и вдруг кто-то взял его за запястье.

Он отчетливо почувствовал. Знал, что это невозможно. Рука торчит на высоте четвертого этажа, тем не менее кто-то на миг ее стиснул. Будто он опустил руку не из окна четвертого этажа, а с лодки, бороздя пальцами поверхность озера, а из воды высунулась рука утопающего и вцепилась в запястье.

Он вскрикнул, косячок выпал из пальцев — видно было, как оранжевый огонек кувыркается в темном пространстве, — и быстро отпрянул. «Черт побери!» — сказал он, и Уолкотт сонно взглянул на него из-за своего ноутбука.

«Что?» — спросил он, а Райан просто сидел, схватившись за запястье, как бы обожженное. Что ответить? Призрачная рука только что достала до четвертого этажа и схватила меня. Кто-то хотел из окна меня выдернуть.

«Какая-то муха укусила, — спокойно сказал он наконец. — Даже косячок уронил».


Все это живо вспомнилось — скорее бросок назад во времени, чем воспоминание, — и он тряхнул головой типичным жестом фантазера, грезящего наяву, будто это поможет поставить мозги на место.

Крепко зажмурился, надеясь прочистить глаза, но, когда их открыл, фигура в дверном проеме фактически стала еще отчетливее.

Мужчина приближался. Уже вошел в комнату, шагнул к Райану — высокий, в поблескивающей черной одежде.

— Джей дома? — сказал он, и Райан дернулся, полностью очнувшись. — Я друг Джея, — сказал мужчина. Настоящий. Не сон.

Он держал какой-то черный пластмассовый предмет, похожий на первый взгляд на электробритву. Приспособление для подключения к компьютеру? Коммуникационное устройство вроде сотового телефона с двумя торчащими на конце металлическими язычками?

Вошедший быстро шагнул вперед, протягивая предмет, как бы предлагая его Райану, и Райан действительно протянул руку, прежде чем пластмассовая коробочка прижалась к его шее.

Тазер,[48] понял Райан.

Электрический разряд пронзил тело. Мышцы забились в болезненных спазмах, задергались руки и ноги, язык во рту отвердел, превратился в толстый кусок мяса, в горле булькнуло, из губ брызнула слюна.

Потом он потерял сознание.

Это не галлюцинация. Ничего, кроме пустоты с плотными нечеткими черными пятнами, которые начинали разбухать над линией зрения. Как плесень, расползающаяся в чашке Петри. Как тлеющая кинопленка.


Потом голоса.

Голос Джея — отца — нервный, робкий.

Затем спокойный ответ. Голос с записи для релаксации?

Я ищу Джея. Можете помочь?

Ух, сказал Джей, несколько визгливо. Не знаю, не знаю

Вам знакомо имя Джей Козелек?

Я…

Где он?

…не знаю

Мне нужен только адрес. Давайте облегчим дело.

Честно

Все, что сможете сказать, очень сильно поможет.

Честно, Богом клянусь, я не


Голова Райана поднялась, но шея осталась увядшим стеблем. Он сидел на стуле, чувствуя тугие полосы липкой ленты, стянувшей тело — руки, грудь, талию, ляжки, щиколотки, — и, попробовав шевельнуться, сразу понял, что привязан крепко. Глаза открылись, он увидел, что они с Джеем сидят за кухонным столом друг против друга. У видел, что из — под волос Джея течет струйка крови по виску, левому глазу, вдоль носа и в рот. Джей как бы чихнул, капельки крови брызнули на столешницу.

— Послушай, — униженно говорил Джей мужчине. — Ты же этот бизнес знаешь. Народ скользкий, уклончивый. Я его едва знаю! — сказал он с жаром, изо всех сил стараясь помочь, все еще цепляясь за старый имидж обаятельного симпатичного Джея. — Тебе наверняка о нем больше известно, чем мне.

Стоявший перед ним человек задумался.

— Ах вот как, — сказал он, стоя и глядя сверху вниз на Джея.

Это тот самый тип, который парализовал Райана тазером, и Райан впервые его рассмотрел. Крупный малый, где-то под тридцать, узкие плечи, широкие бедра, рост шесть футов с парой дюймов, блестящий черный итальянский плащ, какие носят мафиози, хоть он не особенно похож на гангстера. Голова мальчишки со Среднего Запада в форме сладкой картошки, копна светлых соломенных волос, больше всего похож на одного аспиранта, ассистента-преподавателя в университетском компьютерном классе Райана.

— Знаешь, — сказал он, — я тебе не верю.

Взмахнул кулаком, въехал в лицо Джею так сильно, что Джей опрокинулся, вновь брызнул кровью, испустил тонкий удивленный вой.

— Это ошибка! — сказал Джей. — Слушай, ты просто не на того наезжаешь, и все. Не знаю, что хочешь от меня услышать. Скажи, что ответить.

Райан старался держаться совсем незаметно и тихо. Слышал общий шум — топот, грохот в соседней комнате, видел за дверью мужчин в черном, кажется двоих, но, возможно, и больше, которые вырывали жесткие диски из стоявших в ряд компьютеров, сбрасывали на пол мониторы, клавиатуры, прочую аппаратуру, порой что-то разбивали длинными изогнутыми металлическими прутьями и ломиками; один схватил с кофейного столика доску Уиджа, с любопытством оглядел с обеих сторон, словно какое-то новое технологическое достижение, с которым он еще не сталкивался. Потом замер, будто почувствовал на себе взгляд Райана, и тот быстро закрыл глаза.

— Видно, придется тебя пытать, — сказал наконец Джею обладатель тазера. У него был тихий рассудительный, почти монотонный голос, напоминавший диджея на университетской радиостанции. — Слушай меня. Это на самом деле мечта, которая меня поддерживала долгие годы. Мысль о пытке Джея Козелека — одна из немногих вещей, которые доставляли мне радость в тюрьме, поэтому не вешай мне дерьмо на уши. Я досюда его проследил. Знаю, что он где-то здесь. И если ты не скажешь где, то я буду пытать тебя и твоего дружка, пока оба кровью не начнете писать. Понял?


Губы Райана открылись, но изо рта не вышло ни звука. Даже дыхания.

Он никогда особенно не размышлял о подобной ситуации. За все время, что они с Джеем занимались преступной деятельностью — даже когда стали приходить русские сообщения, даже когда сбежал от тех типов в Лас-Вегасе, — он ни разу не представлял себя привязанным к стулу в хижине в лесной глуши Мичигана с мужчиной, который говорит: «Видно, придется тебя пытать».

Удивительно, как беспомощен его рассудок. Всегда думал, что в отчаянном положении сознание обострится, поток мыслей ускорится, адреналин подскочит, инстинкт выживания вынырнет на поверхность, а вместо этого ощущает глухую пульсирующую пустоту, тупое сердцебиение, вроде быстрого дыхания грызуна, попавшего в ловушку. Вспомнился кролик, маленький дикий зверек, который неподвижно замирает, прикидываясь невидимым. Вспомнились записи Джея по медитации: «Представьте энергетический круг в основании спины. Это мощная энергия. Она связывает вас с землей…»

И, сидя здесь, он чувствовал себя просто землей. Куском грязи.

Тем временем мужчина запустил руку в длинные волосы Джея и принялся наматывать пряди на каждый палец, наматывал все крепче, а тон становился все мягче.

— Я сидел в тюрьме три года, — говорил он. — В тюрьме. Может быть, ты не знаешь, приятель, но в тюрьме как-то начинаешь злиться. И знаешь что? Каждый день каждого месяца меня радовали только воображаемые способы расправы с твоим другом Джеем. Я много об этом думал. Порой только закрою глаза и сразу себя спрашиваю: что бы такое сделать с Джеем? Воображал его физиономию, как он будет выглядеть, привязанный к стулу, и думал: что побольнее? Что его заставит особенно сильно страдать?

Он задумчиво помолчал, набрав полную горсть волос.

— Поэтому, понимаешь, пока я его не достану, не успокоюсь.

К тому моменту их разговор начал казаться Райану сюрреалистичным, не поддающимся пониманию, хотя трудно было на чем-нибудь сосредоточиться, кроме выражения отцовского лица, зубовного скрежета, слепого затравленного взгляда.

Райан догадался, что мужчина намеревается вырвать волосы с корнем, однако для этого понадобилось больше силы, чем он ожидал.

— У-у-у! — взвыл Джей, но волосы упорно держались на скальпе, и палач после краткой борьбы понял, что здесь нужен либо рычаг, либо более крепкие мышцы.

— Проклятье! — крикнул он и принялся яростно трепать голову Джея, как собака треплет коврик, вцепившись зубами, и лицо Джея резко скривилось. Наконец мужчина сдался, стряхнув пряди с пальцев живописным сценическим жестом.

Он их не вырвал, но причинил немалую боль, поэтому Джей морщился и скулил.

— Я не видел его много лет, — сказал Джей. — Не имею понятия, где он, клянусь.

Он немного поплакал, по-детски всхлипывая, дергая плечами, дав мужчине передышку: пытать оказалось труднее, чем воображать себе пытки.

— Когда в последний раз его видел, он собирался в Латвию. В Резекне, — серьезно сказал Джей и шмыгнул носом. — Надолго выпал из кадра, очень надолго.

Визитер хотел услышать не это. Райан не имел никакого понятия, о чем идет речь. Есть какой-то другой Джей Козелек?

— Ты меня не понимаешь? — сказал мужчина. — Думаешь, можно скормить мне очередную порцию дерьма? — Он выдавил натужный театральный смешок. — Йя, у нас ест спосоп тибя загофорит, — сказал он, имитируя то ли немецкий, то ли русский акцент.

Райан наблюдал, как он шарит в кармане, словно нащупывая счастливую монетку, и, когда нащупал, взгляд опять сфокусировался, решимость вернулась, на губах заиграла легкая тайная улыбка.

Мужчина вытащил из кармана моток тонкой серебристой проволоки и некоторое время глядел на нее, как бы воскрешая какое-то давнее и приятное воспоминание.

Джей ничего не сказал. Просто повесил голову, длинные волосы закрыли лицо, плечи поднимались и опадали в такт дыханию. Из носа на грудь рубашки упала капля.

Мужчина не заметил. Переключил внимание с Джея на Райана и теперь смотрел на него.

— Ну, — сказал он. — А тут у нас кто?

Райан чувствовал на себе его взгляд. Краткое ощущение невидимости улетучилось, он смотрел, как палач разматывает проволоку с простыми резиновыми ручками на концах, склоняет набок голову.

— Как тебя зовут? — спросил он, небрежно натягивая проволоку, пока та не задрожала, как гитарная струна.

— Райан.

Мужчина кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — Умеешь отвечать на вопросы.

Райан не знал, что на это сказать. Он смотрел через стол, надеясь, что Джей поднимет голову, что Джей на него посмотрит, подаст знак, как-нибудь намекнет, что делать.

Но Джей не посмотрел, и мужчина принялся за Райана.

— Догадываюсь, ты Казимир Черневский? — сказал он.

Райан уставился на столешницу, на мокрые пятна, расплывшиеся в карту — континент, окруженный крошечными островками.

Чувствовал озноб на коже — непроизвольная реакция, которую он связывал с сыростью или холодом, но теперь это настоящий страх, который испытывает обреченный на муки.

— Знаешь, я за тобой тоже присматривал, — сказал незнакомец. — По-моему, ты удивишься, узнав, сколько твоих дерьмовых банковских счетов уже неплатежеспособны.

Райан слышал слова, усваивал, понимал их значение, и они в то же время никак не складывались в настоящие фразы. Тонули в сознании, как рыболовная леска с грузилом, закинутая в пруд, и он всем телом чувствовал расходящуюся от них кругами рябь.


Чего он в данный момент хочет от Джея? Чего хочет сын от отца в подобной ситуации?

Сначала воображает геройские действия. Отец доверительно и ободряюще подмигивает, цыкает языком, внезапно сбрасывает с себя узы, выхватывает пистолет, пристегнутый к лодыжке, пуля влетает в затылок мучителя, тот замирает на полушаге, валится лицом вниз, папа смущенно улыбается, срывает со своих ног ленту, разворачивается, целясь в других погромщиков…

Или отец, полный непоколебимой решимости, выдавливает сквозь стиснутые зубы: «Держись! Вместе справимся! Все будет хорошо!»

Или скорбящий отец — в глазах светятся нежность и жалость, глаза говорят: «Я с тобой. Ты страдаешь, и мне в десять раз больнее. Я отдаю тебе всю свою любовь и силу»…

А тут сидит Джей. Кровь с головы течет по лицу, слезы промыли бороздки в засохшей крови, и, когда их глаза встретились, они едва узнали друг друга.

Впервые за долгое время Райан вспомнил Оуэна. Своего другого отца. Своего бывшего отца, которого он знал всю жизнь, который его вырастил, который считает его мертвым. Возможно, в эту самую минуту Оуэн проснулся в Айове, пошел выпустить собаку, стоит во дворе в пижаме, смотрит, как пес принюхивается и описывает круги, поглядывает на уличные фонари, которые тускнеют с рассветом, наклоняется, подбирая газеты с лужайки.

На мгновение Райан почти перенесся туда. Сидел, как птичка, на старом крупноплодном дубе перед домом, с любовью глядя сверху, как Оуэн разворачивает «Дейли нонпарель» и просматривает заголовки; как Оуэн посвистывает, прищелкивает пальцами, к нему бежит пес, довольный собой; как Оуэн поднимает глаза, словно чуя, что Райан где-то там, над ним, наклоняется, и дуновение проносится над сонной растрепанной головой Оуэна.


— Папа, — сказал Райан. — Пожалуйста, папа.

И увидел, как Джей сморщился. Джей не посмотрел на него, не поднял глаза, лишь содрогнулся, и незнакомец с интересом выпрямился.

— Ох, боже, — сказал он. — Неожиданный поворот.

Райан опустил голову.

— Райан, — сказал мужчина, — это твой отец?

— Нет, — шепнул Райан.

Вновь взглянул на мокрое пятно на столе в виде облака. Континент, снова подумал он. Остров вроде Гренландии, воображаемая страна, и он пробежался глазами по береговой линии, заливам и архипелагам, почти слыша голос из записи для медитации.

«Представьте себе место, — говорил голос. — Сначала обратите внимание на свет. Яркий, естественный или тусклый? Отметьте температуру воздуха. Жарко, тепло, холодно? Отметьте окружающие краски. Позвольте себе просто быть…»

Укрытие, подумал он и на секунду представил палатки, которые сооружал в детстве из кухонных стульев, накрытых большим лоскутным одеялом, темное внутреннее пространство, куда он таскал подушки и мягкие игрушки, свое собственное подземное гнездо, которое в его фантазиях уходило дальше в пуховые сумрачные коридоры из одеял и перьев.


— Я начну с левой руки, — сказал мужчина. — Потом перейду к левой ноге. Потом к правой руке и так далее.

Дотянулся, коснулся веснушчатого предплечья Райана, очень легонько.

— Вот здесь жгут наложим, — пробормотал он. — Будет туго. Но ты не истечешь кровью, когда я отрежу кисть.

Райан почему-то почти совсем отвлекся. Думал об Оуэне. Вспоминал призрачную руку, которая взлетела, схватила его за запястье, когда он сидел в студенческом общежитии. Вспоминал свою пещеру под одеялом.

Мужчина сказал:

— Выше запястья? Или ниже?

И Райан почти не понял вопроса, пока не почувствовал проволоку чуть выше сустава большого пальца. Он дрожал так сильно, что проволока тоже дрожала, пока мужчина ее затягивал.

— Пожалуйста, не надо, — шепнул Райан, но не понял, издал ли хоть звук или нет.

— А теперь, Райан, — сказал мужчина, — посоветуй отцу образумиться.


Джей смотрел на все это остекленевшим от ужаса взглядом, глаза его расширились, когда палач обмотал запястье Райана тонкой проволокой.

— Я Джей, — хрипло крикнул он, крик прозвучал вороньим карканьем с ветки. — Я Джей. Я Джей. Я тот, кого ты ищешь. Меня зовут Джей Козелек. Я тот, кто тебе нужен…

Мужчина лишь громко презрительно хмыкнул.

— Считаешь меня идиотом? — проскрипел он. — Я знаю Джея Козелека. Мы были соседями. Я знаю, как он выглядит. Мы вместе сидели, болтали, смотрели кино и прочее дерьмо, и я его считал своим другом. Вот что хуже всего. Я в самом деле был лично с ним близок, поэтому точно знаю в лицо. Понимаешь? В лицо его знаю. Неужели думаешь, будто можешь меня обмануть через столько лет? Думаешь, я слабоумный? Думаешь, шутки шучу…

Райан абсолютно ничего не понимал, но в любом случае не мог рассуждать должным образом.

Палач уже натягивал проволоку, и Райан завизжал.


Фактически все произошло очень быстро.

Поразительно быстро.

Острая проволока глубоко вошла в плоть, пока не наткнулась на лучезапястный сустав. Остановилась чуть ниже лучевой и локтевой костей, поерзала по краю, пока не нашла мягкий хрящ — мужчина крепче ухватился за ручки, сильно дернул, быстро заработал руками, как пилой, и кисть разом отпала. Начисто.

— Ух, — сказал мужчина.

То самое воспоминание,

призрак дотянулся в воздухе, коснулся запястья и


Он не в полном сознании.

Не смотреть, не смотреть на руку, но тут прозвучал твердый голос — черт побери, мать твою, что ты делаешь? Глаза Райана открылись, он увидел стоявшего палача, смотревшего на пол моргая. Проволока еще висела у него в руках, но он побледнел, лицо покрылось потом. Взгляд прищуренный, словно он выпил что-то и хочет срыгнуть.

Теперь здесь был еще один мужчина, из тех, кого Райан мысленно окрестил «погромщиками», и он говорил — ох Боже Дилан ты рехнулся обещал ничего такого не делать, — и Райан затрясся, ему стало плохо, обе фигуры растаяли в силуэты, потом вновь сфокусировались во вспышке света, отразившейся в кухонном окне, кто-то держал в руках посудное полотенце, наклонялся над Райаном

и голос Джея:

— Он насмерть истечет кровью, ребята, он не виноват, пожалуйста, не дайте ему истечь кровью…

Потом тот самый Дилан, таращивший на Райана широко открытые глаза, содрогнулся в чудовищном отвращении. Измятая черная гангстерская одежда висела на нем, как костюм, который кто — то словно напялил на него во сне, и он стоял в ошеломлении, в неуверенности, как лунатик, очнувшийся в комнате, которую, как ему казалось, он видел только во сне.

— Ох, черт, — шепнул Дилан.

Согнулся пополам, и его вырвало.

22

От Денвера до Нью-Йорка три с половиной часа на самолете компании «Джет-Блу Эруэйз», хватит времени для многократного перехода от паники к смирению и обратно, и Люси сидела, выпрямившись в кресле, в беспокойном колеблющемся подвешенном состоянии, крепко стиснув руки на коленях.

Она никогда еще не летала в самолете, хотя не могла себя заставить сообщить этот постыдный факт Джорджу Орсону.

Дэвиду Фремдену. Папе.


Старалась осмыслить тот факт, что на самом деле такой личности, как Джордж Орсон, не существует.

Дело не просто в том, что все, что ей о нем известно, — выдумка, заимствование или преувеличение; не просто в том, что он врал. Больше того, при попытке спокойно, логично осмыслить возникшую ситуацию возникает странное представление.

Его больше не существует.

Поэтому вспоминаются дни после смерти родителей: корзина, еще наполненная их одеждой для стирки; холодильник, набитый продуктами, из которых мать планировала приготовить обед в выходные; сотовый телефон отца с многочисленными звонками от клиентов, желавших узнать, почему он пропустил назначенный визит. Сначала после них остались какие-то пустоты — клиенты надеялись на отца; пациенты ждали, когда мать подойдет к ним в больнице; друзьям, коллегам, знакомым какое — то время их будет недоставать, но это мелкие прорехи в ткани бытия, легко поправимые, и ее особенно поразило, как быстро они затянулись. Уже через пару недель было видно, что родителей скоро забудут, их присутствие сменилось отсутствием, а потом… что? Как назвать отсутствие, которое не стало отсутствием, как назвать заполненную пустоту?

«Ох, — думала она о родителях, — они никогда не вернутся». Сама мысль сверхъестественная, из области научной фантастики. Как поверить, что такое возможно?

Она думала об этом, лежа с ним рядом в постели после того, как он открыл ей правду, поглаживая пальцами его руку, которая не была рукой Джорджа Орсона. «Я никогда больше не поговорю с Джорджем Орсоном», — подумала она и отдернула пальцы.

Он лежал рядом — то же физическое тело, с которым она уже так долго вместе, и теперь не может не чувствовать одиночество.

«Ох, Джордж. Я по тебе скучаю».


Снова об этом думает, сидя рядом с Дэвидом Фремденом в самолете, пытаясь собраться с мыслями.

Она скучает по Джорджу Орсону. Никогда с ним больше не поговорит.

Никогда не бывала прежде в самолете, ощущала чудовищное немыслимое расстояние между собой и землей. Чувствовала, как клубится под ногами воздух, содрогается пустое пространство, старалась не смотреть в иллюминатор.

Ничего, если выглянуть и увидеть плотные, взбитые, как меренга, контуры облаков — хуже, когда просвечивает земля. Топография. Геометрическое распределение человеческих жилищ, крошечные карандашные штрихи полей и дорог, квадратные россыпи городов — трудно не думать, что будет при падении, долго ли будешь лететь до земли.

В любом случае она никогда не заговорила бы об этом с Джорджем Орсоном. Не пожелала бы выглядеть в глазах Джорджа Орсона невежественной деревенщиной, одолеваемой глупым страхом перед воздушными путешествиями, вцепившейся ногтями в мягкие ручки кресла, как в якорь.

Тем временем Дэвид Фремден полон самообладания. Смотрит на миниатюрный телеэкран, вмонтированный в подголовник переднего кресла, задержался на программе о пирамидах по историческому каналу, быстро переключился на новости и погоду, ностальгически улыбнулся над серией старой комедии положений 1980-х годов. Не смотрел на нее, но держал руку на локте.

— Ведь ты еще любишь меня, правда? — спросил он, и вопрос запульсировал, будто она его принимала через кончики его пальцев.


Впрочем, надо помнить и о другом. Теперь события развиваются быстро. Мир продолжает вертеться, необходимо принять кое-какие решения, даже не располагая надежной информацией. В банке в Кот-д’Ивуаре в Африке предположительно лежат четыре миллиона триста тысяч долларов. В данный момент у них при себе как минимум сто с лишним тысяч.

В ручном багаже, заброшенном в сетку прямо над головой, — пока все хорошо, но это тоже источник беспокойства.

Последний вечер в мотеле «Маяк» они провели бок о бок в библиотеке, каждый с катушкой целлофановой ленты, каждый с пачкой стодолларовых бумажек.

Перед Дэвидом большой старый атлас 25×20, перед Люси словарь и роман Диккенса, и они сидели, приклеивая банкноты к страницам.

«Ты уверен, что получится?» — спросила Люси, переворачивая страницы «Холодного дома», фрагменты текста бросались в глаза, пока она вкладывала и закрепляла бумажку. «Туман действительно очень густой, — сказала я». Люси прижала к строчкам Бена Франклина банкноты и пролистнула пару страниц. «Безобразие, — сказала она. — И вы это знаете. Весь дом одно безобразие». Люси снова заклеила текст и снова прочитала: «Мы застали миссис Джеллиби, старавшуюся согреться у камина…»

«Не проблема, — сказал Дэвид Фремден. Сам он работал быстрее ее, приклеив в ряд три сотенные в центре Ирландии, проводя по краю липкой ленты большим пальцем. — Я уже так делал».

«Хорошо», — сказала она.

«К сожалению, — заметил он, — бывают на свете равнодушные родители».

«Разве через рентген не пропускают? — спросила Люси. — Разве не видно, что под обложкой?»

«…портрет нынешней леди Дедлок. Сходство признано идеальным и…»

«Слушай, — сказал Дэвид Фремден и вздохнул. — Просто доверься мне. Я знаю, как работает система безопасности. Я действительно знаю, что делаю».


И пока — да — он прав, хотя она до смерти нервничала. Тело казалось почти мистически зримым, когда они подошли к линии оцепления на контроле, словно кожа излучала ауру света. Она была потрясена, что люди на нее не смотрят, никто, кажется, не замечает. Сунула свой ранец с туалетными принадлежностями, футболкой и книгами в серую пластиковую трубу, невольно думая только о разбухших страницах «Холодного дома», набитого деньгами, даже когда наклонялась снять обувь, даже когда лента конвейера пронесла сумку через рентгеновскую установку.

— Порядок, — сказал охранник и повел ее к дверной раме металлодетектора — крепкий парень с пустым взглядом, штангист, возможно, ненамного старше ее, — махнул рукой, Люси прошла, сигнала тревоги не прозвучало, никаких задержек с ранцем не возникло, никто дважды не посмотрел на безобразно выкрашенные волосы, вообще ничего.

Дэвид Фремден взял ее за локоть.

— Молодец, — сказал он.


И вот самолет на бетонной дорожке в Нью-Йорке. Они сидели в креслах, ожидая, когда погаснет табличка «Пристегнуть ремни», хотя некоторые пассажиры вокруг уже нетерпеливо ерзали. Сама Люси еще старалась обрести равновесие после ощущений, испытанных при посадке, — скрежета выпущенных шасси, неожиданного вибрирующего удара о посадочную полосу, ушей, заложенных злобно сгустившимся воздухом. Она постаралась сурово на себя прикрикнуть: «Какая ты идиотка, Люси. Паршивая белая деревенщина, чего боишься? Чего ты боишься?»

Но истина в том, что ноги дергаются, одна мышца непроизвольно сокращается, в голове слышится другой голос, слабенький, дрожащий, грустный:

Я не хочу это делать. По-моему, совершаю ошибку.

На нее как бы налетели бабочки, сотни бабочек, каждая из свинца. Вскоре покрыли ее целиком.

Мягко низко звякнул колокольчик, пассажиры вздохнули и начали подниматься, выливаясь в проходы, доставая сверху багаж, приближаясь к впереди стоящим, не беспорядочно — почти как стайки рыб или перелетных птиц, — и она посмотрела на Дэвида Фремдена, который встал, чтобы влиться в шеренгу.

— Брук, — сказал он, дотянулся, взял ее за руку, крепко стиснул. — Давай, милая, — шепнул он. — Теперь не подведи меня.


Легко встать на ноги, легко шаркать по узкому проходу следом за Дэвидом — отцом…

Он протянул ей ранец с милой дразнящей улыбкой, которая так сильно напоминает о Джордже Орсоне. Эта усмешка производила сильное впечатление, когда она была ученицей, а он учителем истории, когда он сказал, что считает ее sui generis. «Такие, как ты и я, мы сами себя сотворяем», — сказал он, хотя она в то время никак не могла знать, что он говорит буквально.

Она скучает по Джорджу Орсону.

Впрочем, сделала вдох, влилась в топчущуюся толпу пассажиров. Легко. Довольно легко наклонить голову и топать мимо тесных рядов кресел. Довольно легко пройти мимо стюардессы, которая стоит у выхода, кивая, как священник — мир вам, мир вам, — направляя их в гофрированную трубу, ведущую в терминал.

— Кажется, ты на взводе, — сказал Дэвид. — Как себя чувствуешь?

— Отлично, — сказала Люси.

— Может, кофе выпьем? — сказал он. — Или содовой. Перекусим?

— Нет, спасибо, — сказала Люси.

Свернули в путаный проход, тянувшийся мимо разнообразных шлагбаумов, входов и выходов, стоек и подиумов, окруженных кучками прикрепленных к полу кресел; мимо отсеков, заполненных ожидающими; и, насколько можно было быть уверенной, никто на них не смотрел, никто не оглядывался, не гадал, кто это — отец с дочерью, или любовники, или учитель с ученицей. Кто бы ни были. В Помпее, штат Огайо, они возбудили бы любопытство, а тут их едва замечают.

Люси поглазела на трех женщин в парандже, на синие безликие монашеские фигуры, которые дружелюбно болтали на своем родном языке; на пронесшегося мимо высокого лысеющего мужчину, который весело ругался в сотовый телефон; на старушку в инвалидной коляске в меховой шубе до пят, которую катил чернокожий мужчина в сером комбинезоне…

Чувствовала тяжесть ранца. «Холодный дом», толковый словарь Вебстера, «Марджори Морнингстар», вкупе вмещающие тысяч пятьдесят долларов.

Поправила на плече лямку, одернула ненавистную рубашку с бабочками, которая задралась, обнажив живот. Понимала, как невзлюбила бы раньше Брук Фремден. Если бы Брук Фремден прошлась по коридорам помпейской средней школы в жеманном наряде продавщицы универмага, с веселым детским ранцем, Люси передернулась бы с отвращением.

Но когда Дэвид Фремден оглянулся на нее через плечо, взгляд его был сдержанным, отеческим, рассеянным. Она просто девушка, девочка. Так и выглядит, ее вид не имеет для него значения, пока она шагает с ним в ногу.

Он не скучает по Люси, подумала она.


— Ты раньше это делал, — сказала она. — Я не первая.

Это было вечером перед отъездом. Они еще были в доме над мотелем «Маяк», сидели бок о бок на диване в комнате с телевизором, уложив вещи, и все кругом свидетельствовало, что дом поспешно покидают.

Книги были напичканы деньгами, можно было лечь спать, но вместо этого они сидели, слушая вступительный монолог к какому-то позднему ток-шоу; его лицо, лицо Дэвида, было абсолютно пустым, как плоские лица участников телепрограммы, и она наконец повторила.

— Ты уже был другими людьми, — сказала она, и он наконец отвернулся от телевизора, опасливо посмотрев на нее.

— Это сложный вопрос, — сказал он.

— Не считаешь, что было бы справедливо говорить со мной откровенно? — сказала она. — Если мы…

…вместе?

Она задумалась.

Может, лучше не говорить ничего. С ума можно сойти — сколько времени провела она в душной заплесневелой телевизионной комнате, бесчисленные часы просидела одна, в компании старых видео. «Ребекка», и «Миссис Минивер», и «Двойная расплата», и «Моя зеленая долина», и «Моя прекрасная леди», и «Милдред Пирс». Потягивала диетическую содовую, смотрела на убогий японский садик, ожидая возможности снова сесть в «мазерати», уехать в какое-то чудесное место.

Он побывал «разными людьми». Хоть в этом признался.

Поэтому, пожалуй, логично предположить, что бывали и другие девушки, другие Люси сидели на этом диване, смотрели те же старые фильмы, слушали ту же самую тишину, в которой мотель «Маяк» мрачно высится над пыльным ложем опустевшего озера.

— Я просто знать хочу, — сказала она. — Хочу знать про других. Сколько их было… в твоей жизни? Во всех твоих жизнях?

И он поднял глаза. Оторвался от экрана и взглянул на нее с изменившимся лицом.

— Других никогда не было, — сказал он. — Вот чего ты не понимаешь. Я искал, очень долго искал. Но такой, как ты, никогда не было.


Так.

Нет, она не поверила, хотя, возможно, ему самому удалось убедить себя в этом. Возможно, он искренне думает, что не имеет значения, кто она — Люси, Брук, девушка под любым другим именем. Возможно, по его представлению, внутри останется та же, кем бы ни была, как бы ни называлась.

Но это неправда.

Становится все яснее, что Люси Латтимор исчезла с лица земли. От нее уже почти ничего не осталось — несколько никому не нужных документов, свидетельство о рождении, карточка социального страхования в ящике материнского комода в старом доме, выписка из школьной зачетно-экзаменационной ведомости, сохранившаяся в устаревшем компьютере, воспоминания сестры Патрисии, общие, уже потускневшие впечатления одноклассников и учителей.

Истина в том, что она покончила с собой много месяцев назад. И теперь превратилась почти в ничто: в безымянную физическую форму, которую можно менять, и менять, и менять, пока не останутся одни молекулы.

«Звездное вещество, — сказал однажды Джордж Орсон на уроке истории. — Водород, углерод, первичные частицы, которые существуют с самого начала времен, — вот из чего вы сделаны», — сказал он им.

Будто от этого легче.


Сначала они летят в Брюссель. Семь часов двадцать пять минут в «Боинге-767», оттуда еще шесть часов сорок пять минут до Абиджана. Самый трудный отрезок уже позади, сказал Дэвид Фремден. Таможенными процедурами в Бельгии и Кот-д’Ивуаре можно пренебречь.

«Теперь действительно можно расслабиться и подумать о будущем».

Четыре миллиона триста тысяч долларов.

— Не хочу надолго задерживаться в Африке, — сказал он. — Только улажу вопрос с деньгами, и сразу отправимся куда пожелаем.

«Я никогда не был в Риме, — сказал он. — Хорошо бы провести какое-то время в Италии. Неаполь, Тоскана, Флоренция. По-моему, ты получишь новые замечательные впечатления, обогатишь свой опыт. По-моему, Италия нас вдохновит. Как Генри Джеймса, — сказал он. — Как Э. М. Форстера. Как Люси Ханичерч», — сказал он и фыркнул, словно это была легкомысленная шутка, которую она оценит.

А она не имела понятия, о чем идет речь.

В былые времена, когда он был Джорджем Орсоном, а она его ученицей, ей почти нравились его заумные высказывания, обрывки полученного в Лиге плюща образования, которые он ронял в разговорах. Люси обычно закатывала глаза, изображая отчаяние перед его претенциозностью, а он вздергивал брови с мягким упреком, словно она продемонстрировала неожиданное для него невежество. «Кто такой Спиноза?» Или: «Что такое пентотал натрия?» И у него имелся сложный, даже интересный ответ.

Но они больше не те, не Люси и Джордж Орсон, поэтому она сидела, не говоря ни слова, глядя на свой билет Нью-Йорк — Брюссель, и…

Кто такая Люси Ханичерч? Кто такой Э. М. Форстер?

Не имеет значения. Это не важно, хотя нельзя вновь не вспомнить вопрос, заданный Джорджу Орсону прошлым вечером: что стало с другими, с теми, кто был до нее?

Можно представить себе Люси Ханичерч — несомненно, блондинку, которая ходит в свитерах из секонд-хенда и старомодных очках, девчонку, которая, возможно, считает себя умнее, чем есть на самом деле. Привозил ли он ее в мотель «Маяк»? Водил гулять на руины затопленного городка? Одевал в чужую одежду, тащил в аэропорт с подложным паспортом в сумочке, вез в другой город, в другой штат, за границу?

Где сейчас эта девушка? — гадала Люси, пока люди вставали, слыша объявление о посадке на рейс до Брюсселя.

Где сейчас эта девушка? — думала Люси. Что с ней стало?

23

Вот и остров Банкс, Национальный парк Аулавик. Полярная пустыня, сухо сообщил мистер Итигаитук характерным для него доброжелательным бесцветным тоном. В полете он указывал примечательные места, будто они отправились на экскурсию: пинго — конический холм в форме вулкана, заполненный льдом, а не лавой; Сакс-Харбор — кучка домов на бесплодном грязном берегу; маленькие сообщающиеся озерца в высохших долинах и — смотрите! — стадо овцебыков.

Но теперь, когда они шагали по тундре к месту предполагаемого расположения старой исследовательской станции и ожидавшая «сессна» у них за спиной становилась все меньше и меньше, мистер Итигаитук умолк. Приблизительно каждые двадцать минут он останавливался свериться с компасом, подносил к глазам бинокль, оглядывая бескрайнее серое пространство, покрытое камнями и галькой.

Майлса снабдили резиновыми сапогами и курткой, он нервно оглядывался через плечо, семеня в зябком легком тумане по сырому гравию и лужицам.

Тем временем Лидия Барри шагала с примечательной решимостью, особенно удивительной, по мнению Майлса, при несомненно тяжелом похмелье. Но на лице ее это не отражалось, и, когда мистер Итигаитук указал на чашеобразное углубление, наполненное серо-белым мехом, — труп лисицы, который гусыня превратила в гнездо, — Лидия обозрела его с бесстрастным интересом.

— Какая гадость, — сказал Майлс, разглядывая лисью голову, плотно обтянутую кожей, с пустыми глазницами, оскаленными зубами, усеянную гусиными экскрементами. В подгнившей шерсти лежат два яйца.

— Хорошо сказано, — пробормотала Лидия.


Еще несколько миль они не говорили друг другу ни слова. Естественно, ощущалась определенная неловкость после того, что было между ними ночью, определенное отчуждение после близости, что вовсе не облегчало одолевшее его беспокойство. Непрекращающийся звон в ушах.

Это безумие, думал он.

Мог ли Хейден приехать сюда, мог ли реально жить в плоской тундре, где за много миль позади все еще видна «сессна» размером с булавочную головку?

Возможно, поиски Майлса оказались бесплоднее поисков Лидии; возможно, он стал фаталистом. Но похоже, это мало что обещает.

— Сколько нам еще идти? — спросил он, тактично взглянув на мистера Итигаитука, который теперь шел ярдах в десяти перед ними. — Мы точно идем в правильном направлении?

Лидия Барри поправила перчатку, все еще глядя на лисицу, на кости и мех, ставшие таким уютным гусиным гнездом.

— Я вполне уверена, — сказала она, и они взглянули друг на друга.

Майлс безмолвно кивнул.


Он рассказывал ей о Кливленде.

Естественно, о Хейдене, но и об их общем детстве, об отце, даже о своей нынешней жизни, о работе в старом мелочном магазине, о миссис Маталовой и ее внучке…

— А теперь ты здесь, — сказала Лидия. — Похоже, был вполне счастлив, и все-таки ты здесь, на острове в Ледовитом океане. Стыд и позор.

— Пожалуй, — сказал Майлс, передернув плечами, слегка возбудившись. — Не знаю. Счастлив — слишком сильно сказано.

— Слишком сильно? — сдержанно повторила она, как психотерапевт, и вздернула брови. — Как странно это слышать.

И Майлс снова пожал плечами.

— Не знаю, — сказал он. — Я просто имею в виду… что не был так счастлив в Кливленде.

— Понятно, — сказала она.

— Чувствовал себя… никак. То есть служил в компании, торгующей главным образом по каталогам. Ничего особенного. Знаешь. Проводил вечера в пустой квартире перед телевизором.

— Да, — сказала она и подняла воротник под налетевшим ветром.

На самом деле не холодно. По оценке Майлса, температура где — то около пятидесяти по Фаренгейту,[49] сияет бесконечный дневной свет. Резкое серебристо-стеклянное небо больше похоже на отражение неба в зеркальных солнечных очках. В таком призрачном голубом сиянии Земля видна из космоса.

— Значит, — сказала наконец Лидия, — думаешь, будешь счастлив, если мы его найдем?

— Не знаю, — сказал Майлс.

Без сомнения, слабоватый ответ, хоть он честно не знает, как себя будет чувствовать. Все, наконец, решится через столько лет? Невозможно представить.

Кажется, она тоже это понимает. Наклонила голову, слушая тихий шорох их шагов по гравию, сбившемуся в морщинистые хребты, словно галька на дне ручья. Вероятно, под действием навалившего и растаявшего снега, предположил Майлс.

— А если не найдем? — сказала Лидия, прошагав с ним рядом какое-то время в молчании. — Тогда что? Просто сядешь обратно в машину, поедешь домой в Кливленд?

— Пожалуй.

Он опять передернул плечами, и на сей раз она рассмеялась, на удивление чистосердечно и даже с любовью.

— Ох, Майлс, — сказала она. — Даже не верится, что ты проехал всю дорогу до Инувика. Поражаюсь до глубины души. — Посмотрела вдаль на мистера Итигаитука, который целенаправленно продвигался вперед, опережая их на десяток с лишним ярдов. — Какой ты странный, Майлс Чешир, — задумчиво его оглядела. — Хотелось бы…

1 +10 °C.

Но не закончила фразу. Слова зависли в воздухе и улетели, и Майлс догадался, что она решила еще раз хорошенько подумать, прежде чем договорить.


Он пытался подумать о будущем.

Чем дольше они шли, тем яснее становилось Майлсу, что это очередной изощренный розыгрыш, устроенный Хейденом, очередной закрученный им лабиринт, по которому они сейчас петляют.

Вероятно, он вернется. Вернется в Кливленд, в «Чудеса Маталовой», где его с нетерпением ждет старая дама; вернется в свой угол загроможденного торгового зала, сядет за компьютер под рамками с черно-белыми фотографиями старых комедиантов, иногда пристально глядя на снимок отца, папы в смокинге и накидке, вскинувшего руку цветистым жестом.

Что касается Майлса, то он не фокусник, никогда им не станет, хотя может представить себя уважаемой личностью в этом ряду. Владельцем их лавочки. Он уже зорко провел инвентаризацию и оценил затраты, уже навел порядок на полках и обновил сайт для удобства заказчиков, сделал что-то полезное, протоптал в своей жизни маленькую тропинку, за что его мог бы уважать отец.

Этого достаточно? Есть возможность осесть и устроиться, стать счастливым, хотя бы довольным? Есть ли шанс, что — после этой последней попытки — после этого раза тень Хейдена начнет уплывать из его мыслей и он сможет, наконец, избавиться?

Разве это так трудно? Разве невозможно?

И тут он поднял голову, потому что мистер Итигаитук оглянулся и окликнул их.

— Вижу, — крикнул мистер Итигаитук. — Прямо по курсу.

Лидия поправила темные очки и вытянула шею, Майлс ладонью прикрыл глаза от сияющего неба и ветра, щурясь на горизонт.

Все неуверенно стояли на месте.

— Так, — сказал наконец Майлс. — Что теперь будем делать?

Мистер Итигаитук и Лидия переглянулись.

— Я имею в виду, — сказал Майлс, — подойдем, постучим? Или что?

И Лидия окинула его непроницаемым и нечитаемым за темными очками взглядом.

— Есть другие предложения? — сказала она.


Научная станция — нечто вроде спасательной будки на пляже. Домик на сваях, подумал Майлс, хоть кругом не видно ни воды, ни берега, нет никакого намека, что здесь была когда-нибудь хоть какая-то речка.

Небольшая постройка торчит на подпорках в четырех-пяти футах от земли. Белая обшивка из рифленого железа, которую он так часто видел в Инувике, на плоской кровле развесистый сад металлических антенн, спутниковых тарелок, прочих приемных и передающих устройств. Сбоку от постройки большой бак в виде капсулы, наподобие тех, где хранится природный газ, и несколько металлических цистерн, возможно с нефтью, тоже поднятых на сваи. От базовой постройки тянутся какие-то провода к небольшой деревянной лачуге размером с нужник во дворе.

— Вы уверены, что это… — сказал Майлс, и мистер Итигаитук бросил на него стремительный сосредоточенный охотничий взгляд.

— Ш-ш-ш-ш-ш, — сказал мистер Итигаитук.

Здесь явно никого нет, думал Майлс. Окна — по четыре с каждой стороны — вовсе не те, в которые смотрят. Заклеены серой непрозрачной пленкой, может быть, для изоляции. На крыше ареометр и поскрипывающий флюгер в ограждении из металлических прутьев.

Мистер Итигаитук крадучись шагнул вперед, с кровли убогой лачуги взлетел ворон, поплыл прочь.

— Его здесь нет, — шепнул Майлс больше себе, чем Лидии.

Он никогда не верил никаким параноидальным бредням Хейдена, хотя долгие годы тешился его разнообразными увлечениями: прошлыми жизнями и геодезией, нумерологией и досками Уиджа, телепатией и астральными перемещениями.

Но во что-то верил.

Верил, что когда наконец найдет Хейдена, когда тот наконец возникнет в безмерной дали, то почует. Сработает некий экстрасенсорный радар близнецов. Взвоет сигнализация, он почувствует это всем телом. В душе отзовется вибрационный сигнал сотового телефона. Если бы Хейден был внутри этой постройки, Майлс почуял бы.

— Не то место, — пробормотал он.

Но Лидия лишь безучастно на него взглянула. Положила ему на плечо руку в перчатке.

Ш-ш-ш-ш-ш.

Она всматривалась с рьяным, почти лихорадочным вниманием. Он вспомнил игрока в азартные игры, ту молитвенную секунду с затаенным дыханием, когда замедляется колесо рулетки и, наконец, серебряный шарик устраивается в ячейке.

Она смотрела так сосредоточенно и уверенно, что он невольно усомнился в собственных инстинктах.

Может быть. Может быть, это возможно?

Казалось, она знает что-то, чего он не знает, — в конце концов, вела свое расследование.

Вдруг Хейден действительно здесь? Что им тогда делать?

Майлс с Лидией стояли в стороне от постройки, а мистер Итигаитук подходил к деревянной лестнице.

Они наблюдали, как он пригнулся, скрадывая каждый свой шаг. Вместе наблюдали, не дыша, как он взялся за ручку двери.

Дверь не заперта.

Майлс закрыл глаза. Хорошо, подумал он.

Так. Да. Вот так.


Постройка пуста.

Дверь не совсем гладко открылась, и мистер Итигаитук довольно долго стоял, всматриваясь внутрь. Потом оглянулся на них.

— Никого, — сказал он, и чары, наконец, развеялись.

Майлс с Лидией оба сообразили, что стоят далеко, как бы дожидаясь, пока мистер Итигаитук обезвредит бомбу.

— Ничего, — критически объявил мистер Итигаитук и бросил на обоих сдержанный обвиняющий взгляд. — Давно никого не было.

Очень давно, понял Майлс. Пожалуй, год или дольше. Это стало ясно по грибному подвальному запаху, когда они вошли внутрь.

Переднее помещение размером с половину трейлера застелено серым ковровым покрытием и полностью лишено какой-либо мебели. К пробковой обшивке стен прикреплены клочки бумаги, трепещущие на ветру, напоминая всполошившийся курятник.

— Эй! — крикнула Лидия, но голос прозвучал слабо и тщетно. — Рейчел! — окликнула она и нерешительно шагнула в дверь, ведущую в другую каморку. — Рейчел?..

Дальше темнее.

Не полная тьма, а сумрак, как в номере отеля с закрытыми ставнями, и запасливый мистер Итигаитук вытащил из кармана фонарь, щелкнул кнопкой.

— Черт побери, — сказала Лидия Барри, а Майлс ничего не сказал.

Здесь, в следующей комнате, вдоль стен стоят складные столы, как в школьном кафетерии. И какое-то ни на что не похожее оборудование — большие приземистые прямоугольные аппараты с острыми зазубренными зубцами; ареометры поменьше, похожие на детские ветряные вертушки-трещотки на палочке; картотечный шкаф без ящиков, папки разбросаны по полу.

Залежалый запах старой одежды усилился, и мистер Итигаитук направил луч фонарика в сторону, где Майлс увидел кухню и кладовую. В раковине высится груда грязных тарелок, на поверхности шкафчиков пустые банки и обертки от шоколадных батончиков, нижние дверцы открыты, внутри почти пусто.

На столе коробка зерновых хлопьев «Кап-н-кранч», выцветшая почти до неузнаваемости, рядом миска, ложка и банка из-под консервированного молока.

Мистер Итигаитук мрачно оглянулся на Лидию, подтвердив рассуждения Майлса. Здесь годами никто не бывал. Ничто близко даже не отозвалось.

— Черт побери, — выдавила сквозь зубы Лидия Барри, вытащила из сумки фляжку и приложилась. Лицо осунувшееся, усталое, рука тряслась, протягивая фляжку Майлсу. — Я была так уверена, — сказала она, когда Майлс взял плоскую бутылку. Задумчиво посмотрел на нее, пить не стал.

— Да, — сказал Майлс. — Тут он мастер. Умеет одурачить. Можно сказать, это дело всей его жизни.

Вернул ей фляжку, она снова прижала ее к губам.

— Очень жаль, — сказал Майлс.

Это происходит уже так давно, что ощущение стало привычным — спешка, предчувствие, буря эмоций. И разочарование. Спад, разрядка напряжения, сожаление и печаль в своем роде. Вполне можно сравнить с разбитым сердцем, думал он.

Тут они оба взглянули на мистера Итигаитука, который прокашлялся, стоя в нескольких ярдах у темного входа в дальнее помещение.

— Мисс Барри, — сказал он. — Взгляните сюда.


Там была спальня.

Они стояли в дверях, всматриваясь, и именно оттуда шел самый сильный запах старой земли и залежалой одежды. В узком пространстве едва поместилась кровать и несколько полок, но оно экстравагантно оформлено.

Оформлено? Подходящее слово?

Вспоминается тема, которая обсуждалась на курсе изобразительного искусства в университете Огайо. «Брутальный стиль», — говорил профессор. Бунтарский стиль: и Майлс вспоминал тогда диорамы и статуи, которые создавал в детстве Хейден.

«Декор» помещения в том самом стиле, только более сложный, затейливый. К потолку подвешены мобили, разнообразные оригами — рыбки, лебеди и фазаны, раковины наутилуса и вертушки, — облачка из ваты, погремушки из камешков, слайды, снятые микроскопом. Полки забиты поделками, которые Хейден смастерил из камней и костей, обрезков ногтей, щепок, банок из-под консервированного супа, пластиковых упаковок, клочков ткани, перьев, меха, деталей компьютеров, всякого непонятного хлама. Некоторые творения составляют цельную картину — Майлс достаточно долго служит в «Чудесах Маталовой», чтобы узнать кое — какие изображения на картах Таро. Вот четверка Мечей: крошечная фигурка из глины, грязи или теста лежит на картонной кровати, накрытая крошечным одеялом, выкроенным из кусочка вельвета, а над кроваткой три обрезка ногтей в виде полумесяцев рогами вниз. Башня — конус из камешков с двумя приклеенными крошечными человеческими фигурками, бросившимися с вершины.

Под всеми этими предметами разложена одежда на койке. Белая блузка рядом с белой футболкой с расправленными рукавами. Двое джинсов. Две пары носков. Как будто двое спали рядом и попросту испарились, ничего не оставив, кроме пустой одежды.

Вокруг одежды цветы: сирень из гусиных перьев, розы из книжных страниц, перекати-поле из проволоки и кусков изоляционного материала. Частицы слюды засверкали, когда мистер Итигаитук направил луч фонарика на…

Гробницу — так можно сказать, по мнению Майлса.

Нечто вроде мемориала на обочине проезжей дороги с крестами, искусственными пластмассовыми букетами, мягкими игрушками, надписями от руки, отмечающего место чьей-нибудь гибели в автомобильной аварии.

Над пустой одеждой выложена арка из крупных плоских камней, на каждом выбита руна.

Руны: старая игра, древний алфавит, который они выдумали в двенадцатилетнем возрасте, выдавая за древний язык «буквы», представляющие собой нечто среднее между финикийскими и толкиеновскими.

Он вполне может их прочитать. Еще помнит.

Р-е-й-ч-е-л, говорят они. Х-е-й-д-е-н.

А пониже, помельче:

e-a-d-e-m m-u-t-a r-e-s-u-r-g-o[50]

Кажется, это нечто вроде могилы.


Все трое стояли молча, все понимали смысл выставленной декорации, все знали, что перед ними мемориал, гробница. Должно быть, в дверь дунул ветер, ибо мобили легонько завертелись, отбрасывая на стену медленно движущиеся тени в свете фонарика мистера Итигаитука. Вертушки нерешительно затрещали.

— Как я понимаю, это одежда Рейчел, — хрипло сказала наконец Лидия, а Майлс пожал плечами.

— Не уверен, — сказал он.

— Что это? — сказала Лидия. — Сообщение?

Майлс затряс головой. Думал только о непонятных конструкциях из камней и веток, которые Хейден сооружал на заднем дворе их старого дома после смерти отца. Вспоминал потрепанный экземпляр «Франкенштейна», полученный по почте незадолго до его поездки в Северную Дакоту, подчеркнутый абзац в последней главе.

Следуй за мной; я устремляюсь к вечным льдам Севера, где ты почуешь тайну холода, к которому я нечувствителен… Идем, враг мой.

— По-моему, это значит, что они мертвы, — сказал Майлс и умолк.

Действительно? Или ему только этого хочется?


Лидия слегка содрогнулась, но лицо оставалось спокойным. Он не понял, что она чувствует. Ярость? Отчаяние? Горе? Или просто вариант объявшей его тупой, пустой, бессловесной пустоты, и он вспомнил письмо, которое прислал ему Хейден: «Помнишь Великую башню Каллупиллуки? Возможно, она станет моим последним приютом, Майлс. Может быть, больше ты обо мне никогда не услышишь».

— Он для меня все это оставил, — тихо сказал Майлс. — По-моему, думал, что я пойму смысл.

Зная Хейдена, Майлс догадывался, что каждый предмет в помещении заключает в себе сообщение, каждая скульптура и диорама излагают рассказ. Зная Хейдена, можно сказать, что каждый предмет должен быть исследован с таким же вниманием, с каким археолог рассматривает давно утраченные свитки.

И — Майлс предположил, что понимает суть. По крайней мере, может интерпретировать, как гадалка читает рассказ по случайным линиям на ладони или по палочкам «И Цзин»;[51] как мистики повсюду видят тайные связи, переводя буквы в цифры и цифры в буквы — магические числа гнездятся в стихах Библии, магические формулы проявляются в бесконечных цепочках цифр, составляющих число пи.

Солжет ли он, если скажет, что в этом хаосе диорам, статуэток и мобилей содержится рассказ? Будет ли это обманом? Будет ли он чем-нибудь отличаться от психотерапевта, который сплетает нечто осмысленное из снов, пейзажей, предметов, случайных сверхъестественных событий?

— Это записка перед самоубийством, — очень мягко сказал Майлс, указывая на кучку камней с вырезанными из бумаги фигурками, бросающимися вниз с вершины. — Это Великая башня Каллупиллуки. История… которую мы придумали в детстве. Маяк на самом краю света, куда идут бессмертные, готовые покинуть эту жизнь. Уплывают в небо с берега за маяком.

Он внимательно смотрел на предметы, оставленные ему Хейденом, будто каждый из них — иероглиф, будто каждый из них — стоп — кадр, как в древних циклах фресок.

Да, можно сказать, что это рассказ.


По версии Майлса, они прибыли сюда осенью.

Хейден и Рейчел. Влюбленные друг в друга, как на фотографии, которую показала ему Лидия. Собирались укрыться здесь на короткое время, пока Хейден вновь все не наладит.

Не планировали оставаться надолго, но зима пришла раньше, чем ожидалось, они даже не поняли, что очутились в ловушке. И Рейчел — вот этот мобиль с обвисшими перьями и кусочками цветного стекла — заболела. Ходила смотреть северное сияние. Романтичная, непрактичная девушка увлекалась любительской фотографией — вот здесь в диораме кассеты с пленкой, возможно, удастся проявить, возможно, там кадры, снятые в последние дни…

Но она не знала. Не понимала, что в этом краю даже несколько минут под действием стихии ужасно опасны. Вот она в постели, в горячке, под обрезками ногтей…

К тому времени заканчивались запасы продуктов, Хейден не знал, долго ли еще продержится генератор. Поэтому смастерил санки для Рейчел, закутал ее в одеяла, в куртки и меха и отправился. Решил идти на юг острова. Это была их единственная надежда.

— Нет, — сказал мистер Итигаитук, цинично покачав головой. — Смешно. Никогда не дошли бы. Это невозможно.

— Он знал, — сказал Майлс. — Вот что означают те камни. Понимал, что дело безнадежное, и все-таки хотел попробовать.

Майлс взглянул на стоявшую рядом Лидию, которая бесстрастно слушала его рассказ. Его интерпретацию.

— Нет, — сказала она. — Смысла нет. Не может быть, чтобы они давно умерли. Не может… Мы оба получили письма… недавно…

Письма он мог кому-то оставить. «Пожалуйста, отошлите, если не вернусь через год. Вот сотня, две сотни долларов за труды и расходы».

— Возможно, ты права, — сказал Майлс. — Возможно, они живут где-нибудь.

Но Лидия погрузилась в собственные мысли. Не убедилась, но…

Даже так.

Может, не так, но разве не приятно верить?

Каким было бы облегчением, думал Майлс, каким утешением было бы думать, что они подошли к концу истории. Разве не подарок сделал им Хейден этой декорацией? Разве это не доброта в его понимании?

Тебе подарок, Майлс. Тебе, Лидия, тоже. Вы, наконец, пришли на край света, ваше путешествие завершилось. Для вас все кончено, если вы того желаете.

Если только согласитесь.

24

Райан прожил в Эквадоре уже почти год и начал привыкать к мысли, что, возможно, больше никогда не увидит Джея.


Ко многому привыкал.


Он жил в Кито, в Старом городе — Centro Histórico,[52] — в маленькой квартирке на калле Эспехо — довольно оживленном пешеходном бульваре, — и привык к звукам города, который просыпается рано. Прямо под его окном стойка с газетами и журналами, так что ему не нужен будильник. Перед рассветом слышен металлический дребезг, когда сеньор Гамбоа Пулидо расставляет стенды, раскладывает газеты; вскоре в полусознание начинают просачиваться голоса. Довольно долго испанские фразы звучали просто бурлящей музыкой, но и это стало меняться. Скорее, чем ожидалось, слоги стали сгущаться в слова, и он даже не понял, как начал думать по-испански.

Конечно, возможности еще ограничены. В нем еще можно узнать американца, но он может сходить на рынок или пройти по улице, уловить болтовню диджеев по радио, понять новости по телевизору, интриги и диалоги мыльных опер, может обменяться дружескими замечаниями в кафе и в интернет-кафе, слышать, когда окружающие заводят о нем речь, с любопытством наблюдая, как он склоняется над клавиатурой, удивляясь, как быстро набирает тексты одной рукой.


К этому он тоже начал привыкать.

Иногда по утрам бывают непонятные приступы боли. Призрак кисти ноет, ладонь чешется, пальцы сгибаются и разгибаются. Но он больше не удивляется, когда открывает глаза и видит, что руки нет. Перестал просыпаться с уверенностью, что она вернулась, неким образом материализовалась среди ночи, проросла и возродилась из обрубка.

Острое чувство утраты поблекло, он уже понял, что переживает все меньше и меньше. Одевается и даже зашнуровывает ботинки без особых проблем. Может сделать бутерброд, сварить кофе, разбить яйца на сковородку — все это одной рукой, порой даже не трудясь прилаживать протез.

«Яйца» — одно из тех испанских слов, на которых он иногда спотыкается.

Huevos? Huecos? Huesos? Яйца, дыры, кости.


Он давно уже пользуется миоэлектрическим[53] захватом, который надевается на культю, как перчатка. Сжимает и разжимает крюки, просто напрягая и расслабляя мышцы предплечья, и фактически ловко это проделывает. Тем не менее иногда легче — и не так привлекает внимание — просто застегнуть манжету на голом обрубке. Неприятно, что люди интересуются приспособлением, бросают изумленные взгляды, женщины и дети пугаются. Достаточно того, что он гринго, янки, лишние приметы ни к чему.

Вначале, проходя по плаза де ла Индепенденсиа, по променаду вокруг крылатой статуи Свободы, он обнаруживал, что невольно привлекает к себе взгляды. Вспоминал наказ Уолкотта: «Никогда не смотри людям прямо в лицо!» Тем не менее видел, что уличные мальчишки — чистильщики обуви несутся за ним, испуская неразборчивые пронзительные крики; деревенские старушки с седыми косами, в старинных индейских платьях, глубже хмурятся, когда он проходит мимо. В Кито поразительное количество клоунов и мимов, которых к нему тоже тянуло. Красноносый скелет в лохмотьях на ходулях; белолицый зомби в пыльном черном костюме, шагающий по переходу, как заводная игрушка; пожилой мужчина с ярко накрашенными губами и подведенными зелеными тенями глазами, в розовом тюрбане, с полной колодой карт Таро в руке, кричал ему вслед: «Fortuna! Fortuna!»[54]

Иногда студент колледжа с рюкзаком и в сандалиях, в армейской форме с распродажи излишков. «Эй, приятель! Ты американец?»

Теперь такое бывает все реже. Он проходит по плазе без особых событий. Старый предсказатель просто поднимает голову, бордельный макияж почти смыт потом, печальный взгляд провожает Райана, который направляется к президентскому дворцу с белой колоннадой на фасаде; старые тюремные камеры восемнадцатого века, которые некогда обрамляли подножие, ныне открыты, превращены в парикмахерские, магазины одежды, закусочные фастфуд.

С горных вершин над городом смотрит вниз кавалерия антенн и спутниковых тарелок. В проемы между зданиями иногда проглядывает огромная статуя на холме Панесильо — Дева Апокалипсиса в танцующей позе высится над долиной.


С финансами неплохо. Несмотря на провал, осталось несколько необнаруженных банковских счетов, и он начал, очень осторожно, переводить деньги с одного на следующий — маленький ручеек вселяет уверенность. Открыл несколько трастовых счетов, которые фактически приносят дивиденды, умудрился тем временем найти новое имя, примерить на себя. Дэвид Анхель Вердуро Кубреро, эквадорец по национальности — с паспортом и всем прочим, — а когда на него странновато поглядывают, пожимает плечами. «Моя мать была американкой», — объясняет он. Открыл сберегательный счет и приобрел для Дэвида пару кредитных карточек, и все вроде отлично. Кажется, удалось скрыться.

Мужчины, которые его атаковали, мужчины, которые отрезали ему руку, видимо, потеряли след.


Предположительно Джею не так повезло.

Все, что происходило в ту ночь, до сих пор видится смутно. До сих пор неизвестно, чего добивались погромщики, почему настаивали, что Джей — не Джей, почему удрали в такой панике, как Джею удалось отвязаться от стула. Сколько ни старайся мысленно свести все это воедино, события упорно остаются нелогичными, бессвязными и фрагментарными.

Пока доехали до больницы, Райан потерял много крови, глаза перестали различать цвета. Помнится — кажется, помнится, — как разъехались автоматические двери, когда они ввалились в приемную скорой. Помнится ошеломление изумленной дрожащей медсестры в униформе с рисунком из воздушных шариков, когда Джей сунул ей охладитель для пива. «Тут его рука, — сказал Джей. — Ее можно обратно пришить, правда? Можно приделать, правда?»

Помнится, Джей целовал его в макушку и сипло шептал: «Ты не умрешь; я люблю себя, сын; ты один был со мной; не позволю, чтобы что-то плохое случилось с тобой; все будет хорошо…»

«Да, — сказал Райан. — Хорошо», — сказал он и, когда закрыл глаза, слышал, как Джей говорит кому-то: «Упал с приставной лестницы. В руку врезалась проволока. Все произошло слишком быстро».

Зачем врет? — сонно подумал Райан.

Следующее, что помнится, — он на больничной койке, обрубок запястья туго спеленат, как мумия, призрак кисти глухо пульсирует, молодой врач, доктор Али, с черными волосами, забранными в конский хвост, с усталыми карими глазами, сообщает не совсем хорошие новости о руке, доктор говорит, что не удалось пришить конечность, прошло слишком много времени, маленькая больница не оборудована для…

«Где она?» — сказал Райан. Это была первая мысль. Что они сделали с его рукой?

Доктор взглянул на крошечную сестру-блондинку, стоявшую в сторонке.

«К сожалению, — скорбно сказал он, — ее больше нет».

«Где мой отец? — спросил тогда Райан. Все хорошо слышал, но не осознавал. Мозг стал плоским, двухмерным, он неуверенно смотрел на дверь больничной палаты. Слышал тяжелый стук чьих-то жестких подошв по полу в коридоре. — Где папа?» — спросил он, и доктор с сестрой снова мрачно переглянулись.

«Мистер Уимберли, — сказал врач, — у вас есть номер телефона, по которому можно связаться с вашим отцом? Может, хотите, чтобы мы еще кому-нибудь позвонили?»

Только когда Райан в конце концов заглянул в свой бумажник, увидел записку. Бумажник — где еще лежали водительские права Макса Уимберли — был набит деньгами. Пятнадцать стодолларовых банкнот, двадцатки, бумажки в один доллар и маленький сложенный листок, исписанный аккуратным почерком Джея, крошечными прописными печатными буквами:

Р. — УЕЗЖАЙ ASAP.[55] ВСТРЕТИМСЯ В КИТО, КАК ТОЛЬКО СМОГУ. ТОРОПИСЬ!

С ВЕЧНОЙ ЛЮБОВЬЮ, ДЖЕЙ.

Впервые приехав в Кито, он все надеялся, что Джей объявится со дня на день. Вглядывался в пешеходов на плазе, на булыжных тротуарах, заглядывал в тесные переполненные магазины, сидел в разных интернет-кафе и вводил имена Джея в поисковые системы — все его имена, какие мог припомнить. Проверял свою электронную почту и еще раз перепроверял.

Не хочется думать, что Джей мертв, хотя это легче представить, чем то, что он попросту не приехал.

Что Джей его бросил.

Что Джей даже не Джей, а — что? — очередной аватар?

В те первые месяцы он стоял на балконе своей квартиры на втором этаже, прислушиваясь к девчонкам-торговкам у театра «Боливар» в конце квартала. Прекрасные и печальные Отавеланья, возможно сестры, близнецы, с черными косами, в белых крестьянских блузах и красных шалях, держали перед собой корзинки с клубникой, лимской фасолью, цветами и нараспев повторяли: «Доллар, доллар, один доллар». Сначала он думал, что они поют песню. Сладкие, мелодичные и манящие голоса сплетались гармоничным контрапунктом: «Доллар, доллар, доллар». Словно сердца их были разбиты.


Теперь прошел почти год, и он уже не так часто думает о Джее. Не так часто.

Днем пошел по калле Флорес к излюбленному интернет-кафе. Надо только пройти мимо покрытых коралловой штукатуркой стен отеля «Вена Интернасиональ», где американские и европейские студенты могут снять дешевые номера, а эквадорские бизнесмены провести час-другой с проститутками. Надо только спуститься с холма, где из узкого переулка внезапно открывается широкий панорамный вид на восточные горы, бесчисленные скопления домов, располагающихся кругами, как на кукурузном початке, под тонким голубым небом.

Вот открытый вход с рукописной табличкой «Интернет», ряд высоких покосившихся стульев. Захламленный чулан с устаревшими грязными компьютерами.

Заведение принадлежит старому американцу. Он называет себя Рейнсом Дэвисом, ему лет семьдесят, и он сидит за стойкой, медленно наполняя пепельницу окурками. Густые седые волосы приобрели желтоватый оттенок, словно окрасились табачным дымом.

Здесь часто полно студентов, сгорбившихся над клавиатурами, не отрывающих глаз от мониторов, но иногда к концу дня в заведении более или менее пусто, и это любимое время Райана, спокойное, тихое, личное, тонкие завитки сигаретного дыма висят под самым потолком. Да, порой он набирает «Райан Шуйлер», просто чтобы проверить, что будет; смотрит на спутниковые снимки Каунсил-Блаффс — теперь такие точные, что можно даже дом разглядеть, увидеть машину Стейси на подъездной дорожке, которая трогается с места: должно быть, она отправляется на работу.

Даже интересно, что было бы, если бы он с ними связался, если бы дал знать, что, в конце концов, жив. Что это было бы — благодеяние или жестокость? Неужели действительно остается желание, чтобы мертвый вернулся к жизни после того, как долго старался привести мир в порядок? Он в этом не уверен — кого спросить, не знает, — хотя, возможно, как-нибудь обратится с вопросом к мистеру Дэвису, когда они поближе познакомятся.

Мистер Дэвис неразговорчивый, но с ним можно беседовать время от времени. Мистер Дэвис — старый солдат. Настоящий экспатриант. Вырос в Айдахо, уже тридцать лет живет в Кито, не надеясь вообще вернуться в Америку. Больше даже об этом не думает, сказал он.

И Райан кивнул.

По его представлению, должна быть точка, на которой перестаешь быть гостем. Когда схлынут туристы, когда приехавшие по обмену студенты перестанут изображать из себя местных, когда мысль «вернуться домой» покажется фантастической.

Как далеко он ушел от ребенка, которым был для Стейси и Оуэна Шуйлер. Как далеко ушел от пылкого глупого дружка, которым был для Пикси; от соседа по комнате в общежитии, которым был для Уолкотта; от сына, которым был для Джея.

Что реальнее — это или мелкие преходящие, надетые на время и сброшенные личины? Казимир Черневский, Мэтью Блертон, Макс Уимберли.

В какой-то момент можно выскользнуть на свободу. В какой-то момент чувствуешь себя свободным.

Можно быть кем угодно, думал он.

Кем ты сам пожелаешь.

25

Джордж Орсон терял хладнокровие.

Вскакивал среди ночи с оглушительным воплем, потом сидел, вздернув колени, при горевшей настольной лампе на тумбочке у кровати и включенном телевизоре.

— Опять страшный сон, — говорил он, и Люси неловко сидела рядом, пока он погружался в долгое пустое молчание.

Это был второй день их пребывания в Африке, в номере на пятнадцатом этаже отеля «Ивуар», и Джордж Орсон уходил, приходил, при каждом возвращении все сильнее возбуждался и нервничал.

Люси торчала тем временем в номере, в высокой башне гостиничного небоскреба. Скучая и пугая себя до ужаса, она осторожно отклеивала с книжных страниц банкноты, глядя вниз на поток машин на хайвее. Шесть полос по окружности лагуны Эбрие — вовсе не с лазурной, как в буклете, а обыкновенной серой водичкой, не сильно отличающейся от озера Эри. Впрочем, тут хотя бы есть пальмы.

Она услышала, как он поворачивает ручку за дверью, бормоча про себя, наконец, ворвался, швырнул на пол электронную карточку-ключ, оскалил зубы.

— Мать твою, — сказал он, бросив с размаху кейс на кровать. — Будь оно все проклято ко всем чертям на хрен. — А Люси стояла с бумажкой в сто долларов, испуганно моргая. Никогда раньше ничего такого от него не слышала.

— Что случилось? — спросила она, глядя, как он шагнул к мини-бару, рывком открыл дверцу.

Пусто.

— Дерьмовый отель, — сказал он. — Называется четырехзвездным?

— Что случилось? — повторила она, а он лишь раздраженно затряс на нее головой, запустил пальцы в волосы, вздыбившиеся клочками засохшей травы.

— Нам надо получить новые паспорта, — сказал он. — Как можно скорее отделаться от Дэвида и Брук Фремден.

— Я не против, — сказала она, глядя, как он направился к телефону на письменном столе, сорвал с рычага трубку выразительным жестом, полным сдержанной ярости.

— Алло, алло, — сказал он и, по ее мнению, как-то странно вдохнул. Лицо заметно изменилось, когда он заговорил с сильно преувеличенным французским акцентом. Веки чуть опустились, губы обвисли, подбородок вздернулся. — Service des chambres? — сказал он. — S’il vous plaît, je voudrais une bouteille de whiskey. Oui. Jameson, s’il vous plaît.[56]

— Джордж, — сказала она, совершенно забыв, что он «папа». — В чем дело? — Но он лишь предупредительно поднял палец: ш-ш-ш.

— Oui, — сказал он, — chambre quinze quarante-et-un,[57] — сказал он и, только положив трубку, взглянул на нее.

— Что случилось? — сказала она. — Возникла проблема?

— Мне надо выпить, вот главная проблема, — сказал он и, сев на кровать, сбросил с одной ноги туфлю. — Но если хочешь знать правду, я несколько беспокоюсь, поэтому хочу сменить имена. Завтра.

— Ладно, — сказала она. Положила «Холодный дом» на журнальный столик, тайком сунула в передний карман джинсов сто долларов. — Только ты на вопрос не ответил. В чем дело?

— Все в полном порядке, — коротко бросил он. — Просто я параноик, — сказал он и сбросил другую туфлю на пол. Носил мокасины без шнурков, с кожаными кисточками спереди. — Спустись завтра утром в салон, — сказал он. — Попроси осветлить волосы. И подстричь, — сказал он, и она уловила в его тоне легкое отвращение. — Как-нибудь помоднее. Наверняка сумеют.

Люси дотронулась до своих волос. Еще не заплела косы Брук Фремден, которые ненавидела. Слишком детские, говорила она. «Мне, должно быть, шесть лет? Или восемь?» — говорила она, хотя в конечном счете поддалась уговорам Джорджа Орсона.

Начнем с того, что таких волос никогда не хотела. Вот о чем она собиралась напомнить, но, возможно, это значения не имеет. Он вытащил из кармана пиджака блокнотик размером с ладонь и принялся что-то записывать крошечными прописными печатными буквами.

— Значит, сутра первым делом займись волосами, — сказал он. — До полудня сфотографируемся, будем надеяться получить новые паспорта в среду утром. В среду днем переберемся в новый отель. Хорошо бы как можно скорее покинуть страну. Хотелось бы как минимум к субботе быть в Риме.

Она кивнула, глядя в ковер, усеянный маленькими ожогами от сигарет. Остатки жвачки плотно растоптаны до толщины монетки. Отодрать, конечно, невозможно.

— Ладно, — сказала она, хотя к этому моменту тоже разнервничалась, потому что еще не выходила из номера без Джорджа Орсона. Сама мысль о парикмахерской вдруг показалась страшной. «Просто я параноик», — сказал он, но она была уверена, что он только выдумал приемлемое объяснение.

Жутко будет одной выйти на люди.

Во-первых, все кругом черные. Она будет чувствовать себя белой, непривычно заметной, не имея возможности раствориться в толпе. Вспомнилось, как они всей семьей проезжали по черным кварталам Янгстауна, а люди на улице, на автобусной остановке поднимали головы, глазели. Словно их старый четырехдверный седан окружала аура белой европеоидной расы, как будто от него исходило сияние. Помнится, мать нажала на кнопку автоматической блокировки дверцы, проверила, заперто ли, и еще раз перепроверила.

«Нехороший квартал, девочки», — сказала мать, а Люси закатила глаза. Настоящий расизм, подумала она и демонстративно сняла блокировку со своей дверцы.

Конечно, сейчас совсем другое дело. Это Африка. Страна третьего мира, где происходят попытки государственных переворотов, военные бунты, где в солдаты берут детей, и на память пришло предупреждение Государственного департамента: «Американцам рекомендуется избегать массовых скоплений народа и демонстраций, обращать внимание на окружающее, не попадая в потенциально опасные места и ситуации, руководствуясь здравым смыслом. Учитывая сильные анти-французские настроения, люди неафриканской наружности особенно могут подвергнуться насилию».

Но и трусихой выглядеть не хочется, поэтому она просто стояла, глядя, как Джордж Орсон снимает носки, растирает босую ступню большим пальцем.

— Там говорят по-английски? — нерешительно спросила она наконец. — В салоне? А если не говорят?

И Джордж Орсон сурово взглянул на нее.

— Наверняка кто-нибудь понимает, — сказал он. — Кроме того… Дорогая, ты три года в школе учила французский, этого должно быть достаточно. Хочешь, чтобы я слова записал?

— Нет, — сказала Люси и дернула плечами. — Нет… пожалуй… справлюсь, — сказала она.

Но Джордж Орсон раздраженно вздохнул.

— Слушай, — сказал он. — Люси, — сказал он, и она поняла, что он сознательно произнес ее имя, чтобы подчеркнуть. — Ты не ребенок. Ты взрослая. Очень сообразительная. Я тебе всегда говорил. Хорошо вижу, что Люси — замечательная молодая женщина. И теперь, — сказал он, — и теперь тебе надо набраться побольше уверенности. Собираешься до конца жизни ждать, чтобы тебе кто-то подсказывал дальнейший шаг? Я хочу сказать, господи боже мой, Люси! Пойдешь в салон, заговоришь по-английски, или составишь какую-то фразу на птичьем французском, или объяснишься жестами и наверняка добьешься желаемого без того, чтобы кто — то держал тебя за руку.

Он всплеснул руками, повалился на кровать с тихим тайным отчаянным вздохом, словно за ним наблюдали зрители, словно хотел еще кого-то разжалобить. «Верите ли, чем мне приходится заниматься?»

Хорошо бы придумать холодный и едкий ответ.

Но она ничего не придумала. Потеряла дар речи: так с ней разговаривать после лжи и уверток, после того, как она столько времени проторчала в мотеле «Маяк» в терпеливом доверчивом ожидании? Слышать теперь, что ей не хватает «уверенности»!

— Мне надо выпить, — капризно пробормотал Джордж Орсон, а Люси просто стояла, глядя на него сверху вниз. Потом снова взяла свою книгу, «Холодный дом», уселась с ней, как с вязаньем, медленно отклеивая банкноты, глядя, как прозрачная липкая лента срывает буквы со старых страниц.


Необходимо набраться уверенности, подумала она.

В конце концов, она кругосветная путешественница. За прошлую неделю побывала на двух континентах — хоть в Европе, в Брюсселе, лишь несколько часов, зато скоро будет жить в Риме. Станет космополиткой — не это ли обещал ей Джордж Орсон много месяцев назад, когда они уезжали из Помпеи, штат Огайо? Разве она не об этом мечтала?

Конечно, это не совсем Монако, Багамы или какой-нибудь мексиканский курорт на Ривьера-Майя, которыми она упивалась в Интернете. Но он прав. Ей выпала возможность стать взрослой.

Поэтому, когда он ушел в то утро, пообещав вернуться до полудня, она собралась с силами.

Надела черную футболку и джинсы — не совсем взрослые, но хотя бы нейтральные. Расчесала волосы, отыскала губную помаду, купленную для поездки в «мазерати», которой почти не воспользовалась — тюбик так и лежал в сумочке, в кармашке с молнией.

Сунула в сумочку пятьсот долларов, а остальные деньги, завернутые в грязную футболку, спрятаны на дне дешевого детского ранца Брук Фремден, купленного Джорджем Орсоном в Небраске.

Хорошо, подумала она. Это сделано.

Вошла в лифт хладнокровно, уверенно и, когда на другом этаже туда шагнул мужчина — солдат в камуфляже и голубом берете, с красными погонами на плечах, — сохранила на лице бесстрастное выражение, будто даже не замечала, будто не понимала, что он на нее смотрит с глубоким неодобрением, а в кобуре на поясе у него пистолет.

Молча доехала с ним до конца и, когда он придержал дверцу лифта с джентльменским жестом — «после вас», — пробормотала «merci»[58] и вышла в вестибюль.

Действительно, дело сделано, подумала она.


В парикмахерской сидела долго, хотя все обошлось легче, чем ожидалось. Сначала боялась войти в салон, где никого не было, кроме двоих служащих — тощей высокомерной женщины со средиземноморской внешностью, которая как бы с презрением окинула взглядом футболку и джинсы Люси, и более снисходительной африканки.

— Excusez-moi, — с трудом выдавила она. — Parlezvous anglais?[59]

Сама слышала, вышло плохо, хоть изо всех сил старалась. Вспомнилось, как мадам Фурнье в школе морщилась с сожалением, пока Люси билась с разговорной речью. «Ох! — говорила мадам Фурнье. — Ça fait mal aux oreilles!»[60]

Но ведь можно вымолвить простую фразу, правда? Не так уж и трудно, правда? Можно сказать так, чтобы тебя поняли.

Получилось неплохо. Африканка любезно кивнула.

— Да, мадемуазель, — сказала она. — Я говорю по-английски.

Действительно, вполне дружелюбная женщина. Хотя цыкнула языком над крашеными волосами Люси.

— Ужас, — пробормотала она, тем не менее веря, что удастся что-нибудь сделать. — Для вас постараюсь, — сказала она.

Ее зовут Стефания, она из Ганы, уже много лет живет в Кот-д’Ивуаре.

— Гана англоязычная, это мой родной язык, — сообщила Стефания. — Поэтому очень приятно иногда поговорить по-английски. У местных жителей есть одна особенность, которой я не понимаю. Они насмехаются над иностранцами, которые говорят по-французски с ошибками, поэтому, даже если немножечко знают английский, не желают на нем разговаривать. Почему? Потому что думают, будто англофоны в свой черед над ними посмеются! — Она понизила тон, начиная обрабатывать волосы Люси руками в резиновых перчатках. — Вот в чем проблема Зайны. Моей коллеги. У нее доброе сердце, но она ливанка, а они слишком гордые. Постоянно стараются не уронить достоинство.

— Да, — сказала Люси и закрыла глаза. Давным-давно не говорила ни с кем, кроме Джорджа Орсона. С тех пор прошло много месяцев, и до нынешнего момента она почти не понимала, до чего одинока. У нее никогда не было много подруг и друзей, ей не особенно нравилось общаться с другими девочками в средней школе, а теперь, когда ногти Стефании легонько бороздили кожу, она осознала, что ошибалась. Была, как Зайна, слишком гордой, слишком заботилась о собственном достоинстве.

— Я страшно рада, что туристы возвращаются в Абиджан, — сообщила Стефания. — После войны, после бегства французов, все другие страны сказали: «Не ездите в Кот-д’Ивуар, там опасно» — и это меня огорчало. Абиджан когда-то считался западноафриканским Парижем. Видели бы вы этот отель пятнадцать лет назад, когда я сюда впервые приехала! Казино, каток — единственный в Западной Африке! Гостиница — настоящий алмаз, потом стала ветшать, нуждаясь в ремонте. Если заметили, раньше все здание окружал бассейн, просто прекрасный, а теперь он стоит без воды. Давно прихожу на работу, вижу, как мало постояльцев, и поэтому представляю себя в каком-нибудь старом пустом замке в какой-то холодной стране.

— Хотя положение дел улучшается, — со сдержанной надеждой сказала Стефания. — После заключения мира мы становимся прежними, и меня это радует. Встретить в отеле такую девушку, как вы, — добрый знак. Открою секрет. Мне нравится парикмахерское искусство. По-моему, это искусство. Я так понимаю, и, если вам понравится то, что будет с вашими волосами, скажите подругам: «Поезжайте в Абиджан, в отель „Ивуар“, к Стефании!»


Потом, когда она пыталась пересказать Джорджу Орсону разговоры Стефании, оказалось, что объяснить трудно.

— Замечательно выглядишь, — сказал Джордж Орсон. — Стрижка фантастическая, — сказал он, и это правда. Осветленные волосы выглядят на редкость естественно — не вытравленными, чего она боялась, — ровно подстрижены выше плеч, оставаясь слегка волнистыми.

Больше того, хотя она не знала, как сформулировать. Фантастическое ощущение преображения, ощущение сестринской близости с наклонявшейся к ней Стефанией, безмятежно рассказывавшей свою историю. Должно быть, так чувствуешь себя под гипнозом, думала она. Или, возможно, во время крещения.

Это не объяснишь Джорджу Орсону. Слишком вычурно и запредельно. Поэтому она лишь пожала плечами и показала ему одежду, купленную в бутике в салоне отеля.

Простое черное платьице с тонкими лямками. Синяя шелковая блузка с вырезом ниже того, к которому она привыкла, белые брюки и красочный шарф с набивным африканским рисунком.

— Кучу денег потратила, — сообщила она, а Джордж Орсон только улыбнулся — той самой интимной заговорщицкой улыбкой, с которой обращался к ней, когда они впервые уехали из Огайо, и которую она уже давно не видела.

— Лишь бы не больше трех-четырех миллионов, — сказал он, и она с таким облегчением услышала, что он опять шутит, что рассмеялась, хоть ничего особо забавного не было, и позировала в соблазнительной позе у голой сероватой стены, пока он ее фотографировал для нового паспорта.

Рассчитывал получить новые паспорта в течение двадцати четырех часов.


Он стал больше пить, что ее беспокоило. Скорее всего, постоянно пил, закрываясь в студии в старом доме над мотелем «Маяк», тяжело сваливаясь в постель рядом с ней среди ночи, издавая запахи полоскания для рта, мыла и одеколона.

Но теперь другое дело. Теперь, когда оба живут в одном номере, она видит лучше. Видит, как он сидит за узким письменным столом в гостиничной комнате, вглядываясь в экран своего ноутбука, стучит по клавишам, бродит по сайтам, прихлебывая из высокого стакана. Всего через два дня заказанная бутылка виски «Джеймсон» почти опустела.

Она тем временем лежала в постели, смотрела американские фильмы, дублированные по-французски, читала «Марджори Морнингстар», которая, в отличие от «Холодного дома», стерпела изъятие приклеенных банкнот.

Когда он увидел новую одежду и стрижку, на время возродилась та пара, которой она себе их представляла, но всего на час-другой. Потом он опять отдалился.

— Джордж! — сказала она. А когда он не ответил:

— Папа!..

Он сморщился.

И выпил.

— Бедный Райан, — загадочно сказал он, поднес к губам стакан, тряся головой. — На этот раз я не промахнусь, Люси, — сказал он. — Поверь мне. Я знаю, что делаю.


Верит она ему или не верит?

Даже сейчас, после всего, что было, верит ли, будто он знает, что делает?

Трудно ответить на этот вопрос, хотя помогает сознание, что у нее с собой в ранце почти сто пятьдесят тысяч долларов.

Помогает сознание, что они не в Небраске, она уже не виртуальная пленница мотеля «Маяк». Когда он ушел утром по какому-то очередному срочному делу, ей представилась возможность идти куда хочет, спуститься в лифте в вестибюль отеля. Она взяла с собой ранец, пробежала в новой одежде по коридорам и бутикам, усиленно думая. Стараясь представить себя через несколько дней. Рим. Четыре миллиона триста тысяч долларов. Новое имя, новая жизнь, может быть, та, которую она ожидала.

Отель — обширный комплекс, но на удивление тихий. Думала в вестибюле столкнуться с такими же толпами, как в терминалах аэропортов в Денвере, Нью-Йорке, Брюсселе, а вместо этого словно попала в музей.

Шагала по длинному помещению, будто во сне. Вот на стене стилизованная длиннолицая африканская маска — предположительно газель с загнутыми вниз рогами наподобие женской прически. Встретила двух мирно шагавших африканок в ярких батиках — оранжевом и зеленом; служащего гостиницы, осторожно сметавшего кучку мусора в совок с длинной ручкой; вышла на открытый променад с тропическими садами с одной стороны, с изящными абстрактными статуями, повторяющими ботанические формы, с красочным обелиском, изукрашенным фигурами, почти как тотемный столб; потом променад распахнулся перед бетонным мостом, ведущим через бирюзовые пруды к зеленому островку, откуда за лагуной открывается вид на небоскребы Абиджана.

Поразительно. Она стояла на дорожке, обрамленной круглыми фонарями, под безоблачным небом, и это, пожалуй, было самое невероятное из всего, что с ней случилось.

Кто в Огайо когда-нибудь поверил бы, что Люси Латтимор в один прекрасный день будет стоять на другом континенте возле прекрасного отеля? В Африке. С элегантной стрижкой, в дорогих туфельках, в легком модном белом плиссированном платье со слегка колышущейся на ветру юбкой.

Видела бы ее мать. Или гнусный насмешник Тодзилла.

Если бы ее кто-нибудь сфотографировал.

Наконец, она повернулась и пошла обратно через сады к центральному подъезду отеля. Нашла знакомый бутик, купила другое платье — на этот раз изумрудно-зеленое, с рисунком в стиле батик, который видела на женщинах в холле, — и с пакетом в руке начала добираться до ресторана.

«Павильон» представляет собой простой длинный зал, открывающийся в патио, почти совсем пустой. Видно, время ланча кончилось, хотя несколько посетителей еще сидели, когда метрдотель вел ее к столику, — трое белых мужчин в цветастых гавайских рубахах взглянули на нее, проходившую мимо.

— Красивая девчонка, — сказал один, лысый, вздернув брови. — Эй, малышка, — сказал он. — Ты мне нравишься. Хочу с тобой дружить. — И заговорил с компаньонами по — русски или на каком — то другом языке, и все они расхохотались.

Она проигнорировала. Не позволит им испортить день, хотя они продолжали громко болтать, даже когда она закрылась корочкой меню, словно маской.

— Я умею любить, — выкрикнул один с крашеными оранжевыми волосами, торчащими, как иглы дикобраза. — Детка. Давай познакомимся.

Болваны. Она уставилась в меню, понимая, что оно целиком написано по-французски.


Когда вернулась в номер, ее ждал Джордж Орсон.

— Где тебя носило, черт побери? — сказал он, когда она открыла дверь.

В бешенстве.

Она стояла с ранцем, полным их денег, с большим пакетом из бутика, а он швырнул в нее маленькую книжечку, от которой она прикрылась, вскинув руку. Книжечка ударилась в ладонь и безобидно шлепнулась на пол.

— Твой новый паспорт, — едко сказал он, а она долго на него смотрела, прежде чем наклониться за книжечкой. — Где была? — сказал он, пока она стоически открывала паспорт и заглядывала внутрь. Вот фотография, которую он вчера сделал, — с новенькой стрижкой — и новое имя: Келли Гэвин, двадцать четыре года, из Истхэмптона, штат Массачусетс.

Она ничего не сказала.

— Я думал, тебя… похитили или еще что-нибудь, — сказал Джордж Орсон. — Сидел и думал, что мне теперь делать? Господи боже мой, Люси, я думал, ты меня тут бросила.

— Я обедала, — сказала Люси. — Просто вниз на минутку спустилась. Разве не ты жаловался, что мне уверенности не хватает? Я просто…

Он прокашлялся, и она на секунду подумала, что заплачет. Руки трясутся, вид бледный.

— Боже! — простонал он. — Почему всегда так получается? Мне нужен один человек, только один, и все не то. Всегда не то.

Люси стояла, глядя на него, сердце билось все быстрее, она нерешительно наблюдала, как он опускается в кресло.

— О чем ты говоришь? — спросила она, полагая, что следует говорить с ним ласково, виновато, утешительно. Подойти, обнять, поцеловать в лоб, погладить по голове. Но вместе этого просто смотрела, как он горбится, словно надутый тринадцатилетний мальчишка. Сунула паспорт в сумочку.

В конце концов, это ей надо бояться. Это ее надо подбадривать и успокаивать. Это ее обманом заставили влюбиться в мужчину, которого даже не существует.

— О чем ты говоришь? — повторила она. — Деньги получил?

Он уставился на свои еще дрожавшие руки, спазматически дергавшиеся на коленях. И тряхнул головой.

— В переговорах возникли проблемы, — сказал Джордж Орсон, и голос его ослаб, прозвучал неразборчивым шепотом, с каким он просыпался после кошмаров.

Вообще не Джордж Орсон.

— Возможно, нам придется отдать больше, чем я ожидал, — сказал он. — Гораздо больше. Вот в чем проблема, сплошная коррупция, во всем мире, куда ни сунься, вот что хуже всего…

Поднял голову, и она не увидела никакого следа симпатичного обаятельного учителя, которого некогда знала.

— Мне нужен только один человек, которому можно верить, — сказал он, устремив на нее обвиняющий взгляд, будто это она обманула его. Предала. Будто это она лгала. — Собирай вещи. — Тон холодный. — Надо немедленно переехать в другой отель, а я сижу тут в заднице битый час, дожидаюсь. Повезло тебе, что не ушел.


Ожидая внизу в вестибюле, Люси не знала, злиться или обижаться. Или бояться.

По крайней мере, у нее рюкзак с деньгами. Вряд ли он ушел бы от нее без этого, но все же так с ней разговаривал, так преобразился в последние дни. Знает ли она его вообще? Имеет ли хоть какое-нибудь представление, о чем он действительно думает?

Кроме того, невозможно не думать о том, что он сказал насчет других денег. Проблемы в переговорах. Возможно, придется отдать больше. Нехорошо. Она на те деньги надеялась, может быть, даже сильнее, чем надеялась на Джорджа Орсона, и невольно ощупала комки в рюкзаке, чувствуя сквозь ткань пачки банкнот, засунутые под свернутые футболки Брук Фремден.

Был конец дня, люди прибывали в отель «Ивуар» чаще, чем вчера. Много африканцев, одни в пиджачных костюмах, другие в традиционной одежде. Несколько солдат, пара арабов в свободных расшитых рубахах без ворота, француженка в темных очках и широкополой шляпе, спорившая с кем-то по сотовому телефону. Служащие в ливреях провожали разнообразных гостей.

Не надо было спускаться одной в вестибюль, хотя в тот момент это казалось знаком воинственного достоинства. Она сердито укладывала вещи, пока Джордж Орсон быстро и неразборчиво бормотал по-французски по телефону, и, когда покончила с чемоданом, стояла, стараясь сложить воедино, что он говорил. Он резко взглянул на нее, прикрыв ладонью микрофон.

— Спускайся вниз, — распорядился он. — Я сейчас договорю, через пять минут буду, так что не отходи далеко.

Прошло уже не пять минут, а больше пятнадцати — его все нет.

Мог ли он ее кинуть?

Она вновь ощупала рюкзак, словно деньги могли испариться, словно не были абсолютно материальными, возникло искушение расстегнуть молнию, перепроверить, положительно удостовериться. Просто посмотреть.

Она снова окинула взглядом пространство вестибюля, кафедральные потолки, люстру, длинные декоративные ящики, полные тропических растений. Француженка закурила сигарету, тихонько притоптывая носком туфли на высоком каблуке. Люси проследила, как она взглянула на часы, и нерешительно подошла.

— Excusez-moi, — сказала она, пытаясь подражать произношению, которое мадам Фурнье некогда вдалбливала ученикам. — Quelle, — сказала Люси. — Quelle… heure est-il?[61]

Женщина взглянула на нее с удивленным благодушием. Их глаза встретились, она отняла от уха сотовую трубку, окидывая Люси с ног до головы мягким материнским взглядом. С жалостью, подумала Люси.

— Три часа, дорогая моя, — ответила женщина по-английски и вопросительно улыбнулась. — У вас все в порядке? — спросила она, и Люси кивнула.

— Merci, — хрипло ответила она.

Ждет почти полчаса. Она повернулась, направилась к лифтам, таща за собой вихлявшийся чемодан на колесиках, самостоятельно купленные красивые сандалии с открытым носком постукивали по сверкающей мраморной плитке, люди как бы перед ней расступались, африканские, ближневосточные, европейские лица смотрели на нее с такой же боязливой заботой, какую проявила француженка, с какой все смотрят на молоденькую дурочку, которая наконец поняла, что ее бросили за ненадобностью. «Повезло тебе, что без тебя не ушел», — вспомнила Люси, и, когда дверцы лифта разъехались с гулким музыкальным звоном, на нее нахлынула паника. Пальцы онемели, в волосах закопошились насекомые, горло перехватило.

Нет, он ее не бросит, не оставит, нет, после всего, что было, после долгого пути, проделанного вместе.

Лифт пошел вверх, и ей показалось, будто сила тяжести покинула тело, как дух, будто она раскрылась, как бутон молочая, откуда просыпались сотни семян, взлетели и безвозвратно уплыли.

Вспомнился момент, когда у них на крыльце стояли полицейские и она открыла дверь перед окаменевшими лицами; момент, когда звонила в приемную комиссию Гарвардского университета, — ощущение расставания, ощущение, что ее будущее «я», молекулы воображаемой жизни рассыпаются на частицы, становятся мельче и мельче, разлетаясь в пространстве все дальше и дальше, подобно расширяющейся Вселенной.

Когда лифт наконец остановился на пятнадцатом этаже, она на секунду подумала, что двери не открываются, и нажала на кнопку открытия дверей с соответствующим значком. Снова нажала, провела ребром ладони по сальной резиновой прокладке между створками, ткнула в нее дрожащими пальцами.

— Ох, — сказала она. — Ох, — говорила она, пока дверцы рывком не раздвинулись и Люси почти не вывалилась в коридор.


Позже радовалась, что не окликнула его по имени.

Голос пропал, и она постояла у лифта, просто дыша, наполняя воздухом легкие тихими неравномерными глотками, тиская матерчатый рюкзак, хватаясь за плотные пачки денег, как пассажир падающего самолета хватается за кислородную маску, а потом, убедившись в реальности пачек, полезла в сумочку, нащупала паспорт — паспорт Келли Гэвин. Еще одна поддержка, номер рейса на Рим с подтверждением, что билет для нее забронирован, и… и…

Кажется, скорость падения замедлилась.

Да, вот что означает освобождение. Снова. Выпускаешь из рук свое будущее, и пусть оно растет и растет, пока не скроется из виду, когда вдруг поймешь, что надо начинать все сначала.


Позже она поняла, как ей повезло.

Повезло, по ее предположению, что она старалась быть ненавязчивой и незаметной, что старалась держать себя в руках; повезло, что замешкалась у лифта, ощупывая рюкзак; повезло, что ледяное спокойствие сковало ее с головы до пят.

Повезло, что не привлекла к себе внимания, ибо, когда завернула за угол, перед дверью их номера стоял мужчина.

Стоял на посту перед номером 1541 в башне отеля «Ивуар».

Ждал ее? Или отрезал Джорджу Орсону путь к спасению?

Это был один из тех русских, которых она видела в ресторане, тот самый, с торчащими оранжевыми волосами, кто кричал, что умеет любить.

Он стоял спиной к двери, скрестив на груди руки, и она замерла на углу коридора. Видела оружие — пистолет в свободно, почти сонно опущенной кисти.

С виду он не казался опасным в точном смысле слова, но она знала, что опасен. Возможно, убьет ее, если увидит и выстроит связь, но он не взглянул в ее сторону. Будто она была невидимкой. И он про себя улыбался, будто вспоминал что-то приятное, рассеянно уставившись в потолок на светильник, где кружила белая мошка. Как загипнотизированный.


Двое других, догадалась она, уже в номере с Джорджем Орсоном.

26

«Скоро будем в больнице, — говорил он Райану. — Слушай меня, сын. Ты не истечешь кровью». Повторял, повторял еще долго после того, как Райан вновь впал в бессознательное состояние, просто бормотал про себя, как бормотал истории на чердаке, когда был мальчишкой, помня, что чувствуешь, раскачиваясь взад-вперед, повторяя опять и опять те же строчки, пока не заснешь.

«Я тебе обещаю, все будет хорошо, — говорил он, пока фары высвечивали путаницу веток, нависших над длинной проселочной дорогой. — Обещаю, все будет хорошо. Скоро будем в больнице. Я тебе обещаю, все будет хорошо».

Конечно, говорил то же самое Рейчел, когда они были в Инувике, выдавая себя за ученых, но ничего хорошего не вышло.


Однако на этот раз есть возможность сдержать свое слово.

Райан в отделении экстренной медицинской помощи, и хотя, безусловно, понадобится многочасовая операция, переливание крови и прочее, все почти наверняка будет хорошо.

Было почти шесть утра в четверг в начале мая, незадолго перед рассветом. Он сидел в приемной под флуоресцентным светом на пластмассовом стуле рядом с торговым автоматом, все еще держа в руках окровавленную куртку Райана, бумажник Райана с новейшими водительскими правами на имя Макса Уимберли. Вытащил из кармана курки пачку денег, сунул несколько сотен в кармашек бумажника Райана.

Господи Исусе, подумал он, ненадолго закрыл лицо руками — не плача, не плача, — потом нашел кусочек бумажки и начал писать.


Возможно, все к лучшему.

Он сидел на парковке в старом «крайслере», который обнаружил незапертым, рассеянно отдирая облицовку под рулевым колесом.

Говорил себе, что был хорошим отцом. Они с Райаном долгое время хорошо жили вместе; сблизились в весьма важном смысле, установили связь, очень прочную, и хотя все закончилось раньше — намного трагичнее, — чем надеялось, он все-таки был лучшим отцом, чем когда-нибудь был бы настоящий Джей.

Думая о Джее, почувствовал легкий укол. Чего? Нет, в точном смысле не сожаления. Все время, которое они пробыли вместе до его отъезда в Миссури, все то время он только и делал, что уговаривал Джея связаться с сыном. «Это очень важно, — твердил он ему. — Семья очень важна, он должен знать, кто его настоящий отец, иначе вечно будет жить во лжи». Джей бросал на него характерный каменный взгляд, как бы спрашивая: «Шутишь?»

Джей этого так и не сделал, поскольку был ленивым. Поскольку не желал тратить эмоциональную энергию, не желал брать на себя ответственность, по — настоящему заботясь о ком — то другом, и по той же самой причине он не был особенно ловким мошенником. Хейден изо всех сил старался его обучить, но в конце концов Джей далеко не все усвоил. Совершал столько ошибок, столько ошибок — о боже! Райан гораздо больше годился на роль разрушителя, чем его отец.

А с Джеем промах следовал за промахом, даже с идеальным аватаром Брендона Орсона, когда все было подготовлено и устроено в Латвии, и Китае, и в Кот-д’Ивуаре. Поэтому, когда Джей не вернулся из неразумной поездки в Резекне, Хейден не удивился.

Хотя ему было жалко, что несчастный сын Джея никогда не узнает правды, он — что? — интересовался тем самым сыном, даже в тот период, когда был Майлсом Спейди в Миссурийском университете, даже когда они с Рейчел застряли на забытой богом научно-исследовательской станции, ссорясь и впадая в уныние, даже тогда ловил себя на том, что думает о давно потерянном сыне Джея Козелека, и, когда с Рейчел все было кончено и пришлось в конце концов вернуться в Соединенные Штаты, он сидел в номере мотеля в Северной Дакоте и думал, думал…

Что, если выйти на сына Джея вместо него? Что, если сделать вместо Джея то, чего сам Джей никогда не сделал бы? Не будет ли это некой услугой, данью его памяти?

Хорошо.

Так, сказал бы Майлс.

Он сидел на парковке перед отделением скорой помощи в незапертом «крайслере», думая об этом, наконец, наклонился, осмотрел провода, уходившие в рулевую колонку, разобрал моток, отыскивая красный. Как правило, красный подает питание, коричневый запускает стартер. Он сгорбился на переднем сиденье, стараясь сосредоточиться. Снова провел по глазам тыльной стороной ладони, смахнул капли с рубашки.

В любом случае это со временем должно было кончиться. Для начала удивительно, что вообще удалось убедить Райана, но когда-нибудь непременно возникли бы сомнения, вопросы, на которые у него нет ответов. Возможно, Райан захотел бы уйти, может быть, даже вернулся бы к родителям, что очень хорошо — естественно, никто не ждет, что такие дела длятся вечно.

Да. Он вытащил перочинный нож и осторожно срезал изоляцию с проводов. Тонкая процедура. Не хочется получить удар током.

Нахмурился, сконцентрировал внимание, вспыхнула крошечная искра, автомобиль содрогнулся. Новая жизнь.


«Существует ли большее чудо, чем реальный подлинный дух?»

Он ехал к югу по 75-й автостраде мимо Флинта, когда это пришло на ум.

Цитата.

Наткнулся на нее давно, в кошмарный семестр, проведенный в Йеле. Томас Карлейль, шотландский эссеист девятнадцатого века, яростный, морщинистый и бородатый, даже не вызывал у него особого восхищения, но эта фраза запомнилась, потому что показалась прекрасной, истинной и недоступной остальным студентам на курсе.

Англичанин Джонсон всю жизнь мечтал увидеть призрак, писал Карлейль. «Но не мог, хотя ходил на Кок-Лейн, спускался в церковные склепы, стучал по гробам. Глупый доктор! Разве он никогда мысленным взором и простым глазом не заглядывал в приливную волну человеческой Жизни, которую так сильно любил; разве никогда не заглядывал внутрь Себя? Добрый доктор был Призраком, столь реальным и подлинным, как можно только желать; почти миллион Призраков бродил с ним рядом по улицам. Вновь скажу, отбросьте иллюзию Времени; спрессуйте шестьдесят лет в три минуты; и кто будет он, и кто мы? Разве не Духи, облеченные в тело, в Видимость; и опять растворяемся в воздухе, обретая Невидимость?»

Он проезжал под мостом, вслух цитируя, фактически не плакал, хотя глаза немного слезились, сзади светили фары, на краю дороги поблескивали отраженным светом указатели и зеленый межштатный знак с надписью: «На Коламбус».

«Разве не все мы Духи?»

Интересно, что Майлс сказал бы по этому поводу.

Он давно уже не говорил с Майлсом — с тех пор, как дела с Рейчел стали плохи, после той несчастной поездки в Северную Дакоту, — и размышлял. Может, просто написать Майлсу письмо; может, отправить Майлса в последний мемориал, который он себе устроил на острове Банкс. eadem mutata resurgo: изменюсь, но таким же воскресну. Может быть, Майлс поймет. Может быть, Майлс пойдет дальше, тоже сумеет преобразиться. Заживет своей собственной жизнью.

Конечно, для этого надо как-то направить Майлса в Канаду, но с Майлсом это не так уж и трудно. Бедный Майлс, такой одержимый и такой решительный!

Он недавно читал о некоем «синдроме потерянного близнеца», что безусловно заинтересовало бы Майлса. Согласно прочитанной статье, один из каждых восьми человек зарождается близнецом, но лишь один из семидесяти фактически рождается как близнец. В большинстве случаев один близнец исчезает в результате спонтанного выкидыша, или его поглощает другой близнец, или плацента, или сама мать.


Он опять плакал, выехав из Мичигана в Огайо, должно быть, думая о Райане, хотя знал, что не поэтому.

Богатая жатва — так ему было сказано — улов жизней. Он веками шел от смерти к смерти, перемещался из Кливленда в Лос-Анджелес и Хьюстон, из Роли, штат Миссури, на остров Банкс на Северо-Западных территориях; из Северной Дакоты в Мичиган — и каждый раз другим человеком.

Руки тряслись; наконец, он свернул в зону отдыха, свернулся на заднем сиденье калачиком без подушки и одеяла, крепко стиснув ладонями голову; дождик на улице, превратившись в ливень, грохотал по крыше угнанной машины.

Что, если просто начать новую жизнь и остаться в ней? Возможно, это выход, решение. Отца из него не вышло, но у него душа учителя, и ему нравится, успокаивает, вселяет уверенность мысль, что он еще способен определенным образом прикоснуться к юной жизни.

Может быть, стать совсем ординарным, к примеру, простым школьным учителем, ученики его полюбят, он окажет влияние, выходящее далеко за его собственные пределы. Будет жить в своих учениках. Возможно, это наивно и глупо, однако на данный момент план не так уж и плох. Он крепче прижался к холодной обивке и плотно зажмурился.

Никогда больше не вспомнит о Райане, пообещал он себе.

Никогда больше не вспомнит о Джее и Рейчел.

Никогда больше не вспомнит о Майлсе.


Разве не все мы Духи? — шепнул голос.

Но об этом он тоже больше никогда не вспомнит.

Благодарность

Моя жена, писательница Шейла Шварц, умерла после долгой борьбы с раком яичников вскоре после того, как я закончил эту книгу. Мы были женаты двадцать лет. Шейла была моей преподавательницей в аспирантуре, мы полюбили друг друга, и на протяжении нашей совместной жизни она оставалась моей наставницей, лучшим критиком, самым дорогим другом, родной душой. На последней стадии правки я поглядывал на ее заметки в рукописи и не могу выразить, какую чувствовал благодарность за мудрые советы, как страшно мне ее не хватает.

Мне повезло унаследовать терпеливого, мыслящего и блистательного редактора Анику Стрейтфелд, которая прошла со мной весь путь от замысла до завершения, постоянно оказывая поддержку. Я также глубоко благодарен за помощь и энтузиазм всем сотрудникам издательства Ballantine, которые издавна внимательно и любовно относятся к моим книгам. Спасибо Либби Макгуайр и Джине Сентрелло за долготерпение и доброжелательность.

Благодарю других дорогих мне людей, которые внесли существенный вклад в процессе работы. Это мой великолепный агент Ной Лукман, вечный друг и сторонник; мои ближайшие приятели Том Барбаш и Джон Мартин; мои сыновья Филип и Пол Хаон; моя сестра Шери и брат Джед, давно читавшие фрагменты и высказывавшие советы; мои коллеги Эрик Андерсон, Эрин Гадд, Стивен Хейворд, Синтия Ларсон, Джейсон Маллин и Лайза Срикузо; все мои студенты в Оберлинском колледже, которые много лет вдохновляют меня.

Эта книга — дань моим любимейшим писателям, которым я многим обязан, произведениями которых я зачитывался в детстве и в дальнейшие годы. Среди них Роберт Артур, Роберт Блок, Рей Брэдбери, Дафна дю Морье, Джон Фаулз, Патрисия Хайсмит, Шерли Джексон, Стивен Кинг, Айра Левин, К. С. Льюис, Г. Ф. Лавкрафт, Владимир Набоков, Джойс Кэрол Оутс, Мэри Шелли, Роберт Льюис Стивенсон, Питер Штрауб, Дж. Толкиен, Томас Трайон и многие другие. Работая над этой книгой, я с наслаждением отвешивал поклоны обожаемым мной авторам, и надеюсь, что они — живые и мертвые — простят мне эти вольности.

В работе мне помогли гранты, полученные от Художественного совета Огайо и Исследовательской программы Оберлинского колледжа. Приношу их представителям глубокую благодарность.

Примечания

1

Имеется в виду традиционный полосатый столбик перед парикмахерской, вращающийся в рабочие часы. (Здесь и далее примеч. пер.)

2

Кучины — индейское племя верховий реки Юкон на северо-востоке Аляски и Канады.

3

Имеется в виду стандартизированный тест для выпускников средней школы, рассчитывающих продолжить образование в колледже или университете.

4

Синдром Туретта — нервное расстройство, характеризующееся среди прочего непроизвольным произнесением слов, порой непристойных, описанное в конце XIX в. французским невропатологом Жилем Туреттом.

5

Кото — вид японской длинной цитры.

6

Инуиты — политкорректное наименование эскимосов, живущих в Канаде, Гренландии и на Аляске.

7

Лавкрафт Говард Филипс (1890–1937) — американский писатель, создавший образы враждебных сверхъестественных существ, которые впоследствии стали использовать другие авторы.

8

Янктоннаи — индейское племя, ныне проживающее в резервациях в Южной и Северной Дакоте, Монтане и Канаде.

9

Хуфу (Хеопс) — египетский фараон, захороненный в крупнейшей пирамиде в Гизе.

10

Пинокль — карточная игра.

11

По пятибалльной системе A — F принятой в учебных заведениях США, D — низший проходной балл, «посредственно», С — «удовлетворительно».

12

В средних школах США в специальные классы набираются ученики, претендующие на университетскую стипендию.

13

Лайс (lice) — вошь (англ.).

14

Нин Анаис (1903–1977) — американская писательница, особенно прославившаяся публикацией своих дневников.

15

Армия Союза — регулярная армия северян, выступавшая против конфедератов (южных рабовладельческих штатов) во время Гражданской войны 1861–1865 гг.

16

Лакросс — командная игра, унаследованная от канадских индейцев, участники которой должны поймать сачком мяч и забросить в ворота противника.

17

Фишинг — хищение через Интернет информации с документов, удостоверяющих личность, с целью финансового мошенничества или выдачи себя за другого.

18

Доска Уиджа — «говорящая доска», планшетка для спиритических сеансов с буквами алфавита, цифрами от 1 до 10, словами «да» и «нет».

19

Кублер-Росс Элизабет (1926–2004) — психиатр, автор труда «О смерти и умирании», созданного на основании семинаров, которые она проводила с умирающими в чикагских больницах.

20

Имеются в виду Роберт Фрост (1874–1963) — один из крупнейших американских поэтов, писавший разговорным языком без рифм, и его стихотворение «Невыбранная дорога».

21

Местный (общинный) двухгодичный колледж готовит специалистов средней квалификации для работы в данном месте.

22

Севиче — блюдо латиноамериканской кухни: кусочки рыбы в лимонном соке с помидорами и луком.

23

Хэмптоны — Саутхэмптон, Истхэмптон, Вестхэмптон — ряд курортов на востоке Лонг-Айленда в Нью-Йорке.

24

Лига плюща — объединение восьми старейших привилегированных учебных заведений на северо-востоке США.

25

Начо — горячая мексиканская закуска: пшеничные тортильи, запеченные с сыром и перечным соусом.

26

Орегонская тропа — дорога, сыгравшая важную роль в американской истории при освоении переселенцами приграничных западных территорий (фронтира).

27

«Новый век» — массовое течение в западной культуре, предлагающее альтернативные трактовки истории Запада, склонное к мистицизму, спиритуализму и пр.

28

Траппер — охотник на пушного зверя с капканами.

29

IP-адрес — уникальный идентификатор (или адрес) компьютера, подключенного к Интернету.

30

Стрип — «полоса», двухмильный участок на краю Лас-Вегаса, где построено более 300 отелей.

31

Младшая средняя школа включает в себя 7–9-й классы.

32

Пикси — в английском фольклоре маленькое озорное существо с торчащими ушками в остроконечном колпачке.

33

Аутизм — психическое расстройство, неспособность общаться с людьми.

34

В США удостоверение личности предъявляется, в частности, при покупке алкогольных напитков в подтверждение совершеннолетия покупателя.

35

Фундаментализм — ортодоксальное течение в протестантской церкви США; «заново рожденные» — члены баптистской церкви, сознательно принимающие крещение во взрослом возрасте, «возрождаясь в вере».

36

Эхопраксия — непроизвольное повторение психически больными движений окружающих людей.

37

Уже виденное (фр.).

38

Международный торгово-промышленный банк Кот-д’Ивуара (фр.).

39

Около +27 °C.

40

Конфиденциальный, секретный (лат.).

41

Имеется в виду престижный частный гуманитарный колледж высшей ступени для женщин в Уэллсли, пригороде Бостона.

42

Числа в так называемых рядах Фибоначчи представляют собой сумму двух предыдущих.

43

Коррекционное (специальное) обучение предназначено для детей и взрослых с физическими недостатками и психическими отклонениями.

44

Мем — поведенческий или культурный стереотип, передающийся не генетическим, а имитационным путем.

45

Евгеника — учение о совершенствовании природы и наследственных свойств человека.

46

Монополия — настольная игра, участники которой должны купить или обменять максимальное количество домов, гостиниц, железных дорог и пр., разорить противников и стать монополистом.

47

Роршах Герман (1884–1922) — швейцарский психиатр, предложивший тест исследования личности по толкованию чернильных пятен.

48

Тазер — специальное электрошоковое полицейское оружие, временно парализующее преследуемого без дальнейших опасных последствий.

49

+10 °C.

50

Изменюсь, но восстану прежним (лат.).

51

«И Цзин» — «Книга перемен», классический древнекитайский трактат, традиционно использующийся для гадания.

52

Исторический центр (исп.).

53

Миоэлектрическое управление осуществляется с помощью биотоков мышц.

54

Здесь: предсказание судьбы (исп.).

55

ASAP (as soon as possible, англ.) — «как можно скорее», аббревиатура, принятая в чатах.

56

Обслуживание номеров? Будьте добры, мне нужна бутылка виски. Да. «Джеймсон», пожалуйста (фр.).

57

Да, номер пятнадцать сорок один (фр.).

58

Спасибо (фр.).

59

Простите, вы говорите по-английски? (фр.)

60

Режет слух (фр.).

61

Прошу прощения… Который час? (фр.)


home | my bookshelf | | Жду ответа |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу