Initiatory fragment only
access is limited at the request of the right holder
Купить книгу "Лучше подавать холодным" Аберкромби Джо

Book: Лучше подавать холодным



Купить книгу "Лучше подавать холодным" Аберкромби Джо

Джо Аберкромби

Лучше подавать холодным

Посвящается Грейс:

Однажды ты это прочтёшь

И слегка опечалишься.

Бенна Муркатто спасает жизнь

Разгоралась заря цвета пролитой крови. Она сочилась с востока и окрашивала красным тёмное небо, нанося позолоту на пятна туч. Под ней вилась дорога в горы к крепости Фонтезармо — скоплению чётко очерченных башен, пепельно-черных на фоне раненых небес. Цветами восхода были багровый, черный и золотой. Цвета их ремесла.

— Этим утром ты особенно прекрасна, Монза.

Она вздохнула. Как будто ей просто повезло. Как будто она не потратила целый час, наводя красоту перед зеркалом.

— С фактами не поспоришь. Подтвержать их — не комплимент. Ты лишь доказал, что не слепой. — Она зевнула и выпрямилась в седле, заставив подожать его ещё мгновение. — Я должна услышать ещё что-нибудь.

Он громко прочистил горло и воздел руку — плохой актер готовит своё великий монолог.

— Твои волосы подобны… мерцающей траурной вуали!

— Ты надутый индюк. Чем они были вчера? Локоном полуночи. То мне понравилось больше, похоже на стихи. Дурные стишки, но всё-таки.

— Ну блин. — Он окинул взглядом облака. — Зато твои глаза сверкают как ослепительные, бесценные сапфиры!

— Теперь, стало быть, у меня на лице камни?

— Губы подобны лепесткам роз?

Она плюнула в него, но он был наготове и увернулся. Плевок перелетел через лошадь и попал на сухие камни на обочине. — Это чтобы удобрить твои розы, жопа. Старайся лучше.

— С каждым днём всё труднее, — пробормотал он. — Этот камень, что я купил, смотрится на тебе восхитительно.

Она подняла правую руку, чтобы полюбоваться этим камнем, рубином, размером с миндальный орех, вбиравшим первые отблески солнца и ярким, как открытая рана. — Бывали подарки и похуже.

— Он идёт к твоему вспыльчивому нраву.

Она скривилась. — И к моей кровавой репутации.

— Похер на твою репутацию! Это только придурочный трёп! Ты — мечта. Видение. Ты выглядишь как… — он щелкнул пальцами — Сама богиня войны!

— Богиня чего?

— Войны. Тебе нравится?

— Понравится. Расцелуй задницу герцога Орсо хотя бы вполовину также страстно, и мы сможем получить доплату.

Бенна сморщил губы.

— Я ничего не люблю больше, чем утро, когда перед моим лицом предстают полненькие, кругленькие ягодицы его высочества. У них вкус… власти.

Копыта стучали по пыльной дороге, скрипели сёдла и позвякивала сбруя. Путь вверх по склону развернулся в обратном направлении, а через какое-то время развернулся снова. Остальной мир постепенно уменьшался под ними. С неба на востоке вытекла алая кровь и оно стало розового цвета мяса на бойне. Поворачивая сквозь осенние леса на дне горной долины, взору постепенно представала река. Сверкая, как армия на марше, она текла быстро и неумолимо навстречу морю. Навстречу Талинсу.

— Я жду, — сказал он.

— Чего?

— Моей доли комплиментов, конечно.

— Если твоя голова попытается надуться ещё хоть немного, она взорвётся к ебеням. — Она поправила свои шелковые манжеты. — А мне не нужны твои мозги на моём новом костюме.

— Укол! — Бенна прижал руку к груди. — Прямо сюда! Это ты так отплатила за мои годы преданности, мразь бессердечная?

— Да как ты смеешь заявлять мне о своей преданности, холоп? Всё равно что клещ был бы предан тигру!

— Тигру? Ха! Когда тебя сравнивают с животным, обычно берут змею.

— Всё лучше, чем быть опарышем.

— Шлюха.

— Ссыкло.

— Убийца.

Ей было трудно это отрицать. Опять наступила тишина. На высохшем у обочины дереве запела птичка.

Бенна потихоньку пристроил своего коня рядом с ней, и очень ласково прошептал:

— Этим утром ты особенно прекрасна, Монза.

От этого в уголке её губ зародилась улыбка:

— Что ж. С фактами не поспоришь.

Пришпорив коня, она повернула за очередной изгиб крутой дороги, и внешняя стена цитадели распростёрлась ввысь перед ними. Узкий мост пересекал головокружительное ущелье, ведя к вратам. Внизу искрился водопад. На дальнем конце зиял свод привратной арки, гостеприимный как могила.

— С прошлого года они укрепили стены, — пробомотал Бенна — Я бы не обрадовался, пытаясь штурмовать это место.

— Не делай вид, что у тебя кишка не тонка карабкаться по осадной лестнице.

— Я бы не обрадовался посылать кого-нибудь другого штурмовать это место.

— Не делай вид, что у тебя кишка не тонка отдавать приказы.

— Я бы не обрадовался смотреть, как ты посылаешь кого-нибудь другого штурмовать это место.

— Нет. — Она осторожно свесилась с седла и хмуро уставилась на крутой обрыв слева. Затем она всмотрелась в отвесную стену справа, чей зубчатый чёрный край кусал светлеющее небо. — Всё так, будто Орсо переживает, что кто-то хочет его убить.

— У него есть враги? — ахнул Бенна, выкатив глаза-блюдца в насмешливом изумлении.

— Всего-то пол-Стирии.

— Значит… и у нас есть враги?

— Больше, чем пол-Стирии.

— А ведь я так старался всем понравиться… — Они проехали шагом мимо двух суроволицых солдат — копья и стальные каски надраены до убийственного блеска. Цокот копыт отражался во тьме длинного туннеля, постепенно уходящего вверх. — У тебя теперь тот самый взгляд.

— Какой взгляд?

— Что на сегодня веселье окончено.

— Хех, — она почувствовала, как знакомая гримаса сжала её лицо — Ты можешь улыбаться. Ты — добрый.

За воротами им открылся совсем другой мир — воздух наполнен лавандой, сверкающая зелень вместо серых горных склонов. Мир коротко постриженных газонов, живых изгородей вычурных форм, фонтанов, взметающих радужные брызги. Портили настроение мрачные стражники возле каждого прохода — черный крест Талинса нашит на белых плащах.

— Монза?

— Да?

— Давай с этим сезоном закончим кампанию, — стал подмазываться Бенна — Последнее пыльное лето. Давай найдём более комфортное занятие. Сейчас, пока мы молоды.

— А что с Тысячей Мечей? Их стало почти десять тысяч, все смотрят на нас и ждут приказов.

— Они могут смотреть на что-нибудь ещё. Они идут за нами, чтобы грабить и мы даём им этого добра с лихвой. Их верность не заходит за пределы личной выгоды.

Ей надо было признать, что Тысяча Мечей никогда не представляла собой лучших среди людей, или даже лучших среди наёмников. Большинство лишь на шаг отставало от преступников. Большинство оставшихся на шаг опережало. Но это было не важно. — По жизни надо идти вместе с кем-то — проворчала она.

— Не пойму зачем.

— В этом ты весь. Ещё один сезон и Виссерин падёт, и Рогонт сдастся, и Лига Восьми будет лишь неприятным воспоминанием. Орсо сможет стать королём Стирии, а мы сможем уплыть и нас позабудут.

— Мы заслуживаем памяти. У нас мог бы быть свой город. Ты могла бы стать герцогиней Монцкарро… каковской-то там.

— А ты бесстрашным герцогом Бенной? — Она засмеялась. — Ты тупая задница. Без меня ты не сможешь управиться даже с собственным брюхом. Война и так достаточно мрачное ремесло, нехватало мне лезть ещё и в политику. Орсо коронуется, тогда мы и выйдем в отставку.

Бенна вздохнул. — Я думал, мы наёмники. Коска никогда не был так привязан к работодателю.

— А я не Коска. И, полюбому, не слишком мудро говорить "нет" владыке Талинса.

— Ты просто любишь драться.

— Нет. Я люблю побеждать. Всего-то один сезон, и мы сможем повидать мир. Посетить Старую Империю. Побывать на Тысяче Островов. Уплыть в Адую и постоять в тени Башни Делателя. Всё, о чём мы говорили. — Бенна надул губы, как всегда, когда ему не давали делать по своему. Он обижался, но никогда не говорил "нет". Это порой её задевало, потому что делать выбор всегда приходилось ей. — Раз уж очевидно, что у нас на двоих только пара яиц, ты никогда не думал, что надо бы тебе самому их примерить?

— Они лучше смотрятся на тебе. Вдобавок, ты забрала себе все мозги. Пусть уж лучше всё будет вместе.

— А что же досталось тебе?

Бенна расплылся в ухмылке. — Обаятельная улыбка.

— Тогда улыбайся. Ещё один сезон. — Она соскочила с седла, одёрнула перевязь меча, бросила поводья конюху и зашагала ко внутренним воротам. Бенна торопливо посеменил за ней, при этом путаясь в собственном мече. Мужчина, живущий всю жизнь войной, он всегда умудрялся облажаться там, где дело касалось оружия.

Внутренний двор был разбит на широкие террасы у вершины горы, засажен экзотическими пальмами и охранялся ещё сильней, чем внешний. Древняя колонна — говорили, что она из дворца Скарпиуса — высилась в середине, отбрасывая мерцающее отражение в круглом пруду с серебряными рыбками. Необъятное скопление стекла, бронзы и мрамора, что и было дворцом герцога Орсо, на три четверти окружало колонну, похожее на чудовищную кошку с зажатой между её лапами мышью. С весны они достроили обширное новое крыло вдоль северной стены. Края декоративной каменной кладки были до сих пор наполовину покрыты лесами.

— Они отстраивались, — сказала она.

— Конечно. Как же принцу Арио хватило бы всего-то десяти залов для хранения туфель?

— В наши дни мужчина не поспеет за модой, если у него нет по крайней мере двадцати комнат для обуви.

Бенна глянул вниз на собственные сапоги с золотыми пряжками. — У меня не больше тридцати пар и этим всё сказано. Меня гнетёт моё несовершенство.

— Как и всех нас, — проворчала она. Наполовину законченный ряд изваяний стоял вдоль линии крыши. Герцог Орсо подаёт милостыню нищим. Герцог Орсо дарует знание слабоумным. Герцог Орсо защищает сирых и убогих.

— Удивлён, что здесь нет памятника, где вся Стирия вылизывала бы ему жопу, — прошептал на ухо Бенна.

Она указала наверх, на лишь частично обработанную глыбу мрамора. — Вон, уже готовят.

— Бенна!

Граф Фоскар, младший сын Орсо, мчался к ним вокруг бассейна, как прыгучий щенок, туфли скрипели о свежераздробленный гравий, веснушчатое лицо всё светилось. С той поры, как Монза в последний раз его видела, он, послушавшись чьего-то дурного совета предпринял попытку отрастить бороду, но немножко песочных волос делали его ещё больше похожим на мальчишку. Может он и принял всю доблесть от своего рода, но внешность передалась кому-то ещё. Бенна осклабился, забросил руку на плечи Фоскара и потрепал его волосы. От иного это воспринималось бы оскорбительно, но Бенна легко очаровывал других. У него так ловко получалось делать людей счастливыми, что это всегда казалось Монзе волшебством. Её таланты были строго противоположны.

— Твой отец ещё здесь?

— Да, и мой брат. Они со своим банкиром.

— Как его настроение?

— Насколько я могу сказать, хорошее, но ты же знаешь отца. Покамест, он никогда на вас обоих не злился, не так ли? Вы всегда приносили добрые вести. Вы и сегодя принесли добрые вести, правда?

— Мне сказать ему, Монза, или…

— Борлетта пала. Кантайн мёртв.

Фоскар не возликовал. У него не было отцовского аппетита на трупы. — Кантайн был хорошим человеком.

Насколько могла судить Монза, это и близко не попадало в цель. — Он был врагом твоего отца.

— При этом человеком, которого можно было уважать. Таких в Стирии осталось всего ничего. Он и правда мёртв?

Бенна сдул щёки. — Ну, его голова отлетела и была насажена на копья над воротами, так что если у тебя в знакомых нет чертовски хорошего хирурга…

Они прошли под высокой аркой, зал впереди был тусклым и гулким, как гробница императора, свет распадался на лучи пылинок и лился на мраморный пол. Наборы старых доспехов стояли, поблёскивая, в молчаливом внимании — древнее оружие зажато в стальных кулаках. Пронзительный стук каблуков, защелкал, отражаясь от стен, когда человек в тёмной форме выступил к ним навстречу.

— Вот говно-то, — прошипел на ухо Бенна, — этот пресмыкающийся Ганмарк здесь.

— Не трогай его.

— Не может быть, чтобы хладнокровный гад был так хорош с мечом, как говорят…

— Он таков.

— Если бы я был полумужчиной, я бы…

— Ты не таков. Не трогай его.

Лицо генерала Ганмарка было необычайно дряблым — мягкие усы, бледно-серые глаза всегда слезились, придавая ему вид исполненный скорби. Ходил слух, что его вышвырнули из армии Союза за сексуальную неразборчивость с участием другого офицера, и он пересек море в поисках хозяина с большей широтой взглядов. В отношении слуг широта взглядов герцога Орсо была бесконечной, только бы они хорошо работали. Они с Бенной были тому подтверждением.

Ганмарк учтиво кивнул Монзе. — Генерал Муркатто. Затем учтиво кивнул Бенне. — Генерал Муркатто. Граф Фоскар, я надеюсь, вы продолжаете упражняться?

— Бьюсь каждый день.

— Тогда мы ещё сделаем из вас меченосца.

Бенна фыркнул, — А может и зануду.

— И то и то — уже что-то, — прогудел Ганмарк своим глотающим буквы союзным акцентом. — Человек без дисциплины не лучше собаки. Солдат без дисциплины не лучше трупа. Фактически, хуже. Труп хоть не несёт угрозы своим товарищам. — Бенна открыл было рот, но Монза его перебила. Он может выставить себя мудаком и позже, если ему будет угодно.

— Как прошёл ваш сезон?

— Я отыграл свою партию, оберегая ваши фланги от Рогонта и его осприйцев.

— Притормозить Герцога Глистоползучего — хихикнул Бенна, — Действительно сложная задача.

— Не более чем эпизодическая роль. Комик выступил в трагической постановке, но надеюсь, зрители это оценили.

Эхо их шагов затихло, когда они сквозь очередную арку вошли в возвышающуюся ротонду в недрах дворца. Стены были украшены огромными барельефами, показывающими сцены из древности. Войны между демонами и магами, и тому подобную чушь. Высоко вверху, на великом куполе была роспись в виде семи крылатых женщин на фоне грозового неба — вооруженных, в доспехах и грозным взором. Судьбы несут земле предначертанное. Величайшая работа Аропеллы. Она слышала, что это заняло у него восемь лет. Настолько крохотной, слабой, глубоко ничтожной делало её это пространство, что Монзе до сих пор так и не удалось это преодолеть. Для того оно и сооружено. Вчетвером они поднялись по подметаемому слугами лестничному пролёту, по ширине годному для вдвое большего числа идущих бок о бок людей.

— И где же вы применили свой талант комедианта? — спросила она Ганмарка.

— В огоне и смерти, до врат Пуранти и обратно.

Бенна поджал губы: — Были настоящие сражения?

— Зачем бы мне их устраивать? Вы, что, не читали Столикуса? "Чтобы одержать победу зверь дерётся…"

— "… а генерал марширует". - закончила за него Монза. — Публика сильно смеялась?

— Полагаю, врагам было не до смеха. Вообще было мало кому, но ведь такова война.

— Я как-то нахожу время порадоваться, — бросил Бенна.

— Некоторых легко рассмешить. Из них получаются лучшие сотрапезники на пиру. — нежные глаза Ганмарка взглянули на Монзу — я заметил, вы не улыбаетесь.

— Я буду. Когда Лиги Восьми не станет, и Орсо будет королём Стирии. Тогда мы все сможем повесить свои мечи.

— По моему опыту мечи не любят висеть на крюках. Они привыкли возвращаться в чьи-то руки.

— Осмелюсь заметить, что его светлость оставит вас при себе, — сказал Бенна. — Хотя бы лишь для того, чтобы драить коридоры.

Ганмарк и ухом не повёл: — Тогда у его светлости будут самые чистые полы во всей Стирии.

Высокие двойные двери стояли на самом верху ступеней — львиные лики выложены на блестящем полированном дереве. Коренастый человек прохаживался туда-сюда перед ними, как старый преданный пес перед кабинетом хозяина. Верный Карпи, самый долгослужащий капитан в Тысяче Мечей. Шрамы сотни схваток выделялись на его широком, обветреном, честном лице.

— Верный! — Бенна схватил руку старого наёмника, похожую на большую чугунную заготовку. — Карабкаться на гору в твои годы? Разве ты не должен быть где-нибудь в борделе?

— Хотелось бы. — Карпи рыгнул — Но его светлость послал за мной.

— И ты, будучи послушной породы… послушался.

— За это меня и прозвали Верным.

— Как дела в покинутой Борлетте? — спросила Монза.

— Тихо. Большинство людей расквартированы вне стен города, с ними Эндике и Виктус. Пусть уж лучше они не жгут город. Я оставил нескольких более вменяемых во дворце Кантайна, и Сезарию — присматривать за ними. Таких как я, старослужащих, со дней Коски. Бывалые люди, не склонные к спонтанности. — Бенна хихикнул, — Ты имеешь в виду медленно соображающие?

— Медленно, но верно. Мы своего добиваемся.

— Итак, войдём? — Фоскар приставил плечо к одной из створок двери и открыл её своим весом. Следом Ганмарк и Верный. Монза выждала мгновение на пороге, пытаясь найти своё самое твёрдое выражение лица. Она огляделась, будто в поиске, и тут увидела, что Бенна улыбается ей. И вдруг, ни о чём не думая, она обнаружила, что отвечает ему улыбкой. А затем наклонилась и прошептала ему на ухо.

— Я тебя люблю.



— Конечно. — Он шагнул в двери, и она за ним. Личный кабинет герцога Орсо был мраморной залой величиной с рыночную площадь. Высоченные открытые окна выстроились вдоль стены чёткой вереницей. Резкий ветер вливался сквозь них, заставляя яркие портьеры подёргиваться и шелестеть. Длинная терраса за ними, казалась висящей в воздухе, возвышаясь над бездонным обрывом с вершины горы.

Стена напротив была покрыта высокими картинами, написанными ведущими художниками Стирии, изображающими великие исторические сражения. Победы Столикуса, Гарода Великого, Фаранса и Вертурио — все запечетлены на полотнах маслом. Трудно было не заметить посыл — Орсо считал себя продолжателем королевской линии победителей, несмотря на то, что его прадед был обычный бандит и узурпатор.

Самая большая картина из всех, по меньшей мере десяти шагов высотой, обращена к дверям. Кто же там мог быть, как не сам великий герцог?

Он восседал на вздыбленном боевом коне, сверкающий меч высоко поднят, пронзительные глаза сосредоточены на делеком горизонте, побуждая своих воинов храбро биться при Этрее. Кажется, живописцу было невдомёк, что Орсо не подходил к полю битвы ближе чем на пятьдесят миль.

Но ведь прекрасная ложь всякий раз побеждает неприглядную правду, как часто он говорил ей. Сам герцог Талинский нависал, ворча, над столом, предпочитая орудовать пером, а не мечом. Высокий, костлявый, крючконосый человек стоял у его подлокотника, глядя вниз также приветливо, как гриф ожидает пока путешественники умрут от жажды. Громадная фигура притаилась возле них, у затененной стены. Гобба, телохранитель Орсо, толстошеий кабан-секач. Чуть ближе, принц Арио, старший сын герцога, полулежал в позолоченом кресле. Одна нога закинута на другую, бокал вина беспечно покачивается, безучастная улыбка блуждает по его равнодушно привлекательному лицу.

— Я нашел этих занимающихся бродяжничеством попрошаек, — объявил Фоскар, — И решил вверить их вашей милости, отец!

— Милости? — резкий голос Орсо заметался по комнате, как по пещере. — Я не из ярых приверженцев этой штуки. Располагайтесь, друзья мои, скоро я буду с вами.

— Неужели это Мясник Каприла? — зашептал Арио, — И её малыш Бенна.

— Ваше высочество. Вы хорошо выглядите. — Монза подумала, что тот выглядит как вялый член, но оставила это при себе.

— И ты, как обычно. Если бы все солдаты выглядели как ты, я мог бы даже соблазниться продолжить кампанию сам. Новая бижутерия? — Арио расслаблено махнул своей унизанной перстнями рукой в сторону рубина на пальце Монзы.

— Просто попалась под руку, когда я одевалась.

— Хотел бы поприсутствовать при этом. Вина?

— Так рано после рассвета?

Он перевёл взгляд из по тяжёлых век на окна. — Ночь всё ещё продолжается, пока мне это интересно. — Будто бы не ложиться допоздна было геройским подвигом.

— Я буду. — Никогда не остававшийся в стороне от соблазна покуражить Бенна уже наливал себе стакан. Скорее всего, за час он напьётся и опозорится, но Монза устала изображать его мать. Она прошлась мимо монументального камина с поддерживающими изваяниями Иувина и Канедиаса к письменному столу Орсо.

— Подпишите здесь, и здесь, и здесь, — пояснял сухопарый. Костистый палец порхал над документами.

— Ты знаешь Мофиса, не так ли? — Орсо кисло взглянул в его направлении. — Держателя моего поводка.

— Всегда вашего покорного слугу, ваша светлость. Банковский дом Валинт и Балк согласен с этой следующей ссудой на период один год, после которого они с сожалением должны будут взыскать проценты.

Орсо фыркнул — Как чума сожалеет о покойнике, я уверен — Он нацарапал завиток последней подписи и отбросил перо. — Каждый должен склониться перед кем-то. Непременно передай своим хозяевам мою бесконечную признательность за их снисхождение.

— Непременно так и сделаю. — Мофис собрал документы. — Это завершает наше дело, ваша светлость. Мне надо немедленно идти, поскольку я хочу успесть к вечернему приливу, чтобы попасть в Вестпорт…

— Нет. Останься ненадолго. У нас есть ещё одна тема для обсуждения.

Мертвые глаза Мофиса сдвинулись к Монзе, затем назад к Орсо. — Как ваша светлость соизволит.

Герцог плавно поднялся из-за стола. — Тогда перейдём к делам приятным. Ты принесла счастливую весть, а, Монцкарро?

— Да, ваша светлость.

— Ах, ну что б я без тебя делал? — С тех пор как она видела его в последний раз, в его черных волосах появилась дорожка металлической седины и наверное, углубились морщины в уголках глаз, но сила его беспрекословной власти была выражена также ярко, как раньше. Он наклонился к ней, расцеловал в обе щеки, и зашептал на ухо. — Ганмарк вполне неплохо командует солдатами, но для личности, сосущей члены, у него нет ни малейшей доли юмора. Идём, расскажешь мне на воздухе о своих победах. — Он, продолжая обвивать за плечи одной рукой, повёл её мимо презрительно усмехающегося принца Арио, сквозь распахнутое окно на высокую террасу.

Сейчас солнце карабкалось вверх и наполняло мир светлыми красками. Кровь вытекла с небес и оставила яркую синь, в вышине проползали белые облака. Внизу, у самого дна головокружительной пропасти, река вилась через поросшую лесом долину, осенние листья были бледно зеленые, огненно оранжевые, тускло желтые, гневно красные, а быстротекущие воды покрыты светлым серебром. На востоке лес распадался на лоскутное одеяло полей зелёного пара, жирного чернозёма, золотых колосьев. Ещё дальше, и река встречает седое море, разветвляясь широкой дельтой, засорённой островками. Монза могла лишь предположительно различить расположение крохотных башенок, сооружений, мостов и стен. Великий Талинс — не больше ногтя на большом пальце.

Она прищурила глаза на плотном ветру, отбрасывая с лица пряди волос. — Никогда не устану от этого зрелища.

— Да как бы ты сумела? Я ведь для того и построил эту клятую площадку. Отсюда я могу всегда одним глазком присматривать за моими подданными, как заботливый родитель за детьми. Просто чтобы знать, что они не поранят себя во время игр, ну, понимаешь.

— Ваш народ счастлив иметь такого справедливого и заботливого отца, — лгала она гладко.

— Справедливого и заботливого. — Орсо задумчиво нахмурился на далёкое море. — Ты думаешь, таким меня запомнит история?

Монза думала, что это практически невероятно. — Как сказал Бьяловельд? "История написана победителями."

Герцог стиснул её плечо. — И в придачу начитанными. Арио достаточно честолюбив, но он не понимает, как устроена жизнь. Я б удивился, если б он за один присест умудрился дочитать до конца абзаца. Всё что его волнует — это шлюхи. И обувь. Между тем моя дочь Тереза, горше всего рыдала из-за того, что я выдал её замуж за короля. Клянусь, если бы я предложил ей в женихи Великого Эуса, она всё равно бы ныла о более подходящем её положению в обществе муже. — Он издал тяжкий вздох. — Никто из детей не понимает меня. Ты же знаешь, мой прадедушка был наёмником. Факт, который я не люблю провозглашать открыто. — Хотя ей он говорил об этом при каждой встрече. — Человек, в жизни не проронивший слезинки, и устоявший перед всем, что жизнь подкидывала ему. Низкорождённый боец, захвативший власть в Талинсе совместив остроту своего ума с остротой меча. — В основном совместив зверство и отсутствие жалости, так Монза слышала эту историю. — Мы оба из одного теста, ты и я. Мы сделали себя сами, из ничего.

Орсо был рождён наследовать богатейшему герцогству в Стирии и ни разу в жизни не занимался повседневной работой, но Монза прикусила язык. — Вы оказываете мне слишком большую честь, ваша светлость.

— Меньше, чем ты заслуживаешь. Расскажи мне про Борлетту.

— Вы слышали о битве на Высоком Береге?

— Я слышал, ты раздавила армию Лиги Восьми, прямо как тогда, у Светлого Бора! Ганмарк сказал — герцог Сальер втрое превосходил тебя численностью.

— Численное превосходство только помеха, если они ленивы, неподготовлены и ими командуют идиоты. Армия крестьян из Борлетты, сапожников из Аффойи, стеклодувов из Виссерина. Неумехи. Они разбили лагерь у реки, думая, что мы далеко. Скверно выствавили часовых. Мы вышли ночью из леса, и взяли их на рассвете, даже без доспехов.

— Представляю как Сальер, жирная свинья, выпал со своей кровати и побежал.

— Верный командовал наступлением. Мы быстро их сломали, захватили обозы.

— Мне доложили, что вы превратили золотые поля кукурузы в алые.

— Они совсем не отбивались. Вдесятеро больше утонуло пытаясь переплыть реку, чем погибло защищаясь. Более четырех тысяч пленных. За некоторых заплатили выкуп, за некоторых нет, а кого-то повесили.

— И не много пролили слёз, а, Монза?

— Не я уж точно. Если уж они так хотели жить, могли бы сдаться.

— Как сдались при Каприле?

В ответ она прямо посмотрела в чёрные глаза Орсо. — Просто-напросто как при Каприле.

— Стало быть, Борлетта осаждена?

— Уже пала.

Лицо герцога сияло ликованием, как у мальчишки в день рождения. — Пала? Кантайн сдался?

— Когда его народ услыхал о разгроме Сальера, они потеряли надежду.

— А потерявший надежду народ есть непредсказуемая толпа, даже при республике.

— Особенно при республике. Толпа вытащила Кантайна из дворца, вздёрнула его на высокой башне, открыла ворота и отдалась на милость Тысячи Мечей.

— Ха! Убит тем самым народом, ради свободы которого он столько трудился. Вот она, благодарность простолюдинов, а, Монза? Кантайн должен был взять мои деньги, когда я ему предлагал. Это было бы дешевле для нас обоих.

— Люди переступили через себя, чтобы стать вашими подданными. Я отдала приказы, чтобы их по возможности пощадили.

— Что? Пощада?

— Пощада и трусость — одно и то же. — щёлкнула зубами она. — Но вы желали их землю, а не их жизни, разве нет? Мёртвые не служат.

Орсо улыбнулся. — И чего ж сыновья не выучили мои уроки так, как ты? Поддерживаю полностью. Повесь только вожаков. И голову Кантайна на ворота. Ничто так не вдохновляет к послушанию, как хороший пример.

— Уже гниёт там, вместе с головами его сыновей.

— Отличная работа! — Владыка Талинса хлопнул в ладоши, словно он никогда не слышал музыки прекрасней, чем новости о гниющих головах. — Что с трофеями?

Подсчёты были делом Бенны, и теперь он выступил вперёд, вытаскивая пакет из нагрудного кармана. — Весь город описали, ваша светлость. Раздели каждый дом, взломали каждый подпол, обыскали каждого жителя. Мы применяли обычные правила, согласно нашим условиям боевого договора. Четверть нашедшему ценность человеку, четверть его капитану, четверть для генералов, — он наклонился ниже, распечатывая бумагу и предлагая её ко вниманию — И четверть нашему благородному работодателю.

Глаза Орсо пробежались по статуям внизу, а его улыбка расширилась. — Слава Правилу Четвертей! С его помощью я в силах удержать вас на моей службе чуть-чуть подольше. — Он сделал шаг между Монзой и Бенной, положил по мягкой руке на плечо каждого и повёл их через открытое окно назад. К круглому столу из черного мрамора в середине комнаты, и огромной карте, раскинутой на нём. Ганмарк, Арио и Верный уже стояли здесь. Гобба по прежнему следил из теней, толстые руки сложены на груди. — А что с нашими когда-то-там-друзьями, а теперь злейшими врагами, подлыми гражданами Виссерина?

— Поля вокруг города подожгли почти до самых ворот. — Монза отметила разорение в пригородах парой движений пальцем. — Крестьян разогнали, живность зарезали. У толстого герцога Сальера зима будет тощей, а весна ещё скуднее.

— Ему придётся положиться на благородного герцога Рогонта и его осприйцев. — произнёс Ганмарк с незначительнейшей из улыбок.

Принц Арио подавил смешок. — Осприя всегда предлагает много слов, но мало дел.

— Виссерин готов к тому, чтобы упасть на вашу ладонь в следующем году, ваша светлость.

— И с его падением из Лиги Восьми будет вырвано сердце.

— Корона Стирии будет вашей.

Упоминание о короне растянуло улыбку Орсо ещё шире. — И за это мы тебе благодарны, Монза.

— Не только мне.

— Будь проклята твоя скромность. И Бенна принял своё участие, и наш добрый друг генерал Ганмарк, и Верный тоже, но никто не посмеет отрицать, что это твоя заслуга. Твоя обязательность, твоя целеустремлённость, твоя быстрота действий! Ты должна отпраздновать великий триумф, подобно героям древнего Аулкуса. Ты должна скакать по улицам Талинса, а мой народ осыпет тебя лепестками цветов в честь твоих великих побед. — Бенна усмехнулся, но Монза не присоединилась к нему. — Они бы приветствовали тебя, думаю, куда громче, чем когда либо будут приветствовать моих сыновей. Они бы приветствовали тебя куда громче, чем даже меня, их полноправного властителя, кому они обязаны столь многим. — Похоже, что улыбка Орсо сошла, и без неё лицо стало усталым, печальным и изнурённым. — По мне, так они приветствовали бы тебя малость чересчур громко.

Была легчайшая тень движения, ухваченная самым уголком её глаза, но её хватило, чтобы инстинктивно поднять руку.

Тоненькая проволока просвистела, туго обхватив ладонь, резко притянула руку к подбородку и крепко впечатала в горло, заставила задыхаться.

Бенна дёрнулся вперед. — Мон… — Сверкнул металл — принц Арио ударил его в шею кинжалом. Промахнувшись по горлу, он попал прямо под ухо.

Орсо чинно отступил назад, когда кровь испещрила красным декоративную плитку. У Фоскара отвисла челюсть, бокал с вином выпал из руки и разбился об пол.

Монза попыталась закричать, но только прохрипела своей полураздавленной глоткой, издавая звук наподобие блюющей свиньи. Свободной рукой она нашарила рукоять кинжала, но кто-то поймал её за запястье и поймал крепко. Верный Карпи, тесно прижавшийся к её левому боку.

— Прости, — тихонько произнес он, вытаскивая её меч из ножен и швыряя его через комнату.

Бенна оступился, изо рта пузырилась красная слюна, одна рука прижата к лицу, черная кровь вытекала сквозь белые пальцы. Другая рука нащупала меч, а Арио, остолбенев, смотрел на него. Ему удалось вытянуть из ножен около фута стали, как генерал Ганмарк шагнул вперед и воткнул в него клинок, ловко и точно — один, два, три раза. Тонкое лезвие скользило туда-сюда в теле Бенны и единственным звуком было слабое дыхание его широко раскрытого рта. Кровь брызнула на пол длинными полосами, начала течь под белую рубашку, оставляя тёмные круги. Он пошатнулся вперёд, запутался в ногах и рухнул. Вытащенный наполовину меч лязгнул под ним о мрамор.

Монза боролась, каждый мускул дрожал, но всё было безуспешно, как у мухи в меду. Она слышала, как над ухом хрипит от напряжения Гобба. Его щетинистая рожа тёрлась о её щеку, огромное тело грело спину. Она чувствовала, как проволока медленно врезается в шею по бокам и буравит ладонь, крепко схваченную возле горла. Она чувствовала, как кровь стекает вниз по предплечью за манжет рубашки.

Рука Бенны поползла по полу, потянувшись к ней. Он приподнялся на дюйм или два, вены на шее вздулись. Ганмарк наклонился вперёд и спокойно пронзил его сердце с обратной стороны. Бенна на мгновение встрепенулся, потом осел и затих — бледные щёки испачканы красным. Тёмная кровь медленно подтекала из под него, прокладывая себе путь по щелям между плитками. — Ну. — Ганмарк снова наклонился и вытер меч о рубашку Бенны. — Вот так вот.

Мофис, нахмурившись, наблюдал. Слегка озадаченный, слегка раздраженный, слегка уставший. Будто проверял колонку цифр, что никак не сходились.

Орсо кивнул на тело. — Избавься от этого, Арио.

— Я? — Принц скривил губы.

— Да, ты. А ты можешь ему помочь, Фоскар. Вы двое должны научиться делать всё, что необходимо для того, чтобы наша семья оставалась у власти.

— Нет! — Фоскар отшатнулся. — Я не буду в этом участвовать! — Он повернулся и выбежал из комнаты, стуча ботинками по мраморному полу.

— Парень слаб, как сироп, — пробормотал ему в спину Орсо. — Ганмарк, помогите.

Выкаченные глаза Монзы следили за тем, как они выволокли тело Бенны через двери на террасу. Ганмарк у головы, мрачный и акуратный, Арио чертыхнулся, когда элегантно взялся за один из сапогов, другой же оставлял за ними мазаный красный след. Они забросили Бенну на баллюстраду и столкнули. Вот так его не стало.

— Ах! — взвизгнул Арио, тряся рукой. — Проклятье! Ты меня поцарапал!

Ганмарк взглянул на него в ответ. — Приношу извинения, ваше высочество. Убийство может быть делом болезненным.

Принц огляделся, чем бы вытереть окровавленные руки. Потянулся к роскошным оконным портьерам.

— Не ими! — рявкнул Орсо — Это кантийский шёлк, пятьдесят монет за кусок!

— Тогда чем?

— Найди что-нибудь другое, или оставь их красными! Порой я думаю — чего б твой матери было не сказать мне правду о твоём отцовстве, паренёк! — Арио вяло обтёр руки о перед своей рубашки, в то время как Монза смотрела на них и её лицо жгло от нехватки воздуха. Орсо смерил её взглядом, чёрный силуэт расплывался в её слезившихся глазах, волосы обвернулись вокруг лица. — Она ещё жива? О чём мечтаешь, Гобба?



— Она, нахуй, перехватила проволоку ладонью, — выдохнул телохранитель.

— Тогда изыщи другой способ покончить с ней, балда.

— Я это сделаю. — Верный потянул кинжал с её пояса, продолжая другой рукой впиваться ей в предплечье. — Мне вправду жаль.

— Да давай уже! — прорычал Гобба.

Лезвие двинулось назад, сталь сверкнула в луче света. Монза изо всех оставшихся сил наступила на ногу Гоббы. Телохранитель крякнул, проволока скользнула в его кулаке и Монза отвела её от шеи, хрипя и корчась, и в этот момент Карпи ударил её.

Кинжал попал весьма неточно, проскользнув под рёбрами. Холодный металл обжёг — огненная полоса от желудка и до спины. Лезвие прошло насквозь и воткнулось кончиком в брюхо Гоббы.

— Гах! — Он отпустил проволоку и Монза, хлебнув воздух, безумно завизжала, хлестнула его локтем, заставив пошатнуться. Захваченный врасплох Верный, неловко крутанул вытащенным из неё клинком и выронил его на пол. Она пнула его, промахнулась по яйцам и попала в бедро. Он согнулся. Она сдёрнула кинжал с его пояса, вытащила из ножен, но порезанная ладонь действовала неуклюже и он перехватил её запястье до того, как она смогла всадить в него лезвие. Они стали бороться за кинжал, обнажив зубы, брызжа слюной в лицо друг друга, шатаясь вперёд и назад. Ладони обоих стали липкими от её крови.

— Убейте её!

Был треск и её голова наполнилась светом. Пол врезался в череп, перевернул её. Она плюнула кровью. Безумные вопли угасли до затянутого хрипеня, пока она скребла ногтями гладкую плитку.

— Блядь ебаная! — Каблук громадного сапога Гоббы с хрустом опустился на её правую руку и пронзил болью предплечье, исторгнув из неё болезненный стон. Сапог снова сдавил кончики пальцев, затем сами пальцы, затем запястье. В то самое время нога Верного тупо ткнулась ей в рёбра, опять и опять, заставляя её кашлять и содрогаться. Изломанная рука вывернулась ладонью наружу. Каблук Гоббы врезался в неё и расплющил о холодный мрамор, дробя кости. Она перевалилась на спину, с трудом способная дышать. Комната перевернулась. Изображённые на картинах исторические победители насмехались.

— Ты заколол меня, тупорылая старая сволочь! Ты заколол меня!

— Ты даже не порезался, жирная башка! Надо было продолжать держать её!

— Надо было бы заколоть вас обоих, бездари, — прошипел голос Орсо. — Просто кончайте и всё.

Огроменная ладонь Гоббы опустилась, вздёргивая Монзу кверху за горло. она попыталась вцепиться в него левой рукой, но вся её сила вытекла через дыру в боку и порезы на шее. Руку отбросили и жёстко заломили за спину.

— Где золото Хермона? — раздался грубый голос Гоббы. — А, Муркатто? Что ты сделала с золотом?

Монза с трудом подняла голову. — Отлижи меня в жопу, хуесос. — Не очень умно, но зато от души.

— Там не было никакого золота, — рявкнул Верный — Я ж тебе говорил, свинья!

— Тут его и так много. — Один за одним Гобба скручивал смятые кольца с её свисающих пальцев, уже раздувшихся, побагровевших, изогнутых и бесформенных, как гнилые сосиски. — А это хороший камушек, — сказал он глядя на рубин. — Однако, сдаётся, мы разбрасываемся мясом. Почему бы не оставить меня с ней на секунду. Больше времени это у меня не займёт.

Принц Арио хихикнул: — Скорость не всегда то, чем можно гордиться.

— Умоляю, довольно! — голос Орсо — Мы не животные. С террасы, и всё на этом. Я опаздываю на завтрак.

Она почувствовала, что её тащят. Голова остекленела. Солнечный свет колол её. Её подняли, мягкие сапоги скреблись о камень. Голубое небо заваливалось. Выше, на край парапета. Дыхание царапало в носу и сотрясало грудь. Она корчилась, дёргала ногами. Точнее её тело, тщетно сражающееся за жизнь.

— Хочу удостовериться насчёт неё. — голос Ганмарка.

— Как же нам ещё надо удостовериться? — Расплываясь сквозь окровавленные волосы, перед её глазами возникло морщинистое лицо Орсо. — Надеюсь ты поняла. Мой прадед был наёмником. Низкорождённый боец, захвативший власть в Талинсе, соединив остроту своего ума с остротой меча. Я не могу позволить захватить власть в Талинсе другому наёмнику.

Она хотела плюнуть ему в лицо, но выдула только кровавый сгусток, вывалившийся на собственный подбородок. — Отъеб…

И тут она полетела.

Рваная рубашка развевалась и хлопала по её зудящей коже. Она перекувырнулась. И снова. И мир рвался вокруг неё. Голубое небо с лоскутами облаков, чёрные башни на вершине горы, серая скала бегущая перед ней, жёлто-зеленые деревья и искрящаяся река, голубое небо с лоскутами облаков, и снова, и снова, быстрей и быстрей.

Холодный ветер рвал волосы, ревел в ушах, свистел между зубов вместе с её боязливым дыханием. Вот она может разглядеть каждое дерево, каждую ветку, каждый лист. Они распростёрлись ей навстречу. Она открыла рот для крика — прутья хватали, трепали, хлестали. Сломанный сук остановил её вращение. Лес трещал и рвался вокруг, пока она опускалась всё ниже, ниже и врезалась в горный склон. Ноги сломались под тяжестью удара, плечо переломилось о твёрдую землю. Но вместо того, чтобы размозжить голову о камни, она всего лишь разбила челюсть об окровавленную грудь брата, чьё исковерканное тело застряло у подножия дерева.

Вот так Бенна Муркатто спас жизнь своей сестре.

Уже почти бесчувственную её отбросило от трупа, и увлекло дальше, вниз по склону горы. Крутило и мотало, как сломаную куклу. Валуны, корни и твёрдая земля дробили, глушили, крушили — будто плющили сотней молотов.

Она пронеслась через кучку кустов, шипы кололи и впивались. Она катилась и катилась, вниз по перекошенной земле, в облаке пыли и листьев. Наткнулась на древесный корень, затем налетела на мшистый камень. Потом, замедляясь, заскользила на спине. И остановилась.

— Хаааааааааххх…

Камни, щепки и гравий сыпались вокруг. Медленно оседала пыль. Ей слышался ветер, скрипящий в ветвях, скрежещущий листьями. Или это её дыхание, скрипело и скрежетало в перебитом горле. Солнце мигало сквозь черные деревья, вонзаясь в один её глаз. В другом глазу была темнота. Мухи жужжали, сновали, мелькали в тёплом утреннем воздухе. Она упала в отходы с кухонь Орсо. Её, беспомощную, свалили среди гниющих овощей и кухонной жижи, вместе с вонючими потрохами и объедками от грандиозных пиршеств последнего месяца. Выбросили на помойку.

— Хаааааааааххх…

Был рваный, безрассудочный звук. Ей даже стало за него стыдно, но прекратить она не могла. Животный ужас. Безумное отчаянье. Стон мертвеца в преисподней. Она безнадёжно обвела глазом вокруг. Увидела остаток от своей правой руки — бесформенную лиловую перчатку с глубоким кровавым разрезом. Один палец слегка подёргивался. Его кончик задевал свисавшую с локтя оборванную кожу. Предплечье свёрнуто напополам, отломанный осколок серой кости проколол окровавленный шёлк. Он казался ненастоящим. Дешёвая театральная имитация.

— Хаааааааааххх…

Теперь её охватил страх, разбухая с каждым вздохом. Она не могла двинуть ни головой, ни языком во рту. Осознавала, что где-то на краю сознания её разъедает боль. Огромная, ужасная масса давила на неё, стремясь сокрушить каждую частичку, всё сильней и сильней, хуже и хуже.

— Хааахх… ааах…

Бенна мёртв. Дорожка влаги потекла из дрожащего глаза, и она ощутила, как слёзы медленно сползают по щеке. Отчего же не мертва она? Как она могла до сих пор не умереть? Пожалуйста, скорее. Пока боль не стала ещё хуже. Прошу, пусть это будет поскорее.

— Хаах… ах… ах…

Ну, пожалуйста, смерть.

I. Талинс

Чтобы заиметь стоящего врага, выбери друга: он знает, куда нанести удар.

Диана де Пуатье.

Джаппо Муркатто никогда не рассказывал, зачем ему такой хороший меч, но зато отлично знал как им пользоваться. Раз его сын был младшим из детей, и все пять лет рос хилым, он передавал своё умение дочери с молоду. Монцкарро было именем отцовской матери в дни, когда их семья претендовала на знатность. Её собственную мать это заботило не в последнюю очередь, но перестало что-то значить с тех пор как она умерла рожая Бенну.

То были мирные годы для Стирии, что было редкостью на вес золота. Во время пахоты Монза семенила за отцом, пока кромка сохи проходила сквозь грязь, и вытаскивала все крупные камни из свежего чернозёма, отшвыривая их в лес. Во время жатвы она семенила за отцом, пока сверкал его серп, и собирала в копны срезаные колосья.

— Монза, — говаривал он, улыбаясь ей сверху — Что бы я без тебя делал?

Она помогала молотить и просеивать зёрна, колоть дрова и носить воду. Она готовила, подметала, мыла, таскала, доила козу. Её руки вечно были грубыми от какой-либо работы. Брат тоже помогал, чем мог, но он был маленьким и болезненным, и мог совсем немного. То были трудные годы, хотя и счастливые. Когда Монзе было четырнадцать, Джаппо Муркатто подхватил лихорадку. Они с Бенной смотрели, как он всё кашлял, потел, и усыхал. Однажды ночью отец поймал Монзу за руку и уставился в её светлые глаза.

— Завтра вскопай верхнее поле, или пшеница не взойдёт вовремя. Посади всё, что сможешь. — Он дотронулся до её щеки. — Не справедливо, что это выпало тебе, но твой брат такой маленький. Присматривай за ним. — И его не стало.

Бенна всё плакал и плакал, но глаза Монзы оставались сухими. Она думала о семенах, что нужно посеять, и как ей это сделать. Той ночью Бенна был слишком напуган, чтобы спать один, и они спали вместе на её узенькой кровати и обнимали друг друга. Теперь у них больше никого не осталось.

Следующим утром, затемно, Монза вытащила тело отца из дома в лес и скатила в реку. Не потому, что в ней не осталось любви к нему, а потому, что не было времени его хоронить. С рассветом она начала вскапывать верхнее поле.

Страна благоприятных возможностей

Пока судно неуклюже барахталось навстречу причалу, Трясучка первым делом заметил, что вокруг было вовсе не так тепло, как он ожидал. Он слыхал, что над Стирией всегда сияло солнце. Круглый год как в тёплой бане. Если бы Трясучке предлагали баню навроде этой, он бы лучше остался грязным, и к тому же отыскал бы пару резких слов для такого гостеприимства. Талинс весь съёжился под серым небом, сверху нависали тучи. Сильно тянуло с моря, время от времени щёки кропил холодный дождь, от которого вспомнился дом. И не самые лучшие проведённые там мгновения. Всё же он твёрдо решил глядеть на светлые стороны событий. Наверное, просто хероватый денёк. Такие везде бывают.

Тем не менее, отсюда, пока моряки торопились побыстрее пришвартовать корабль, город выглядел весьма убого. Кирпичные сооружения окаймляли унылый изгиб бухты — вжавшиеся друг в друга, с узкими окнами, проседающими крышами, краска облупилась, треснутая штукатурка бугрилась от соли, позеленела от мха и почернела от плесени. Подле склизких булыжников мостовой стены на всех углах были покрыты состряпанными на скорую руку большими кусками бумаги, содранными и накленными друг на друга, с колыхающимися рваными краями. На них изображались лица и отпечатанные слова. Может быть предостережения от чего-то, но из Трясучки был неважный читатель. Особенно на стирийском языке. Говорить на нём и так уже виделось нелёгкой задачей.

Берег и порт кишели людьми, и мало кто выглядел счастливым. Или здоровым. Или богатым. Здесь отовсюду доносился неприятный запах. А если быть более точным — настоящая вонь. Гнилая солёная рыба, старые туши, угольный дым и бьющие через край отхожие места ударили разом. Если это был дом для новой блистательной личности, которой он надеялся стать, то Трясучка должен был признаться, что весьма разочарован. На краткий миг он подумал о том, чтобы со следующим приливом заплатить большей частью оставшихся средств за поездку обратно — домой на Север. Но эту мысль он отверг. Он покончил с войной, покончил водить людей на смерть, покончил с убийствами и всем, что полагалось к ним в придачу. Твёрдо нацелился начать новую жизнь. Он будет совершать правильные поступки, и это то место, где он собирался их совершать.

— Ну ладно. — Он добродушно кивнул ближайшему моряку: — Я ухожу. — В ответ прилетела только отрыжка, но брат часто втолковывал ему, что мужчину делает мужчиной то, что он отдаёт, а не то, что получает взамен. Поэтому он осклабился, как будто принял радостное напутствие, и пошёл вниз, стуча по сходням. В свою новую жизнь в Стирии.

Ему не удалось пройти и дюжины шагов, глазея на возвышающиеся здания с одной стороны и раскачивающиеся мачты с другой, как кто-то неожиданно в него врезался, чуть не свалив набок.

— Мои извинения, — сказал Трясучка по-стирийски, стараясь вести себя цивилизованно. — Не заметил тебя, дружище. — Человек продолжил путь, даже не обернувшись. Это малость кольнуло трясучкину гордость. А её до сих пор было в изобилии — единственное достояние, что осталось ему от отца. Неужто он пережил семь лет битв, засад, пробуждений под засыпанным снегом одеялом, дерьмовой пищи и ещё худшего пения, только с одной целью — приехать сюда, чтобы здесь его толкали плечами!

Но жить как сволочь ведь не только преступление, а ещё и наказание. "Оставь", — так сказал бы ему брат. Трясучка собирался воспринимать светлую сторону событий. Поэтому он повернулся прочь от причалов и пошёл по широкой улице в город. Мимо кучки нищих на тряпках, машущих культями и сухими конечностями. По площади, где здоровенный памятник какому-то суровому мужику указывал направление в никуда. Трясучка понятия не имел, кем тот мог быть, но выглядел он чертовски самодовольно. Запах стряпни донёсся до Трясучки и заставил его кишки заворчать. И подвёл его к некоему подобию прилавка, где жарили куски мяса на разведенном в ведре огне.

— Один из них, — показывая сказал Трясучка. Кажется, ничего больше произносить не требовалось и он не стал усложнять. Меньше шансов ошибиться. Когда повар назвал цену, Трясучка чуть не подавился собственным языком. За столько он бы взял на Севере целую овцу, а может даже пару на развод. Мясо оказалось наполовину жиром, а на другую — одними жилами. Его вкус и рядом не стоял с запахом, и это уже не удивляло. Похоже, большинство вещей в Стирии на самом деле не столь замечательны, как о них объявляли.

Дождь начался усиливаться, морося в глаза Трясучки, пока он ел. Не сравнить с теми бурями, что радовали его на Севере, но вполне достаточный, чтобы малость промочить его настроение и заставить задуматься, где он, нахрен, сегодня заночует. Дождь сочился с замшелых скатов и сломанных желобов, окрашивал чёрным булыжники, заставлял людей сутулиться и браниться. Трясучка отошёл от тесных зданий, и вышел на берег широкой реки, полностью выложенный и ограждённый камнем. Чуть-чуть постоял, раздумывая, какой дорогой ему пойти.

Город простирался так далеко, насколько хватало обзора. Мосты выше и ниже по течению, дома на другом берегу — ещё громаднее, чем на этом, боковые башни, купола, крыши, тянулись и тянулись, полускрытые дымкой и таинственно серые под дождём. Снова рваные бумаги колыхались на ветру, на них цветной яркой краской намалёваны буквы, подтёки сбегали вниз на мостовую. Местами, надписи были на высоте человеческого роста. Трясучка уставился на один из наборов букв, пытаясь хоть немного понять их смысл.

Другое плечо задело его, прямо по рёбрам, заставив крякнуть. На этот раз он, сердито рыча, выругался, сжав небольшой ломоть мяса в кулаке, так будто он сжимал клинок. Затем перевёл дыхание. Не в столь уж незапамятные времена Трясучка отпустил Девять Смертей. Он помнил то утро, как будто это было вчера — за окнами снег, в руке нож, и звон, когда он позволил ножу упасть. Он оставил в живых того, кто убил его брата. Отказался мстить — лишь бы начать новую жизнь. Отступить от крови. Отступить же от неосторожного плеча в толпе не было событием, о котором поют песни.

Он выдавил полуулыбку и пошёл другой дорогой, вверх на мост. Нелепые вещи, такие как удар в плечо, могут обозлить не на один день, а он не хотел омрачить свои начинания ещё до того, как они начались. На той стороне стояли статуи, отрешенно смотря над водой — химеры из белого камня, пятнистые от птичьего помёта.

Мимо протекала толчея людей, одна река за другой. Людей любого вида и цвета. Так много, что среди них он почувствовал себя никем. Попавшим в такое место, где неизбежно придётся получить плечом.

Что-то ободрало его руку. Ещё до того, как он это осознал, Трясучка сграбастал кого-то рядом за шею, прижал задом к парапету, наклонив над водой в двадцати шагах внизу и сжимая горло, будто душил курёнка.

— Ударил меня, мразь? — прорычал он на северном наречии — Я тебе, блядь, глаза вырежу!

Тот был невысокого роста и выглядел страсть как напуганным. Должно быть на голову ниже Трясучки и почти вполовину меньше весом. Преодолев первую багровую вспышку ярости, Трясучка выпустил бедного придурка похоже, даже не дотронувшегося до него. Злости не было. Как же он умудрился отказаться от большого зла и при этом так потерять выдержку из-за ничего? Он сам всегда был своим злейшим врагом.

— Прости, дружище, — сказал он по стирийски, именно это и хотя сказать. Он дал человеку съехать вниз, неловко отряхнул скомканный перёд его куртки. — По правде, прошу прощения. Всё это — небольшая… как это у вас называется… ошибка. Прости. Хочешь… — Трясучка обнаружил, что протягивает ломтик, последний кусочек жирного мяса, всё ещё вцепившись в него. Человек вытаращился. Трясучка поморщился. Конечно, ему не захочется ткого угощения, Трясучка вряд-ли хотел его сам. — Прости… — Человек повернулся и рванулся в толпу, испуганно бросив взгляд через плечо, как будто он прямо-таки спасался от нападения маньяка. Может статься так и было.

Трясучка стоял на мосту, в тоске над журчащей вдаль бурой водой. Надо заметить, точно такой же водой как и на Севере.

Кажется, жить по новому может стать работой потруднее, чем он думал.

Похититель костей

Когда её глаза открылись, она увидела кости.

Кости длинные и короткие, толстые и тонкие, белые, желтые, коричневые. Закрывающие облезлую стену от пола до верхних балок. Сотни их. Прибитых образуя узоры, безумную мозаику. Она выкатила глаза — воспалённые и болезненные. Языки пламени бились в закопчёном очаге. С верха камина, ей ухмылялись черепа, ровно уложенные по трое.

Значит кости человеческие. Монза почувствовала мороз по коже.

Она попробовала сесть. Расплывчатое ощущение неподвижного оцепенения взорвалось болью столь внезапно, что она чуть не блеванула. Затемнённая комната плыла, кренилась. Она была связана и лежала, на чём-то твёрдом. Сознание словно облито грязью — она не помнила, как здесь очутилась.

Она покрутила в разные стороны головой и увидела стол. На столе был металлический поднос. На подносе лежал аккуратный набор инструментов. Пинцеты, щипчики, иглы и ножницы. Маленькая, но очень дельная пила. По меньшей мере дюжина ножей, разных форм и размеров. Её расширившиеся зрачки притягивали их отточенные острия. Изогнутые, прямые, зазубренные лезвия, безжалостные и живые при свете огня. Орудия лекаря? Или мучителя?

— Бенна? — Не голос, а призрачный писк. Её язык, дёсны, горло, носовые пазухи — всё ободрано, как освежеванное мясо. Она снова попыталась сдвинуться, но едва смогла поднять голову. Даже такое усилие вызвало исторгшую стон острую резь в шее, отдающую в плечо, взорвало тупую, дёргающую боль до самых ног, вниз по правой руке и через рёбра. Боль несла страх, а страх нёс боль. Дыхание сквозь воспалённые ноздри участилось, стало неровным и одышливым.

Щёлк, щёлк.

Она замерла, тишина колола в уши. Затем скрежет — ключ в замочной скважине.

Она отчаянно и резко изогнулась, боль вспыхнула в каждом суставе, распарывала кажый мускул, била в глаза. Распухший язык вклинился между зубами, заткнув её собственный крик. Дверь со скрипом отворилась и захлопнулась. Шаги по голым доскам звучали еле слышно, но каждый из них обрушивал на неё новую волну страха. На полу вытянулась тень — громадные, перекрученные, чудовищные очертания. Её глаза напряглись до предела — она ничего не могла поделать, только лишь ждать худшего.

Из дверного проёма выступила фигура. Она прошла мимо неё и приблизилась к шкафу. Человек определённо выше чем среднего роста, с короткими светлыми волосами. Уродливая искривлённая тень оказалась отбрасываемой холщовым мешком, что он нёс на плече. Он напевал про себя, с закрытым ртом, опустошая мешок. Каждую вещь оттуда он бережно ставил на нужную полку, затем поворачивал её и двигал туда-сюда, до тех пор пока она не вписывалась в обстановку надлежащим образом.

Если он и чудовище, то, кажется, чудовище вполне бытовое, внимательное к мелочам.

Он мягко закрыл дверь, сложил пустой мешок пополам, потом снова пополам и просунул его под шкаф. Снял свой испачканный плащ, повесил его на крючок, проворно отряхул, повернулся и застыл как вкопанный. Бледное тонкое лицо. Не старое, но в глубоких морщинах. Твёрдые скулы, глаза голодно блестят в посиневших глазницах.

На мгновение они уставились друг на друга, оба казались одинаково шокированными. Затем его бесцветные губы конвульсивно сложились в болезненную улыбку.

— Ты очнулась!

— Кто ты такой? — Устрашающий скрежет в её пересохшей глотке.

— Не важно, как меня зовут. — Он говорил с отголоском акцента жителей Союза. — Достаточно сказать, что я изучаю естественные науки.

— Лекарь?

— Помимо прочего. Как ты уже могла понять, я увлекаюсь, в основном, костями. Вот почему я так рад что жизнь… мне тебя подбросила. — Он снова усмехнулся, но усмешка, как у оскаленного черепа, не коснулась его глаз.

— Как я… — Ей приходилось бороться со словами. Челюсть заело, как ржавый шарнир. Будто она пыталась говорить, набрав полон рот говна и на вкус это вряд ли было более приятным. — Как я здесь очутилась?

— Мне нужны тела для работы. Порой они попадаются там, где я нашёл тебя. Но прежде мне ещё никогда не попадались живые. Насколько могу судить, ты крайне, впечатляюще везучая женщина. — Казалось, он на секунду задумался. — Конечно, в первую очередь было бы везеньем, если бы ты вообще не упала, но… раз уж ты…

— Где мой брат? Где Бенна?

— Бенна?

Память нахлынула в одно ослепляющее мгновение. Кровь, просачивающаяся между его сжатых пальцев. Длинный клинок, пронзающий его грудь, пока она, беспомощная, смотрела. Его обвисшее, вымазанное красным лицо.

Она издала каркающий вопль, встрепенулась и перекосилась. Каждую часть тела охватила агония, заставляя скорчиться ещё сильней. Её били спазмы, подкатила рвота, но она сдерживалась. Хозяин наблюдал за её борьбой — восковое лицо пусто, как чистая страница. Она обмякла, плюясь и стеная, в то время как боль росла всё больше и больше, зажав её в гигантские, неуклонно сжимающиеся тиски.

— Злостью ничего не добьёшься.

Всё что она могла сделать это зарычать, спёртое дыхание чмокало сквозь стиснутые зубы.

— Полагаю, тебе сейчас в какой-то мере больно. — Он выдвинул ящичек шкафа и вынул оттуда длинную трубку — чаша протравлена чёрным. — Я бы постарался к этому привыкнуть, если получится. — Он нагнулся и вытащил щипцами из огня горящий уголек. — Боюсь, что грядущая боль станет твоим постоянным спутником.

Перед ней смутно замаячил потёртый мундштук. Она досаточно часто видела курильщиков шелухи, корявых как трупы, самих превратившихся в бесполезную шелуху, ни о чём не заботящихся, кроме следующей трубки. Шелуха была похожа на милосердие. Вещь для слабых. Для трусов. Он снова улыбнулся своей улыбкой покойника. — Это поможет.

Достаточное количество боли делает трусом любого.

Дым жёг лёгкие, от него сжимались больные рёбра, каждая судорога слала новый приступ боли до самых кончиков пальцев. Она простонала, лицо сморщилось, снова сопротивляясь, но уже гораздо слабее. Ещё одно кашляние, и она безвольно улеглась. Её унесло прочь от боли. Унесло прочь от ужаса и паники. Всё вокруг медленно таяло. Мягко, тепло, удобно. Кто-то издал длинное, низкое постанывание. Может быть она. Она ощутила, как по её лицу сбегают слёзы.

— Ещё? — В этот раз она удержала дым, пока он кусался и першил в горле и выдохнула его мерцающей спиралью. Дыхание всё замедлялось и замедлялось, пульсация крови в её голове утихла до мягкого шевеления.

— Ещё? — Голос окатил её, как волна на голом пляже. Кости уже расплылись, отблёскивая ободами тёплого света. Угли в камине превратились в прелестные камни, искрящиеся всеми цветами. Уже почти не было боли, и что бы то ни было, переставало иметь значение. Всё не важно. Её глаза приятно вздрогнули, а затем, ещё более приятно, плавно закрылись. Переливы узоров плясали и изворачивались на внутренней стороне век. Она уплывала в тёплое море, нежно и сладостно…

* * *

— Снова с нами? — Его лицо колыхалось, вися перед взглядом, мягкое и белое, как флаг капитуляции. — Я, признаюсь, встревожился. Совсем не ждал, что ты очнёшься, но теперь, раз уж ты так, было бы жаль…

— Бенна? — Голова Монзы всё ещё плыла. Она рыгнула, пытаясь подвигать лодыжкой и тут всесокрушающая боль донесла до неё правду, превратив лицо в гримасу отчаяния.

— Никак не утихнет? Пожалуй, у меня получиться приподнять твой дух. — Он потёр свои длинные кисти рук. — Все швы уже сняты.

— Как долго я спала?

— Пару-тройку часов.

— До того?

— Чуть больше двенадцати недель. — Она, онемев, уставилась на него — Начала осенью, перешла в зиму, и скоро наступит новый год. Чудесное время для новых начинаний. То, что ты вообще очнулась — одно сплошное чудо. Твои повреждения были… в общем, думаю, моя работа тебя порадует. Уверен.

Он выволок из-под лежанки засаленную подушку и облокотил её голову повыше, держа её так же бережно, как мясник обращается с мясом, выдвинул вперёд подбородок, так чтобы она могла взглянуть на себя. И у неё не осталось выбора, кроме как так и сделать. Очертания тела бугрились под грубым серым одеялом, три кожаных ремня проходили вокруг груди, бёдер и щиколоток.

— Привязал для твоей собственной безопасности, чтобы не скатилась с койки, пока спала. — из него выдавился внезапный смешок — Мы же не хотели бы, чтобы ты что-нибудь сломала, не так ли? Ха… ха! Не хотели, чтобы ты что-нибудь сломала. — Он отстегнул последний ремень и взял двумя пальцами одеяло в то время как она уставилась вниз, страшась одновременно узнать и не знать правду. Он резко сдёрнул одеяло, как будто показывал на выставке призовой экспонат.

Она с трудом распознала своё тело. Совершенно голое, истощённое и чахлое как у нищих, бледная кожа туго натянулась на уродливые шишки костей, везде покрыта большими цветущими синяками — чёрными, коричневыми, фиолетовыми и жёлтыми. Пока она силилась во всё это поверить, её расширяющиеся глаза, обшаривали истерзанную плоть. Всю её изрезали красные полосы. Потемневшие и воспалённые, окаймлённые выступающей розовой плотью, помеченные точками от вытащенных швов. Четыре из них, одна над другой на одном боку, следовали вдоль изгибов торчащих рёбер. Другие образовывали углы на бёдрах и лодыжках, на правой руке, левой ступне.

Она задрожала. Эта забитая туша не могла быть её телом. Она хрипло дышала сквозь стучащие зубы, а ссохшаяся и угристая грудная клетка разом отяжелела. — У… - прохрипела она. — У..

— Знаю! Восхитительно, а? — Он наклонился вперёд над ней, резко водя рукой по лесенке из красных рубцов на её груди. — Вот тут рёбра и грудина совсем раскрошились. Чтобы восстановить их и поработать над лёгким пришлось произвести рассечение. Я старался резать по минимуму, но ты же видишь, что повреждения…

— У…

— Левым бедром я особенно доволен. — Указывая на алый зигзаг идущий от угла её ввалившегося живота вниз к внутренней стороне усохшей ноги, с обеих сторон окруженный следом из красных точек. — Бедренная кость, вот здесь, к сожалению вклинилась сама в себя. — Он прищёлкнул языком и всунул палец в сжатый кулак. — Немного укоротив ногу. Но вышло, что голень на другой ноге оказалась раздроблена и мне удалось вытащить крохотный осколочек кости, чтобы возместить разницу. — Он нахмурился, сдвинув вместе её колени и наблюдая, как они сами раскатываются в стороны — ступни бесполезно болтались. — Одно колено слегка ниже другого, и стоя ты не будешь столь же высокой, но, принимая во внимание…

— У…

— Уже срослось. — Он усмехнулся, нежно погладив её высохшие ноги от верха бёдер до узловатых лодыжек. Она смотрела, как он касаётся её, будто повар гладит ощипанную курицу и вряд ли что-либо чувствует. — Всё полностью срослось, и зажимные винты удалены. Шедевр, поверь мне. Вот бы скептики из академии увидели всё это — им было бы не до смеха. Вот бы увидел мой прежний наставник, даже он…

— У… — Она медленно подняла правую кисть. Точнее, дрожащее, вихляющееся на конце предплечья издевательство над кистью. Ладонь была гнутой и сморщенной, с громадным уродливым шрамом там, где в неё врезалась проволока Гоббы. Пальцы скрючило как древесные корни, сдавило вместе и только мизинец торчал под странным углом. Попытавшись сжать кулак, она простонала сквозь стиснутые зубы — пальцы еле шевельнулись, а острая боль прострелила руку, заставив желчь обжечь заднюю стенку горла.

— Наилучшее, что я мог сделать. Мелкие косточки, как ты видишь, серьёзно пострадали и сухожилие мизинца напрочь разорвано. — Её хозяин казался разочарованным. — Конечно, шок. Отметины сойдут… до некоторой части. Но на самом деле, принимая во внимание падение… ладно, вот. — Мундштук трубки с шелухой приблизился к ней и она жадно в него всосалась. Впилась зубами, как будто он был её последней надеждой. Он и был.

* * *

Он отщипнул крохотный кусочек от ломтя, не иначе как собрался кормить птичек. Монза следила за его действиями, рот наполнялся кислой слюной. Дурнота или голод, особой разницы не было. Она молча взяла этот кусочек, поднесла к губам — слабую руку затрясло от усилий. Протолкнула между зубами и дальше, в глотку.

Будто бы глотает осколки стекла.

— Потихоньку, — прошептал он. — Как можно медленней — с тех пор как ты упала, ты ничего не ела кроме молока и подслащенной воды.

Хлеб застрял в её пищеводе, и её скрутил рвотный спазм, кишки сомкнулись вокруг ножевой раны, что подарил ей Верный.

— Вот. — Он просунул руку под её затылок, нежно но твёрдо, поднял ей голову и приставил к губам бутыль с водой. Она сглотнула, и снова, потом её глаза внезапно уставились на его пальцы. Ей почувствовались там, на затылке, какие-то незнакомые выступы. — Я был вынужден удалить несколько кусков твоего черепа. Заменил их монетами.

— Монетами?

— Ты бы предпочла, чтоб твои мозги остались торчать наружу? Золото не ржавеет. Золото не гниёт. Естественно, я сильно потратился, но если бы ты умерла, всегда смог бы забрать своё вложение, а раз уж ты не, ну… Я решил что деньги потрачены не зря. Ты будешь ощущать что-то типа шишек, но волосы отрастут обратно. Какие у тебя красивые волосы. Черны как полночь.

Он позволил её голове мягко откинуться назад на одеяло и чуть задержал там руку. Мягкое касание. Почти приласкал.

— Обычно я человек молчаливый. Пожалуй слишком много времени провёл в одиночестве. — Он блеснул своей улыбкой. — Но я нашёл тебя… ты вызвала во мне самое лучшее. Прямо как мать моих детей. Ты, местами, напоминаешь мне её.

Монза полуулыбнулась в ответ, но по её кишкам проползло отвращение, что перемешалось с недомоганием, которое она стала ощущать слишком часто. С той сладкой потребностью.

Она сглотнула. — Могу я…

— Конечно. — Он уже протягивал ей трубку.

* * *

— Сожми.

— Он не сожмётся! — шипела она, три её пальца лишь изогнулись, мизинец по прежнему торчал прямо, то есть настолько прямо, насколько мог. Она вспомнила какие шустрые пальцы были у неё раньше, какой она была быстрой и ловкой, и тщетность и ярость пронзили её даже острее чем боль. — Они не сожмутся!

— Ты пролёживала здесь неделями. Я тебя не трогал, так что ты могла курить шелуху и ничего не делать. Старайся.

— А ты сам, блядь, не хочешь постараться?

— Хорошо. — Его рука неумолимо обхватила её кисть и силой собрала погнутые пальцы в крепко сжатый кулак. Её глаза вылезли на лоб, дыхание вышибло слишком быстро, чтобы она закричала.

— Сомневаюсь, что ты понимаешь, насколько я тебе помогаю. — Он сдавливал сильне и сильнее. — Иное без боли не вырастает. Иное без неё не развивается. Страдание ведёт нас к свершению великих дел. — Она рывками дёргала пальцами здоровой руки и бестолку царапала его кулак. — Любовь — прекрасная перина для отдыха, но только ненависть способна изменить личность к лучшему. Вот. — Он отпустил её и она откинулась и обмякла, и хныкая, смотрела как дрожащие пальцы понемногу полуразжались, отметины налились багровым.

Ей хотелось его убить. Ей хотелось прокричать все знакомые проклятия. Но она в нём крайне нуждалась. Поэтому она сдерживала язык, всхлипывала, глотала воздух, скрежетала зубами, шлёпала затылком по одеялу.

— Теперь сожми руку. — Она уставилась в его лицо, пустое, как свежевырытая могила.

— Давай, или мне придётся сделать это самому.

Она зарычала от усилий, руку колотило до самого плеча. Продвигаясь по чуть-чуть, пальцы медленно и осторожно сомкнулись, мизинец по прежнему торчал прямо. — На тебе, хуйло! — Она помахала у него под носом перекрученным, узловатым, окоченевшим кулаком. — На!

— Неужели это было так трудно? — Он протянул трубку, она тут же выхватила её.

— Не стоит меня благодарить.

* * *

— И мы увидим, сможешь ли ты взять…

Сгибая колени она взвизгнула и упала бы, если бы он её не подхватил.

— По прежнему? — Нахмурился он. — Ты должна бы уже мочь ходить. Кости срослись. Конечно, больно, но… а что если в одном из суставов остался осколок? Где именно болит?

— Везде! — огрызнулась она.

— Верю, что дело не в твоём упрямстве. Я бы страсть как не хотел без крайней необходимости снова вскрывать раны на ногах. — Он подцепил одной рукой под колени и легко поднял её обратно на койку. — Мне надо ненадолго уйти.

Она вцепилась в него. — Ты скоро вернёшься?

— Очень скоро.

Его шаги пропали в коридоре. Она услышала щёлчок закрывшейся двери и звук поворачиваемого в замке ключа.

— Блядский ты сын. — И она свесила ноги со стола. Содрогнулась, когда ступни коснулись пола, оскалила зубы, выпрямившись, тихо зарычала, когда отпустила койку и опёрлась на собственне ноги.

Было адски больно и приятно.

Она отдышалась, собралась и захромала к дальней стене комнаты. Боль стреляла в спину сквозь щиколотки, колени и бёдра. Для равновесия, она широко раскинула руки. Добралась до посудного шкафа, уцепилась за его угол и выдвинула ящик. Трубка лежала внутри, рядом была банка зеленого пузырчатого стекла с чёрными комочками шелухи на дне. Как же хотелось затянуться! Во рту пересохло, ладони липкие от дурной потребности. Со стуком она отпихнула ящик обратно и поплелась обратно к лежанке. Ломота всё ещё пронизывала тело, но Монза становилась сильнее с каждым днём. Скоро она будет готова. Но не сейчас.

Терпение — мать успеха, писал Столикус.

Через комнату и обратно, рыча сквозь стиснутые зубы. Через комнату и обратно, кривясь и пошатываясь. Через комнату и обратно, хныча, дрожа и сплёвывая. Она прислонилась к лежанке, чтобы как следует отдышаться.

Через комнату и обратно.

* * *

По зеркалу проходила трещина, а ей хотелось бы, чтобы оно было разбито напрочь.

Твои волосы подобны локону полуночи!

Начисто выбритая левая половина головы, начала зарастать мерзкой щетиной. Что осталось, висело вяло, спутанно и неопрятно, как клубок водорослей.

Твои глаза сверкают подобно бесценным сапфирам!

Желтые, налитые кровью, расницы свалялись в слипшиеся комки, окаймлённые красными язвами в лилово-черных глазницах

Губы подобны лепесткам роз?

Потрескавшиеся, засохшие, шелушащиеся, серые с катышками желтого гноя в уголках. По впалой щеке шли три длинных царапины, воспалённо коричневые на восковой белизне.

Этим утром ты выглядишь особенно прекрасно, Монза…

Алые шрамы с каждой стороны шеи, оставленные проволокой Гоббы, истончались до бледного сплетения рубцов. Она смотрелась, как свежая чумная покойница. Она выглядела не лучше черепов на каминной полке.

За зеркалом улыбался её хозяин. — Что я тебе говорил? Ты прекрасно выглядишь.

Сама Богиня Войны!

— Я выгляжу как карнавальное уёбище! — скорчилась она, и сломленная старуха в зеркале скорчилась в ответ.

— Получше, чем когда я тебя нашел. Тебе надо научиться смотреть на светлые стороны событий. — Он отбросил зеркало, встал и натянул плащ. — Должен покинуть тебя на время, но я вернусь, как всегда. Продолжай разрабатывать руку, только не перетрудись. Попозже мне надо будет вскрыть твои ноги, чтобы установить причину, почему тебе так трудно встать.

Она заставила себя изобразить болезненную улыбку. — Да. Понимаю.

— Хорошо. Тогда до скорого. — Он перебросил через плечо свой холщевый мешок. Шаги проскрипели по коридору, замок закрылся. Она медленно досчитала до десяти. Слезла с койки и схватила с лотка нож и пару игл.

Она доволочилась до посудного шкафа, рванула настеж ящик, запихала трубку вместе с баночкой в карман свисающих с её костлявого таза брюк. Затем выглянула в сени, доски скрипели под босыми ногами. В спальню, морщась, пока выуживала из под кровати старые сапоги, рыча, пока натягивала их.

Снова вышла в коридор, сипло дыша от усилий, от боли, от страха. Встала на колени перед входной дверью, вернее по чуть-чуть сгибала трещащие суставы, пока её раскалывающиеся колени не оказались на половицах. С тех пор как она имела дело с замками, прошло много времени. Она тыкала и нащупывала иглами, скрюченная рука не слушалась.

— Поворачивайся, сволочь. Поворачивайся.

К счастью замок был так себе. Собачка подалась и повернулась с упоительным лязгом. Она схватилась за ручку, потянула дверь.

Ночь, и ночь ненастная. Холодный дождь хлестал на заросший двор, пышные растения окаймляло тончайшее мерцание лунного света, крошащиеся стены блестели от влаги. За накренившимся забором вздымались голые деревья, тьма сгущалась под их ветвями. Бурная ночь для инвалида без крыши над головой. Но пощёчины от студёного ветра и полный рот чистого воздуха, дали ей снова почувствовать себя живой. Лучше замёрзнуть на свободе, чем провести ещё хоть миг с костями. Она выползла под дождь, заковыляла по саду и за неё цеплялась крапива. Под деревья, меж их блестящих стволов — она свернула с тропы и не оглядывалась.

Вверх по долгому склону, здоровая рука цепляясь за размокшую землю, вытягивала её. Каждый раз наступая и скользя, она подвывала и скрежетала каждая мышца.

Чёрный дождь стекал с черных ветвей, барабанил по опавшей листве, заползал сквозь волосы и пихал их в лицо, сочился под ворованную одежду и приклеивал её к изъязвлённой коже.

— Ещё шаг.

Она должна уйти подальше от койки, и от ножей, и от того обвислого, белого, пустого лица. Того лица, и ещё одного, в зеркале.

— Ещё шаг… ещё шаг… ещё шаг.

Чёрная почва качаясь, плыла мимо, её рука бороздила жидкую грязь, касаясь корней деревьев. Она шла за отцом, а он толкал плуг, давным давно — рука бороздила перевёрнутую землю, нащупывая камни.

Что бы я без тебя делал.

Она стояла на коленях возле Коски в холодном лесу, ожидая засаду, в нос набивался тот сырой, свежий запах деревьев, сердце лопалось от страха и восторга.

Внутри тебя сидит дьявол.

Она думала о том, что было нужно, и только поэтому всё ещё шла, и воспоминания неслись, обгоняя её неуклюжие сапоги.

С террасы, и давайте на этом закончим.

Она остановилась, встала наклонившись, вытрясывая выдохи пара в мокрую ночь. Без понятия — откуда вышла, где шла и как далеко она забралась. Сейчас важно не это. Она опёрла спину о тонкий побег, поддевая здоровой рукой пряжку на поясе и пихая её тыльной стороной другой руки. Это заняло у неё целую эпоху зубовного скрежета — наконец раскрыть проклятую штуковину. Ну по крайней мере ей не пришлось стаскивать с себя штаны. Они свалились с костлявой задницы и безобразных ног сами, под собственным весом. Она на миг задумалась, гадая, как будет надевать их обратно.

За один раз только один бой, писал Столикус.

Она вцепилась в низко растущую ветку, скользкую от дождя, протолкнула себя под ней — правая рука бережно лежит на мокрой рубашке, дрожат голые колени.

— Давай же, — шипела она, пытаясь расслабить затвердевший мочевой пузырь — Если тебе нужно выйти, просто выходи. Просто выходи. Просто…

Она облегченно зырычала, брызги мочи на пару с дождём падали в грязь, стекая вниз по холму. Правую ногу ломило сильнее, чем когда либо до этого, истощённые мышцы подёргивало. Она сморщилась, пытаясь подвинуть руку вниз по ветке и перенести вес на другую ногу. В тот же миг ступня выскользнула из под неё и она полетела навзничь, ухнув на вдохе. Все мысли заслонило пронзительное воспоминание о падении. Она прикусила язык, когда её голова шлёпнулась в грязь, проехала шаг или два, молотя по земле, и плюхнулась в мокрую, набитую гнилыми листьями впадину. Штаны обмотались вокруг лодыжек. Она лежала под стуком дождя и плакала.

Это была несомненно чёрная полоса в жизни.

Она ревела как ребёнок. Беспомощно, безрассудно, отчаянно. Рыдания давили, не давали дышать, сотрясали искорёженное тело. Она не помнила, когда плакала последний раз. Быть может никогда. Бенна наплакался за обоих. Теперь же вся боль, весь страх и всё прочее, накопившееся за дюжину чёрных лет, стало течь со сморщенного лица. Она валялась в грязи, и терзалась всеми своими потерями.

Бенна умер, и всё доброе в ней умерло вместе с ним. То, как они друг друга смешили. То взаимопонимание, что складывалось всю прожитую вместе жизнь. Он был домом, семьёй, другом и большим чем это — и всё сразу погибло. Его жизнь прервали не задумываясь, как затушили простую свечку. Уничтожили её руку. Лишь жалкий, ноющий остаток прижимался к её груди. Всё что она делала раньше — вытаскивала меч, держала перо, обменивалась крепким рукопожатием — всё сокрушил сапог Гоббы. Всё как раньше она ходила, бегала, ездила верхом — всё разлетелось вдребезги о горный склон под замком Орсо. Её место в мире, её десятилетний труд, творение из собственного пота и крови, всё за что она боролась и страдала — развеялось как дым. Всё для чего она жила, на что надеялась, о чём мечтала.

Мертво.

Она с трудом подтянула ремень, вместе с ним потащив опавшие листья, и туго его затянула. Напоследок всхлипнула. Затем отсморкнула сопли и вытерла замерзшей рукой из под носа остатки. Той жизни, что у неё была, не стало. Той женщины, которой она была, не стало.

То, что сломано — не зарастёт. Но плакать об этом не было смысла.

Она поднялась на колени, молча дрожа в темноте. Тех вещей не просто не стало, их у неё украли. Её брат не просто умер, его убили. Забили, как скотину. Она заставила искорёженные пальцы сжиматься, пока они не сложились в дрожащий кулак.

— Я убью их.

Она заставила себя снова увидеть их лица, одно за одним. Гобба, жирный боров, расслабленно стоявший в тени. Пустая трата годного мяса. Её лицо вздрогнуло, когда она увидела сапог, топчущий её руку и ощутила, как дробятся кости. Мофис, банкир, чьи холодные глаза рассматривали труп её брата. Обеспокоенно. Верный Карпи. Человек, год за годом живший вместе с ней, евший вместе с ней, вместе с ней сражавшийся. Мне вправду жаль. Она видела как заносится его рука, готовая проткнуть её и ощутила занывшую рану в боку, надавила туда сквозь мокрую рубашку и стала расковыривать пальцами, вперёд и назад, пока рана не стала жечь, как сама ярость.

— Я их убью.

Ганмарк. Она видела его расслабленное, усталое лицо. Вздрогнувшее, когда его меч рассёк тело Бенны. Вот так вот. Принц Арио, развалившийся в кресле, покачивает бокалом вина. Его нож режет шею Бенны, кровь пузырится между пальцев. И Фоскар. Я не буду принимать участия в этом. Но того что было, его слова не изменили.

— Я их всех убью.

И Орсо, последний. Орсо, за кого она дралась, сражалась и убивала. Великий герцог Орсо, владыка Талинса, тот кто из-за слухов решил их уничтожить. Убил её брата и переломал её за просто так. Из за страха, что они займут его место. Её челюсть заныла — слишком сильно она стиснула зубы. Она ощущала его по-отечески лежащую на плече руку и трясущаяся плоть покрывалась мурашками. Она видела его улыбку, слышала его голос, эхом отдававшийся в разбитом черепе.

Что бы я без тебя делал?

Семь человек.

Она подняла, подтащила себя, закусив воспалённые губы, и шатаясь, побрела по темному лесу. Вода капала с лица и с переплетённых с травой волос. Боль буравила её ноги, её бока, руку и голову, но Монза только крепче впивалась в губу и заставляла себя идти.

— Я их убью… я их убью… я их убью…

Можно было и не произносить. С нытьём покончено.

* * *

Старая дорога заросла почти до неопозноваемости. Ветви стегали ноющее тело Монзы. Кусты ежевики цепляли ноющие ноги. Она протиснулась сквозь просвет в переросшей живой изгороди и хмуро уставилась на то место, где родилась. Хотелось бы ей быть в силах заставить неподатливую землю дарить жизнь зерну, также как сейчас та вынашивала тернии да крапиву. Верхнее поле покрыто низкой сухой порослью. Нижнее — всё заросло вереском. Остатки прежнего жилого крестьянского дома печально выглядывали из-за края леса. Она печально поглядела в ответ.

Казалось, время дало пинка им обоим.

Она присела на корточки, сжав зубы когда чахлые мускулы натянулись вдоль скрюченных костей, прислушиваясь к каркающим на заходящее солнце птицам, наблюдая как ветер рвёт дикие травы и хватается за крапиву. До тех пор, пока не убедилась, что это место настолько заброшено, насколько выглядит. Затем она размяла разбитые ноги, осторожно возвращая им жизнь, и с трудом похромала к постройкам. У дома, где скончался её отец, обрушились перекрытия и сгнила пара балок. Его очертания так малы, что она с трудом верила, что могла когда-то здесь жить. Вдобавок вместе с отцом и Бенной. Она отвернулась и плюнула в сухую грязь. Она здесь не для сладкой горечи воспоминаний.

Она здесь для мести.

Лопата была там же, где она оставила её две зимы назад, металл всё ещё блестел под ветошью в углу гумна без крыши. Тридцать шагов в лес. Нельзя и представить, как легко дались ей эти длинные, плавные, радостные шаги, когда она продиралась в заросли, и штык лопаты волочился следом. В укромный лесной уголок, ступая и морщась. Изломанные узоры солнечных лучей плясали по опавшей листве, пока истончался вечер.

Тридцать шагов. Она срубила побеги ежевики ребром лопаты, наконец-то сдвинула набок гнилой ствол и начала копать. Это было бы обременительно даже для обеих её рук и обеих ног. Для той же, какой она была сейчас это стало исторгающей стоны, плач и зубовный скрежет ордалией. Но Монза никогда не была из тех, кто отступает на полдороге, чего бы это не стоило. В тебе сидит дьявол, часто говорил ей Коска, и был прав. Ему самому тяжко далось это понимание.

Уже надвигалась ночь, когда она услышала глухой стук металла о дерево. Она выгребла остатки почвы, просунула сломанные ногти под железное кольцо. Она напряглась, зарычала. Краденая одежда льнула холодом к рубцеватой коже. С воющим свистом металла распахнулся люк и появилась черная дыра с наполовину скрытой во тьме лестницей. Она пролезла вниз, медленно выверяя движения, так как снова ломать кости ей совершенно не хотелось. Шарила на ощупь в черноте, пока не нашла полку, затем поборола огниво своим помешищем на месте руки, и наконец зажгла лампу. Свет слабо растёкся по сводчатому погребу, сверкая среди металлических очертаний мер предосторожности Бенны, оставшихся такими же неприкосновенными с тех пор, когда они их оставили.

Он всегда любил планировать наперёд.

Ряд ржавых крючков, с них свисают ключи. Ключи к пустым домам по всей Стирии. Укрытиям. Стойка вдоль стены по левую руку ощетинилась длинными и короткими клинками. Сбоку от неё Монза открыла сундук. Одежды — ни разу не ношены, бережно уложены. Она сомневалась, что сможет хоть как-то их подогнать под теперешнее тощее тело. Она потянулась коснуться одной из рубашек Бенны, вспоминая как он разыскивал такой шёлк, и увидела при свете лампы свою собственную правую руку. Схватила пару перчаток, одну сразу вышвырнула, в другую же сунула своё увечье. Морщась и вздрагивая, пропихнула пальцы. Непреклонно прямой мизинец по прежнему торчал отдельно.

В глубине погреба были сложены деревянные короба, числом двадцать. Она подхромала к ближайшему из них и спихнула крышку. И перед ней заблестело золото Хермона. Громадная куча монет. Только в этой коробке целое состояние. Она дотронулась кончиками пальцев до затылка и нащупала выступы под кожей. Золото. Его можно потратить гораздо лучше, чем просто залатать им голову.

Она зарылась в золото рукой и дала монетам просочиться сквозь пальцы. Так положено, когда остаёшься один на один с сундуком, полным денег. Они будут её оружием. Они, и ещё…

Она провела рукой в перчатке по лезвиям на стойке, остановилась, и вернулась к одному из них. Длинный меч, из серой, как бы простонародной стали. Он не был выдающимся в плане орнамента и украшений, зато на её взгляд в нём присутствовала некая устрашающая красота. Красота вещи, идеально соответствующей своему предназначению. Это была работа Кальвеса, ковка лучшего стирийского оружейника. Подарок Бенне от неё — не то что бы для него была разница между хорошим клинком и морковкой. Он проносил его с неделю, а затем сменил на втридорога купленный железный лом с глупым позолоченным плетением.

Тот самый, что пытался вытащить, когда его убивали.

Непривычно, левой рукой, она обвила пальцами холодную рукоять и обнажила пару дюймов стали. В свете лампы лезвие сияло ярко и горячо. Добрая сталь согнётся, но не сломается. Добрая сталь всегда остра, всегда наготове. Добрая сталь не чувствут ни боли, ни жалости, ни тем более, раскаяния.

Она ощутила улыбку. Первый раз за эти месяцы. Первый раз с тех пор, как проволока Гоббы со свистом обхватила её шею.

Стало быть, месть.

Рыбу вытащили из воды

Холодный ветер налетел с моря и устроил чертовски замечательную продувку в Талинском порту. Или чертовски отвратительную, в зависимости от того, хорошо ли ты одет. Трясучка был одет скорее плохо. Он натянул свою туго облегавшую плечи тоненькую курточку, хотя от неё было столько пользы, что он мог бы и не утруждаться. Он сузил глаза и несчастно покосился на последний порыв ветра. Сегодня он, как положено, оправдал своё имя. Как оправдывал уже которую неделю.

Он вспоминал тёплые посиделки у огня, там, на Севере, в крепком доме в Уффрисе. Его живот был набит мясом, а голова набита грёзами, и он всё говорил с Воссулой о дивном городе Талинсе. Воспоминания были горькими — ведь именно тот проклятый купец с блестящими глазами и приторными россказнями о доме подбил его на это кошмарное путешествие в Стирию.

Воссула утверждал, что в Талинсе всегда солнечно, поэтому Трясучка и продал перед отбытием свою тёплую куртку. Ты же не хочешь истечь потом и помереть, так ведь? Сейчас, когда он трясся как сморщенный осенний листик, что продолжает цепляться за ветку, было похоже, что Воссула нанёс правде тяжкие повреждения.

Трясучка смотрел, как волны грызли набережную, окатывая ледяными брызгами гнилые ялики у гнилых причалов. Он слушал скрип перлиней, злобное курлыканье морских птиц, ветер, стучащий незакреплёнными ставнями, ропот и возгласы окружающих его людей. Все они столпились здесь в надежде на шанс поработать, и ни в каком ином месте не было такого сборища печальных судеб. Немытые и неопрятные, в рваных лохмотьях и крайней нужде. Люди, готовые на всё. Другими словами, такие же как Трясучка. За исключением того, что они-то здесь родились. А он был настолько глуп, что сам такое выбрал.

Он вынул из внутреннего кармана чёртствую горбушку, бережно, как скряга распечатывает свои запасы. Отщипнул чуть-чуть с краешку, собираясь не упустить насладиться каждой её крошкой. Затем он заметил, что ближайший к нему человек уставился на него и облизывает свои бледные губы. Плечи Трясучки резко обвисли. Он разломил хлеб и передал.

— Спасибо, друг, — жадно глотая хлеб, ответил тот.

— Не вопрос, — ответил Трясучка, хотя за эту горбушку ему пришлось несколько часов рубить дрова. Фактически целая куча весьма болезненных вопросов. Теперь и все остальные смотрели на него большими грустными глазами, как щенята, которых забыли покормить. Он всплеснул руками. — Если б у меня был хлеб для каждого, то с хуя бы мне здесь околачиваться?

Ворча, они отвернулись. Он шумно втянул холодную соплю и харкнул. Кроме кусочка чёрствого хлеба это было единственное, что с утра прошло сквозь его губы, и вдобавок не в том направлении. Он приехал сюда с карманом, полным серебром, с лицом, полным улыбок, и грудью, полной надежд на счастье. Десять недель в Стирии — и все три этих источника были испиты до зловонного дна.

Воссула говорил ему, что люди Талинса ласковы как ягнята, и гостеприимно встречают иноземцев. Его не встретили ничем кроме презрения, и полно народа шло на любую мерзость, чтобы освободить его от истощающегося кошелька. Здесь не на каждом углу дают второй шанс. Также как и на Севере.

Подошедшая шаланда принимала швартовы — рыбаки сновали по ней и рядом, тянули канаты и материли парусину. Трясучка почувствовал как оживились остальные доходяги, надеясь, что для кого-то из них может что-нибудь поменяться с работой. Он и сам ощутил в груди угрюмый проблеск надежды, однако подавил его и в ожидании встал на цыпочки, чтобы лучше видеть.

Рыба высыпалась из сетей на доски, сверкая серебром на бледном солнце. Рыбачить — хорошее, честное ремесло. Жизнь на просоленном морском просторе, где не говорят резких слов, где мужчины, плечом к плечу, наперекор ветру собирают сверкающие дары моря и всё такое. Благородное ремесло — а может это Трясучка так убеждал себя в озлобленности на вонь. Теперь любая работа, на которую бы его взяли, казалась вполне благородной.

Выцветший от непогоды как старый столб, человек спрыгнул с шаланды и важно выступил вперёд, излучая самомнение, и попрошайки отпихивали друг друга чтобы попасть ему на глаза. Капитан, предположил Трясучка.

— Нужно двое гребцов, — сказал тот, сдвигая назад потёртую фуражку и осматривая эти исполненные надежды и безнадёжности лица. — Ты, и ты.

Вряд ли стоило говорить, что Трясучка не был одним из них. Он вместе с остальными поник головой, глядя как счастливая парочка взбежала на судно вослед капитану. Один из них оказался той тварью, с которой Трясучка поделился хлебом. Даже не посмотрел в его сторону, не говоря о том, чтобы замолвить за него слово. Может то, что ты отдаёшь, а не то что ты получаешь взамен и делает тебя мужчиной, как говорил брат Трясучки, но получать что-то взамен здоровско помогает от голода.

— Насрать. — И он тронулся за ними, пробираясь между раскладывающими улов в бочонки и корзины рыбаками. Нацепив самую дружелюбную из усмешек, что только смог, он прошёл туда, где капитан хлопотал на палубе. — Хорошее у вас судно, — начал он, хотя, на его взгляд оно было мерзкой бадьёй говна.

— И?

— Вы бы не взяли меня на борт?

— Тебя? И чё ты знаешь о рыбах?

Трясучка набил руку в обращении с секирой, мечом, щитом и копьём. Был Названным. Тем, кто водил в атаку и держал оборону по всему Северу. Тем, кто получил несколько скверных ран и нанёс множество гораздо более худших. Но он настроился заниматься правильным, мирным ремеслом, поэтому цеплялся за своё, как утопающий за плывущую корягу.

— Я много рыбачил, когда был пацаном. На озере, вместе с отцом. — Камушки хрустят под его босыми ногами. Сверкающий свет на воде. Отцовская улыбка и улыбка брата.

Но капитан не предавался ностальгии. — На озере? Мы рыбачим в открытом море, парень.

— В морском промысле, надо сказать, у меня нет опыта.

— Тогда что-ж ты тратишь моё чёртово время? Да я могу набрать кучу подходящих стирийских рыбаков, лучших работников, каждый в море по дюжине лет. — Он махнул на обступивших док неприкаянных людей, выглядевших скорее так, будто они провели по дюжине лет в кружке с элем. — Зачем мне давать работу какому-то северянину-попрошайке?

— Я буду трудиться не покладая рук. У меня полоса невезенья, вот и всё. Мне просто нужен шанс.

— Как и всем нам, но я не расслышал, почему именно я должен его тебе дать?

— Лишь шанс чтобы…

— Вали с моего судна, здоровенное бледное мудило! — Капитан схватил с палубы рейку из неструганного дерева и сделал шаг вперёд, будто собаку бить собрался. — Убирайся, и забирай своё невезенье с собой.

— Может рыбак из меня и никакой, зато я всегда умел пускать людям кровь. Лучше выбрось палку, пока я, блядь, не заставил тебя её сожрать. — Трясучка бросил предупреждающий взгляд. Убийственный взгляд настоящего Севера. Капитан заколебался, притормозил и ворча остановился. Затем отбросил палку и начал орать на одного из своих людей.

Трясучка ссутулил плечи и не оглядывался. Он устало протащился к началу аллеи, мимо наклеенных на стены изорванных объявлений, их слова размазались. Пролез в тень промеж слепленных вместе построек, за его спиной приглушался портовый шум. Случилась та же самая история что и с кузнецами, и с пекарями, и с каждым сучьим ремесленником в этом сучьем городе. Даже с сапожником, хоть он и выглядел подающим надежды, до тех пор пока не послал Трясучку на хуй.

Воссула сказал, что в Стирии везде есть работа и всё что требуется это только спросить. Похоже, что по непостижимым причинам Воссула брехал ему всю дорогу. Трясучка задавал ему всевозможные вопросы. Но только теперь, когда он, поскользнувшись у грязного порога, влез в своих поношенных сапогах в помойную канаву где жила компания рыбьих голов, до него дошло, что он не задал единственного вопроса, который должен был. Одного вопроса, что встал перед ним как только он сюда добрался. Скажи мне, Воссула — если Стирия такой кусок чуда, какого ж хрена ты переехал сюда, на Север?

— Ебал я эту Стирию, — прошипел он на северном наречии. Боль в переносице похоже означала, что скоро потекут слёзы, но он уже дошёл до того, что не испытал от этого никакого стыда. Коль Трясучка. Сын Гремучей Шеи. Названный, который вставал лицом к лицу со смертью в любую погоду. С кем бок о бок дрались величайшие имена Севера — Рудда Тридуба, Чёрный Доу, Ищейка, Хардинг Молчун. Кто возглавлял атаку на войска Союза при Камнуре. Кто держал строй против тысячи шанка у Дунбрека. Кто бился семь гибельных дней на Взгорьях. Он почти ощутил как губы стянула улыбка при мысли о тех вольных, смелых временах, из которых ему удалось выйти живым. Он понимал, что и тогда постоянно умудрялся обосраться, но какими же счастливыми те дни казались сейчас. По крайней мере он был не один.

При звуке шагов он огляделся. Четверо мужчин вступили в аллею со стороны порта, тем же путём что и он. У них был тот извиняющийся вид, какой бывает у людей с нехорошими замыслами. Трясучка вжался в свою подворотню, надеясь, что их нехорошие замыслы его не затрагивают.

Душа северянина сорвалась в пропасть, когда они стали полукругом, рассматривая его. У одного был заплывший красный нос — такой запросто заиметь обильно выпивая. Другой, лысый как носок ботинка, держал внизу длинную деревяшку. У третьего — жидкая борода и полон рот коричневых зубов. Не очень приятный мужской коллектив, и Трясучка не предполагал, что что-то приятное было у них на уме.

Тот, кто стоял впереди, оскалился — мерзко выглядящая сволочь с рябой крысиной мордой. — Что ты для нас приготовил?

— Хотел бы я, чтобы у меня можно было отнять что-нибудь путное. Но у меня ничего нет. Можете спокойно идти своей дорогой.

Крысиная Морда мрачно поглядел на лысого приятеля, рассерженный от того, что им может ничего не достаться. — Значит, твои сапоги.

— В такую погоду? Я же замерзну.

— Замерзай. Мне ль не похер. Давай сапоги, пока мы тебе не навешали ради спортивного интереса.

— Ебал я этот Талинс, — прошевелил губами Трясучка, угли жалости к себе внезапно вспыхнули в нём кровавым пламенем. Его грызло, что приходится так унижаться. Мудакам не нужны его сапоги, они просто хотят почувствовать себя крутыми. Но один против четырех, и без оружия в руках — дурацкая драка. Только дурак решит погибнуть из-за какого-то куска старой кожи, как бы ни было холодно.

Он низко склонился и, бормоча, взялся за сапоги. Затем его колено влетело Красному Носу прямо по яйцам и тот со вздохом согнулся пополам. Трясучка удивился не меньше чем они. Должно быть хождение босиком лежало за пределами, до которых могла растянуться его гордость. Он врезал Крысиной Морде в подбородок, схватил его спереди за куртку и пихнул в одного из его товарищей. Они свалились вместе, визжа как коты под ливнем.

Трясучка уклонился от опускающейся дубинки лысого мудака, она лишь скользнула по его плечу. Мужика занесло силой взмаха. Он открыл рот, теряя равновесие. Трясучка вмочил ему прямо в середину отвисшего подбородка и задрал его голову наверх, затем сапогом подсёк ему ноги, заставив опрокинуться на спину и сам прыгнул следом. Кулак Трясучки с хрустом вошёл в лицо лысого — два, три, четыре раза — и навёл там порядок, забрызгав кровью рукав трясучкиной грязной куртки.

Он отступил назад, оставив Лысого выплевывать зубы в канаву. Красный Нос всё ещё завывал, свернувшись, с руками между ляжек. Но у двух других оказались ножи — сверкнул острый металл. Трясучка сжался — кулаки стиснуты, дышать тяжело, глаза перебегают с одного на другого и его гнев быстро увядал. Надо было просто отдать сапоги. Наверное они снимут их как трофеи с его холодных мёртвых ног через короткий и болезненный промежуток времени. Проклятая гордость — от такого барахла один вред.

Крысиная Морда утёр кровь из под носа. — О, вот теперь ты покойник, хуй ты северный! Ты хорош как… — Внезапно под ним поехала нога и он, завизжав, рухнул и выронил нож.

Кто-то выскользнул из тени позади него. Высокий и закрытый капюшоном, меч свободно свисал из бледной левой руки, тонкое лезвие отражало весь свет что был в этой аллее и горело убийством. Последний из похитителей сапог продолжал стоять, тот, с хреновыми зубами. Смотрел на стальную полосу большими, как у коровы, глазами — его нож вдруг оказался жалким ссаньём.

— Может ты хочешь за чем-нибудь сбегать? — Застигнутый врасплох Трясучка остолбенел. Женский голос. Гнилым Зубам не было нужды повторять дважды. Он повернулся и чесанул вниз по аллее.

— Моя нога! — Кричал Крысиная Морда, вцепившись за обратную сторону колена окровавленной рукой. — Блядь, моя нога!

— Хорош скулить или я подрежу и другую.

Лысый лежал, ничего не говоря. Красный Нос наконец-то одолел свой долгий подъём на колени.

— Сапоги хочешь, а? — Трясучка приблизился на шаг и врезал ему по яйцам снова. Того, замяукавшего от боли, приподняло и бросило лицом вниз. — Вот тебе один, сука! — Он смотрел за вновь прибывшей, в голове гудел кровавый гул. Он не понимал, каким образом он пережил всё это не словив в кишки немножко стали. Впрочем не ясно пережил или нет — эта женщина не выглядела хорошей новостью. — Чё те надо? — прорычал он ей.

— Ничего такого, от чего бы возникли проблемы. — Он смог заметить уголок улыбки внутри капюшона. — Возможно, у меня имеется для тебя работа.

Здоровенная тарелка мяса с овощами в какой-то подливке, рядом кусочки плохо пропечённого хлеба. Может хорошего, может и нет. Трясучка был слишком занят запихивая всё это в себя, чтобы поделиться мнением. Скорее всего он выглядел сущим животным, не брит две недели, опрыщавел и грязен от ночлега в подворотнях, вдобавок в не самых лучших. Но он был далёк от беспокойства за внешность, даже несмотря на женское общество.

На ней всё ещё был поднят капюшон, хотя они и ушли с улицы. Она расположилась спиной к стене, с затемненной стороны. Когда люди подходили близко, рыскала по сторонам, свешивая на щёку смолисто черную прядь. Всё же в те мгновения когда отрывал глаза от еды, он прикидывал каким должно быть её лицо, и решил, что хорошеньким.

Сильная, крепкие кости, подвижная челюсть и гибкая шея, сбоку виднеется синяя жилка. Опасная, счёл он, хотя это и не было особо сложной догадкой после того как он видел как она без особых сожелений сзади рассекла человеку колено. Но помимо этого, в том, как она не сводила с него суженных глаз было что-то, заставившее его нервничать. Что-то спокойное и холодное, будто она уже отмерила его полной меркой и наперёд знала все его действия. Знала лучше него самого. Вниз по её щеке шли три длинных отметины — старые порезы, однако всё ещё не зажили жо конца. Правая рука, которой она вроде бы не пользовалась, была в перчатке. Вдобавок прихрамывает, как он подметил на пути сюда. Должно быть замешана в каких-то тёмных делах, но у Трясучки было не так уж и много друзей, чтобы он позволял себе быть разборчивым. К чему притворяться, любой кто бы ни накормил его, тут же всецело овладевал его верностю.

Она смотрела как он ест. — Голодный?

— Есть маленько.

— Далеко от дома?

— Есть маленько.

— Кое с чем неповезло?

— Сверх меры. Правда, и я делал неправильный выбор.

— Эти вещи взаимосвязаны.

— Точно. — Нож и ложка звякнули о пустую тарелку, когда он их отбросил. — Сразу не сообразил. — Он подобрал подливу последним ломтиком хлеба. — Но я всегда был своим самым худшим врагом. — Они молча сидели смотря друг на друга, пока он жевал. — Ты не сказала мне своё имя.

— Нет.

— Оно так звучит?

— По-моему плачу здесь я. Оно прозвучит так, как я скажу.

— А за что ты платишь? Мой друг… — Он прочистил глотку, начав сомневаться, а был ли Воссула хоть с какого-то боку ему другом. — Мой знакомый сказал, чтобы я не ждал в Стирии ничего задаром.

— Хороший совет. Мне кое-что от тебя нужно.

Трясучка лизнул нёбо и оно было кислым на вкус. Он перед этой женщиной в долгу и не знал, чем придётся расплачиваться. По её виду он решил, что это ему обойдётся недёшево. — Что тебе надо?

— Прежде всего прими ванну. Никто не станет иметь дело с тобой в таком состоянии.

Раз голод и холод ушли, то появилось немного места для стыда. — Я бы рад не вонять, веришь — нет? У меня осталось чутка невъебенной гордости.

— Рада за тебя. Бьюсь об заклад, ты жаждешь стать невъебенно чистым. Стало быть.

Стало неудобно сидеть, он поводил плечами. Почувствовал, будто шагает в пруд, ничего не зная о его глубине. — Стало быть что?

— Ничего особенного. Ты идёшь в курильню и спрашиваешь человека по имени Саджаам. Говоришь, что Никомо требует его присутствия в обычном месте. Приводишь его ко мне.

— Почему бы не сделать это самой?

— Потом что я плачу, чтобы это сделал ты, балда. — затянутой в перчатку рукой она протянула монету. Серебро сверкало в огне очага, рисунок полновесного серебренника отштампован на светлом металле. — Приводишь Саджаама ко мне — получаешь монету. Решишь, что всё ещё хочешь рыбу — можешь купить полную бочку.

Трясучка нахмурился. Какая-то красивая баба возникает из ниоткуда и, более чем вероятно, спасает ему жизнь, а затем делает такое выгодное предложение? Его везенье никогда и рядом не стояло ни с чем подобным. Но обед лишь напомнил ему, как он раньше радовался еде. — Я могу это сделать.

— Прекрасно. Либо ты можешь сделать что-то ещё и получить пятьдесят серебренников.

— Пятьдесят? — Голос Трясучки каркнул. — Это шутка?

— Видишь, как мне смешно? Я сказала пятьдесят, и если ты захочешь рыбы, ты купишь собственную шаланду и переоденешься во что-то приличного пошива, как тебе такое?

Трясучка стыдливо потянул за изношенные полы куртки. С такой суммой он смог бы успеть следующим судном назад в Уффрис и пнуть сморщенную задницу Воссулы так, чтоб он пролетел от одного конца города до другого. Эта мечта уже некоторое время была его единственным источником наслаждения. — Что ты хочешь за пятьдесят?

— Ничего особенного. Ты идёшь в курильню и спрашиваешь человека по имени Саджаам. Говоришь, что Никомо требует его присутствия в обычном месте. Приводишь его ко мне. — На мгновение она замолкла. — Потом ты помогаешь мне убить человека.

Это не было неожиданностью, если уж сказать себе начистоту. Существовал лишь единственный вид работы, в котором он на самом деле был хорош. Определённо единственный, за который кто-то мог заплатить ему пятьдесят серебренников. Он приехал сюда чтобы начать новую жизнь. Но вышло как раз так, как говорил ему Ищейка. Раз уж твои руки в крови, не так-то просто их очистить.

Что-то ткнулось под столом в его ляжку и он чуть не выпрыгнул со стула. Между его ног оказался эфес длинного ножа. Кинжал для боя, стальная гарда светится оранжевым, клинок в ножнах, которые женщина держит затянутой в перчатку рукой.

— Будет лучше его взять.

— Я не сказал, что кого-то убъю.

— Я в курсе что ты сказал. Кинжал только для того чтобы подтвердить Саджааму, что ты настроен без дураков.

Приходится признать, что его не так уж и привлекает женщина, всовывающая ему кинжал между ляжек. — Я не сказал, что кого-то убью.

— Я не сказала, что ты сказал.

— Ну ладно. Просто, чтобы ты знала. — Он перехватил кинжал и засунул его вглубь под куртку.

Кинжал давил на грудь, пока он поднимался, приткнувшись, как будто к нему снова вернулась старая любовница. Трясучка знал, что гордиться тут нечем. Любой дурак может носить нож. И всё же он не был уверен, что ему неприятна тяжесть стали возле рёбер. Будто он снова стал кем-то.

Он прибыл в Стирию в поисках самого честного труда. Но когда кошелёк пустеет, надо браться за бесчестный труд. Трясучка не мог сказать, видел ли когда-нибудь место, выглядевшее более бесчестно, чем это. Тяжёлая дверь в грязной, голой стене без окон, громилы стоят на страже по бокам. По их стойке Трясучка мог утверждать, что они вооружены и пребывают в готовности это оружие использовать. Один был темнокожий южанин — чёрные волосы болтались вокруг лица.

— Надо чё-то? — спросил он, пока другой таращился на Трясучку.

— Повидать Саджаама.

— Оружие есть? — Трясучка вытащил кинжал, протянул вперёд рукояткой и охранник забрал его. — Пошли со мной. — Скрипнули петли, дверь распахнулась.

С той стороны воздух был густым, затуманенным сладким дымом. Дым влез в горло Трясучки и тому захотелось кашлять, щипал глаза и исторг из них влагу. Тишина и полумрак, чрезмерно приторная жара после заморозков снаружи. Светильники из разноцветного стекла отбрасывали узоры на покрытые пятнами стены — зелёные, и красные, и жёлтые вспышки во мгле. Это место было похоже на дурной сон.

Сверху свисали занавески, грязный шёлк шуршал во мраке. На подушках раскинулись люди — полусонные и полуодетые. С широко открытым ртом на спине лежал мужчина, в его руке покачивалась трубка — клубы дыма продолжали виться из её чашечки. Лёжа на боку, к нему была прижата женщина. Усыпанные каплями пота лица обоих обвисли как у трупов. Похоже, что наслажденье от безнадёжности отделяла тонкая грань, стремясь сдвинуться к последнему.

— Сюда. — Трясучка проследовал за своим проводником сквозь кумар и далее вниз по затемнённому коридору. О дверной косяк облокачивалась женщина, наблюдавшая за проходившим мимо Трясучкой безжизненными глазами, не произнеся ни слова. Кто-то где-то, вроде-бы устало, хрипел — О, о, о…

Сквозь завесу из цокающего бисера в другую большую комнату, менее прокуренную, но более тревожную. В ней разместились люди всех цветов кожи и телосложений. Судя по их виду, знакомые с насилием. Восемь сидело за столом с разбросанными стаканами, бутылками и мелочью, играя в карты. Ещё больше развалившись отдыхали в тени по сторонам. Взгляд Трясучки сразу упал на отвратно выглядевший тесак под рукой одного из них, и, уж наверное, тот не был единственным здешним оружием. К стене приколочены часы, шестеренки крутились туда-сюда, тик, так, тик. Достаточно громко, чтобы ещё больше расстроить ему нервы.

Крупный мужчина сидел во главе стола — на месте вождя, если б это происходило на Севере. Пожилой, с лицом мятым и сморщенным, как далеко не новая кожа. Сам цвета тёмного масла, короткие волосы и борода запорошена металлической сединой. У него была золотая монета, и он ею играл, перемещая костяшками пальцев с одной стороны перевёрнутой ладони на другую. Провожатый наклонился, что-то шепнул ему на ухо, а затем вручил кинжал. Глаза старика, как и глаза остальных теперь обратились к Трясучке. Внезапно, серебренник начал казаться слишком маленькой платой за задание.

— Ты Саджаам? — Громче чем было на уме у Трясучки, голос от дыма скрипучий.

Улыбка пожилого прорезалась жёлтым шрамом на тёмном лице. — Все мои добрые друзья подтвердят, что Саджаам это моё имя. Знаешь, можно ужасно много сказать о человеке по оружию, что он носит.

— И что же?

Саджаам вытащил кинжал из ножен и приподнял его, свет свечей заиграл на стали. — Не дешевый клинок, но и не дорогой. Удобный для дела, и без вычурной ерунды. Острый и прочный, и означает, что ты пришёл не базарить. Я попал в цель?

— Где-то рядом с ней. — Было ясно, что он один из тех, кто любит потрепаться, поэтому Трясучка не стал упоминать что это даже не его кинжал. Чем меньше слов, тем скорее он будет в пути.

— Как же тебя звать, друг? — Однако его дружеские манеры не вызывали доверия.

— Коль Трясучка.

— Брррр. — Саджаамб потряс громадными плечищами, как будто ему стало холодно, чем вызвал у своих людей хихиканье. Будто слегка их пощекотал. — Ты проделал далёкий путь. Далеко, далеко от дома, дорогой мой.

— А-то я, блядь, не знаю. У меня послание. Никомо требует твоего присутствия.

Шутливый настрой вытекал из комнаты. Стремительно, как кровь из перерезанного горла. — Где?

— В обычном месте.

— Он требует? — пара людей Саджаама отделились от стен, скрытые тенями руки зашевелились. — Ужасно смело. И почему это мой старый друг Никомо послал поговорить со мной большого белого северянина с ножом? — Трясучке пришло на ум, что по неизвестным причинам, женщина может статься, подставила его жопой кверху. Дураку ясно, что она вовсе не этот Никомо. Но он уже сожрал свою порцию презрения за последние несколько недель и пусть его заберут мёртвые, нежели он пригубит ещё.

— Спроси его сам. Я пришёл сюда не перебрасываться вопросами, старик. Никомо требует твоего присутствия в обычном месте, и это всё. А теперь двигай своей жирной чёрной жопой, пока я не потерял выдержку.

Пока каждый размышлял над этими словами, настала длинная и некрасивая пауза,

— Мне по душе, — хрюкнул Саджаам. — Как тебе? — спросил он одного из своих головорезов.

— Пожалуй неплохо, если в принципе такое может понравится.

— Время от времени. Громкие слова, бахвальство и мужественно волосатая грудь. Перебор моментально вгоняет в тоску, а чуток порой может помочь улыбнуться. Итак, Никомо требует моего присутствия?

— Требует, — сказал Трясучка не раздумывая, а позволив течению тащить его куда вздумается, и надеясь, что его прибьёт к берегу невредимым.

— Тогда ладно. — пожилой бросил карты на стол и медленно встал. — Да не скажет никто, что старый Саджаам изменил своему долгу. Если Никомо зовёт… пусть будет обычное место. — Он просунул принесённый Трясучкой кинжал за пояс. — Я всё же придержу его, хммм? Всего минутку.

Уже припозднилось, когда они добрались до места, которое показала ему женщина и в сгнившем саду было темно, как в погребе. И также, насколько мог понять Трясучка, пусто. Лишь ночной ветерок колыхал рваные бумажки — старые, свисающие со скользких кирпичей новости.

— Ну? — грубо произнёс Саджаам. — Где Коска?

— Сказала, что она будет здесь, — пробормотал Трясучка, в основном для самого себя.

— Она? — Его рука оказалась на рукояти кинжала. — Какого чёрта ты…

— Здесь околачиваешься, старый хрен. — Она скользнула из-за дерева в полоску света, откидывая капюшон. Сейчас Трясучка отчётливо её увидел — она оказалась даже красивее, чем он представлял и ещё более суровой на вид. Очень красивая и очень суровая, с красной линией сбоку шеи, будто шрам, что увидишь на висельнике. У неё был такой хмурый вид — твёрдо сдвинутые брови, плотно сжатые губы, сузившиеся и глядящие прямо глаза. Как будто решила головой пробить дверь и ей похеру последствия.

Лицо Саджаама сморщилось как потная рубашка. — Ты жива.

— Всё такой же проницательный, а?

— Но я слышал…

— Нет.

Собраться с мыслями не заняло у старика много времени. — Ты не должна быть в Талинсе, Муркатто. Ты не должна быть в сотне миль от Талинса. А самое главное — ты не должна быть в сотне миль от меня. — он выругался на каком-то незнакомом Трясучке наречии, затем запрокинул лицо к тёмному небу. — Боже, Боже, отчего же ты не вывел меня к честной жизни?

Женщина фыркнула. — Потому что тебя от неё воротит, вот почему. А ещё ты слишком любишь деньги.

— Каюсь, всё это правда. — Может они и разговаривали как старые друзья, но рука Саджаама всё никак не оставляла нож. — Что тебе нужно?

— Чтоб ты помог убить кое-каких людей.

— Мяснику Каприла требуется моя помощь в убийстве, а? Ну, поскольку среди них нет приближённых герцога Орсо…

— Он будет последним.

— Да ты охерела. — Саджаам медленно покачал головой. — Как же ты любишь испытывать меня, Монцкарро. Как же ты всегда любила нас всех испытывать. Ты же не сможешь так поступить. Никогда, даже если ждать до гибели солнца.

— А что, если я всё же смогу? Не рассказывай только, что не лелеял мечту об этом все эти годы.

— Все те годы, когда ты его именем несла по Стирии огонь и меч? Радостно принимала от него приказания и плату, лизала ему жопу как щенок новую косточку? Ты про эти годы? Что-то не помню, чтобы ты предлагала мне поплакать на своём плече.

— Он убил Бенну.

— Неужели? Объявления гласили, что до вас обоих добрались агенты герцога Рогонта. — Саджаам указал на старые огрызки прилепленные к стене за его плечом. На них было женское лицо и мужское. Трясучка понял, и от этого его нутро резко сжалось, что женское лицо было её. — Убиты Лигой Восьми. Все очень сильно расстроились.

— Я не в настроении шутить, Саджаам.

— Когда ж ты в нём была? Впрочем это не шутка. В этих краях ты была героем. Так назовут, когда ты убьёшь столько, что простым словом "убийца" уже не обойтись. Орсо произнёс торжественную речь — говорил, всем нам надо сражаться ещё яростней, чтобы за тебя отомстить. И у каждого увлажнились глаза. Прости за Бенну. Я всегда любил мальчишку. Но я примирился со своими чертями. Тебе надо сделать тоже самое.

— Мёртвые могут простить. Мёртвых можно простить. Для остальных из нас есть занятие получше. Я хочу чтоб ты мне помог — а ты мне должен. Расплачивайся, сволочь. — Долгое время они мрачно глядели друг на друга. Затем старик испустил протяжный вздох. — Всегда говорил, что ты станешь моей смертью. И какова твоя цена?

— Направь меня по нужному пути. Сведи меня кое с кем кое-где. Ты же этим сейчас и занимаешься, ведь так?

— Кое-кого знаю.

— Одолжи мне человека с холодной головой и твёрдыми руками. Кто не упал бы в обморок при кровопролитии.

Саджаам, казалось, размышлял об этом. Затем он повернул голову и позвал через плечо. — Знаешь такого, Дружелюбный?

Из тьмы донеслось шарканье. Оттуда, откуда пришёл Трясучка. Видимо кто-то за ними следил и делал это мастерски. Женщина переместилась в боевую стойку, сузила глаза, левая рука на рукояти меча. Трясучка тоже потянулся бы к мечу, если бы он у него был, но свой он продал в Уффрисе, а кинжал отдал Саджааму. Поэтому ему осталось лишь взволнованно дёргать пальцами, от чего ни для кого не было ни капли пользы.

Вновь прибывший доплёлся до них, сгорбился и опустил глаза. Он был ниже Трясучки на полголовы или больше, но обладал устрашающе мощным видом: толстая шея шире черепа, тяжёлые кисти рук свисают из рукавов тяжёлой куртки.

— Дружелюбный, — Саджаам расплывался в улыбке от сюрприза, который он устроил, — это моя старая подруга по имени Муркатто. Тебе придётся поработать на неё какое-то время, если ты не против — Человек пожал увесистыми плечами. — Как ты сказал, тебя зовут, ещё раз?

— Трясучка.

Глаза Дружелюбного вскинулись, затем вновь приникли к земле и оттуда не отрывались. Грустные, странные глаза. На мгновение наступила тишина.

— Он надёжный человек? — спросила Муркатто.

— Это лучший человек, кого я знаю. Или худший, если ты не на той стороне. Я встретил его в Безопасности.

— Что же он навытворял, раз его закрыли с такими как ты?

— Всего, да ещё кой-чего.

Опять тишина.

— Для человека по имени Дружелюбный, он не слишком разговорчив.

— Ну прямо мои мысли, когда я встретил его впервые, — сказал Саджаам. — Подозреваю, его так назвали с долей иронии.

— Иронии? В тюрьме?

— В тюрьму попадают различные люди. У некоторых из нас бывает даже чувство юмора.

— Ну как скажешь. Впридачу возьму немного шелухи.

— Ты? По-моему это больше в духе твоего брата, нет? Для чего тебе шелуха?

— Когда это ты начал спрашивать покупателей зачем им твой товар, старик?

— Меткое замечание. — Он вытащил что-то из кармана, швырнул ей и она поймала на лету.

— Дам знать, когда надо будет ещё что-нибудь.

— Жду-недождусь, считаю дни! Не зря я клялся, что ты станешь моей смертью. — Саджаам повернулся, чтобы уйти. — Моей смертью.

Трясучка встал перед ним. — Мой кинжал. — Он не понял сути того, что услышал, но мог догадаться, когда его впутывали во что-то темное и кровавое. Во что-то, где ему, видать, понадобится хороший клинок.

— Прошу. — Саджаам увесисто шлёпнул его на ладонь Трясучки. — Правда, если ты собираешься с ней связаться, я советую тебе найти клинок побольше. — Он обвёл их взгядом, медленно покачивая головой. — Вы, трое героев, собираетесь прикончить герцога Орсо? Когда вас будут убивать, сделаете доброе дело? Умрите быстро и не выдавайте моего имени. — И с этой радостной мыслью он неспешно зашагал в ночь.

Когда Трясучка обернулся, женщина, которую звали Муркатто смотрела ему прямо в глаза. — А что насчёт тебя? У рыболова сволочное житьё. Почти такое же тяжкое, как у крестьянина, а воняет даже хуже. — Она вытянула руку в перчатке и на ладони блеснуло серебро. — Я по прежнему могу нанять ещё одного человека. Хочешь получить серебренник? Или хочешь ещё пятьдесят?

Трясучка насупился на этот светлый кусочек металла. Он убивал людей за гораздо меньшее, если уж вспоминать об этом. Битвы, распри, стычки всех видов и в любую погоду. Но тогда у него были на то причины. Пусть не самые благородные, но хоть что-то, что делало его поступки отчасти правильными. Он не просто проливал чужую кровь за плату.

— Тот, кого ты хочешь убить… что он сделал?

— Он очень просил меня заплатить пятьдесят серебрянников за свой труп. Этого мало?

— Для меня — да.

Она мрачно посмотрела на него. Тем прямым взором, что почему-то уже вызывал в нём опасения. — Так ты один из этих, а?

— Один из каких?

— Один из тех людей, кто любит поводы. Кому нужны оправдания. Вы народ опасный. Непредсказуемый. — Она пожала плечами. — Но если тебе поможет… Он убил моего брата.

Трясучка сморгнул. Эти слова из её уст, каким-то образом вернули обратно тот день, гораздо отчётливее, чем он помнил о нём все годы. Как догадался обо всём, глядя на бледное отцовское лицо. Как услышал, о том, что его брата убили, пообещав пощаду. Как над пеплом очага главной усадьбы со слезами на глазах он клялся отомстить. Клятвой, которую сам решил нарушить, чтобы отступить от крови и начать новую жизнь. И вот она здесь — вышла из ниоткуда, предлагая ему другое возмездие. Он убил моего брата. Как будто поняла, что на всё остальное он скажет "нет". А может ему просто нужны деньги.

— Да и хер с ним, — сказал он. — Давай полтинник.

Шесть и один

Кости выдали шесть и один. Самое большое, что можно выбросить и самое маленькое. Подходящее истолкование жизни Дружелюбного. От бездн ужаса к вершинам успеха. И обратно.

Шестёрка и единица дают семь. В семь лет Дружелюбный впервые совершил преступление. А через шесть лет его впервые поймали, и дали первый срок. Тогда его имя впервые записали в большую книгу и он впервые попал в Безопасность. За воровство, но он наврядли бы вспомнил что украл. И уж точно бы не вспомнил зачем. Его родители вкалывали, чтобы всем его обеспечивать. И всё равно он воровал. Наверное, некоторые люди рождены, чтобы делать дурные вещи. Так ему сказал судья.

Он горстью зачерпнул кости и потряс их, а затем снова уронил на булыжники, наблюдая как они кувыркаются. Испытывая всё ту же радость, то же предвкушение.

Только что брошенные кости могут стать чем угодно, пока не перестанут крутиться. Он смотрел как они переворачиваются — шансы, ставки, его жизнь и жизнь северянина. Все людские судьбы в великом городе Талинсе переворачиваются вместе с ними.

Шестёрка и единица.

Дружелюбный слегка улыбнулся. Вероятность выбрасывания шестёрки и единицы второй раз подряд была один к восемнадцати. Кто-то, глядя наперёд в будущее, сказал бы — крупная ставка. Но если заглянуть в прошлое, как он сейчас — у остальных сочетаний не было шансов. Грядущее? Всегда изобилие возможностей. Прошедшее? Свершилось и застыло, как тесто стало хлебом.

Пути назад не бывает.

— Что говорят кости?

Дружелюбный зыркнул на него, собирая кости краем ладони. Он был большим, этот Трясучка, и не как палка, какими иногда бывают высокие людей. Сильный. Но не похож на крестьянина или чернорабочего. Не тугодум. Он шарил в деле. Существовали свои приметы и Дружелюбный их хорошо знал. В Безопасности приходится в миг вычислять исходящую от человека угрозу. Вычислять её и с ней разбираться, и всегда держать ухо востро.

Походу, солдат, и бывал в битвах — судя по его шрамам и выражению лица, а также по тому, как он смотрел, пока они выжидали пустить силу в ход. Как дома себя не чувствует, но внутренне готов. И непохоже что к бегству или к витанию в облаках. Редкие они, такие люди, что сохраняют голову когда возникают опасности. На толстом левом запястье северянина был шрам, который, если смотреть с нужной стороны, был похож на цифру семь. Сегодня семёрка счастливое число.

— Кости не говорят. Это же кости.

— Тогда зачем их бросаешь?

— Это же кости. Что я ещё могу с ними делать?

Дружелюбный прикрыл глаза, сжал кости в кулаке и прислонил к своей щеке, ощущая ладонью их тёплые, закруглённые края. Сколько они припасли для него сейчас, в ожидании пока он их откроет? Снова шесть и один? Внутри вспыхнуло радостное возбуждение. Вероятность выбросить шестёрку и единицу в третий раз была триста двадцать четыре к одному. Триста двадцать четыре было количеством камер в Безопасности. Добрый знак.

— Они здесь, — шепнул северянин.

Их было четверо. Трое мужиков и шлюха. Дружелюбный смог разобрать на холодном ветру лёгкое позвякивание её ночного колокольчика и смех одного из мужчин. Они пьяны, бесформенные очертания шатались по затемнённой аллее. Кости должны будут подождать.

Он вздохнул, аккуратно обернул их мягкой тканью, раз, два, три оборота, и надёжно укрыл их во тьме внутреннего кармана. Он бы и сам хотел, чтобы его надёжно укрыли во тьме, но расклад был таким, каким был. Отступать нельзя. Он встал и отряхнул с колен уличную пыль.

— Какой план? — спросил Трясучка.

Дружелюбный пожал плечами. — Шесть и один.

Он натянул капюшон и отправился, сгорбившийся, руки засунуты в карманы. Когда компания приблизилась, на них упал свет из окна наверху. Четыре вычурные карнавальные маски злобно косятся под пьяный хохот. У здоровенного мужика посередине было пухлое лицо с острыми глазками и наглой ухмылкой. Накрашенная женщина пошатывалась рядом с ним на высоких каблуках. Тощий, бородатый мужик слева глупо ей ухмылялся. Тот, кто справа утирал слёзы смеха с бледной щеки.

— А потом что? — взвизгнул он захлёбываяь, гораздо громче, чем было нужно.

— А ты чё думаешь? Я пинал его пока он не обосрался. — Снова раскат хохота, женский фальцет хихикнул контрапунктом басу здоровяка. — Я сказал: герцогу Орсо нравятся те, кто говорит "да", ты лживая…

— Гобба? — спросил Дружелюбный.

Тот резго повернул голову, улыбка угасала на рыхлом лице. Дружелюбный остановился. Он прошёл сорок один шаг с того места где бросал кости. Шесть и один дают семь. Семь раз по шесть это сорок два. Забери назад единицу…

— Ты кто? — прорычал Гобба.

— Шестёрка и единица.

— Что? — мужик справа оттолкнул Дружелюбного заплетающейся рукой.

— Свали, ты, ёбнут..

Тесак развалил его голову до самой переносицы. До того, как челюсть того, кто слева, успела до конца отвиснуть, Дружелюбный оказался на другой стороне дороги и проткнул его. Пять раз длинный нож погружался в кишки, затем Дружелюбный сделал шаг назад, полоснул его сбоку по горлу, пнул под ноги и опрокинул на мостовую.

На мгновение, пока Дружелюбный делал медленный и долгий выдох, настала тишина. В голове у первого зияла единственная громадная рана, чёрная каша мозгов заляпала перекрещенные глаза. У второго было пять ножевых уколов, и кровь лилась из перерезанной глотки.

— Хорошо, — сказал Дружелюбный. — Шесть и один.

Шлюха заорала, одну из напудренных щёк испачкали пятна крови.

— Ты мертвец! — проревел Гобба. Запнувшись, он отступил назад и теребил нож, что висел за поясом. — Я тебя убью! — Но нападать не решался.

— Когда? — спросил Дружелюбный, лезвия свободно свисали из его рук. — Завтра?

— Я тебя…

Дубинка Трясучки треснула о затылок Гоббы. Хороший замах, прямо в нужное место, сминая его колени легко как бумагу. Он завалился в отключке, дряблая шека тяжело плюхнулась на камни мостовой, нож загремел, выпав из обмякшего кулака.

— Нет, не завтра. Вообще никогда. — Женский вопль затих. Дружелюбный обратил к ней взор. — Почему ты ещё не убегаешь? — Она ринулась во тьму, вихляя на своих каблуках, всхлипывания отдавались эхом, следом нестройно побрякивал ночной колокольчик.

Трясучка угрюмо глядел на два расплывшихся на дороге трупа. Две кровавых лужи разлились между булыжников, соприкоснулись, пообщались и слились воедино. — Клянусь мёртвыми, — прошептал он на северном языке.

Дружелюбный пожал плечами. — Приезжай к нам в Стирию.

Кровавые указания

Монза, выпятив губы, глядела на свою руку в перчатке и сгибала три ещё действующих пальца. Сжать-разжать, сжать-разжать — она исследовала сочетание щелчков и хруста, что раздавалось при каждом сжатии руки. Она чувствовала странное спокойствие, признавшись, что её жизнь, если это можно назвать жизнью, сейчас колыхалась на лезвии бритвы.

Никогда не верь человеку там, где для него нет выгоды, — написал Вертурио, а убийство великого герцога Орсо и его приближённых никому не придут в голову как идея лёгкого заработка. Она могла верить этому молчаливому сидельцу не больше, чем Саджааму, а границы доверия тому лежали на том расстоянии, на которое она была в состоянии пописать. Сидевшее внутри чувство утверждало, что северянин был с ней более-менее честен, но ведь точно также она думала и об Орсо и в итоге это не принесло ей счастья. Для неё бы не стало большой неожиданностью, если бы они привели сюда улыбающегося Гоббу, готового уволочь её назад в Фонтезармо, чтобы там сбросить её с горы во второй раз.

Ей никому нельзя было верить. Но она не смогла бы сделать это одна.

Снаружи прошаркали торопливые шаги. Дверь, бухнув, распахнулась и трое ввалились внутрь. Трясучка находился справа. Дружелюбный слева. Гобба висел между ними, болтая головой, его руки закинуты на их плечи, носки сапог бороздят рассыпанные по земле опилки. Ну, кажется, этим двоим она может верить, во всяком случае пока.

Дружелюбный подтащил Гоббу к наковальне — куску чёрного в выбоинах железа, привинченного к полу посередине. Трясучка прилаживал цепь с кандалами на каждом конце, обматывая её вокруг основания. Всё это время с него не сходил насупленный вид. Будто у него были какие-то нравственные устои, с которыми это шло вразрез.

Устои — вещь хорошая, но в такое время как сейчас могут подбешивать.

Для заключённого и попрошайки двое мужчин работали слаженно. Не тратя времени или лишних движений. Ни признака нервозности от того, что они готовят убийство. С другой стороны Монза всегда обладала сноровкой подбирать правильных людей для заданий. Дружелюбный защёлкнул кандалы на толстых запястьях телохранителя. Трясучка потянулся и повернул шишку светильника, за стеклом затрепетало пламя, разливая свет по грязной кузнице.

— Приведи его в чувство.

Дружелюбный выплеснул на лицо Гоббы ведёрко воды. Тот, вдохнув воду, закашлялся. Потряс головой, смахивая с волос капли. Попытался встать и тут загремела цепь, притянув его обратно книзу. Он сердито глянул вокруг, сверкая жёсткими глазками.

— Вы тупые мрази! Вы покойники, вы, двое! Трупы! Чё, не знаете кто я? Не знаете на кого я работаю?

— Я знаю. — Монза старалась ступать плавно, как ходила раньше, но не смогла до конца с этим справиться. Хромая, она подошла к светильнику, откидывая капюшон.

Мясистое лицо Гоббы сморщилось. — Нет. Не может быть. — Глаза распахнулись шире некуда. Затем ещё шире. Шок, потом страх, потом ужас. Он отшатнулся — цепь слегка зазвенела. — Нет!

— Да. — И она, назло боли, улыбнулась. — Как поживаешь, блядина? Смотрю, Гобба, ты набрал вес. Даже побольше, чем я потеряла. Забавно дела идут. А там у тебя не мой ли камень?

На его мизинце был рубин, красный огонёк на чёрном железе. Дружелюбный наклонился, скрутил перстень с пальца и бросил ей. Он поймала его левой рукой. Последний подарок Бенны. Тот, которому они вместе радовались, поднимаясь верхом на гору, чтобы встретиться с герцогом Орсо. Тонкое кольцо поцарапали и немного погнули, но камень всё также кроваво искрился — цветом перерезанного горла.

— Слегка помялось когда ты пытался меня убить, а, Гобба? Прямо как и все мы? — Некоторое время ушло на неуклюжие попытки надеть кольцо на средний палец левой руки, в конце концов она, вкручивая, пропихнула его через костяшку. — На эту руку в самый раз. Хоть тут повезло.

— Стой! Мы можем договориться! — Теперь лицо Гоббы каплями покрывал пот. — Мы можем что-нибудь придумать!

— Я уже придумала. Правда, боюсь, не в силах предоставить тебе гору. — Она сдвинула с полки молот — цельный, с коротким молотовищем и тяжёлой стальной чушкой в качестве набалдашника — и сомкнув на нём левую руку почувствовала, как смещаются суставы пальцев.

— Поэтому взамен придётся разломать тебя им. Подержи его, ладно?

Дружелюбный завернул правую руку Гоббы и силой прижал её к наковальне. Царапающиеся пальцы бледно извивались на тёмном металле. — Тебе надо было меня добить.

— Орсо всё поймёт! Он узнает!

— Ну конечно. Когда я сброшу его с его собственной террасы, уж точно всё поймёт.

— У тебя ни за что не выйдет! Это он тебя убьёт.

— Он уже меня убил, помнишь? Эка невидаль.

Гобба сопротивлялся, на шее выступили вены. Но Дружелюбный, несмотря на всю массу телохранителя, держал крепко. — Ты не сможешь его побить!

— Может и нет. Думаю, поживём — увидим. Наверняка скажу только одно. — Она вскинула молот. — Без тебя.

Боёк опустился на его пальцы с лёгким металлическим звоном — один, два, три раза. Каждый взмах отдавался в её руке, вспыхивал болью в предплечье. Но гораздо меньшей болью, чем вспыхнула у Гоббы. Он задыхался, скулил, корчился — расслабленное лицо Дружелюбного прильнуло к его лицу, искажённому от натуги. Гобба отдёрнулся от наковальни, кисть свернулась набок. Когда молот со свистом врезался и сплющил её, Монза поняла, что усмехается. Следующий взмах пришёлся по запястью и оно почернело.

— Выглядит даже хуже чем моё. — Она пожала плечами. — Что-ж. Когда платишь долги, уплатить проценты считается признаком хорошего тона. Давай другую руку.

— Нет! — вопил Гобба, пуская слюни — Нет! Вспомни моих детей!

— Вспомни моего брата!

Молот крушил другую руку. Она наносила каждый удар аккуратно, не спеша, сосредоточенно. Кончики пальцев. Пальцы. Костяшки. Большой палец. Ладонь. Запястье.

— Шесть и шесть, — крякнул Дружелюбный, на фоне криков боли Гоббы.

В ушах Монзы стучала кровь. Она не была уверена, что правильно его расслышала.

— А?

— Шесть раз и шесть раз — он отступил от телохранителя Орсо и встал, потирая ладони. — Молотом.

— И? — огрызнулась она без понятия, что бы это значило.

Гобба неимоверно напрягая ноги, перегнулся через наковальню, волоча кандалы и разбрызгиваясь плевками, пока тщетно пытался сдвинуть громадную болванку изо всех своих сил. Почерневшие руки болтались.

Она наклонилась к нему. — Я тебе, что, вставать велела? — Молот с треском выбил его коленную чашечку. Он рухнул спиной на пол, набирая воздуха чтобы завопить, и тут молот снова хрустнул по его ноге и вставил кость на место. Неправильной стороной.

— Ух, ну и тяжкая работа, — она скривилась от приступа боли в плече, когда стаскивала куртку. — Но с другой стороны и я не такая проворная, как была. — Она закатала чёрный рукав рубашки, открывая длинный шрам на предплечье. — Ты мне постоянно твердил, что знаешь, как сделать женщину влажной, а, Гобба? Помниться я ржала над тобой. — Она утёрла лицо локтем. — Видишь, теперь я поняла. Отцепи его.

— Хорошо подумала? — спросил Дружелюбный.

— Боишься, что он тебя за ногу укусит? Давай загоним зверя. — Арестант пожал плечами, затем нагнулся чтобы отомкнуть наручники с запястий Гоббы. Трясучка хмуро глядел на неё из темноты. — Что не так? — резко спросила она. Он стоял молча.

Гобба подтягивался на локтях, пытаясь отползти по грязным опилкам в никуда, сломанная нога волочилась за ним. При этом издал нечленораздельный стон. Что-то наподобие тех, что издавала она, когда переломанная лежала у подножия горы под Фонтезармо.

— Хххееееееххххх…

Монза не получала и половины того удовольствия, на которое надеялась, и это разозлило её как никогда. В этих стонах было что-то чрезвычайно раздражающее. Её рука запульсировала болью. Она выдавила на лицо улыбку и поковыляла за ним, намереваясь порадоваться побольше.

— Должна сказать, я разочарована. Разве Орсо не хвастался постоянно, какой суровый твердокаменный мужик у него в телохранителях? Я думаю, сейчас мы узнаем насколько ты на самом делё твёрд. Помягче, чем вот этот молоток, я бы…

Её нога поскользнулась и она взвизгнула, когда припала на лодыжку и зашаталась возле выложенного кирпичом горна, упираясь, чтобы выпрямиться, на левую руку. У неё ушла секунда, чтобы обнаружить, что эта штука всё ещё обжигающе горяча.

— Говно! — споткнувшись в обратную сторону как клоун, она лягнула ведро и окатила грязной водой всю ногу. — Блядь!

Она наклонилась над Гоббой и неожиданно в сердцах хлестнула его молотком, злая от того, что умудрилась опозориться. — Сволочь! Сволочь! — Он хрипел и перхал, когда стальной боёк с глухим стуком врезался в его рёбра. Пытаясь свернуться, перекрутил ей ногу, почти что повалив на себя.

Боль копьём пронзила её бедро, заставив пронзительно крикнуть. Она колошматила его молотовищем в висок, пока не оторвала наполовину ухо. Трясучка сделал шаг вперёд, но она уже вырвалась. Гобба завыл и как-то сумел подтянуться чтобы сесть, прислонившись к огромной бочке с водой. Его руки раздулись вдвое больше их обычного размера. Багровые, свисающие варежки.

— Проси! — прошипела она — Умоляй, жирный пидор!

Но Гобба был слишком занят, рассматривая котлету на конце своего предплечья, и при этом крича. Сиплые, отрывистые, плаксивые крики.

— Кто-нибудь может услышать. — Хотя, судя по виду, Дружелюбному вообще было всё равно.

— Тогда лучше заткни его.

Сиделец наклонился над бочкой сзади, с проволокой в ладонях. Подцепил Гоббу за шею и сильно дёрнул кверху, оборвав его вопли до едва слышного лепета.

Монза присела перед ним на корточки, так чтобы их лица были вровень. Её колени жгло, пока она глядела как проволока впивается в его толстую шею. Точно также как раньше впивалась в неё.

Шрамы от проволоки на её собственной шее щекотало. — Каково это? — Она быстро перевела взгляд на его лицо, пытаясь выжать для себя оттуда хоть каплю удовлетворения. — Каково это? — Хотя никто не знал это лучше неё. Гоббы выпучил глаза, его челюсть задрожала, превращаясь из розовой в красную, затем в фиолетовую. Она оттолкнулась и встала. — Я бы сказала, что это бесполезная трата хорошего мяса. Но это не так.

Она закрыла глаза и расслабленно откинула голову. Глубоко втянула носом воздух, поднимая вверх крепко зажатый в руке молот.

— Предал меня и оставил в живых?

Орудие опустилось между поросячьих глаз Гоббы, резко хлопнув, будто раскалывал каменный блок. Спина телохранителя изогнулась в дугу, рот распахнулся будто зевая, но оттуда не вылетело ни звука.

— Отнял у меня руку и оставил в живых?

Молот попал ему в нос и сделал вмятину наподобие разбитого яйца. Тело обмякло, перебитая нога дёргивалась и дёргалась.

— Убил моего брата и оставил меня в живых?

Последний взмах разбил ему череп. Чёрная кровь пузырилась по багровой коже. Дружелюбный отпустил проволоку, и Гобба соскользнул набок. Легко и даже изящно, он перекатился вниз лицом и замер.

Мёртв. Не надо быть знатоком, чтобы это заметить. Монза сморщилась, когда силой разжала ноющие пальцы и молот с грохотом упал вниз. Его боёк отсвечивал красным, к одному из уголков прилип пучок волос.

Один мёртв. Шесть осталось.

— Шесть и один, — пробормотала она про себя. Дружелюбный уставился на неё, выкатив глаза, и она не понимала в чём дело.

— На что это похоже? — Трясучка, наблюдая за ней из тени.

— Что?

— Месть. От неё лучше себя чувствуешь?

Монза не была уверена, что чувствует что-то помимо боли, бьющейся в обожжённой руке и в сломанной руке, вверху бёдер и в голове. Бенна всё также мёртв, она всё так же переломана. Она стояла нахмурившись и не отвечала.

— Хочешь, чтоб я от него избавился? — Дружелюбный махнул рукой на труп — в другой руке сверкнул тяжёлый тесак.

— Обеспечь, чтобы его не нашли.

Дружелюбный схватил Гоббу за лодыжку и поволок обратно к наковальне, оставляя в опилках кровавый след. — Разрублю его. В подвале. Он достанется крысам.

— Лучше, чем он того заслужил. — Но Монза почувствовала лёгкую дурноту. Ей требовалось покурить. Закончить этот день. Дым бы успокоил её нервы. Она достала небольшой кошелёк, тот в котором было пятьдесят серебренников, и швырнула его Трясучке.

Монеты брякнули друг о друга, когда он его поймал. — Это оно?

— Это оно.

— Добро. — Он замялся, как будто хотел что-нибудь сказать, но ничего не мог придумать. — Мне жаль твоего брата.

Она взглянула в его освещённое лампой лицо. Всматриваясь по настоящему, пытаясь его разгадать. Он знал о ней и об Орсо где-то, примерно, ничего. Почти ничего и обо всём остальном, если судить с первого взгляда. Но он умел драться, она сама это видела. Он один вошёл в логово Саджаама, а для этого нужна храбрость. Человек не робкий, возможно с принципами. Гордый человек. Это значит, что у него может быть и немного верности, если бы ей удалось ею завладеть. А верные люди были в Стирии редким товаром.

Она никогда не была надолго одна. Бенна всегда был с ней рядом. Во всяком случае, позади неё. — Тебе жаль.

— Да. У меня был брат. — Он стал поворачиваться к двери.

— Тебе нужна ещё работа? — Она неотрывно держала на нём свой взгляд, подходя ближе, и одновременно с этим, просунула здоровую руку за спину и отыскала там рукоять кинжала. Он знал её имя, и имя Орсо и Саджаама, и этого хватало, чтобы их убили десять раз подряд. Так или иначе, ему придётся остаться.

— Ещё такая же работа? — Он бросил вниз мрачный взгляд на окровавленные опилки под сапогами.

— Убийство. Можешь произнести вслух. — Она задумалась, куда стоит нанести удар: пониже в грудь, или повыше в челюсть, или подождать, пока он повернётся, и заколоть его в спину. — А ты думал, о чём я тебя попрошу? Подоить козу?

Он покачал головой, длинные волосы всколыхнулись. — Может для тебя это прозвучит глупо, но я приехал сюда начать новую жизнь. Стать лучше. У тебя свои причины, наверняка, но по мне так это фуфло, шаг по кривой дорожке.

— Ещё шестерых.

— Нет. Нет. Я всё. — Как будто сам себя пытался убедить. — Мне всё равно сколько ты…

— Пять тысяч серебренников.

Его рот уже открылся, чтобы снова сказать "нет", но на этот раз оттуда не вылетело ни слова. Он уставился на неё. Сначала потрясённо, потом задумчиво. Прикидывая, насколько же это на самом деле огромная сумма. Что он сможет на эти деньги купить. Монза всегда обладала сноровкой определять человеку цену. Своя была у каждого.

Она шагнула вперёд, посмотрев ему прямо в лицо. — Ты хороший человек, я вижу, и ты твёрд. Такой мне и нужен. — Она быстро перевела взгляд на его рот и снова подняла глаза. — Помоги. Мне нужна твоя помощь, а тебе нужны мои деньги. Пять тысяч монет. Существенно легче начать новую жизнь, когда при тебе столько денег. Не отказывайся. Вот что скажу — с ними ты бы смог купить половину Севера. Стать королём.

— Кто сказал, что я хочу быть королём?

— Ну станешь королевой, раз тебе так нравится. Я лишь могу сказать, чего тебе не придётся делать уж точно. — Она наклонилась, так близко, что почти что дышала ему в шею. — Вымаливать работу. По мне так это неправильно, что гордый мужчина, такой как ты, влачит жалкое существование. Покамест. — И она отвела взгляд. — Силой я тебя не заставляю.

Он стоял там, взвешивая кошелёк. Только она уже убрала руку от ножа. Она уже знала, что он ответит. Для каждого деньги означают разное, как писал Бьяловельд, но всегда нечто хорошее.

Когда он поднял взгляд, его лицо стало жёстким. — Кто он, кого мы убьём?

Самое время, чтобы ей повернуться с ухмылкой и увидеть, как Бенна ухмыляется в ответ. Мы снова выиграли. Но Бенна погиб, а мысли Монзы были о том, кто следующим к нему присоединится. — Банкир.

— Ба… кто?

— Человек, который считает деньги.

— Он зарабатывает деньги, считая деньги?

— Совершенно верно.

— Тут, внизу, у вас, здешних, странные обычаи. Что он натворил?

— Он убил моего брата.

— Снова месть, да?

— Снова месть.

Трясучка кивнул. — Ну тогда считай, что я вписываюсь. Что будем делать?

— Помоги Дружелюбному вынести мусор, а ночью мы уедем. Больше нельзя околачиваться в Талинсе.

Трясучка провёл взглядом в сторону наковальни и отрывисто выдохнул. Затем вытащил кинжал, что она ему дала и пошёл, перешагивая мусор, туда, где Дружелюбный начинал работу над телом Гоббы. Монза посмотрела вниз, на левую руку и стёрла пару кровавых точек с тыльной стороны. Пальцы немного дрожали. От того, что она совсем недавно убила человека, от того что не убила прямо сейчас, либо от того что ей необходимо покурить — она точно не знала.

Может, от всех трёх причин.

II. Вестпорт

Постепенно к яду привыкают.

Виктор Гюго.

Первый год им всё время нехватало еды, и Бенне приходилось попрошайничать в деревне, пока Монза работала в поле и искала в лесах подножный корм.

На второй год они собрали урожай получше, и обустроили участок за амбаром. К тому времени как начались метели, и снег превратил долину в белое безмолвие, они набрали хлеба у старого мельника Десторта.

На третий год повезло с погодой и дождь приходил как раз вовремя, и верхнее поле у Монзы густо заколосилось. Так же густо и обильно, как всегда выращивал отец. Цены стояли высокие из-за неприятностей на границе. У них могли появится деньги, и они смогли бы залатать крышу и купить Бенне нормальную рубашку. Монза смотрела как ветер волнами колышет пшеницу и чувствовала гордость от того, что создала что-то своими руками. Ту гордость, о которой часто говорил отец.

За пару дней до жатвы она простнулась ночью и услышала звуки. Она потрясла Бенну, спавшего рядом, и рукой зажала ему рот. Взяла отцовский меч, потихоньку раскрыла ставни и вместе с братом вылезла в окно и спрятались в лесу, укрывшись в ежевике за деревом.

Снаружи у входа в дом виднелись чёрные фигуры, во тьме ярко горели факелы.

— Кто они?

— Шшшш.

Она слышала, как выбили дверь, как вломились в амбар и внутрь дома.

— Что они хотят сделать?

— Шшшш.

Они высыпали на поле и погрузили в него свои факелы и огонь ел пшеницу, пока не превратился в ревущее пламя. Она слышала как кто-то ликовал. Кто-то другой ухохатывался.

Бенна смотрел не отрываясь, лицо тускло отсвечивало переливающимся оранжевым светом, на худых щёчках блестели дорожки слёз. — Но зачем же они… зачем же они…?

— Шшшш.

Монза смотрела как дым клубясь, поднимался в ясную ночь. Все её труды. Весь её пот и боль. Она стояла там ещё долго, после того как те люди ушли и смотрела на пожарище.

Утром собралось много народа. Люди со всей долины, суроволицые и исполненные мести. Во главе был старый Десторт с мечом у бедра и тремя сыновьями позади.

— Стало быть через вас они тоже прошли, так? Вам повезло, что вы живы. Они убили Креви вместе с женой, вверх по долине. Их сына тоже.

— Что вы будете делать?

— Мы собираемся их выследить, а затем собираемся их повесить.

— Мы придём.

— Ты бы лучше…

— Мы придём.

Десторт не всю жизнь мельничал и дело знал туго. Они обнаружили налётчиков на следующий вечер, те прокладывали путь к югу и остановились у костров в лесу, даже не выставив нормально часовых. Скорее воры, чем солдаты. Среди них были и крестьяне, просто в основном с другой стороны границы, вот они и рассчитывались за свои выдуманные обиды, пока их лорды были слишком заняты улаживая свои.

— Кто не готов убивать пусть останется здесь. — Десторт вытащил меч, остальные взялись за тесаки, топоры и самодельные копья.

— Подожди, — шептал Бенна, цепляясь за локоть Монзы.

— Нет.

Она бежала тихо и незаметно, в руке отцовский меч, по чёрным деревьям плясали огоньки. Слышала плач, лязг металла, свист тетивы. Выбежала из кустов. Двое людей склонились над костром, из котелка на огне валил пар. У одного была жидкая бородёнка, в кулаке сжат дровяной топор. Не успел он поднять его и наполовину, как Монза хлестнула его по глазам и он с воплем рухнул. Другой повернулся, чтобы бежать, но она ткнула его в спину, прежде чем он успел сделать шаг. Бородатый всё ревел и ревел, прижимая руки к лицу. Она ударила его в грудь и он со стоном выдохнул пару раз, а потом замер.

Она хмуро смотрела на два тела, пока звуки битвы медленно затихали. Из деревьев выполз Бенна. Он снял кошелёк бородатого с его пояса и вывалил себе в ладонь клин серебрянных монет.

— У него есть семнадцать серебренников.

Это было вдвое больше, чем стоил весь урожай. Он протянул ей кошель другого, вытаращив глаза. — У этого тридцать.

— Тридцать? — Монза глядела на кровь на отцовском мече, и думала о том, как странно, что она стала убийцей. Как странно, что это оказалось таким легким делом. Легче, чем добывать пропитание копаясь в каменистой почве. Гораздо, гораздо легче. Впоследствии, она всё ждала, когда же на неё снизойдут угрызения совести. Она ждала долго.

Не снизошли.

Отрава

Это был как раз такое послеполуденное время, какое больше всего нравилось Морвееру. Свежо, даже морозно, но совершенно тихо, безупречно ясно. Яркое солнце сверкало сквозь голые чёрные ветки садовых деревьев, находило редкое золото среди винтов и реек тусклого медного треножника, высекало бесценные искры в путанице запотевшей стеклянной посуды. Не было ничего чудеснее, чем в такой денёк работать на улице, с добавочным преимуществом от того, что любые выделившиеся смертельные испарения улетучатся безо всякого вреда. В конце концов, людей профессии Морвеера слишком часто отправляли на тот свет их собственные вещества, и он не намеревался вступать в их ряды. Это нанесло бы непоправимый урон его репутации, не говоря уж обо всём остальном.

Морвеер улыбнулся над колеблющемся пламенем горелки, покачивая головой в такт нежному постукиванию охладителя и реторты, умиротворяющему шуму улетающего пара, старательному шипению и бульканью реагентов. Тем, что и свист клинка для мастера-оружейника, тем что и звон монет для мастера-коммерсанта, были для Морвеера эти звуки. Так звучит прекрасно выполненная работа. Поэтому он с приятным удовлетворением наблюдал за сморщенным от сосредоточенности лицом Дэй сквозь искажающее стекло конусообразной колбы.

Её лицо несомненно было прелестным: в форме сердечка, обрамлённое светлыми кудряшками. Но это была обыкновенная и совершенно безобидная разновидность прелести, ещё более смягчённая обезоруживающей аурой невинности. Лицо, созданное чтобы притягивать добрые взгляды и не вызывать кривотолков. Лицо, легко стирающееся из памяти. Из-за лица-то в основном Морвеер её и выбрал. Он не привык подходить к делу спустя рукава.

В глубине охладителя из влаги вырос бриллиант. Он растягивался, распухал и наконец, оторвался и полетел, искрясь как комета, и неслышно упал на дно пробирки.

— Превосходно, — прошептал Морвеер.

Другие капельки набухали и падали торжественной чередой. Последняя из них неохотно держалась на краю и Дэй пришлось потянуться и деликатно щёлкнуть по стеклу. Капля упала и присоединилась к остальным, и стала для всего мира обычной водичкой на дне пробирки. Чуть-чуть. Едва хватит чтобы кому-то промочить губы.

— А теперь осторожнее, моя дорогая. Будь очень, очень аккуратна. Твоя жизнь висит на волоске. Твоя, и моя тоже.

Она прижала язык к нижней губе, чрезвычайно осторожно открутила охладитель и положила его в лоток. За ним последовали остальные части аппарата, медленно, деталь за деталью. У неё, ученицы Морвеера, были чудесные, мягкие руки. Шустрые и твёрдые, какими, разумеется, им и положено быть. Она осторожно вдавила пробку во флакон и поднесла его на свет. Лучи солнца превращали крошечную порцию вещества в жидкие бриллианты, и она улыбнулась. Невинной, прелестной, и да, нисколько не запоминаемой улыбкой. — Он неказист на вид.

— В этом-то вся и суть. Он бесцветен, не имеет запаха или вкуса. И всё же! Бесконечно мельчайшая капля, вдох тончайшего испарения, нежнейшее касание кожи убьёт человека за считанные минуты. От него не существует противоядия, нет снадобья, нет иммунитета. Воистину… это Король Ядов.

— Король Ядов, — выдохнула она с соответствующим ситуации благоговением.

— Прими это знание близко к сердцу, моя дорогая, и используй только в крайней беде или крайней нужде. Только против самой опасной, подозрительной и коварной из целей. Только против тех, кто близко знаком с искусством отравителя.

— Я понимаю. Всегда первым делом убедись.

— Совершенно верно. Это самый дорогой из уроков. — Морвеер отодвинулся на стуле, сложив пальцы домиком. — Теперь ты знаешь глубочайшую из моих тайн. Твоё ученичество закончено, но… я надеюсь ты продолжишь, в качестве моего ассистента.

— Для меня было бы честью остаться служить вам. Мне ещё нужно так много узнать.

— Как и всем нам, дорогая. — Морвеер вздёрнул голову от отдалённого звона привратного колокола. — Как и всем нам.

Два силуэта спускались к дому по длинной тропе через оранжерею. Морвеер выхватил подзорную трубу и выдвинул к ним окуляр. Мужчина и женщина. Он очень высок и при этом выглядит мощным, одет в поношенную куртку, качаются длинные волосы. Судя по внешности — северянин.

— Дикарь, — пробормотал он себе под нос. Такие люди склонны к суевериям и жестокости, и он их презирал.

Теперь он навёл трубу на женщину, пусть она и была одета по мужски. Она решительно смотрела вперёд, прямо на дом. Собственно, впечатление было такое, что она смотрит прямо на него самого. Угольно-черные волосы окаймляли её, без сомнения красивое, лицо. Но это была тревожная, причиняющая беспокойство разновидность красоты, подчёркнутая молчаливым стремлением к неотвратимой цели. Лицо от которого одновременно исходят угроза и вызов. Лицо, которое мельком увидев быстро забыть не сможет никто. Конечно красотой ей не сравниться с его, Морвеера, матерью, но кто бы с ней сравнился? Его мать обладала почти что неземной внешностью. Её чистая улыбка, отмеченная поцелуем солнца, навсегда запечатлелась в памяти Морвеера, как будто она была…

— Посетители? — спросила Дэй.

— Это та баба, Муркатто. — Он побарабанил пальцами о стол. — Убери всё отсюда. И помни — крайне бережно и осторожно! Потом принеси вина с пирожными.

— Хотите, чтобы в них что-нибудь было?

— Только сливы и абрикосы. Я собираюсь встречать гостей, а не убивать их. — По крайней мере пока не услышит, что они скажут.

Пока Дэй быстренько убирала со стола, накрывала его скатертью и придвигала вокруг стулья, Морвеер принял простейшие меры предосторожности. Затем он уселся на стул, скрестил перед собой наполированные сапоги до колен и сложил на груди руки — самый обычный провинциальный джентльмен наслаждается у себя в поместье зимним воздухом. В конце концов, разве он этого не заслужил?

Когда его посетители подошли совсем близко к дому, он поднялся со своей самой заискивающей улыбкой. Баба Муркатто шла еле заметно прихрамывая. У неё хорошо получалось это скрывать, но спустя долгие годы ремесла Морвеер заострил своё восприятие до остроты бритвы и не упускал ни одной мелочи. У правого бедра она носила меч, и на вид, должно быть, неплохой, но он не уделил мечу особого внимания. Грубые, безыскусные орудия. Джентльмену допустимо их носить, но только вульгарный грубиян стал бы действительно им пользоваться. Перчатка на правой руке наводила на мысль, что она предпочитает там что-то скрывать, потому что левая рука осталась открытой, и щеголяла кроваво-алым камнем, величиной с ноготь его большого пальца. Если это, как несомненно подразумевалось, рубин, то его стоимость многообещающе огромна.

— Я…

— Вы Монцкарро Муркатто, генерал-капитан Тысячи Мечей, до последнего времени на службе у герцога Орсо Талинского. — Морвеер подумал, что лучше избегать её правой руки в перчатке, и протянул свою левую, ладонью вверх, жестом скромности и согласия. — Один кантийский господин от нашего общего знакомого, некоего Саджаама, просил меня ожидать вашего визита. — Она ответила коротким рукопожатием, твёрдым и деловым. — А ваше имя, друг мой? — Морвеер вкрадчиво наклонился вперёд и обхватил большую правую руку северянина обеими своими.

— Коль Трясучка.

— Разумеется, разумеется. Я всегда находил ваши северные имена очаровательно живописными.

— Какими-какими находил?

— Славными.

— О.

Морвеер подержал его руку ещё мгновение, прежде чем отпустить. — Умоляю присесть. — Он улыбнулся продиравшейся к стулу Муркатто — на её лице был тончайший призрак гримасы. — Должен признаться, определённо не ожидал от вас такой красоты.

Она нахмурилась. — А я не ожидала от вас такой любезности.

— О, поверьте, я могу быть решительно нелюбезным, когда потребуется. — Дэй молча появилась и выставила на стол тарелку сладких пирожных и бутылку вина с бокалами на подносе. — Но сейчас это едва-ли потребно. Вина?

Посетители обменялись тяжкими взглядами. Морвеер ухмыльнулся потянув пробку и разлил себе бокал. — Вы оба наёмники, но могу предположить, что вы не грабите, не угрожаете и не вымогаете деньги у каждого встречного. Точно также и я не травлю всех своих знакомых. Он шумно отхлебнул, как будто показывал полнейшую безопасность этого действия. — Кто бы тогда мне платил? С вами ничего не случиться.

— Тем не менее, простите, если мы сохраним трезвость.

Дэй потянулась за пирожным. — Можно мне…

— Насыщайся. — Затем к Муркатто — Стало быть вы пришли сюда не за моим вином.

— Нет. У меня для вас работа.

Морвеер ковырял кожу у ногтей. — Я так понимаю, что это смерть великого герцога Орсо и всяких прочих. — Монза сидела не открывая рта, но ему пришлось продолжить, будто она потребовала объяснений. — Вряд ли необходим выдающийся интеллект чтобы произвести это умозаключение. Орсо объявил, что вас и вашего брата убили агенты Лиги Восьми. Затем я услыхал от вашего и моего друга Саджаама, что вы не столь мертвы, как говорят. Раз уж не произошло ни исполненного слёз воссоединения с Орсо, ни радостных заявлений о вашем чудесном выживании, мы можем взять за данность, что осприйские убийцы были на самом деле… фантазией. Герцог Талинский — человек примечательно ревнивого нрава, и множество ваших побед сделали вас чересчур популярной по мнению вашего хозяина. Я попал близко к цели?

— Весьма близко.

— Тогда примите мои сердечные соболезнования. Ваш брат, как видно, не смог быть с нами, а я знал, что вы были неразлучны. — Тут её холодные голубые глаза воистину покрылись льдом. Рядом беззвучно и мрачно высился северянин. Морвеер осторожно прочистил горло. Клинки может быть и безыскусные орудия, но меч в животе убивает умных людей совершенно точно также, как и глупых. — Вы понимаете, что в своём ремесле я самый лучший.

— Факт, — сказала Дэй, отцепляясь на мгновение от лакомства. — Неоспоримый факт.

— Множество людей из высшего общества, на ком я применял свои навыки, могли бы в этом присягнуть, но, естественно, они не в силах.

Дэй печально покачала головой. — Ни один.

— Так что вы скажете? — спросила Муркатто.

— Лучшее стоит денег. Больше денег, чем, наверное, вам, потерявшей работодателя по карману.

— Вы слышали о Сомену Хермоне?

— Знакомое имя.

— Не для меня, — сказала Дэй.

Морвеер взял на себя разъяснения. — Хермон был одиноким беженцем из Канты, поднявшимся, похоже, до самого богатого торговца в Мусселии. Роскошь, окружавшая его жизнь стала знаменитой, его размах — легендарным.

— И?

— Увы, он был в городе когда Тысяча Мечей на службе у герцога Орсо, тайком захватила Мусселию. Людские потери свели к минимуму, но город разграбили, и о Хермоне с тех пор никто не слышал. И о его деньгах. Была версия, что этот купец, как часто делают купцы, колоссально преувеличивал своё состояние, и помимо ярких и знаметитых внешних атрибутов владел, собственно говоря… ничем. — Морвеер медленно глотнул вина, следя за Муркатто поверх краешка бокала. — Но некоторым другим известно, пожалуй, поболее моего. Командирами этой локальной кампании были… как же их звали-то? Вроде бы брат и сестра… я прав?

Она уставилась в ответ несгибаемым взглядом. — Хермон был гораздо богаче, чем это показывал на людях.

— Богаче? — Морвеер изогнулся на стуле. — Богаче? Ё-моё! Муркатто ведёт в счёте! Смотрите, как я ёрзаю при упоминании о столь бескрайней сумме имеющегося у вас в изобилии золота! Не сомневаюсь, достаточной, чтобы оплатить мои скудные чаевые целых две дюжины раз и ещё сверх того! Что ж… неодолимая жадность полностью меня… — Он поднял ладонь и шлёпнул ею по столу с громким треском — Парализовала.

Северянин медленно накренился набок, съехал со стула и бухнулся на разровненный торф под плодовыми деревьями. Он мягко перекатился на спину, колени подняты вверх, в точности повторяя форму, принятую им пока он сидел. Тело отвердело как деревянная колода, глаза беспомощно устремлены к небу.

— Ах, — прокомментировал Морвеер, уставившись через стол. — Полагаю, теперь в счёте ведёт Морвеер.

Муркатто стрельнула глазами вбок, затем обратно. Волна судорог пробежала по одной стороне её лица. Рука в перчатке задёргалась, стуча о столешницу, а затем легла неподвижно.

— Сработало, — прошептала Дэй.

— Разве ты могла во мне усомниться? — Морвеер, ничего так не любивший, как внимающую ему аудиторию, не мог устоять перед объяснениями, как всё это было проделано. — Сперва нанёс масло желтосемени себе на руки. — Он поднял их, растопырив пальцы. — Чтобы предотвратить воздействие на меня агента, ну, вы понимаете. В конце концов, я бы не хотел внезапно сам оказаться парализованным. Это был бы сугубо неприятный опыт! — он похихикал сам себе, и к нему тоном выше присоединилась Дэй, наклонившись проверить пульс северянина и сжимая зубами второе пирожное.

— Активная добавка — вытяжка паучьего яда. Чрезвычайно действенная, даже через прикосновение. Раз я подольше подержал его руку, ваш друг получил дозу потяжелее. Повезёт, если он сможет сегодня шевелиться… если я, конечно, позволю ему шевелиться снова. У вас, однако, должна была остаться власть над речью.

— Сволочь, — прохрипела Муркатто сквозь застывшие губы.

— Вижу, что осталась. — Он поднялся, плавно скользнул вокруг стола и облокотился рядом с ней. — Действительно, я должен принести извинения, но ты понимаешь, что я, как до этого и ты, нахожусь на шаткой вершине моей профессии. Мы, обладатели исключительных навыков и достижений обязаны принимать исключительные меры предосторожности. Сейчас, когда нам не препятствует твоя способность двигаться, мы можем с абсолютной прямотой поговорить на тему… великого герцога Орсо. — Он прополоскал рот вином, посмотрел как птичка снуёт меж ветвей. Муркатто ничего не ответила, но в этом не было нужды. Морвеер был рад говорить за обоих.

— Я вижу, что с тобой произошла ужасная неприятность. Предал тот, кто столь многим был тебе обязан. Любимый брат убит, а ты возродилась… не совсем прежней. Моя собственная жизнь изобиловала мучительными превратностями, поверь, поэтому я полностью на твоей стороне. Но мир до краёв наполнен ужасным, и мы, его скромные представители, можем менять его лишь… по чуть-чуть. — Он поднял брови на шумно чавкающую Дэй.

— Что? — пробурчала она с полным ртом.

— Чтоб тебе не быть потише? Я тут разъяснять пытаюсь. — Она пожала плечами, облизывая пальцы и нарочно чмокая. Морвеер испустил вздох неодобрения. — Беспечность молодости. Она научится. Пришла пора всем нам маршировать в одном направлении, а, Муркатто?

— Только, блядь, без философии, — просипела она сквозь сжатые губы.

— Тогда давай обратимся к нашим практикам. С твоей замечательной помощью Орсо сделался самым могущественным человеком в Стирии. Не буду делать вид, что у меня есть твои способности к пониманию всех военных тонкостей, но не нужно же быть Столикусом, чтобы осознать, что вследствие твоей славной победы у Высокого Берега в прошлом году Лига Восьми сейчас на грани гибели. Когда наступит лето, Виссерин спасёт только чудо. Осприйцев вынудят к миру, ну или сокрушат, в зависимости от настроения Орсо, которое, как тебе известно гораздо лучше большинства людей, более склонно к сокрушению. С окончанием года, исключая случайности, Стирия всё-таки обретёт короля. Кровавым Годам настанет конец. — Он осушил бокал и широко взмахнул им — Мир и процветание для всех и вся, непременно! Новая прекрасная жизнь? Если только ты не наёмник, я полагаю.

— И не отравитель.

— С другой стороны, нам отыскать работодателя легче лёгкого даже в мирное время. В любом случае, отмечу, что умерщвление великого герцога Орсо — помимо явной невыполнимости этого задания — не служит ничьим интересам. Ни даже твоим. Оно не вернёт обратно ни твоего брата, ни руку, ни ноги. — Её лицо не дрогнуло, но в этом видимо была заслуга паралича. — Попытка, более чем вероятно, закончится твоей смертью, а возможно даже моей. Я скажу, что ты должна бросить это безумие, дорогая Монцкарро. Должна немедленно остановиться, и в дальнейшем никогда об этом не вспоминать.

Её глаза были безжалостны, как два сосуда с ядом. — Только смерть остановит меня. Моя или Орсо.

— Невзирая на цену? Невзирая на боль? Невзирая, кто погибнет на этом пути?

— Невзирая, — прорычала она.

— Степень твоей приверженности начинает меня убеждать.

— Всё что угодно! — Не слова, а вопль.

Морвеер воистину воссиял. — Тогда мы сможем договориться. На таком основании, и ни на каком ином. Во что я никогда не ввязываюсь, Дэй?

— В полумеры, — промурлыкала его ассистентка, оглядывая единственное оставшееся на тарелке пирожное.

— Правильно. Сколькерых мы убиваем?

— Шестерых, — ответила Муркатто, — включая Орсо.

— Тогда моя ставка будет десять тысяч серебренников за каждого из второстепенных, уплаченная по получению доказательств их упокоения, и пятьдесят тысяч за самого герцога Талинского.

Её лицо свело лёгкой судорогой — Вести дела, когда клиент беспомощен — дурной тон.

— Хороший тон нелеп при разговоре об убийстве. В любом случае, я не торгуюсь.

— Значит мы договорились.

— Я так рад. Пожалуйста, антидот.

Дэй вытащила пробку из стеклянного графина, опустила самый кончик тоненького ножа в тягучий осадок на его дне и вручила ему, протянув отполированной рукояткой вперёд. Он промедлил, всматриваясь в холодные голубые глаза Муркатто.

Всегда первым делом убедись. Эта женщина, прозванная Талинской Змеёй, опасна до предела. Если б Морвеер и не знал об этом по её репутации, по их разговору и по той работе, что она ему пообещала, он смог бы всё понять бросив единственный взгляд. Он совершенно серьёзно задумался о возможности дать ей заместо противоядия немного смертельной стали, сбросить её северного дружка в реку и забыть обо всём этом деле.

Но убить великого герцога Орсо, могущественнейшего человека в Стирии? Одним ловким поворотом, с помощью своего искусства, изменить течение истории? И отголосок если не имени, то его деяний, пройдёт сквозь века? Какая другая невыполнимая задача смогла бы прекраснее увенчать его карьеру? Сама мысль об этом растягивала шире его улыбку.

Он испустил долгий вздох. — Надеюсь, я об этом не пожалею. — И он ударил кончиком ножа по тыльной стороне ладони Муркатто, единственная бусинка тёмной крови медленно выросла на коже.

За пару секунд антидот уже начал действовать. Она сморщилась, медленно поворачивая голову в одну сторону, а затем в другую, разрабатывая мышцы лица. — Удивлена, — сказала она.

— Правда? Почему же?

— Я ожидала встретить Великого Отравителя. — Она потёрла отметину на обратной стороне ладони. — Кто бы мог подумать, что мне попадётся какой-то мелкий хер?

Морвеер почувствовал, как исчезает его усмешка. Но конечно у него ушло лишь мгновение, чтобы восстановить самообладание. Он тут же погасил смешок Дэй резким недобрым взглядом. — Надеюсь, твоя временная беспомощность не стала таким уж большим неудобством. Меня простили, правда? Если мы с тобой будем сотрудничать, то я не хотел бы трудиться под сенью личной неприязни.

— Конечно. — Она приводила в движение плечи, в уголке губ был намёк на улыбку. — Мне нужно то, что у тебя, а ты хочешь то, что у меня. Сделка есть сделка.

— Отлично. Восхитительно. Не… передаваемо. — И Морвеер одарил их своей самой великолепной улыбкой.

Но он не верил ни на миг. Это самое смертельное задание от самого смертельного нанимателя. Монцкарро Муркатто, знаменитый Мясник Каприла, не была личностью, склонной прощать. Его не простили. И рядом не стояло. С этого момента ему придётся убеждаться и первым делом, и вторым и третьим.

Наука и магия

Трясучка осадил коня наверху, на гребене подъёма. Ниже по склону расстилался пейзаж — мешанина темных полей, тут и там ютились хутора и деревни, стояли отряды голых деревьев. Не более чем в дюжине миль впереди виднелась полоса чёрного моря, кривая линия широкой бухты и бледная короста города вдоль её края. Крохотные башни скучковались на трёх холмах над холодной морской гладью под серым стальным небом.

— Вестпорт, — произнёс Дружелюбный, затем щёлкнул языком и тронул поводья.

Чем ближе они к этому чертову месту, тем беспокойнее становился Трясучка. И тем противней, промозглей и унылей становилось вокруг. Он нахмурился на Муркатто, что на собственной лошади скакала впереди, подняв капюшон. Чёрная фигурка в чёрном поле. По дороге громыхая крутились колёса повозки. Кони фыркали и били копытами. На голых полях каркала пара ворон. И никто не разговаривал.

Всю дорогу сюда их компания ехала мрачно. Но ведь и на уме у них была мрачная цель. Не что иное как убийство. Трясучка размышлял, как бы тут поступил его отец, Гремучая Шея, тот кто цеплялся за старые традиции так же крепко, как усатый рак за лодку, и всегда выбирал правильный путь. Убийство же за деньги того, кого никогда раньше не встречал, как не крути, по этой мерке не подходит.

Внезапно до него донёсся раскат хохота. Дэй с недоеденным яблоком в руке примостилась на повозке рядом с Морвеером. Трясучка до сих пор слышал маловато смеха, и его потянуло туда, как мотылька на огонь.

— Что тут у вас забавного? — спросил он, заранее начиная улыбаться будущей шутке.

Она наклонилась к нему, раскачиваясь в повозке. — Я просто подумала — когда ты рухнул с кресла на спину, как черепаха, обгадился ты или нет?

— Я-то склонялся к мнению, что да, — сказал Морвеер, — но усомнился, что мы смогли бы учуять разницу.

Улыбка Трясучки вышла мертворождённой. Он вспоминал как сидел в том саду, хмуро глядя на другой конец стола и напуская на себя грозный вид. Затем он ощутил судороги, а потом закружилась голова. Он попытался дотронуться до головы, и обнаружил, что не может. Он попытался сказать об этом, и обнаружил, что не может. Затем весь мир перевернулся.

Больше он ничего не помнил.

— Чем вы меня так уделали? — Он понизил голос. — Колдовством?

Дэй взорвалась хохотом, брызнули кусочки яблока. — О, это вообще отпад.

— А я-то сказал, что он будет скучным попутчиком. — Морвеер хихикнул.

— Колдовством. Отвечаю. Прямо как в одном из тех рассказов.

— Из тех больших, толстых, глупых книг! Маги и черти и всё такое! — Дэй совсем давилась от смеха. — Глупенькие истории для детишек!

— Добро, — сказал Трясучка. — Пожалуй, понял. Торможу как, блядь, заливная форель. Это не колдовство. Тогда что же?

Дэй проговорила с нарочито глупой улыбкой. — Наука.

Трясучке от этого слова не было ни холодно ни жарко. — Что это такое? Какой-то другой вид магии?

— Нет, совершенно ничего общего, — усмехнулся Морвеер. — Наука это система рациональных представлений, предназначенная постигать мир и устанавливать законы, по которым он существует. Учёный пользуется этими законами для получения результата, который невежда вероятно примет за волшебство. — Трясучка боролся со всеми этими длинными стирийскими словами. Для человека, считающего себя умником, Морвеер всё объяснял по дурацки, наверняка специально делая простое сложным. — Магия, напротив, система небылиц и вранья, предназначенная дурачить тупиц.

— Ладно, ты прав. Я, выходит, самый тупой мудила на всём Земном Круге, а? Дивное диво, что у меня получается без напоминаний удерживать говно в кишках.

— Такая мысль на ум приходила.

— Всё же магия есть, — буркнул Трясучка, — Я видел как женщина накликала туман.

— Неужели? И чем он отличался от обычного тумана? Волшебного цвета? Зелёный? Оранжевый?

Трясучка нахмурился. — Обычного цвета.

— Итак, женщина позвала, и там был туман. — Морвеер поднял бровь на свою ученицу. — Разумеется, колдовство. — Она ухмыльнулась, впиваясь зубами в яблоко.

— Я видел человека разрисованного письменами, что сделали половину его тела неуязвимой для любого оружия. Я сам проткнул его копьём. Удар должен был быть смертельным, но не оставил даже царапины.

— Ууууу! — Морвеер поднял обе ладони и скрючил пальцы, как изображающий привидение ребёнок. — Волшебные письмена! Сперва не было никакой раны, а потом… не было никакой раны? Во всеуслышанье каюсь! Мир полон чудес. — Снова смешок от Дэй.

— Уж я-то знаю, что я видел.

— Нет, мой озадаченный друг, ты лишь думаешь что знаешь. Нет такой штуки как магия. Уж никак не здесь, не в Стирии.

— Лишь вероломство, — пропела Дэй, — и война с чумой, и деньги, что пока не наши.

— Так всё-таки, зачем ты осчастливил Стирию своим присутствием? — спросил Морвеер — Почему не остался на Севере, окутаный волшебной мглою?

Трясучка медленно потёр шею. Сейчас причина показалось ему странной, и он, называя её, почувствовал себя ещё большим дурнем. — Я приехал, чтобы начать новую жизнь. Стать лучше.

— Начав с того, где ты сейчас, я думаю, это вряд-ли окажется слишком трудным.

У Трясучки ещё осталось маленько гордости, и ржач этого хера начинал её задевать. Он бы с удовольствием просто-напросто сшиб бы его с повозки секирой. Но северянин пытался поступать правильно, поэтому взамен он склонился к отравителю и проговорил на северном наречии, кротко и ласково: — Думаю, твоя голова говном набита, что не удивляет, ибо твоя рожа на вид жопа жопой. Вы, коротышки, все одинаковы. Всегда выделываетесь, мол, какие вы умные, чтоб вам было чем гордиться. Но сколько б ты надо мной не издевался, мне всё равно. Я уже выиграл. Ты никогда не станешь высоким. — И он усмехнулся прямо в лицо. — Смотреть поверх толпы навсегда останется для тебя лишь мечтой.

Морвеер нахмурился. — И что эта трескотня должна означать?

— Это-ж ты у нас учёный, на хую кручёный. Сиди и разгадывай.

Дэй зашлась визгливым хохотом, пока на неё сердито не зыркнул Морвеер. Тем не менее она продолжала лыбиться, сточив огрызок яблока до косточек и отбросив его прочь. Трясучка приотстал и стал смотреть как мимо едут пустые поля. Вспаханная земля, подмороженная утренней стылостью заставляла его думать о доме. Он испустил вздох и пар от него унёсся к тусклому небу. Все друзья, которыми Трясучка обзавёлся в жизни были воинами. Карлы и Названные, боевые товарищи, тем или иным путём в большинстве вернувшиеся в грязь. Он решил, что здесь, посередине Стирии, Дружелюбный самое близкое ему существо в пределах досягаемости, поэтому слегка прижал бока коня и подскакал к арестанту.

— Хей. — Дружелюбный не произнёс ни слова. Даже не повернул голову, чтобы показать, что услышал. Тишина натянулась. При взгляде на каменную стену его лица было трудно представить заключенного задушевным товарищем, подхватывающим трясучкины шутки. Но ведь должна же у человека быть хоть какая-то надежда? — Ты же ведь был солдатом?

Дружелюбный покачал головой.

— Но в бою бывал?

И снова.

Трясучка продолжал долбить своё, как будто тот сказал "да". Теперь у него не было особого выбора. — Я кое-где посражался. Ходил в бой в тумане вместе с карлами Бетода к северу от Камнура. Стоял плечом к плечу с Руддой Тридубой у Дунбрека. Бился семь дней в горах вместе с Ищейкой. То были семь отчаянных деньков.

— Семь? — спросил Дружелюбный, с интересом поднимая одну массивную бровь.

— Айе, — вздохнул Трясучка. — Семь. — Имена тех людей и тех мест здесь, внизу, ни для кого ничего не значат. Он пронаблюдал, как вереница крытых повозок приближается с встречной стороны. Мужчины в стальных шлемах с арбалетами в руках хмуро взирали на него со своих сидений. — Тогда где ты научился драться? — спросил он — капля надежды на полноценную беседу высыхала на глазах.

— В Безопасности.

— А?

— Там, где тебя держат, когда поймают за преступление.

— В чём смысл за такое содержать тебя в безопасности?

— Они называют её Безопасностью, не потому что тебе в ней безопасно. Они называют её Безопасностью, потому что обезопасили от тебя всех остальных. Они высчитывают дни, месяцы, годы — сколько тебе придётся там сидеть. Потом запирают тебя глубоко внизу куда не доходит свет, пока не пройдут дни, месяцы, годы, и обратный отсчёт не обратит все числа в ничто. Тогда тебе говорят спасибо и отпускают.

Для Трясучки это прозвучало варварским способом делать дела. — Если ты совершил преступление на Севере, ты платишь за него золотом и улаживаешь содеянное. Либо, если вождь решает иначе, тебя вешают. Может быть, вырезают кровавый крест — это за убийства. Засовывать человека в нору? Это само по себе преступленье.

Дружелюбный пожал плечами. — Там у них есть понятные правила, которые надо соблюдать. Каждой вещи надлежащее время. Надлежащая цифра на больших часах. Не как здесь, во вне.

— Айе. Добро. Цифры и цифры. — Трясучка лучше бы вообще не спрашивал.

Дружелюбный вряд ли его услышал. — Здесь, во вне, чересчур высокое небо и каждый делает всё что угодно когда ему вздумается и вовсе нет правильных чисел. — Он нахмурился вдаль, навстречу Вестпорту, до сих пор лишь скоплению неразличимых зданий вокруг холодной бухты. — Блядский хаос.

Они добрались до городских стен около полудня, и там уже образовалась длинная очередь ожидавших войти людей. Солдаты стояли у ворот, задавали вопросы, рылись то в сундуке, то в бауле, вполсилы тыкая в повозку древками копий. — Старейшины нервничают с тех пор как пала Борлетта, — сказал Морвеер со своего сиденья. — Они проверяют каждого входящего. Разговор буду вести я. — Трясучка был вполне рад ему позволить, раз уж этот хрен без памяти влюбился в звук своего голоса.

— Как зовут? — спросил стражник с беспредельно усталым взглядом.

— Реевром, — назвался отравитель с ухмылкой до ушей. — Скромный купец из Пуранти. А это мои товарищи.

— Цель приезда в Вестпорт?

— Убийство. — Неприятная тишина. — Надеюсь всех поубивать своей распродажей осприйских вин! Да, вы не ослышались, я надеюсь совершить убийство в вашем городе. — Морвеер захихикал над собственной шуткой и Дэй зашлась смехом вместе с ним.

— Вроде непохоже, что такой нам тут шибко нужен. — Другой стражник кисло уставился на Трясучку.

Морвеер продолжал хихикать. — О, нет нужды беспокоиться на его счёт. Этот мужик практически дебил. Интеллект ребёнка. Всё же он неплох когда надо сдвинуть бочку-другую. Я-то держу его во многом из-за своей чрезмерной чувствительности. Дэй, скажи, какой я?

— Чувствительный, — произнесла девушка.

— У меня слишком много душевного тепла. Всю жизнь было много. Мать умерла, когда я ещё был очень юн, видите, чудесная женщина…

— Да давайте уже! — крикнул кто-то сзади.

Морвеер взялся за холстину, закрывающую зад фургона. — Хотите проверить…

— Я что, выгляжу что хочу, со всей этой половиной Стирии, ползущей через мои чёртовы ворота? Проезжай. — Стражник махнул утомлённой рукой. — Давай, шевелись.

Щёлкнули поводья, повозка вкатилась в город Вестпорт, а Муркатто и Дружелюбный въехали следом. Трясучка прошёл последним, что последнее время стало обычным.

За стеною их моментально сдавили, так же тесно как в битве и ненамного менее устрашающе. Мощёная дорога с голыми деревьями по обочинам поворачивала между высокими зданиями. По ней хлестал через край шаркающий поток людей всех цветов и форм. Бледные мужчины в строгих одеждах, узкоглазые женщины в ярких шелках, чернокожие люди в белых хламидах, солдаты и наёмники в кольчугах и тусклых латах. Слуги, чернорабочие, торговцы, аристократы, богатые и бедные, ухоженные и неряхи, благородные и нищие. Страшенная толпа нищих. Расплывающейся волной накатывались и откатывались назад пешеходы и всадники, лошади, телеги и крытые экипажи, женщины под гнётом причёсок и ещё большим гнётом драгоценностей проезжали мимо в креслах, запряжённых парами потеющих слуг.

До этого Трясучка думал, что это Талинс заполонили всевозможные чудные незнакомцы. В Вестпорте всё оказалось гораздо хуже. Он увидел, как сквозь давку вели вереницу животных с огромными длинными шеями, соединёнными тонкой цепью, в вышине печально раскачивались их крохотные головы. Он крепко зажмурил глаза и потряс головой, но когда открыл их снова, чудовища по прежнему оставались там, их головы мотались над толкающейся толпой, не видящей наверху ничего примечательного. Это место как сон, и вовсе не приятный.

Они свернули в переулок поуже, окружённый лавками и харчевнями. Запахи тыкали его в нос один за другим — рыба, булки, фрукты, масло, пряности и дюжина иных, о которых он не имел понятия — из-за них у него замирало дыхание и сводило желудок. Мальчик на ехавшей мимо телеге извлёк из ниоткуда клетку и сунул прямо в лицо Трясучке, а сидевшая там обезьянка зашипела и плюнула на него, чуть не выбив из седла от изумления. Крики на двадцати различных языках закладывали ему уши. Поверх всего этого, всё громче и громче, плавно разносилось что-то вроде песнопений, непонятных но красивых, от которых встали дыбом волосы на руках.

С одной из сторон площади виднелось сооружение под огромным куполом, шесть высоких башен вырастали из его фасада, шпили на их крышах переливались золотом. Именно оттуда доносилось пение. Сотни голосов, высоких и низких, сплетались в один.

— Это храм. — Муркато задержалась возле него, капюшон по прежнему поднят и из под него виднелась лишь наиболее угрюмая часть её лица.

Сказать по честному, Трясучка её побаивался. Достаточно плохо было уже то, что он наблюдал, как она молотком забила человека насмерть и при этом всем своим видом выказывала удовольствие. Но уже после, когда они торговались, в него заползло ощущение того, что она собирается пырнуть его ножом. Вдобавок эта её рука, которую она не вытаскивает из перчатки. Он не помнил, чтобы раньше его хоть раз напугала женщина, и от этого одновременно стыдился и раздражался. Но он не стал бы отрицать, что помимо перчатки, молотка, и нездорового чувства опасности, ему нравилось на неё смотреть. Очень. И он не был уверен, что опасность не привлекает его чуть сильнее, чем положено здоровому человеку. Всё это вместе складывалось в то, что он, от случая к случаю, ни черта не знал что сказать.

— Храм?

— Там, где южане молятся Богу.

— Богу, хмм? — У Трясучки заломило шею, когда он сощурился на те шпили — выше чем самые высокие деревья в долине, где он родился. Он слышал, что некоторые люди на Юге думали будто на небе живёт человек. Человек, который сделал мир и за всем в нём следил. Подобные представления всегда казалось какими-то безумными, но глядя на это сейчас, Трясучка был не далёк от того, чтобы уверовать самому. — Красивый.

— Примерно сто лет назад, когда гурки завоевали Даву, от них бежало множество южных жителей. Некоторые пересекли море и поселились здесь. И они возвели храмы в благодарность за своё спасение. Вестпорт практически такая же часть Юга, как и часть Стирии. Но он также и часть Союза, с тех пор как Старейшины наконец выбрали сторону, и принесли верховному королю победу над гурками. Это место зовут Перекрёстком Мира. По крайней мере те, кто не зовёт его гнездовьем лжи. Здесь поселились люди прибывшие с Тысячи Островов, из Сульджука и Сиккура, из Тхонда и Старой Империи. Даже северяне.

— Только не эти тупые мудаки.

— Да, их мужчины сильно отстают в развитии. Я слышала, некоторые из них отращивают длинные волосы, как бабы. Но сюда примут любого. — Её перчаточный палец указал на длинную шеренгу людей на уступах на дальнем конце площади. Странное сборище даже для этого города. Молодые и старые, высокие и коротышки, толстые и костлявые, кто-то в странных халатах и тюрбанах, кто-то полураздет и разрисован, у одного на лице кости. Позади некоторых эмблемы со всевозможными буквами, чётками или свисающими погремушками. Они плясали и скакали, вскидывали вверх руки, всматривались в небо, падали на колени, рыдали, хохотали, неистовствовали, пели, орали, причитали — перекрикивая друг друга на множестве языков. Трясучка и не подозревал, что на свете есть так много наречий.

— Кто, чёрт возьми, эти твари? — пробормотал он.

— Святые. Или безумцы, смотря кого ты спросишь. Внизу, в Гуркхуле, ты должен молиться так как велит Пророк. А здесь каждый волен поклоняться как ему вздумается.

— Они молятся?

Муркатто пожала плечами. — Больше похоже, что каждый пытается доказать остальным, что он знает наилучший способ.

Народ останавливался поглазеть на них. Кто-то кивал вместе с их изречениями. Кто-то тряс головой, смеялся и даже кричал в ответ. Кто-то просто скучающе стоял рядом. Один из святых или безумцев, когда Трясучка проезжал мимо, начал выкрикивать ему слова, из которых тот не смог бы извлечть ни капли смысла. Святой встал на колени, вытянул руки, на его шее загремели чётки, неукротимый голос увещевал с мольбой. Трясучка читал в его красных налитых глазах — тот думал, что делает самое важное дело в своей жизни.

— Должно быть здоровское ощущение, — сказал Трясучка.

— Какое?

— Считать, что тебе известны все ответы. — Он отодвинулся от идущей мимо женщины с мужчиной в поводу. Большой, темнокожий мужик в ошейнике из блестящего металла нёс обеими руками мешок, его глаза не отрывались от земли. — Ты видела?

— На Юге большинств людей кому-то принадлежат либо кого-то держат у себя.

— Что за сучий обычай, — прошептал Трясучка. — Я-то думал ты сказала, что это часть Союза.

— А у них в Союзе дорожат своей свободой, не так ли? Здесь нельзя обращать в рабство. — Она кивком указала на других, которых вели в ряд — невзрачных и жалких. — Но если они проездом, никто их не освободит, я тебе ручаюсь.

— В гробу видал я этот Союз. Похоже этим сучарам всегда нужно больше земель. На Севере их сейчас больше, чем когда-либо раньше. С тех пор как снова началась война, они заполонили Уффрис. И за каким же им столько земли? Ты бы видела тот город, что у них уже есть. Это место рядом с ним выглядит убогой деревней.

Она резко окинула его взглядом. — Адуя?

— Он самый.

— Ты там побывал?

— Айе. Я там бил гурков. Получил эту отметину. — И он оттянул рукав, чтобы показать шрам на запястье. Когда он повернулся обратно, её глаза смотрели как-то странно. Можно было в общем-то счесть это уважением. Ему понравилось то что он увидел. Долгое время на него никто не смотрел ни с чем, кроме презрения.

— Ты стоял в тени Башни Делателя? — спросила она.

— Почти весь город стоит в тени этой штуки, в то или иное время дня.

— На что это похоже?

— В ней темнее, чем вне её. По моему опыту, тени так себя и ведут.

— Ха. — Первый раз Трясучка увидел на её лице нечто похожее на улыбку, и подумал, что она ей идёт. — Я всегда твердила, что съезжу туда.

— В Адую? Что же тебя останавливает?

— Шесть человек, которых надо убить.

Трясучка сдул щёки. — А. Это. — По нему пробежала волна беспокойства, и он заново задумался о том, какого же чёрта он сказал да. — Всегда был самым злым своим врагом, — пробормотал он.

— Тогда держись ко мне поближе. — Её улыбка стала шире. — Скоро у тебя появятся и похуже. Мы прибыли.

Не чувствовалось, что они у цели. Узкая улочка, тёмная и пыльная. Разваливающиеся дома прижались друг к другу, подгнившие и облупившиеся ставни, куски облицовки потрескались и поотставали от сырых кирпичей. Он повёл коня вслед за повозкой в угрюмую подворотню, пока Муркатто затворяла за ними скрипящие ворота и задвигала ржавый засов. Трясучка привязал лошадь к гнилой коновязи в покрытом сорняками и попадавшей черепицей дворе.

— Дворец, — пробурчал он, устремляя взор навстречу серому квадрату небес наверху. Все стены вокруг в высохшем лишайнике, на петлях висели полуразвалившиеся ставни. — Когда-то был.

— Я купила его из-за его места расположения, — сказала Муркатто, — не ради отделки.

Они направились в сумрачный зал, пустые проёмы дверей вели в пустые опочивальни. — Полно комнат, — заметил Трясучка.

Дружелюбный кивнул. — Двадцать две.

Их сапоги топали по скрипящей лестнице, пока они поднимались наверх сквозь гнилое нутро здания.

— С чего ты собираешься начать? — спросила Морвеера Муркатто.

— Я уже начал. Представительные письма отосланы. У нас подготовлен внушительный вклад для зачисления на счёт "Валинта и Балка" завтра утром. Настолько внушительный, что гарантрует внимание самого старшего конторщика. Я, со своей ассистенткой и твоим человеком, Дружелюбным, проникнем в банк под видом купца и его помощников. Мы встретимся с — а затем попробуем его убить — Мофисом.

— Так просто?

— Не упустить возможность — как правило ключевой способ решения таких дел, но если подходящий момент не наступит, мне придётся заложить фундамент для более… разветвлённого подхода.

— А с остальными нами что? — спросил Трясучка.

— Наша нанимательница, очевидно, обладает приметным обликом и может быть опознана, тогда как ты, — Морвеер презрительно бросил ему сверху лестницы, — выделяешься как корова среди волков, и будешь также полезен. Ты слишком высок, у тебя слишком много шрамов и твоя одежда намного более сельская, нежели это уместно в банке. Что же касается волос —

— Блюэээ, — произнесла Дэй, тряся головой.

— Что бы это значило?

— В точности то, что прозвучало. Ты просто-напросто крайне, крайне… — Морвеер повращал рукой. — Северный.

Муркатто отомкнула ободранную дверь наверху последнего лестничного пролёта и толкнув, распахнула её. Оттуда сочился грязный дневной свет. Трясучка прошёл вслед за всеми, моргая от солнца.

— Клянусь мёртвыми. — Путаница беспорядочно разбросанных крыш всевозможных форм и углов наклона раскинулась повсюду — красная черепица, серый шифер, белая освинцовка, гниющая солома, облепленные мхом стропила, позеленевшая, испещренная полосками грязи медь, залатаная холстом и старой кожей. Нагромождение покосившихся фронтонов, чердаков, балок, покрытых облупившейся краской и поросших травой, покачивающихся отливов, примотанных цепями изогнутых желобов и провисших бельевых веревок теснилось повсюду и выглядело так, как будто в любой момент может скопом сорваться и рухнуть на улицы.

Бесчисленные дымоходы отрыгивали в небо клубы, создавая марево в котором солнце расплывалось горячим пятном. Тут и там, то высовывалась башня, то над хаосом нависал раздувшийся купол, а то причудливое переплетение голых сучьев, там где деревьям удалось несмотря ни на что протянуть ввысь ветви. Море на расстоянии выглядело серой лужей. Далёкий лес корабельных мачт в гавани покачивался на неспокойной волне.

Сверху казалось, что слышно великий шепот города. Шум работы и игр, людей и зверей, возгласы торгующегося люда, громыхание колёс и звон молотков, обрывки песен и скрежет музыки, отчаяние и радость, всё перемешалось как тушенка в огромном котле.

Трясучка подошёл вплотную к покрытым коркой лишайника перилам, встал рядом с Муркатто, и стал осматриваться. Там, внизу, как вода на дне ущелья, по мощёному проспекту туда-сюда метался народ. А на другой стороне высилось чудовищное сооружение.

Стена — отвесный утёс гладко отшлифованного белёсого камня. Через каждые двадцать шагов вздымались колонны, да такие, что обхватить не хватило бы длины трясучкиных рук, покрытые у верхушек высеченными из камня листьями и ликами. На высоте примерно в два человеческих роста пролегал ряд маленьких окошек, затем, выше, ещё один, над ним ряд окон побольше. Все забраны метллическими решетками. На самом верху, вдоль всего края плоской крыши, выше того места, где сейчас стоял Трясучка, колючками чертополоха торчали чёрные железные шипы ограды.

Морвеер усмехнулся глядя туда. — Дамы, господа и варвары, представляю вам Ветспортское отделение… банковского дома… Валинт и Балк.

Трясучка покачал головой. — Выглядит как крепость.

— Как тюрьма, — прошептал Дружелюбный.

— Как банк, — насмешливо произнёс Морвеер.

Самое надёжное на свете место

Операционный зал Вестпортского отделения "Валинта и Балка" оказался гулкой пещерой из красного порфира и черного мрамора. Он обладал всем мрачным великолепием императорской усыпальницы — необходимый минимум света вползал в малюсенькие окошки под потолком, толстые прутья решеток отбрасывали перечёркнутые тени на сверкающий пол. Ряд громадных мраморных бюстов чопорно глазел с высоты: судя по виду знаменитые финансисты и великие торговцы стирийского прошлого. Грандиозный успех делал из преступников героев. Морвеер гадал, есть ли среди них Сомену Хермон, и мысль о том, что ему опосредовано выплачивает зарплату сам знаменитый купец, побудила его самодовольную ухмылку расшириться ещё самую малость.

Шестьдесят или больше конторщиков занимали одинаковые столы, нагруженные одинаковыми стопками бумаг, перед каждым — огромная, переплетёная кожей счетная книга. Все виды людей, всех цветов кожи, многие носили тюбетейки, чалмы или характерные прически тех или иных кантийских сект. Все здешние предубеждения были в пользу лишь тех, кто быстрее мог прокрутить деньги. Перья стучали о чернильницы, их кончики царапали по плотной бумаге, скрипели переворачиваемые страницы. Купцы стояли и торговались сгрудившись в кучки и переговариваясь вполголоса. Ни у кого не было видно ни единой наличной монеты. Здешнее богатство состояло из слов, мыслей, слухов и лжи, слишком ценных для того, чтобы быть запечатлёнными в безвкусном золоте или простецком серебре.

Обстановка предписывала проявлять благоговение, восхищаться, пугаться, но Морвеер не был пугливым человеком. Он прекрасно сюда вписался, как запросто вписывался везде и всюду. Он чванливо прошёлся мимо длинной очереди хорошо одетых просителей с видом напускной самоудовлетворённости, всегда сопутствующей богатству на скорую руку. Дружелюбный тяжело плёлся по пятам, прижимая к себе несгораемый ящик и позади, неслышно, скромно шла Дэй.

Морвеер щёлкнул пальцами ближайшему клерку. — У меня встреча с… — Он для важности сверился с письмом. — С неким Мофисом. На предмет крупного вклада.

— Разумеется. Будьте добры подождать одно мгновение.

— Одно, и не больше. Время — деньги.

Морвеер незаметно изучал прянятые меры безопасности. Было бы преуменьшением назвать их обескураживающими. Он сосчитал двенадцать вооруженных людей, расставленных по залу в такой же полной выкладке, как у телохранителей короля Союза. За высившимися двойными дверями расположилась ещё одна дюжина.

— Всё равно, что крепость, — проворчала Дэй себе под нос.

— Только решительно лучше охраняемая, — вставил Морвеер.

— Сколько мы тут пробудем?

— А что?

— Хочу есть.

— Уже? Помилосердствуй! Муки голода не начнутся, пока… Погоди.

Высокий мужчина вышел из-под арки, сухолицый, с торчащим клювом и истончавшимися седыми волосами, наряженный в тёмное платье с тяжёлым меховым воротником.

— Мофис, — шепнул Морвеер, исходя из обстоятельного описания Муркатто. — Нас примут.

Он шёл позади молодого человека, кудрявого обладателя приятной улыбки, одетого далеко не столь богато. Весьма невзрачного — его внешность прекрасно подошла бы отравителю. И всё же Мофис, хоть по идее и глава банка, семенил за тем сложив руки, как будто был среди них младшим. Морвеер придвинулся поближе, навострив уши.

— Мастер Сульфур, я надеюсь вы проинформируете наших хозяев, о том, что всё идёт строго по плану. — У Мофиса в голосе, похоже, скользила тончайшая нотка паники. — Целиком и полностью.

— Разумеется, — отвечал тот, кого назвали Сульфур, отмахиваясь рукой. — Хотя я крайне редко сталкивался с тем, что нашим хозяевам нужны сведения о положении дел. Они зрят. Если всё идёт строго по плану, то, уверен, они уже довольны. Если же нет, ну… — Он широко улыбнулся Мофису, а затем и Морвееру и отравитель отметил, что у того разноцветные глаза — один голубой, другой зеленый. — Доброго дня. — И молодой человек зашагал прочь, вскоре затерявшись в толпе.

— Могу чем-то помочь? — проскрежетал Мофис. Он выглядел так, будто ни разу в жизни не смеялся и сейчас у него не было времени этим заняться.

— Искренне надеюсь, что можете. Меня зовут Реевром, купец из Пуранти. — Морвеер внутренне хихикнул над собственной шуткой, как всегда, когда переиначивал своё имя. Однако лицо отравителя не показало ничего кроме самого тёплого добродушия, когда он протянул руку.

— Реевром. Наслышан о вашем доме. Познакомится с вами — большая честь. — Мофис презрел её пожать и сохранил между ними тщательно выверенную безопасную дистанцию. Человек несомненно предусмотрительный. Что ж, тем лучше для него самого. Малюсенький шип внизу массивного кольца на среднем пальце Морвеера обмазан скорпионьим ядом в растворе барсовых цветов. Банкир счастливо просидел бы всю их встречу, а потом рухнул бы замертво в течение часа

— Это моя племянница, — продолжил Морвеер, нисколько не расстроенный провалом первой попытки. — Мне доверили ответственность сопровождать её на первое знакомство с потенциальным поклонником — Дэй подняла ресницы с застенчивостью, сыгранной вне всякой критики. — А это мой коллега. — Он посмотрел в сторону Дружелюбного, и тот хмуро глянул в ответ. — Я оказываю ему слишком большую честь. Мой телохранитель, Мастер Прекрасный. Он не обучен произносить речи, но зато когда доходит до хранения тела, то он… говоря по правде, с трудом на что-то годится. Всё же, я обещал его старушке маме, что приму под своё…

— Вы пришли сюда из деловых соображений? — прогудел Мофис.

Морвеер поклонился. — Крупный вклад.

— К сожалению вашим спутникам придётся остаться, но если бы вы проследовали за мной, мы, конечно, были бы счастливы принять ваш вклад и подготовить расписку.

— Разве моя племянница…

— Вы должны понять, что в целях безопасности мы не можем позволить никаких исключений. Вашей племяннице будет здесь очень хорошо и удобно.

— Конечно, конечно, тебе будет удобно, моя дорогая. Мастер Прекрасный! Сберегательный ящик!

Дружелюбный подал металлический чемоданчик очкастому служащему, заставив того пошатнуться под его весом. — Ждите здесь, и не шалите! — Морвеер тяжко вздохнул, проходя за Мофисом в глубины здания, будто бы испытвал неодолимые трудности с обеспечением толковой помощью. — Мои деньги будут здесь в сохранности?

— Стены банка не менее двадцати футов толщиной. У нас только один выход, в течение дня охраняемый дюжиной хорошо вооруженных людей. На ночь он запечатывается тремя замками, сделанными тремя разными кузнецами, ключи хранятся у сотрудников порознь. Два отряда охраны постоянно патрулируют банк с внешней стороны до утра. И даже внутри самый остроглазый и толковый из стражи продолжает вести наблюдение. — Мофис указал на скучающего мужчину в камзоле из дублёной кожи, сидящего за столиком сбоку от прохода в зал.

— Его запирают внутри?

— На всю ночь.

Морвеер подвигал губами, ощущая неудобство. — Самые всесторонние меры.

Он вытащил носовой платок и изобразил, что в него изящно кашляет. Шёлк пропитан горчичным корнем, одним из широкого диапазона агентов, к которым он так долго развивал в себе иммунитет. Нужно остаться вне наблюдения лишь несколько мгновений, и тогда он сможет прижать его к лицу Мофиса. Слабый вдох, и человек закашляется до крови и моментальной смерти. Но между ними плёлся конторщик с несгораемым ящиком, и осуществить это не представлялось ни малейшей возможности. Морвеер был вынужден убрать смертоносную тряпицу поглубже, после чего сузил глаза, когда они свернули в длинный коридор, украшенный громадными полотнами. Свет вливался сверху, с самой крыши, высоко над головой, преломляясь сотней тысяч ромбов оконных стекол.

— Полог из окон! — Морвеер запрокинув голову медленно поворачивался кругом. — Настоящее чудо архитектуры!

— Это здание построили целиком по современному проекту. Поверьте, ваши деньги нигде не сберегут надёжнее, чем здесь.

— А в глубинах разрушенного Аулкуса? — пошутил Морвеер, когда заметил слева от них чрезмерное впечатление художника этим древним городом.

— Даже там.

— И, представляю, насколько больший процент за срочное снятие со счёта пришлось бы там переплачивать! Ха-ха. Ха-ха.

— Именно так. — Банкир не выказал и намёка на улыбку. — Дверь в наше хранилище толщиной в фут, сделана в Союзе из прочной стали. Не будет преувеличением заявить, что это самое надёжное место на Земном Круге. Сюда.

Морвеера ввели в обширные покои, обитые угнетающе тёмной древесиной, напыщенные, но всё равно неуютные, подавляемые столом величиной с дом небогатого крестьянина. Над гигантским камином вывешена безрадостная картина маслом: коренастый лысый человек сердито смотрел вниз, будто подозревал, что Морвеер не замышлял ничего хорошего. Какой-то Союзный чиновник из занесённого пылью прошлого. Может Цоллер или там, Бьяловельд.

Мофис занял высокое жёсткое сиденье и Морвеер усаживался в другое напротив, в то время как служащий поднял крышку ящика и начал пересчитывать деньги, ловко используя монетоприёмник. Мофис смотрел, практически не мигая. Ни на каком этапе он не дотрагивался собственноручно ни до монет ни до ящика. Осторожный человек. Мерзко, взбешивающе осторожный. Его неторопливый взгляд скользнул по столу.

— Вина?

Морвеер удивленно поднял брови на искривлённые окошком высокого шкафа стеклянные фужеры. — Спасибо, нет. Я от него сразу пьянею, и, между нами, частенько плохо себя веду. В конце концов я решил совсем бросить пить и заняться продажей спиртного другим. Эта жидкость… отрава. — И он одарил банкира улыбкой. — Но пусть это не останавливает вас. — Он потихоньку просунул руку в потаённый кармашек жилета, туда где его ждал фиал с нектаром звездчатки. Немного усилий, чтобы суметь отвлечь внимание и ввести пару капель в стакан Мофиса, пока он…

— Я тоже его не приемлю.

— А. — Морвеер выпустил фиал и вместо этого взялся за документ из внутреннего кармана, будто бы изначально собирался его достать. Он распечатал его и сделал вид, что на нём сосредоточился, тогда как его глаза обшаривали кабинет. — По моим подсчётам там пять тысяч… — Отравитель изучил накладной замок на двери — конструкцию, манеру исполнения и рамку с которой тот соединялся. — Двести… — Плитка, которой выложен пол, обшивка стен, лепнина потолка, кожа мофисского кресла, угли затушенного камина. — Двенадцать серебренников. — Ничто не выглядело подающим надежды.

Мофис не отреагировал на эту сумму. Целые состояния и разменная монета — для него всё едино. Он открыл массивную обложку огромной счетной книги на своём столе. Лизнул палец и споро пробежался по страницам, шелестя бумагой. Морвеер ощутил, как при виде этого радостное тепло разлилось от его желудка ко всем уголкам тела, и лишь усилием воли подавил в себе триумфальный возглас. — Доход от последней поездки в Сипани. Вина из Осприи всегда прибыльный товар, даже в наше неопределённое время. Счастлив заявить, что не каждый обладает нашей с вами выдержкой, мастер Мофис!

— Разумеется. — Банкир снова лизнул палец, переворачивая несколько последних листов.

— Пять тысяч двести одинадцать серебренников, — объявил служащий.

Мофис стрельнул глазами. — Не откажетесь ли объясниться?

— Я? — С фальшивым смешком отмахнулся от него Морвеер. — Этот чёртов Прекрасный, будь он неладен, ничего не может правильно сосчитать! Как так можно — у него вообще нет никакого чутья на цифры!

Острие пера Мофиса зацарапало в счёной книге, служащий заспешил и маханул кляксу в своей записи, пока его начальник скрупулёзно, выверенно, бесчувственно выписывал расписку. Служащий поднёс её Морвееру вместе с пустым сберегательным ящиком.

— Расписка о внеснии полной суммы именем Банковского дома Валинт и Балк, — сказал Мофис. — Принимается всеми уважаемыми торговыми учреждениями Стирии.

— Я должен что-то подписать? — в надежде спросил Морвеер, смыкая пальцы на пере во внутреннем кармане. Второе предназначение этой штуки — высокоэффективная духовая трубка, потайная игла содержит смертельную дозу…

— Нет.

— Очень хорошо. — Морвеер улыбнулся, складывая бумагу, и засовывая её внутрь, осторожно, чтобы не порезать убийственно острым лезвием скальпеля. — Лучше золота, и намного, намного легче. Ну а теперь мне пора идти. Получил непередаваемое удовольствие. — И он снова протянул руку, блестя отравленным кольцом. Попытка не пытка.

Мофис не сдвинулся с кресла. — Взаимно.

Злейшие друзья

Это было любимое заведение Бенны во всём Вестпорте. Пока они находились в городе, он таскал её сюда дважды в неделю. Святилище зеркал и шлифованного стекла, ошкуренного дерева и блестящего мрамора. Храм бога мужской красоты. Верховный жрец — маленький, юркий цирюльник в тяжёлом вышитом фартуке — стоял точно напротив них, в центре зала, задрав подбородок до потолка, как будто знал, что они войдут в этот самый миг.

— Мадам! Наслаждение видеть вас снова! — Он сморгнул. — Ваш муж не с вами?

— Мой брат. — Монза сглотнула. — И, нет, он… не придёт. Вам предстоит задача покруче, вызов всему вашему…

Трясучка шагнул через порог, тараща по стороным полные страха глаза, как овца в загоне для стрижки. Она открыла рот, но брадобрей успел перебить: — Да, я понял в чём трудность. — Он живо обошёл Трясучку, пока тот насупленно смотрел на него. — Ох, ну как же ты так. Всё снять?

— Что?

— Снять всё, — сказала Монза, беря брадобрея за локоть и кладя ему на ладонь четверть серебренника. — Всё же будьте понежнее. Сомневаюсь, что он привык к таким процедурам, вдруг напугается — До неё дошло, что она говорит о северянине, как о каком-то жеребце. И может быть оказавает ему этим чересчур много чести.

— Конечно. — Цирюльник повернулся и резко втянул воздух. Трясучка уже снял с себя новую рубашку, и, стоя бледной фигурой на фоне дверного проёма, расстёгивал пояс.

— Он имел в виду твои волосы, балда, — сказала Монза, — а не одежду.

— Ух. Подумал — чудно конечно, ну ладно, выкрутасы южан… — Монза глядела, как он застенчиво застёгивает рубашку обратно. У него был длинный шрам — от плеча и через всю грудь, розовый и кривой. Она могла бы решить, что шрам уродлив, если б чуть раньше не сменила своё мнение по поводу шрамов и некоторых других вещей.

Трясучка опустился в кресло. — Эти волосы я носил всю жизнь.

— Значит давно пора освободить тебя от их удушающих объятий. Пожалуйста, голову вперёд. — Брадобрей явил на свет ножницы, потрясая ими. Трясучка быстрей бросился прочь со своего сиденья.

— Думаешь, я позволю мужику, которого никогда не видел, подносить к моему лицу лезвие?

— Вынужден возразить! У меня стригутся благороднейшие мужи Вестпорта!

— Ты, — Монза поймала плечо цирюльника, когда тот пытался отступить, и подтолкнула его вперёд. — Заткнись и режь волосы. — Она запихала ещё одну четверь в карман его фартука и пристально взглянула на Трясучку. — Ты. Заткнись и сядь спокойно.

Он робко вернулся в кресло и так крепко вцепился в его подлокотники, что на тыльной стороне его ладоней проступили сухожилия. — Я за тобой слежу, — прорычал он. Цирюльник испустил долгий вздох, и сморщив губы принялся за работу.

Монза бродила по комнате, пока позади неё щёлкали ножницы. Она прошлась вдоль полки, с отсутствующим видом повытаскивала затычки из разноцветных флакончиков, принюхиваясь к ароматическим маслам внутри. Уловила свой отблеск в зеркале. По прежнему суровое лицо. Ещё тоньше, острее и чётче, чем было раньше. Глаза запали от ноющей боли в верхней части ног и от ноющей жажды шелухи, которая прогонит боль.

Этим утром ты особенно прекрасна, Монза…

Навязчивое стремление покурить застряло, как кость в горле. Привычка росла и просыпалась в ней с каждым днём всё раньше. Всё больше времени она страдала от ран, тошноты и судорог, считая минуты, когда сможет побыть вместе с трубкой и снова погрузиться в мягкое, тёплое ничто. При мысли об этом защипало кончики пальцев, язык алчно заметался по пересохшем нёбу.

— Всегда, всегда носил их длинными. — Она повернулась обратно в зал. Трясучка морщился как жертва пытки, пока клочки срезанных волос падали и громоздились на струганых досках под креслом. Некоторые люди замолкают, когда им нервозно. Некоторые порят чушь. Кажется Трясучка принадлежал к последнему лагерю. — Представь, у моего брата были длинные волосы и я тоже решил отрастить такие же. Постоянно пытался ему подражать. Сравнивал себя с ним. Младшие братья, ну, ты знаешь… А твой брат каким был?

Она почувстовала, как задёргалась щека, вспоминая улыбающееся лицо Бенны в зеркале, и своё, позади него. — Он был хорошим человеком. Все его любили.

— И мой брат был хорошим человеком. Намного лучше меня. По крайней мере отец так думал. Никогда не упускал случая напомнить мне об этом… Я, в смысле, просто о том, что в длинных волосах нет ничего страшного, там откуда я родом. Вообще-то, на войне людям отрезают иные вещи, нежели волосы. Чёрный Доу любил надо мной ржать, потому что всегда не задумываясь очекрыживал свои, чтоб не мешались во время драки. Но он-то, Чёрный Доу, всё на свете ценил на вес говна. Суровая речь. Твёрдый мужик. Только один человек был твёрже, сам Девять Смертей. Я считаю -

— Для того кто плохо говорит по нашему, ты слишком любишь болтать, не так ли? Знаешь, что я думаю?

— Что?

— Люди много говорят, когда им нечего сказать.

Трясучка тяжко вздохнул. — Просто стараюсь, чтобы завтра было чуточку лучше, чем сегодня, вот и всё. Я один из этих… у тебя припасено для этого словечко, не так ли?

— Идиотов?

Он скосил на неё глаза. — Я имел в виду другое слово.

— Оптимистов.

— Вот это оно. Я оптимист.

— И как, помогает?

— Не особо, но я не теряю надежды.

— Таковы оптимисты. Вас, тварей, ничто ничему не учит. — Она наблюдала как лицо Трясучки проступало освобождаясь от спутанных клоков немытой шевелюры. Твёрдокостное, остроносое, с рубцом шрама на одной из бровей. Приятное лицо, насколько её это могло волновать. Она вдруг осознала, что её это волнует больше, чем она предполагала. — Ты был солдатом? Как их называют, наверху, на Севере… карлом?

— Раз уж на то пошло, я был Названным, — и в его голосе ей послышалась гордость.

— Молодец. Так ты возглавлял отряд?

— Были те, кто меня слушался. У меня был прославленный отец, и брат тоже. Может, что-то от них досталось и мне.

— Так зачем ты всё бросил? За каким приехал сюда, чтобы стать никем?

Он смотрел на её отражение в зеркале, пока ножницы щёлкали вокруг его лица.

— Морвеер сказал, ты сама была солдатом. И пользовалась славой.

— Не такой уж и славой. — Это только половина лжи. Вернее было сказать — дурной славой.

— Необычное занятие для женщины, там откуда я родом.

Она пожала плечами. — Полегче, чем крестьянский труд.

— И ты знаешь, что такое война, правильно?

— Да.

— Скажу даже, что ты повидала несколько битв. Ты видела убитых людей.

— Да.

— Тогда ты видела что там происходит. Походы, ожидания, болезни. Как одни люди насиловали, грабили, калечили, сжигали других, тех, кто ничем такого не заслужил.

Монза подумала о своём поле, горевшем много лет назад. — Если тебе есть что сказать, можешь говорить прямо.

— Та кровь порождает ещё большую кровь. Те единожды сведённые счёты открывают другие. Тот кисло-тухлый вкус войны нравиться только полупсихам, и со временем становится лишь противней. — Она не отрицала. — Теперь ты понимаешь, почему я должен от этого избавиться. Что-нибудь вырастить. Что-нибудь такое, чем можно гордиться, взамен разрушений. Стать… хорошим, я бы сказал.

Скрип, щёлк. Волосы, комкаясь, валились на пол. — Хорошим, хмм?

— Вот именно.

— Итак, ты сам насмотрелся на мёртвых?

— Повидал своё.

— Ты видел сразу много их? — спросила она. — Сваленных в кучу после прихода чумы, раскиданных порознь после битвы?

— Айе, видел и такое.

— Ты не замечал, над некоторыми трупами не было чего-то, вроде сияния? Или сладкого запаха роз весенним утром?

Трясучка помрачнел. — Нет.

— Хорошие и плохие люди, стало быть — все выглядят одинаково, нет? Про себя скажу точно — по мне они таковы всегда. — Пришёл его черёд замолчать. — Если ты добрый, и стараешься каждый день думать как поступить правильно, и делаешь полезные вещи, которыми гордишься, чтобы могли прийти подонки и сжечь их в одно мгновение, а ты деликатно и вежливо говоришь спасибо, всякий раз когда они выбивают из тебя кишки, что, думаешь, когда сдохнешь и тебя втопчут в грязь, ты превратишься в золото?

— Что?

— Или ты превратишься в сраное говно как все остальные?

Он медленно кивнул. — Ты превратишься в говно, согласен. Но вдруг у тебя получиться оставить после себя что-нибудь хорошее.

Она обрушила на него выхолощенную усмешку. — Что мы оставляем после себя, кроме слов и дел — не доделанных, не досказанных, на завершённых? Пустую одежду, пустые дома, пустое пространство в тех, кто нас знал? Ошибки, что никогда не исправить и надежду, что сгнила и истлела?

— Может ту надежду, что сбылась. Добрые слова. Радостные воспоминания — думаю так.

— И все те улыбки покойников, что бережно хранятся в твоём сердце, согревали тебя теплом, когда я тебя нашла, а? Приятны ли они были на вкус, когда ты голодал? Они хотя бы помогли тебе улыбнуться, когда ты был в отчаянии?

Трясучка чпокнул губами. — Чёрт, ты прямо как луч солнца. Может всё же они дарили мне добро.

— Больше, чем набитый серебром карман?

Он моргал глядя на неё, а потом отвернувшись. — Может и нет, но я считаю, что всё равно лучше буду думать по моему, так как раньше.

— Ха. Доброго тебе счастья, добрый человек. — Она встряхнула головой, как будто в жизни не слыхивала такой глупости. Дайте мне в друзья одних злодеев, писал Вертурио. Их я понимаю. Последнее шустрое щёлканье ножниц, и цирюльник отошёл в сторону, промокнув рукавом вспотевшую бровь. — А мы закончили.

Трясучка уставился в зеркало. — Я выгляжу другим.

— Сир выглядит как стирийский аристократ.

Монза фыркнула, — Полюбому, не слишком похож на северного нищеброда.

— Может и так. — Трясучка выглядел не слишком похожим на счастивого человека. — Мне кажется тот, вон там, выглядит лучше меня. Умнее меня. — Он провёл рукой по коротким тёмным волосам, хмурясь своему отражению. — Всё же не думаю, что доверился бы этой сволочи.

— И под занавес… — Брадобрей наклонился вперёд, держа бутылку цветного хрусталя, и брызнул тонким облачком духов над головой Трясучки. Северянин вскочил как кот на раскалённых углях. — Чё за хуйня? — рявкнул он и сжимая громадные кулаки, оттолкнул цирюльника на другой конец комнаты. Тот, вскрикнув, чуть не упал.

Монза разразилась хохотом. — С виду, может и стирийский вельможа. — Она вытящила пару дополнительных четвертаков и засунула их в распахнутый карман цирюльникова фартука. — Только вот воспитание покамест запаздывает.

Уже темнело, когда они вернулись обратно в ветхий особняк. Монза в натянутом капюшоне и Трясучка, гордо вышагивающий рядом, в своей новой куртке. Холодный дождь лил на разрушенный дворик, на втором этаже горел единственный светильник. Она хмуро посмотрела туда, а затем на Трясучку, левой рукой нашарила рукоятку ножа за поясом сзади. Лучше быть готовой к любому повороту. Наверху скрипящей лестницы обшарпанная дверь была приоткрыта, изливая на доски свет. Она шагнула к двери и токнула её сапогом.

На той стороне пара горящих поленьев в закопчёном камине с трудом согревала комнату. Дружелюбный стоял у дальнего окна, засмотревшись на банк сквозь ставни. Морвеер расстелил на шатком старом столе какие-то листы бумаги, оставляя следы перепачканной чернилами рукой. Дэй сидела, скрестив ноги, на столешнице и чистила кинжалом апельсин. — Определённо, так лучше, — проворчала она, бросив взгляд на Трясучку.

— О, я вынужден согласиться, — заулыбался Морвеер, — Этим утром из дома ушел придурок — грязный, длинноволосый. Чистый, короткостриженый придурок вернулся. Однозначно — магия.

Монза разжала руку на рукояти, пока Трясучка злобно бормотал что-то по северному. — Раз ты не каркаешь себе хвалу, думаю, что работа не выполнена.

— Мофис — наиосторожнейший и защищённейший тип. Днём банк чересур серьёзно охраняется.

— Значит, по дороге в банк.

— Он уезжает в бронированной карете, с дюжиной охранников впридачу. Перехватывать их было бы слишком рискованно.

Трясучка бросил очередное полено в огонь и протянул к нему руки. — У него дома?

— Пфа, — усмехнулся Морвеер. — Мы за ним туда проследовали. Он живёт на острове-крепости в заливе, там где апартаменты лишь немногих городских советников. Народ там неприветливый. Нам не придумать способа проникнуть в дом, даже если мы вычислим, который из них его. Вдобавок, сколько там может быть охранников, слуг, домочадцев? Неизвестно. Я категорически отвергаю построение работы такой сложности на догадках. На что я никогда не полагаюсь, Дэй?

— На случай.

— Правильно. Мне нужна определённость, Муркатто. За этим ты ко мне и пришла. Меня наняли, чтобы определённый человек определённо скончался, а не для кровавой резни, которая поможет мишени ускользнуть воспользовавшись хаосом. Мы сейчас не в Каприле…

— Я знаю где мы, Морвеер. Какой тогда у тебя план?

— Я собрал необходимые данные и устроил веские предпосылки для достижения желаемого эффекта. Мне нужно лишь попасть в банк в ночное время суток.

— И как ты планируешь это сделать?

— Как я планирую это сделать, Дэй?

— Путём неукоснительного применения наблюдений, логики и системного подхода.

Морвеер снова расцвёл своей самодовольной улыбочкой. — Совершенно верно.

Монза глянула в сторону Бенны. Правда Бенна был мёртв, и на его месте стоял Трясучка. Северянин поднял брови, протяжно выдохнул и отвернулся к огню. Дайте мне в друзья только злодеев, писал Вертурио. Но пора бы и провести предел.

Две двойки

Кости выпали двумя двойками. Два раза по два будет четыре. Два плюс два будет четыре. Прибавляй кости или перемножай, результат одинаков. От этой мысли Дружелюбный почувствовал себя беспомощным. Беспомощным, но умиротворённым. Все эти люди стараются, чтобы у них что-то вышло, но чтобы они не делали, всё сведётся к одному и тому же. Кости полны уроков. Если ты знаешь, как их читать.

Их группа образовала две двойки. Морвеер и Дэй были одной парой. Учитель и ученица. Они присоединились вместе, держались вместе и вместе смеялись над всеми остальными. Но теперь Дружелюбный видел, что Муркатто и Трясучка создавали собственную пару. Они друг за другом подкрались к перилам, чёрные очертания напротив мутного ночного неба вглядывались в сторону банка, необъятной глыбы сгустившейся тьмы. Он часто замечал, что образовывать пары заложено в человеческой природе. В природе каждого. Кроме него. Его оставили одного, позабыли. Может судьи сказали правду, и с ним впрямь было что-то не так.

Саджаам выбрал его себе в пару в Безопасности, но Дружелюбный себя не обманывал. Саджаам выбрал его за то что он был полезным. Потому что его боялись. Боялись, как темноты. Но Саджаам и не притворялся, что всё иначе. Единственный честный человек из всех, кого знал Дружелюбный, и меж ними было честное соглашение. Которое сработало так здорово, что Саджаам накопил достаточно денег чтобы купить себе свободу у судей. А так как он был честным человеком, то не забыл Дружелюбного, когда вышел. Он вернулся и купил свободу и ему.

Вне тюремных стен, там где не соблюдали правил, дела пошли иначе. У Саджаама нашлись другие занятия, а Дружелюбный снова остался один. Хотя он не переживал. Он к такому привык и с ним за компанию были кости. Так он попал сюда, глухой зимой, во тьму на крыше в Вестпорте. Вместе с теми двумя парочками бесчестных людей.

Разделённая на две двойки, прошла стража, вчетвером, и две группы по четыре бесконечно ходили друг за другом всю ночь вокруг банка. Пошёл дождь, вниз капал полузамёрзший мокрый снег. Но они по прежнему ходили следом — кружили, кружили и кружили в темноте. Один из отрядов протопал сейчас вдоль улицы под ними, хорошо вооружённый, с алебардами на плечах.

— Вот они, проходят снова, — сказал Трясучка.

— Вижу, — ухмыльнулся Морвеер. — Начинай считать.

Тонкий гортанный шёпот Дэй доносился сквозь ночь. — Один… два… три… четыре… пять… — Дружелюбный смотрел, открыв рот, как шевелятся её губы, оцепенелая рука забыла про кости. Его губы беззвучно двигались вместе с ней. — Двадцать два… двадцать три… двадцать четыре…

— Как залезть на крышу? — мурлыкал Морвеер — Как залезть на крышу?

— Верёвка и крюк? — спросила Муркатто.

— Слишком медленно, слишком шумно, слишком ненадёжно. Всё это время верёвка будет оставаться на виду, даже если предположить, что мы крепко зацепим крюк. Нет. Нам нужен способ, не допускающий случайностей.

Дружелюбному хотелось чтобы они заткнулись, и он мог бы без помех слушать отсчёт Дэй. От того, что он её слушал, его хуй болезненно затвердел. — Сто двенадцать… сто тринадцать… — Он позволил глазам закрыться, откинул голову к стене и водил вперёд-назад пальцем. — Сто восемьдесят два… сто восемьдесят три…

— Никто не сможет вскарабкаться туда незаметно, — вмешался голос Муркатто. — Никто. Слишком гладко, слишком отвесно. И не забудьте про шипы.

— Полностью согласен.

— Значит поднимаемся изнутри банка.

— Невозможно. Слишком много глаз. Только вверх по стенам, а затем внутрь через большие окна на крыше. По крайней мере на улице в столь тёмное время никого нет. Хоть что-то в нашу пользу.

— Как насчёт других сторон здания?

— Северная сторона значительно оживлённее и лучше освещена. На восточной — главный вход с дополнительным расчётом из четырёх стражников, всю ночь на часах. Южная идентична этой, но там у нас нет преимущества доступа к прилегающей крыше. Нет. Эта стена наш единственный выбор.

Дружелюбный увидел ниже по улице тусклый отсвет факела. Следующий патруль, два раза по два стражника, два плюс два стражника, четыре стражника неуклонно бредут вокруг банка.

— У них хватает сил на всю ночь?

— Есть ещё два расчёта по четыре, им на смену. Они несут вахту непрерывно, до самого утра.

— Двести девяность один… двести девяносто два… и вот пошла следующая партия. — Дэй щёлкнула языком. — Три сотни, плюс-минус.

— Три сотни, — шипел Морвеер, и Дружелюбный видел в темноте его качавшуюся голову. — Не хватит времени.

— Тогда как? — обратилась к нему Монза.

Дружелюбный снова взметнул кости, чувствуя как их знакомые грани жмутся к его ладони. Для него едва ли важно, как они заберутся в банк, и смогут ли вообще это сделать. Он надеялся в основном на то, что Дэй опять начнёт считать.

— Должен же быть способ… должен же быть…

— Я смогу. — Все огляделись. Трясучка сидел на перилах, покачивая белыми руками.

— Ты? — хихикнул Морвеер. — Как?

Дружелюбный мог различить во тьме только оскал усмешки северянина.

— Магия.

Планы и случайности

Стража шаркала вниз по улице. Их было четверо — нагрудники, стальные шлемы, острия алебард отражали свет качающихся факелов. Трясучка глубже вжался в дверной проём, когда они поргрохотали мимо, выждал волнительный миг, затем бросился через улицу в тень у выбранной им колонны. Он начал считать. Три сотни или как-то так, чтобы залезть на верхушку, а оттуда на крышу. Северянин огляделся. Кажется, он мудак ещё тот. Какого чёрта он сказал тогда да? Просто чтобы стереть улыбку с лица придурка Морвеера, и показать Муркатто, что он стоит тех денег?

— Всегда был своим злейшим врагом, — прошептал он. Повернуть обратно не позволила его гордость. А ещё ужасная слабость к утончённо выглядевшим женщинам. Кто бы об этом подумал?

"Злейшим, блядь, врагом." — Он изготовился залезть на основание колонны.

— Где-то здесь.

— Где, болван?

Трясучка замер, верёвка свисала из рук. Теперь шаги, звон доспехов.

Сучьи стражники возвращались. Они никогда так не делали пятьдесят раз обходя вокруг этого места. Со всей своей галиматьёй про науку, проклятый отравитель в итоге показал жопу, а Трясучка остался болтать по ветру яйцами. Он глубже вжался в тень, ощущая как большой арбалет на спине царапает камень. Как он собирается это объяснять? Просто вечерняя прогулка, ну знаете, весь в чёрном, выгуливаю старенький лук.

Если арбалет выстрелит, его увидят, погонятся и скорее всего чем-то проткнут. И опять же, они будут знать, что кто-то пытался пролезть в банк и это будет концом всего предприятия. А вот если он останется, то тогда выйдет более или менее… та же самая разница — и это если закрыть глаза на более высокую вероятность протыкания.

Голоса приближались.

— Не может быть далеко, мы же как проклятые ходим кругами…

Должно быть один из них что-то потерял. Трясучка уже не в первый раз проклинал своё дерьмовое везение. Убегать поздно. Он сжал в кулаке рукоять ножа. Топали шаги, прямо за той стороной колонны. Зачем он взял её серебро? Видимо повернуть обратно также не позволила его ужасная слабость к деньгам. Он стиснул зубы, ожидая…

— Пожалуйста! — Голос Муркатто. Она вышла с той стороны улицы, откинув капюшон и шелестя длинным плащом. Походу впервые Трясучка видел её без меча. — Мне так, так неловко вас беспокоить. Я просто пыталась добраться домой, но так вышло, что, кажется, я окончательно заблудилась.

Один из стражников шагнул за колонну, повернувшись спиной к Трясучке, а за ним и второй. Они стояли не более чем на расстоянии вытянутой руки между ним и женщиной. Он запросто мог дотянуться и потрогать спинные латы их доспехов.

— Где вы остановились?

— Вместе с друзьями, возле фонтана на улице Лорда Сабельди, но я в городе новенькая, и, — она хохотнула от безнадёжности, — я совсем запуталась.

Один из стражей сдвинул шлем назад. — Это точно. Другой конец города.

— Клянусь, я часами бродила по городу. — Она начала отступать, потихоньку уводя мужчин за собой. Появился ещё один охранник, и ещё. Теперь все четверо стояли повернув спины к Трясучке. Он задержал дыхание, сердце так громко стучало, что только чудом никто из них его не услышал. — Если бы один из вас, господа, смог указать мне правильную дорогу я была бы так благодарна. Знаю, я глупышка.

— Нет, нет. Вестпорт может сбить с толку.

— Особенно ночью.

— Я сам здесь теряюсь, время от времени. — Мужчины заржали, и Монза засмеялась вместе с ними, продолжая их отводить. На миг её глаза поймали взгляд Трясучки, и они смотрели друг на друга, а затем она скрылась, обогнув следующую колонну, и стражники за нею, и их бойкая болтовня унеслась вслед. Он прикрыл глаза, и медленно выдохнул. Хорошо хоть со своей слабостью к женщинам он был не одинок.

Он запрыгнул наверх квадратного основания колонны, захлестнул верёвку вокруг неё, и под своей поясницей, сцепляя, чтобы получилась петля. Без понятия до скольких уже надо бы досчитать, зная только, что должен быстро туда забраться. Он начал подниматься, обхватывая камень коленями и краями подошв, сдвинул верёвочную петлю повыше, затем крепко затянул, подтягивая ноги и снова ими упёрся.

Этой уловке его научил брат, когда он был пацаном. С её помощью он взбирался на самые высокие деревья долины и воровал оттуда яйца. Он помнил как они вместе смеялись, когда Трясучка падал невысоко от земли. Теперь с её помощью он убивает людей, и если упадёт, то умрёт сам. Мягко говоря, жизнь повернулась не совсем так, как он надеялся.

Всё же он быстро и плавно продвигался вверх. Всё равно что лезть на дерево, только в конце не будет птичьих яиц, и меньше шансов поймать занозы из коры на собственные. Тем не менее, тяжело. Он вымок потом с начала подъёма, и сложнейшая часть всё ещё оставалась непройденной. Он провёл рукой по запутанной каменной кладке на верхушке колонны, отцепил верёвку и повесил через плечо. Затем подтянулся, со свистом дыхалки и жжением в локтях, впиваясь руками и ногами декоративную резьбу. Он перекинул ногу через высеченное понурое женское лицо и уселся там, высоко над улицей, ухватившись за пару каменных листьев, надеясь, что они покрепче своих обычных сородичей.

Бывал он в переделках и попроще, но надо смотреть на светлую сторону событий. Покамест впервые лицо женщины оказалось у него между ног. Он услышал шикание с той стороны улицы и приметил на крыше чёрный силуэт Дэй. Она указывала вниз. Следующий патруль в пути.

— Говнище. — Он, пытаясь выглядеть как камень, изо всех сил вжался в кладку, ладони саднило раздражением от стискивания пеньки. Надежда только на то, что никто не захочет именно сейчас посмотреть вверх. Они пролязгали под ним и он испустил долгий свистящий выдох, сердце гремело в ушах громче чем когда либо. Он обождал, пока они зайдут за угол здания, восстанавливая дыхание для последнего рывка.

Шипы подальше, вдоль стен, установили на шестах и они могли вращаться. Перелезть через них было нереально. Однако на верхушках колонн их замуровали в камень. Он вытащил перчатки — крепкие кузнечные перчатки — и напялил их, затем потянулся и крепко ухватился за два шипа, делая глубоких вдох. Он оттолкнулся ногами и закачался, подтягиваясь кверху, слегка скосив глаза глядя на точки железных наконечников у самого лица. Всё равно, что протискиваться сквозь ветви, разумеется исключая возможность вырвать глаз. Было бы здорово пережить всё это с обоими глазами.

Он качнулся в одну сторону, а потом бросил себя в другую и сумел зацепиться сапогом за верх. Он крутанулся, изогнувшись, почувствовал, как шипы продирают его толстую куртку, впиваясь в грудь, пока он перетаскивал через них своё тело.

И оказался наверху.

— Семьдесят восемь… семьдесят девять… восемьдесят… — губы Дружелюбного шевелились сами-по себе, пока он смотрел перекатывающегося через парапет на крышу банка Трясучку.

— Он сумел, — прошептала Дэй, не в силах в это поверить.

— И к тому же уложился во время, — Морвеер тихонько хихикнул. — Кто бы мог подумать, что он умеет лазить… как обезьяна.

Северянин встал, его очертания были темнее ночного неба. Он сдёрнул со спины арбалет и начал с ним возиться. — Хорошо бы чтоб он стрелял не как обезьяна, — прошептала Дэй.

Трясучка нацелился. Дружелюбный услыхал мягкий щелчок тетивы. Мгновение спустя в его грудь тупо ударила стрела. Он поймал древко, с опаской глядя на него. Почти совсем не болело.

— Нам повезло, что на нём не было наконечника. — Морвеер отцеплял проволоку от перьев стрелы. — Мы постараемся избежать дальнейших просчётов, таких как твоя безвременная кончина.

Дружелюбный выбросил затуплённую стрелу и привязал веревку к концу проволоки.

— Вы считаете, та фигня выдержит его вес? — бормоча, спросила Дэй.

— Сульджукский шёлковый шнур, — щёгольски произнёс Морвеер. — Лёгок как пух и прочен как сталь. Он выдержит нас троих одновременно и никто, посмотрев вверх, его не заметит.

— Вы так надеетесь.

— Что я никогда не делаю, дорогая?

— Да, да.

Чёрный шнур засвистел между ладоней Дружелюбного, когда Трясучка начал наматывать проволоку обратно. Он смотрел, как он ползёт через пространство между двумя крышами и отсчитывал шаги расстояния. Пятнадцать, и тот конец оказался у Трясучки. Они туго натянули его между ними, затем Дружелюбный продел шнур сквозь железное кольцо, которое они вбили в доски крыши и начал вязать узлы — первый, второй, третий.

— Ты отвечаешь за этот узел? — спросил Морвеер. — Планом не предусмотрено длительного падения.

— Двадцать восемь шагов, — ответил Дружелюбный.

— Что?

— Падение.

Короткое молчание. — От этого нам не легче.

Туго натянутая чёрная полоска соединила два здания. Дружелюбный знал, что она есть, и всё же с трудом различал её в темноте.

Дэй жестом указала на шнур, на ветру её локоны торчали врастопырку. — После вас.

Морвеер тяжело дыша с трудом перевалился через балюстраду. Говоря на чистоту, прогулку по шнуру нельзя предствить приятной экскурсией, как не напрягай воображение. Половину пути дул ледяной ветер, от которого молотило сердце. Было время, в годы его ученичества у зловещего Мумах-йин-Бека, когда он исполнял такие акробатические номера с кошачьим изяществом, но видимо эти навыки быстро ушли в прошлое вместе с копной его волос. Мгновение он приходил в себя, утирая холодный пот со лба, а потом увидел, что здесь сидит и над ним ухмыляется Трясучка.

— Мы здесь что, шутки шутим? — потребовал ответа Морвеер.

— Смотря над чем ты любишь смеяться. Сколько ты там пробудешь?

— В точности столько, сколько мне нужно.

— Тогда лучше бы тебе пошевеливаться побыстрее, чем на той верёвке. А то когда завтра заведение откроется, ты всё ещё будешь лезть внутрь. — Северянин всё ещё улыбаясь поскользил через перила по шнуру назад, быстро и уверенно, несмотря на всю свою величину.

— Если Бог есть, то он проклял меня моим окружением. — Морвеер, толком даже не став рассматривать мысль о том, чтобы обрезать узел, пока дикарь не прошёл и полпути, пополз в узкий, покрытый свинцовым листом промежуток между пологими шиферными скатами, следуя к середине здания. Впереди блестела великая стеклянная крыша, свет матово мерцал сквозь тысячи преломляющих стёкол. Дружелюбный сидел там на корточках и уже разматывал с талии второй моток шнура.

— Ах, современная эпоха. — Морвеер встал на колени возле Дэй, нежно прижимая руки к стеклу. — Что же они придумают дальше?

— Мне кажется наградой жить в такое замечательное время.

— Как и должно быть всем нам, дорогая. — Он осторожно заглянул внутрь банка. — Как и должно быть всем нам. — Коридор освещался скудно, по единственному светильнику горело в каждом конце, придавая драгоценный блеск позолоченым рамам громадных картин, но оставляя густую тень в дверных проёмах. — Банки, — прошептал он, с тенью улыбки на лице — стараются экономить на всём.

Он вытащил свои инструменты стекольщика и начал щипчиками поддевать свинцовое покрытие, аккуратно вынимая каждый кусок стекла в сгустках замазки. Блеск его ловкости ничуть не затуманился с годами, и у него заняло всего лишь мгновения вынуть девять стеклянных панелей, разрезать кусачками свинцовую сетку и отогнуть её, оставляя подходящий для него лаз ромбовидной формы.

— Уложились точно во время, — прошептал он. Свет от фонаря стражника пополз по обитым стенам коридора, неся отблеск зари тёмным полотнам. Шаги отдавались эхом, когда он проходил под ними, отводя душу раскатистым зевком — его длинная тень вытянулась на мраморной плитке. Морвеер тихонечко выдохнул в свою духовую трубку.

— Га! — Стражник хлопнул рукой по макушке и Морвеер пригнулся. Снизу донеслись шаги, шарканье, булькание, затем громкий стук и лязг заваливающегося тела. Заглянув обратно в проём, можно было ясно увидеть распластанного на спине стражника, освещенного светом фонаря возле протянутой руки.

— Отлично, — выдохнула Дэй.

— Естественно.

— Сколько бы мы не говорили про науку, она всегда кажется сродни магии.

— Мы, как кто-нибудь мог бы сказать — волшебники современности. Верёвку, если вам не трудно, Мастер Дружелюбный. — Заключенный перебросил один конец шнура из шелка, другой оставался завязанным вокруг его пояса. — Ты точно выдержишь мой вес?

— Да. — От молчаливого здоровяка исходило неумолимое ощущение чудовищной силы, придавшее некоторую степень уверенности даже Морвееру. Обвязавшись верёвкой и собственноручно завязав узел для страховки, он опустил в ромбическое отверстие сперва один ботинок на мягкой подошве, а затем другой. Протиснул туда бёдра, затем плечи и оказался внутри банка.

— Вниз. — И он поплыл вниз, быстро и плавно, как будто его опускал механизм. Ботинки коснулись плитки, и он, дёрнув рукой, распустил узел, беззвучно скользя в затемнённый проём, духовушка наизготовке. Пусть он и ожидал, что в здании окажется только один стражник, но нельзя слепо полагаться на ожидания.

Всегда первым делом убедись.

Глаза бегали туда-сюда по затемнённому коридору, кожа горела в волнительном возбуждении от текущей работы. Ничто не двигалось. Только тишина, настолько полная, что давила на его навострённые уши.

Он посмотрел наверх, увидел лицо Дэй и ласково поманил её. Она соскользнула так проворно, как скоморох в цирке и поехала вниз. Их снаряжение закреплено в обернувшей её ленте с карманами из чёрной ткани. Коснувшись ногами земли она выпуталась из верёвки и улыбнувшись, порхнула к нему.

Он чуть было не улыбнулся в ответ, но удержался. Ей не стоило бы знать о том тепле и признательности за её способности, за её рассудительность и характер, что развивались за эти три совместных года. Ей бы не стоило даже догадываться о глубине его благодарных чувств. Когда он позволял себе такое, то люди неизбежно предавали его доверие. Времена его сиротства, его ученичества, его жизни в браке, его работы — все они просто усыпаны наиболее горькими предательствами. Это правда, что его сердце вынесло множество ран. Он никогда не должен выходить с ней за рамки профессиональных отношений, так он защитит их обоих. Его от неё, а её от самой себя.

— Чисто? — прошипела она.

— Как на разделочной доске, — проурчал он, возвышаясь над поражённым стражником, — и всё идёт по плану. В конце концов, что нас наиболее раздражает?

— Горчица?

— А также?

— Случайности.

— Правильно. Ведь среди них не бывает счастливых. Берись за ноги.

Приложив существенные усилия они переместили его через коридор за его стол и усадили в кресло. Голова отбрыкнулась назад, и он захрапел, длинные усы качались над его губой.

— Аххх, он спит как младенец. Реквизит, будь добра.

Дэй вручила ему пустую бутылку из под спиртного и Морвеер осторожно установил её на плитку рядом с сапогом стражника. Потом она передала ему бутылку, заполненную наполовину. Он вынул затычку и выплеснул на грудь стражникова кожаного с подбоем камзола. После чего осторожно положил её набок у его свисающих пальцев. Выпивка едкой лужицой растеклась по плиткам пола.

Морвеер отступил назад и ладонями обвёл в рамку эту сцену. — Экспозиция… подготовлена. Какой работодатель не подозревает, что его ночной дозорный отведывает, вопреки чётким инструкциям, малую дозу или две как стемнеет? В глаза сразу бросится нерадивое отношение, громкий храп, вонь перегара. Достаточные основания для его немедленного увольнения сразу, как только с рассветом его обнаружат. Он будет оправдываться, кричать о своей невиновности, но при полном отсутсвии малейших оснований, — он внимательно обшарил рукой в перчатке голову стражника и вынул из его скальпа выпущенную иглу, — дальнейших разбирательств не возникнет. Всё совершенно обыденно. За исключением того, что вскоре обыденным не будет ничего, правда? О, нет. В молчаливых стенах Вестпортского отделения… банковского дома "Валинт и Балк"… окажется смертоносная тайна. — Он задул пламя фонаря стражника, погружая их в кромешную тьму. — Сюда, Дэй, ступай не колеблясь.

Они прокрались друг за дружкой по коридору, пара немых теней, и остановились у тяжёлой двери кабинета Мофиса. Блеснули отмычки Дэй, когда она, нагнувшись, вставила их в замок. Лишь миг был потрачен, на то, чтобы кулачки замка повернулись с мясистым лязгом, зато дверь отворилась бесшумно.

— Дрянные запоры для банка, — сказала она, вытаскивая отмычки.

— Хорошие замки они ставят туда, где деньги.

— А мы пришли не воровать.

— О, нет, нет, мы несомненно редкий вид взломщиков. Мы приносим подарки. — Он обошёл вокруг чудовищного стола Мофиса и распахнул увесистую счётную книгу, стараясь ни на волос не сдвинуть её с того места, где она лежала. — Раствор, будь добра.

Она вручила ему бутылочку, почти до горлышка наполненную жидкой пастой, и он бережно открутил пробку с лёгким всасыванием воздуха. Для нанесения он использовал тонкую кисточку. Именно тот инструмент, что нужен художнику, обладающему таким же как у него неисчерпаемым талантом.

Страницы трещали, когда он их переворачивал, нанося лёгкий мазок на уголок каждой.

— Видишь, Дэй? Быстро, ровно и точно, но тщательно и осторожно. Тщательно и осторожно — это самое главное. Что убивает большинство практикующих наше ремесло?

— Их собственные вещества.

— Истинно так. — И со всей тщательностью он закрыл счётную книгу, её страницы уже просохли, убирая кисточку и плотно закручивая пробку обратно.

— Пора идти, — сказала Дэй. — Я хочу есть.

— Пора? — расширилась улыбка Морвеера. — О, нет, моя милая, мы далеко не закончили. Ты должна ещё отработать свой ужин. Впереди у нас долгий ночной труд. Очень… долгий… ночной… труд.

— Эй.

Трясучка, чуть не прыгнув прямо через перила — настолько это было неожиданно, заозирался по сторонам, сердце билось где-то в горле. Муркатто подкралась сзади, она ухмылялась, дыхание дымкой вилось вокруг её тёмного лица.

— Клянусь мёртвыми, ты меня напугала. — зашипел он.

— Всяко лучше, чем то, что сделали бы с тобой те стражники. — Она придвинулась к железному кольцу и потянула узел. — Значит, ты смог туда попасть? — В голосе довольно неслабое удивление.

— Разве ты во мне сомневалась?

— Я думала ты расшибёшь свой череп, если конечно сможешь забраться достаточно высоко.

Он пальцем постучал по голове. — Наименее уязвимая часть меня. Отвязалась от наших друзей?

— На полдороге к улице Лорда Сабельди, будь ему неладно. Если б я знала, что они так легко поведутся, я бы окрутила их с самого начала.

Трясучка усмехнулся. — Что ж, рад что ты окрутила их в конце, иначе они скорей всего скрутили бы меня.

— Не могла этого допустить. У нас ещё очень много работы. — Трясучка поёжился. Временами легко забывается, что их работа — убивать людей. — Холодно, а?

Он фыркнул. — Там, откуда я родом, это летний денёк. — Он вытащил из бутылки пробку и протянул ей. — Оно поможет тебе согреться.

— Ну, ты такой заботливый. — Длинный глоток. А он смотрел как ходят мышцы её шеи.

— Для одного из банды наёмных убийц, я очень заботливый.

— Чтобы ты знал — среди наёмных убийц попадается очень милые люди. — Она ещё раз глотнула, затем протянула бутылку обратно. — Конечно, в этой команде их нет.

— Чёрт, конечно нет. Каждый из нас и дерьма не стоит. Или каждая.

— Они там, внутри? Морвеер и его подпевалка?

— Айе, и уже, по моему, какое-то время.

— И Дружелюбный с ними?

— Он с ними.

— Морвеер сказал, сколько он там пробудет?

— Он, да чтобы мне что-то сказал? Я думал, это я у нас оптимист.

Посреди холодного безмолвия они съёжились и вместе прислонились к перилам, всматриваясь в тёмные очертания банка. Почему-то ему было очень тревожно. Даже больше, чем положено, когда планируешь совершить убийство. Он украдкой скосил на неё глаза, и не успел отвести их достаточно быстро, когда она посмотрела на него.

— Выходит, нам больше нечего делать, кроме как ждать и мёрзнуть, — произнесла она.

— Думаю, больше нечего. Если только, ты не хочешь подстричь меня ещё короче.

— Я бы побоялась доставать ножницы, ведь ты б сразу начал раздеваться.

У него вырвался смех. — Очень хорошо. Считаю, ты заработала ещё глоток.

— Да я вообще юмористка, для бабы, которая нанимает убийц. — Она придвинулась ближе, чтобы взять бутылку. Вполне близко, чтобы у него возникло что-то вроде покалывания в том боку, который ближе к ней. Вполне близко, чтобы он вдруг осознал, что у него участилось дыхание. Он отвернулся, не желая строить из себя ещё большего дурака, чем ему уже удалось за последнюю пару недель. Услышал как она запрокинула бутылку, услышал как она пьёт.

— Снова благодарю.

— Не за что. Всё что смогу, Вождь, просто скажи.

Когда он повернул голову, она смотрела прямо на него, губы твёрдо сжаты, глаза устремлены в его глаза. Так было с ней, когда она решала, сколько он стоил. — Есть тут ещё одна вещь.

Морвеер с виртуозной изысканностью задвинул на место последние листы свинца и сложил стекольщицкие инструменты.

— Ещё послужит? — спросила Дэй.

— Сомневаюсь, что оно отразит бурю с ливнем, но до завтра доживёт. Вдобавок я надеюсь, что их займут гораздо более серьёзные неприятности, чем протекающее окно. — Он смахнул последние катышки замазки со стекла и пошёл вслед за ассистенткой по крыше к парапету. Дружелюбный уже пересёк шнур, нечто коренастое на корточках виднелось на другой стороне наполненного лишь воздухом ущелья. Морвеер заглянул через край. За шипами и резьбой орнамента гладкая каменная колонна головокружительно обрывалась навстречу булыжной мостовй. Водя фонарями, мимо неё как раз проходила одна из групп стражи.

— А что с верёвкой? — зашипела Дэй, как только они оказались рядом. — Когда поднимется солнце, кто-нибудь…

— Все мелочи предусмотрены. — Морвеер усмехнулся доставая крошечный флакончик из внутреннего кармана. — Пара капель разъест узел через какое-то время после нашего перехода. Нам надо только подождать на той стороне и смотать её.

Насколько можно было определить во тьме, его ассистентка выглядела неуверенно.

— Что, если его разъест прежде, чем…

— Не разъест.

— Однако, случай кажется рискованным.

— На что я никогда не полагаюсь, дорогая?

— На случай, но…

— Во всяком случае, ты пойдешь первой.

— Можете не переживать об этом. — Дэй нырнула под верёвку и полезла вперёд вдоль неё, ставя руку за руку. Достичь той стороны заняло у неё не больше времени, чем досчитать до тридцати.

Морвеер раскупорил бутылочку и дал нескольким каплям упасть на узлы. Подумав, он добавил ещё немного. У него не было желания ждать, пока проклятая штука развяжется, до самого восхода. Он выждал, пока внизу уберётся следующий патруль, затем взгромоздился на парапет с, надо признать, гораздо меньшей ловкостью, чем показала его ассистентка. Всё таки в излишней поспешности нужды не было. Всегда первым делом убедись. Он взял верёвку в защищённые перчатками руки, повис на ней, забросил наверх один ботинок, поднял другой…

Раздался грубый рвущийся треск, и внезапно холодный ветер коснулся его колена. Морвеер уставился вниз. Его штанина напоролась на шип, выдававшийся гораздо дальше остальных, и разорвалась почти до самой задницы. Он потряс ступнёй, пытаясь распутать её, но добился только того, что шип схватил его ещё крепче.

— Вот падла. — Это явно не входило в план. Слабый дымок теперь свивался в кольца от балюстрады, оттуда, где привязали верёвку. Похоже, что кислота дейстовала быстрее, чем от неё ожидалось.

— Падла. — он извернушись, качнулся обратно к крыше банка и завис возле дымящегося узла, обхватывая верёвку одной рукой. Достал из внутреннего кармана скальпель, потянулся и стал срезать разлохмаченную ткань с шипа ловкими ударами. Раз, два, три и с хирургической точностью практически всё готово. Последний штрих, и…

— Ааа! — Он с досадой, а затем с растущим ужасом понял, что задел лезвием свою людыжку. — Падла! — Режущая кромка вымочена Ларинкской настойкой и, из-за того, что от данного вещества его всегда по утрам мутило, он позволил угаснуть сопротивляемости организма к той настойке. Это был бы не приговор. Сам по себе. Но отравитель вполне мог под её воздействием выпустить верёвку, а иммунитета к приземлению плашмя на твёрдые булыжники мостовой он так и не выработал. Насмешка, конечно, горькая. Большинство практикующих его ремесло убили их собственные агенты.

Он зубами стянул перчатку и неловко зашарил по карманам, ища временное противоядие, булькая проклятиями через кожу перчатки, качаясь из стороны в сторону в то время, как порывы холодного ветра покрыли гусиной кожей всю его голую ногу. Малюсенькие стеклянные тюбики стучали под пальцами, к каждому прицеплена метка, чобы он мог распознать их наощупь.

Однако в данных обстоятельствах, процедура была трудновыполнимой. Он рыгнул и к горлу подкатила тошнота, острое болезненное сжатие желудка. Пальцы нашли нужную метку. Отравитель выпустил изо рта перчатку, дрожащей рукой вынул фиал из куртки, зубами вытащил пробку, и всосал содержимое.

Он захлебнулся горькой вытяжкой, разбрасывая кислые слюни на далёкие камни мостовой. Он крепко сжал верёвку, борясь с головокружением, чёрная улица завращалась вокруг него. Он снова был беспомощным ребёнком. Он глотал воздух, хныкал, цеплялся обеими руками. Так же отчаяно, как тогда, когда пришли его забрать, цеплялся за тело матери.

Постепенно антидот стал действовать. Тёмный мир вокруг него успокоился, желудок прекратил бешено взбалтывать своё содержимое. Улица оказалась внизу, а небо сверху — на своих обычных местах. Его внимание снова переключилось на узлы, задымившиеся сильнее, чем прежде и издававшие протяжное шипение. Они прогорали и он отчётливо различал запах кислоты.

— Падла! — Он закинул обе ноги на веревку и тронулся в путь, жалкий и слабый после самовведённой дозы Ларинка. Воздух свистел в горле, теперь уже сжимаемом безошибочно узнаваемой хваткой страха. А если шнур прогорит до того как он достигнет той стороны, что тогда? Его нутро свело судорогой и он на мгновение замер, стиснув зубы, болтаясь вверх-вниз в пустом пространстве.

Снова вперёд, но он до слёз утомился. Задрожали руки, пальцы путались, голую кисть и голую лодыжку жгло от трения. Ну, уже больше половины пути, и надо ползти дальше. Он свесил голову, всасывая воздух для очередного рывка. Он видел Дружелюбного, тянущего к нему руку, здоровенная ладонь всего лишь в паре шагов. Он видел во все глаза глядящую Дэй, и Морвеер с некоторой досадой гадал, различает ли он на её затенённом лице малейший признак улыбки.

Потом был приглушенный рвущийся звук с дальнего конца веревки.

Дно его желудка ухнуло, и Морвеер падал, падал, болтаясь по нисходящей, холодный воздух треща, забивался в распахнутый рот. Стена облезлого дома бросилась ему навстречу. Он испустил бешеный скорбный вопль, совсем такой же, какой выкрикивал, когда его отрывали от мёртвой материнской руки. Был отбивающий внутренности удар, что вышиб из него дыхание, оборвал крик, вырвал шнур из вцепившихся в него ладоней.

Был треск, проламывание дерева. И он снова падал, цепляясь за воздух, мозг вскипел безумием отчаяния, невидящие глаза вылезли из орбит. Падал, раскинув руки, беспомощно лягаясь ногами, мир завертелся вокруг него, ветер нёсся ему в лицо. А он всё падал, падал… но не дальше чем на шаг или два. Шлёпнулся щекой об половицу, рассыпая вокруг себя щепки.

— Э? — невнятно проговорил он.

Он запаниковал, обнаружив что его хватают за шею, вздёргивают в воздух и бьют им о стену так, что повылазили кишки. И второй раз за эти несколько мгновений напрочь вылетело дыхание.

— Ты! Что за хуйня? — Трясучка. Северянин, по каким-то покрытым мраком причинам, был совершенно голый. Позади него грязная комната тускло освещалась собранными в очаге угольками. Зрачки Морвеера опустились к кровати. А в ней была Муркатто, приподнявшаяся на локтях, на распашку висела мятая рубашка, плоские груди торчали на рёбрах. Она смотрела на него с удивлением, но не большим чем при встрече в дверях гостя, которого не ожидали так рано.

Рассудок Морвеера, щёлкнув, встал на место. Вопреки позорной ситуации, остаточному отголоску смертельного ужаса и саднящим царапинам на лице, он начал хихикать. Верёвка оборвалась раньше времени и, волей какого-то извращённого, но неимоверно благоприятного случая, он влетел в именно тот проём, прямо сквозь гнилые ставни одной из комнат обветшалого дома. Кто-то же должен оценить иронию.

— Кажется, всё же, такая вещь, как счастливая случайность в конце концов существует! — прокаркал он.

Муркатто встрепенулась на кровати, смотря куда-то мутными глазами. Он отметил на ней ряд необычных шрамов, расположенных вдоль рёбер с одной стороны.

— Почему дымишь? — поскрипела она.

Взгляд Морвеера скользнул на трубку для шелухи на досках у кровати — живое объяснение недостатку удивления его нетрадиционному способу заходить.

— Ты всё перепутала и причина этого налицо. Ведь ты сама и была той, кто подымил. Пойми же, эта штука — настоящая отрава. Абсолютный…

Её рука вытянулась, искривлённый палец показывал на его грудь. — Дымишь, придурок.

Он глянул вниз. Несколько едких струек тянулись вверх от его рубахи.

— А, падла! — взвизгнул он, когда Трясучка отступил назад и отпустил его. Он сорвал с себя камзол — осколки стекла разбитой бутылки с кислотой посыпались на доски. Он запутался в рубашке, которая спереди начала покрываться пузырями, разорвал её и бросил на пол. Она приземлилась, испуская характерный дым и наполняя грязную спальню мерзкой вонью. Все трое уставились на неё и прихотью судьбы, которую уж точно никто не мог предугадать, все теперь оказались по меньшей мере полуголые.

— Глубоко сожалею. — Морвеер прочистил горло. — Это явно не входило в план!

Уплачено сполна

Монза хмуро глядела на постель, и хмуро глядела на лежащего там Трясучку. Он широко развалился со скомканным одеялом на животе. Большая длинная рука свисала с матраса, белая ладонь изогнувшись упиралась в половицу тыльной стороной. Большая ступня высовывалась из-под одеяла с чёрными комочками грязи под ногтями. Его лицо, мирное как у ребёнка, повернуто в её сторону, глаза закрыты, рот слегка приоткрыт. Его грудь и перечеркивающий её длинный шрам вздамались и опадали в такт дыханию.

При свете дня, всё это казалось серьёзной ошибкой.

Она бросила на Трясучку монеты и они со звоном плюхнулись ему на грудь и раскатились по постели. Он вздрогнул, просыпаясь и продирая глаза.

— Штоткое? — Он затуманенно уставился вниз на прилипшее к груди серебро.

— Пять монет. Более чем честная цена за эту ночь.

— Э? — Он двумя пальцами протёр глаза, выгоняя сон. — Ты мне платишь? — Он смахнул с себя монеты на одеяло. — Возникает смутное ощущение, что я что-то вроде шлюхи.

— А ты не такой?

— Нет. У меня есть чуточку гордости.

— Так значит, человека ты за деньги убъёшь, но пизду за них не отлижешь? — Она фыркнула. — Отсюда вывод. Хочешь моего совета? Возьми пять серебренников и впредь занимайся убийствами. К ним у тебя есть способности.

Трясучка перевернулся и натянул одеяло по самую шею. — Закрой за собой дверь, а? Тут страшно холодно.

Меч работы Кальвеса злобно полосовал воздух. Рубил направо и налево, вверх и вниз. Она крутилась в дальнем углу двора, шурша сапогами по разбитому покрытию, делая уколы левой рукой, сверкающий кончик меча выскакивал вперёд на высоте груди. Пар от частого дыхания курился вокруг лица, несмотря на холод рубашка липла к спине.

С каждым днём её ногам постепенно становилось лучше. При быстром движении их до сих пор жгло, по утрам они деревенели как старые пни и в вечернее время их грызла ломота, но по крайней мере она могла ходить не корчив рожи от боли. Даже в коленях, со всеми их щелчками, появилась некоторая упругость. Плечо и челюсть уже могли расслабляться. Зашитые под скальп монеты лишь слегка ныли, если на них нажать.

Однако правая рука оставалась точно такой же разбитой. Она засунула меч Бенны подмышку и стянула перчатку. Даже это было болезненным. Скрюченная хреновина дрожала — слабая и бледная, рубец от проволоки Гоббы бледно багровел на кисти. Она сморщившись сомкнула кривые пальцы, мизинец по прежнему настойчиво смотрел прямо. Мысль о том, что она до конца жизни обречена на эту отвратительную обузу, вызвала внезапный приступ ярости.

— Сука, — шипела она сквозь стиснутые зубы и натягивала перчатку обратно. Она вспоминала, как отец дал ей, восьмилетней, в первый раз подержать меч. Вспоминала каким тяжёлым она его считала, каким чуждым и громоздким он казался в правой руке. Вряд ли сейчас, в левой, он был лучше. Но у неё нет выбора, кроме как научиться.

Начать с нуля, если потребуется.

Она бросилась к гнилой ставне, вытянув навстречу ей клинок, развернув предплечье плоскостью к земле. Она с криком нанесла три удара и кончик меча поставил на раме три засечки, одну над другой. Она, буркнув, крутанула предплечьем и хлестнула вниз, чётко разрубая дерево надвое. Взметнулись щепки.

Лучше. Лучше с каждым днём.

— Великолепно. — Морвеер стоял в дверях, с парой свежих царапин на щеке. — В Стирии нет такой ставни, что отважилась бы выйти против нас. — Он неспешно вышел во дворик, сложив руки сзади. — Думаю, что когда работала твоя правая рука, ты была ещё более впечатляюща.

— Мне будет жаль её.

— У тебя всё серьёзно, надо заметить. Оправилась от своих… физических нагрузок прошлой ночью с нашим северным знакомцем?

— Моя постель — моё дело. А ты? Оправился от своего приземления в моё окно?

— Не больше царапины-другой.

— Мои сожаления. — Она забросила Кальвеса обратно в ножны. — Сделано?

— Будет.

— Он мёртв?

— Будет.

— Когда?

Морвеер ухмыльнулся квадрату бледных небес над ними. — Терпение есть первейшая из добродетелей, генерал Муркатто. Банк только что открылся, а чтобы сработало применённое мною вещество нужно время. Хорошая работа редко делается быстро.

— Но оно сработает?

— О, по другому никак. Всё произойдёт… на высшем уровне.

— Хочу увидеть это.

— Конечно хочешь. Даже в моих руках наука смерти никогда не бывает совершенно точной, однако, судя по всему, где-то через час настанет наилучшее время. Естественно, я серьёзнейше предупреждаю тебя ни до чего в банке не дотрагиваться. — Он повернулся, грозя ей пальцем через плечо. — И позаботься, чтобы тебя не опознали. Наша совместная работа только начинается.

В операционном зале все были при деле. Дюжины служащих усердно трудились за тяжелыми столами, склонялись над счётными книгами, их перья царапали, стучали и снова царапали. У стен скучно стояли стражники, приглядывая вполсилы или не приглядывая вовсе. Монза протискивалась между ухоженными и нарядными скоплениями мужчин и женщин, проскальзывала между их умащенными и унизанными драгоценностями рядами, Трясучка проталкивался следом. Торговцы, лавочники и жёны богачей, телохранители и лакеи с несгораемыми ящиками и мешочками для монет. Насколько она могла понять, всё это обычная дневная устоявшаяся из года в год прибыль банковского дома Валинт и Балк.

Места, где берёт свои деньги герцог Орсо.

Потом она мельком увидела тощего человека с крючковатым носом, разговаривающего с группой облаченных в меха купцов вместе с конторщиками, располагающимся по его бокам с каждой стороны, под мышками у них счётные книги. Лицо стервятника высветилось в толпе как искра в погребе, и точно также разожгло пожар в ней самой. Мофис. Человек, убить которого она приехала в Вестпорт. И едва ли стоило добавлять, что он выглядел очень похожим на живого.

Кто-то позвал из угла зала, но взор Монзы сосредоточился на цели. Неожиданно заклинило челюсти. Она начала проталкиваться сквозь очереди навстречу банкиру герцога.

— Что ты творишь? — прошипел ей на ухо Трясучка, но она стряхнула его, отталкивая прочь с пути мужчину в высокой шляпе.

— Дайте ему воздуха! — завопил кто-то. Люди оглядывались, бормотали, высовывали шеи, чтоб что-то увидеть, упорядоченные потоки стали распадаться. Монза продолжала идти, всё ближе и ближе. Ближе, чем допускал рассудок. Без понятия, что она сделает когда доберётся до Мофиса. Укусит? Скажет "Привет"? Между ними уже меньше десяти шагов — также близко она была, когда он наблюдал за её умирающим братом.

А затем банкир внезапно дёрнулся. Монза притормозила, осторожно высвобождаясь от толпы. Она увидела как Мофис согнулся пополам, будто бы получил в живот. Закашлялся, и снова — жёстким, рыгающим кашлем. Накренившись, он сделал шаг и прижался к стене. Вокруг двигались люди, по заведению гуляли смущённые шёпотки к которым добавлялись странные возгласы.

— Отойдите!

— Что это?

— Переверните его!

Глаза Мофиса слезились и дрожали, на шее выступили вены. Он вонзил ногти в одного из стоящих рядом служащих, колени подкашивались. Подскочил помощник, поддерживая хозяина, пока тот медленно опускался на пол.

— Сэр? Сэр?

Атмосфера завораживающего зрелища казалось, охватила весь зал, колеблющийся на грани испуга. Монза придвинулась ещё ближе, глядя на одетое в бархат плечо. Глаза Мофиса встретились с её глазами, и они уставились друг на друга. Его лицо напряглось, кожа покраснела, затвердели волокна мышц. Рука, трепеща, протянулась ей навстречу, указывая костлявым пальцем.

— Му, — выдавил он. — Му… Му…

Его глаза закатились и он заплясал, стуча ногами, выгибая спину, безумно дёргаясь на мраморных плитках как вытащенная на берег рыба. Люди около него в ужасе таращили глаза. Один из них согнулся во внезапном приступе кашля. Повсюду в операционном зале кричали.

— На помощь!

— Сюда!

— Кто-нибудь!

— Я сказал, воздуха!

Счетовод шатаясь поднялся из-за стола, с грохотом опрокидывая стул, держа ладони у горла. Сделал несколько нетвёрдых шагов, побагровел лицом, а затем рухнул. Башмак слетел с его брыкающейся ноги. Один из служащих рядом с Мофисом стоял на коленях, силясь вдохнуть воздух. Пронзительно закричала женщина.

— Клянусь мёртвыми… — донёсся голос Трясучки.

Розоватая пена пузырилась и капала из широко раскрытого рта банкира. Его судороги увяли до дрожи. А затем и до ничего. Тело обмякло, невидящие зрачки вытаращились за плечо Монзы на выставленные вдоль стен улыбающиеся бюсты.

Двое мертвы. Осталось пятеро.

— Чума! — завизжал кто-то, и, словно генерал на поле битвы прокричал в атаку, заведение мгновенно погрузилось в хаос толкотни. Монзу чуть не опрокинули, когда один из разговаривавших с Мофисом купцов бросился бежать. Трясучка выступил вперёд и оттолкнул его, распластав на трупе банкира. К ней прижался мужик в перекошенных глазных линзах, вытаращенные глаза ужасно увеличивались на розовом лице. Она инстинктивно стукнула его правой, скривилась, когда изуродованные костяшки задребезжали о его щёку прострелив толчком боли до самого плеча, рубанула каблуком и повалила навзничь.

Никакая чума не разносится быстрее паники, писал Столикус, или уносит больше жизней.

Налёт цивилизованности внезапно слетел как не бывало. Богатеи и снобы превратились в животных. Тех, что оказались на пути толпы раскидали в стороны. Тем что упали не было пощады. Она видела как жирный торговец двинул по лицу хорошо одетую леди, и её, визжащую, прибило к стене, на окровавленном лице скрутился парик. Она видела свернувшегося на полу затоптанного толпой старика. Упал и лопнул несгораемый ящик, просыпались серебрянные монеты, на них не обращали внимания, пинали по полу, колошматили башмаками. Это было безумием разгрома. Надрывные крики и давка, брань и зловоние страха, россыпь тел и сломанной рухляди.

Кто-то толкнул её и она дала сдачи локтем, чувствуя хруст чего-то и капельки крови на щеке. Её поймало в давке как бревно в реке, било, вертело, цепляло и рвало. Смешав со всеми её вынесло сквозь двери наружу, почти что не опуская ногами на землю, народ напирал, толкал, притирался к ней. Её снесло в сторону, стащило со ступенек, нога подвернулась на булыжниках и она ударилась об стену банка.

Она почувствовала, что Трясучка поймал её за локоть и полуповёл-полупонёс её прочь. Пара банковских охранников встали, тщетно пытаясь сдержать поток паники древками алебард. Толпа неожиданно рванулась и Монзу отнесло назад. Сквозь болтающиеся руки она разглядела на земле бьющегося в судорогах человека, отхаркивающего на мостовую розовую пену. Стена напуганных, завороженных лиц дёрнулась и зашевелилась, когда люди начали пробиваться от него подальше.

...

Купить книгу "Лучше подавать холодным" Аберкромби Джо


Initiatory fragment only
access is limited at the request of the right holder
Купить книгу "Лучше подавать холодным" Аберкромби Джо

home | my bookshelf | | Лучше подавать холодным |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 40
Средний рейтинг 4.8 из 5



Оцените эту книгу