Book: Последний праведник



Последний праведник

А. Й. Казински

Последний праведник

Два предварительных замечания для читателя

Упоминаемая в романе легенда о «праведниках» изложена в иудейском Талмуде — своде записанных в Израиле и Вавилонии религиозных положений, которые, согласно преданию, являются точной передачей слов Бога, обращенных к Моисею. Бог сказал, помимо прочего, что на Земле всегда будут жить тридцать шесть праведников. Эти тридцать шесть человек защищают всех остальных. Не будь их, человечество бы погибло.


Тридцать шесть праведников сами не знают о том, что они избраны.

* * *

11 сентября 2008 года в штаб-квартире ООН в Нью-Йорке состоялась самая большая на сегодняшний день международная конференция, посвященная околосмертным переживаниям, под руководством доктора Сэма Парниа. Целью конференции было обсуждение растущего числа околосмертных переживаний, каждый год регистрируемых по всему миру: люди, вернувшиеся к жизни после клинической смерти, описывают невероятные явления, природу которых наука не в состоянии объяснить.


ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Книга Мертвых

Земля! не закрой моей крови, и да не будет места воплю моему.

Книга Иова, глава 16

Люди умирают постоянно. Часто — в больницах. Поэтому план казался гениальным. Простым, почти банальным:


Все случаи околосмертных переживаний, когда-либо рассказанные врачам, должны фиксироваться. Где? В отделениях «скорой помощи», конечно. В рассказах всех этих людей, переживших клиническую смерть — когда дыхание остановилось, а сердце перестало биться, — есть один повторяющийся сюжет: все они помнят, как парили в воздухе. Как поднимались вверх, висели под потолком и рассматривали оттуда самих себя. Часто они описывают детали, которые мозг в предсмертном опьянении никак не мог выдумать: как врач перевернул вазу, что он (или она) кричал медсестрам, кто и когда заходил в палату или выходил из нее. Некоторые могут даже рассказать, что происходило в соседнем помещении. Раньше все это не рассматривалось наукой, но теперь положение вещей должно измениться; отделения «скорой помощи», интенсивной терапии и травмпункты, где чаще всего возвращают людей с того света, сыграют тут главную роль. Основным инструментом международного исследования околосмертных переживаний стали самые обычные полочки, подвешенные под потолком. На полки выкладываются фотографии или картинки изображением вверх, так что только человек, который висит над комнатой, может увидеть рисунок.

Агнес Давидсен входила в датскую исследовательскую команду. Врачи план высмеяли, но возражать против полок не стали, лишь бы энтузиасты сами оплачивали все связанные с этим работы. Агнес присутствовала при монтаже полок в Королевской больнице в Копенгагене. Она сама придерживала стремянку, на которую взобрался один из санитаров с запечатанным конвертом в руках, и сама выключила свет, прежде чем он вскрыл печать и выложил содержимое конверта на полку. Никто за пределами главного штаба проекта не знал, что изображено на рисунках. Где-то по соседству работал телевизор, бормотал что-то о подготовке к климатическому саммиту в Копенгагене. Французский президент Николя Саркози заявил, что Европа не допустит повышения температуры земного шара больше, чем на два процента. Помогая санитару сложить стремянку, Агнес покачала головой. Слова Саркози звучали совершенно безумно. Не допустит. Как будто температуру земного шара можно регулировать вручную, как на термостате.

Она поблагодарила санитара и запрокинула голову, рассматривая полку под потолком. Теперь остается только ждать, чтобы из больницы позвонили с новостью, что в этой палате кто-то умирал.

Умирал, но снова вернулся к жизни.

1

Храм Юнхэгун, Пекин — Китай

Его разбудили вовсе не подземные толчки, к ним он давно привык — линия метро проходила прямо под храмом Юнхэгун, постоянно угрожая обрушить монастырь, построенный триста пятьдесят лет назад в самом центре китайской столицы. Он проснулся, потому что кто-то посторонний стоял, наклонившись над ним. Кто-то или что-то. Разглядывал его. В этом он был уверен.

Монах Линг сел в кровати и осмотрелся. Боль рано уложила его в постель этим вечером, солнце до сих пор не зашло за горизонт.

— Кто здесь? — Боль циркулировала по всему телу, так что он не мог определить, что именно болит — спина, живот или грудь. Он слышал, как внизу у входа в монастырь переговариваются молодые монахи — последние западные туристы как раз направлялись к выходу.

Линг поднялся с постели, превозмогая боль. У него по-прежнему было ощущение, что в комнате кто-то есть, хотя он никого не видел. Линг не смог отыскать свои сандалии и захромал босиком по каменному полу, ежась от холода. Что, если это тромб? — подумал Линг. Как тяжело дышать, язык распух, ноги не слушаются. На мгновение ему показалось, что он вот-вот потеряет равновесие, но он понимал, что должен удержаться на ногах: стоит упасть сейчас — и ему никогда уже не подняться. Линг сделал глубокий вдох, отозвавшийся горящей болью в трахее и легких.

— Помогите, — попробовал крикнуть он, но голос слишком ослаб, никто не услышал зова. — Помогите.

Линг вышел в узкий сырой коридор и проковылял в другую комнату, освещенную сквозь окно в потолке робкими оранжевыми солнечными лучами. Он внимательно осмотрел себя — никаких подозрительных следов ни на руках, ни на животе, ни на груди. От нового приступа стреляющей боли закружилась голова, и он на мгновение закрыл глаза, смирившись с болью и растворившись в темноте безграничного недомогания. Потом наступило минутное спокойствие. Пыточная боль находила как будто рывками, и каждый последующий был сильнее предыдущего, но теперь как раз подошло время передышки.

Он дрожащими руками открыл шкаф, обшарил его внутри и нащупал наконец то, что искал, — маленькое поцарапанное карманное зеркальце. Из зеркала на него глянуло собственное искаженное страхом лицо. Линг немного опустил набедренную повязку и затаив дыхание поднес зеркальце к нижней части спины.

— Что это? Ужас, — прошептал он, выпуская зеркало из рук. — Что это?

Единственным ответом ему был звон зеркала, разбивающегося о каменный пол.


Старый телефон-автомат на стене не очень-то походил на бодхисаттву, но был, тем не менее, последней надеждой Линга. Добрался он до него с трудом. Новая волна боли, которой, казалось, не будет конца, заставила его остановиться. Он открыл глаза и взглянул на телефон-автомат, против установки которого так горячо протестовал в свое время. Власти требовали повесить его здесь в интересах посещающих храм туристов — чтобы можно было вызвать помощь, если с кем-то из них что-то случится. Именно поэтому на стене рядом с телефоном крупным шрифтом был написан телефон службы спасения, а рядом стояла миска с мелочью. Линг протянул руку, пытаясь дотянуться до миски, и даже схватился за ее край, но потерял равновесие и вынужден был отдернуть руку, чтобы опереться о стену. Осколки и монеты смешались на полу. Линг колебался. Одна мысль о том, чтобы нагнуться, казалась невыносимой. Неужели это правда последнее, что он сделает в этом мире? Нагнется за маленькими блестящими монетами, отречению от которых он посвятил почти всю свою жизнь? Но умирать пока не хотелось, поэтому Линг все-таки поднял дрожащими руками монету, вставил ее в телефон, набрал три цифры, сверяясь с номером на стене, и стал ждать ответа.

— Ну же, ну, — беспокойно шептал он.

В трубке раздался наконец женский голос:

— Служба спасения.

— Помогите мне!

— Что случилось? Откуда вы звоните? — Голос звучит спокойно и уверенно, почти механически.

— Я горю. Я…

Линг замолчал и обернулся. В комнате кто-то есть, это несомненно. Кто-то за ним следит. Он потер глаза, но это не помогло: никого не видно. Кто мог желать ему зла?

— Мне нужно знать, где вы находитесь, — сказала женщина.

— Помогите мне… — С каждым произносимым словом волна боли поднималась от спины к шее, горлу, ко рту и опухшему языку.

Женщина вежливо, но уверенно перебила его:

— Как вас зовут?

— Линг. Линг Цедонг, я… Помогите мне! Моя кожа… я горю!

— Господин Цедонг, — в ее голосе зазвучало нетерпение, — где вы сейчас находитесь?

— Помогите мне!

Он резко замолчал. Ему вдруг показалось, что внутри него что-то рухнуло. Как будто мир вокруг отступил на шаг и оставил его в не-реальности. Звуки исчезли. Больше не слышно ни смеха с улицы, ни голоса в трубке. Время остановилось. Он был в другом мире — или по крайней мере на пороге другого мира. Из носа текла кровь.

— Что случилось? — прошептал он. — Здесь так тихо. С этим словами он выпустил из рук трубку.

— Алло? — повторял механический голос в трубке, которая висела, раскачиваясь на шнуре. — Алло?

Но Линг этого не слышал. Он прохромал пару шагов до окна. На подоконнике стояли три стакана, один с водой — может быть, она ему поможет? Он потянулся за стаканом, но не смог его удержать, тот выпал из окна и разбился о камни во дворе.

Монахи подняли головы, и Линг попытался знаками привлечь их внимание. Он видел, как шевелятся их губы, но не слышал слов.

Линг чувствовал, что из носа течет кровь, и попробовал ее на вкус.

— Что это со мной? — простонал он.

На мгновение ему показалось, что он сейчас перестанет существовать. Как будто он стал просто пешкой в чужом сне, а тот, кому он снится, вот-вот проснется. Бороться с этим было невозможно. Звуки вокруг него исчезли. Он упал на спину и посмотрел вверх. Вокруг была тишина. Линг улыбнулся и протянул руку в воздух. Там, где еще секунду назад был потолок, теперь открылся вид на первые бледные звезды в ночном небе.

— Здесь так тихо, — пробормотал он. — Венера. Млечный Путь.


Линг не видел, как взбежавшие наверх монахи ворвались в комнату и склонились над ним. На губах у него застыла улыбка, вытянутая рука расслабленно лежала рядом с телом.

— Он пытался позвонить, — сказал один из монахов. — В службу спасения.

— Линг! — Другой монах, самый младший, совсем еще мальчик, попытался с ним заговорить. — Линг! Ты меня слышишь?

Ответа не последовало. Молодой монах поднял взгляд на остальных.

— Он мертв.

Все замолчали, склонив головы. У многих в глазах застыли слезы. Старший монах прервал молчание:

— Позовите Лопёна. У нас мало времени.

Кто-то из монахов собирался послать мальчика, но старший монах остановил его:

— Нет, ступай сам. Для мальчика все это впервые, пусть переживет это сполна.

Монах убежал, а мальчик взглянул на старшего.

— Что я должен пережить? — боязливо спросил он.

— Пхову. Мы должны перенести его сознание дальше. Сейчас придет Лопён.

— Пхову?

— Пхова помогает перенести сознание дальше. Вывести его из тела через голову. У нас есть всего несколько минут.

— А что, если мы не успеем?

— Мы успеем. Лопён придет быстро. Давай, помоги мне. Он не может просто так здесь лежать.

Никто не отреагировал.

— Ну же, беритесь.

Мальчик и двое других монахов взяли Линга, подняли его и положили на кровать.

Линг лежал на боку. Старший монах собирался перевернуть его на спину, но тут заметил что-то странное.

— Что это? — спросил он.

Остальные подошли поближе, чтобы рассмотреть то, о чем он спрашивал.

— Вот здесь, на спине.

Все присутствующие стояли, склонившись над умершим монахом.

— Что это? — спросил мальчик.

Никто не ответил. Монахи молча рассматривали удивительную отметину, разросшуюся на коже Линга. Она ширилась от плеча до плеча, занимала половину спины и походила на татуировку или клеймо.

Как будто он побывал в огне.



2

Больница Суварна, Бомбей — Индия

Три дня назад Джузеппе Локателли получил по электронной почте письмо с просьбой помочь установить местонахождение только что умершего индийского экономиста. Джузеппе вовсе не горел желанием это делать, но в то же время жаждал наконец выбраться из Индии и надеялся, что демонстрация старательности и обязательности приблизит его к следующей карьерной ступеньке в каком-то другом итальянском посольстве. В США, например. Он всегда мечтал об этом. Вашингтон. Или консульство в Нью-Йорке, которое занималось всеми вопросами, связанными с ООН. Да все что угодно, лишь бы подальше от этих вонючих улиц. Так что он без колебаний согласился помочь.


Несмотря на раннее утро, поездка получилась долгой и утомительной, такси медленно ползло сквозь кварталы трущоб. Джузеппе в первую же свою неделю в Индии усвоил, что на нищих смотреть нельзя. Нельзя смотреть им в глаза — к неопытному туристу, который не следует этому правилу, сразу пристраивается хвост малолетних попрошаек. Тех, чей ледяной взгляд устремлен строго вперед, попрошайки обычно не трогают. Будучи в Индии, важно игнорировать нищету, пока идешь по улице, и плакать только дома, наедине с собой. Иначе останешься без гроша.

Такси затормозило.

— Больница Суварна, сэр.

Джузеппе расплатился с таксистом и выпрыгнул из машины. Перед больницей стояла длинная очередь. Куда бы ты ни направлялся в этой чертовой стране, везде стоит очередь. Очередь на пляж, очередь в полицию, очередь у каждой маленькой клиники, где можно разжиться хотя бы пластырем и марлевыми бинтами. Джузеппе пробился сквозь толпу, сумев при этом не только не столкнуться ни с кем взглядом, но и вообще не заметить, что происходит вокруг.

Он обратился по-английски к девушке на ресепшн:

— Джузеппе Локателли, итальянское посольство. У меня назначена встреча с доктором Кахеем.


Доктор Кахей был невозмутим и никуда не торопился. Пока они спускались по лестнице в морг, он завел спокойный и ни к чему не обязывающий разговор об Италии вообще и о Сардинии, где Джузеппе никогда не бывал, в частности. Локателли не мог не выразить занятому доктору свое восхищение:

— Там снаружи такая толпа, как вы только все успеваете?

— Нет-нет, они же не лечиться пришли, — снисходительно рассмеялся доктор Кахей. — Так что не переживайте.

— А зачем тогда?

— Выказать ему свое уважение.

— Ему?

Доктор Кахей удивленно взглянул на Джузеппе Локателли.

— Ну да, человеку, на которого вы пришли посмотреть. Раджу Баиролийи. Вы разве не заметили, что у них у всех в руках цветы?

Джузеппе покраснел. Он вообще ничего не заметил. Он смотрел прямо перед собой из боязни натолкнуться на чей-нибудь взгляд и стать жертвой попрошайничества. Кахей продолжал с характерным певучим индийским акцентом:

— Баиролийя был одним из ближайших советников мистера Мухаммада Юнуса, того самого, который разработал концепцию микрокредитования. Вы слышали о мистере Юнусе?

Джузеппе покачал головой. Тем не менее он, конечно, знал о существовании микрокредитования — системы небольших кредитов, позволяющей тысячам и тысячам людей строить свой собственный небольшой бизнес.

— В 2006 году Юнус получил Нобелевскую премию, — сказал доктор Кахей, вытягивая умершего экономиста из шкафа. — Но в принципе было бы не менее справедливо дать ее Баиролийи.

Джузеппе кивнул. Доктор откинул покрывало. Умерший экономист казался очень умиротворенным. Пепельно-серая кожа. Джузеппе был знаком этот оттенок, точно так же выглядела в гробу его бабушка. Он откашлялся и объяснил доктору, что теперь ему нужно позвонить представителю итальянской полиции, который его сюда послал.

— Конечно, конечно.

Джузеппе набрал номер. Ему ответили после первого же гудка.

— Томмасо Ди Барбара?

— Si.[1]

— Джузеппе Локателли. Chiamo dallʼambasciata а Mumbai.

— Si. Si!

— Я исполнил вашу просьбу и стою сейчас у тела Раджа Баиролийи.

Голос в трубке звучал возбужденно и простуженно:

— Его спина. Вы можете осмотреть его спину?

Джузеппе подозвал доктора, который отошел в сторонку покурить.

— Итальянские власти просят посмотреть на его спину.

— А, их интересует отметина… — Кахей пожал плечами и положил сигарету на подоконник так, чтобы горящий кончик не соприкасался с ним. — Ну что ж, может, вы сумеете мне объяснить, что у него там такое. — Он приглашающе взглянул на Джузеппе. — Мне понадобится ваша помощь.

Джузеппе растерялся, не зная, куда деть телефон.

— Нам нужно его перевернуть.

— Перезвоните мне, — донесся из трубки приказ на итальянском языке, и связь оборвалась.

— Ну давайте, не бойтесь, он вас не укусит. На счет три! Готовы? — Доктор Кахей рассмеялся, когда Джузеппе взялся за тело. — Раз, два, три!

Тело тяжело плюхнулось на бок, рука резко перевалилась за край носилок. Джузеппе Локателли удивленно уставился на спину умершего. Отметина оказалась во всю ее ширину — от плеча до плеча.

— Что это?

3

Государственная полиция, Венеция — Италия

Томмасо Ди Барбара ждал этого звонка целый день. Гипнотизировал взглядом телефонную трубку, параллельно пытаясь побороть начинающийся грипп. И вот наконец-то звонок — настолько не вовремя, насколько это вообще возможно. Томассо смотрел на телефон, пока начальник сидел перед ним с видом обвинителя.

— Ты случайно ничего об этом не знаешь? — инквизиторским тоном спросил начальник. — О бандероли, которую кто-то из нашего участка заказал дипломатической почтой из Китая?

Томмасо не ответил, недоумевая, что его начальник, комиссар Моранте, делает в участке в этот час. Обычно комиссар появлялся тут только в случае визита высоких гостей. Томмасо чувствовал какое-то неприятное напряжение во всем теле, подсказывавшее ему, что его дни в участке сочтены.

Начальник повторил:

— Ты уверен? Кто-то использовал официальные каналы, чтобы попросить китайские власти выслать бандероль с пленкой. Через Интерпол. Без согласования со мной, — дыхание комиссара отдавало кьянти и чесноком.

— Мне пора на дежурство, — уклончиво ответил Томмасо и поспешил сбежать в дождь.


Мост между полицейским участком и пришвартованными полицейскими катерами — это первое, что видят приезжающие в Венецию знаменитости. Их перевозят с материковой части на островную, где они попадают в руки комиссара Моранте, который проводит экскурсантов по старому полицейскому участку, в здании которого когда-то располагался монастырь, и провожает вот по этому самому мосту к Большому каналу. Этой ночью, однако, здесь не было никаких знаменитостей, да и вообще никого и ничего, кроме дождя. Томмасо спрыгнул в катер и набрал номер того, чей звонок он пропустил.

— Алло?

— Да, это опять Томмасо. Вы все еще там?

— Да. Да! — голос Джузеппе Локателли звучал встревоженно.

Томмасо выругался про себя. Проклятый дождь, льет так, что ничего не слышно. Он прикрыл рукой свободное от телефона ухо и весь обратился в слух.

— Да, я еще в морге.

— Вы его перевернули?

— Да. У него там…

— Громче! — крикнул Томмасо. — Я вас не слышу!

— У него там отметина. Выглядит безумно странно, похоже на…

Он замолчал, и Томмасо ему помог:

— На татуировку?

— Да.

Томмасо заметил бегущих сквозь дождь коллег, дежурящих сегодня вместе с ним, — Флавио и новенького из Апулии.

— Вы можете сфотографировать на телефон? — спросил Томмасо.

— Могу, да. У меня и фотоаппарат с собой, как вы просили в письме.

Томмасо лихорадочно соображал, что делать. Если он правильно уловил настроение начальника, велика вероятность того, что работать в участке ему осталось недолго. Может быть, настолько недолго, что он не успеет дождаться фотографий, посланных из Индии по почте.

— Сфотографируйте его спину телефоном. Вы слышите? Это очень срочно. Сделайте фото всей спины и с максимально близкого расстояния фото отметины — так близко, как только возможно, не теряя резкости.

Флавио и новенький открыли дверь, вошли в рубку и поздоровались с кивнувшим им Томмасо.

— Вы все поняли? — спросил Томмасо.

— Да, — ответил Джузеппе.

— И потом пошлите их мне эмэмэской.

Томмасо положил трубку, выудил из кармана баночку с таблетками и проглотил две насухую, просто со слюной, гадая, кто же его заразил. Может, кто-то в хосписе? Медсестры и монахини, которые ухаживают за его матерью, постоянно контактируют с болезнями. Мысль об умирающей матери сразу вызвала укол совести.


Вокзал Санта Лючия, Венеция

Так, гватемалец, если верить паспорту. Томмасо подумал, что это самый минималистский паспорт из тех, которые ему доводилось видеть: маленький кусок картона, сложенный пополам, — вот и все. Места для штампов или виз не предусмотрено, есть только темная фотография похожего на индейца владельца паспорта, окруженная сомнительными печатями сомнительных властей страны по ту сторону Атлантического океана.

— Росо, росо,[2] — ответил хозяин паспорта на вопрос Томмасо о том, говорит ли он по-итальянски.

— По-французски?

Тоже мимо.

Оказалось, что единственный иностранный язык, которым владеет гватемалец — и то в крайне ограниченных объемах, — это английский, но знание этого языка никогда не было сильной стороной Томмасо. Да и вообще итальянцев — Томмасо помнил, что даже его школьные учителя английского по-английски толком не говорили. Зато французскому школьников кое-как обучить удавалось, хотя и чуть ли не под угрозой физических наказаний. Томмасо предпочел бы выучить английский, но считал, что теперь уже поздно. Отец воспитал его в убеждении, что после двадцати пяти поздно учиться чему-то новому. А после тридцати пора становиться самому себе врачом. Отец Томмасо, который никогда не выезжал за пределы венецианского района Каннареджо, умер от болезни легких, отказавшись обращаться за помощью к медицине. Томмасо знал, что отцам следовало бы говорить сыновьям поменьше. И понимал, что сам он очень во многом — усталая копия собственного отца.

Томмасо выпрямился и увидел свое отражение в окне поезда. В обычное время на него глянул бы седоватый человек с несколько резкими чертами лица, гладко выбритый, с пристальным взглядом и выдающейся вперед челюстью, но сегодня отражение свидетельствовало только об одном — Томмасо стоило бы остаться дома, под одеялом. Он никогда не отрицал, что привлекательная внешность служила помехой его стабильным отношениям с противоположным полом: попросту говоря, вокруг было слишком много соблазнов. В последние пару лет, правда, ситуация изменилась — примерно когда ему перевалило за сорок. И не потому, что он как-то заметно подурнел — нет, но изменились люди вокруг. Они создавали семьи и наслаждались близостью. Томмасо почти ежедневно обещал себе найти жену, но сейчас, поймав свое отражение в оконном стекле, подумал, что сегодня на это точно надеяться нечего.

— Grazie.[3] — Томмасо кивнул гватемальскому индейцу и вышел на перрон.

Первым делом он проверил свой телефон. Ни фотографий, ни новых сообщений. Томмасо взглянул на вокзальные часы. Вторник, 15 декабря 2009 года, 01.18. Он знал, что сообщения, посланные на телефон из Азии, могут идти несколько минут, иногда даже несколько часов. Разведывательные службы азиатских стран задерживают сигнал, чтобы контролировать, что именно граждане отсылают и получают. За разговорами следят не менее пристально.

— Флавио, — позвал Томмасо. — Флавио!

На этом ночном дежурстве, начавшемся под дождем семнадцать минут назад, их было всего трое. Главный участок полиции находится наискосок от вокзала, куда в половине второго прибудет поезд из Триеста, нередко привозящий нелегальных иммигрантов из Восточной Европы: они едут на Запад в поисках счастья, а находят обычно работу в каких-то жалких кухнях за мизерную зарплату.

Флавио ступил из дождя под металлический козырек над перроном и крикнул Томмасо, стараясь перекрыть окружающий шум:

— Черт с ним, с этим поездом.

— Почему?

— Самоубийство на Мурано.

— Самоубийство?

— Или убийство. Кто их там знает, на островах.

Флавио трижды громко высморкался и сунул носовой платок обратно в карман.


Томмасо снова взглянул на телефон. По-прежнему никаких вестей из Индии. «Боюсь ли я ответа?» — спросил он самого себя, возвращаясь к катеру. Практически во всех остальных случаях он оказался прав. Пару месяцев назад одного такого убитого нашли в Ханое. Такая же смерть. Такая же отметина. Тоже из благотворителей.

Пока Флавио разворачивал катер в канале, Томмасо успел заметить, что в кабинете начальника горит свет. Томмасо прекрасно знал, что это может значить: комиссар Моранте прилагает все возможные усилия, чтобы узнать, по чьей просьбе китайские власти прислали бандероль с пленкой. Скоро он это выяснит — если уж комиссар Моранте за что-то взялся, он от своего не отступится, — и поймет, что Томмасо через Интерпол послал предупреждения целому ряду европейских полицейских служб. Например в Копенгаген.

4

Копенгаген — Дания

Тянулись ледяные часы ожидания в районе Нордвест.

Дождь барабанил по крыше полицейской машины в усыпляющем монотонном ритме. Капли становились все тяжелее, еще немного — и дождь над Копенгагеном кристаллизуется и превратится в мягкий снег, подумал Нильс Бентцон, пытаясь дрожащими пальцами вытащить из пачки предпоследнюю сигарету.

Сквозь запотевшие окна мир вокруг выглядел кромешным месивом из воды, темноты и мигания фар проезжающих мимо машин. Он откинулся на спинку сиденья и уставился перед собой, ничего не видя. Как же ужасно болит голова! Весь вечер он благодарил провидение, что начальник операции попросил его ждать в машине. У Нильса были сложные отношения с улицей Дортеавай; не исключено, что причиной тому — исключительная способность этого района навлекать на себя несчастья. Нильс, например, не удивился бы, узнав, что во всем остальном Копенгагене сегодня ночью абсолютно сухо.

Он попытался припомнить, кто обосновался тут первым: Исламская религиозная община или Молодежный дом. Как бы там ни было, на одной улице находились сразу две организации, прямо приглашавшие хулиганов к действию. Все полицейские знают: вызов по рации подкрепления на Дортеавай означает или угрозу взрыва бомбы, или массовые демонстрации, или поджог, или как минимум массовые драки.

Нильс присутствовал при демонтаже старого Молодежного дома — как, впрочем, почти любой другой полицейский в стране: туда, кажется, были стянуты все силы. Грязное получилось дельце, никогда он этого не одобрял. Нильс очутился тогда на одной из боковых улиц, где пытался утихомирить двоих очень молодых людей, вооруженных двумя очень большими дубинками. Нильса ударили по правой руке и нижним ребрам. Мальчишки, до краев переполненные ненавистью, выплеснули на Нильса всю свою неудовлетворенность. Когда ему наконец удалось повалить одного из них на асфальт и застегнуть на нем наручники, мальчишка принялся выкрикивать ему в лицо проклятия, и его выговор не оставлял ни малейших сомнений — он вырос в северной части острова Зеландия, в Рунгстед. Богатенький буратино.

Как бы там ни было, сегодня ночью полицейские собрались на этой улице не из-за разъяренной молодежи или исламистов, а из-за рядового в отставке, решившего потратить оставшийся порох на членов своей семьи.

— Нильс!

Нильс не сразу услышал, что в окно стучат. Сигарету он успел выкурить только на четверть.

— Давай, Нильс, пора.

Две глубокие затяжки, прежде чем вылезти под дождь. Полицейский, совсем молодой мальчик, взглянул на него:

— Ну и погодка.

— Что мы знаем? — Нильс выкинул окурок и принялся пробиваться через заграждения.

— Он стрелял три или четыре раза. У него есть заложник.

— Что известно о заложнике?

— Ничего.

— Там есть дети?

— Мы ничего не знаем, Нильс. Леон уже там. В подъезде, — он указал направление.


15 декабря 2009 года, вторник

Fuck you!! — прямодушно нацарапал кто-то на стене рядом с фамилиями жильцов. Разбитый подъезд представлял собой монумент политическим лозунгам последних лет: Нильс успел прочитать надписи «Сохраним Христианию», «Смерть Израилю» и «Бей мусоров», пока за ним захлопывалась ржавая подъездная дверь. За мгновение, что он шел от машины до подъезда, он вымок насквозь.

— Что там, дождь идет, что ли?

Нильс не разобрал, кто именно из троих полицейских на лестнице попытался пошутить.

— Этаж третий?

— Yes, sir.[4]

Не исключено, что они смеялись за его спиной, пока он поднимался наверх. По пути он встретил еще парочку совсем молодых полицейских в бронежилетах и с автоматами. Нет, мир не стал лучше с тех пор, как Нильс больше двадцати лет назад поступил в полицейскую академию. Наоборот. Он читал это в глазах молодых полицейских, в их тяжелых, холодных, непроницаемых взглядах.

— Не волнуйтесь, ребята, мы все вернемся домой живыми, — прошептал Нильс, проходя рядом с ними.



— Леон! — крикнул один из них. — Переговорщик уже поднимается.

Нильс прекрасно знал воззрения Леона: доведись тому выбирать себе девиз, он гласил бы: «Операция прошла успешно, но пациент умер».

— Кто там, мой друг Дамсбо? — крикнул Леон с лестничной площадки наверху, пока Нильс шагал по ступеням.

— Не знал, что у тебя есть друзья, Леон.

Леон спрыгнул на две ступеньки вниз и удивленно уставился на Нильса, обеими руками сжимая автомат «Хеклер и Кох».

— Бентцон? Откуда они тебя выкопали?

Нильс посмотрел Леону прямо в глаза — мертвые, серые, — как будто отражение среднестатистической ноябрьской погоды.


Нильс с Леоном не виделись довольно долго, потому что предыдущие шесть месяцев Нильс провел на больничном. Щетина Леона за это время успела побелеть, а волосы отступили со лба назад, освободив морщинам больше места.

— Я думал, они пришлют Дамсбо.

— Дамсбо болеет, а Мункхольм в отпуске, — ответил Нильс, отодвигая в сторону дуло автомата.

— Ты думаешь, ты справишься, Бентцон? После такого-то перерыва? Небось все еще лекарства принимаешь? — На губах Леона расцвела снисходительная улыбка, прежде чем он продолжил: — Ты же вроде теперь выписыванием штрафов за превышение скорости в основном занят, нет?

Нильс покачал головой, пытаясь скрыть, что запыхался, и делая вид, что глубокие вдохи соответствуют глубине его задумчивости.

— Насколько там все серьезно? — спросил он.

— Петер Янссон, двадцать семь лет. Вооружен. Ветеран войны в Ираке. Даже медаль там, кажется, получил. Угрожает застрелить всю семью. Один из его сослуживцев сейчас должен подъехать, может быть, ему удастся убедить ветерана отпустить детей прежде, чем он выпустит себе мозги.

— А может быть, нам даже удастся отговорить его от того, чтобы выпустить себе мозги? — спросил Нильс, твердо глядя на Леона. — Ну? Что скажешь?

— Господи, Бентцон, когда же ты наконец поймешь, что они не стоят того, чтобы тратить на них деньги. Тюремный срок, пенсия по инвалидности, далее по списку… — Нильс не в первый раз слышал эту циничную песенку, поэтому пропустил мимо ушей завершающий бортовой залп: — Налогоплательщикам он обойдется в средних размеров состояние.

— Что еще, Леон? Что мы знаем о квартире?

— Две гостиные. Вход сразу в первую из них, никакого коридора. Мы думаем, что он во второй гостиной, слева. Или в спальне, в конце квартиры. Мы слышали выстрелы, мы знаем, что там двое детей и жена. Или бывшая жена. А может, только ребенок и приемный ребенок.

Нильс вопросительно взглянул на Леона.

— Да, у каждого соседа есть своя версия этой истории. Ну что, ты заходишь?

Нильс кивнул.

— Он, к сожалению, совсем не идиот.

— В смысле?

— Он знает, что быть абсолютно уверенным в том, что переговорщик не пронес оружие или передатчик, можно только в одном случае.

— То есть он хочет, чтобы я разделся?

Глубокий вдох. Леон участливо посмотрел на Нильса и утвердительно качнул головой.

— Я пойму, если ты откажешься. Мы вполне можем начать штурм.

— Нет, все в порядке. Мне не впервой, — сказал Нильс, расстегивая ремень.

* * *

Следующим летом исполнится пятнадцать лет с тех пор, как Нильс Бентцон начал работать в отделе убийств. Последние десять из них он выступал переговорщиком — тем полицейским, который договаривается с захватчиками заложников или с людьми, угрожающими самоубийством. И захватчиками, и потенциальными самоубийцами всегда бывали мужчины. Стоило рынку акций резко упасть, а экономистам предсказать финансовый кризис, как на сцене тут же появлялось оружие. Нильса всегда удивляло, сколько всякого разного хранится в обычных домах и квартирах. Личное оружие времен Второй мировой войны, охотничьи ружья и мелкокалиберные винтовки, на которые нет разрешения.

— Меня зовут Нильс Бентцон, я полицейский. Я снял всю одежду, как ты попросил. У меня нет с собой оружия или передатчика. — Он осторожно толкнул дверь. — Ты меня слышишь? Меня зовут Нильс. Я полицейский, я безоружен. Я знаю, что ты солдат, Петер. Я знаю, как тяжело отнимать у других жизнь. Я пришел только поговорить с тобой.

Нильс остановился у входа, прислушиваясь. Ни слова в ответ, только вонь разрушенной жизни. Глаза потихоньку привыкли к темноте.

Где-то далеко перегавкивались населяющие район Нордвест дворняги. На несколько секунд он весь обратился в нюх: порох. Нильс случайно наступил на гильзы, поднял одну, еще теплую, и прочитал гравировку на металлическом дне: 9 мм. Этот калибр был ему хорошо знаком, более того, он даже имел честь заполучить немецкую пулю такого калибра в бедро три года назад. Хирургам удалось ее выудить, и она до сих пор лежит где-то дома, кажется, он спрятал ее в верхний ящик секретера Катрине. 9 мм. Парабеллум. Самый распространенный в мире калибр, с латинским названием. Нильс искал информацию о нем в гугле: Si vis расеm, para bellum — хочешь мира — готовься к войне. Слоган немецкого оружейного завода. Deutsche Waffen und Munitionsfabriken. Это именно они поставляли амуницию немецкой армии в обеих мировых войнах. Хорошенький же мир им это принесло.

Нильс положил гильзу на пол, где взял, и постоял несколько секунд, пытаясь совладать с собой. Прежде чем продолжать, он должен избавиться от неприятных воспоминаний, иначе страх возьмет верх. Малейшая вибрация в его голосе может заставить Петера занервничать. Катрине. Все из-за того, что он вспомнил о Катрине. Нужно перестать о ней думать, иначе он не сможет продолжать.

— Бентцон, все в порядке? — прошептал Леон откуда-то сзади.

— Закрой дверь, — твердо ответил Нильс.

Леон послушался. Фары проезжающих мимо машин осветили комнату, и Нильс увидел свое отражение в оконном стекле. Бледный, испуганный, голый и беззащитный. И нещадно мерзнущий.

— Петер, я стою здесь, в гостиной. Меня зовут Нильс. Я жду, чтобы ты со мной заговорил.

Нильс был спокоен. Совершенно спокоен. Он знал, что переговоры могут занять большую часть ночи, но обычно ему все-таки удавалось справиться быстрее. Главное в ситуациях с захватом заложников — узнать как можно больше о захватчике за минимально короткое время. Разглядеть за угрозой человека. Только когда ты начинаешь видеть человека, появляется надежда. Такие идиоты, как Леон, видят только угрозу и ничего, кроме угрозы, поэтому и не умеют выходить из подобных ситуаций без стрельбы.

Нильс искал в квартире следы Петера. Важные детали. Взглянул на фотографии на холодильнике: Петер вместе с женой и двумя детьми. Под фотографиями девочек были магнитиками выложены их имена: Клара и Софие, чуть в стороне — Петер и Александра. Клара, старшая, уже большая девочка, может быть, тинейджер. Прыщи и брекеты. Софие гораздо младше, ей на вид не больше шести. Совсем светленькая, симпатичная, похожая на отца. Клара не похожа ни на отца, ни на мать, не исключено, что она дочь Александры от первого брака. Нильс глубоко вздохнул и вернулся в гостиную.

— Петер? Клара и Софие с тобой? А Александра?

— Отвали, — решительно произнес голос откуда-то из глубины квартиры. Нильс окончательно замерз и начал слегка дрожать. Петер не был в отчаянии, наоборот, полнился решимостью. С отчаянием можно было договариваться, с решимостью дело обстояло хуже. Снова глубокий вдох. Битва пока не проиграна. Узнай, чего хочет захватчик — это главная заповедь переговорщика. И если выяснится, что он ничего не хочет, помоги ему придумать какое-то желание, любое, все, что угодно, главное, заставить мозг работать и смотреть вперед. В данный момент мозг Петера доживал последние минуты, Нильс слышал это по самоуверенному тону.

— Ты что-то сказал? — переспросил Нильс, чтобы растянуть время.

Никакого ответа.

Нильс осмотрелся вокруг. Ему по-прежнему не хватало тех деталей, которые могли бы помочь разрешить ситуацию. Занавеска с подсолнухами, большие подсолнухи от пола до потолка. Какой-то запах примешивался к вони от собачьей мочи и влажности — свежая кровь. Глаза Нильса отыскали источник этого запаха в углу, свернутый так, что поначалу даже не верилось, что такое возможно.

Две пули попали Александре прямо в сердце. Все это прощупывание пульса имеет смысл только в фильмах, в действительности же сразу замечаешь зияющую дыру под сердцем и пропавшую даром жизнь. Александра смотрела на Нильса широко раскрытыми глазами. Он расслышал осторожный всхлип кого-то из детей.

— Петер? Я все еще здесь. Меня зовут Нильс…

Голос его перебил:

— Тебя зовут Нильс, и ты полицейский. Я слышал! И я тебе сказал, чтобы ты шел к черту.

Глубокий решительный голос. Где же он прячется? В ванной? Почему Леон, черт бы его побрал, не смог достать план квартиры?

— Ты хочешь, чтобы я ушел?

— Хочу, мать твою!

— Но я, к сожалению, не могу уйти. Моя работа заключается в том, чтобы быть здесь до самого конца. Что бы ни случилось. И я знаю, что ты это понимаешь. Наша с тобой работа, Петер, требует оставаться до самого конца, даже если это невозможно.

Нильс замолчал и прислушался, по-прежнему сидя у трупа Александры. Она сжимала в руке лист бумаги. Мышцы еще не успели окоченеть, так что ему легко удалось вынуть его из ее сжатых пальцев. Нильс поднялся, подошел к окну, чтобы воспользоваться уличными огнями Дортеавай. Письмо от армейского начальства. Извещение об увольнении. Слишком много слов, три страницы текста. Нильс просмотрел их по диагонали. Личные проблемы… нестабильный… неприятные происшествия… предложение помощи и переквалификации. На несколько секунд Нильс почувствовал себя пойманным в эдакий временной карман, ему как будто удалось пробраться внутрь последней семейной фотографии. Он ясно увидел цепь событий: Александра находит письмо, из которого узнает, что Петер уволен — значит, семья лишилась единственного дохода. Уволен в то время, когда он продолжает переживать внутри себя все, что видел и делал, воюя за Данию. Нильс знал, что солдаты, побывавшие в Ираке и Афганистане, никогда не рассказывают о пережитом и не хотят отвечать на прямые вопросы — «Ты стрелял? Ты убивал?» Ответы всегда уклончивы. Не значит ли это просто-напросто, что когда выстрел солдата в куски и клочья рвет вены, сосуды и органы врага, на такие же куски и клочья рвется его собственная душа?

Петера уволили. Он уезжал на войну настоящим мужчиной, а вернулся домой развалиной. И Александра не смогла с этим смириться. Она первым делом думала о детях, как и все матери. Солдат стреляет, мать думает о своих детях. Может быть, она наорала на него. Крикнула, что он ни на что не годится, что он не оправдал ее ожиданий. И тогда Петер сделал то, чему его научили: если конфликт нельзя решить мирным путем, нужно застрелить врага. Александра стала врагом.

Наконец-то.

Наконец-то Нильс нашел нужную ему деталь: он должен говорить с Петером как с солдатом. Он должен обращаться к его чести, к его мужественности.

5

Мурано, Венеция

Пик сезона самоубийств на европейском континенте действительно приходится на раннюю зиму, но в этом случае о самоубийстве речи не идет — это месть. Самоубийца никогда не стал бы вешаться на стальном проводе, найти веревку на населенном лодочными мастерами острове никакой сложности не представляет.

Флавио отошел к каналу, где его стошнило. Вдова убитого стеклодува сразу исчезла, зашла в один из соседних домов в поисках утешения. Томмасо слышал, как она время от времени что-то вскрикивает. Перед домом собрались представители местного населения: старший коллега из стекольной мастерской, монах из монастыря Сан-Лазаро, сосед и хозяин местной лавки. Лавочнику-то чего здесь надо, удивился про себя Томмасо. Разве что надеется получить деньги по последнему неоплаченному счету, пока еще не слишком поздно? Чудовищно, что этот экономический кризис сотворил с мужчинами и их самовосприятием, а ведь островные жители всегда страдают от таких передряг больше прочих — сказываются изоляция, жизнь в закрытом мирке, давно распределенные и закрепленные за каждым роли. Так что нет ничего странного в том, что Венеция незаметно вскарабкалась на вершину итальянской статистики самоубийств.

Дом стеклодува сырой, плохо освещенный и с низкими потолками. Томмасо выглянул в окно и увидел лицо женщины, поглощающей бутерброд. Она виновато посмотрела на него, улыбнулась и пожала плечами — смерть стеклодува никак не повлияла на ее аппетит. Томмасо слышал, как переговариваются собравшиеся снаружи; особенно громко звучал голос работника мастерской, жаловавшегося на тех, кто ввозит из Азии дешевое поддельное стекло и продает его туристам, обездоливая местных трудяг. Тех, кто веками производил это стекло и превратил его в объект искусства. Это же кошмар!

Томмасо снова взглянул на телефон. Где же эти фотографии, черт побери? Стеклодув легонько покачивался, и Томмасо беспокоил вопрос о том, как долго продержится стальной провод. Если шейный позвонок сломан, провод скоро прорежет мясо и попросту отсечет тело от головы.

— Флавио! — позвал Томмасо, и тот показался в дверях. — Напишешь рапорт.

— Я не могу.

— Заткнись. Напишешь то, что я скажу. Иди сядь вон там у стены.

Флавио взял стул, поставил его напротив сырой стены и уселся. Вокруг пахло сажей, как будто кто-то затушил огонь в камине, вылив на него ведро воды.

— Готов?

Флавио сидел на стуле с блокнотом в руках, решительно уставившись в стену.

Томмасо начал с официальной части:

— Мы прибыли на место без нескольких минут два, по сигналу вдовы стеклодува, Антонеллы Букати. Ты пишешь?

— Да.

Сирена, — наконец-то он услышал сирену. Томмасо прислушивался. Катер «скорой помощи» выключил сирену, только найдя наконец дорогу из лагуны к этому заброшенному каналу. Треск мотора и плеск поднятых волн, силившихся снести наполовину сгнивший причал, сообщили о прибытии «скорой» еще за несколько секунд до того, как спасатели спрыгнули на сушу. Синие всполохи мигалок осветили гостиную и напомнили Томмасо о том, как темно бывает в Венеции зимой. Как будто сырость крадет остатки рассеянного света из тех немногих домов, в которых продолжают жить люди. Остальная часть Венеции полностью погружена во мрак. Большинство зданий города принадлежит теперь американцам и саудовцам, которые проводят здесь не больше двух недель в году.

В ту же секунду, когда телефон запищал новым сообщением, Томмасо заметил, что у черных туфель повешенного белые каблуки. Томмасо поскреб подошву, и белая грязь отстала от нее безо всякого труда.

— Мы можем его снять? — это Лоренцо, медбрат из бригады «скорой помощи». Они с Томмасо учились в одной школе и как-то раз подрались. Лоренцо победил.

— Нет, пока нет.

— Сейчас ты начнешь убеждать меня в том, что это убийство? — спросил Лоренцо, готовясь перерезать провод, несмотря на запрет Томмасо.

— Флавио! — рявкнул Томмасо. — Если он дотронется до трупа, надевай на него наручники!

Лоренцо в ярости топнул ногой.

— Фонарик, — попросил Томмасо, протягивая руку.

Флавио зажал рукой рот и опустил глаза, подавая ему фонарик. На первый взгляд на полу не было никаких следов — и все-таки. На кухне, именно там, где висел на потолочной балке стеклодув, было подметено, в то время как в ужасно грязной гостиной никто этим не озаботился. Телефон снова запищал. Томмасо открыл дверь, ведущую из кухни в небольшой, полностью заросший садик. Виноградная лоза растянулась на несколько метров. Видно было, что когда-то ее пытались подрезать так, чтобы она закрывала верх террасы, но потом махнули на нее рукой и позволили тянуться за солнцем и вскарабкаться даже на крышу. В мастерской горел свет, Томмасо сделал несколько шагов сквозь садик и распахнул дверь. В мастерской, в отличие от остального дома, царил порядок.

Еще одно сообщение на экране телефона. Они приходили волнами. Он не решался пока на них взглянуть.

Пол в мастерской был из белого бетона. Томмасо поскреб его пальцем — поверхность пористая, как будто из мела, такого же, как на каблуках стеклодува. Он сел на стул, делая вид, что не слышит, как Флавио зовет его из дома. Первое предположение оказалось верным: это не самоубийство, это месть. Месть жены. Стеклодува убили здесь, в мастерской, и затащили обратно в дом, поэтому каблуки и стали белыми.

— Что ты здесь делаешь?

Томмасо поднял глаза на вошедшего Флавио.

— Ты в порядке? У тебя не очень-то здоровый вид.

— Нам нужен кто-то из судебной медицины. И техники из Венето, — сказал Томмасо, игнорируя его попытки поиграть в диагноста.

— Зачем?

Томмасо провел пальцем по полу и демонстративно помахал им перед Флавио, чтобы тот заметил, каким белым сделался палец.

— Тем же самым измазаны его каблуки, попробуй присмотреться.

Потребовалось несколько секунд, чтобы это дошло до Флавио.

— Арестовать вдову?

— Да, для начала стоило бы.

Флавио грустно покачал головой. Томмасо прекрасно понимал, что Флавио чувствует в эти секунды: уныние. История, которую им в течение следующих нескольких часов придется выслушать от вдовы, наверняка будет о нищете, пьянстве, потерянной работе, семейном насилии и островном сумасшествии. Обычная венецианская история последних лет. Где-то там наверняка лежит и ждет своего часа страховка — или вдова стеклодува просто не могла больше терпеть, без всякой страховки? Флавио позвонил в участок, собираясь с силами для того, чтобы провести нужные аресты. Томмасо глубоко вздохнул и подумал, что этой ночью наступит конец света. Он по-прежнему не решался открыть сообщения на телефоне. Четыре сообщения с фотографиями от Джузеппе Локателли из Индии. Томмасо выудил из кармана очки для чтения и принялся рассматривать первую фотографию с отметиной на спине умершего. Такая же, как и у остальных. Потом он взглянул на фотографию отметины крупным планом.

— Тридцать четыре, — сказал он вслух. — Остались двое.

6

Дортеавай, Копенгаген

Маниакально-депрессивный. Нильс услышал, как за закрытыми дверями Леон перешептывается с другими полицейскими, он знал, что именно так его чаще всего и характеризуют. Знал он и то, что в их мире под этим подразумевалось: у него не все дома. Но нет, Нильс не маниакально-депрессивный. Просто иногда у него бывают периоды подъема, а иногда он опускается на самое дно. Последнее такое падение на дно затянулось на несколько месяцев.

Нильс шел по центру комнаты, рассматривая свои голые ноги. Они по-прежнему дрожали, холод мешал ему окончательно сосредоточиться. На какую-то долю секунды Нильс даже засомневался: а стоит ли продолжать все это? Можно ведь уйти, позволить Леону действовать жестко. Сам он ни разу за всю жизнь не выстрелил из своего служебного пистолета — и ни разу не выстрелит в будущем, в этом он не сомневался. У него просто рука не поднимется. Может быть, именно поэтому он и стал переговорщиком — ведь в полиции только переговорщики всегда безоружны.

Нильс откашлялся и крикнул:

— Петер! Ты что, думаешь, я идиот? — Он сделал два шага в направлении спальни. — Ты что, думаешь, я не знаю, каково это? Каково работать так, как я и ты?

Он знал, что Петер слушает, он слышал его дыхание. Главная его задача теперь — завоевать доверие Петера и убедить того отпустить детей.

— Люди, которые с этим не сталкивались, не знают, что такое отнять у кого-то жизнь. Не знают, что это все равно что загубить свою собственную.

Нильс сделал паузу, чтобы его последние фразы на мгновение повисли в воздухе.

— Ответь мне, Петер! — крикнул он командным голосом. Такой жесткий тон удивил его самого, но Петер солдат, ему нужны приказы.

— Я сказал: отвечай, рядовой Янссон!

— Что ты хочешь? — крикнул Петер из спальни. — Что ты хочешь, гад?

— Нет! Что ты хочешь, Петер? Что ты хочешь? Ты хочешь убраться отсюда к чертовой матери? Я тебя прекрасно понимаю. Это действительно гадкий мир.

Никакого ответа.

— Я сейчас войду к тебе. Я безоружен и полностью раздет, как ты и просил. Я медленно открою дверь, чтобы ты меня увидел.

Нильс сделал три шага по направлению к двери.

— Я открываю дверь.

Он подождал несколько секунд, настраивая дыхание, помня о том, как важно дышать ровно и ничем не выдавать волнения. Закрыл глаза на мгновение, снова открыл их, толкнул дверь и остановился в проеме. На кровати недвижно лежала девочка лет четырнадцати-пятнадцати, Клара. Первенец. Постельное белье залито кровью. Петер сидел в дальнем углу комнаты и удивленно таращился на голого человека в дверях. На нем была солдатская форма; вид какой-то туповатый. Раненый зверь с охотничьим ружьем, нацеленным на Нильса, в руках и пустой бутылкой, стоящей между ног.

— Я сам решаю, что мне делать, — прошептал Петер, но голос его больше не звучал так уверенно, как раньше.

— Где Софие?

Петер не ответил, но, услышав тихий всхлип из-под кровати, опустил оружие и навел его на маленькую свернувшуюся калачиком на полу Софие.

— Мы все собираемся подальше отсюда, — сказал Петер, впервые глядя Нильсу в глаза.

Нильс выдержал его взгляд:

— Да. Мы собираемся куда подальше. Но не Софие.

— И она тоже. Вся семья.

— Я сейчас сяду.

Нильс сел на кровать. Кровь мертвой девочки капала с покрывала на пол, пачкая его босую ногу. В воздухе висел тяжелый запах слежавшихся одеял и спиртного. Нильс подождал немного, бездействуя. Он чувствовал, что Петер не готов убить свою младшую дочь. Существует много способов и техник для переговоров с захватчиками заложников, настолько много, что Нильс, например, отстал в профессиональном плане от двух своих коллег, которые прошли специальный курс в Штатах, в самом ФБР. По идее, он тоже должен был лететь тогда вместе с ними, но боязнь путешествий вынудила его остаться дома. Ему даже подумать было страшно о том, чтобы усесться в многотонный железный корпус и висеть на высоте почти сорока тысяч футов над Атлантическим океаном. Результат оказался довольно предсказуемым: начальники перестали задействовать Нильса в переговорах и вызывали его только в случае болезни или отпуска коллег, как сегодня вечером.

Если действовать по учебнику, тогда сейчас нужно начинать торговаться с Петером. Заставить его проговорить какие-то желания или выдвинуть требования, любые, какие угодно — только чтобы потянуть время и дать его мозгам успокоиться. Это может быть что-то совсем банальное, например, еще немного виски или сигарета. Но Нильс давным-давно отказался от всяких учебников.

— Софие! — крикнул он и тут же повторил снова: — Софие!

— Да… — послышалось из-под кровати.

— Сейчас мне нужно поговорить с твоим папой, и это не детский разговор. Так что тебе придется выйти.

Нильс говорил жестко, очень жестко, ни на секунду не отводя при этом глаз от лица Петера. Софие не отвечала. Нильс был теперь офицером Петера, его начальником, его союзником.

— Давай делай то, что мы с папой просим. Выходи из комнаты. Иди на лестничную площадку!

Наконец Нильс услышал, что девочка пошевелилась под кроватью.

— Не смотри на нас! Выходи, сейчас же! — громко сказал он.

Он слышал, как маленькие шажки пробежали по гостиной, как открылась и захлопнулась входная дверь. В спальне остались Нильс, Петер и труп девочки-подростка.

Нильс рассматривал солдата. Петер Янссон, двадцать семь лет, рядовой в отставке. Настоящий датский герой. Петер развернул ружье и приставил дуло снизу к своему подбородку.

Он закрыл глаза. Нильсу казалось даже, что он слышит, как Леон шепчет ему с лестничной площадки:

— Дай ему сделать то, что он хочет, Нильс. Дай придурку выпустить себе мозги.

— Где ты хочешь, чтобы тебя похоронили?

Нильс был совершенно спокоен и разговаривал с Петером таким тоном, как будто они близкие друзья.

Петер открыл глаза, не глядя на Нильса, взгляд был направлен вверх. Может быть, он верующий. Нильс знал, что многие солдаты на войне разговаривают с полевым священником чаще, чем признаются в этом.

— Ты хочешь, чтобы тебя кремировали?

Петер еще сильнее сжал ружье.

— Если хочешь, я могу что-нибудь кому-нибудь передать. Я ведь последний, кто видит тебя живым.

Никакой реакции. Петер тяжело дышал. Этот последний поступок — лишить жизни себя самого — требовал, похоже, больше смелости, чем понадобилось на убийство жены и дочери.

— Петер, ты хочешь, чтобы я к кому-то зашел? Хочешь передать кому-то последнее слово?

Нильс говорил с Петером так, будто тот одной ногой уже в царствии небесном. За воротами в следующий мир.

— Того, что ты видел и делал в Ираке, не должен видеть и делать ни один человек на Земле.

— Правда.

— И теперь ты больше не хочешь здесь оставаться.

— Нет.

— Я тебя прекрасно понимаю. Есть какой-то поступок, благодаря которому тебя должны помнить? Ты сделал что-то хорошее?

Петер задумался, очевидно, о чем-то вспоминая. Впервые Нильсу удалось заставить Петера подумать не о том, как разнести в клочья себя, свою семью и весь этот проклятый мир, так что он продолжил гнуть свою линию:

— Петер! Ответь мне! Ты сделал что-то хорошее! Что и когда?

— Там была одна семья… в деревне возле Басры, которую ужасно обстреливали… — начал было Петер, но Нильс видел, что у него нет сил закончить рассказ.

— Это была иракская семья? И ты их спас?

— Да.

— Ты спасал жизни. Не только убивал. Это будут помнить.

Петер опустил ружье и на мгновение ослабил защиту, как задетый боксер.

Реакция Нильса была молниеносной: он тут же очутился рядом с ним и схватился за дуло ружья. Петер, который вовсе не собирался выпускать оружие, удивленно взглянул на Нильса, и тот решительно ударил его по голове тыльной стороной ладони.

— Отпусти! — крикнул он Петеру.

Раздавшиеся хрипы и стоны Нильс сначала принял за протест Петера, но тот молча сидел перед ним и был похож на человека, который полностью капитулировал. Завладев ружьем, Нильс обернулся и увидел, что девочка на кровати пошевелилась.

— Леон! — крикнул Нильс.

Полицейские ворвались в комнату — во главе, как всегда, мчался Леон. Все они набросились на Петера, хотя тот не оказывал никакого сопротивления. Было слышно, как бригада «скорой помощи» с шумом бежит вверх по лестнице.

— Она жива! — Нильс поспешил выйти из комнаты, и кто-то тут же набросил ему на плечи одеяло, которое держали наготове. В дверях Нильс задержался и обернулся. Петер плакал. Он был не в себе. Нильс знал, что плач — это хорошо, там, где есть плач, есть надежда. Врачи положили девочку на носилки и понесли прочь из квартиры.

Нильс спрятался в кухне, закутавшись в толстое одеяло, вонявшее полицейской собакой, и предоставил остальным делать свою работу. На ужин у семьи Петера в этот вечер были котлеты с порошковым соусом «бернез».

За окном по-прежнему шел дождь. Или это первый в этом году снег? Стекло запотело, так что разобрать было невозможно.

— Бентцон.

Леон шагнул в кухню и подошел совсем близко к нему.

— Я очень хочу тебя кое о чем спросить.

Нильс выжидательно молчал. У Леона плохо пахло изо рта.

— О чем ты вообще думаешь, черт бы тебя побрал?

— Ты уверен, что ты хочешь это знать?

— Уверен.

Нильс сделал глубокий вдох. Леон употребил образовавшуюся паузу на то, чтобы вывалять в «бернезе» одинокую оставшуюся от ужина котлету и сунуть ее в рот.

— Я думаю об одной истории, которую услышал по радио. Об Аврааме и Исааке.

— Я боялся, что ты что-то в этом духе и ответишь.

— Ты сам спросил.

Леон продолжал жевать.

— Ну, Авраам и Исаак, и что дальше? Я не очень-то во всем этом разбираюсь.

— По радио как-то выступал священник, который был против использования этой истории в проповедях. Ты помнишь вообще, о чем речь? Бог говорит Аврааму, чтобы тот принес в жертву своего сына и тем самым доказал свою веру.

— Ну, похоже, что священник прав, идиотская история. Запретить все это дерьмо.

— Разве это не то же самое, что мы делаем? Посылаем молодых ребят на войну в пустыне у черта на рогах и просим их жертвовать собой из веры.

Леон изучающе смотрел на Нильса в течение нескольких секунд. Полуулыбка, театральное покачивание головой — и вот он уже исчез за дверью.

7

Аэропорт Шарлеруа, Брюссель — Бельгия

Моя месть станет избавлением.

Эта мысль занимала все сознание Абдула Хади, пока он презрительно смотрел на сотрудника службы безопасности аэропорта. Если мне действительно понадобится захватить самолет, ваша идиотская проверка меня не остановит.

Но нет, не все так просто. Он не собирался захватывать самолет и врезаться на нем в здание штаб-квартиры Евросоюза. Во внеочередных выпусках новостей не появятся кадры, на которых родственники рыдают и кричат от ужаса над обнародованными авиакомпанией списками пассажиров. Нет, его месть будет другой, это будет справедливая месть.

Сотрудник службы безопасности смотрел на него раздраженно. Абдул Хади, конечно, сразу прекрасно понял его просьбу, но считал, что становится сильнее с каждым разом, когда сотрудник повторяет свои чрезмерные требования.

— Can you take your shoes off, sir?[5] — Офицер немного повысил голос.

Абдул Хади взглянул на европейцев, которые как раз проходили мимо офицера безопасности, не снимая обуви. Он покачал головой и прошел в обратном направлении сквозь эту странную отдельно стоящую дверную раму, которая звенит, если у тебя в карманах завалялась мелочь. Снял башмаки, уверенно и спокойно, и положил их в пластиковую коробку. Может быть, они думают, что я прячу нож в ботинке, как Мухаммед Атта, подумал он, проходя обратно. Другой сотрудник службы безопасности подозвал его к себе. На этот раз дело было в его ручной клади, которая должна досматриваться внимательнее, чем обычно. С большей подозрительностью. Абдул Хади озирался вокруг, пока они рылись в его туалетных принадлежностях. Тинтин и шоколад с начинкой. Он мало что знал о Бельгии, но теперь вот оказалось, что страна знаменита главным образом этими двумя вещами. Ну и еще он вспомнил о двух бельгийках средних лет, которых пару лет назад убили в пустыне Вади Доан. Несколько воинов Аллаха напали на конвой с европейцами, две женщины были убиты. Абдул Хади покачал головой. Сам он ни за что не поехал бы через пустыню Вади Доан без охраны.


Над магазином беспошлинной торговли висела карта мира. Он разглядывал ее, пока они осматривали боковые карманы его сумки и вытаскивали батарейки из бритвы, и думал о том, что террор изменил мировую географию. Нью-Йорк стал столицей. Бомбей существенно повысил свою значимость, за ним подтянулся Мадрид, а там и Лондон, благодаря своему метро. Шарм-эль-Шейх, Тель-Авив и Иерусалим. Его люди достали широкую кисть и взялись закрашивать мир красным, готовя новую карту мира, в котором человек, услышав «Мадрид», подумает не о кастаньетах, а услышав «Нью-Йорк» — не о статуе Свободы. Он в первую очередь ощутит страх.

К двум сотрудникам службы безопасности, склонившимся над его сумкой, присоединился третий. Какой-то начальник, может быть? Он спросил по-английски, не поднимая взгляд от его вещей:

— Вы сами собирали сумку, сэр?

— Да, конечно. Это моя сумка.

— Куда вы летите?

— В Стокгольм.

— Вы там работаете?

— Нет. Навещаю родственников. У меня есть виза. Что-то не в порядке?

— Откуда вы, сэр?

— Из Йемена. Что-то не в порядке?

Собеседник вернул ему сумку без всяких намеков на извинения.


Абдул Хади остановился в центре зала вылета, среди магазинов, рекламы новых фильмов и рекламы образа жизни; он чувствовал презрение к этому странному западному подходу к безопасности. Это же чистая показуха. Как и мечта о том, что все принимаемые ими меры как-то помогут. Теперь все пассажиры уверены в том, что все хорошо, они в безопасности. Ничего подобного, так и знайте! Абдул Хади, конечно, не стал тащить свое оружие в аэропорт, зачем усложнять себе жизнь? Все готово и ждет его в месте назначения. Он знает, куда ему идти. Он знает, кто должен умереть и как он, Абдул, это сделает.

Stockholm — delayed [6]

Он взглянул на экран, показывавший время отправления. Отложен так отложен, ничего страшного, у него есть время. Все спланировано так, что в Стокгольме он приземлится заблаговременно. Его должны встретить, отвезти на вокзал и помочь найти нужный поезд до Копенгагена.

Он обвел взглядом окружающих пассажиров и снова подумал: нет, вы не в безопасности. Его грела эта мысль. Вы можете перерыть мои сумки, заставить меня снять туфли, можете пойти еще дальше и заставить меня раздеться, как вы и сделали во время первой пересадки. И все равно это вас не спасет.

Абдул Хади вспомнил об унижениях, которые ему пришлось вытерпеть в аэропорту Бомбея. Его, единственного из очереди, отозвали в сторону. Он послушно спустился вместе с ними в подвал. Двое сотрудников службы безопасности шли перед ним, двое индийских полицейских замыкали шествие. Его привели в пустое помещение без окон — ни стола, ни стульев — и предложили складывать одежду прямо на пол. Он покосился на грязный пол и попросил принести стул. Вместо ответа у него спросили, что для него важнее — качать права или успеть на свой самолет. Он даже подумал, не стоит ли действительно начать качать права, ведь с гражданином какой-нибудь западной страны они бы никогда так обращаться не стали, даже если бы подозревали его в чем-то конкретном, но потом снова сосредоточился на главном. На мести.

Мысли неслись дальше: мы никогда не будем приняты в вашем мире. Нас, может быть, будут терпеть, но никогда не примут как равных. Он как раз говорил об этом перед отъездом с младшим братом. Если с Абдулом Хади что-то случится, брат станет главой семьи, поэтому он и вернулся домой из Саудовской Аравии, где был наемным рабочим. Саудовцы едва ли не хуже европейцев, лживые, патетичные, декадентские. Все знают, что закрытые лица их женщин — это просто фарс. В пятницу вечером они усаживаются в свои частные самолеты и летят в Бейрут. Женщины переодеваются прямо в самолете, сбрасывают паранджи, мужчины облачаются в Hugo Boss. До гражданской войны Абдул Хади учился в американском университете в Бейруте и там насмотрелся, как полностью преображаются приехавшие на выходные саудовцы. Женщины лежали на пляже в бикини, мужчины напивались и играли в блэкджек в больших казино. Он не понимал, кого надо ненавидеть больше: саудовцев, которые играют в воскресных европейцев с тем единственным городом в мире, который соглашается им подыгрывать, или европейцев, которые манят их к себе. Манят обещаниями свободы, свободы попробовать получить то же, что есть у них. Но это невозможно, Абдул Хади знал это по своему горькому опыту. Хоть он был и красавчик, особенно раньше, без седины, его акции среди американок в университете не котировались абсолютно.

Вернее, была одна девушка, которая приняла его приглашение. Керолайн. Из Чикаго. Она собиралась стать кинорежиссером, когда вернется домой в Штаты. Они сходили в кино на «Челюсти». Как только Керолайн поняла, что он не ливанец, она сразу потеряла к нему интерес: она-то искала именно местный колорит, ей нужен был кто-то, кто отвез бы ее в палатку к бедуинам, кто показал бы ей настоящий Ливан, прежде чем она уедет домой.

Stockholm — delayed

В тот день, когда Керолайн, столкнувшись с ним в кампусе, сделала вид, что они незнакомы, Абдул поклялся никогда больше даже не пытаться иметь дело с американками. Он жил вместе с братом в съемной комнате в многоэтажном доме за отелем «Коммодоре». На крыше был бассейн, в котором никогда не бывало воды. Задний двор был общим с частной клиникой, откуда каждый день в больших мешках выносили человеческий мусор, оставшийся после пластических операций. Саудовские женщины отсасывали себе жир и выпрямляли кривые носы, чтобы быть похожими на Керолайн и ей подобных, хотя им никогда не стать такими, как она. И пока все арабы мира это не осознают, им никогда не достичь настоящей свободы. Застрять в неосуществимой мечте — все равно что жить в тюрьме. Поэтому только хорошо, что кто-то начал переделывать карту мира.

— Вoardingcard, please.[7]

Абдул протянул шведской стюардессе свой посадочный талон. Она ему улыбнулась. Давненько же ему никто не улыбался.

— The airport in Stockholm is still closed because of the snow, sir,[8] — добавила она, и это прозвучало так, как будто она действительно говорит «сэр» с уважением. Ее коллеги чаще всего пользовались этим словом, когда собирались приступить к унизительным процедурам. Open your bag, sir. Take off your clothes, sir.[9]

— We will board as soon as they open again.[10]

Стюардесса продолжала ему улыбаться, и он почувствовал внутри разгорающийся огонек. Нет, подумал Абдул Хади, нет, ну его к черту. Слишком мало и слишком поздно.

8

Силосная башня Карлсберг, Копенгаген

Двери закрылись с мягким вздохом, и лифт замер в ожидании дальнейших действий Нильса. Оригинальностью они не отличались: как и всегда, он провернул ключ в замке и нажал кнопку двадцатого этажа. Лифт вступил в свой привычный спор с земным притяжением, и Нильс почувствовал легкую вибрацию внизу живота, которая напомнила ему о сексе. Давно он им занимался в последний раз.

Через несколько секунд дверь открылась прямо в квартиру, и он вышел из лифта. То ли здесь побывали незваные гости, то ли он сам забыл выключить свет перед уходом — второе, конечно, вероятнее, решительно подумал он, входя в большую гостиную. Здесь было так же пусто, как и утром, и все-таки за время его отсутствия кто-то определенно успел тут побывать. Слабый запах… Надо не забыть спросить завтра у Наташи, соседки снизу, знает ли она что-нибудь об этом. У нее есть ключи от квартиры, время от времени она пускает сюда мастеров. Учитывая, что здание было полностью реставрировано всего несколько лет назад, просто невероятно, сколько хлопот доставляют сейчас все эти кабели, газовые провода и вентиляция.


Изначально компания «Карлсберг» построила эту 85-метровую силосную башню для хранения солода, но после слияния Королевской пивоварни с другими пивными заводами солодовый склад стал ненужным. Нильс вообще стал теперь равнодушен к пиву, а перешел, как и многие в его возрасте и с его уровнем доходов, на каберне совиньон. Как, кстати, насчет полбутылочки этим вечером? Или даже целой? И что он будет делать — праздновать или скорбеть? Праздновать, что кто-то выжил, или скорбеть о том, что кого-то убили? Да черт с ними, со всеми этими рассуждениями. Нильс откупорил бутылку, так и не определившись в своих настроениях.

Было почти два часа ночи, но он не чувствовал усталости. Дождь стучал в большие панорамные окна. Нильс включил Beatles и сделал погромче, чтобы слышать их Blackbird, пока будет в ванной. Он смыл с ног кровь девочки, прежде чем усесться перед компьютером — этот ритуал с интернетом он проделывал каждый раз, когда возвращался домой и когда просыпался утром. Прежде чем включить компьютер, он немного помедлил. Он скучал по Катрине, в квартире ему недоставало живой души. Без нее он чувствовал себя чужим.

* * *

Катрине была партнером в той самой архитектурной фирме, которая перестраивала силосную башню в жилой дом с элитными квартирами, и это ей пришло в голову купить самую красивую из них. Она сказала, что просто влюбилась в нее. Нильс, конечно, тоже был впечатлен, ему нравилось, что квартира так высоко, что отсюда открывается лучший во всем Копенгагене вид на город. В то время производство все еще находилось в этом районе, и каждый раз, когда на заводе разжигали котел, запах распространялся по окрестностям. Потом производство все-таки перенесли, Нильс понятия не имел, куда именно. В Азию, может, как и все остальное? Как бы там ни было, он радовался тому, что запах дрожжей и ячменя больше не сбивал его с ног каждое утро. Пока завод еще работал, у него постоянно было чувство, что на него дышит перегаром старый алкоголик.

Нильс окинул взглядом квартиру: два дизайнерских дивана друг напротив друга, солидный квадратный журнальный столик. В столешнице из красноватого гранита есть углубление, в котором можно разводить огонь: биоэтанол, без запаха, сразу же испаряется, как объясняла Катрине Нильсу, который был поначалу настроен скептически, хоть и не мог спорить с тем, что сидеть за столом, на котором горит огонь, очень эффектно. Коллег из участка он никогда сюда не приглашал, хотя Катрине частенько повторяла:

— Позови же их как-нибудь!

Но Нильс не мог никого пригласить, равно как и не мог объяснить Катрине, почему. Ему было стыдно. Не потому, что за открывающийся из пивной башни вид заплатила Катрине, с этим он успел смириться, — но потому, что никто из его коллег никогда не сможет позволить себе жить в такой квартире с трехсотшестидесятиградусной панорамой. Если лежать в ванне вечером, не зажигая никакого света, кроме свечей, они сверкают маленькими белыми пятнышками на итальянском мраморе, соревнуясь с городскими огнями и звездным небом.

* * *

Он включил компьютер. Интересно, спит ли уже Катрине? Который там час — в Кейптауне на час позже… значит, три часа ночи. Если верить компьютеру, Катрине сейчас в Сети, но это не значит, что она не спит — просто она практически никогда не выключает свой макбук.

— Ну что, куда отправимся сегодня? — вслух спросил Нильс, пробегая глазами список друзей он-лайн. Аманда из Буэнос-Айреса. Рональдо из Мехико. В Европе ночь, так что европейцев в Сети нет — кроме Луиса из Малаги, но тот вообще всегда в Сети, не исключено, что у него нет никакой жизни за пределами экрана компьютера. С тех пор как Нильс нашел этот форум, он почувствовал себя не таким психом, почти нормальным. Форум для людей, которые не могут путешествовать, которые по большей части никогда не покидали пределов родной страны. Фобия, судя по всему, существует во множестве разных проявлений: Нильсу приходилось разговаривать даже с людьми, которые никогда не выезжали из города, в котором родились. После таких разговоров Нильс чувствовал себя совершенно нормальным — он-то бывал и в Гамбурге, и в Мальмё! И даже в свадебном путешествии в Любеке. Неприятные ощущения в теле начинали всерьез нарастать только на подъездах к Берлину. Катрине однажды удалось его туда затащить, но он заболел и дрожал все выходные.

— Это пройдет, это пройдет, — монотонно повторяла она, пока они шли по бульвару Унтер-ден-Линден. Но нет, это не прошло. Никто, кроме пары сотен людей с форума, этого не понимает. Может быть, остальные просто делают вид, что не понимают, фобия ведь не такая уж и редкая. Air and travel fobia, боязнь перелетов и путешествий. Нильс кучу всего об этом прочел и знал, что, по мнению некоторых исследователей, в той или иной форме этой фобией страдает каждый десятый житель Земли. Все это он пытался объяснить Катрине: стоит ему отъехать от дома дальше чем на пару сотен километров, как его организм начинает барахлить. Сначала отключается пищеварение, у него начинается запор, поэтому речь никогда не идет о чем-то большем, чем поездка на выходные. Вслед за кишечником отказало дыхание, он стал задыхаться. Еще на подъездах к Берлину тело начало сопротивляться на мышечном уровне. Все эти подробности они обсуждали на форуме. Нильс знал, что именно из-за фобии у него склонность к депрессиям, из-за нее он порой полностью выключается из жизни. Он не мог путешествовать, и бывали дни, когда ему казалось, что к его поясу привязана бетонная плита весом с тонну. Но бывали, напротив, периоды, когда он чувствовал прилив энергии и видел в жизни только хорошее. Окружающим тогда казалось, что он находится в маниакальной фазе.

— Hi, Niels!!! How are things in Copenhagen?[11]

Аманда из Аргентины, ей двадцать два года. Учится в Академии художеств, никуда не выезжала из Буэнос-Айреса уже пятнадцать лет. Ее мама погибла в авиакатастрофе, когда Аманде было семь, так что у ее фобии по крайней мере имелось психологическое объяснение. У других никаких объяснений не существовало. Нильсу, во всяком случае, ничего о них известно не было. Как и в его собственном случае. Он пробовал все что только можно. Работал с психологом, подвергался гипнозу — все без толку, никто не смог найти никаких причин. Он просто не мог путешествовать, и все.

— Hello, beautiful, it is colder than where you are.[12]

Он пожалел о том, что написал «красавица», это было так старомодно. Хотя Аманда и правда красавица. Он любовался ее фотографией — миндалевидные глаза, густые черные волосы, пухлые губы. Красной помады для этого снимка она не пожалела.

Ответ Аманды появился внизу экрана:

— Wish I could be there and warm you.[13]

Нильс улыбнулся. Они все часто флиртовали здесь на форуме. Господи ты боже мой. Несколько сотен людей, которые никогда друг друга не увидят и которые так горячо мечтают путешествовать. Они посылали друг другу фотографии своих стран, рассказы о своих впечатлениях, рецепты национальных блюд. Нильс даже выложил на форум для общего пользования рецепт старого доброго датского печеночного паштета, который стал хитом. Сам он готовил как-то паэлью по рецепту матери Луиса, слушая в процессе запись двенадцатиструнной испанской гитары, сделанную Луисом же, и это было почти как побывать в Испании. Самое прекрасное в их форуме — что они говорят вовсе не о том, чего не могут делать: путешествовать, ездить, летать. Никаких постоянных разговоров о болезни, вместо этого они обсуждают все то, что умеют и любят: рассказывают о себе, своих странах и культурах. Через собеседников на форуме они открывают для себя мир.

Нильс поболтал с Амандой о каких-то пустяках, и она засобиралась на учебу, предварительно пообещав сделать фотографию академии и той скульптуры, над которой работает.

— Bye, Niels. Handsome mаn,[14] — написала она и отключилась прежде, чем он успел ответить.

Он как раз собирался тоже выключить компьютер, когда на экране появилась Катрине.

— Нильс?

Экран немного подрагивал, как будто ему нужно было какое-то время, чтобы окончательно синхронизироваться со своим африканским коллегой.

— Не спишь? — Ее голос звучал немного сдавленно.

— Я только что вернулся.

Она закурила и улыбнулась ему — за неимением детей сигареты были тем, что их объединяло. Нильс видел, что она чуть навеселе.

— Заметно, что я выпила?

— Да нет, вроде нет. Ты ходила куда-то вечером?

— Может, ты выключишь битлов? Я почти не слышу тебя.

Он выключил музыку и повернул экран поудобнее, рассматривая ее лицо.

— Что-то случилось? — спросила она.

— Да нет. Все в порядке.

Катрине улыбнулась. Нильс не хотел говорить, как провел вечер, он всегда был уверен, что незачем множить плохое, и ненавидел, когда кто-то рассказывал ужасные истории об искалеченных или мертвых детях. Все эти автомобильные аварии, утопленники, катастрофы — зачем другим об этом знать?

Катрине поправила свою веб-камеру. Она сидела в своем гостиничном номере, Нильс пытался определить источник легкого мерцания у нее за спиной. Что это — городские огни? Лунный свет, задевающий Столовую гору? Мыс Доброй Надежды? Может быть, эти маленькие мигающие световые пятна — это корабли, идущие из Индийского океана?

— Я тебе рассказывала про Криса и Мэрил? Пара американских архитекторов, они недавно приехали. Дико талантливые, кто-то из них работал с Даниэлем Либескиндом. Ну так вот, у них сегодня было что-то вроде новоселья… Да ты и сам их скоро увидишь, они пригласили нас в гости на субботу.

Она взглянула на него подбадривающе.

— Ну что же, я с радостью.

— Ты купил таблетки?

— Да. Конечно.

— Покажи.

Нильс поднялся и вышел в ванную. Когда он вернулся, Катрине сидела перед своим компьютером в одном лифчике, сбросив белую рубашку. Нильс прекрасно понимал, к чему она клонит.

— Жарко у тебя там? — спросил он, поддразнивая.

— Здесь прекрасно, Нильс, это лучший в мире климат. И тебе обязательно понравится их красное вино. Давай, покажи таблетки.

Он поднес маленькую упаковку к камере.

— Чуть ближе.

Он послушался. Катрине прочла вслух:

— Диазепам. 5 мг. Успокаивающее средство, против аэрофобии.

— У Аллана есть друг, которому они очень помогли.

— У Аллана?

— Из отдела по борьбе с убийствами.

— Я-то думала, ты единственный полицейский, который не может летать.

— Я могу летать. Мне просто сложно путешествовать.

— Это, конечно, большая разница. Давай-ка прими таблетки. Две, сейчас, чтобы я видела.

Нильс засмеялся, покачал головой, положил на язык две маленькие таблетки.

— Твое здоровье.

— Глотай быстрее.

Как только таблетки исчезли в сопровождении половины бокала вина, настроение Катрине, как он и ожидал, изменилось.

— Ну что, поиграем?

— Ты хочешь?

— Ты же знаешь, что я хочу, чего ты дразнишься. Раздевайся.

* * *

Катрине жила в Кейптауне уже полгода. Сначала она не хотела уезжать, вернее, делала вид, что не хочет. Нильс понимал и принимал ее игру, он с самого начала чувствовал, что ее нерешительность призвана прощупать его реакцию. Что он скажет, если она решит уехать?

Когда решение наконец-то было принято, Нильс почувствовал огромное облегчение — не потому, что его радовала перспектива прожить без Катрине целый год, но потому, что неизвестность закончилась. Перед ее отъездом он порой даже ловил себя на том, что радуется своему предстоящему одиночеству. Ей он никогда об этом не рассказывал и сам толком не мог понять причин этой радости, он ведь прекрасно знал, что одиночество и тоска тяжело ударят по нему. В последний вечер перед ее отъездом они крупно поссорились, потом занялись любовью на диване. Затем Катрине плакала, говорила, что не сможет без него, и порывалась позвонить шефу и все отменить — но разговоры, конечно, так и остались разговорами.

Они попрощались ранним утром у машины. Воздух был густым от мелкого, почти невидимого дождя. Нильс чувствовал абсолютную пустоту внутри, у него рябило в глазах. Катрине подалась вперед, чтобы поцеловать его мягкими и горячими губами, и прошептала ему на ухо что-то, чего он не смог разобрать, и весь день после ее отъезда он пытался понять, что же она такое сказала. Если мы больше не увидимся… Причем в глубине души он почему-то чувствовал, что это только хорошо, что он не сумел расслышать последние слова.

* * *

— Стань так, чтобы я могла тебя видеть, — сказала Катрине.

Когда Нильс снова взглянул на экран, оказалось, что Катрине его опередила и сидела теперь на стуле полностью голая, немного откинувшись назад, чтобы Нильс смог рассмотреть все то, по чему так соскучился.

— Только раздевайся медленно, любовь моя. Ты такой красивый, я хочу растянуть удовольствие.

Во всем, что касалось секса, Катрине была с другой планеты. Планеты, на которой секс не был связан со стыдом, неловкостью или смущением. И он любил это в ней. Несмотря на то что это требовало от него пересмотра собственных представлений и границ. Катрине научила его любить свое тело — хотя нельзя сказать, что раньше с его телом что-то было не так, наоборот, он всегда был отлично сложен: высокий, но не долговязый, крепкий, но не похожий на бульдога. Волосы на груди поседели, и Катрине, внимательно отслеживавшей все изменения, это очень нравилось. И все-таки до того, как он ее встретил, он воспринимал свое тело как дополнение к голове, прикрученное снизу для того, чтобы выполнять приказы мозга. Катрине научила его, что у тела есть свои собственные желания и стремления, что команды в сексе идут в обратном направлении — тело говорит голове, чего ему хочется. И не надо бояться потакать ему.

— Повернись, я хочу видеть твою задницу, пока ты снимаешь джинсы, — приказала она.

Нильс повернулся спиной к камере и медленно дал джинсам упасть вниз — так, как ей всегда нравилось. Он опустил взгляд. Хмм, как странно — он не рассчитывал на то, что после сегодняшнего вечера тут могут показаться какие-то признаки жизни. И все-таки. Секс и смерть. Похоть и страх.

— Теперь дай я на тебя посмотрю, любовь моя, — прошептала Катрине из Кейптауна.

9

Воздушное пространство над Европой

Опять она, стюардесса. Идет по узкому самолетному проходу, наливая кофе, чай или сок и раздавая орешки. Абдул Хади улыбнулся при мысли о том, что орехи, чай и кофе — это главные товары арабских базаров. Европейские купцы веками совершали долгие поездки в арабские страны, чтобы привезти эти лакомства домой, на свой неплодородный север. Теперь все это арабское великолепие вручается пассажирам в удобных пластиковых упаковках, украшенных изображениями светловолосых молодых людей. В основе всего западного маркетинга лежит то, чего никогда не замечают ни американцы, ни европейцы: Запад прежде всего продает идею себя. Рекламу выдумали для того, чтобы продавать Запад его жителям.

— Coffee or tea?[15]

Абдул Хади поднял глаза. Опять она, опять улыбается, опять настойчиво ищет его взгляд. Несмотря на многочасовое ожидание в аэропорту, выглядит так, как будто только недавно проснулась.

— Orange juice.

— Peanuts?

— Please.[16]

Она коснулась рукой его руки, когда ставила сок на столик, и он почувствовал прокатившуюся по телу теплую волну — давным-давно забытое ощущение. Стюардесса положила рядом с пакетом сока упаковку арахиса, но, собираясь идти дальше, добавила вдруг еще одну. Не поспешно, но спокойно и мило, прибавив:

— Enjoy your flight, sir.[17]

Абдул Хади повернул голову, осматривая салон. Из всех, кто сидел рядом, ему единственному досталась двойная порция арахиса. Неужели она правда хотела что-то сказать этими заигрываниями? Он посмотрел ей вслед и сразу пожалел об этом, потому что в ту же секунду она обернулась и встретилась с ним взглядом. Он снова почувствовал тепло, кровь разом отлила от головы, чтобы наполнить другой орган. Он представил, как они со стюардессой заходят в гостиничный номер, как она садится на краешек кровати и он гладит ее светлые волосы — он никогда в жизни не касался светлых волос, никогда не имел дела ни с кем, светлее Керолайн. Интересно, каковы они на ощупь, наверное, гораздо мягче темных? Волосы ангелов. Он бы мягко провел ладонью по ее волосам, пока она расстегивала бы его ремень. Он бы остался стоять, в то время как она, сидя на кровати, медленно взяла бы в руки его член. Ее ногти накрашены ярко-красным лаком. Лак — это только в фантазии, или у нее правда накрашены ногти? Он снова обернулся и попытался найти ее взглядом, но она успела уйти слишком далеко по узкому проходу; где-то за ним расплакался ребенок. Абдул Хади попробовал выбросить ее из головы, вспомнить о чем-то другом. О Западе, например, и его лживом самовосприятии. Порох теперь был изобретен не китайцами, а американцами для празднования Дня независимости. Система исчисления теперь уходила корнями не в арабские страны, а в Европу. Сколько человек на Западе вообще отдавали себе отчет в том, что Аравийский полуостров — это колыбель мировой культуры? Именно оттуда пошли традиция повествования, математика, наука… все то, на чем Запад строится и что считает своим. Все это наше, напомнил себе Абдул Хади. Наше.

Он проглотил весь арахис и, почувствовав урчание в животе, вспомнил о том, что давным-давно толком не ел. Надо обязательно перекусить в Стокгольме. Это из-за голода ему было так тяжело сосредоточиться, но теперь дело пошло на лад, и фантазии о стюардессе больше не вплетались в его мысли: сначала вы все украли, присвоили, а потом отгородились и закрыли остальным вход. Так и есть, Запад построен на воровстве и притеснениях. Рано или поздно притесненные нанесут ответный удар, это будет только справедливо.

Младенец за ним продолжал орать. Эта вечная проблема невиновных. Если сейчас я поднимусь, зайду в кабину пилотов и направлю самолет в море или в какое-то здание, все будут говорить об убийстве невиновных, подумал Абдул Хади. Но это вовсе не аргумент. Ваши налоги, ваши деньги финансируют притеснение моих братьев. Является ли человек невиновным, если он всего лишь передает деньги притеснителям? Вы прячетесь за спинами своих детей. Используя их в качестве щита, вы сами подталкиваете их на линию огня.

Он в один глоток выпил маленький стаканчик сока и подумал о своей сестре. Если бы она была жива, ей сейчас было бы примерно столько же, сколько и красивой светловолосой стюардессе. Много лет он не вспоминал, как ее убили, но в последнее время эти воспоминания начали всплывать на поверхность, как будто пытаясь прийти ему на помощь, помочь ему понять внутренние механизмы и беспощадную справедливость мести. Абдул Хади закрыл глаза и прокрутил в памяти свое главное воспоминание: он сидит на заднем сиденье вместе с двумя своими братьями, и тут машина сбивает мальчика. Сам он ничего не видел и не слышал, дорога в пустыне была такой неровной, что автомобиль постоянно трясло, когда днище задевало камень или выхлопная труба чиркала о землю. Но отец выскочил из машины, а мама зашлась в ужасном крике. Дело было далеко от города, посреди пустыни Вади Доан, в которой много лет спустя расстались с жизнью две бельгийки.

— Что случилось, что случилось? — закричал его брат, увидев, что отец выскочил из машины.

Отец Абдула стукнул мальчика слишком сильно, тот умер на месте. На громкий крик сбежалась вся деревня, скоро машина была окружена. Отец Абдула пытался оправдываться:

— Я его не видел, он выскочил прямо под колеса. Слишком сухо, столько песка, все равно что ехать в тумане.

Плач становился все громче и громче, в него вступали новые голоса, это звучало чудовищно, хор скорби, поднимающийся к небесам. Абдул Хади не мог вспомнить, пришли ли старейшины вместе с отцом сбитого мальчика сразу или чуть погодя. Он помнил только, как они распахнули дверь и выдернули его из машины — он сидел с краю, так что выбор пал на него. Отец сопротивлялся, но его крепко держали. Один из них должен умереть. Месть. Справедливость. Он смотрел на своих братьев и сестру, оставшихся в машине.

— Я же его не видел, — плакал отец.

Кто-то вырвал из отцовского кармана документы, его имя громко зачитали перед всеми: Хади. Хади — повторяли они снова и снова, как будто в отцовском имени таилось объяснение тому, почему все могло зайти так далеко. Отец кричал им:

— Отпустите моего сына! Он здесь ни при чем!

Женщины кричали от бешенства, кто-то поднял в воздух мертвого мальчика, отец пытался достучаться до них своими мольбами. Когда стало понятно, что мольбы не помогут, он начал угрожать, выкрикивая имена своих знакомых из столичной полиции. Но столичные имена в пустыне были пустым звуком. Родственники убитого мальчика заставили отца встать на колени. Он продолжал кричать, тогда кто-то набил ему рот песком. Блевотина, крик, смерть. Мертвого мальчика снова вернули на землю, в центр круга.

— Твой сын за моего сына! — Закричал человек, держащий Абдула Хади за горло, и сжал его. Его отец безнадежно смотрел на весь этот ужас, изо рта текла перемешанная с песком кровь.

Абдул Хади помнил, как отец мертвого мальчика разжал пальцы, отпустив горло, схватил его за руку, а другой рукой поймал его младшую сестру.

— Я разрешаю тебе выбрать! — Крикнул отец мертвого мальчика его отцу. — Мальчик или девочка?

И только теперь Абдул вспомнил душераздирающий крик своей матери. Кричала ли она так, плакала ли она так, пока он один стоял перед лицом смерти? Может быть, я просто этого не помню, снова и снова повторял Абдул Хади, там ведь все кричали.

— Мальчик или девочка?

— Это был несчастный случай… Я вас умоляю.

— Твой сын или твоя дочь.

Откуда-то взялся нож с засохшей кровью на лезвии. Его кончик приставили к отцовской гортани, чтобы ускорить принятие решения.

— Кого ты выбираешь?

Отец Абдула смотрел только на своего сына, отвечая:

— Девочку. Возьмите девочку.

10

16 декабря, среда

Нильс Бентцон проснулся поздно, чувствуя себя при этом нисколько не отдохнувшим. Можно было бы позвонить на работу и сказаться больным, более того, после предыдущей ночи он имел право на отгул. И все-таки через пятнадцать минут он уже сидел в машине, с мокрыми волосами, чашкой кофе в руке и галстуком на шее, который даже собиравшийся на конфирмацию мальчик завязал бы лучше.


Главное управление полиции, Копенгаген

Нильс еле-еле мог разглядеть здание Главного управления полиции за стеной из зеленых автобусов, подвозивших к нему все новые и новые полицейские команды. На время климатического саммита в столицу были стянуты все полицейские силы страны. Через несколько часов на датской земле приземлится Air Force One.[18] Мама Нильса уже звонила и спрашивала, встретится ли Нильс с ним, будет ли Нильс отвечать за его безопасность. Нильсу пришлось разочаровать свою старенькую маму и объяснить ей, что у Обамы с собой собственный отряд телохранителей — а также собственные лимузин, еда, парикмахер и чемоданчик с кодами американского арсенала ядерного оружия. Потом, правда, Нильс засомневался, поверила ли она в чемоданчик. Но ему показалось, что примитивная правда ее бы разочаровала: Нильс не встретится ни с кем, кроме разозленных демонстрантов перед «Белла-Центром».

Он протиснулся сквозь толпу провинциальных полицейских, походивших на выбравшихся в большой город на экскурсию школьников: они хихикали и открыто радовались перемене в своих унылых буднях. Оно и понятно, сегодня им не придется выписывать штрафы за превышение скорости на крошечных проселочных дорогах севера Ютландии или препятствовать тому, чтобы рыбаки выцарапали друг другу глаза в доме культуры в Тюборёне. Скоро они окажутся лицом к лицу с движением «Атака», разными организациями по защите окружающей среды и крайне неприятной смесью высокоодаренных левых активистов и злобных недолюбленных детей, называющих себя антиглобалистами.

— С добрым утром, Бентцон!

Прежде чем Нильс успел обернуться, он почувствовал крепкий мужской толчок в плечо.

— Леон. Ты выспался?

— О да. Спал как убитый. — Леон изучающе посмотрела на Бентцона и продолжил: — А ты вот выглядишь как-то не очень.

— Мне обычно нужно несколько часов, чтобы прийти в себя.

— Ну, это не мой случай.

Леон улыбнулся. «Ты мне не нравишься», — подумал Нильс, и эта мысль не хотела его отпускать. Ведь так оно и есть, Нильсу не нравится Леон. Способность спать младенческим сном после ночи, проведенной в компании трупа и раненых детей, ему несимпатична. К счастью, в их разговор вмешалась Анни:

— Тебя искал Соммерстед.

— Соммерстед? — повторил Нильс, поднимая глаза на Анни.

Секретарша кивнула. Не исключено, что в ее взгляде промелькнуло сострадание.


Мало кому из коллег Нильса выпадала на долю личная встреча с инспектором полиции В. К. Соммерстедом в его собственном кабинете. Полицейская байка гласила, что за всю карьеру в полицейском управлении в кабинет к инспектору можно попасть не больше трех раз: для получения первого выговора, для получения второго выговора и для получения двадцати минут на сборы своего барахла перед увольнением. Нильс был у него уже дважды. Два выговора.

— Как можно быстрее, — добавила Анни, призывно улыбаясь Леону.

Нильс увлек ее в сторонку, к автомату с кофе.

— Он только обо мне спрашивал?

— Он не сам спрашивал, звонила его секретарша и просила, чтобы ты поднялся к нему, как только придешь. А что? Что-то случилось?

* * *

На стеклянной двери приемной черными буквами было написано «В. К. Соммерстед». Никто не имел ни малейшего понятия о том, что скрывается за инициалом «К.», не исключено, что он был добавлен просто для благозвучия. Соммерстед говорил по телефону, но его широкая челюсть при этом совершенно не двигалась, и Нильс подумал, что Соммерстед мог бы стать отличным чревовещателем.

— Fax it immediately.[19] — Соммерстед поднялся со своего места, подошел к окну и выглянул на улицу. По пути он послал Нильсу взгляд без малейшего намека на узнавание. Нильс попробовал расслабиться, но это оказалось не так-то легко. Черт с ним, ну уволит так уволит, подумал он и попытался представить себе, как будет проводить освободившееся время, однако не смог, в голове было пусто. Единственная картинка, которая возникала перед глазами, — как он валяется на диване в махровом халате. Тогда он позволит депрессии взять верх. Будет наслаждаться ею. Нырнет на самое дно.

— Бентцон!

Соммерстед закончил свой разговор и панибратски махнул рукой.

— Садись, садись. Как жизнь?

— Все хорошо, спасибо.

— У нас тут сейчас чистый ад.

— Могу себе представить.

— Скоро приземлится Борт номер один. Копенгаген просто кишит главами государств. Службе безопасности везде мерещатся террористы. Мне лично кажется, мы просто нервничаем, как любая уважающая себя хозяйка большой вечеринки. Это скоро пройдет.

Соммерстед фыркнул, сделал глубокий вдох и наконец-то вспомнил о том, почему Нильс сидит перед ним.

— Я рад, что ты снова в строю, Бентцон. — Он положил свои очки на стол. — Я слышал, тебе пришлось раздеться. Они становятся все сообразительнее и сообразительнее.

— Она будет жить?

— Девочка? Да, с ней все в порядке.

Он угрюмо кивнул, густые брови придвинулись чуть ближе друг к другу в озабоченной гримасе. Очень доверительно, но Нильс на это не купился. Ни для кого не секрет, что Соммерстед — талантливый манипулятор, он-то как раз пять лет назад прошел тот самый тренинг, от которого отказался Нильс. Современные начальники полиции представляют собой помесь телеведущего, политика и начальника отдела кадров.

— Ты так хорошо умеешь разговаривать с людьми, Нильс.

— Да? — без особого доверия спросил Нильс, чувствуя, что Соммерстед только что расставил перед ним ловушку.

— Я действительно так думаю.

— Спасибо.

Ловушка тут же захлопнулась:

— Иногда, может быть, даже чересчур хорошо? — Взгляд Соммерстеда стал еще более пронизывающим.

— Это вопрос?

— Мирослав Станич, наш сербский друг. Помнишь его?

Нильс беспокойно поерзал на стуле и тут же пожалел об этом, понимая, что от глаз Соммерстеда его ерзанье не укрылось.

— Я слышал, ты проведывал его в тюрьме. Сколько раз ты там был? Один? Больше?

— Вы поэтому меня вызвали?

— Ведь он же психопат!

Глубокий вдох. Нильс смотрел в окно, не имея ничего против неловких пауз. Пока Соммерстед ждал от него какой-то реакции, Нильс вспоминал Мирослава Станича.

Семь или восемь лет назад его должны были выдать в Гаагу. По подозрению в совершении военных преступлений в Боснии. Какими-то неисповедимыми путями ему посчастливилось получить статус «гуманитарного беженца» в Дании, но очень скоро датские власти поняли свою ошибку: Станич никакой не несчастный сербский беженец, он работал охранником в печально знаменитом концлагере Омарска, а теперь вот получает трехразовое богатое витаминами и минералами бесплатное питание в ресторане «Дания». Перед экстрадицией он совсем потерял самообладание и взял в заложники двух других беженцев в миграционном лагере «Сандхольм». Когда Нильс прибыл на место, Мирослав Станич требовал транспорт, на котором он мог бы выехать за пределы страны, грозясь в противном случае перерезать горло одной из заложниц. Он не блефовал и действительно тогда чуть не убил молодую албанку, врачи из Королевской больницы просто чудом спасли ей жизнь. После этой истории только ленивый не выказал Нильсу свое неодобрение. Особенно усердствовал Леон, недоумевая, почему Нильс просто не пристрелил психопата. Вместо этого Нильс вел переговоры с сербом полдня. Мирослав Станич ни на секунду не раскаялся в своих военных преступлениях, так что тут Соммерстед абсолютно прав: Станич — чистой воды психопат, но при этом чертовски обаятельный, Нильс даже рассмеялся однажды над какой-то его шуткой. Мирослав Станич боялся тюрьмы и одиночества, прекрасно понимая при этом, что его песенка спета и что его ждут двадцать лет за решеткой. Нильсу оставалось только помочь ему перейти от понимания к тому, чтобы сдаться.

Соммерстед по-прежнему ждал реакции.

— Я дал ему слово, Соммерстед. И так как он отбывает наказание в Дании, у меня есть возможность это слово сдержать.

— Дал ему слово? Ты пообещал ему навещать его в тюрьме?

— Это было условие, на котором он согласился отпустить заложников.

— Ну и забудь о своем слове, Бентцон. Заложники освобождены, Станич получил по заслугам. Ты знаешь вообще, что о тебе говорят остальные?

Нильс надеялся, что это риторический вопрос.

— Знаешь?

В. К. Соммерстед на мгновение стал похож на врача, готовящегося сообщить умирающему пациенту горестную правду.

— Что я маниакально-депрессивный? — предположил Нильс. — Что у меня не все дома?

— Особенно последнее. Они не знают, чего от тебя ждать, Нильс. Вроде только-только ты сидел дома на больничном — и вот уже наносишь визиты всем окрестным психопатам.

Нильс собирался запротестовать, но Соммерстед тут же продолжил:

— Но у тебя талант, Нильс, без всяких сомнений.

— Талант разговаривать с людьми?

— Талант посредника. Тебе практически всегда удается их отговорить. Я бы только хотел, чтобы ты не был таким…

— Каким?

— Странным. Все эти твои страхи перед путешествиями, маниакальные фазы, дружбы с психопатами…

— С одним-единственным психопатом. Вы говорите так, будто…

Соммерстед перебил его:

— Неужели ты хоть изредка не можешь просто делать то, чего от тебя ждут?

Нильс смотрел в пол. Делать, что от него ждут? Прежде чем он успел ответить, Соммерстед продолжил:

— Ты, кажется, собираешься в отпуск?

— Да, но только на неделю.

— Понятно. Слушай, я правда считаю, что ты отлично поработал вчера. Поэтому как насчет продолжения? Давай начнем с каких-то небольших заданий.

— Я готов.

— У меня есть для тебя дело. Ничего серьезного, я просто хочу, чтобы ты связался с несколькими людьми. Поговорил с ними.

— Ну еще бы, вы же сами сказали, что у меня это отлично получается! — Нильс даже не пытался скрыть сарказм.

Соммерстед взглянул на него с раздражением.

— И с кем я должен говорить?

— С хорошими людьми.

Соммерстед принялся искать что-то в куче бумаг на столе, качая головой и комментируя непрерывный поток red notice[20] от Интерпола.

— Помнишь звук старого телекса?

О да, Нильс прекрасно помнил телекс, который получал корректировки и предостережения из штаб-квартиры Интерпола в Лионе. Теперь эти функции исполняет компьютер — или тысяча компьютеров. Но раньше телекс работал беспрерывно, и монотонный механический принтер ни на мгновение не давал забыть о том, что мир с каждой минутой становится все менее и менее пригодным местом для жизни. Если кто-то хотел увидеть мировое зло в концентрированном виде, то достаточно было постоять минут двадцать перед жужжащим телексом: серийные убийцы, контрабанда наркотиков, торговля женщинами, перевозка через границу похищенных детей, нелегальных мигрантов и обогащенного урана. Ну и по мелочи: перевозка исчезающих видов животных — львов, гепардов, редких попугаев, даже дельфинов. Список был бесконечный. Контрабанда произведений искусства и ценных предметов старины, скрипок Страдивари и драгоценностей русских царей. До сих пор не найдена даже тысячная доля того, что нацистская Германия награбила в оккупированных ею странах. Где-то в неведомых немецких тайниках и подвалах все еще хранятся бриллианты, янтарь и украшения Византийской империи, картины Дега и золотые слитки, принадлежавшие еврейским семьям. Все это до сих пор продолжают искать. Возле телекса начинала болеть голова. Хотелось закричать и убежать, хотелось прыгнуть в море и мечтать о том, чтобы человечество никогда не появилось, чтобы Землю продолжали населять динозавры.

Но теперь информация идет через интерполовскую сеть, объединяющую все страны-участницы. Она называется I-24/7, без затей. Эта сеть, как круглосуточный магазин, доступна всегда. Угрозы, вслед за технологией, тоже стали более современными. Террористы-смертники, биотерроризм, хакерство, распространение детской порнографии, мошенничество с кредитными картами и СО2-квотами, уклонение от уплаты налогов, отмывание денег — и вот снова оказывается, что до борьбы с коррупцией в Европейском союзе руки так и не дошли. Да, Интерпол, может, и изобрел новые виды оружия для борьбы с преступностью, но преступники разбираются в новой технологии как минимум не хуже самого Интерпола. Нильс часто думал о том, что, пожалуй, в конечном счете никто ничего не выиграл. Может быть, не стоило ничего менять, пусть бы телекс продолжал работать круглосуточно, а горячий звук принтера прорезал бы воздух постоянным напоминанием о мировом зле.

— Красная карточка, — сказал Соммерстед, наконец-то найдя дело в куче бумаг. — По всей видимости, убивают хороших людей.

— Убивают хороших людей?

— Похоже на то. В разных точках земного шара: Китай, Индия, Россия, США. Большинство жертв были заняты в так называемой «индустрии добра». Ну, ты понимаешь: врачи, спасатели, волонтеры в странах развивающегося мира.

Нильс прочел: Red notice. Текст был написан на английском языке, в характерном для Интерпола лаконичном отрывистом стиле. Possible sectarian killings. First reporting officer: Tommaso Di Barbara.[21] Интересно, подумал Нильс, они там в Лионе и между собой разговаривают на таком вот языке роботов?

— Раньше мы не стали бы тратить время на такое. Но теперь, после скандала с карикатурами… Глобализация, что бы это ни значило.

— Что связывает убийства? — спросил Нильс.

— Насколько я понял — какая-то метка на спине жертвы. Может, это убийства на религиозной почве? Скоро на каждом втором перекрестке будет подстерегать псих с турецкой саблей и пристегнутой к поясу тонной динамита.

— Вы считаете, речь идет о религиозных мотивах?

— Возможно; но к собственно расследованию мы не имеем никакого отношения. И слава богу, потому что священные убийства — это всегда бумажная канитель, приходится перерывать тонны старых документов и запылившихся книг. Где, скажите мне, ревность и жадность — эти ясные и понятные мотивы?

Соммерстед резко замолчал, уставившись в окно, и у Нильса появилось подозрение, что слово «ревность» унесло его мысли куда-то далеко. Он не раз встречал жену Соммерстеда — светловолосую, немного поблекшую красавицу, воспитанницу частной школы-пансиона, которая наверняка никогда не сталкивалась с теневой стороной жизни. Похоже, однако, что у богатой домохозяйки тоже бывали свои сложности — где-то же и она должна одерживать победы и пробовать свои силы, подпитывая душу подтверждением действенности своих чар. Жена Соммерстеда черпала все это в мужских взглядах. Нильс заметил это сразу же, когда впервые увидел ее на каком-то приеме. Она стояла рядом с мужем, несколько раз брала его за руку, но все время обменивалась с кем-то взглядами.

— Я бы хотел, чтобы ты сегодня связался с… ну скажем, с восемью-десятью людьми доброй воли в Копенгагене. Спросил, не заметили ли они чего-то необычного. Генеральный секретарь Красного Креста, кто-нибудь по правам человека, ну и эти… защитники окружающей среды. Что-то вроде этого. Попроси их быть начеку. Тогда с нас взятки гладки.

— Как насчет всех тех, кто приехал на саммит?

— Нет. — Соммерстед неестественно рассмеялся. — Они, во-первых, и так неплохо защищены, а во-вторых, уедут домой через четыре дня. Я думаю, мы говорим об угрозе с дальней перспективой.

Нильс бегло просмотрел выданные ему два листа бумаги, хотя Соммерстеду явно не терпелось выставить его за дверь.

— Есть подозреваемые?

— Бентцон, это чистая перестраховка, ничего больше.

— Почему они тогда передали дело нам?

— Слушай, это пустяк, ты можешь вообще рассматривать это как выходной, в качестве благодарности за работу вчера ночью. Если мы станем воспринимать такие неопределенные угрозы всерьез, у нас не останется времени ни на что другое. У меня и без того хватает сейчас работы, стоит мне допустить малейшую ошибку — и завтра же на моем пороге возникнут три утренние газеты и сто семьдесят девять членов парламента, и все будут требовать разъяснений, проведения внутренних расследований и правильной расстановки приоритетов в нашей работе. И как бы я ни мечтал заткнуть им пасти, мне придется улыбаться и кивать, как школьнику на выпускном вечере.

Соммерстед театрально вздохнул и откинулся на спинку стула. Он явно не впервые произносил эту речь.

— Это моя работа, Бентцон: я постоянно должен быть на связи с министром и прокурором. Рассылать письма о том, почему мы не приехали на место преступления на две минуты раньше, отвечать на звонки журналистов, вопрошающих, почему мы так плохо справляемся со своей работой. Потому что они всегда видят только это.

Соммерстед указал на окно и толпу за ним.

— Я — ваша оборона, я беру на себя парламентских ищеек из Кристиансборга и редакций газет. Вам нужно просто продолжать заниматься тем, чем вы занимаетесь всю жизнь: ловить преступников, упекать их в тюрьму и выбрасывать ключ от нее.

Нильс только улыбнулся. Соммерстед не без причуд.

— Чистая перестраховка, Бентцон. Своего рода тест на доверие. Между тобой и мной. И хорошего тебе отпуска.

11

Архив Главного управления полиции, Копенгаген

— Хорошие люди? — В голосе Каспера не было даже намека на насмешку, только искреннее любопытство. — Ты ищешь «хороших людей»?

— Именно, — подтвердил Нильс, усаживаясь на край стола и осматриваясь в спартански обставленной компьютерной комнате. — Я ищу хороших людей. Ты можешь мне помочь?

Каспер уже уселся за свой компьютер. Нильсу он сесть не предложил, но такое поведение было в архиве в порядке вещей. Несмотря на то что помещение мало отличалось от всех остальных, разве что было немного просторнее, Нильса никогда не покидало здесь ощущение незваного гостя. Ни кофе не предложат, ни присесть, никакого тебе вступительного обмена любезностями. Нильс не мог понять, то ли архивные работники не питают к нему симпатии, то ли им просто не хватает социальных навыков. Может, проведя столько лет в пыльном архиве, в окружении указателей, папок и картотек, они стали асоциальными и боятся, что любое инородное тело вроде Нильса нарушит их лелеемый порядок, что все входящие в эти тяжелые черные деревянные двери несут с собой хаос?..

— Искусство быть хорошим человеком, — сказал Каспер, запустив поиск на словосочетание «хороший человек», и продолжил:

— Первая ссылка — об Иисусе.

— Отличная зацепка, Каспер.

Каспер смотрел на экран, искренне радуясь комплименту. Нильс напомнил себе о том, что ирония здесь не действует и не действовала никогда. Ирония может привести к недопониманию, оно вызовет ошибку в картотеке, и в конце концов окажется, что важная книга, папка или решающее доказательство потеряны навсегда. В архивном хранилище находилось более трехсот тысяч зарегистрированных дел. Нильс никогда там не бывал, вход без специального разрешения был строго запрещен, но те, кому посчастливилось увидеть хранилище, описывали его как полицейскую сокровищницу. Там были дела даже XIII века. И слишком много нераскрытых убийств. Больше сотни только после окончания Второй мировой. Конечно, многие из этих убийц давно уже лежат в земле и судят их другие инстанции, но если верить статистике, как минимум сорок из них до сих пор живы и на свободе. Не говоря уж об исчезнувших датчанах. Кто-то сбежал из дома, других спрятали так хорошо, что они не попали даже в список нераскрытых убийств.

Многие коллеги Нильса, выйдя на пенсию, добиваются разрешения на архивную охоту. Так что хотя обычная ирония здесь и не действовала, место все же не лишено собственной высшей иронии: только после выхода на пенсию у полицейских наконец-то появляется возможность делать ту работу, на которую их изначально нанимали. Все потому, что слишком много драгоценного рабочего времени уходит на ненужную бумажную возню. На рапорты, которые никто не читает, на документы, которыми никто не интересуется. Скоро на толчок нельзя будет сходить, не сверившись предварительно с документом в формате эксель. В последние восемь-десять лет положение ухудшилось. Хотя правительство и обещало выкорчевать бумажную возню и ненужную бюрократию, в действительности все только усугублялось. Да и на улицах и в переулках было чем заняться: банды рокеров, война преступных группировок, зверское насилие, снос Молодежного дома и все сопутствующие ему конфликты, неприкаянные молодые иммигранты, не видящие разницы между одноразовым грилем и соседской машиной, морально отупевшие предприниматели в постоянном поиске возможности смошенничать, восточноевропейские И арабские гангстеры, африканские проститутки, несчастные душевнобольные, на чьих больничных койках правительство решило сэкономить, и так далее, и тому подобное. Неудивительно, что некоторые полицейские продолжают работать и на пенсии. В верхах полушутя шепчутся по углам, что правительству стоило бы сформировать республиканскую гвардию, как в странах Ближнего Востока. Небольшое войско для удовлетворения правительственных желаний. Пока такая гвардия занималась бы очисткой «Христиании» и воевала с демонстрантами, полиция наконец-то смогла бы вздохнуть свободно и заняться тем, что ей удается лучше всего: защитой населения, профилактикой и раскрытием преступлений.

Каспер выжидательно смотрел на Нильса.

— Ну что, Иисус тебе подходит?

— Мне нужны современные датчане, Каспер.

— Хорошие датчане?

— Да, хорошие, справедливые люди доброй воли. Мне нужен список.

— Судьи Верховного суда, например? Кто-то в этом роде?

— Перестань валять дурака.

— Тогда приведи пример.

— Красный Крест, — сказал Нильс.

— Хорошо, теперь понятно. Ты имеешь в виду благотворительность.

— Не только благотворительность, но и ее тоже, да.

Каспер повернулся к монитору. Сколько ему лет? Не больше двадцати двух. Поразительно, как много умеет нынешняя зеленая молодежь. Трижды объехать вокруг Земли, получить образование, говорить на куче языков и писать собственные компьютерные программы. Нильс, когда ему было двадцать два, умел залатать спустившее велосипедное колесо и считать по-немецки до десяти.

— Сколько тебе нужно? Красный Крест, Международная амнистия, Датская церковная помощь, местный ЮНИСЕФ, Датская академия мира…

— Что еще за Академия мира? — спросила Сусанне, старший архивариус, поднимая голову от своей работы.

Каспер пожал плечами, вбивая адрес сайта Академии мира в адресную строку. Сусанне недовольно взглянула на Каспера и Нильса:

— А «Спасем детей»? Я плачу им взносы.

— Мне не нужны организации. Мне нужны люди. Хорошие люди.

— И чем тебе не подходит руководитель «Спасем детей»? — не сдавалась Сусанне.

Нильс глубоко вздохнул и решил попробовать начать с самого начала.

— Слушайте: по всему миру кто-то убивает хороших людей. Тех, кто борется за жизнь других. За их права и улучшение условий, в которых они живут.

— Нет, мы лучше вот что сделаем, — перебил его Каспер. — Будем искать по ключевым словам.

— Словам?

— Перекрестным ссылкам. Всегда есть какие-то люди, которые пользуются наибольшим вниманием средств массовой информации и которых мы назовем «особенно хорошими», правильно? И если мы имеем дело с неким международным террористом, который ездит по миру и убивает хороших, то он тоже черпает откуда-то информацию. И логично предположить, что черпает он ее из интернета.

— Резонно.

— Поэтому я предлагаю искать — и думаю, что террорист занимается тем же, — с помощью слов, которые мы все ассоциируем с топ-листом добрых дел. Ну там, окружающая среда, третий мир, все такое.

Пока Сусанне пыталась понять, готова ли она считать это хорошей идеей, Нильс подхватил:

— Волонтерство, СПИД, лекарства.

Каспер кивнул и продолжил:

— Климат. Вакцины. Рак. Экология. СО2.

— Но что значит — быть хорошим человеком? — перебила Сусанне.

— Это не имеет значения, — сказал Каспер. — Главное — чтобы другие считали тебя хорошим человеком.

Нильс подкинул еще несколько предложений:

— Исследования. Чистая вода, нет, чистая питьевая вода.

— Да, хорошо. Еще.

Пальцы Каспера забегали по клавиатуре, и Сусанне наконец-то отбросила свой скепсис:

— Детская смертность, может быть? Малярия. Здоровье.

— Хорошо!

— Борьба с неграмотностью, проституцией.

— Со злоупотреблениями, — вставил Нильс.

— Микрокредиты. Волонтеры в странах третьего мира, добровольцы, — сказал Каспер.

— И тропический лес, — закончила Сусанне, глядя на них таким негодующим взглядом, как будто Каспер с Нильсом лично вырубали тропические леса под корень. Пальцы Каспера застыли над клавиатурой, как будто он сидел за роялем «Стейнвей», из которого только что извлек последние аккорды рахманиновской Симфонии № 3:

— Дай мне десять минут.

* * *

Нильс провел эти десять минут у автомата с кофе. Он здесь был так себе, никакого сравнения с кофе из эспрессомашины, которую Катрине привезла в прошлом году домой из Парижа. Настроение у Нильса было неважное; возможно, на него давила обстановка архива — все эти нераскрытые убийства. Нильс ненавидел несправедливость сильнее, чем любил справедливость. Любое нераскрытое преступление — убийство, изнасилование, нападение — не давало ему спать ночами, наполняло его негодованием и злостью. Именно энергия несправедливости двигала его вперед. Но добившись осуждения преступника, стоя перед зданием суда и глядя, как того увозят, Нильс часто чувствовал внутри какую-то необъяснимую пустоту.

— Так. Сколько имен тебе нужно? — спросил со своего места Каспер.

Нильс взглянул на часы. Начало одиннадцатого. Не позднее шести ему нужно вернуться домой, чтобы собрать вещи. Не забыть еще выпить таблетки. Итого у него есть восемь часов. Скажем, по часу на каждого. Со всеми людьми из списка он должен будет поговорить лично, потенциальная угроза убийства, сколь бы призрачной она ни была, не тема для телефонной беседы, рассудил Нильс.

— Восемь фамилий из начала списка.

— Распечатать тебе?

— Да, пожалуйста.

Принтер зажужжал. Нильс взглянул на список. Сливки благотворительной индустрии. The best of the best.[22]Останови любого прохожего на улице, и тот с ходу назовет большинство из этих фамилий.

— Проверить их по нашей базе? — у Каспера на лице появилось нечто похожее на улыбку. Предложение было соблазнительным. Те, кто получает большинство хитов на «добрые слова», те, кто всегда появляется на экране или страницах газет, когда речь заходит о помощи сирым и убогим, — так не проверить ли сейчас, что может рассказать о них полицейская база данных?

— Ну что? Это больше двух минут не займет.

— Нет, не стоит. Нас ведь интересует то, как их воспринимают остальные.

Сусанне заглянула в список через плечо Нильса.

— Ну вот, я же вам говорила, — с облегчением сказала она, — руководитель «Спасем детей» тут тоже есть. Но вот что здесь делает Мерск?

Каспер изучил страницу поиска и покачал головой.

— Мерск имеет отношение к такому количеству проектов в Дании и за ее пределами, что всплывает чуть ли не каждый раз, когда мы запускаем поиск. Его налоги наверняка позволяют финансировать сотни муниципальных школ. Но если бы нам потребовалось найти наиболее ненавистных датчан, он бы тоже, несомненно, оказался в списке. Убрать его?

— Да, давай уберем. Он первый кандидат на выбывание.

— А тот, кто здесь указан первым номером, он кто такой? — спросила Сусанне.

— Торвальдсен? — переспросил Нильс, удивляясь ее незнанию. — Это же генеральный секретарь Красного Креста.

Новый список вышел из принтера. Вместо Мерска на шестом месте оказался часто появляющийся в средствах массовой информации священник.

— Все старые знакомцы, — констатировал Нильс. — Кроме восьмого номера. Его я не знаю.

— Густав Лунд. 11237 совпадений на слова «спасать» и «мир». Давай я проверю, — сказал Каспер, запуская поиск на имя. На экране появился видный профессор за пятьдесят.

— Красивый, — сухо сказала Сусанне.

— Густав Лунд. Математик, профессор. Ага, получил Нобелевскую премию в 2003 году, совместно с двумя канадскими и тремя американскими коллегами. Хм… Его сын покончил с собой… ему было всего двенадцать лет.

— Ну, от этого его отец не становится плохим человеком.

Похоже было, что Нильс и Каспер не совсем с этим согласны.

— И что в нем хорошего? — спросила Сусанне.

— Это вопрос. — Каспер внимательно смотрел на экран. — А, вот: в Нобелевской речи он сказал, что «мир спасет математика». Эту фразу, похоже, постоянно и повсеместно цитировали. Если хочешь, я могу его убрать и поставить вместо него девятый номер. Докладчик по климатическим вопросам из…

— Да нет, не стоит, — сказал Нильс, глядя на список. — Оставим место для сюрпризов.

12

Аэропорт Арланда, Стокгольм — Швеция

Выходя из самолета, Абдул Хади смотрел в пол, не осмеливаясь взглянуть в глаза стюардессе. Она принадлежала Западу, была собственностью Запада, и у него не было никаких оснований пытаться убедить себя в чем-то другом. К тому же она слишком сильно напоминала ему о сестре, хотя была совсем на нее не похожа. Возраст — единственное, что их объединяло, сестре сейчас было бы примерно столько же, тридцать восемь. Ей успело исполниться только восемь.

На паспортном контроле он встал в очередь для «лиц с иным гражданством». Граждане Евросоюза легко проскальзывали сквозь свой привилегированный вход. Им можно доверять. Очередь, в которой стоял Абдул Хади, не двигалась, но он давно к этому привык. Однажды какой-то араб назвал такую очередь «восточным экспрессом». Сомалийская мать с тремя детьми вела безнадежный для нее разговор со шведским полицейским за стеклом. Абдул Хади с первого взгляда понял, что ее никогда не пустят в страну, он видел такие ситуации каждый раз, пересекая границу. Не-западные граждане, которых отсылают обратно. Проблемы с визой, имя ребенка по-разному записано в паспорте и на билете, отсутствие обратного билета, слишком старая паспортная фотография — малейшее несоответствие правилам, и тебе отказывают во въезде. Европа стала фортом, паспортный контроль — пешеходным мостом, перекинутым через ров с водой, и если ты не знаешь пароля, ты можешь сразу поворачивать назад.

Сомалийская женщина плакала. Ее дети голодали, кожа так обтянула кости на их лицах, что они стали похожи на старичков. Ему было больно на это смотреть. Ей пришлось отступить в сторону, уступая место следующему в очереди. Лицо Абдула Хади было изучено очень внимательно — как фотография в паспорте, так и оригинал. Он принялся считать европейцев, которых успели пропустить в другой очереди. Пять. Полицейский провел его паспорт через какую-то машинку. Двенадцать.

— Business?

— Visiting family.

— Do you have a return ticket?

— Yes.

— Show me please.[23]

Абдул Хади взглянул на вторую очередь. Еще пятеро успели пройти, всего семнадцать. Полицейский внимательно изучал обратный билет. Без действующего обратного билета тебя никуда не пустят, они хотят быть уверенными в том, что ты уберешься отсюда как можно скорее. Двадцать пять. Абдул Хади успел досчитать до тридцати двух, пока ему без слов вернули паспорт и обратный билет.

— Next![24]

* * *

У выхода стоял только один араб, так что ошибки быть не могло. Они с Абдулом Хади обменялись взглядами и пошли друг другу навстречу.

— Абдул?

— Да.

— С приездом. Я Мухаммед, твой двоюродный брат.

Абдул Хади только сейчас заметил сходство. То же овальное лицо, волосы, не собирающиеся украшать голову слишком много лет, густые брови. Он улыбнулся. Прошли десятилетия с тех пор, как он в последний раз видел маминого брата, тот перебрался в Швецию больше двадцати лет назад, получил статус беженца, завел детей — и вот один из них стоит теперь перед ним. Расслабленный и довольно упитанный.

— Тебя здесь неплохо кормят.

— Да, я знаю, что я толстый. Папа тоже постоянно ворчит про это.

— Передавай ему мои приветствия и мое уважение.

— Да, обязательно. Давай я понесу твой чемодан.

Они направились в сторону выхода.

— Почему твой отец сам не пришел меня встретить?

Мухаммед молчал, подбирая слова.

— Он болен?

— Нет.

— Он боится?

— Да.

Абдул покачал головой.

— Но нас много, нас целое войско. Спящее войско.

— Только ваше спящее войско нелегко бывает разбудить, — сказал Абдул своему молодому двоюродному брату, так хорошо отъевшемуся на западных харчах.


Пакет лежал на заднем сиденье машины. Абдул отчитал Мухаммеда за то, что тот оставил его на виду. Спящее войско мало того что страдает избыточным весом, но еще и сделать ничего толком не может.

— Тут только фотографии, — оправдывался Мухаммед. — Вся взрывчатка в багажнике.

Абдул рассматривал фотографии не знакомой ему церкви.

— Ты уверен, что это та самая?

— Абсолютно. Это одна из самых известных церквей в Копенгагене.

Теперь Абдул и сам узнал фото, которые видел в интернете. Иисус на деревянном кресте. Он немного сожалел о том, что его тоже придется взорвать, но в конце концов, это же не Иисус, а просто кукла, всего лишь кукла. Все эти западные невыносимые и бесконечные попытки превращать священное в кукол, фигурки и рисунки. Инсценировки евангельских легенд, изящная деревянная резьба на основе библейских мотивов, статуи, рисунки — этому нет конца. Западные люди пытаются убедить самих себя с помощью картинок, они делали это раньше, они продолжают делать это сейчас. Теперь это реклама их стиля жизни. Не то что Хади и его народ, они чувствуют божественное внутри себя, им не нужно трогать его руками. Он снова взглянул на фигуру Иисуса. Какое-то детское очарование.

— Мы подкрутили шурупы. — Мухаммед указал на подвальное окошко церкви на снимке. — На это ушло три вечера. Но нас точно никто не заметил. Все четыре шурупа держатся на честном слове, выдавить стекло теперь ничего не стоит.

У Абдула Хади снова заурчало в животе — выданные стюардессой орешки были его единственной едой за последние много часов. Он коротко вспомнил о ней, о ее светлых волосах, о руке, коснувшейся его руки, — но он не мог думать о ней без того, чтобы не вспоминать свою умершую сестру и того мальчика, которого его отец переехал. Две жизни заплачены за то, чтобы он сидел сейчас здесь, две жизни. Так что только справедливо, что он хочет расплатиться по счетам. И бесполезно думать о стюардессе. Лучше бы она вообще ему не улыбалась. Не улыбалась так, по крайней мере.

13

Государственная полиция, Венеция

На столе лежал сверток с записью того, что происходило непосредственно во время одного из убийств. Скорее всего, это единственная подобная запись, и ее почти невозможно было раздобыть, но ему это все-таки удалось.

Томмасо Ди Барбара потер глаза, рассматривая маленький аккуратный сверток на столе в переговорной. Он нашел множество жертв, но никак не мог нащупать направление, где искать убийцу.

Комиссар Моранте пришел не один, Томмасо услышал это по шагам в коридоре. Властные ритмичные шаги в ногу. Томмасо подумал, что ритм прекрасен в музыке, но действует устрашающе в ходьбе. Люди, которые идут в ногу, затевают что-то слишком жестокое для того, чтобы делать это в одиночку. Дверь открылась. Комиссар сел и налил воды себе, начальнику отдела кадров и какому-то незнакомцу с материка, прежде чем взглянул на Томмасо. Тот постарался выглядеть максимально здоровым — насколько это возможно с температурой и головной болью.

— Ну и ночка выдалась. Вдова стеклодува.

— Она созналась? — спросил Томмасо.

— Да, но только утром, когда к Флавио присоединился священник.

— Это из-за страховки?

— Нет, он не был застрахован. — Комиссар откашлялся и сменил тему разговора: — Томмасо! Я последний раз спрашиваю…

— Да, — быстро ответил Томмасо.

— Что — да?

— Да, это я связался с китайскими властями и попросил их выслать пленку. Не исключено, что на ней содержатся очень важные данные.

Комиссар повысил голос:

— Не имея на то полномочий, ты использовал наши официальные каналы, чтобы разослать предупреждения в Киев, Копенгаген и целый ряд других городов.

Томмасо перестал слушать. Откуда комиссару может быть все это известно? Наверное, кто-то проболтался — или же они следили за ним гораздо дольше, чем он думал.

Возникла небольшая пауза, и Томмасо снова попробовал объяснить:

— Я который раз пытаюсь донести до вас, что все эти убийства совершаются по определенной схеме. И последнее из них еще не совершено.

Молчание. Кто-то из присутствующих откашлялся.

— Но Томмасо, — сказал комиссар, — ты связался с нашим консульством в Дели, заставил их отправить человека в Бомбей, чтобы искать какие-то следы.

— Нет, не следы. Я попросил его осмотреть убитого индийского экономиста.

Комиссар продолжил, игнорируя слова Томмасо:

— Ты попросил китайские власти переслать нам материалы. Ты связался с Интерполом.

— Потому что они работали над делом, похожим на бомбейское! Посмотрите на материалы, выслушайте то, что я могу вам рассказать, это все, о чем я прошу. Сначала я сам был ошарашен. Прошли месяцы с тех пор, как я впервые увидел разосланную Интерполом фотографию. Тогда это был просто какой-то труп с огромной татуировкой. Но потом я начал изучать материалы. Я запросил в Интерполе снимки в большем разрешении…

— Ты запросил у них дополнительные материалы? — Комиссар легонько покачал головой.

Томмасо отчаялся донести что-то до него и решил сосредоточить усилия на незнакомце справа от комиссара. Наверняка это какой-то вышестоящий чин с материка.

— Сначала был только один убитый. Потом двое. Убийства объединяла метка на спине жертвы. Кроме того, жертвы так или иначе помогали другим людям.

Незнакомец заинтересованно кивнул.

— Я обратился в Интерпол, но там отказались за это браться, сказали, что для них это слишком мелкое дело. Тогда я начал рыть сам.

— Тогда ты начал рыть сам? — повторил комиссар, неодобрительно качая головой.

— Да. Начал сам. В свободное время. Это не мешало моей работе, я не пропустил ни единого дежурства, я занимался поисками только в свободное время.

— В свободное время! Мы же говорим не только о том времени, которое ты на это потратил! Как насчет всех тех, кого ты к этому привлек? Как насчет сотрудника посольства в Дели?

— Мы все отвечаем за происходящее…

Комиссар сделал вид, что не слышал этого замечания, и продолжил:

— Завтра мы ждем высоких гостей — министра юстиции в сопровождении судей и политиков. И как, по-твоему, все это выглядит на фоне их визита?

Томмасо выругался про себя. Это единственное, что волнует комиссара: прием бесконечных высоких гостей, наезжающих в город чуть ли не каждую вторую неделю, потому что всем необходимо устраивать свои конференции именно в Венеции. Возможно, комиссар понял, что Томмасо разоблачил его болезненное тщеславие; во всяком случае, он сменил тактику:

— Так что же, как насчет всех тех людей, которых ты в это вовлек, Томмасо? Когда ты рассылаешь «красную карточку», люди должны на это реагировать. Ты задействовал людей во многих городах. В Анкаре. В Слайго.

— И в Копенгагене. Здесь есть закономерность.

Комиссар ободряюще взглянул на незнакомца с материка. Он смотрел на него так каждый раз, когда Томмасо упоминал о закономерности. Незнакомец откашлялся и провел обеими руками по волосам.

— Закономерность, в деталях которой я пока не уверен, — продолжал Томмасо. — Расстояние между местами преступлений составляет примерно три тысячи километров. Так что мне показалось естественным предупредить полицейские участки тех городов, которые, судя по всему, находятся в зоне опасности.

Повисла тишина. Комиссар снова взглянул на незнакомца, который выпрямился на стуле и взял наконец слово.

— Синьор Барбара, — начал он и сделал небольшую паузу. — Мы знаем, что ваша мать серьезно больна.

Томмасо нахмурился. Это еще здесь при чем?

— И?

— Она в хосписе?

— Да. За ней ухаживают сестры-францисканки.

— Я знаю, как это нелегко, когда умирает мать. Я сам потерял мать год назад.

Томмасо посмотрел на него удивленно. Перевел взгляд на комиссара, который увлеченно разглядывал стол перед собой.

— Иногда, когда люди совершенно выбиты из колеи своей беспомощностью, они с головой окунаются в совершенно бессмысленные проекты. Это словно ментальная компенсация, сублимация своего рода. Вы понимаете, что я имею в виду?

— Простите, но вы кто?

— Доктор Мачетти.

— Доктор? Какой доктор?

— Психиатр, — ответил он, глядя Томмасо прямо в глаза, и продолжил: — Это совершенно нормально и естественно, что ваш мозг настроен на сверхактивность. Мало того: это даже более здоровая реакция, чем когда человек остается пассивным, или впадает в депрессию, или начинает пить, — последнее замечание психиатра адресовалось комиссару, который охотно кивал в ответ.

— Вы считаете, что я сошел с ума?

Оба смущенно рассмеялись.

— Нет, вовсе нет, — ответил психиатр. — Ваша реакция совершенно нормальна.

Томмасо снова сосредоточил свое внимание на лежавшем на столе нераспечатанном свертке.

— Может быть, вам следовало бы сконцентрироваться на маме? — предложил психиатр. — Тогда вы могли бы пару раз в неделю заходить ко мне в Венето.

— Нам даже не обязательно называть это «отстранением», — сказал комиссар. — Очень уж драматически это звучит. Но я все равно буду вынужден попросить тебя освободить кабинет и сдать оружие и удостоверение.

14

Офис датского Красного Креста, Копенгаген

Что-то нервное сквозило в поведении молодой секретарши из приемной Красного Креста. Нервность была хорошо спрятана за маской вежливости и якобы уверенности в себе, но не заметить ее было нельзя.

— Полиция?

— Нильс Бентцон.

Секретарша ущипнула кожу у себя на горле, включились не заметные для простого смертного психологические рычаги. Нильс заметил это сразу же, уж в этой-то области он был дока.

Полицейскими переговорщиками становятся обычные полицейские, натасканные психологами и психиатрами на разрешение конфликтов без использования физической силы. Первый же курс о тайном языке мимики открыл Нильсу новый мир. Их учили регистрировать малейшие движения, которые человек не способен контролировать. Следить за зрачками и венами на шее. Они смотрели фильмы без звука, учились рассматривать лица, не слушая слов.

— Торвальдсен освободится через пять минут.

— Хорошо, спасибо. — Нильс взял в руки брошюру с описанием проектов Красного Креста в Мозамбике и уселся ждать в маленькой приемной.

Торвальдсен крайне серьезно смотрел на него с обложки. Выглядел он при этом моложе, чем на днях, когда Нильс видел его по телевизору. «Малярия, гражданская война и нехватка чистой питьевой воды — главные угрозы здоровью в Мозамбике», — говорил он в брошюре. Нильс отложил ее в сторону — Мозамбик был слишком далеко.

Торвальдсен сидел по ту сторону стеклянной стены и чему-то смеялся. Нильс открыл интерполовскую папку и достал из нее несколько листов бумаги — просто чтобы не таращиться в пустоту. На одном из листов был написан телефон итальянского полицейского, который первым прислал рапорт по этому делу: Венеция. Странно, кажется, в Италии людей доброй воли как раз не убивали. Зато убили одного в России, в Москве. Владимир Жирков, журналист и правозащитник. Из документов следовало, что он умер в тюрьме. Нильс покачал головой. В России, похоже, все перевернуто с ног на голову: хорошие сидят в тюрьме, преступники разгуливают на свободе. Российские власти утверждали, что причиной смерти послужил оторвавшийся тромб. Каким образом Владимир очутился тогда в списке убитых хороших людей? Ответ Нильс нашел чуть ниже: у всех убитых была одинаковая татуировка, татуировка с определенным узором. A patterned tatto.[25]Упоминал ли об этом Соммерстед? Нильс по крайней мере об этом не помнил. Больше никакой информации не было — и бог с ним, дело не особенно интересовало Нильса, Соммерстед заразил его своим равнодушием. Вы только подумайте, в дальних уголках земного шара совершено несколько убийств. И что? Каждый год на датских дорогах гибнет три-четыре сотни людей, значительная часть из которых — дети. Кого-то это волнует? Может быть, где-то на другом конце земного шара в эту самую минуту сидит полицейский и переживает из-за них? Еще чего! Нильса интересовало только одно — он едет к Катрине. Надо заглатывать успокоительное, как конфеты. Наслаждаться солнцем. Плевать с высокой горы на то, что гостиница, если верить Катрине, похожа на лишенную всякого очарования крепость, окруженную колючей проволокой и вооруженными охранниками. Надо налопаться всей той невероятной едой, которую дешевая гостиничная рабочая сила, импортированная с Филиппин, готовит за жалкую зарплату. Заниматься любовью с Катрине, наслаждаться ее прекрасным телом. Наслаждаться тем, что он может дотронуться до нее каждый раз, когда ему этого захочется. Забыть о Соммерстеде и о…

— Алло?

Нильс держал в руках телефон; сам не отдавая себе в этом отчет, он набрал номер. Казалось, что его пальцы в это время жили собственной жизнью. Имя в бумагах из папки было обведено в кружок. Томмасо Ди Барбара, и рядом с ним — телефон. Неужели он сам его набрал?

— Алло? — повторил голос.

— Томмасо Ди Барбара? — громко спросил Нильс, подумав о том, что наверняка произносит имя неправильно.

— Si.[26] — Голос был усталым и измученным.

— Niels Bentzon, calling you from Copenhagen Homicide. I have a paper here saying that you were the first officer to…

— Excuse. Parla Italianо?

— No.

— French?[27]

Нильс лихорадочно соображал, на секунду его взгляд пересекся со взглядом секретарши.

— Вы случайно не говорите по-итальянски? Или по-французски?

— Нет. — Она просто сияла, Нильс никогда не видел, чтобы человек был так счастлив своим незнанием иностранных языков. Или дело просто в неожиданном внимании? Торвальдсен направлялся к выходу из своего кабинета.

— Monsieur? Hallo?[28] — сказал голос в трубке.

— Iʼll call you later, mister Barbara. Okay?[29] — Нильс сбросил вызов и поднялся с места.

Торвальдсен стоял в дверях, прощаясь с двумя гостями.

— Не раскрывайте карт, меньше всего нам сейчас нужно, чтобы пресса что-то пронюхала, — сказал он одному из них, кладя руку тому на плечо. — Вы со мной согласны?

— Тут полицейский, просит о короткой встрече, — тихо и нервно сказала секретарша.

— Полиция? — Торвальдсен обернулся и посмотрел на Нильса. — Что-то случилось?

— Нет-нет, все в порядке. — Нильс подошел поближе и протянул ему руку. — Нильс Бентцон, полицейский.

Рукопожатие Торвальдсена было крепким, взгляд — цепким. Он был человеком, привыкшим к тому, что его принимают всерьез.

— Полиция? — повторил он.

Нильс кивнул.

— Я не отниму у вас много времени.

15

Государственная полиция, Венеция

Записывая номер датского полицейского, Томмасо чувствовал невероятное воодушевление, несмотря на свой новоприобретенный статус «отстранен от служебных обязанностей». Наконец-то — впервые с тех пор, как Томмасо занимается этим делом, хоть кто-то отреагировал. Он закрыл дверь в свой кабинет. Комиссар дал ему остаток дня, чтобы переписать начисто рапорт о вдове стеклодува. Дело было кристально ясным. Чистосердечное признание — она просто не могла больше выносить этого мерзавца.

Окна кабинета Томмасо выходили на канал и железнодорожный вокзал, вдоль стен стояли письменный стол, стул и двухместный диванчик, обитый зеленым кожзаменителем. Кроме того, в кабинете был маленький гардероб, который Томмасо использовал вовсе не для одежды. Он открыл дверцу, будучи совершенно уверен, что сюда-то комиссар не добрался — иначе непременно упомянул бы об этом, объявляя об отстранении. Весь гардероб был обклеен вырезками, относившимися к делу: фотографиями убитых, картами мест происшествий, библейскими цитатами, записками Томмасо. Он услышал шаги и быстро закрыл дверцу, прекрасно зная, что за ним следят.

Его секретарша, Марина, с виноватым видом ходила кругами по приемной. Оно и понятно — они и с ней успели пообщаться. В конце концов она постучала по стеклу.

— Заходи, — сказал Томмасо.

Марина сунула голову внутрь, но растянулась так, чтобы как можно большая часть ее тела оставалась в приемной.

— Звонили из больницы, твоя мама всю ночь о тебе спрашивала.

— Марина, зайди, пожалуйста, на минутку.

Она послушалась и прикрыла за собой дверь.

— Ты рассказала им, над чем я работаю?

— А что мне оставалось? Комиссар позвонил вечером и попросил прийти в участок. Было уже десять часов.

У нее в глазах стояли слезы.

— Ну-ну, я же ни в чем тебя не обвиняю.

— Ты меня обманывал.

— Разве?

— Когда я переводила все то, что ты просил перевести, я думала, что работаю над официальными проектами. — Она протянула руку к гардеробу. — Ты знаешь, сколько часов я потратила на все эти переводы? С итальянского на английский и обратно.

— Ты отлично поработала. Ты ничего не упоминала о..?

Он указал на гардероб.

— Они не спрашивали.

— Хорошо, Марина.

— Это правда, что они говорят? Что ты сошел с ума?

— Сошел с ума? А сама ты как думаешь?

Марина собралась с силами, пытаясь оценить состояние мозгов Томмасо. Он улыбнулся. Ему нужна была ее помощь с этой китайской посылкой.

— Перестань так на меня смотреть, — сказал он.

— Они говорят, это из-за твоей мамы.

— Спроси себя лучше, кому ты больше веришь? Мне или комиссару?

Она замолчала, размышляя. Марина вообще разумная женщина, он сам выбрал ее в секретарши. Мать троих детей, с бочкообразной фигурой, золотым сердцем и, что важнее всего, со знанием английского. Английский — это языковой шафран официальной Венеции: мало кто умеет на нем говорить, а те, кто умеет, берут за свое умение недешево. У Марины потекла тушь. Он протянул ей салфетку, окончательно потеряв надежду дождаться от нее ответа.

— Найди мне, пожалуйста, пустую картонную коробку, я возьму все материалы дела домой. И у меня к тебе есть последняя просьба.

Она сразу, не дослушав, отрицательно замотала головой:

— Нет.

— Да, Марина. Это очень важно, важнее, чем наши с тобой хочу или не хочу. Когда комиссар даст тебе китайскую посылку и попросит отправить ее обратно, просто не делай этого.

Она снова смотрела на него послушно, и это ему нравилось.

— Вместо этого отправь ее человеку с вот этим номером телефона.

Он протянул ей салфетку с записанным номером.

— Кто это?

— Полицейский из Копенгагена, который тоже в деле. Теперь, когда меня уволили, он, похоже, единственный, кто в деле.

— Как я узнаю, кто он такой?

— Позвони по этому номеру и спроси у него. Или пошли смс и попроси, чтобы он написал тебе свое имя. И потом отправь ему посылку. Дипломатической почтой, так будет быстрее всего.

16

Офис датского Красного Креста, Копенгаген

— Хорошие люди, говорите? — Нильс не понимал, польщен Торвальдсен или напуган. — Убитые были хорошими людьми?

— Ну да, знаете: педиатры, правозащитники, волонтеры. То есть люди, занятые в вашей отрасли.

— Индустрия доброты. Вы вполне можете употребить здесь это выражение.

Нильс осмотрелся вокруг. Кабинет производил впечатление. Датская дизайнерская мебель — Вегенер. Бёрге Могенсен. Настоящие ковры. Панорамные окна. Большая фотография в рамке, на которой Торвальдсен стоит между Нельсоном Манделой и Боно; снято, кажется, на острове Роббен.

— Кто еще в списке?

— В смысле?

— В вашем списке. Кого еще вы должны предостеречь?

— Это конфиденциальная информация, — ответил Нильс.

Торвальдсен откинулся на спинку кресла и еле заметно покачал головой.

— Попадание в составленный полицией список хороших людей королевства. Похоже, это стоит рассматривать как честь?

Нильс не нашелся с ответом. Торвальдсен продолжал:

— Откуда известно, что эти убийства как-то связаны? Это не может быть простое совпадение?

— Да, возможно. Но мы не имеем никакого отношения к расследованию.

— К чему же вы тогда имеете отношение? — Он сопроводил эти слова подобием улыбки, чтобы не показаться слишком скептическим, но было уже поздно.

— Воспринимайте это просто как знак сигнальной лампы — и даже не самый яркий. Просто если вдруг случится что-то необычное — ну там, взлом, хулиганство, что-то в этом роде, — сразу же звоните мне. Я так понимаю, что последнюю пару лет вы не получали никаких угроз?

— Получали. — Торвальдсен кивнул. — Адвокат моей бывшей жены угрожает мне денно и нощно.

В дверь постучали, и вошла секретарша, балансируя кофейником и чашками.

— Это вряд ли понадобится, — резко сказал Торвальдсен, поднимая на нее глаза. — Мы уже почти закончили.

Нильс сразу заметил ее реакцию — ну вот, снова ошиблась, начальник снова ею недоволен. Ему захотелось прийти ей на выручку:

— Налейте мне все-таки чашечку, пожалуйста. Получу сдачу с тех денег, которые я всю жизнь бросал в ваши коробки для пожертвований.

Секретарша слегка дрожащей рукой налила ему кофе.

— Спасибо, — сказал Нильс, глядя на нее. Торвальдсен не сдавался:

— Мне нужна охрана? — Теперь он выглядел не столько польщенным, сколько напуганным.

— Вам не стоит так беспокоиться, — ответил Нильс. — Мы сейчас совсем не на том уровне шкалы тревоги, мы гораздо ниже.

И Нильс подбадривающе улыбнулся Торвальдсену, отлично зная, что подобные фразы действуют не успокаивающим, а прямо противоположным образом. Подсознание реагировало не на слова «гораздо ниже», а исключительно на «шкалу тревоги». Если человек боится болезней, ему бесполезно читать о них, какими бы редкими они ни были, наоборот, это только подпитывает страх. Нильс вдруг почувствовал необъяснимое желание наказать Торвальдсена. Подбросить его подсознанию побольше лакомых кусочков для предстоящих бессонных ночей.

— Несмотря на то что убийства носят особо изощренный характер, на данный момент у нас нет никаких оснований считать, что Дания должна стать следующей мишенью. — Нильс улыбнулся выходящей секретарше.

— Зачем тогда вы здесь сидите?

— Чистая перестраховка.

— Если вы считаете, что мне что-то угрожает, вы должны позаботиться о моей безопасности.

— Не на том уровне угрозы, на котором мы сейчас находимся. Если что-то изменится, мы, конечно, примем необходимые меры. Но пока ничего не изменилось, вы должны просто…

— … относиться к этому спокойно.

— Именно. — Нильс выглянул в окно. В Фелледпарке мороз укрыл тонким слоем инея траву и деревья, сделав парк похожим на старую, выцветшую от времени картину.

Пауза затянулась. Недовольство Торвальдсена ощущалось просто физически, так что Нильс нисколько не удивился, когда хозяин кабинета, вздохнув, разразился целой тирадой:

— Послушайте! Каждый час своей жизни, когда я не сплю, я занимаюсь тем, что спасаю людей, попавших в беду. Считается, что один только прошлогодний проект, связанный с питьевой водой в Восточной Африке, спас десятки тысяч жизней, не говоря уже о том внимании, которое Красный Крест привлек к катастрофе с… — Он запнулся, очевидно заметив, что Нильс слушает его невнимательно. — Так что меньшее, на что можно рассчитывать в такой ситуации, — это хотя бы небольшая помощь со стороны властей.

— Я могу дать вам свой номер телефона. Как я уже сказал, вы всегда можете связаться со мной.

— Спасибо. Я знаю номер телефона полиции!

Снова воцарилось молчание. Нильс поднялся со своего места.

— Повторяю еще раз: звоните, если что. И будьте повнимательнее к своему окружению.

— Хорошо. Передавайте привет Амундсену из Амнистии, я подозреваю, что он следующий в вашем списке. Спросите его, не хочет ли он составить мне компанию в том, чтобы спрятаться на моей или его даче.

Нильс кивнул и вышел из кабинета.

Спокойствие, Торвальдсен, думал он, направляясь к лифту. Никакая опасность тебе не грозит. Он достал свой список хороших людей королевства, как окрестил его генеральный секретарь Красного Креста, и аккуратно вычеркнул оттуда Торвальдсена.

17

Конгенс Люнгбю

Зачем, интересно, им нужно столько места, думал Нильс, проезжая по улице, застроенной частными виллами. Ни души вокруг, перед домами припаркованы маленькие машинки жен. Вечером большие машины вернутся домой и займут места рядом с ними.


На латунной табличке, украшавшей массивную деревянную входную дверь, была только одна фамилия: Амундсен. Второй в списке. Из-за двери доносились звуки. Шаги вверх и вниз по лестнице. Очень нерешительные шаги. Нильс позвонил снова и с силой провел рукой по старой деревянной двери. В центре нащупывалась глубокая вмятина, как будто дверь когда-то пытались высадить. Нильс чувствовал нарастающее нетерпение.

— Ну же!

Он обернулся, посмотрел на дорогу, убеждаясь, что никаких свидетелей нет, поддел указательным пальцем заслонку щели для писем, заглянул в нее и заметил пару голых молодых женских ног, взбегающих по лестнице. Послышался шепот, и Нильс успел выпрямиться в то же мгновение, что дверь открылась. У Амундсена были юношески светлые и растрепанные волосы, достающие почти до плеч, и ясные голубые глаза.

— Чем я могу вам помочь?

— Кристиан Амундсен?

— Да?

— Нильс Бентцон, я из полиции. Я пытался найти вас в центральном офисе Амнистии, но мне сказали, что вы болеете.

Амундсен смущенно обернулся, прежде чем ответить:

— Ну да, болею… Всем иногда нужен выходной. Что-то с машиной?

— Я пытался до вас дозвониться. Можно я зайду на десять минут?

— Что все-таки случилось?

* * *

Нильс рассматривал развешанные по стенам фотографии в рамках: Амундсен в Африке, обнимает двоих отпущенных заключенных. Амундсен в Азии, перед тюрьмой, в компании каких-то веселых азиатов.

— Это Мьянма, — сказал Амундсен, подходя.

— В смысле Бирма?

— Политзаключенные. Я потратил три года на то, чтобы освободить их из тюрьмы Инсейн. Это одна из самых отвратительных тюрем в мире.

— Наверное, это был большой день для них?

— Как вы думаете, смог ли я добиться для них убежища в Дании?

— Судя по тому, что вы спрашиваете, нет.

— В конце концов их приняло австралийское правительство. После огромного давления, в том числе и с нашей стороны.

Девушка, чьи ноги рассматривал Нильс, внесла чай на подносе. Теперь на ней были джинсы. Тесные джинсы и красивая красная помада, так шедшая к ее гладким азиатским волосам. Она не могла быть ни на день старше двадцати. Химия между ней и Амундсеном казалась почти осязаемой, Нильс тут же почувствовал себя стоящим посреди их спальни.

— Это Пиной. Она работает у нас au pair.[30]

— Здравствуйте, — сказала она. — Чаю?

Приятный голос, услужливый, но в то же время независимый.

— Спасибо.

— Пиной тоже преследовали власти. Она дважды сидела в тюрьме, и все равно нам не удалось добиться для нее датского вида на жительство в статусе беженца, так что пришлось пригласить ее в страну в качестве аи pair. Au pair никогда не трогают, как же, высшему классу нужна дешевая рабочая сила.

— Да, так вот, возвращаясь к делу… — начал было Нильс, но Амундсен его перебил:

— Это вообще единственный способ привезти сюда людей. И мы стараемся помочь всем, кому можем.

Нильс подождал немного, чтобы непрошеные объяснения Амундсена улеглись.

— Как я уже сказал, вы не должны беспокоиться. Просто звоните мне, если столкнетесь с чем-то необычным: кражей, хулиганством, взломанными замками, загадочными телефонными звонками.

— Я ни с чем таким не сталкивался. Это ужасно странно звучит. Кому может понадобиться убивать хороших людей?

Амундсен отреагировал на звук паркующейся за окном машины.

— Это дети. Подождете минутку?

Амундсен исчез раньше, чем Нильс успел ответить. В окно ему было видно, как глубоко беременная жена Амундсена возится, извлекая из машины двоих маленьких детей. Нильс бросил взгляд в коридор и увидел глаза Амундсена. Азиатская девушка стояла рядом с ним и казалась рассерженной. Он успел прошептать ей что-то, прежде чем открылась входная дверь. Веселые дети, улыбки, искренние объятия. Нильс снова потратил время ожидания на разглядывание фотографий побед Амундсена. На стене висела статья в рамке: «Амнистия спасает йеменцев от высылки домой».

— Извините. — Амундсен появился в дверях, держа на руках ребенка. Запутавшийся человек, отчаянно пытающийся совместить инстинкты и страсти со стремлением своего суперэго вершить добро во всем мире. Нильс улыбнулся мальчику.

— Ничего страшного. Как я уже сказал, звоните мне, если заметите что-то необычное. Ну и нет никаких поводов волноваться.

Амундсен взял протянутую Нильсом визитную карточку.

— Я и не волнуюсь. Хотите совет?

— Да?

— Вы ищете не там, где нужно.

— В смысле?

— Хороших людей нужно искать не в моей отрасли. Здесь слишком много эгоизма и желания привлечь к себе внимание средств массовой информации.

— Но моя задача — не отыскать хороших людей. Я должен просто предупредить тех, кого потенциальный сумасшедший может считать «хорошими».

Амундсен колебался, потом спокойно посмотрел Нильсу в глаза:

— Вы в этом уверены?

* * *

После ухода полицейского Амундсен какое-то время в одиночестве сидел в кабинете. Не самый приятный получился визит, этому человеку словно бы удалось увидеть его жизнь без прикрас. Всю эту ложь. И почему он не рассказал ему об анонимных звонках? О том, как ему звонят ночью и бросают трубку? О том, как о входную дверь разбили бутылку? У Амундсена в ушах до сих пор стоит грохот, с которым она разлетелась на тысячи осколков, оставив глубокую вмятину на двери. Среди осколков он нашел этикетку с горлышка, Amarula Cream. Марка была ему прекрасно известна, это сливочный африканский ликер, сладкая дрянь со слоном на наклейке. Как-то раз он ужасно напился им в Сьерра-Леоне — или это было в Либерии? Возможно ли, что разбитая о его дверь бутылка имеет какое-то отношение ко всем этим делам? Сьерра-Леоне — предбанник ада: жестокие преступления, нищета, голод, болезни, коррупция, сумасшедшие диктаторы и отвратительная судебная система, которая усложняет работу Амнистии. Невозможно избежать неверных шагов, работая в таких уголках земного шара. А с каждым неверным шагом ты наживаешь врагов.

Особенно его впечатлил один случай. Вместе с некоторыми руководителями других секций Амнистии он пару лет назад ездил в Сьерра-Леоне, где им предстояло создать кризисный центр для детей-солдат. Там, в камере для смертников, Амундсен встретил двоих мальчиков, осужденных за зверские убийства в собственной деревне. Один из мальчиков застрелил своего младшего брата. Младшему брату было десять лет, самому мальчику — двенадцать. Родственники потребовали казни мальчика. Амундсен никогда не встречал настолько одинокого человека. Страна, похитившая его армия, семья, социальные службы — если их вообще можно так назвать, — все оставили его умирать. Амнистия собрала больше ста тысяч подписей. Амундсен лично передал их президенту тамошнего Верховного суда. Это был чистый фарс, зал суда располагался в бывшем актовом зале заброшенной гостиницы. Одному Богу известно, где их угольно-черный судья умудрился раздобыть свой идиотский белый парик — а Бог давно отвернулся от Восточной Африки, оставив этот земной ад на попечение Амнистии, Красного Креста и Врачей без границ.

За вторым мальчиком по-прежнему стояла его семья. Его похитили в восьмилетнем возрасте, когда Амундсен с ним познакомился, мальчику было десять. За два месяца его превратили в робота-убийцу. Они тренировались на детях. Тренировались, стреляя в других детей, которые были похищены так же, как и они сами. Если ты сам не решишься нажать на курок, тебя пристрелит взрослый сержант. Майк, как называли мальчика, быстро понял принципы действия наркотиков, понял, как важно притуплять чувства. Без наркотиков он сошел бы с ума и застрелился. Амундсен никогда не забудет своей первой встречи с мальчиком. Он подозревал, что дело плохо, но действительность оказалась ужаснее всех ожиданий. Перед ним сидел мальчик, который стал наркоманом, чтобы выжить в аду. Маленький мальчик, который, потея и дрожа у себя в камере, не мог ни думать, ни говорить ни о чем другом, кроме следующей дозы. Амундсен близко общался с семьей мальчика. Может быть, он сам виноват, что внушил им надежду. Обоих мальчиков расстреляли в грязном тюремном дворе. Ну да. Все сьерра-леонские истории заканчиваются смертью.

Мать обвиняла Амундсена. В том, что он недостаточно старался, в том, что теперь он может просто уехать домой. Он до сих пор помнит, как она крикнула ему вслед:

— Смерть моего сына — это твоя зарплата!

Амундсен нередко думал об этом, ее слова намертво врезались ему в память. Он частенько говорил себе, что несправедливо увязывать эти вещи. Его работа состоит как раз в том, чтобы внушать надежду. Но мать этого не понимала, и ее слова продолжали преследовать его.

— Смерть моего сына — это твоя зарплата!

18

Центральный Копенгаген

Нильс снова сверился со своим списком. На очереди Северин Розенберг, предпоследний. После него остается только Густав Лунд, выступающий здесь в роли джокера, математик, нобелевский лауреат. Нильсу даже нравилось, что в деле фигурировали не только избалованные вниманием любимчики прессы, но и темная лошадка. Это усиливало ощущение, что он действительно изо всех сил пытается найти хороших людей, тех, кто хочет и может помогать другим, понимая, что для этого необязательно участвовать в демонстрациях и факельных шествиях на Ратушной площади.

У Нильса не было сегодня времени на какие-то дополнительные изыскания, так что он шел на встречу, зная о своем визави то же, что знает любой датчанин, регулярно читавший газеты в течение последней пары лет, а именно: Северин Розенберг не раз давал приют тем, кому было отказано в политическом убежище. В прессе его называли «пастырем беженцев», часть политических правых сил (а с ними и существенная доля населения) его ненавидела. Но Северин Розенберг не сдавался и продолжал отстаивать свою точку зрения: любовь к ближнему — это любовь к ближнему, и ее невозможно проявлять частично, охватывая только светловолосых и голубоглазых. Человек обязан помогать тем, кто попал в беду. Нильс часто видел священника в телевизионных дебатах, где тот производил впечатление человека талантливого, но немного не от мира сего, идеалиста, который готов пройти огонь и воду, защищая свою веру. Две тысячи лет назад его бы швырнули на растерзание львам в Колизее вместе с другими христианами, которых преследовали за их уверенность в том, что земные блага и любовь можно поделить на всех. В Розенберге было нечто наивное, и Нильсу это нравилось.

Церкви же в целом Нильс находил скучными, считая, что если ты видел одну — ты видел их все. Он всегда так к ним относился, но Катрине, питавшая слабость к большим божественным пространствам, однажды затащила его в церковь Святого духа в Ночь музеев. Какой-то хор пел там латинские гимны, а писатель с длинной бородой рассказывал об истории церкви. Нильс запомнил из рассказа только одно — что в этой церкви когда-то располагался больничный монастырь. Когда в Средние века Копенгаген начал считаться европейской метрополией, в него стали стекаться приезжие: рыцари, богачи и купцы. Такое оживление означало больший приток проституток и рост незаконнорожденных детей. Младенцев часто убивали спустя секунду после рождения. Церковь Святого духа была расширена и получила статус больничного монастыря именно для того, чтобы матери поневоле могли отдать куда-то своих детей.

Нильс припарковался на тротуаре и поднял голову, рассматривая церковь. Прошло шестьсот лет, но жители Копенгагена продолжают отдавать сюда своих детей: на месте монастыря теперь располагаются ясли.

Он немного посидел в машине, глядя, как солнце изо всех сил тужится пробиться сквозь тонкий слой светло-серых облаков. Он смотрел на людей, проходивших мимо по улице. На молодую маму с коляской, на пожилую пару, державшуюся за руки, как молодожены. Красивый зимний день в Копенгагене. Или в Hopengagenʼe, как город окрестили в честь саммита.


Нильс пересек площадь и тут же заметил припаркованную на тротуаре патрульную машину. Даже с большого расстояния было слышно, как какой-то мужчина ругается с полицейскими. Его органы речи, поврежденные многолетним злоупотреблением наркотиками, издавали резкие гнусавые звуки. Полицейские крепко держали его за обе руки.

— Да это не я, придурки!

Нильс уже встречал его раньше, как-то раз ему даже довелось его арестовать. Типичный копенгагенский люмпен, сорняк, от которого все отворачиваются со смесью жалости и отвращения. Наркоману удалось вырваться из рук полицейских, и он пустился в комичное бегство, ковыляя на тощих ногах. Судя по тому, что он почти сразу же уткнулся прямо в Нильса, сегодня был просто не его день.

— Эй, ну-ка спокойнее.

— Отпусти меня, твою мать!

Нильс крепко сжал его руку, дожидаясь, пока подоспеют полицейские. Кожа да кости, казалось, он в любой момент может переломиться пополам. Ему недолго осталось, дыхание воняло смертью. Нильс отвернулся, когда несчастный решил потратить последние силы на то, чтобы выматерить весь мир вокруг.

— Осторожнее с ним, — инструктировал Нильс, передавая его на попечение двум молодым полицейским и заодно предъявляя им свое удостоверение. Один из них явно собирался уложить наркомана на ледяной тротуар, чтобы надеть на него наручники.

— Ну, это же необязательно, правда? — спросил Нильс. Наркоман бессмысленно смотрел на него. — Что он сделал?

— Пытался влезть в подвал под церковью.

— Да это не я! — завопил наркоман. — Ты слушаешь вообще, что я тебе говорю? Я просто искал, где бы ширнуться.

Нильс взглянул на часы. Он уже выбился из графика, так что у него нет времени разбираться, что здесь случилось, если он хочет отработать весь список до шести часов. А он должен успеть. Бедолага все не сдавался:

— А куда нам идти? А? Ну? Куда, по-вашему, мы должны идти, когда нам нужно ширнуться?

Наручники с безобидным щелчком сомкнулись на его тощих запястьях. Нильс обратил внимание на татуировку: красная змея, переплетясь с фиолетовым драконом, обвивалась вокруг каких-то неизвестных Нильсу знаков. Тату была относительно свежей: краски не выцвели и контуры не стерлись. Не какая-то там безличная тюремная ерунда, нет, профессиональная работа. Настоящее маленькое произведение искусства.


Рама небольшого подвального окна действительно была почти откручена, рядом валялся использованный шприц. Нильс выкинул его в урну, ему всегда становилось не по себе от вида чужой крови. В щели между двумя булыжниками на мостовой нашлась и отвертка. Он выудил ее оттуда и примерил к оконному креплению — как раз. Молодой полицейский стоял за его спиной.

— Вы его осматривали?

— Да.

— И нашли отвертку?

— Нет.

Нильс показал ему свою находку.

— Это действительно не его рук дело, у него не хватило бы сил.

Полицейский равнодушно пожал плечами и спросил:

— Он вам больше не нужен? Тогда мы его увезем.

Нильс не слушал, думая про татуировку. Зачем наркоману, которому так сложно раздобыть те тысячи крон, которые нужны на ежедневные дозы, тратить десять тысяч на новую татуировку?


Подвал церкви Святого духа, Копенгаген

Розенберг мало отличался от себя телевизионного. Высокий, полный, слегка сутулый мужчина с негустой шевелюрой. Круглое лицо, как улыбающееся солнце на детском рисунке. Но за толстыми очками в глубоко посаженных глазах таилась серьезность.

— Такое случается пару раз в год.

Они стояли в подвале под церковным помещением, где было практически пусто. Пара стульев, несколько запыленных картонных ящиков, полка со стопкой брошюр. Больше ничего.

— Обычно это наркоманы или несчастные бездомные, которым вдруг приходит в голову, что церковная касса ломится от наличности. Наглеют, однако: раньше они заявлялись только по ночам. Я не припомню, чтобы когда-нибудь это случилось среди бела дня.

— Но вы не заметили ничего подозрительного? Никто не бродил поблизости?

— Нет. Я сидел у себя в кабинете. Отвечал на письма тех, кто меня ненавидит, просматривал материалы по последней встрече приходского совета. Я избавлю вас от деталей.

Нильс поймал взгляд священника. Тот улыбался. Люди всегда рассказывают полиции больше, чем у них спрашивают.

— Что-то пропало?

Розенберг без интереса обвел взглядом церковное земное имущество: складные стулья, картонные коробки, вещи, захламлявшие пространство.

Нильс осмотрелся вокруг.

— Что там, за этой дверью?

Не дожидаясь ответа, он открыл ее сам и заглянул в маленькую темную комнатку. Нехотя загорелись люминесцентные лампы. Еще столы и складные стулья, только в дальнем углу лежит кипа старых матрасов.

— Так это здесь они жили? — спросил Нильс, оборачиваясь.

Розенберг подошел поближе.

— Вы сейчас меня за это арестуете?

Во взгляде его промелькнуло что-то, что можно было бы принять за скептицизм в отношении полиции. Одну из сырых подвальных стен Розенберг превратил в выставочный стенд, покрыв ее черно-белыми фотографиями когда-либо живших в церкви беженцев. Свидетельство времени. Нильс внимательно всматривался в лица, на которых были написаны страх и надежда. Та самая надежда, которую им давал Розенберг.

— Сколько их было?

— Максимум двенадцать. Не «Англетер», конечно, но никто из них не жаловался.

— Палестинцы?

— А также сомалийцы, йеменцы, суданцы и один албанец — если, конечно, они говорили правду. Некоторые из них не любили распространяться насчет своей национальности, но у них наверняка были на то основания.

Нильс не сводил с него изучающего взгляда. Хотя они стояли всего в нескольких сантиметрах друг от друга, расстояние казалось большим. Священник был облачен в невидимый панцирь, границы его личного пространства были куда защищеннее, чем у большинства людей. До сих пор — и ни шагу дальше. Ничего удивительного, Нильс часто встречал нечто похожее у людей, работа которых состояла в том, чтобы обеспечивать другим ощущение близости и сочувствия: у психологов, психиатров, врачей. Наверное, это разновидность какого-то бессознательного механизма выживания.

— Теперь я использую это помещение для подготовки ребят к конфирмации. Не самый уютный кабинет, но зато эффективный урок прикладного человеколюбия.

Розенберг выключил свет, и Нильс очутился в кромешной темноте.

— Потом я рассказываю конфирмантам о той ночи, когда пришла полиция. О том, как беженцы прижимались друг к другу, как некоторые из них плакали, но все-таки все они сохраняли мужество, хотя и понимали, что их ждет. Я рассказываю, как ваши коллеги выбили дверь в церковь, как ваши тяжелые сапоги топали по церковному полу и вниз по лестнице.

На мгновение Нильс почувствовал себя еще более одиноким в этой темноте, казалось, он мог даже слышать собственное дыхание.

— Но сюда они не вошли?

— Нет. Сюда вы не вошли. Вы сдались.

Нильс прекрасно знал, что это не полиция сдалась, а политики не выдержали общественного давления. Розенберг снова включил свет. Нильс рассматривал фотографии, пытаясь представить себе, как все это происходило.

— Разве на этом снимке не больше двенадцати человек? — Нильс начал подсчитывать глазами людей на фотографии, где явно было больше беженцев, чем на остальных. Розенберг стоял в дверях и всем своим видом показывал, что ему не терпится выманить Нильса из подвала.

— Больше. Несколько человек исчезли.

— Исчезли?

Неуверенность Розенберга сложно было не заметить.

— Да. Несколько человек из Йемена. Они сбежали.

— Как им это удалось?

— Я не знаю. Наверное, решили попробовать справиться самостоятельно.

Нильс подумал, что все ясно как день.

Розенберг врет.

* * *

В церкви было почти пустынно, только органист снова и снова проигрывал один и тот же пассаж. Розенберг, казалось, был немного взволнован тем, что рассказал ему Нильс.

— Вы говорите, хорошие люди? В каком смысле хорошие люди?

— Борцы за права человека, волонтеры в странах третьего мира и так далее.

— Что же это за мир, в котором мы живем? Теперь убивают хороших.

— Вам нужно просто следить за тем, кого вы к себе впускаете. Соблюдать элементарную осторожность.

Розенберг протянул Нильсу стопку псалтырей.

— Я не боюсь, мне ничего не грозит.

Он рассмеялся своим мыслям и повторил:

— Мне совсем не грозит быть принятым за хорошего человека. Можете не сомневаться. Я грешник.

— Мы и сами не думаем, что вам что-то грозит, но все-таки.

— Однажды один человек пришел к Лютеру. Я имею в виду, к тому самому Лютеру.

— Тому, кто сделал нас протестантами?

— Да, к нему. — Розенберг снова рассмеялся и посмотрел на Нильса так, как будто тот был ребенком. — Он сказал Лютеру: «Меня кое-что заботит. Я очень много думал и понял — знаешь что? Я никогда не грешил. Я никогда не делал то, чего нельзя». Лютер внимательно посмотрел на него. Вы можете догадаться, что он ответил?

Нильс чувствовал себя на занятии по катехизации, и это было не самое приятное чувство.

— Что ему повезло?

Розенберг триумфально покачал головой.

— Что ему нужно начать грешить! Потому что Бог должен спасти грешников. Грешников, а не тех, кто уже спасен.

Орган замолчал на минутку. Пара туристов вошла в церковь, осматриваясь вокруг с любопытством и сознанием выполненного долга. Розенберг явно собирался рассказать Нильсу что-то еще, но выжидал, пока улетучится органное эхо.

— У евреев есть миф о праведниках. Вы о нем не слыхали?

— Я никогда особенно не разбирался в религии. — Он тут же понял, как это прозвучало, и прибавил, извиняясь: — И это я говорю священнику…

Розенберг продолжал, никак не реагируя на слова Нильса, а будто бы читая с кафедры воскресную проповедь:

— Миф о том, что тридцать шесть праведников обеспечивают выживание всего человечества.

— Тридцать шесть. Почему именно тридцать шесть?

— У еврейских букв есть числовое значение. Буквы в слове «жизнь» в сумме дают восемнадцать. Поэтому восемнадцать — это священное число.

— Восемнадцать плюс восемнадцать равно тридцать шесть. То есть это дважды священно?

— Для человека, никогда особенно не разбиравшегося в религии, вы быстро соображаете.

Нильс улыбнулся, чувствуя детскую гордость.

— И как об этом узнали?

— О чем? Что вы имеете в виду?

— О том, что Бог послал на землю этих тридцать шесть человек? — Нильс подавил недоверчивую улыбку, но Розенберг успел заметить недоверие в его глазах.

— Он рассказал об этом Моисею.

Нильс рассматривал большие картины. Ангелы и демоны. Мертвые, карабкающиеся из могил. Сын, прибитый к деревянному кресту. Нильс много чего повидал за двадцать лет работы в полиции, пожалуй, даже слишком много. Он обшарил весь Копенгаген в поисках доказательств и мотивов преступлений, обыскал каждый темный закоулок человеческого греха и нашел там вещи, при одной мысли о которых его тошнило. Но он никогда не встречал даже намека на то, что существует какая-то жизнь после смерти.

— Синай. Моисей взошел на гору и принял заповеди. Мы продолжаем жить по ним. Более того, мы даже положили их в основу законодательства. Не убий.

— Ну, это никогда никому не мешало.

Розенберг пожал плечами и продолжил:

— Возлюби ближнего своего. Не укради. Вы же знаете эти десять заповедей.

— Знаю, конечно.

— И ваша работа, строго говоря, состоит в том, чтобы следить за исполнением Божьих заповедей. Так что не исключено, что вы задействованы в реализации общего плана в гораздо большей степени, чем вам кажется, — Розенберг дразняще улыбнулся Нильсу, и тот не мог не рассмеяться. Розенберг, конечно, талантливый и опытный собеседник, сказывается его многолетняя привычка нападать на неверующих.

— Ну, возможно, — ответил Нильс и продолжил: — И что Бог сказал Моисею?

— Что в каждом поколении на земле будут жить тридцать шесть хороших, справедливых людей, чтобы заботиться о человечестве.

— И они должны обязательно заниматься миссионерством?

— Нет. Потому что они сами об этом не знают.

— То есть хорошие не знают о том, что они хорошие?

— Праведники не знают о том, что они праведники. Только Богу это известно. Но они присматривают за нами. — Розенберг сделал паузу. — Как я уже сказал, это важное понятие в иудаизме. Если вы хотите поговорить с экспертом, вам нужно в синагогу на Кристальгаде.

Нильс взглянул на часы и подумал о Катрине, таблетках и предстоящем авиарейсе.

— Неужели это так уж невероятно? — продолжал священник. — Ведь почти все признают, что в мире существует зло. Плохие люди. Гитлер. Сталин. Почему же не признать противоположное? Тридцать шесть человек, которые находятся на другой чаше весов. Сколько капель доброты нужно для того, чтобы удерживать зло в узде? Может быть, всего тридцать шесть?

Наступила тишина. Розенберг взял у Нильса псалтыри и вернул их на место — на полку у входа. Нильс протянул Розенбергу руку. Это был первый человек из его списка, которому ему захотелось пожать руку. Может быть, это обстановка божественности успела так на него повлиять.

— Я уже сказал, что вам, думаю, стоит просто соблюдать обычную осторожность.

Розенберг открыл Нильсу дверь. За ней были люди, рождественская музыка, звон колокольчиков, машины, шум, яростный, хаотичный мир. Нильс смотрел ему в глаза и гадал, о чем же священник солгал там, в подвале.

— Генри Киссинджер в своей речи на похоронах Джеральда Форда назвал его одним из тридцати шести праведников. Некоторые считали, что Оскар Шиндлер был одним из них. А как насчет Ганди? Черчилля?

— Черчилль? Разве можно посылать людей на войну и оставаться при этом хорошим?

Розенберг задумался.

— Бывают ситуации, когда правильно делать то, чего нельзя. Но тогда человек перестает быть праведником. В этом суть христианства: мы можем ужиться друг с другом только тогда, когда мы признаем, что грех — это основополагающее условие жизни.

Нильс рассматривал церковный пол.

— Ну, теперь, похоже, я совсем вас напугал. У нас, священников, это всегда неплохо получается. — Он добродушно рассмеялся.

— У меня есть ваш номер, — сказал Нильс. — Я увижу, что это вы, если вы позвоните. Обещайте мне набрать мой номер, если что-то случится.


Нильс направился обратно к машине, но задержался у подвального окна. Что-то здесь не так. Подвальное окно. Наркоман, татуировка, ложь Розенберга. Но с другой стороны, столь многое в жизни бывает не так, подумал он. И не всегда можно проследить взаимосвязь. Логика хромает. Человечество лживо — это извечное полицейское проклятие. Задача состоит в том, чтобы отыскать ложь, которая покрывает не просто грех, но преступление.

19

Больница Фатебенефрателли, Венеция

Эта монахиня была родом с Филиппин, сестра Магдалина из Ордена Святого сердца. Томмасо чувствовал к ней симпатию, ему казалось, что ее красивое улыбающееся лицо должно примирять неизлечимо больных с тем, что им скоро придется покинуть этот мир. Недавно отреставрированный хоспис располагался в северной части старого еврейского квартала, у Томмасо уходило всего несколько минут на то, чтобы добраться туда из Гетто. Район продолжал называться Гетто, несмотря на то, что сегодня это слово получило совсем другое значение. Однако корнями оно уходило именно сюда: getto по-итальянски значит «плавильня». Несколько сотен лет назад в этой части города находилась кузница, потом здесь поселили евреев, и в какой-то момент они оказались взаперти: ворота закрыли, чтобы преградить им путь в остальную Венецию. Место стало известно как Гетто и дало название многим другим районам по всему миру, объединенным одним общим признаком: выбраться из них было невозможно.

Магдалина шепотом окликнула вошедшего в хоспис Томмасо:

— Господин Барбара?

Здесь царило особое спокойствие, и никто никогда не возвышал голоса, как будто пациентов готовили к той вечной немоте, частью которой им скоро предстояло стать.

— Ваша мама очень мучилась сегодня ночью. Я просидела рядом с ней до утра.

Она подняла на него красивые глаза. Он и сам понимал, что это слишком примитивная мысль, но все-таки она не давала ему покоя: зачем Магдалине, при ее-то красоте, понадобилось стать монахиней?

— У вас золотое сердце, сестра Магдалина. Моей маме повезло, что вы о ней заботитесь.

— Ей главным образом повезло иметь такого сына, как вы.

Томмасо нисколько не сомневался в том, что она говорит искренне и действительно так считает, и все-таки ее слова тут же пробудили в нем угрызения совести.

— Теперь у меня будет больше времени… — Он колебался, думая, стоит ли рассказывать ей, почему… в конце концов, зачем ей об этом знать? — Меня отстранили от работы.

Она взяла его за руку.

— Может быть, это дар.

Он подавил смешок. Дар?

— Мама вас звала.

— Мне правда очень жаль. Я был на ночном дежурстве.

— Мне показалось, что она за вас беспокоится. Она все повторяла, что вы не должны за что-то платить.

— Платить?

— Что-то насчет денег, которые вы не должны отдавать, потому что это опасно.

Томмасо удивленно посмотрел на нее.

— Мама так сказала?

— Да. Повторила несколько раз: «Не плати, Томмасо, — это опасно».

* * *

Сестра Магдалина провожала Томмасо Ди Барбару взглядом, пока он шел по коридору с пакетом в одной руке и большой картонной коробкой в другой. Какой-то он потерянный, думала она, пока он шагал мимо тех восьми комнат, которыми располагал единственный венецианский хоспис. Мать Томмасо занимала самую дальнюю комнату, выходившую окнами во двор. Все деревья, кроме одинокой пальмы, стояли голыми, зато персонал постарался украсить коридор к Рождеству: гирлянды, связки фонариков на изображениях Девы Марии и новорожденного Спасителя.

Сестра Магдалина всегда более чем внимательно прислушивалась к словам умирающих, зная по собственному опыту, что тем, кто одной ногой уже на том свете, иногда позволяется заглянуть в будущее. Чаще всего умирающие несли какую-то абракадабру, но иногда в их словах заключался глубокий смысл. Магдалина ухаживала за неизлечимо больными с тех пор, как вступила в Орден Святого сердца пятнадцать лет назад, она многое видела, многое слышала и знала, что не все, сказанное умирающими, является чепухой.

В своей прежней жизни — она часто думала о ней именно так — сестра Магдалина была проституткой. Потом Бог ее спас, в этом не было никакого сомнения, более того, этому даже существовало доказательство: квитанция на велосипед, который она отдала в ремонт.

В Маниле она часто навещала бывшего американского летчика, который поселился на Филиппинах и тратил свою пенсию на девушек и алкоголь. Он участвовал во Вьетнамской войне, все его тело было покрыто шрамами — и живот, и ноги… и наверняка душа. Теперь он умирал. Не самой достойной смертью, надо признать, ведь он так никогда и не смог совладать со своей похотью. Магдалина должна была приходить каждый день и делать ему минет. Он, конечно, платил за это, но по мере того, как рак все больше выжирал его изнутри, ему становилось все сложнее достичь кульминации.

Это происходило до того, как ее стали звать Магдалиной, это было другое время, она была другим человеком. У старого летчика когда-то был бар, который он купил, только чтобы как-то оправдывать свое злоупотребление алкоголем, там-то Магдалина с ним и познакомилась. Теперь он был болен и готовился умереть в одиночестве.

Но потом случилось то, что изменило ее жизнь. В свой последний визит к летчику она слушала, как он бредит, — и тут вдруг он схватил ее за руку.

— Не ходи туда, — сказал он. Поначалу она пыталась его успокоить, говорила «тише, тише» и «ничего страшного». Но он продолжал настаивать: — Не ходи туда!

Потом он описал дом за станцией метро «Бульвар Шоу», на углу той улицы, где Магдалина снимала комнату. На первом этаже была велосипедная мастерская. Зеленые ставни, облупившаяся голубая краска, выдававшая, что прежде дом был выкрашен в пастельный цвет.

На следующий день он умер, и неделей позже тот самый дом за станцией «Бульвар Шоу» рухнул. Велосипед Магдалины был на ремонте в мастерской на первом этаже, но она так и не решилась его забрать. Девятнадцать человек погибли.

Она вступила в Орден Святого сердца и сменила имя. Теперь ее звали Магдалина — как блудницу, которую Иисус спас от побивания камнями.

С тех пор она сидела у постели умирающих шесть дней в неделю. Неделю ночью, неделю днем. В свой единственный выходной она отсыпалась и смотрела сериал «Друзья».

Сестра Магдалина рассказала главному врачу хосписа об этой истории, опустив непристойные детали. Врач улыбнулся и похлопал ее по руке. «Какие еще доказательства нужны?» — спрашивала она себя. Старый летчик никогда не видел дома, в котором находилась велосипедная мастерская, в этот район города иностранцы не заходили, — и все-таки он смог описать его в деталях. Она часто думала о том, что к умирающим нужно прислушиваться, какими бы грешниками они ни были. Пилот был на войне и убивал, в конце жизни он пил и избивал девушек, которым платил за секс. И все-таки Бог решил заговорить его устами, чтобы спасти ее. Умирающих нужно слушать.

Сестра Магдалина надеялась, что Томмасо Ди Барбара тоже послушает свою умирающую мать.

* * *

Мать спала с открытым ртом, немного похрапывая. Томмасо поставил пакет с покупками на маленькую плитку, а коробку с материалами дела — на пол. Сначала он прятал их в шкафу в своем кабинете, но после всего случившегося сложил в коробку, которую вынесла из участка Марина. Как будто этим материалам суждено было навсегда остаться в тени — никто не хотел ничего о них слышать.

Томмасо купил матери острой салями, помидоров и чеснока. Она ничего не ела, но ей нравился запах, и Томмасо ее прекрасно понимал — царившие в хосписе запахи смерти и моющих веществ хотелось чем-то перебить. К счастью, это было не так уж сложно: несмотря на то, что все комнаты в хосписе были капитально отремонтированы и оснащены плитой и гостевой кроватью, над плитами не было вытяжек и ароматы еды распространялись быстро. И слава богу.

— Мама?

Томмасо сел рядом с ней и взял ее за руку. Кожа обтянула кости. О многом они так и не поговорили, многого о ее жизни он не знал. О военном времени, например. Отец Томмасо несколько месяцев провел в тюрьме, потому что поддерживал не тех, кого следовало. Сам он так не считал, ни тогда, ни позже, до конца своих дней оставаясь убежденным фашистом. К счастью, он рано умер. «Наконец-то мы заживем спокойно», — сказала мама на кладбище после похорон. Отца кремировали, урна заняла свое место в фантастической мозаике урн, поставленных друг на друга. Это настоящий лабиринт, Томмасо почти заблудился, очутившись там в первый раз. Кладбище на острове за городом не могло увеличиваться в размерах, и чтобы справиться с недостатком места, люди начинали возводить этажи. В результате здесь образовались тянущиеся к небу коридоры, бесконечные коридоры, полные маленьких квадратных коробок, громоздившихся одна на другую. Томмасо больше не был уверен в том, что мама хочет, чтобы ее похоронили на зарезервированном месте рядом с отцом, так что пришло время ее об этом спросить.

— Мама?

Она очнулась от дремоты и посмотрела на него, не говоря ни слова и никак не выказывая узнавания.

— Это я.

— Я вижу. Ты думаешь, я ослепла?

Он улыбнулся. Она всегда была крепким орешком, ей хорошо удавались затрещины и подзатыльники, но и успокаивать его она умела как никто. Томмасо сделал глубокий вдох, тянуть дальше было некуда:

— Мама. Прах отца покоится там… ну, ты знаешь…

Никакого ответа. Мать лежала, уставившись в потолок.

— Когда придет твое время… Ты бы хотела, чтобы тебя похоронили там же?

— Ты купил еды?

— Мама.

— Приготовь ужин, сынок. Просто для запаха.

Он покачал головой, и она похлопала его по руке.

— Все, что тебе нужно знать, я рассказала сестре Магдалине. Она все тебе перескажет. Потом. Слушай ее.

Он собирался подняться, но она с удивительной силой сжала его руку.

— Ты слышишь? Я все рассказываю сестре Магдалине. Делай, как она говорит.

Он помолчал, вспомнив вдруг пересказанный ему сестрой вздор о деньгах, которые ему нельзя платить, и улыбнулся ей успокаивающе:

— Хорошо, мама, обязательно.

20

Эльсинор

В каком-то часе езды от центра открывается совершенно другой мир.

Как будто ты впервые задумываешься о том, что такое город, только когда выезжаешь в сельскую местность. Шум, люди, машины — жизнь, в которой нет ни минуты покоя. Интересно, верно ли обратное: что о природе задумываешься только когда возвращаешься в город? Какой здесь простор! Широкие плоские дачные пейзажи неслись ему навстречу вместе с кромешной темнотой. Поля, тропинки и огни слились в единое целое, за кучкой темных деревьев виднелось море.

Нильс резко затормозил, взглянул на дорожный указатель и дал задний ход. Гравий зашуршал под колесами. Он проехал еще пару сотен метров и остановился у единственного дома на улице, в самом ее конце. Из окна струился слабый свет, на почтовом ящике значилась фамилия Лунд.

Нильс постучал в дверь, никто не открыл.

Он стоял, прислушиваясь. У лица вдруг зажужжал комар, Нильс отмахнулся от него, удивленно подумав, что вроде комары не должны были дожить до декабря. Он постучал снова, на этот раз посильнее. По-прежнему никакого ответа. Нильс обошел дом вокруг. Стояла мягкая и холодная безветренная погода. Он поднялся на маленькую веранду, выходящую на озеро, вода простиралась прямо перед ним. Нильс собирался уже постучать в дверь террасы, но тут со стороны озера послышался какой-то тихий всплеск. Он обернулся и увидел, что на мостках стоит женщина, можно было разобрать только очертания ее фигуры. Он направился к ней.

— Извините. — Нильс чувствовал чуть ли не угрызения совести из-за того, что ему приходилось нарушать эту божественную тишину. — Я ищу Густава Лунда.

Женщина обернулась и посмотрела на него. В руках она держала удочку.

— Густав?

— Я хочу с ним поговорить.

— Он в Ванкувере. Кто его спрашивает?

— Нильс Бентцон, я из полиции.

Никакой реакции. Невероятно. Нильс привык, что собеседники по-разному реагируют на его место службы: страхом, паникой, пренебрежением, враждебностью, облегчением. Но женщина просто посмотрела на него и ответила:

— Ханна Лунд. Густав не вернется. Я теперь живу здесь одна.

Мебель в доме была совсем не дачная.

Слишком хорошая. Слишком дорогая. Нильс совершенно этим не интересовался, но бывали периоды, когда Катрине не говорила ни о чем другом, так что мало-помалу он начал немного разбираться в дизайнерской мебели. Вегенер. Могенсен. Клинт. Якобсен. Если вся мебель на этой даче настоящая, она стоит целое состояние.

Пара блестящих кошачьих глаз с любопытством рассматривала Нильса, пока он сам осматривался в доме. В гостиной царил ужасный беспорядок. Столы были заставлены тарелками и грязными чашками, на полу валялись кошачьи игрушки, туфли и старые журналы, на одной из балок сушилось белье. Черное пианино загораживало большую часть одной стены, другая была заставлена книгами. Бардак не вязался с дорогой мебелью, хотя в этом и была какая-то своя правда: приятно видеть, что этой мебелью пользуются. В тех редких случаях, когда Нильс и Катрине вдвоем заходили в гости к кому-нибудь из ее коллег-архитекторов — чаще всего Нильс пытался как-то от этого отвертеться, — его неизменно настигало беспокойство. Из-за явного своего несоответствия антуражу. Ему было неприятно стоять столбом в дорогущей квартире в районе Эстебро, потягивать из бокала белое вино Corton Charlemange, шестьсот крон за бутылку, в окружении самой дорогой в Европе мебели, и не решаться присесть на диван. Катрине только смеялась над ним.

— Это Густав-то хороший человек? — спросила Ханна, подавляя усмешку и протягивая ему чашку кофе. — Вы уверены, что не ошиблись?

— Все остальные говорят примерно то же самое. Кроме Красного Креста. — Помешивая растворимый кофе в чашке, Нильс заметил маленькую фотографию в рамке: высокий тощий подросток и Ханна. Они с сыном снялись в обнимку на фоне Маятника Фуко в Париже.

— Но почему вдруг Густав?

— Это компьютер так отфильтровал. Из-за его слов на вручении премии.

— «В конце концов мир спасет математика».

— Да, именно.

— И тут имя Густава высветилось на экране.

— Густав — ваш бывший муж?

Он наблюдал за ней, пока она обдумывала свое семейное положение. Сколько ей лет — сорок? Сорок пять? В ней было что-то беспорядочное, что гармонировало с домом, немного мрачным, неприбранным, но интересным и сложным. У нее были серьезные темные глаза и русые взъерошенные волосы ниже плеч; казалось, она только недавно встала с постели. Она сняла туфли и ходила босиком, хотя пол был холодный. Джинсы, белая рубашка, нежная светлая кожа. Худая. Она не была красивой, так что Нильс, не будь он так занят, непременно задумался бы о том, почему она ему нравится. Ответ, сказал он себе, оказался бы очень прост: она не носила лифчик, и Нильс видел сквозь ткань рубашки больше, чем хотелось бы хозяйке дома.

— Сначала я была его ученицей.

Нильс попробовал сосредоточиться на ее словах. Ханна села на диван и накинула на худые плечи серый плед, полный кошачьей шерсти.

— Я астрофизик, и мы много разговаривали с ним о математике. Густав — один из ведущих математиков Европы.

— Вы астрофизик?

— Да. Была, по крайней мере. Мы начали встречаться. Поначалу я просто поражалась тому, что такой гений, как Густав — а я безо всяких колебаний называю его так, потому что он действительно гений, — со мной флиртует. Позже я в него влюбилась. У нас родился Йоханнес… — Она запнулась, и Нильс заметил скорбь в ее взгляде — да, определенно скорбь. В то же мгновение он вспомнил о том, что Ханна Лунд потеряла сына. Йоханнес погиб, покончил жизнь самоубийством.

В комнате наступила тишина, но молчание не казалось тягостным, так что никто из них не стал спасать ситуацию бессмысленным разговором. Она знала, что он знает.

— Вы живете здесь круглый год?

— Да.

— И вам не одиноко?

— Вы, кажется, не об этом пришли поговорить.

Нильс чувствовал, что внезапный холод в ее голосе призван скрыть скорбь, которую она ни с кем не хотела делить. Работа с горем — краеугольный камень в работе переговорщика, психологи тратят большую часть времени на то, чтобы обучить полицейских именно этому. Когда люди не могут справиться со своей скорбью, это всегда заканчивается плохо: оружием, заложниками, самоубийствами. Нильс неоднократно выступал в роли того, кто должен сообщить родителям ужасное известие о том, что их ребенка больше нет. Он знал все фазы, через которые должен пройти скорбящий. Интересно, как давно сын Ханны покончил с собой? Нильс догадывался, что она находится сейчас в так называемой «фазе принятия», когда скорбящий пытается потихоньку вновь повернуться лицом к миру и снова — возможно, только на короткое мгновение, — отваживается заглянуть в будущее. Фаза, конечная цель которой сказать «прощай». Расстаться. Самая сложная фаза горя. Долгий внутренний путь. Многие сдаются, не дойдя до конца, проигрывают битву. Результат этого проигрыша бывает чудовищный: жизнь в глубокой депрессии. В некоторых случаях — существование в качестве пациента врача-психиатра. В конечном счете именно такие люди оказываются на перилах моста или крыше высотного здания — и в этих случаях тоже вызывают Нильса.

— Простите, — проговорил Нильс и встал, собираясь уходить. — Как я уже сказал, это не очень важно. Нет причин для беспокойства.

— Я и не беспокоюсь. Если они хотят его убить — пусть убивают. — Она выдержала его взгляд, как будто желая подчеркнуть, что действительно думает все то, что говорит. Она стояла, пожалуй, слишком близко к нему, но ощущал это наверняка только Нильс. Он еще на мостках заметил какую-то неуклюжесть в ее жестах, но не исключено, что это общая беда всех ученых: разрастающийся интеллект вытесняет собой элементарные социальные навыки.

Он отступил немного, хотя ее дыхание и было приятным. Где-то в комнате зазвонил телефон, и Нильс не сразу сообразил, что телефон звонит у него в кармане. Иностранный номер.

— Простите. Алло? — Нильс прислушался, поначалу в трубке не было ничего, кроме шума. — Алло? С кем я говорю?

В конце концов сквозь шум пробился голос: Томмасо Ди Барбара. Человек, которому Нильс звонил несколько часов назад. Он говорил по-итальянски, но очень медленно, как будто это могло помочь.

— Do you speak English?[31]

Томмасо извинился, итальянского Нильса хватило на то, чтобы это понять: Scusi! — и продолжил говорить по-французски.

— No, wait.[32] — Нильс взглянул на Ханну. — Вы говорите по-итальянски? Или по-французски?

Она нерешительно кивнула, но, похоже, тут же об этом пожалела.

— По-французски. Немножко.

— Just a minute. You can talk to my assistant.[33]

Нильс протянул ей телефон:

— Это полицейский из Венеции. Просто выслушайте его, пожалуйста.

— Ассистент? — Она не собиралась брать протягиваемую ей трубку. — О чем это вы?

— Пожалуйста, просто послушайте, о чем он говорит, и больше ничего.

— Нет, — сказала она очень решительно, но все-таки взяла трубку. — Оui?[34]

Нильс внимательно следил за тем, как она говорит. Оценить богатство ее французского словарного запаса он, конечно, не мог, но разговор с ее стороны продвигался бойко и без запинок.

— Он спрашивает о числовых убийствах. — Она прикрыла трубку ладонью и взглянула на Нильса.

— Числовых убийствах? У них что, на спине числа? Он в этом уверен? Попросите его объяснить поподробнее.

— Вы сказали, что ваша фамилия Бентцон, да? Он спрашивает, как вас зовут.

— Да, Бентцон. — Нильс кивнул. — Нильс Бентцон. Спросите, есть ли подозреваемые. Есть ли какие-то особенные…

Она прикрыла рукой свободное ухо и отошла чуть в сторону.

Нильс не отводил от нее взгляда.

Краем глаза он заметил, что кот медленно подходит поближе к нему. Нильс присел на корточки и дал ему понюхать свою руку. Его взгляд упал на фотографию Ханны и мальчика — и дальше, на полочку, на которой лежал раскрытый фотоальбом. Шесть фотографий, по которым можно восстановить всю историю. Ханна — лет десять назад, наверное, — широко улыбаясь, держит в руках какой-то научный приз. Молодая, красивая, полная амбиций, сияющая жизнью. Мир лежит у ее ног, она об этом знает и этим наслаждается. Пара снимков Ханны и Густава, замечательно красивого мужчины лет пятидесяти. Черные зачесанные назад волосы, темные глаза, высокий, широкоплечий. Так явно возвышающийся над всеми сомнениями; мужчина, купающийся в женском внимании, во флиртующих взглядах, в соблазнительных предложениях. Фотография, на которой беременная Ханна стоит, обнимая Густава, посреди Бруклинского моста. Этот снимок Нильс рассмотрел повнимательнее. Наверное, он слишком долго был полицейским — и хотя иногда ему казалось, что он сыт этой своей ролью по горло, но теперь он не мог не обратить внимание на то, что Ханна смотрит прямо в камеру, в то время как Густав чуть отвел взгляд. На кого он смотрит? На случайно проходящую мимо них по мосту красивую женщину?

На двух последних фотографиях были только Ханна и мальчик. Где в это время находился Густав? На конференциях? Ковал свою научную карьеру, пока жена и сын сидели дома? Последнее фото было сделано на дне рождения мальчика, десять свечек на торте, на котором взбитыми сливками написано «Йоханнес». Ханна и еще несколько взрослых сидели вокруг мальчика, готовящегося задуть свечи. Нильс смотрел на фотографию и чувствовал, что она из разряда тех, на которых, как это ни парадоксально, больше всего места занимает отсутствующий в кадре человек — в данном случае Густав.

— Он говорил о старой легенде. — Ханна стояла у него за спиной, протягивая ему телефон. Заметила ли она, что он рассматривал ее фотографии?

Нильс развернулся.

— Легенде? Какой легенде?

— Что-то о тридцати шести праведниках. Кажется, это библейская притча. Я не все смогла уловить. Но вот что мне кажется интересным: большинство убийств произошло на расстоянии примерно трех тысяч километров друг от друга. Поэтому он с вами и связался, похоже, что тут как раз три тысячи километров, между местом последнего преступления и…

— Копенгагеном, — перебил ее Нильс.

Они обменялись взглядами.

* * *

Ханна продолжала сжимать в руке визитку Нильса, наблюдая за тем, как он дает задний ход и выезжает на дорогу. На долю секунды ее ослепило фарами, потом, когда зрение вернулось, взгляд упал на табличку с номером машины. II 12 041. Она отыскала где-то на полке ручку. Нильс уже успел отъехать на приличное расстояние, но ей нужно было увидеть номер еще раз, убедиться, что она не ошибается. Ханна схватила с подоконника бинокль, бегом вернулась обратно в кухню и настроила резкость. Нет, все правильно, она не ошиблась. II 12 041. Она записала номер на обратной стороне визитной карточки Нильса и почувствовала, как к глазам подступают слезы.

21

Коннареджо, Гетто, Венеция

— Бентцон…

Томмасо Ди Барбара положил телефон на балконные перила и взглянул на темный город. Попытался выговорить имя целиком:

— Нильс Бентцон. Кто ты?

В Гетто никогда не утихает жизнь, даже когда с наступлением ночи остальная Венеция замирает, чтобы официанты с поварами успели на последний поезд обратно на материк. Большая часть горожан живет на улицах, прилегающих к старому еврейскому кварталу. Томмасо стоял на балконе и слушал, как выли сирены, возвещая, что через полчаса поднимется вода. Он так устал, что у него не было даже сил спуститься вниз и помочь соседям подпереть двери деревяшками. Маленькие деревянные подпорки ставились между резиновыми листами по обе стороны двери. Соседи уже вовсю суетились на улице.

— Томмасо! — окликнул его сосед снизу, хозяин парикмахерской. Томмасо помахал ему рукой.

— Ты что, не слышал сирен?

— Иду-иду.

Сосед смотрел на Томмасо с тревогой — не исключено, что он уже прослышал о его отстранении. Даже наверняка. Но Томмасо было плевать. Все в этом городе знали все обо всех, в этом Венеция деревня деревней. Конечно, все знают и о том, что его мать умирает. Особенно это интересует соседей: весь дом принадлежит ей и скоро перейдет по наследству к Томмасо, так что жильцы боятся, как бы он не решил продать его какому-нибудь богатому американцу.

— Давай я сам за тебя поставлю! — крикнул сосед. — Где твои подпорки?

— Под лестницей.

Томмасо затушил сигарету в цветочном горшке и вернулся в квартиру, где горела только одна лампа. Ему хотелось лечь спать, нужно дать голове отдохнуть. Но проходя через гостиную, он остановился и взглянул на южную стену, куда как раз начал вывешивать материалы дела. Фотографии жертв, мужчин и женщин, их взгляды, их лица. Карта мира, утыканная булавками, отмечавшими замысловатый узор мест преступлений. Даты. Разные детали, касавшиеся дела. Томмасо был всем этим очарован, увлечен, околдован, но прежде всего — напуган.

Он напечатал последние полученные из Индии фотографии, снимки спины умершего экономиста, Раджа Баиролийи. Портретам маминых умерших родственников пришлось потесниться, чтобы освободить место для других покойников. Тех, кто сейчас важнее. Тех, чья смерть что-то значила — в этом Томмасо был уверен, это же не единичный случай. Жертвы были связаны между собой, он просто пока не знал, как именно, и ему не удавалось привлечь к делу кого-то еще, его просто не слушали. Пару месяцев назад он позвонил в Интерпол. Его сотни раз переключали с сотрудника на сотрудника, пока он наконец не попал на какую-то невнимательную женщину, которая рассеянно выслушала его и попросила прислать материалы. Спустя три недели он получил ответ: дело зарегистрировано, пронумеровано, его рассмотрят, когда до него дойдет очередь, он должен рассчитывать, что это займет примерно полтора года.

Полтора года! Он не мог ждать так долго. Томмасо повесил рядом с фотографией мертвого индуса фотографию мертвого юриста из США. Рассел Янг. Номер 33. Радж Баиролийя, номер 34.

22

Главное управление полиции, Копенгаген

Ночь — лучшее время в полицейском участке, вокруг нет никого, кроме уборщиков, которые неслышно опустошают мусорные корзины и вытирают пыль с подоконников. Рабочие столы они не трогают — те завалены кучами бумаг.

Нильс напечатал рапорт, сообщив, что все, с кем он разговаривал, предупреждены и проинформированы. Чистая перестраховка. Два самых важных слова современного полицейского начальства.

В принтере закончилась бумага. Он отыскал некоторые скромные запасы ее и потратил двадцать минут, разбираясь, куда нужно вставлять листы. Все это время он пытался думать о Катрине, но думал о Ханне.

Приемная перед кабинетом Соммерстеда была такой же аккуратной и чистой, как и сам Соммерстед. Нильс решил положить свой рапорт на его стол, а не на стол секретарши, как следовало бы. Он хотел быть уверен, что Соммерстед увидит его рапорт и признает, что тест на доверие пройден.

Нильс постоял немного перед письменным столом, рассматривая фотографию Соммерстеда с женой. Что-то с ними не так. Эти двое всегда настолько мучительно стараются «держать лицо», что страшно делается при мысли о том кошмаре, который творится у них внутри.

На столе лежала только одна папка. На обложке было написано «Конфиденциально. Приоритет 1». Нильс хотел положить свой рапорт поверх этой папки, иначе Соммерстед никогда его не прочтет. Что такого важного может быть в ней? Он открыл папку — не из желания пошпионить, а просто чтобы понять, имеет ли он право прикрыть ею свой рапорт. «Предполагаемый террорист. Приземлился в Стокгольме вчера. Йеменец. Промежуточная пересадка в Индии. Бомбей. Связь с террористическими актами в прошлом году. Возможно, направляется в Данию». Нильс пролистал материалы, среди них была плохого качества фотография террориста, снятая камерой наблюдения перед американским посольством в Каире. «Братья-мусульмане».

Нильс положил свой рапорт рядом с папкой, а не на нее. Выключил свет и пробормотал:

— Пока. Хорошего отпуска.

23

Юг Швеции

Смятение чувств. Сначала стюардесса, теперь этот снег за окном поезда. Прошло немало лет с тех пор, как Абдул Хади видел снег. Они с братом тогда в первый и последний раз катались на лыжах в Ливане. Потратили половину своего месячного дохода на железнодорожные билеты и аренду лыж — и упали при первой же попытке съехать с горы. Брат пострадал сильнее, он не мог шевелить рукой, и несколько следующих дней Абдул Хади вынужден был помогать ему даже в самых интимных вещах, снимать брюки и тому подобное. Им было ужасно стыдно и не хватало денег на врача. Деньги им присылали родственники из Йемена, чтобы они получили образование и взяли на себя обязанность обеспечивать остальных.

Он почувствовал, как крепкая рука сжала его плечо.

Увидев человека в форме, Абдул Хади занервничал. Почти запаниковал. Он обвел взглядом остальных пассажиров, и только когда сидящая рядом с ним женщина достала свой билет, до него дошло, в чем дело.

— Sorry,[35] — промямлил он.

Кондуктор пробил его билет и пошел дальше по вагону, но при этом дважды обернулся — и оба раза поймал нервный взгляд Абдула Хади. Хади поднялся, взял свою сумку и направился к туалету. Такие мелочи могли все испортить.

Он подергал дверь туалета. Занято. Пожалуй, лучше бы ему остаться на месте, скорее всего любые его передвижения будут выглядеть подозрительно. Кондуктор вернулся. Он не смотрел на Абдула Хади, когда шел мимо, но, дойдя до конца вагона и вступив в разговор с коллегой, бросил на него быстрый взгляд. После этого и коллега посмотрел на Абдула Хади. Он разоблачен, тут нет никаких сомнений. Но в чем именно заключается его вина, они знать не могли. Они видели только, что он нервничает и ведет себя подозрительно. Черт! И все из-за того, что его застали врасплох, что кондуктор хлопнул его по плечу. И из-за того, что он араб. Теперь кондуктор позвонит в полицию, это очевидно. Сам он на месте кондуктора поступил бы именно так.

Поезд замедлил ход, диктор сообщил, что они подъезжают к Линчепингу. Абдул Хади вспомнил, что это единственная остановка до Мальмё. Желтоватые вокзальные огни напомнили ему о базаре в Дамаске. Хотя о старых ближневосточных торговых улицах напоминал здесь только этот резкий неприятный свет. На станции было практически безлюдно, чисто и холодно. Множество указателей. Он попытался найти взглядом кондуктора, понимая, что сейчас предстоит принять быстрое решение. Несколько новых пассажиров вошло в поезд. Если он останется и они вызовут полицию, у него нет никаких шансов.

Нужно выходить. Он выпрыгнул из вагона, сжимая в руках сумку. Черт побери! Рюкзак с фотографиями церкви и взрывчаткой так и остался лежать в вагоне рядом с его креслом. Он собрался было вернуться в поезд, но тут увидел кондуктора. Тот говорил по телефону и искал его взглядом. На секунду они остановились друг напротив друга, между ними было не больше двух метров. Бездумный пособник закона. Форма. Фуражка. Он не дает себе труда задуматься, что же это за общество, ради защиты которого он готов лечь костьми. Общество, построенное на стопроцентном подавлении других, на расистских предубеждениях и ненависти.

Абдул Хади пустился бежать. Кондуктор что-то кричал ему вслед. Абдул Хади прибавил скорости. Он сбежал по лестнице, ведущей в тоннель под путями, и выбежал на площадь перед зданием вокзала. Поезд еще не отъехал от перрона. Ему нужно вернуться. Фотографии церкви. Взрывчатка. План будет раскрыт.

Он пустился обратно, надеясь запрыгнуть в последний вагон, схватить рюкзак, сорвать стоп-кран и снова сбежать.

Слишком поздно. Когда Абдул Хади вернулся на перрон, поезд уже уехал.

Тяжелые минуты. Тягостные секунды. Стыд. Все пропало. Он все испортил. Абдул Хади открыл сумку, чтобы достать блокнот с телефоном двоюродного брата. Он быстро прошел через весь город и сидел теперь на его противоположном конце, потому что знал, что его будут искать. Порылся в сумке. Вытащил какие-то бумаги. Фотографии церкви. Он не помнил, когда переложил их сюда. Прошло несколько секунд, прежде чем до него дошло, что еще не все потеряно. Он оставил взрывчатку, но снимки-то у него! Они не узнают, что он задумал, они не смогут раскрыть его план.


Силосная башня Карлсберг, Копенгаген

Когда Нильс не мог заснуть, он обычно брал почитать книжку поскучнее или вчерашнюю газету. Вино тоже помогало, но крепкий алкоголь только усиливал сердцебиение. Коньяк, который Анни подарила ему на сорокалетие, оставался почти нетронутым.

Этой ночью Нильс просто лежал без дела. Сон не шел, и он таращился в темноту. Чемодан был собран и стоял наготове. Паспорт и билет на самолет лежали на столе. Он выгладил рубашку и повесил ее на вешалку. Все было готово, и теперь оставалось только глазеть на ровный бетонный потолок и ждать, когда наступит шесть утра и пора будет ехать. Он закрыл глаза, пытаясь представить лицо Катрине. Глаза. Восхищенные глаза Катрине, рассказывающей о работе. Ее немного детские ямочки на щеках, которые она изо всех сил пыталась скрыть и потому часто смеялась, прикрыв рот рукой. Взрывной темперамент. Изгиб ее скул. Ровный нос. Но ему никак это не удавалось, он не мог собрать ее черты воедино; разрозненные детали, соперничая, застили друг друга и отказывались складываться в целое.

Звонок телефона прозвучал как спасение.

— Привет, любимая, я как раз лежал и думал о тебе.

— Ты принял таблетки?

У Катрине был лихорадочный голос. Взволнованный, уставший, нервный — но и полный предвкушения.

— Да, несколько. Сейчас еще приму.

— Включи компьютер, — скомандовала она.

— Никак ты хочешь проконтролировать, что я действительно их выпью?

— Да.

— Ну смотри.

У Нильса ушла пара минут на то, чтобы включить компьютер, в течение этих минут они оба молчали.

— Привет, — сказала она, увидев его у себя на экране. Она сидела на своем обычном месте. Нильсу порой казалось, что эту комнату в восьми тысячах километров отсюда он знает лучше, чем любую из комнат в их квартире.

Нильс проглотил две таблетки. Не исключено, что это уже передозировка, он невнимательно читал инструкцию.

— Ну что? Довольна? — Голос звучал немного угрюмо.

— Ты же сам в это не веришь, — слова вылетели у нее изо рта, как выстрел.

— Что?!

— То, Нильс! Я же все прекрасно вижу! Ты в это не веришь. Объясни мне, что тут сложного? Сколько людей страдают какими-нибудь странными фобиями — и что? Все они просто съедают нужные таблетки — и вперед, они снова на коне!

— Я так и делаю. Я стараюсь.

— Но достаточно ли ты усерден, Нильс?

Молчание. Он колебался. Ему только почудилась угроза в ее голосе? Намек на то, что это его последний шанс? Это действовало ему на нервы. Многие чувства были ему неведомы, но с паранойей, к сожалению, он знакомство свести успел.

— Это было чуть ли не первое, что я сказал, когда мы с тобой встретились. У меня проблемы с тем, чтобы летать на самолетах.

— С тех пор уже сто лет прошло!

— Ты помнишь, что ты тогда ответила? Что ничего страшного, потому что я и есть весь твой мир.

— Тысяча лет!

— Ты сама так сказала.

— И теперь у нас нет детей, Нильс. И мы никуда не ездили вместе дальше Берлина.

Нильс не стал реагировать. У него всегда плохо получалось ссориться. Особенно с Катрине.

— Посмотри сюда, Нильс. — Она оттянула свитер, демонстрируя ему часть своей груди. — Ты подумал, каково мне? Мне тоже нужна близость. Это биология. Я чувствую, что вот-вот засохну.

— Катрине… — Нильс не знал, что сказать. Иногда хватало просто правильного тона, но это был не тот случай.

— Завтра ты должен стоять здесь, Нильс. Ты… — У нее дрогнул голос. — Если завтра тебя здесь не будет…

— То что?

— То я больше ничего не могу обещать, Нильс.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты прекрасно знаешь.

— Нет, я не знаю! О чем ты говоришь?

— Ты слышал, что я сказала: или завтра ты стоишь здесь, или я ничего тебе не обещаю. Спокойной ночи, Нильс.

Они уставились друг на друга. Она готова была расплакаться, но изо всех сил пыталась скрыть это.

Потом она выключила компьютер.

— Твою мать! — Нильсу ужасно хотелось впечатать винный бокал в экран, но он сдержался. Как всегда.

На него навалилось одиночество, как будто из комнаты и из него выкачали кислород. Снова зазвонил телефон. Он выждал несколько звонков, пытаясь взять себя в руки. Сделал глубокий вдох, чтобы голос прозвучал как можно более жизнерадостно.

— Да, любимая!

— Давненько меня так не называли.

Нильсу понадобилось несколько секунд, чтобы узнать голос. Ханна Лунд. Астрофизик.

— Простите, я думал, это моя жена.

— Я сама виновата, не стоило звонить так поздно. Это старая привычка, еще с тех времен, когда я занималась наукой. Тогда разницы между днем и ночью не существовало. Вам, наверное, тоже такое знакомо?

— Может быть. — Нильс сам услышал, каким усталым вдруг стал его голос.

— Ваши убийства не дают мне уснуть.

— Мои убийства?

— Я много о них думала. Давайте встретимся?

Нильс взглянул на часы. Начало третьего, меньше чем через четыре часа зазвонит будильник.

— Я уезжаю в отпуск. В Южную Африку. Улетаю завтра рано утром.

— Если в этом есть какая-то система, — сказала Ханна, — ну, я имею в виду, если в этом замешаны цифры и расстояния между городами, которые складываются в определенную закономерность..

Нильс нерешительно попытался ее перебить:

— Но мы же не имеем никакого отношения к расследованию.

— Вы думали над этим?

— Над чем?

— Над закономерностью. Может быть, мы сможем ее установить.

Нильс подошел к окну и взглянул на темные улицы.

— Вы имеете в виду — предотвратить следующее убийство?

— Мне, конечно, понадобится вся имеющаяся информация, но у вас наверняка есть материалы дела.

Нильс думал. О Катрине.

— Как я уже сказал…

— Вы не имеете никакого отношения к расследованию. Я поняла. Извините за беспокойство, Нильс Бентцон.

— Ничего, все в порядке. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, любимый.

Она положила трубку.

25

Аэропорт Каструп, Копенгаген, четверг 17 декабря

Один из старейших гражданских аэропортов в мире, занимающий большое поле под Копенгагеном. Лучше всех в Европе переживший Вторую мировую войну. Пока остальные аэропорты рушились под бомбами, Каструп что-то оберегало. Провидение? Случай? Политика сотрудничества тогдашнего правительства с оккупантами?

— Вы сказали, международный терминал?

— Да, спасибо. Терминал 3. Я наверняка опаздываю.

Резкое зимнее солнце никогда не поднималось выше отметки, с которой било автомобилистам прямо в глаза. Нильс надел темные очки, предназначавшиеся вообще-то для Африки, и посмотрел в них на небо: красивое, ясное, глубокое голубое небо. В воздух как раз взлетал большой аэробус, и Нильс попытался подавить нарастающую тошноту. Каждый год более двухсот шестидесяти тысяч самолетов взлетают и садятся в Каструпе. Миллионы людей улетают отсюда или прилетают сюда. Нильс читал об этом и знал статистику. Он знал, что должен был облегченно вздохнуть, выйдя из такси, потому что самая опасная часть пути осталась позади. Но все его многие знания не имели никакого терапевтического эффекта, скорее наоборот.

— Вам повезет, если удастся сразу улететь, — сказал таксист, останавливая машину. — Мой двоюродный брат должен был еще вчера лететь в Анкару, но до сих пор сидит тут и ждет.

Нильс молча кивнул, уставившись на выросшее перед ним здание в форме крыла из стекла и алюминия. Климатический саммит привел к массовым задержкам рейсов: на одиннадцать дней его работы Каструп стал главным мировым транспортным узлом. Однако, насколько Нильс понял из интернета, на его самолет форум никак не повлиял. Большинство глав государств уже прибыло, а некоторые даже успели улететь обратно.

* * *

Уже в зале отлетов Нильс начал потеть. Он зашел в туалет, проглотил несколько таблеток и плеснул себе в лицо холодной воды. Из зеркала на него глянуло заметно побледневшее, измученное лицо с блуждающими расширенными зрачками.

— Are уou okay, mister?[36]

Нильс увидел в зеркале его отражение. Маленький толстенький южноевропеец с вежливым лицом.

— Iʼm fine, thank you.[37]

Толстячок не двигался с места. Всего несколько мгновений, но достаточно долго для того, чтобы Нильсу захотелось попросить его перестать таращиться. Наконец он ушел.

Еще воды. Нильс пытался взять под контроль свое дыхание, и ему бы это удалось, если бы не новый голос, на этот раз из громкоговорителя:

— Последнее предупреждение для пассажира Нильса Бентцона, вылетающего в Париж рейсом авиакомпании SAS в 8.45. Просим вас срочно подойти к выходу номер одиннадцать.

Пересадка в Париже, конечно, тоже не упрощала дела. Ему придется пройти через этот ад дважды.

Он закрыл глаза и попробовал сменить тактику. До сих пор он пытался делать вид, что ничего особенного не происходит, пытался забыть о том, что он в аэропорту. Это ему не удалось, так что теперь он решил попробовать прямо противоположное: осознать свое присутствие, сосредоточиться на нем. Быть осторожным. Пустить страх внутрь и побороть его с помощью здравого смысла и статистики: миллионы людей постоянно находятся в небе. Господи ты боже, он должен просто сделать то же самое, что постоянно делают они: сесть в самолет, выпить кофе, посмотреть фильм, может быть, даже немного вздремнуть. Принять мысль — и даже, может быть, насладиться ею, — о том, что мы все умрем. Это не помогало. Он боялся не самолета или смерти. Ему не нравилось само перемещение в другую точку пространства.

Он вытер лицо салфеткой, сделал глубокий вдох и постарался взять себя в руки. Потом вышел из туалета и направился к своему самолету. Проходя сквозь почти пустой зал отлетов, он представлял себе осужденного на смертную казнь, делающего последние шаги к виселице. Нильс подумал, что предпочел бы казнь полету на самолете.


— Спасибо. Приятного полета.

Исполненная уверенности стюардесса профессионально улыбнулась, пропуская его в самолет. Никто не обратил на него особого внимания, никто не бросал осуждающих взглядов из-за того, что он опоздал. Все были заняты своими делами. Нильс отыскал свое место и уселся. Какое-то время он просидел смирно, разглядывая спинку сиденья впереди. Все шло неплохо, он контролировал ситуацию, дыхание было нормальным. Может быть, таблетки наконец-то подействовали.

Но тут он заметил свои руки, лежавшие на коленях.

Они выглядели так, как будто их ударило и продолжало бить током. Он чувствовал, как спазмы медленно поднимаются по его рукам к плечам и дальше к грудной клетке и диафрагме. Звуки вокруг исчезли. Он растерянно осмотрелся в салоне. Маленькая девочка лет пяти глазела на него, сворачивая шею, полная детского восхищения. Ее губы шевелились, а потом он вдруг смог расслышать и слова:

— Мама, что делает этот дядя?

Он видел, как молодая мама шикнула на девочку: занимайся своими делами и не лезь в чужие.

Нильс поднялся со своего места. Он должен отсюда выбраться. Сейчас же.

Казалось, что его вот-вот стошнит; он снова ужасно вспотел. Нильс проковылял между рядами кресел, как будто был сильно пьян и пытался это скрыть. Он старался сохранить достоинство, хотя это было практически невозможно.

— Вы не можете сейчас выйти из самолета. — Улыбка той самой дружелюбной стюардессы стала натянутой.

Нильс продолжал идти. Самолет дрожал, мотор был заведен.

— Вы не можете…

Она обернулась. Сзади ей на помощь спешил стюард.

— Простите, пожалуйста, вы не можете выйти сейчас из самолета.

— Я полицейский.

Нильс продолжал идти. До двери оставалось всего несколько метров.

— Вы меня слышите? Я прошу вас вернуться на свое место.

Стюард остановил Нильса, без спешки, с заслуживающим восхищения спокойствием. Нильс грубо оттолкнул его и схватился за ручку.

— Послушайте… — снова стюард, и по-прежнему спокойно.

Нильс достал свое полицейское удостоверение.

— Полиция. Мне нужно выйти. — У него дрожал голос. Кто-то шепнул стюардессе:

— Ты позовешь капитана?

— Мне нужно выйти! — заорал Нильс.

Стало совсем тихо. Взгляды всех пассажиров были прикованы к Нильсу. Стюард тоже смотрел на него, кажется, в его взгляде даже мелькнуло сострадание.

Он кивнул.

* * *

Колесики на тележке сидели криво, так что Нильсу приходилось прилагать усилия, удерживая ее верный курс. Он выругался про себя. На то, чтобы добыть чемодан из самолета, ушла вечность. Взгляды сотрудников багажного отделения были весьма красноречивы, они никак не пытались скрыть недовольство тем, что он добавил им лишней работы.

Наконец Нильс сдался, бросил тележку и взял чемодан в руку. Потом сел за столик и выпил пива.

Сиденье неудобное, тошнота так и не прошла. Ему не хотелось напиваться, он просто хотел чуть взбодриться. Лучше б он умер. Почему он не мог остаться в самолете? Надо было позвонить Катрине, но стыд не давал ему это сделать.

Новый стул, на этот раз поудобнее. Нормальное сиденье, рассчитанное на то, чтобы ждать в нем чего-то. Нильс не помнил, как он сюда пересел. В руке у него был телефон. «Катрине, любимая, я не сдаюсь».

Придется обойтись смс.

Он взглянул в громадное окно. 737-й Боинг непринужденно взлетал в воздух.


Прошло полчаса, может быть, больше. Самолеты садились и взлетали. Люди прилетали и улетали. Нильс рассматривал бизнесменов, туристов, чиновников, участников климатических переговоров, политиков, журналистов, представителей разных организаций по охране окружающей среды. Некоторые уже заранее выглядели уставшими и печальными, другие были полны надежд. Но все они двигались. Перемещались из одного места на Земле в другое.

Он же просто сидел на месте.

Наконец он поднялся и пошел в очередь к стойке Alitalia. Он не думал, мозг его был полностью отключен, вся информация оттуда была удалена, все размышления о путешествии, все тщательно продуманные приготовления, вся статистика. Зачем ему теперь все это? Какая ему от этого польза?

— Excuse mе, are you Italian?[38]

Нильс и сам был удивлен не меньше, чем тот молодой человек, с которым он заговорил.

— Yes.

— Can you make a phonecall for те? Itʼs urgent.[39]

Нильс не дал ему времени на ответ, а сразу набрал номер и протянул ему телефон.

— Ask for Tommaso di Barbara. Tell him to fax everything he has on the case, to Niels Bentzon. This number.[40] — Нильс указал на номер на своей визитке.

— But…

— Everything![41]

26

Главное управление полиции, Копенгаген

— Нильс? Ты же собирался в отпуск, разве нет?

Анни подняла голову от монитора. В голосе сквозило удивление, а по виду и не скажешь.

— Пришлось его немного отложить, — ответил Нильс, разводя руками. — Ну что, ты вроде сказала, что получила?

— Что?

— Факс из Венеции.

— А, да, — сказала она, вставая с места.

— Ты сиди, сиди. — Нильс попытался ее остановить. — Я сам заберу.

Она проигнорировала его слова и пошла рядом с ним. Нильс почувствовал досаду. Любопытство Анни было легендарным и вообще-то не лишенным шарма — но сейчас оно совсем не к месту.

В здании сегодня пустынно. Открытые офисные пейзажи, плоские мониторы, эргономичные кресла и новые дорогие скандинавские столы с опускающейся и поднимающейся столешницей напоминали скорее рекламное агентство, чем полицейский участок. Но такая ли уж большая между ними разница? Нильс вдруг в этом усомнился. Выражения «забота об имидже», «брендинг» и «коммуникативная ценность» звучали на их встречах чаще, чем старые добрые полицейские термины. Шефы стали звездами. Инспектор полиции мелькал на экранах так часто, что с ним могли соперничать только эстрадные сатирики и шоумены. Нильс знал, почему: полиция стала одной из самых важных зон политической борьбы в обществе, об этом говорят многочисленные исследования. Полицейская реформа 2007 года собрала больше прессы, чем все предыдущие реформы налоговой системы вместе взятые. Каждый заштатный третьеразрядный политик, которому его политтехнолог нашептал на ухо, как важно отметиться в дебатах об общественных ценностях, в любой момент мог отбарабанить свою четкую позицию по полиции, даже если его знакомство с работой полицейских ограничивалось просмотром пары серий «Полиции Майами» или его датского аналога.

— Ты подожди, подожди, сейчас сам поймешь, — сказала Анни, открывая дверь в компьютерную комнату и глядя на него в предвкушении. — Я никогда ничего подобного не видела.

Компьютерная комната не очень-то оправдывала свое название. Более того, это было едва ли не единственное помещение во всем участке — кроме разве что туалетов, — в котором вообще не было компьютеров. Что стало предметом постоянных шуток. Но здесь были принтеры, факсы, ксероксы и тот особый запах химикатов, озона и тонерной пыли, который, вне всяких сомнений, всего за несколько минут мог довести любого до тошноты и головной боли.

— Ну вот, смотри. — Она указала в сторону факса. — Это же целый телефонный справочник!

Нильс посмотрел туда, куда она указывала. Он сам не знал, что ожидал увидеть, но уж точно не кипу бумаг в несколько сотен страниц.

— Что это такое? — спросила Анни, изо всех сил стараясь, чтобы ее вопрос прозвучал как бы между прочим.

— Это материалы дела.

— Ну да, но это же не просто какое-то рядовое дело. — Она подавила улыбку. — Это как-то связано с саммитом?

— Да, связано. — Нильс серьезно посмотрел на нее и подумал, что чем бы ни закончился климатический саммит, к какому бы результату ни привели старания мировых лидеров спасти Землю от катастрофы, все это окажется не зря. Не будь климатического саммита, Нильсу ни за что не удалось бы сейчас так ловко нейтрализовать свою секретаршу.

— У нас есть какая-нибудь коробка? — спросил он, озираясь вокруг.

Анни протянула ему коробку из-под бумаги для принтера. Он молча взял ее, чувствуя угрызения совести: скоро без материнской заботы Анни он будет вообще как без рук. Нильс сложил в картонку присланные материалы, успев мельком увидеть несколько фотографий. Снимки с судмедвскрытий. Странные отметины на спинах. Список убитых. Китай и Индия.

— Ну и платье у нее. Они же завтра прилетают, да?

Взгляд Анни был направлен на маленький телевизор, на экране которого Барак и Мишель Обама выходили из Борта номер один в каком-то месте земного шара. — Ничего себе задница. Это сексуально?

Она вопросительно смотрела на Нильса.

— Для тех, кому такое нравится, — вполне.

Мишель Обама привычно махала рукой с трапа самолета. Кому это она машет, интересно? Огромной толпе охраны, что ли? Барак Обама ступил на взлетно-посадочную полосу и подал руку лысому человеку, наверное, американскому послу в той стране, куда они прибыли. Нильс не сводил взгляда с Обамы. На широко улыбающемся лице президента был налет грусти, Нильс заметил это еще тогда, когда впервые увидел его по телевизору в дебатах с Хиллари Клинтон. Следы печали, осколок кривого зеркала. Он сомневается в своем проекте. Сомневается не в том, есть ли у него силы на то, чтобы улучшить мир, но в том, готов ли мир улучшаться.

* * *

Выходя из компьютерной комнаты, Нильс с удивлением увидел, что в кабинете Соммерстеда горит свет. Он опустил коробку с полученным факсом на пол и задвинул ее ногой под стол, чтобы скрыть от посторонних глаз. Индия и Китай, два последних убийства в венецианском списке. Террорист ведь, кажется, побывал в том числе и в Индии?

— Осторожнее, — предупредила его Анни. — С ним сегодня шутки плохи.

— А когда они с ним хороши?

Нильс постучал и вошел, не дожидаясь ответа. Соммерстед был в верхней одежде и выглядел так, будто что-то разыскивал.

— Да? — сказал он, не глядя на Нильса. — Я ухожу.

Тон был угрожающим. Так говорит перегруженный делами человек, который давно не может выспаться и в голове у которого безостановочно прокручиваются сценарии катастроф, могущих случиться по его вине во время саммита.

— Я по поводу этого йеменца…

— Стоп! — Соммерстед предупреждающе вытянул вперед руку.

Нильс все-таки решил продолжить:

— Я случайно увидел вчера рапорт. Там перечислены его недавние передвижения.

— Что? Нет.

Мыслями Соммерстед был где-то далеко, в «Белла-Центре», среди глав государств, за безопасность которых он отвечает головой.

— Это касается того дела из Интерпола.

— Бентцон… — Соммерстед вздохнул. Ни дать ни взять хищник, решивший дать своей жертве последний шанс. — Дело Хади глубоко конфиденциально — и тебя не касается. Меньше всего на свете нам сейчас нужна паника. Как ты себе это представляешь? Хорошенькое сочетание — особо опасные террористы в Копенгагене и мировые лидеры, собравшиеся на Дерьмострове.[42]

— Я не спец в этих тонкостях, — сказал Нильс, — это я признаю. Но у меня есть подозрение.

— Нет! — Соммерстед перестал пытаться сдерживать свой гнев и повысил голос: — Забудь об этом, Бентцон, мы сами этим займемся. Ты представляешь, сколько глав государств и правительств через пару часов будут сидеть в «Белла-Центре», рассчитывая на то, что я обеспечу им безопасность? Браун, Саркози! Полный комплект. Даже такой придурок, как Мугабе, не хочет получить пулю в лоб во время визита в Wonderful Copenhagen! Экстремисты, террористы, психбольные идиоты — все они только и ждут, когда я ошибусь.

— Но… — Нильс оставил уже надежду, однако все-таки попробовал вставить слово. Его грубо прервали:

— А теперь пресса ждет от меня ответа, почему мы заставили группу задержанных протестующих просидеть пару часов на голом асфальте. У двоих из них теперь воспаление мочевого пузыря. Видишь, чем мне приходится заниматься?

Соммерстед не стал ждать ответа, прошел мимо Нильса к выходу и исчез.

* * *

Нет, черт побери, нет! Нильс развернулся и пошел назад. Это не может быть простое совпадение. Индия. Бомбей. Нильс спорил сам с собой, возвращаясь в кабинет Соммерстеда. Он полицейский, его работа заключается в том, чтобы предотвращать и раскрывать преступления, а не в том, чтобы не создавать лишних проблем Соммерстеду. Свет в кабинете горел — мысль об общей ответственности за глобальное потепление не укоренилась пока в полицейском управлении Копенгагена. Нильс вошел в кабинет. Бумаги по-прежнему лежали на столе, Нильс подивился такой неосторожности Соммерстеда; наверняка это из-за стресса. Ориентировка на йеменца. Абдул Хади. Немного затемненная фотография, сделанная где-то в Вазиристане, горном регионе на границе Пакистана и Афганистана. Нильс не очень хорошо разбирался в международном терроризме, но знал, что Вазиристан — один из главных его очагов. «Братья-мусульмане», название повторялось в бумагах несколько раз; Хади как-то связан с ведущими членами «Братьев-мусульман». Насколько тесна это связь, точно не установлено, но существует подозрение, что Хади может быть потенциальным террористом.

Нильс поднял глаза. Никто за ним не следил, все взгляды прочно прикованы к действу в «Белла-Центре».

Он продолжал перелистывать страницы. «Братья-мусульмане». Нильс пробежал глазами страницы: религиозно-политическая ассоциация, основанная Хасаном Аль-Банна в Египте в 1928 году. Целью было превратить Египет в государство, построенное по строгим исламским законам по образцу созданных ваххабитами на Аравийском полуострове. Официально декларируют отказ от насилия, однако деятельность ассоциации в Египте неоднократно запрещалась, а один из ведущих членов ассоциации, ныне покойный Сейид Кутб, отбывая в пятидесятые годы тюремный срок, написал книгу «Вехи на пути», которая рассматривается сегодня как базовый учебник по исламистскому терроризму. Правая рука Усамы бен Ладена, один из лидеров Аль-Каиды врач Айман аз-Завахири тоже начал свою террористическую карьеру именно в «Братьях-мусульманах». Ассоциация со времени своего основания и до сегодняшнего дня продолжает оказывать огромное влияние не только на Египет, но и на значительную часть исламского мира. Она была связана с многочисленными террористическими актами и открыто поддерживала террористические удары по Израилю, который считала и продолжает считать своим главным врагом. Исламистское движение Хамас, правящее в секторе Газа, тоже отпочковалось от «Братьев-мусульман». Широкую известность «Братья-мусульмане» получили после содействия убийству египетского президента Анвара Садата 6 октября 1981 года, совершенному в качестве мести за то, что в 1978 году Садат пожал руку ненавистному израильскому лидеру Менахему Бегину и подписал официальный мирный договор с Израилем.

Нильс перестал читать и стал листать документы дальше. Вот и то, что он ищет: передвижения Абдула Хади до того, как ему удалось ускользнуть от полиции в Швеции. В наблюдениях, конечно, были темные пятна, но не так много и не такие уж большие. Нильс отмечал все. Вроде бы Абдула Хади видели в шведском поезде. Что ему понадобилось в Швеции? Была ли Швеция конечным пунктом назначения, или он собирался ехать дальше? Ранее он прилетел из Брюсселя, предварительно успев — как предполагалось — побывать в Индии. Нильс только диву давался. Каким образом человек, состоящий в международном розыске, может свободно разъезжать по всему миру в свое удовольствие? Не секрет, конечно, что процедура прохождения контроля безопасности оставляет желать лучшего — может быть, об этом не заявляли во всеуслышание, но полиции об этом было известно. Несмотря на заметное улучшение контроля в большинстве мировых аэропортов (сканирование сетчатки глаза, сличение отпечатков пальцев, более жесткие требования к паспортам и удостоверениям личности), террористы все равно всегда идут на шаг впереди. Или дело просто в том, что их очень много, так что лови не лови, а часть все равно ускользает?

Нильс обнаружил, что разговаривает вслух.

— Что ты делал в Индии? — пробормотал он.

Никакого ответа. Хади смотрел на него с фотографии. Нильс видел такие взгляды раньше. Так смотрит человек, нажимая спусковой крючок.

— И что тебе понадобилось в Дании?

27

Кристиансхавн, Копенгаген

Светофор на Амагерброгаде не работал.

Нильс простоял целую вечность на красный свет и понял, что светофор неисправен, только когда водитель машины за ним начал гудеть, а потом объехал машину Нильса, показал ему средний палец и умчался прочь. Нильс набрал номер и приложил телефон к уху. Судя по голосу Ханны, он ее разбудил.

— Это Нильс Бентцон. Можно я к вам заеду?

— Сейчас?

— Я получил по факсу досье со всеми подробностями дела. Сразу предупреждаю, это досье внушительных размеров.

— Вы разве не собирались в отпуск?

— Даже более чем внушительных размеров. Там есть все детали, как вы и просили.

Пауза. Нильс хотел продолжить, но тут она спросила:

— Я успею сходить в душ?

— Я приеду через час.

Он положил трубку. Представил себе Ханну под душем. Интересно, она для этого и задавала свой вопрос? Нильс доехал до площади Кристмаса Мюллера, часть ее перекрыла пара сотен зеленых, и похоже было, что дело идет к несанкционированной демонстрации. Было холодно. Демонстранты проходили совсем близко от машин. «Последний шанс спаси планету!» было написано на одном плакате, «Сейчас или никогда» — на другом. Коробка с бумагами стояла рядом с Нильсом на переднем сиденье, и он открыл ее свободной рукой. Убористо заполненные страницы со всей информацией о жертвах, местах преступлений, времени совершения убийств. Фотографии жертв. Фотографии странных татуировок на их спинах. Нильс ничего не знал о татуировках, но эти казались очень необычными. Зачем убийце тратить время на такие сложные рисунки на спинах своих жертв? Томмасо сказал, что там были цифры, но никаких цифр Нильс не видел, скорее это было похоже на абстрактный узор.

Наконец-то в растущей толпе наметилась брешь. Нильс переехал площадь и двинулся дальше в город, в сторону площади Кристиансхавнс Торв. У него перед глазами стояли татуировки, они словно окопались в его голове и не собирались никуда оттуда деваться. Вдруг — совершенно не собираясь этого делать — Нильс резко развернул машину, поехал в противоположном направлении и свернул налево, на Принсессегаде.


Христиания,[43] Копенгаген

Салон «Тату Арт» нашелся на своем обычном месте. Нильс никогда не заходил внутрь, но был хорошо знаком с устройством Христиании: как и большинство копенгагенских полицейских, он неоднократно участвовал в патрулировании и арестах на Пушер-стрит.[44] Он остановился, глядя по сторонам. Пара пьяных гренландцев выписывали круги по площади у кафе «Немоленд». Дворняги с любопытством наблюдали за Нильсом.

У Нильса было неоднозначное отношение к Христиании. В принципе он был настроен вполне положительно, ему нравилось, что группа миролюбивых хиппи почти сорок лет назад захватила заброшенные военные казармы и поставила здесь социальный эксперимент. Вольный город в центре мегаполиса, деревня, окруженная Копенгагеном. Альтернативный образ жизни. Именно в Христиании он пережил самые яркие моменты своей службы, будучи молодым полицейским, именно здесь он встречал самую искреннюю отзывчивость. Где еще в мире тебя могут пригласить выпить рождественского пива и заесть его традиционным рождественским рисовым десертом в четыре часа утра в июле?

Но за последние десять лет все порядком изменилось. На рынке наркотиков обосновались банды рокеров и мигрантов. Невинность хиппи-времен сменилась жесткой наркопреступностью, главари были настоящими гангстерами и гребли деньги лопатой. Насилие и угрозы превратились в обыденность. Апофеозом стал май 2006 года, когда банда наркоторговцев цинично убила девятнадцатилетнего парня за пределами Христиании. Сам Нильс не имел отношения к этому делу, но его коллеги были глубоко потрясены, они редко встречались с такой нечеловеческой жестокостью. Парню хладнокровно ломали череп дубинками и металлическими прутьями, это была казнь, наглая ликвидация, призванная напугать и послужить уроком остальным. Это дело заставило Нильса изменить свое мнение о Христиании. Эксперимент вышел из-под контроля.

* * *

— Подожди минут пять, пожалуйста, я сейчас приду. Татуировщик приветливо кивнул приготовившемуся ждать Нильсу. Тот окинул его взглядом и подумал, что татуировщик похож на монстра: огромные разноцветные узоры покрывали все тело и значительную часть лица. Мускулы торса, казалось, вот-вот разорвут тесную майку. В носу и нижней губе у него были вставлены кольца.

— Хочешь кофе? — Из-за пирсинга в губе он слегка шепелявил.

— Да, пожалуйста. Просто черный кофе. Татуировщик исчез где-то в подсобке, предоставив Нильса самому себе.

В салоне было хирургически чисто, он напоминал приемную врача. Все стены увешаны фотографиями людей в татуировках. Драконы, змеи, женщины, абстрактные орнаменты. На многих плакатах внизу были японские — или китайские — иероглифы.

— Считается, что в Японии занимались татуировками больше десяти тысяч лет назад. Круто?

Татуировщик вернулся и протянул Нильсу чашку кофе.

— Они назывались айны. Делали татуировки на лицах.

Нильс смотрел на него ободряюще.

— Найдены даже китайские мумии с татуировками. Так что нельзя сказать, что это какая-то кратковременная мода, — он рассмеялся.

— Техника всегда была одинаковой?

— Ну нет, техника все время развивалась. В некоторых древних культурах просто втирали пепел в открытые раны. Викинги использовали розовый боярышник. Красота ведь стоит жертв, — опять высокий шепелявый смех.

Нильс вежливо улыбнулся.

— А как это делают сегодня? Чисто технически?

— Смотри, — он кивнул на машинку для татуировки, — иголка закреплена в этой трубке. Когда машинка включается, иголка движется вверх-вниз со скоростью примерно тысяча раз в минуту. Круто, да?

— И что она впрыскивает внутрь?

— Она ничего не впрыскивает. Внутрь вводятся чернила разных цветов. Тату-пигменты состоят из воды, глицерина и крошечных кристаллов. Это разноцветные инородные тела.

— Как-то не слишком полезно…

— Что, испугался? — Он криво усмехнулся. — Твой кофе тоже не очень-то полезный.

— И что, это действительно инородные тела?

— Иногда возникают проблемы, когда организм пытается отторгнуть кристаллы, и это вряд ли очень приятное ощущение. В редких случаях пигменты могут пройти в лимфатические протоки, оттуда в лимфатические узлы и затем в кровь. Но соmе оn.[45] Я никогда с таким не сталкивался, а я уж знаю, о чем говорю, — он задрал майку и показал впечатляющую — и наводящую ужас — голову дракона. — Хочешь такую? Девок это заводит.

— Нет, спасибо. Я хочу, чтобы ты кое на что взглянул.

Татуировщик удивленно смотрел на Нильса, пока тот доставал фотографию из факса.

— Что это? — Он с интересом уставился на спину жертвы. — Так ты такую хочешь?

— Ты можешь что-то сказать об этой татуировке?

— Что сказать?

— Что это за узор? Что на ней изображено? Как это сделано? Сколько времени на нее понадобится?

Татуировщик молча рассматривал фотографию.

— Идем.

В подсобке царила совершенно иная атмосфера, комната походила на пристанище наркомана. Повсюду валялись иголки и пепельницы, на грязном столе стояла наполовину опустошенная бутылка виски. Спящий в своей корзинке щенок проснулся и с любопытством взглянул на Нильса.

— Не хочешь купить? Это американский стаффордширский терьер. Не смотри, что он пока такой милый, через полгода он сможет убить взрослую лошадь.

— Фотография, — напомнил Нильс, чтобы вернуть собеседника к теме разговора.

— А, да, — тот сел за шаткий столик и включил настольную лампу. — Говорю же, чего мне только не приносят и не просят нарисовать. Недавно один чувак приволок фотку пилотки своей телки. Хотел, чтобы я наколол ее на его члене, чтобы он всегда видел пилотку, когда дрочит.

Нильс кашлянул. Татуировщик уловил намек и замолчал, продолжая рассматривать снимок.

Нильс наблюдал за ним, ожидая хоть какой-то реакции, но ее не было. Ничего не происходило. Татуировщик продолжал молчать.

— Что скажешь? — спросил Нильс.

— Откуда это у тебя? — Он не отводил глаз от фотографии, даже когда наконец заговорил.

— Ты можешь сказать, что на ней изображено? Никакого ответа. Нильс не сдавался:

— Что это?

— Понятия не имею, но…

— Но что? — Нильсу было все сложнее скрывать раздражение. — Объясни, в чем дело. Сколько времени потребуется на то, чтобы сделать такую татуировку?

Татуировщик наконец-то поднял голову и взглянул на него.

— Ты не врубаешься. Это не татуировка. Я не верю, что это тату.

— Не татуировка?

Он покачал головой и поднялся:

— Нет, слишком тонкие линии. И очень много белой краски, которой мы практически никогда не пользуемся.

— Но что же это, если не татуировка?

Он только пожал плечами. Это уже не его проблемы.

28

Эльсинор

Впереди одиноко и покинуто простирались скованные морозом поля. Деревья на горизонте напоминали скелеты. Взрыв серого. Красивое зрелище для меланхоликов. И ужасно тоскливое для остальных — им остается только сбежать отсюда, как, например, сделала Катрине.

Дорога была свободна, никто не мешал, и Нильс ехал быстро. Свернул с шоссе на гравиевую дорожку, припарковался на этот раз у самого дома и вышел из машины, прихватив коробку.

Он сразу же увидел Ханну на мостках. Она стояла на том же месте, что и в прошлый раз. Он подошел к ней, но она не обернулась, хотя не могла не слышать его шагов.

— Вы же собирались уезжать?

— Я отложил поездку. Поймали что-то?

— В этом озере нет рыбы, — она обернулась и взглянула на него. — Хотя и утверждается, что ее здесь полно.

— Но она не клюет?

Она покачала головой.

— Наверняка ее отпугивает запах. — Ханна подняла руку с сигаретой. — Но рыбалка — просто одно из звеньев общего плана.

— Какого плана?

— Заниматься только тем, чего я никогда не делала, пока мой сын был жив.

Никаких слез в голосе. Ее лицо совсем не изменилось, когда она произносила эти слова, и это его напугало. Он знал, что когда такие холодные и сдержанные люди все же взрываются, это заканчивается плохо. Часто они пытаются увлечь за собой в бездну кого-нибудь еще — это было ему знакомо не понаслышке.

* * *

— Я знаю, здесь холодно, — сказала она, поворачивая ручку термостата. — Это были едва ли не последние слова Густава перед отъездом в Канаду: «Мы должны, в конце концов, разобраться с отоплением». Сказал — и уехал.

В рассказе не было никакой горечи, сообщила, и все.

— Так что, вы привезли мне кучу убийств?

— Да.

— Не слишком крепкий?

— Кофе? Нет.

— Я всегда пью такой, как смола.

Нильс открыл коробку и осторожно выложил на стол все до единой страницы.

— Это все из Венеции?

— Да, от Томмасо Ди Барбара. Полицейского, с которым вы разговаривали. Он прислал это сегодня утром, — Нильс уселся за стол.

— Вы уже читали?

— Проглядывал. Это скрупулезная подборка всех известных фактов о жертвах. Их жизнь, их поведение, их поступки. Ну и, конечно, их смерть: время, место, обстоятельства. Здесь… — Нильс бросил взгляд на последнюю страницу, — двести двенадцать страниц жизни и смерти. Что-то переведено с итальянского на английский гугловским переводчиком, но не все.

— Отлично, — она усмехнулась.

— Но сначала посмотрите вот на это. — Нильс вытащил из кипы бумаг фотографию спины жертвы и положил ее перед Ханной.

— Что это?

— Спина Владимира Жиркова. У всех жертв есть отметина на спине. Татуировка или какой-то знак.

— Один и тот же знак?

— Мне кажется, да. Томмасо сказал, что это цифры, но нет, цифр там нет.

Ханна сощурилась — может быть, скептически, может быть, просто удивленно — и отыскала в одном из ящиков очки из магазина «Все по 10 крон». «+ 1,5» — сообщающая об этом этикетка по-прежнему была приклеена к оправе. Поднесла к глазам фотографию.

— Вы уверены, что такая метка есть абсолютно у всех?

— Да. Вот другой пример — спина Марии Сайвы из Перу. Убита 29 мая этого года.

Он положил фотографию Марии Сайвы на стол, рядом с фотографией Владимира Жиркова. Несмотря на то, что снимки были темные и грязные, рисунок просматривался четко.

Ханна держала в руках лупу, появившуюся из того же ящика, что и очки, — вместе с запахом марихуаны, который сложно с чем-то спутать.

Нильс рассматривал Ханну, пока она изучала фотографию. Линия носа, маленькие, почти невидимые волоски на шее. Взгляд Нильса блуждал, и Ханна провела свободной рукой по горлу, как будто заметила, что он на нее смотрит. Проходили секунды, может быть, даже минуты. Нильс нетерпеливо поерзал на стуле. С озера доносилось гоготание лебедей.

— Ну что, вы что-то видите?

— Это просто невероятно, — сказала она, не глядя на него, и закурила — явно машинально.

— Что?

— Кто это сделал? — спросил она, выпуская дым. — Убийца?

Нильс придвинулся поближе.

— А в чем дело?

Она проигнорировала вопрос. Очевидно, ответ нужно было заслужить. Нильс собирался его повторить, но тут она забормотала вслух:

— Иврит, арабо-индийский, урду, деванагари…

Нильс уставился на нее, пока она продолжала монотонно шептать:

— Месопотамский, двадцатиричная система, кельтские цифры, иероглифы, иератические цифры, вавилонские цифры…

— Ханна, — Нильс повысил голос, — что происходит?

— Это просто цифры. Цифры, цифры и цифры.

— Где?

— Он прав. Тот, с кем я разговаривала.

— Томмасо?

— Это число. Число 31. Владимир Жирков.

— 31?

— Это число 31, написанное в разных системах исчислений! Крошечные цифры. Похожи на маленькие кровоизлияния под кожей. Как будто кровеносные сосуды образовали число 31.

— Как это возможно?

Она пожала плечами.

— Я же не дерматолог. Но… — Она тут же передумала и запнулась.

— Что — но?.. — нетерпеливо спросил Нильс.

— Я знаю, что поверхность всех кровеносных сосудов сливается в так называемый однослойный эпителий. Он называется эндотелий.

— Есть вообще что-то, чего вы не знаете? Простите. Давайте дальше.

— Ну, опять же, я, конечно, не эксперт, но если эндотелий повреждается, кровь вступает в контакт с другими клетками и тканями и… — Она снова запнулась. — Нет, я не могу сказать ничего определенного, я и так толком не знаю, о чем говорю. Я не представляю, как могли образоваться эти цифры.

— И вы уверены, что там написано 31?

— Абсолютно. Я знаю некоторые из этих систем исчислений.

— И это одно и то же число? 31?

Она не отвечала, снова изучая фотографию.

— Ханна?

Наконец она кивнула.

— 31. Только 31.

— Хорошо, а другая? — спросил Нильс. — Из Перу. Мария.

Ханна внимательно изучила спину Марии Сайвы.

— Здесь 6. Цифра 6, написанная в сотнях разных систем исчислений. Тех, которые используются в наши дни, и тех, которыми пользовались в дальних уголках земного шара в древности или на заре времен. Снимки не очень четкие, так что бывает нелегко разобрать, но вот здесь, например, — она достала из коробки еще одну фотографию, — написано число 16 в бесконечном количестве вариантов. Я узнаю иератическую систему.

Нильс взглянул на фотографию и пролистал бумаги:

— Джонатан Миллер. Американский исследователь, найден на станции Мак-Мёрдо в Антарктиде 7 августа этого года. Но… — Нильс отложил спину Джонатана Миллера в сторону, не зная, что сказать. — Сколько вообще существует систем исчислений?

— Во все времена и во всех культурах у людей существовала потребность в подсчете. Чтобы систематизировать мир. Установить перспективу. Греки, римляне, египтяне, индийцы, арабы, китайцы. У всех них — и задолго до них — были свои системы исчисления. Множество разных вариантов. Были найдены даже кости, относящиеся к каменному веку, на которых есть маленькие царапины, изображающие цифры. Месопотамская клинопись, датированная примерно 2000 годом до нашей эры. Сначала цифры использовали только для подсчета, но потом поняли, что они являются символами.

— Являются символами? Или их превратили в символы?

— Курица или яйцо? — Она пожала плечами. — Придумываем ли мы системы исчисления, или они уже существовали до нас? И если два плюс два еще до появления человека равнялось четырем, кто создал систему? Для пифагорейцев цифры были ключом к космическому закону, символами божественного мирового порядка.

— Неплохо.

— Новалис считал, что Бог может проявлять себя в математике, точно так же, как и других науках. Аристотель говорил о том, что цифры не только обозначают множество, но и таят в себе определенные качества, он называл это качественными числовыми структурами. Нечетные числа он считал мужскими, четные — женскими. Другие греки говорили о духовных числах.

Кот запрыгнул на стол, но Ханна быстро столкнула его обратно на пол, продолжая при этом говорить:

— Математика полна загадок. Загадок, которые могут решить наши проблемы. Густав именно это имел в виду, произнося ту фразу, которая привела вас ко мне.

— Что мир спасет математика.

— Подумайте о том, чем сейчас занимаются в «Белла-Центре». Кривые, графики, числа. Числа и только числа. От правильного толкования чисел зависит, выживем мы или нет. Это вопрос жизни и смерти, каждый ученый это понимает. Именно поэтому Тихо Браге лишился носа на дуэли.

— Из-за чисел?

— Потому что он утверждал, что существуют так называемые комплексные числа, а его противник отказывался это признавать.

— И кто был прав?

— Тихо Браге. Но нос он все равно потерял.

Она дала ему время обдумать свои слова.

— Вы слышали об Аврааме Трахтмане? — Она не стала ждать ответа, продолжая: — Российский иммигрант в Израиль. В России он был профессором математики, но в Израиле никак не мог найти работу и в конце концов стал вышибалой. И вот, пока он пытался утихомирить распалившихся выпивших подростков, он решил одну из главных математических загадок нового времени: теорему о раскраске дорог. Вам это о чем-то говорит?

Она быстро дышала, как будто запыхалась.

— Не особо.

— Изначально она очень проста: представьте, что какой-то человек приезжает в незнакомый город, чтобы проведать друга, но при этом он не знает, где тот живет. У улиц в этом городе нет названий, но друг звонит и предлагает ему быть его телефонным проводником, командуя при этом только «налево» или «направо, «налево» или «направо». Может ли человек найти дом своего друга только по этим подсказкам, где бы этот дом ни находился?

— Ну, если ему повезет.

— Правильный ответ — да, сможет. Доказательства я, пожалуй, опущу. Вы знаете Григория Перельмана? Российского математика, который доказал так называемую гипотезу Пуанкаре?

— Ханна! — Нильс поднял вверх руки, как сдающийся ковбой.

Она вздохнула.

— Да-да. Извините.

Она отодвинула стул назад и глянула в окно на озеро, где показалась пара моторных лодок.

Нильс поднялся. Ему хотелось задать множество вопросов, но они беспорядочно толкались, мешая друг другу, так что он ничего не спросил. Молчание в конце концов прервала Ханна:

— Но почему у жертв на спинах эти числа? — Поначалу в ней говорил ученый, но потом ищейка взяла над ним верх: — И кто это сделал?

Она вздохнула, посмотрела на часы, перевела взгляд на кипу бумаг и улыбнулась.

— Вот уже почти час, как вы пришли, а мы даже не начали читать.


Дело об убийстве: Сара Джонссон

Лежащее на столе досье походило на громадный кирпич.

— И все это относится к делам об убийствах? — спросила Ханна, закуривая.

— Кажется, да. — Нильс откашлялся. — Сара Джонссон, сорок два года, Тандер-Бей.

— Это значит, что она была убита первой?

Нильс пожал плечами.

— Может быть. Не знаю. Пока это значит только то, что она первая в этом досье. Вот так она выглядела.

Нильс выложил на стол фотографию подстриженной под пажа женщины с грустными глазами.

— Смерть наступила 31 июля 2009 года. Так что нет, она не первая, перуанку убили в мае.

— Тандер-Бей? — переспросила Ханна, рассматривая карту мира.

— Это в Канаде, возле озера Верхнего. Одно из самых больших озер в мире.

Ханне потребовалось всего несколько секунд, чтобы отыскать Тандер-Бей и воткнуть булавку.

— Сара Джонссон работала врачом в больнице и жила одна. Не замужем. No kids.[46]

— Это написано по-английски?

— Часть по крайней мере. В том числе краткая справка о ней. Мне кажется, там и по-итальянски что-то есть.

— Ладно. Следующий. — Ханна стояла наготове, держа в руках следующую булавку.

— Тут есть еще информация о Саре. — Нильс просмотрел страницу. — Еще много всего. Вот это, кажется, некролог из местной газеты.

— Который раздобыл итальянец?

— Похоже. Здесь написано, что она закончила медицинский факультет Торонтского университета в 1993 году. Здесь есть еще интервью на английском.

— С Сарой Джонссон?

— Да. — Нильс полистал бумаги.

— А она красивая, — сказала Ханна, рассматривая фотографию. — Похожа на Одри Хепберн.

— Нет, интервью не с ней самой, а с кем-то, кто учился вместе с ней. С некоей Меган Райли.

— Зачем у нее брали интервью?

— Это похоже на запись. Может быть, это было радиоинтервью, в котором говорили о Саре Джонссон.

— И зачем итальянец это вам отправил?

— Хороший вопрос. Меган Райли характеризует Сару как anti-social. A bit weird. Difficult lovelife. Nice, but she never seemed to be really happy.[47]

— Бедняжка, — сочувственно сказала Ханна.

Нильс кивнул.

— Вот, посмотрите. Он даже раздобыл детскую фотографию Сары — если это она, конечно.

Ханна взглянула на фотографию шестилетней девочки, немного неуклюже сидевшей на качелях.

— А вот это похоже на записи разных врачей и психиатров.

— Разве такие документы не конфиденциальны? Их ведь итальянец не мог раздобыть сам?

— Ну почему, — возразил Нильс. — Мог, если был достаточно упорным.

Он просмотрел выписки. Часть из них была совершенно нечитабельна.

— Судя по всему, в 2005 году с Сарой что-то случилось. Она начала выказывать симптомы психической нестабильности. Панические атаки, расстройство сна, параноические тенденции.

— Там указана какая-то причина?

Нильс покачал головой и вернулся к бумагам.

— А, вот, подождите. Я, кажется, пропустил это в некрологе. Может быть, тут есть связь: в 2005 году ее уволили с работы из-за дела, получившего освещение в местной прессе.

— Что за дело?

— Здесь ничего об этом нет. Хотя стойте… — Нильс порылся в бумагах. — Вот, теперь я кое-что нашел. Газетная вырезка… — Нильс хотел было прочитать ее на английском, но статья оказалась слишком большой, так что он передумал.

— Что там написано?

— Что Сара Джонссон уволена с немедленным отстранением от должности за то, что использовала для спасения смертельно больного мальчика лекарство, не прошедшее клинические испытания. Мальчик выжил, но поскольку речь шла о принципе и дело вызвало значительную волну критики, у руководства больницы не оставалось другого выхода, кроме как уволить врача.

— Лекарство, не прошедшее клинических испытаний?

— Так здесь написано. Насколько я знаю, на сертификацию нового лекарства может уйти до пятнадцати лет, и Сара Джонссон, по-видимому, не могла так долго ждать. Поэтому она нарушила правила и спасла мальчика.

— Это имеет какое-то отношение к паранойе?

— Где врачебные заключения? — Нильс поискал среди бумаг. — Об этом здесь ничего нет. Написано только, что паранойя становилась все ярче и ярче и что в 2006 и 2008 годах Сара лежала в психиатрической больнице в Тандер-Бей. Тамошний психиатр, некий доктор Аспет Лазарус, характеризует Сару как «периодически полностью теряющую адекватность из-за страха, что кто-то преследует ее и хочет лишить жизни».

— Лишить жизни? Кто же хотел ее смерти?

— Неизвестно. Но он своей цели достиг, потому что 31 июля того же года Сара была найдена мертвой в собственной машине возле супермаркета «Собис». Полиция will not rule out…[48] — Нильс просмотрел страницу до конца и перевел: — Они не исключают убийства, но никаких обвинений по этому делу выдвинуто не было. Poison.

— Poison? Яд?

— Да.

— Больше там ничего не написано?

— Только то, что Сара Джонссон похоронена на кладбище Риверсайд в Тандер-Бей. В анонимной общей могиле.

— А как насчет метки на спине? Там что-то об этом есть?

Нильс снова опустил глаза на страницу, пролистал дальше.

— Нет, ничего. Хотя подождите. Вот выписка из протокола вскрытия. Skin eruption or bloodshot on the back.[49]

— Может быть, именно поэтому полиция подозревала, что ее отравили?

— Да, наверняка поэтому. Но теперь дело закрыли.

Ханна кивнула и затушила сигарету. Нильс поднялся с места, пересек комнату наискосок, остановился у глухой стены и обернулся.

— Я не понимаю, — сказал он, глядя на нее. — Зачем он собрал такое количество материалов?

— И почему он прислал все это вам?

Нильс снова уселся, плетеное кресло заскрипело в тишине.

— Ну что, продолжим? — спросил Нильс. — Вы видите во всем этом какой-то смысл?

— Давайте посмотрим на следующее дело. Открывайте свои Кумранские рукописи.

— Ладно. Вот убийство номер два согласно этой хронологии. Отправляемся на Ближний Восток.


Дело об убийстве: Людвиг Голдберг

На этот раз Нильс сел на полу и разложил вокруг материалы о Людвиге Голдберге, как рассыпанный пазл. Двенадцать текстовых кубиков, вместе составляющих картину жизни и смерти.

— Я думаю, так будет удобнее, — сказал Нильс, изучая бумаги.

— Что у нас есть? — спросила Ханна.

— Все. Судя по всему. Некрологи. Выдержки из дневника. Интервью. Что-то похожее на стихотворение. Но значительная часть этого на иврите. Он очень симпатичный, — он протянул ей фотографию Людвига Голдберга. Темные взволнованные глаза, интеллигентные очки, узкое приятное лицо.

— Что это? — спросила Ханна, указывая на размытые факсовые страницы.

— ЦАХАЛ. Армия обороны Израиля. Какие-то военные документы, кажется. Похоже, он сидел в тюрьме.

— Он не очень-то похож на солдата. Куда мне воткнуть булавку?

— Эйн Карем.

— Где это?

— Окраина Иерусалима.

Ханна подняла на него то ли удивленный, то ли уважительный взгляд.

— Вы много путешествовали?

— Порядком. В фантазиях.

Она улыбнулась, но он этого не заметил, будучи слишком занят полицейским рапортом:

— Людвиг Голдберг найден мертвым 26 июня этого года. Он лежал в… — Нильс прекратил читать и подтянулся на руках к другой части факса. — Давайте лучше начнем с некролога.

— Из газеты?

Нильс просмотрел страницу.

— Газета гимназии Шевах-Мофет в Тель-Авиве, в которой он работал учителем. Написано на довольно сомнительном английском.

— Или это просто итальянец сам занимался переводами, — предположила Ханна. — Или пользовался гуглом. Иногда получается очень забавно.

— Может быть. Он родился в 1968 году и вырос в кибуце Лахавот-Хавива, возле города Хадера. Семья украинского происхождения, его мать родилась в… — Нильс не стал даже пытаться произнести название вслух. — В общем, тут бесконечные описания того, где родились отец и мать.

— Семейные хроники очень популярны на Ближнем Востоке, — сказала Ханна и сухо прибавила: — Взять хотя бы Библию.

Нильс читал размытую часть факса, где слова местами невозможно было разобрать.

— Это действительно военные рапорты. Подозрения в гомосексуализме. — Нильс поднял взгляд. — Здесь так написано, без всяких комментариев. Судя по всему, он сидел в тюрьме за нарушение военного регламента.

— Какое именно?

— Подробностей я нигде не вижу. Но он просидел в военной тюрьме целый год, так что это, наверное, было что-то довольно серьезное. Здесь есть еще отрывок газетной статьи, напечатанной в «Джерузалем пост» в 1988 году, где Ариэль Шарон называет…

— Тот самый Ариэль Шарон?

— Подозреваю, что да. Ариэль Шарон называет Голдберга everything this country doesnʼt need.[50]

— Так что можно предположить, что его преступление получило широкое освещение.

Нильс кивнул.

— Что там есть о его смерти? Протокол вскрытия?

Нильс поискал среди бумаг.

— Нет, но тут есть кое-что другое, — сказал он. — Отрывок из речи Таляля Амара, произнесенной 7 января 2004 года в Бирзейтском университете в Рамалле и напечатанной в журнале «Тайм».

— Таляль Амар? Кто он такой?

Нильс пожал плечами.

— Он говорит: In the Middle East you never know what the future will bring, but after standing next to mister Rabin and mister Arafat while they shook hands in front of The White House, Iʼm quite optimistic. In fact my hope for the future was already born back in 1988 during the Intifada when a young Israeli soldier suddenly opposed orders and released me and my brother from an Israeli detention camp and thereby saved us from years in prison. I will never forget the look in the soldierʼs eyes while he released us. Until that day all Israelis were monsters to me. But from this moment I knew they are humans just like me.[51]

— Рабин и Арафат, — сказала Ханна. — Он говорит 0 соглашении в Осло. Но при чем тут Голдберг?

— Или при чем тут сам Таляль Амар?

— Он-то, похоже, как раз при чем, иначе «Тайм» не стал бы брать у него интервью и он не стоял бы перед Белым домом во время подписания соглашения. Скорее всего, он был одним из палестинских переговорщиков.

— Вот, тут есть кое-что о смерти Голдберга. — Нильс сначала прочитал бумагу про себя. — Unknown source,[52] так здесь написано. Я перевожу, как могу: «Несколько дней перед смертью Голдберг провел в Эйн Кареме, где гостил у семьи художников, Сами и Леи Лехаим. Голдберг не очень хорошо себя чувствовал, жаловался на боли в спине и пояснице и, по словам Леи, вел себя как параноик, утверждая, что за ним кто-то следит. Вечером 26 июня Голдберг вышел покурить. Он долго не возвращался, так что Сами Лехаим вышел посмотреть, что с ним. Голдберг лежал на щебневой дорожке перед домом, он был мертв».

— Там есть что-то о рисунке на спине?

Нильс поискал глазами.

— Я, по крайней мере, ничего не вижу. Причина смерти не указана, но речь шла об убийстве.

— Почему?

Нильс пожал плечами:

— Может быть, у него были враги?

Она улыбнулась:

— Наверняка это Шарон его убил. За то происшествие в 1988 году.

— 1988 год… — Нильс рассуждал вслух. — Что, если молодой израильский солдат, выпустивший Таляля Амара на свободу, был…

— Людвиг Голдберг.

Нильс кивнул. Одно мгновение — кажется, впервые за сегодня, — они смотрели друг другу прямо в глаза. Ханна сказала:

— Поэтому-то итальянец и прислал отрывок из речи Амара.

Нильс промолчал.

29

Перила веранды покрывал тонкий слой инея, Нильс выдыхал пар, превращающийся в маленькие облачка, и наблюдал за Ханной через окно. Она сидела за столом, склонившись над картой мира. Какой у нее красивый профиль. Она была в какой-то паре метров от него, но все-таки совсем в другом мире, потому что рассматривала двенадцать торчащих из карты булавок, двенадцать маленьких отметок. Нильс вернулся мыслями к тому, о чем они говорили несколько минут назад: за каждой такой булавкой скрываются Сара Джонссон или Людвиг Голдберг. Одна история, одна судьба, одна жизнь. Радости, горести, друзья, знакомые, родственники. Каждая булавка — это отдельное повествование, в котором есть начало, середина и внезапный ужасный конец.

Крупная утка на мгновение коснулась поверхности воды, но тут же взлетела, развернулась на сто восемьдесят градусов и взяла курс на юг, прочь от ледяной зимней Скандинавии. Нильс завистливо проводил ее глазами. Он обречен оставаться здесь, он заперт в этой необозримо-большой тюрьме. Что же за психологический изъян оказался его тюремщиком? Страх? Старая травма? Он снова посмотрел на Ханну, чувствуя в глубине души, что близок к разгадке. Она прикурила новую сигарету от старой, не отводя взгляда от карты.


Он вытащил заледеневшими пальцами телефон из кармана. Сообщение от Анни: не хочет ли Нильс поучаствовать в сдаче денег на подарок Сусанне из архива, ей в четверг исполняется пятьдесят. Они собираются сброситься на тренажер или спа-выходные в Гамбурге.

Катрине в его зашифрованных контактах фигурировала как «Любимая». Он набрал ее номер. You have called Kathrine, DBB architects.[53] Он слышал это сообщение по меньшей мере тысячи раз, но все равно дослушал его сейчас до конца. I am unable to take the phone right now, but I would be very pleased if you could leave me a message.[54] В конце она добавляла по-датски: «Мамочка, если это ты, просто оставь мне сообщение».

— Катрине. Это я. — Нильс сделал глубокий вдох. — Ты же видишь, что это я звоню. Я понимаю, что ты не хочешь со мной разговаривать. Я просто хочу сказать, что то дело, над которым я сейчас работаю… в общем, мне почему-то кажется… это, конечно, звучит совершенно идиотски, но мне кажется, что я вот-вот раскрою что-то очень важное.

Нильс нажал отбой. Он был абсолютно прав: это звучало совершенно идиотски. Однако ему нечего было сказать, кроме этого.


Дело об убийстве: Владимир Жирков

— Теперь мы отправляемся в Россию. — Нильс снова сидел на полу. — А именно — в Москву. Владимир Жирков, сорок восемь лет.

— В Москву — с удовольствием, — сказала Ханна, отмечая ее булавкой на карте.

— Общественный критик и журналист.

— Я не думала, что в России разрешено что-то критиковать в общественном устройстве.

— Жирков умер 20 ноября. Из справки, написанной российским правозащитным обществом «Мемориал», следует, что он сидел в знаменитой Бутырской тюрьме в Москве.

— За что он был осужден?

Нильс помолчал, листая документы.

— Рано или поздно мы наверняка найдем что-то об этом. Его обнаружил сокамерник, Игорь Дасаев, который потом рассказал, что в тот день и вечер Жирков жаловался на боли. Дасаев позвал на помощь, м-м… Здесь множество всего: свидетели говорят, что Жирков кричал «Меня подожгли», «Я горю». Вскоре после этого была констатирована смерть. Никакого вскрытия — nо post-mortem. Конец.

Нильс сменил неудобную позу и отхлебнул кофе.

— А тут что? — спросила Ханна, указывая на страницу, на которой текст был набран такими крошечными буквами, что они почти сливались в одно целое. — Это по-английски?

Нильс кивнул.

— Почти невозможно разобрать. Газетная статья из «Москоу Таймс», от 23 октября 2003 года. Слушайте: The 23 of October 2002 is remembered for the attack…[55] — Нильс запнулся.

— В чем дело?

— Я лучше буду переводить.

— Я понимаю английский.

— Я немного стесняюсь. Перед таким-то астрофизиком.

Ханна пыталась протестовать, но Нильс не обратил на это внимания, переводя с листа:

— 23 октября 2002 года около сорока чеченских террористов во главе с Мовсаром Бараевым захватили «Театральный центр на Дубровке». Около девятисот ничего не подозревающих зрителей, ожидавших начала спектакля, внезапно оказались главными героями террористической трагедии, повергнувшей в шок всю Россию. Террористы были вооружены до зубов, среди них было много женщин в поясах смертниц. Террористы требовали немедленного выведения всех войск из Чечни. Бараев заявил о серьезности своих намерений, сказав: «Клянусь Аллахом, мы стремимся умереть больше, чем вы хотите жить». Не было никаких сомнений в том, что террористы готовы претворить свои кровавые угрозы в жизнь… В помещение театра завезли огромное количество оружия и взрывчатки. Позже при расследовании выяснилось, что в театре было как минимум сто десять килограммов тротила, в то время как двадцати килограммов хватило бы, чтобы убить всех находящихся там заложников. Российские власти были в замешательстве. Путин отказывался уступить, хотя родственники заложников все настойчивее требовали найти какой-то выход. Молодая женщина, двадцатишестилетняя Ольга Романова, смогла войти в здание, чтобы попытаться уговорить террористов отпустить детей. Вместо ответа она была расстреляна прямо на месте. В течение следующих суток часть заложников была освобождена, в переговорах участвовали многие авторитетные люди и организации: Красный Крест, Врачи без границ и известный журналист Анна Политковская. В конце концов ситуация обострилась настолько, что рано утром в субботу 26 октября 2002 года подразделение российского спецназа закачало в театр через вентиляцию большое количество усыпляющего газа на основе фентанила и начало штурм. Операция не заняла много времени, большинство находившихся внутри были усыплены газом. Террористов — и мужчин, и женщин — уничтожили выстрелами в голову, в живых не осталось ни одного. Россию этот штурм потряс. То, что на первый взгляд казалось победой, обернулось трагедией практически неслыханных масштабов. Сто двадцать девять заложников — среди них десять маленьких детей — погибли, шестьдесят девять детей в результате штурма остались сиротами. Нескольких заложников убили террористы, но большинство из них погибли от отравления газом и из-за неправильного оказания медицинской помощи в те первые минуты, когда их выносили из здания. У входов дежурили всего несколько машин «скорой помощи», многим просто не успели помочь, многие задохнулись в переполненных автобусах, на которых их везли в больницы.

Нильс задержал дыхание и отложил статью в сторону. У него перед глазами стояли насмерть перепуганные дети, окруженные террористами, взрывчаткой, оружием, заряженным боевыми патронами. Томительное время ожидания. Страх. Должно быть, он смотрел какую-то документальную передачу об этом теракте.

— Да, но какое отношение все имеет к Владимиру Жиркову? — спросила Ханна.

— Хороший вопрос. Может быть, он написал эту статью, он же журналист.

— Ну да, но тогда итальянец мог бы приложить множество других его статей.

Нильс кивнул, листая бумаги о Жиркове.

— Вырос в подмосковном городе Химки. Мать была медсестрой, отец покончил жизнь самоубийством, когда Владимир был еще мальчиком. Здесь есть выписка из старой клубной стенгазеты, кажется, это говорит хоккейный тренер: «Двенадцатилетний Владимир Жирков — очень способный игрок, но если он надеется достичь больших успехов в хоккее, ему придется поработать над своим характером. Он часто бывает подавленным и иногда слишком быстро сдается». Зачем итальянец это перевел?

— Здесь есть выдержки из интервью, которое… Нет, непонятно, где оно было напечатано. Какая-то газета или журнал.

— Интервью с Жирковым?

— К сожалению, нет. Со школьным учителем Алексеем Саенко.

— Кто он такой?

— Он, похоже, был одним из заложников тогда в театре. Он говорит: «Ужаснее всего в театре давались ночи. Мы сидели в зале рядами, как будто пришли посмотреть на кошмар, которому, казалось, не будет никакого конца. В оркестровой яме лежало три трупа. Один из них принадлежал молодому человеку, который пытался сбежать, как только террористы ворвались в зал. Ему выстрелили в живот, я видел его вывороченные наружу внутренности. После выстрела он несколько часов лежал и стонал, так что когда он умер, я подумал: «Наконец-то». От его стонов я уже начал сходить с ума. Дети плакали, все время плакали, родители пытались их утешить. Террористы ходили по рядам. В центре зала они положили огромное количество взрывчатки, я не преувеличиваю — огромнейшее, это была гора смерти. Я сидел в нескольких метрах оттуда и думал, что нам никогда не уйти живыми. Главарь Бараев был совершенно неуправляем, обвешан ручными гранатами и, похоже, находился под влиянием одурманивающих веществ».

— «Я приехал в Москву, чтобы умереть!» — вырвалось у Ханны.

— Что? — Нильс поднял глаза от страницы.

— Он так говорил, — объяснила Ханна. — Я сейчас вспомнила. «Я приехал в Москву, чтобы умереть». Об этих его словах писали датские газеты.

Нильс продолжил читать:

— «В какой-то момент возник конфликт между одним из заложников и террористами. Одна молодая мать сломалась под таким давлением. Она держала у себя на коленях двух детей, младший был еще совсем младенец, стар-тему было лет пять, и он дрожал от страха. Вдруг она набросилась на террористов с руганью. Называла их психопатами, убийцами и маменькиными сынками, которые умеют только убивать женщин и детей. Ее стащили с кресла вместе с детьми, те кричали. Не было никаких сомнений, что ее сейчас расстреляют прямо на месте. Но тут вдруг поднялся мужчина, который сидел чуть дальше, совсем молодой парень. Он сказал, что террористы могут застрелить его вместо нее. Я до сих пор точно помню его слова: «Стреляйте лучше в меня, я к этому готов». В зале повисла жуткая тишина, все затаили дыхание. Террорист колебался, но в конце концов кивнул и указал женщине с детьми на ее место. Парень вышел вперед, он вел себя совершенно спокойно. Это самое четкое мое воспоминание из тех ужасных дней в театре: спокойствие во взгляде парня, который выходит вперед, чтобы быть застреленным. К нему подошел Бараев — я понятия не имел тогда, как его фамилия, но было ясно, что он тут главный. Он начал кричать. О преступлениях против чеченского народа, о том, как беспощадно русские вели себя в Грозном. Русские уничтожили всю его семью. Он был в ярости. Глаза его просто налились яростью, когда он поднял пистолет, приставил дуло ко лбу парня и… и ничего. Ничего не произошло. Он не спустил курок. Парень просто смотрел ему прямо в глаза, спокойно ждал того, что должно произойти. Но ничего так и не случилось. Парень вернулся на свое место, террористы изумленно таращились друг на друга. Почему Бараев не выстрелил? Что заставило его передумать? Я, конечно, не знаю ответа, но мне кажется, что дело было в самом парне. Он что-то такое излучал, что-то было в его взгляде. Я не сомневаюсь, что в тот день в театре на Дубровке я стал свидетелем самого настоящего чуда».

— А это, получается, та самая женщина с детьми? — спросила Ханна, поднимая фотографию.

— Наверное, — сказал Нильс, глядя на красивую женщину с двумя детьми, младший из которых вовсе не был младенцем. — Наверное, фотография сделана через пару лет после теракта.

— Вы думаете о том же, о чем и я? — Нильсу показалось, что Ханна улыбнулась.

— Да, — ответил он. — Тем молодым человеком в театре был Жирков. Это он спас женщину и детей.

— Как он тогда попал в тюрьму? Он ведь герой.

Нильс задумался. Наступила долгая пауза. Ханна поднялась и подошла к карте, на которой булавки покрывали мир явно случайным узором.

— Может быть, то, что он пережил в театре, заставило его критиковать российскую систему? — Нильс снова рассуждал вслух. — Поэтому «Мемориал» им и интересовался.

— Вы хотите сказать, что он попал в тюрьму как правозащитник?

— Не исключено.

— Но кто тогда его убил?

Нильс держал в руках следующую страницу.

— Это похоже на статью из какой-то интернет-газеты, может быть, ее издает «Мемориал».

«Убийца Владимира Жиркова до сих пор официально не найден, но для известного шахматиста и политика Гарри Каспарова никаких загадок здесь нет: по его мнению, Жиркова убил Владимир Путин. Однако сокамерник Жиркова, Игорь Дасаев, который обнаружил тело, выдвигает собственную версию: On the night before the murder of Vladimir Zjirkov I saw a man — the shadow of a man — standing right next to the sleeping Zjirkov. I donʼt know how he got into the cell and I donʼt know what he was doing. But Iʼm pretty sure he has something to do with Zjirkovʼs death. It was very scary. Like in a horror movie.[56]

— По-моему, вы отлично говорите по-английски.

Нильс расплылся в улыбке.

— Но как кто-то посторонний мог пробраться в камеру? Бутырская тюрьма очень тщательно охраняется. Это звучит не очень правдоподобно.

— Там есть что-то о рисунке на спине?

— Я ничего не вижу, нет.

30

Центральный Копенгаген

Священник сидел у себя в кабинете. Абдул Хади прекрасно видел его со своего наблюдательного пункта на скамейке в саду, куда выходили окна церкви. У самой церкви находился детский сад. Полный детей и воспитателей. Почему же его толстый двоюродный брат ни словом об этом не упомянул? Не то чтобы это что-то изменило, конечно, план продуман и готов. Жаль только, не удастся церковь взорвать. Как бы отлично смотрелось: выходящий на пешеходную улицу церковный фасад, разнесенный в пыль. Фотографии выбитых витрин магазинов, разрушенной церкви и разорванного на клочки священника в рекордное время обошли бы весь мир. Копенгаген был бы нанесен на новую карту мира, на карту, где отмечаются все новые и новые победы. Все движется в правильном направлении. Западный декаданс вот-вот разрушит Запад изнутри. Все их жизни, основанные на угнетении других, на нездоровом сексуальном любовании детьми. Стоит лишь посмотреть на все эти манекены в любой витрине — с крошечной, еще не оформившейся грудью… многие вообще без всякой одежды, и не заметно, чтобы это кого-то смущало. Люди снуют взад-вперед с огромными пакетами — их религия основана на купле-продаже. Во время своих главных религиозных праздников они едят свинину, покупают чудовищную гору подарков своим детям и сетуют на то, что на Ближнем Востоке никак не воцарится демократия. Абдул Хади всегда очень расстраивался из-за того, что его брат так мечтал жить здесь, в Европе. И все равно за его смерть нужно отомстить.

Абдул Хади сунул руку в карман, проверяя, на месте ли нож. Двоюродный брат захватил его, когда ехал за Абдулом Хади. Толстый двоюродный брат. Он рассердился из-за того, что Абдул Хади спрыгнул с поезда, и не хотел везти его в Данию. Спящее войско. Абдул Хади выругал брата. Наорал на него в машине, когда тот сказал, что не очень-то хочет помогать ему в этих делах.

По улице прошел Дед Мороз — за ним бежали дети. Абдул Хади поднялся со скамейки и пошел к церкви.


Здесь было безлюдно. На стене висело большое деревянное распятие с куклой Иисуса — именно тут он бросит священника, когда покончит с ним. Этой фотографии тоже не избежать появления на первых полосах западных газет. Иконография. Это важно. Западные люди понимают самих себя исключительно через внешние вещи. Через одежду, внешний вид, зеркала, фотографии, телевидение, рекламу. Абдул Хади бубнил свои заученные максимы, отмечая про себя, как неправильно устроена церковь:

— У западных людей не бывает внутреннего диалога, никаких прямых разговоров с Богом.

Какая-то женщина обратилась было к нему, но сразу же увидела, что он не говорит по-датски, и перешла на английский:

— The church is closing, — она улыбнулась и прибавила: — Friday night is a midnight mass. If you are interested?

— Thank you.[57]

Он вышел на улицу. В детском саду выключили свет — церковь закрывалась. Абдул Хади обошел ее вокруг и остановился у ризницы — там, где они подготовили для него окно. Хорошо бы помолиться сначала, но на это уже нет времени. Он видел, как священник натягивает куртку — так что пора действовать.

31

Эльсинор

Ханна пролила кофе, разливая его в чашки, и вытирала теперь стол тряпкой.

— Это все? — спросила она.

— Да. Всего двадцать одно дело.

— От Антарктиды до Каракаса. С заходами в Африку и Азию, — она подняла на него глаза. — Вообще-то дел могло бы быть больше.

— Почему вы так думаете?

Она порылась в бумагах, нашла дело русского.

— Смотрите, он — номер 31.

— Ну?

— Есть еще номера 33 и 34. Рассел Янг из Вашингтона и Радж Баиролийя из Бомбея. Но не исключено, что на них все не заканчивается. Да и раньше в ряду были пробелы, — она посмотрела на карту. — У нас есть Чама Кивете из ущелья Олдувай в Танзании, под номером 1. Мария Сайва из Перу под номером 6. Аманда Гуррейро из Рио-де-Жанейро под номером 7. Людвиг Голдберг из Тель-Авива под номером 10. Нэнси Муттенданго из Найроби под номером 11. В этом ряду не хватает многих цифр. Куда они подевались?

— Может быть, им все еще только предстоит, — предположил Нильс.

— Вы знали, что ущелье Олдувай — это то место на Земле, где найдены останки древнейших людей? И именно там совершено первое убийство. Чама Кивете.

Нильс недоуменно посмотрел на нее, качая головой.

— Ну, не факт, что везде обращают внимание на числа на спине и что обо всех убийствах сообщают. Есть ведь страны, в которых идет гражданская война, или такой ужасный голод, что совершенно нет времени задумываться ни о каких убийствах. Так что убийство какого-то врача или волонтера в Ботсване… либо же… да, нельзя исключить… — Нильс не был уверен в том, что она его слушает.

— А он, похоже, очень основательно ко всему подходит, этот итальянец. Томмасо Ди Барбара. Как ему удалось раздобыть все эти материалы?

Ханна рассматривала карту мира, где на месте убийств торчала двадцать одна булавка. Целый лес судеб, царство мертвых, окутанное дымом ее сигареты.

Она была совершенно поглощена своими мыслями и громко монотонно разговаривала сама с собой:

— Куско, Рио, Тель-Авив, Найроби, Йоханнесбург, Чикаго, Тандер-Бей, Мак-Мёрдо, Пекин…

— Что насчет времени совершения убийств? — перебил ее Нильс.

— Семидневный промежуток, насколько я вижу. — Она внимательно смотрела на карту. — Убийства совершаются с семидневным промежутком.

— Есть еще какие-то закономерности? Они совершаются в одно и то же время суток?

Она потушила сигарету о блюдце и задумалась.

— Сложно сказать. Точное время убийства указано всего в нескольких случаях.

— Может быть, есть какой-то алфавитный порядок?

— Стойте.

— Что?

Прошла целая минута, в течение которой Ханна сидела так тихо, что была похожа на восковую фигуру. Наконец она сказала:

— Закат солнца. Я почти уверена.

Она принялась рыться в куче бумаг. Нильс уже начал терял терпение, когда она наконец заговорила снова:

— Убийства совершаются с семидневным промежутком, по пятницам, судя по всему, в тот момент, когда в месте убийства садится солнце. Да, похоже, что так.

— И что это значит?

Никакого ответа.

— А как насчет расстояния между местами убийств? — продолжил он. — Те три тысячи километров, о которых мы говорили. Это действительно так?

По-прежнему никакого ответа. Нильс чувствовал, что он ей сейчас только мешает, но это его не останавливало:

— Ханна, так как насчет трех тысяч километров?.. Или есть еще какие-то закономерности?

Наконец она подняла голову.

— Я не понимаю, откуда взялась версия про «хороших людей». Мы рассматривали каждого из убитых — ну, всех тех, о которых была какая-то информация, — и хотя я не отрицаю, что есть небольшой перевес в сторону врачей и волонтеров, но далеко не все они работали для того, чтобы помогать другим. Израильтянин вон был учителем в гимназии и служил в армии. — Она покачала головой и сменила тему: — А что там итальянец говорил о Библии?

— Тридцать шесть праведников. Это, кажется, какой-то древний иудейский миф.

— Я впервые в жизни жалею, что была не очень внимательна на уроках религии. О чем этот миф?

— Я не знаю, — ответил Нильс, пожимая плечами. — И потом, это вряд ли можно считать достоверным следом.

— А что тогда можно считать достоверным следом? Просто чтобы разобраться в вашей иерархии.

— Я не вижу никакой логики в выборе жертв. Мы легко могли бы указать на человека, который был гораздо лучше них.

— Я не знаю. Но посмотрите на карту, — она махнула рукой в ее сторону. — Здесь тоже нет никакой логики, и тем не менее мы считаем, что существуют какие-то закономерности. Так что вопрос не в том, видим ли в этом логику мы.

Нильс посмотрел на карту, признавая, что Ханна права: вопрос был в том, видит ли в этом логику убийца. Ханна уже сидела за компьютером:

— 36 righteous mеn[58] — так ведь там написано? — И прежде чем Нильс успел это проверить, Ханна начала зачитывать из Википедии:

— Tzadikim Nistarim, что значит «скрытые праведники». Хорошие люди, которых Бог помещает на Землю. Некоторые считают, что если исчезнет даже один из них, человечество перестанет существовать».

— Ну, это мы как раз можем опровергнуть, — улыбнулся Нильс.

Она продолжила:

— «Другие считают, что для того, чтобы человечество перестало существовать, должны исчезнуть все тридцать шесть». Вот, можете здесь об этом почитать, — она записала ему ссылку быстрым и детским почерком: http://еn. wikipedia.org/wiki/Tzadikim _Nistarim

— Пожалуй, я готов потратить на это лишний час. Как там его фамилия, Вейцман?

— Чья?

— Главного раввина с Кристальгаде.

— Вы же можете все здесь прочесть.

Но Нильс уже поднялся с места:

— Я допускаю, что большая часть населения земного шара черпает свои знания из Википедии… — Он запнулся, внезапно ощутив ее безусловное превосходство, как «Шкода», припарковавшаяся рядом с «Феррари». Может, именно поэтому его голос звучал так едко, когда он продолжил: — Но раскрыть убийство, не выходя при этом из дому, по-прежнему невозможно.

Он сложил свои вещи в небольшую папку. Шариковая ручка, телефон, еженедельник, блокнот. Взгляд упал на имя Абдул Хади, он раскрыл блокнот и нашел свои записи о нем.

— Да, кстати, убийство в Бомбее — когда оно было совершено?

Ханна взялась за бумаги, но Нильс напомнил ей:

— Вы же записали все даты на карте.

— А, ну да. — Она нашла индийскую булавку. — Радж Баиролийя, 12 декабря. Что-то случилось?

— Нет, это наверняка просто совпадение.

— Совпадение?

— Я позвоню, — сказал Нильс, выбегая из дома. Она сказала что-то ему вслед, но он этого не расслышал, у него в голове крутилась только одна мысль: Абдул Хади был в Бомбее 12 декабря.

* * *

Ханна смотрела, как машина Нильса задним ходом выезжает на шоссе. Снова обратила внимание на номер. II 12 041.

— Это не просто так, — задумчиво пробормотала она.

32

Больница Фатебенефрателли, Венеция

— Восемьдесят центов.

Последние два часа мать Томмасо спала очень беспокойно; каждый раз, когда сестра Магдалина заходила к ней, она бормотала во сне что-то невнятное, но теперь Магдалине наконец-то удалось разобрать слова: «Восемьдесят центов».

— О чем вы говорите, госпожа Барбара?

— Он не должен платить эти восемьдесят центов.

— Кто?

— Мой сын.

Старушка попыталась высвободить руку из-под одеяла, Магдалина помогла ей, и тогда мать Томмасо схватила ее за руку. В ней еще оставались земные силы.

— Передайте это ему.

— Хорошо. Что мне сказать?

— Что он не должен платить эти восемьдесят центов.

— Почему?

— Иначе он умрет.

— Где?

Старушка покачала головой.

— Что стоит восемьдесят центов?

— Я не вижу, — в ее голосе дрожали слезы.

Сестра Магдалина кивнула: так часто бывает. Умирающие видят только щель, сквозь которую перед ними приоткрываются будущее и потусторонний мир. Всегда только фрагменты, никогда — картину целиком. Госпожа Барбара снова уснула. Может быть, во сне она четче увидит, чего нельзя покупать ее сыну. Столько разных вещей стоят восемьдесят центов. Паста. Молоко. Эспрессо. Магдалина зашла в кабинет и позвонила Томмасо. Он не ответил на звонок.

33

Синагога, Копенгаген

Настоящая крепость.

Это было первое, что подумал Нильс, выбираясь из машины перед высокими решетчатыми воротами синагоги на Кристальгаде. Черное кованое железо. Два охранника в штатском притоптывали на месте, чтобы не замерзнуть. Наверняка их наняла еврейская община, граффити на ближайшей стене были красноречивы: «Свободу Палестине!» и под ним: «Стена Плача — плачут палестинцы». Нильс подумал о том, сколько денег высвободится, если этот застарелый конфликт разрешится, и вспомнил недавние радиодебаты о том, стоит ли переименовывать половину копенгагенской Площади Израиля в Площадь Палестины. Из всех земных конфликтов израильско-палестинский легче всего экспортировать.

Нильс позвонил в звонок на воротах.

— Нильс Бентцон, из полиции.

— Минутку.

Ожидая, он читал информационную табличку на воротах: зданию больше 175 лет, двенадцать характерных колонн символизируют двенадцать колен израилевых.

— Далеко же они зашли, эти двенадцать колен, — вслух подумал Нильс.

Синагога была расположена немного в глубине улицы, как будто чуть робела остальной застройки. То, что еврейский храм находился в центре города, конечно, воспринималось неоднозначно, и расстановка сил на этом фронте не очень-то изменилась — просто теперь самой взрывоопасной темой стало право мусульман построить в Копенгагене огромную мечеть.

Дверь наконец открылась с легким жужжанием, пропустила Нильса внутрь и неслышно захлопнулась. Первые несколько секунд он не понимал, в какую сторону идти, но тут раздался голос:

— Сюда, сюда, — и ему навстречу через маленькую парковку рядом с синагогой вышел улыбающийся мужчина слегка за пятьдесят. Нильс сразу узнал главного раввина, которого помнил по телевизионным интервью. Та самая окладистая седая борода.

— Нильс Бентцон.

— Мартин Вейцман. Ну и холодина сегодня.

Нильс кивнул.

— Вы бывали тут раньше?

— Никогда.

Раввин до сих пор не отпустил руку Нильса.

— Ну, тогда добро пожаловать. Синагога в переводе с греческого значит «дом собраний», так что ничего страшного тут нет. Идемте.

Они обошли здание, Вейцман набрал код на замке, и дверь открылась.

— Я знаю, что это похоже на Форт Нокс, но после взрыва в 1985 году мы существенно усилили меры безопасности.

Нильс припомнил то дело: взрыв довольно мощной бомбы только чудом не унес тогда человеческих жизней, но стал причиной серьезных разрушений и, помимо прочего, выбил все стекла в доме престарелых за синагогой.

— Наденьте только вот это, пожалуйста, — сказал раввин, поворачиваясь к нему. — Так уж у нас заведено.

Нильс удивленно покрутил в руках ермолку, прежде чем надеть ее.

— И мобильный телефон.

— Выключить?

— Нет, просто переведите в беззвучный режим, пожалуйста. Я сам так делаю. Бог ничего не говорил о мобильных телефонах, ему хватало агнцев и козлят.

Нильс улыбнулся и отключил звук телефона. Новая дверь — и наконец-то они входят в синагогу.

Нильс чувствовал на себе взгляд раввина и старался выглядеть как можно более пораженным. Первой его мыслью было, что это похоже на привычные ему церкви.

— Это одна из самых старых синагог в Европе, — объяснил главный раввин. — Большинство европейских синагог было разрушено во время войны, но датские евреи и в этом смысле отделались относительно легко.

Нильс кивнул.

— Изначально построить в Копенгагене новую синагогу было поручено главному архитектору Петеру Мейну.

— Новую? — перебил Нильс. — Разве в Копенгагене когда-то были другие?

— Да, — Вейцман кивнул, — на Ледерстраде. Она сгорела в большом копенгагенском пожаре 1795 года. О чем это я рассказывал?

— О Петере.

— Мейне. Главном архитекторе. Его предложение было рассмотрено и признано слишком простым, поэтому заказ передали Г. Ф. Хетчу, известному профессору Академии художеств, и именно его работу вы видите. — Вейцман развел руками. — У него неплохо получилось, правда?

— Я думал, что в синагоге должен быть алтарь.

— У нас нет жертвоприношений, поэтому нам не нужен алтарь. Это возвышение в центре мы называем «бима». Или «алмемар». Именно здесь мы молимся, читаем Тору или поем. Нужна определенная сноровка, чтобы разобраться, когда нужно повышать или понижать тон, из текста этого не видно. А вот тут, — он указал в сторону, — мы храним свитки Торы, в специальном ларе, синагогальном ковчеге, обращенном к Иерусалиму. Он называется «арон а-кодеш». Главное событие службы — это открытие синагогального ковчега и разворачивание свитка Торы. «Нер тамид» — это вечный светильник, напоминающий о семисвечнике из Иерусалимского храма.

— Стена Плача.

— Именно. Иерусалимская Стена Плача — это единственная уцелевшая часть Второго Храма, разрушенного римлянами в 70 году нашей эры. О Первом Храме позаботились еще вавилоняне в 586 году до нашей эры. В общем, чтобы закончить нашу импровизированную лекцию: как вы, наверное, заметили, все это не очень сильно отличается от христианства. Просто наша главная служба проходит не по воскресеньям, а в шаббат, в субботу утром.

Он сделал глубокий вдох, глядя на Нильса. Видно было, что читать такие небольшие лекции для него дело привычное, в синагогу часто приходят школьные экскурсии.

— Но если я правильно понял, вы хотели поговорить о цадиким нистарим. Тридцать шесть праведников, часто их называют ламед-вав цаддиким. Давайте присядем вот здесь. — Нильс проследовал за ним в дальнюю часть синагоги. Раввин пах табаком, указательный и средний пальцы пожелтели от никотина. Нильс коротко пересказал ему суть дела.

— Подумать только, что кто-то убивает тех, кто должен нас спасти, — сказал Вейцман, покачав головой. — Сумасшествие. Сумасшествие. Кто знает, заслуживаем ли мы вообще того, чтобы здесь находиться. — Он снова сделал глубокий вдох и слегка улыбнулся. — И теперь вы хотите узнать…

— Как можно больше. Откуда пошел этот миф? Если миф — это вообще правильное слово для его обозначения.

— Ну, если вам так нравится… — Он пожал плечами. — Ламед-вав цаддиким, тридцать шесть праведников… — Он помолчал, размышляя о чем-то. — Это связано с Талмудом.

— Часть иудейского мистицизма? Каббала?

— Нет-нет, это совсем не из той оперы — к счастью, иначе бы мы поседели и пропали в недрах мистицизма прежде, чем закончили разговор. — Он улыбнулся. — Каббалу мы оставим Голливуду, ее всегда хорошо иметь под рукой на случай, когда не получается выдумать достойную развязку сценария… — Он засмеялся.

— Талмуд?

— Да. Талмуд — это устное иудейское учение. Он включает в себя комментарии к Торе, которые изначально записывались на арамейском языке, а не на иврите, хотя эти языки родственны между собой. Иврит был возрожден с основанием государства Израиль, где он стал официальным языком, но в течение долгих лет до этого он использовался только для молитв и богослужений. Да, но мы говорили о Талмуде, — он помолчал, пытаясь понять, с чего лучше начать. — Талмуд охватывает Мишну и Гемару. Мишна — это точный пересказ того, что Всевышний сказал Моисею. Гемара — это комментарии и дискуссии раввинов вокруг текстов Мишны. Существует два Талмуда: Иерусалимский и Вавилонский, Иурушалми и Бавли. Иудаизм основывается на Бавли. Талмуд — это единый свод, включающий в себя двадцать один том по тысяче страниц каждый, возникший после разрушения Второго Храма в 70 году. Тогдашние раввины просто-напросто опасались, что иудаизм исчезнет, и решили записать те законы и жизненные правила, которые составляли тогда его основу. Там можно найти размышления о чем угодно. Политические, правовые и этические вопросы. Можно считать это своего рода правовыми актами. Как нужно себя вести? Как разрешать споры в разных ситуациях?

— Вы можете привести пример?

— Ну, это могут быть самые банальные вещи… — Он задумался и спокойным точным движением положил ногу на ногу. — Например, там можно встретить дело человека, который потерял свою трость — вы не забывайте, что Талмуд написан в те времена, когда ходунки еще не изобрели, — он снова улыбнулся. — Допустим, какой-то человек забыл свою трость на торговой площади и по той или иной причине возвращается за ней только три месяца спустя. И тут оказывается, что ею теперь пользуется какая-то старушка. Есть ли у нее на это право? Или трость продолжает принадлежать старому хозяину? Что значит обладать чем-то? Речь ведь могла идти не только о трости, но и об участке земли.

— Право собственности?

— Например. Человек бросает свой дом, чтобы… да что угодно, на это может быть столько разных причин. Война, голод и тому подобное. Когда через три года он возвращается обратно, в доме уже живут другие люди. Кто из них имеет право на дом?

— Похоже, там хватает вопросов.

— О да. При этом многие дела носят прецедентный характер: если ты решил одно из них, ты можешь провести параллели с целым рядом похожих дел.

— Как в современном праве?

— Да, можно и так сказать. Талмуд написан как пересказ споров раввинов, которые они вели между собой в особой мнемотехнике между 100 и 500 годами. Споры эти полны ассоциаций и строятся вокруг аллегорий и притч, что делает произведение особо открытым для разных истолкований. Надо еще отметить, что каждый том начинается со своего рода доказательства, решения какой-либо проблемы — практически как в математике. Потом описывается путь, которым к этому решению пришли. По правде говоря, частенько путь оказывается очень длинным и извилистым, — он улыбнулся. — Талмуд написан для людей, которым некуда спешить — и у которых толстые очки.

— Этого я как раз не могу себе позволить — не спешить.

— Я понимаю. Если бы Талмуд был написан сегодня, было бы трудно найти издательство, согласное за него взяться. В наше время всем постоянно кажется, что все происходит недостаточно быстро. Для нас упустить что-то равносильно проклятию — и именно из-за этого страха мы столько всего упускаем. Я говорю как старик, да? Мои дети тоже на это жалуются! — Он рассмеялся.

Нильс улыбнулся, но поспешил вернуться к теме:

— И в Талмуде написано про тридцать шесть хороших людей?

— Давайте называть их праведниками, это ближе к истине. Цаддик значит праведный. Тридцать шесть праведников.

— Почему именно тридцать шесть? Восемнадцать — это священное число, и…

— Да, вы все правильно понимаете… — снова эта улыбка. — Восемнадцать — это священное число, но почему именно тридцать шесть — этого никто не может толком объяснить. Правда, я слышал теорию, что каждый из них ответственен за десять дней в году. 36. 360. В таком случае, это имеет больше отношения к астрологии — что-то вроде того, что каждый из них покрывает десять градусов Земли, — он с улыбкой развел руками. — Я не могу дать точного ответа, так что я теперь ваш должник. Но я знаю, что в еврейском фольклоре эти тридцать шесть считаются «скрытыми святыми». «Ламедвавник» на идиш.

— Но сами хорошие… то есть, праведники, не знают о том, что они праведники?

— Да вам известно больше, чем мне. Нет, праведники не знают о том, что они праведники. Об этом знает только Бог.

— Как же тогда другие могут узнать о том, что они праведники? — спросил Нильс.

— Может, все дело как раз в том, что никто не должен об этом знать.

— Их всегда тридцать шесть?

— Именно так следует из Талмуда, да.

— А если кто-то умрет?

— Если умрут все тридцать шесть, случится конец света. А согласно любимой Голливудом каббале даже сам Бог должен умереть, если исчезнут все тридцать шесть.

— Их тридцать шесть в каждом поколении?

— Да, именно. Эти тридцать шесть несут на своих плечах все бремя человеческих грехов, что-то в этом роде.

— Могу я спросить, верите ли вы сами в это?

Раввин задумался.

— Мне нравится эта мысль. Взгляните на мир вокруг — войны, террор, голод, нищета, болезни. Взять, например, ближневосточный конфликт — здесь сосредоточено столько ненависти, столько ярости, что за каждым углом подстерегает начиненный взрывчаткой человек, а контрольно-пропускные пункты и заграждения стали неотъемлемыми приметами пейзажа. Глядя на этот мир из своей маленькой датской башни из слоновой кости, мне очень нравится думать, что на Земле есть как минимум — как минимум! — тридцать шесть праведников. Такие маленькие живые столпы, которые заботятся о том, чтобы в мире была хоть малая толика доброты и праведности.

Повисла тишина.

— Вы ищете убийцу? — неожиданно спросил раввин.

Вопрос застал Нильса врасплох, он не нашелся с ответом.

Раввин продолжил:

— Или жертву?

34

Эльсинор

Ханна целилась пустой сигаретной пачкой в корзину для бумаг, но промазала и засыпала пеплом пол, однако не стала отвлекаться от своей карты и многостраничных заметок. Она никак не могла уловить связь между местами преступлений: на карте было немало вообще нетронутых областей, в то время как на Ближнем Востоке убийства были совершены в Мекке, Вавилоне и Тель-Авиве. В какой-то момент она была близка к тому, чтобы позвонить Нильсу и сказать, что она сдается. В конце концов, это дело не имело к ней никакого отношения. Однако что-то заставляло ее возвращаться к карте. Поначалу она думала, что ее влечет закономерность. Она ведь знала, что здесь точно есть закономерность, просто нужно ее отыскать. Закономерности, поиски ключа всегда ее привлекали.

Было бы у нее побольше сигарет! Да еще если бы…

Они бездетные, — перебила она мысленно саму себя. — Ни у кого из жертв нет детей. Другие совпадения? — Она пролистала свои заметки. Религия? Нет, среди убитых были христиане, евреи, мусульмане, буддисты, атеисты и даже один баптистский священник из Чикаго. Цвет кожи? Нет. Возраст? Она поколебалась — да, здесь что-то есть. Вряд ли это имеет решающее значение, но теперь даже малейшие детали могут помочь. Убитым было от сорока четырех до пятидесяти лет. Случайность? Возможно, но факт не становится от этого менее интересным. Годы исследовательской работы научили Ханну, что кажущееся на первый взгляд случайностью — именно кажущееся на первый взгляд случайностью! — в результате часто оказывается неслучайным. Двадцать один убитый, все в возрасте от сорока четырех до пятидесяти лет. Бездетные. Это что-то да значит.

Она принялась складывать все бумаги в коробку: факс, заметки, карта. Сначала она решила прокатиться на машине за сигаретами, но потом надумала взять с собой материалы. Она попыталась дозвониться до Нильса, чтобы объяснить, куда едет, но он не брал трубку.

Холодный воздух ударил ей в лицо на пороге, но мороз действовал оживляюще. Ханна слишком мало бывала вне дома, она могла неделями просиживать взаперти, выходя только к озеру и в ближайший магазин. Все остальное время она проводила, занимаясь… Чем? Она и сама понятия не имела. Это было хуже всего: случались дни, множество дней, когда она ложилась спать вечером, не имея ни малейшего представления о том, что делала, начиная с утра. Так что когда она завела сейчас машину и выехала на шоссе, это была своего рода мини-революция.

35

Копенгагенская синагога

Нильс поднялся, но Вейцман продолжал сидеть, и от этого возникла неловкость. Наконец раввин последовал его примеру.

— Есть ли у них какие-то тайные знаки, у этих тридцати шести? Что-то, что их объединяет?

— Только праведность. То, что они, как вы говорите, хорошие. Разве этого мало?

Нильс помедлил — вообще-то да, маловато.

— Вы можете назвать людей, которых считали такими праведниками?

Вейцман пожал плечами.

— Обычно об этом заговаривают на похоронах. Когда нужно почтить память человека, который значил много для многих.

— Но если бы вас попросили кого-то назвать?

— Я не знаю. Я не уверен, что мои предположения окажутся правильнее ваших. Однако евреи часто в этой связи вспоминают о Второй мировой войне. Оскар Шиндлер, участники Сопротивления в разных странах, одиночки, которые пытались не допустить полного истребления евреев. Но, как я уже сказал, ваши предположения ничем не хуже моих.

Он посмотрел Нильсу в глаза. Двое одетых в черное мужчин вошли в синагогу и поздоровались с Вейцманом.

— У меня сейчас назначена встреча. Ну что, я вам хоть немного помог?

— Да, конечно, спасибо за разговор.

Раввин провел Нильса до дверей и пожал ему руку.

— Теперь вы всего в двух рукопожатиях от Гитлера, — сказал он, не разжимая ладони.

— В смысле?

— Как-то на одной конференции в Германии я брал интервью у офицера, который работал с Гитлером. Я пожал тогда ему руку и подумал: ну вот, теперь я всего в одном рукопожатии от Гитлера.

Он по-прежнему не отпускал руку Нильса.

— Так что теперь вы всего в двух рукопожатиях от зла, Нильс Бентцон.

Пауза. Руке было жарко в ладони раввина.

— Может быть, и с добром точно так же: мы всегда где-то рядом с ним, и это вдохновляет. Вспомните Нельсона Манделу — этот человек изменил целую страну. Как Ганди. Как ваш Иисус. — Он улыбнулся. — Говорят, что в Южной Африке все или сами знакомы с Манделой, или знают кого-то, кто с ним знаком. Все находятся на расстоянии не больше одного рукопожатия от лидера. И тогда мысль о том, что нужно всего тридцать шесть человек, чтобы держать зло в узде, не кажется такой уж невероятной. Подумайте о том, что все перевороты в мировой истории — и плохие, и хорошие — начинались с одного человека.

Он наконец отпустил руку Нильса.

* * *

На выходе его встретили резкий свет и пробирающий до костей мороз, однако Нильс чувствовал, что вернулся домой, в свой мир. Он вдруг понял, что не знает, что делать со своими руками — Гитлер не шел у него из головы. Он сунул их в карманы, остановился и запрокинул голову, разглядывая синагогу. Внутри куртки словно бы забился пульс — это завибрировал телефон. Нильс вынул его из кармана и успел увидеть на экране, что Розенберг шесть раз пытался дозвониться ему.

— Бентцон.

— Это Розенберг! — Лихорадочное дыхание. — Кажется, кто-то влез в церковь.

— Вы сейчас там?

— Да. Я закрылся в своем кабинете. Но здесь стеклянная дверь.

— Вы уверены, что в здании кто-то есть?

— Да, дверь была взломана.

— Вы звонили в полицию?

Шум на линии, кажется, он выронил из рук телефон.

— Розенберг?

Вдруг голос священника вернулся, теперь он шептал:

— Я его слышу.

— Оставайтесь на месте, я могу быть там через…

Нильс окинул взглядом улицу. Поток машин не двигался. Он хотел позвонить и вызвать подкрепление, но передумал: каждая секунда была на счету. Он пустился бежать.

— …через три минуты!

36

Центр Темной космологии, Копенгагенский университет

Учитывая, что команда ученых со всего мира, занимающая это здание, исследует темную материю Вселенной, Центр Темной космологии был освещен на удивление ярко. Ханна захлопнула за собой дверцу машины. Годы, прошедшие после смерти Йоханнеса, исчезновения Густава и похорон ее собственной многообещающей академической карьеры, не оставили на здании никаких следов, и это пугало и вдохновляло одновременно. Она захватила коробку с заднего сиденья и вошла в институт. Несколько студентов и молодых исследователей встретились ей на лестнице, но не обратили на нее внимания. Ханна поднялась на третий этаж, где раньше находился ее кабинет. Здесь было пусто — время обеда. Не прочитав имени на табличке у двери, не постучавшись, она вошла в кабинет.

Миновало не больше секунды, прежде чем они столкнулись взглядами с молодым человеком за письменным столом, но Ханна все равно успела почувствовать, что вернулась домой. Ей были знакомы эти запахи, эти звуки, замкнутая, но такая домашняя атмосфера. На стенах висели те же плакаты, полки оставались на своих прежних местах.

— Простите? — спросил молодой человек, хотя ему не за что было просить прощения. — Мы договаривались о встрече?

Взгляд Ханны продолжал блуждать по кабинету. Фотография двух маленьких девочек. Рисунок перед компьютером, на котором детским почерком написано «Папе от Иды и Луны».

— Вы кого-то ищете? — не сдавался он.

— Это мой кабинет, — вырвалось у Ханны.

— Это, наверное, какое-то недоразумение. Я сижу в этом кабинете уже больше двух лет, — он поднялся, и ей показалось на мгновение, что он сердится, но он протянул ей руку и сказал: — Томас Фринк, аспирант.

— Меня зовут Ханна. Ханна Лунд.

Он смотрел на нее, как будто пытаясь припомнить, что связано с ее именем, и в конце концов это ему удалось, хотя он и не был уверен до конца.

— Вы писали о…?

— Темной материи.

— Я занимаюсь космическими взрывами.

— Томас, можно тебя на минутку?

Ханна сразу узнала этот голос у себя за спиной. В дверях стоял пожилой человек с вздернутыми плечами, сутулой спиной и детскими глазами.

— Ханна? — спросил пожилой профессор, глядя на нее удивленно. — Я думал, ты…

— Хольмстрём?

Он кивнул и неуклюже ее обнял. Она отметила, что он расплылся в талии. Профессор вдруг посмотрел на нее почти рассерженно.

— Подумай хорошенько, прежде чем рассказать мне, чем ты сейчас занимаешься. Потому что, черт побери, только что-то действительно стоящее может оправдать твое отсутствие здесь!

— Долго объяснять, — сказала Ханна, отмахиваясь. — А вы как?

— Да все в порядке, если не считать этих постоянных сокращений. Все деньги теперь уходят на экологию. Стоит только позвонить министру образования и прошептать ему в ухо слово «климат» — пусть даже ты делаешь это в три часа ночи, — и наутро тебе выделят миллионы. — Он засмеялся. Эту речь он явно произносил не впервые. — Деньги теперь в климатических изменениях, и ничего тут не поделаешь.

— И голоса на следующих выборах, — добавил Томас Фринк, поднимая взгляд от своего монитора.

— Климат, — сказала Ханна, серьезно глядя на Хольмстрёма. — Они молятся не тем богам.

— Каким богам?

— Самим себе. — Она улыбнулась.

Наступило неловкое молчание, которое просто необходимо было чем-то заполнить.

— Это ты с собой принесла? — спросил Хольсмтрём, кивая на коробку.

— Да.

Он молчал, явно ожидая, что она объяснит, что в коробке. Но вместо этого она спросила:

— Вы не знаете, аудитория в старом здании свободна?

37

Центральный Копенгаген

Последнее, что Нильс увидел перед тем как свернуть с Кюбмагергаде, — как парковщик засовывает штрафную квитанцию под дворник его машины.

— Эй!

Нильс задел плечом прохожего, и набитые пакеты, которые тот нес в руках, упали на тротуар. Извиняться было некогда. Пешеходная улица грозила вот-вот провалиться под тяжестью рождественского груза: украшения, люди, покупки, стресс. Нильс свернул у здания теологического факультета, пробежал по узкому пассажу и вынырнул в более спокойном районе. Мельком бросил взгляд на телефон. Снова звонил Розенберг.

— Ну что?

— Где вы?

— В кабинете, как и раньше, — священник пока не паниковал, но был близок к этому, Нильс слышал это по его дыханию.

— А где он?

— Я не знаю.

— Но где вы его видели?

— Внутри, в церкви. Когда вы сможете здесь быть?

Нильс бежал по Скиндергаде. В трубке раздался громкий треск.

— Розенберг?

Снова грохот. В голове у Нильса роились вопросы. Почему именно священник? Было ведь столько других, гораздо более заметных.

— Вы меня слушаете?

— У него нож в руках. О Господи. Это возмездие.

Нильс слышал, как кто-то колотит в дверь. Он припустил еще быстрее, крича встречным прохожим: — Отойдите! Полиция! В сторону!

Он снова нырнул в пассаж, но тут же пожалел об этом: здесь было еще сложнее пробираться сквозь толпу. Священник не клал трубку, без устали бормоча что-то о возмездии.

— Вы меня слышите? — крикнул вдруг Розенберг.

— Да-да. Я буду на месте через минуту. Найдите пока что-то, чем вы можете защищаться.

Нильс представил, как священник берет со стола Библию.

— Там есть еще кто-то?

— Нет, один, он один.

— В церкви? В церкви есть кто-то из ваших коллег?

Священник не отвечал, но Нильс слышал по прерывистому дыханию, что он все еще у телефона.

— Вы что-то слышите? — спросил Нильс, запыхавшись. — Что там происходит?

— Он собирается разбить стекло! Он сейчас войдет внутрь.

— У вас есть возможность выйти оттуда?

— Я могу забежать в туалет. Но…

— Запритесь там и ждите меня!

Священник проделал это, не выпуская из руки телефона.

Огромный непонятно откуда взявшийся грузовик перегородил Нильсу дорогу.

— О черт! — Орал Нильс, раздраженно ударяя кулаком по кузову.

— Я закрылся! — Вот теперь Розенберг был в настоящей панике. — В туалете! — В его голосе не осталось никакого самоуважения, похоже было, что он на грани отчаяния. — Я запер за собой дверь, но ее легко сломать.

— Окно! Окно закрыто?

— Где вы?! Где вы?!

— Минута. Не больше! — Нильс врал. Он прекрасно знал, что главный инструмент кризисной психологии — надежда. У заложника всегда должна быть надежда. Даже если речь идет о солдате, который лежит посреди зеленой зоны афганской провинции Гильменд, изрешеченный пулями и с оторванными ногами, его все равно важно обнадежить. Так что оставалось только врать.

Связь оборвалась, в трубке раздавались гудки.

— Розенберг?! — заорал Нильс, возвысив голос, как будто был какой-то смысл кричать в телефонную трубку после разъединения.

Он уже видел церковь Святого духа, вид прекрасного церковного шпиля придал ему сил. Он перебежал улицу, молодая мать на велосипеде закричала ему вслед, показывая средний палец. Нильс отлично ее понимал. Перепрыгивая через низкую каменную ограду у церкви, он проверил, на месте ли его «Хеклер и Кох». В голове крутилась одна и та же мысль.

Я опоздал. Я опоздал.

38

Институт Нильса Бора, Копенгаген

Ханна почти бежала по Блегдамсвай, удерживая под мышкой коробку, пока не достигла цели: старого здания Института Нильса Бора. Она вставила ключ в замок — он подошел, и она подумала, как символично, что она так и не сдала тогда ключ, как будто подсознательно оставила приоткрытой маленькую дверцу в научный мир. Входная дверь захлопнулась за ней почти бесшумно, и Ханна осмотрелась в старом здании. Знаменитая фотография Нильса Бора и Альберта Эйнштейна, на которой они, оживленно споря, спешат по мощенной булыжниками улице на Сольвеевский конгресс в Брюсселе в 1927 году.

Нильс Бор сам задумал этот институт, лично занимался вопросом его финансирования и сам же определил рамки, в которых институту предстояло работать. Со дня своего торжественного открытия в 1921 году институт несколько десятилетий являлся абсолютным мировым центром во всем, что касалось исследований в области теоретической физики. В эти годы Нильс Бор был совершенно неотделим от своего института. Он жил здесь вместе с семьей, работал, преподавал, занимался исследованиями, проводил конференции, на которые съезжались ведущие мировые физики… У Ханны всегда сжималось горло, когда она рассматривала фотографии того времени, и она спрашивала себя, сколько датчан осознает, насколько гениальный ученый ходил по этому зданию.

Она взбежала по лестнице, прошла мимо бывшего кабинета Бора… Дверь была приоткрыта, и она заглянула внутрь. Это было все равно что сунуть голову в машину времени. Овальный стол, бюст Эйнштейна — несмотря на то, что она столько раз бывала здесь раньше, она снова почувствовала, что растрогана. Ханна сделала глубокий вдох: она как будто по-детски надеялась, что может захватить в легкие хотя бы миллиграмм гениальности Бора — сейчас бы ей это совсем не помешало.


Обеденный перерыв, тишина в коридорах. Она вошла в аудиторию, в которой все осталось так же, как и во времена Бора. Те же тяжеленные деревянные скамейки, те же особенные доски, сконструированные по замысловатой китайской шкатулочной системе, так, что они постоянно сменяют друг друга. Аудитория считалась памятником архитектуры и частью датского культурного наследия. На стенах висели сделанные здесь фотографии. Знаменитая фотография Бора в окружении светил естественных наук: Оскар Клейн, Лев Ландау, Вольфганг Паули, Вернер Гейзенберг.

Ханна поставила коробку на продолговатый стол и разложила перед собой ее содержимое. Взглянула на гору бумаг, на потешающуюся над ней карту мира.

— Неужели ты правда ничего не видишь? — как будто кричала карта. — Тебе нужно найти закономерность, только и всего. Тогда все решится само собой.

С улицы слабо доносился шум машин. Она отложила бумаги в сторону и сосредоточилась на карте — закономерность нужно было искать именно здесь. Она снова и снова рассматривала булавки, воткнутые в места убийств, рассыпанные по карте в совершенно случайном порядке. Некоторые на побережье, другие в глубине материка. Она взглянула на даты убийств. Есть ли что-то общее в их последовательности? Одинаковое расстояние? Одинаковое… Она подошла к окну. Похоже было, что вот-вот выпадет снег. На небе собирались серобелые облака, иней покрывал маленькие шипы, призванные отгонять голубей от карнизов. Внизу на улице взад-вперед сновали люди, из остановившегося автобуса вышло несколько человек. Какая-то старушка упала, поскользнувшись на ледяном тротуаре, вокруг нее сразу собрались сочувствующие, помогли ей встать. Она благодарно улыбалась, нет-нет, все в порядке. Ханна стояла, как зритель, и наблюдала за… людьми.

Люди. Миф тоже говорит о людях. О тридцати шести избранных, призванных защитить остальных людей. Нас. Людей, противопоставленных… чему? Земле? Воде? Ханна решительно вышла из аудитории, зашла в пустую секретарскую и отыскала в ящике письменного стола ножницы. Вернувшись обратно, она щелкнула было ими над картой, но тут же передумала. Вместо этого она подтянула к себе огромную карту, висевшую в аудитории, подтащила под нее небольшой ящик и встала на него. Другого выхода не было — ей нужны большие континенты, только так найдется место для булавок. Принявшись разрезать карту, она подумала: «Господи, что же я делаю? Я режу старую карту Нильса Бора». Но в то же время она чувствовала, что сам Бор это бы одобрил: практические мелочи не должны мешать тому, кто чувствует, что находится на правильном пути.

39

Церковь Святого Духа, Копенгаген

Дверь церкви оказалась заперта. Нильс несколько раз ударил кулаком по маленьким окошкам в свинцовом обрамлении, крича:

— Розенберг!

Он сразу отказался от идеи выбить дверь и сосредоточился на том, чтобы найти другой вход. Связаться со священником ему по-прежнему не удавалось. Одна его фраза продолжала звучать у Нильса в голове: «Это возмездие». Возмездие за что? — спрашивал себя Нильс, обегая церковь вокруг. Новая дверь — кажется, она ведет в подвал. Нильс подергал за ручку — заперто. Тут он заметил приоткрытое окно, высокое окно над выступом в стене. Декабрь, собачий холод — вряд ли кому-то пришло бы в голову сейчас проветривать помещение.

Но как же ему до него добраться? Нильс схватил два оставленных под ближайшим деревом велосипеда и прислонил их к стене: ногу на сиденье, выпрямиться, удержать равновесие, подтянуться на руках. Нильс нащупал решетку на другом окне в полутора метрах от открытого окна, он доставал до нее кончиками пальцев. Подышал на руки, потом потер их, чтобы согреть… ну же, давай!

Нащупал ногой небольшой выступ в стене, уперся и сумел немного подтянуться и занять позицию поудобнее: так больше шансов на успех. Чтобы удержать равновесие, Нильс вплотную прижимался к стене. Из колена сочилась кровь, наверное, он разодрал кожу, не заметив этого. Он дал себе двухсекундную передышку — ну же! Нильс схватился обеими руками за выступ в стене под открытым окном и на мгновение свободно повис в воздухе. Если он сейчас упадет, то свалится прямо на велосипеды или на могилу какого-нибудь епископа, увековеченного в виде мраморного ангела. Нильс почувствовал приближение паники — ему никак не удавалось подтянуться на руках. Он закрыл на секунду глаза, чтобы собрать все оставшиеся силы для последней попытки. Мелькнула даже мысль сдаться и спуститься вниз по решетке нижнего окна.

— Ну же, Нильс, давай!

Он подтянулся из последних сил, и на этот раз попытка оказалась удачной: одна — дрожащая — рука была уже внутри церкви. Если его противник действительно проник в храм через это окно, то это очень плохая новость.

* * *

Нильс очутился внутри — похоже, в коридорах старого монастыря, с высоким сводчатым потолком. Сюда слабо доносился шум машин и людской толпы на пешеходных улицах, однако в самой церкви было тихо.

— Розенберг! — снова крикнул он и добавил: — Copenhagen Police.[59]

С одной стороны, то, что он таким образом обнаруживает себя, даст Розенбергу надежду, которая, в свою очередь, может придать ему силы продержаться чуть дольше, — это плюс. С другой стороны, человек, проникший в церковь, тоже узнает, что здесь полиция, — это минус.

Нильс не стал включать свет — это тоже вопрос плюсов и минусов, темнота могла стать ему как другом, так и врагом. Он очутился в небольшом холле, из него вела лестница на третий этаж. Откуда-то вдруг послышался грохот — и еще, и еще. Тяжелые удары по чему-то твердому. По двери в туалет? Преступник вот-вот ее выбьет.

Нильс побежал еще быстрее, перепрыгивая через последние ступеньки лестницы, завернул в новый коридор, где увидел очертания человека — почти как привидение, — пытавшегося выбить дверь в туалет.

— Stop![60] — крикнул Нильс, держа в руке пистолет. Привидение обернулось и на мгновение застыло.

— Put your weapon down![61] — крикнул Нильс.

Вместо ответа мужчина пустился бежать. Нильс подумал о том, что теперь должен выстрелить, это его долг в таких случаях — но привидение исчезло прежде, чем он успел додумать эту мысль. Нильс добежал до конца коридора. Дверь в туалет была разбита, петли готовы были вот-вот поддаться. Подоспей Нильс на две минуты позже — и мужчина бы ворвался внутрь.

— Вы пришли…

Розенберг стоял на коленях на кафельном полу. Было видно, что он приготовился узнать, что может предложить ему жизнь после смерти. Нильс сразу понял, что если бы преступнику удалось сюда ворваться, священник не оказал бы сопротивления. Он помог Розенбергу подняться.

— С вами все в порядке?

Нильс заметил разбитый телефон на полу.

— Я его уронил. Ужасно испугался и… Куда он побежал?

— Оставайтесь здесь. Хотя нет — запритесь у себя в кабинете, — Нильс указал на противоположную сторону коридора.

— Вы видели, куда он побежал?

Нильс не ответил и твердой рукой втолкнул священника в кабинет.

— Заприте дверь и позвоните вот по этому номеру, — сказал Нильс, протягивая ему бумажку с телефоном. — Скажите «полицейский в опасности». Вы поняли?

Розенберг не отвечал и выглядел почти разочарованным — может быть, потому, что встреча, к которой он готовился всю жизнь, в этот раз так и не состоялась. Нильс встряхнул его:

— Эй, вы слышите? «Полицейский в опасности». Тогда прибудет подкрепление.

— Да. Хорошо.

Нильс исчез.

Его противник мог скрыться только в одном направлении, и Нильс пустился бежать в ту сторону, за угол. При виде приоткрытой двери Нильс затормозил и постоял какое-то время, прислушиваясь. Ни звука. Он поднял пистолет и вошел в комнату. Ничего примечательного — только псалтыри, журналы и старый запыленный компьютер.

Обратно в коридор и снова вперед, затем вверх по лестнице. Узкие коридоры, бесконечные двери, новые лестницы. Что, черт побери, может храниться за всеми этими дверями? Послышался легкий стук — это Розенберг? Или…

Нильс сделал глубокий вдох. Противник исчез. Сдался, убежал и наверняка пробирается сейчас через город… В ту же секунду Нильс инстинктивно прикрыл рукой лицо. Нож разрезал его куртку и на мгновение застрял в ее крепкой коже. Нильс бросился на пол. Его пистолет куда-то исчез. Мужчина сразу же прыгнул на полицейского и почти оглушил тяжелым ударом в челюсть. Нильс с глухим стуком повалился на спину, чувствуя, как хрустнули зубы, и ощущая привкус крови. Попытался понять, задел ли его нож. Мужчина прижал одну его руку коленом. Нильс помахал в воздухе свободной рукой, ощутил, что в нее попали клок волос и ухо, и с силой потянул добычу вниз. Мужчина закричал и на мгновение сбился с дыхания. Нильс снова ударил, на этот раз целясь в голову, и попал куда-то в рот — его забрызгало кровью из разбитой губы. Противник с криком накинулся на него, но крик был его ошибкой, пустой тратой сил. Довольно ловко поднявшись на ноги, Нильс схватил чужое запястье и выкрутил его в попытке сломать. Противник принялся лягаться и во второй раз попал, Нильсу пришлось его отпустить. Они стояли друг напротив друга, лихорадочно дыша. Кровь заливала Нильсу глаза, так что он практически ничего не видел, поднимая пистолет. Мужчина продолжал молча и выжидательно смотреть на него.

Нильс собирался крикнуть, но изо рта вырвался только шепот:

— Put the knife down![62]

Противник покачал головой. Они стояли, не сводя глаз друг с друга, и Нильс наконец-то его узнал: Абдул Хади, тот самый йеменский террорист, которому удалось проникнуть в страну. И вот теперь он стоит перед Нильсом. Отчаянный взгляд маньяка. Может быть, именно узнавание дало Нильсу сил закричать:

— Put the knife down!

Никакой реакции. Нильс знал, что теперь он должен выстрелить. Он вскинул пистолет и прицелился.

— Я прошу тебя. Брось нож.

Абдул Хади снова крикнул, кидаясь на Нильса, но тот так и не выстрелил. Вместо этого он полетел на бок и почувствовал острие ножа у горла. Хади удивленно переводил взгляд с него на пистолет, и Нильс прекрасно понимал, о чем он сейчас думает: неужели полицейский боится выстрелить? Или пистолет не заряжен? Как бы там ни было, Хади ощутил новый прилив сил и склонился вперед, наваливаясь всем своим весом на нож. Их лица были совсем рядом. Успев в самое последнее мгновение не дать ножу вспороть его горло, Нильс сильно ударил йеменца головой в лицо. На него закапала свежая кровь из разбитой переносицы Хади. Нильс отчаянным рывком выкрутился из его хватки и немного изменил положение. Продолжая лежать на спине и обретя теперь более выгодную позицию для удара, он изо всех сил обеими ногами врезал Хади то ли в диафрагму, то ли в пах, так что тот согнулся пополам. Нильс тут же вскочил на ноги, но пистолет скользнул от него по полу прочь. Нильс снова дважды ударил Хади ногами, один из ударов пришелся по лицу. Пока Хади стонал на полу, Нильс попытался вытащить наручники. Он когда-то проходил курсы и карате, и джиу-джитсу, но все это позабылось. Розенберг позвонил несколько минут назад, «полицейский в опасности» — главный приоритет для полиции. Они должны были уже приехать. Хади попробовал подползти к пистолету, но Нильс опередил его, поднял пистолет с пола, обернулся и… увидел, что Хади исчез.


Нильс пустился в погоню. Вниз по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. Снова лестница. Хади стоял у входной двери и возился с замком. Нильс почти нагнал его, и они практически одновременно выбежали на улицу. Рядом с церковью было расставлено несколько столиков из ближайшего кафе. Когда же, черт побери, подоспеет помощь? — успел подумать Нильс, прежде чем врезаться в рекламный плакат, который едва не сбил его с ног. Они выбежали на главную пешеходную улицу. Здесь были толпы людей, но Хади был единственным, кто бежал.

40

Институт Нильса Бора, Копенгаген

Люди, думала Ханна, осторожно вырезая из карты океаны, так что континенты оставались лежать друг рядом с другом на столе. Миф о тридцати шести праведниках — это миф о людях, не о воде.

Она отложила Мировой океан в сторону и сосредоточилась на континентах, походивших на пазл. От одной мысли об этом ее дыхание утяжелилось — она вспомнила о Йоханнесе. О том, как они с Густавом впервые поняли, что их сын — вундеркинд. Он собрал рассчитанный на взрослых пазл меньше чем за час. Семьсот частей, складывавшихся в изображение Эйфелевой башни. Ему было четыре года. Поначалу они были восхищены, но очень скоро его одаренность превратилась в проблему. Он грустил и постоянно искал новых задач, которые не всегда находились. Ханна старалась поддержать его, вела себя строго противоположно тому, что делали в свое время ее собственные родители. Они пытались превратить ее в нормальную девочку. Они говорили, что ей не стоит делать домашние задания так быстро, что лучше удерживаться на том же уровне, что и остальные. Они ничего этим не добились: ее отчуждение от окружающего мира росло с каждым днем и только усиливалось от осознания того, что родители в каком-то смысле ее стыдятся. Они так мечтали, чтобы она была такой же, как другие дети. Нормальной.

Когда в семнадцать лет Ханну приняли в Институт Нильса Бора, она почувствовала, что обрела дом. Она до сих пор помнила чувство, с которым впервые вошла в эту дверь: здесь она своя. Поэтому Ханна сделала все, чтобы Йоханнес не чувствовал себя брошенным или ненормальным, чтобы его одаренность не изолировала его от окружающего мира. Однако Йоханнес не был нормальным. Он был болен, и с каждым днем болезнь прогрессировала.

Ханна закурила — хотя теперь это здесь запрещено. Если бы сам Нильс Бор спустился сейчас с Олимпа, ему бы тоже не дали закурить его трубку. Но запреты ничего не значили — единственное, что имело сейчас значение, это лежащий перед ней пазл из континентов. — Маленький мой Йоханнес, — сказала она вслух, — здесь дело в людях.

Всю ее жизнь дело было в числах, расчетах, свете из космоса, однако на этот раз дело было в людях — людях, которые стали частью закономерности, а не обычного хаоса, людях, которые были частью плана. Именно это ее и привлекло.

Она поправила на столе вырезанные континенты. Человек. Жизнь. Возникновение жизни. Время, когда были созданы континенты.

41

Центральный Копенгаген

Нильс подумал, что террорист неплохо подготовился. Именно в этом вопросе спецслужбы раз за разом оставались в дураках — они недооценивают противника, забывают, что террористы тратят годы на вынашивание и осуществление своих планов. Почему бы им не продумать все возможные сценарии? Почему бы этому убегающему сейчас от Нильса человеку не продумать, что он будет делать, если его обнаружат? Конечно, он об этом подумал. Конечно, он приготовил себе убежище на этот случай.

Нильс бежал.

Аль-Каида сидит в своих маленьких норах на границе между Пакистаном и Афганистаном и изучает Google Earth. Они вербуют IT-специалистов, которые ничем не уступают западным, это ни для кого не секрет. Каждый раз, когда где-то в мире случается новый ужасный теракт — в Мадриде, Лондоне, Бомбее, Москве или Нью-Йорке, — сотрудники спецслужб удивленно переглядываются, спрашивая друг у друга: как, как им это удалось?! Да очень просто — они умны и хорошо подготовлены. То, что случилось 11 сентября, было результатом нескольких лет тщательной подготовки и с логистической точки зрения осуществлено гениально. Как и атака на эсминец «Коул» в 2000 году или резня в луксорском храме Хатшепсут в 1997, ошеломившая египетские власти. Обе акции оказались продуманы до малейших деталей; о последней из них Нильс был весьма наслышан: одна из подруг Катрине побывала в храме за два дня до нападения. В той жуткой кровавой бане погибли шестьдесят два туриста. Большинству из них сначала выстрелили по ногам, чтобы они не могли убежать, а потом одного за другим ритуально зарезали длинным ножом. Террористы никуда не спешили. Европейские туристы беспомощно лежали внутри храма и за его пределами и ждали, когда придет их очередь. Считается, что резня продолжалась не меньше сорока пяти минут. Среди погибших был пятилетний английский мальчик. Молодая женщина из Швейцарии видела, как ее отцу отрезают голову. В животе пожилого японца была найдена записка со словами «Нет туристам в Египте!» — террористы вырезали ему внутренности.

— Эй, смотри под ноги! — зло крикнула ему вслед женщина, которую он толкнул так, что она уронила пакет. — Что ты вытворяешь?!

Нильс подумал о том, что никто вокруг не представляет, что происходит. Идут себе в своем сказочном мире, под елками и гирляндами, покупают рождественские подарки. Вряд ли где-то еще на земле человек может оказаться так далеко от всяких неприятностей и опасностей, как в предрождественском Копенгагене.

Круглая башня. Нильс просто не поверил своим глазам, когда увидел, что Абдул Хади заворачивает направо и забегает в Круглую башню. Что это, попытка затеряться в толпе? Нильс бросился за ним, пробежал мимо кассы, не обращая внимания на то, что кричит ему вслед мальчик, продающий билеты, и помчался наверх. Едва не поскользнулся на гладких камнях, но удержался на ногах — и дальше, дальше по спиральному подъему. Окружающие громко протестовали, когда Нильс врезался в них. Он судорожно хватал ртом воздух, казалось, что его грудная клетка вот-вот лопнет, кроме того, он чувствовал, как в нижней части икроножных мышц вдруг начала хозяйничать молочная кислота. Наверх. Убегающий от него Хади ни разу не обернулся, чтобы посмотреть, гонятся ли за ним, он просто бежал и бежал, очевидно, без особых усилий. Но Нильс не собирался сдаваться — через какое-то мгновение они окажутся один на один и помощь подоспеет, ведь местонахождение Нильса легко проследить по навигатору: каждый полицейский мобильный телефон можно проследить с точностью до квадратного метра. Тогда все закончится.

Крики и вопли. Нильс выбежал наконец на смотровую площадку на вершине башни. В руках у него был пистолет, люди вокруг кричали в панике, некоторые бросились бежать.

— Полиция! — крикнул Нильс так громко, как только мог. — Всем немедленно спуститься с башни!

Растущая паника. Туристы и родители с маленькими детьми пинались и толкались, чтобы пройти вниз. Нильс слышал, как кто-то упал на лестнице. Плач, крик.

Нильс отошел от двери и обнаружил вдруг, что Хади нигде не видно. Секундная невнимательность — и вот он уже выпустил его из поля зрения. Неужели террористу удалось проскользнуть мимо него? Неужели он смог затеряться в толпе и спуститься вниз вместе со всеми? Нильс проклинал свою невнимательность. Толпа потихоньку рассасывалась.

Вскоре наверху не осталось никого, кроме Нильса. Он осмотрелся вокруг, стоя на верхушке мира, в окружении ледяного Копенгагена. В руках у него по-прежнему был пистолет. Он обошел по кругу всю площадку — здесь негде было спрятаться. В голове крутилась дурацкая фраза из школьных времен: Доктор с ножом производит кунштюк в голове Кристиана IV. Кажется, это народная расшифровка ребуса на фасаде.[63] И зачем только он помнит такую чушь? Доктор с ножом. Убийца с ножом.

Нильс заметил его в последний момент. Абдул Хади бросился на него, но ему не удалось сбить Нильса с ног. Тогда он с силой врезал Нильсу в солнечное сплетение — и еще раз, и еще. Рвота. Хади обошел Нильса кругом, схватил его за горло и сжал. Глаза Нильса налились слезами, он не мог вдохнуть. Вдруг Абдул Хади ослабил хватку, и Нильс начал ловить ртом воздух. Он попытался встать, но тут его снова прижали к полу.

Нильс не успел понять, как это произошло, но к его виску приставили пистолет, и он услышал звук закрывающихся наручников.

— Отпустите его! — сказал кто-то. — Это наш.

Пистолет исчез.

— Где он?

Нильс улавливал только обрывки предложений, но мало-помалу начал понимать, что перед ним ребята из спецслужб. Среди них было и несколько обычных полицейских, один из которых помог Нильсу подняться и извинился перед ним. Кто-то крикнул:

— Эй, что он делает?!

Нильс поднял взгляд. Абдул Хади вскарабкался на решетку, тянувшуюся вокруг всей смотровой площадки, и сидел теперь на самом краю, готовясь спрыгнуть вниз.

Они с Нильсом столкнулись взглядами. Только теперь оба по-настоящему посмотрели друг на друга.

Хади переводил взгляд с Нильса на пропасть и обратно. Он пришел, чтобы умереть, в его глазах не было ни намека на страх. Он пробормотал несколько слов на своем языке, Нильсу показалось, что это молитва. Потом он снова посмотрела на Нильса:

— Why did you not shoot?[64]

Нильс подошел поближе к решетке и ответил:

— I cannot.[65]

Абдул Хади пододвинулся еще ближе к краю.

42

Больница Фатебенефрателли, Венеция

Прежде чем надеть перчатки, сестра Магдалина постояла в коридоре хосписа, прислушиваясь. Все было спокойно, никто из неизлечимо больных не стонал. Каждый раз, когда ей нужно было уходить, она чувствовала угрызения совести, так что другим сестрам частенько приходилось выпроваживать ее чуть ли не силой. Сегодняшний день не стал исключением, наоборот, сегодня уйти было даже сложнее, чем обычно. Напоследок она решила еще разок заглянуть к госпоже Барбара. Та вскинула голову, как только услышала, что кто-то открывает дверь.

— Вы уходите, сестра?

Магдалина успокаивающе улыбнулась, поставила сумку на пол и сняла перчатки.

— Я освободилась, но я никуда не спешу.

— Я так боюсь.

— Не нужно бояться. Смерть — это всего лишь конец нашей земной жизни.

— Да не смерти! — раздраженно ответила госпожа Барбара. — Я не боюсь смерти.

Госпожу Барбара нелегко было любить, Магдалина уже привыкла к этой мысли, и то, что в их общении иногда бывали суточные перерывы, немного облегчало задачу.

— Чего же вы тогда боитесь?

— Что его не успеют предупредить. Или что он забудет о том, что его предупреждали.

— Вы имеете в виду предупредить о восьмидесяти центах?

— Да.

— Вы по-прежнему не знаете, что именно стоит восемьдесят центов?

Госпожа Барбара не услышала последнего вопроса.

— Здесь где-то есть моя сумка?

— Есть, вот она.

— Возьмите мой кошелек и вложите мне в руку восемьдесят центов. Так я буду уверена, что не забуду его предупредить.

Магдалина вытащила кошелек. В нем не набралось восьмидесяти центов мелочью, поэтому она доложила немного собственных денег.

— Вот, возьмите, — сказала она, вкладывая в руку старушки три монеты. Костлявая ладонь решительно сжалась.

— Теперь я не забуду об этом, когда мой сын придет вечером. Он же придет вечером?

— Я не знаю. Он может быть на дежурстве.

— На ночном дежурстве? Тогда он придет только завтра утром. Но теперь у меня есть монеты, так что я все равно не забуду.

— Я тоже буду об этом помнить, — сказала Магдалина, гладя старушку по сухим седым волосам. — Обязательно.

Какое-то мгновение госпожа Барбара выглядела очень довольной. Магдалина была уверена, что она проживет еще несколько недель. Большинству, как это ни странно, удается пережить праздник. Может быть потому, что они так стремятся прожить свое последнее Рождество.

Сестра Магдалина выключила свет. Госпожа Барбара прижимала к груди руку с зажатыми в ней восьмьюдесятью центами.

43

Круглая башня, Копенгаген

Абдул Хади стоял у самого края крыши этого странного здания. Как он тут очутился? Датские полицейские спорили о чем-то по ту сторону решетки, один из них указывал на него пистолетом. Он не мог разобрать ни слова из их шепота.

Абдул Хади собрал в кулак всю волю. Все, пора с этим покончить. Он так и не добился той справедливости, за которой пришел. Почему Аллах отвернулся от него? Тот самый полицейский, которому не единожды выпадал шанс его пристрелить, вскарабкался по решетке наверх и подошел к нему. Он был весь избит, как и сам Хади. Кажется, он даже улыбался.

— I will jump,[66] — сказал Хади.

Полицейский поднял руки в воздух, чтобы Хади видел, что он безоружен.

— No gun.[67]

Хади посмотрел вниз, на улицу, и понял вдруг, что ему совсем не хочется увлекать кого-то еще с собою в смерть. Раньше ему было наплевать, но отсюда, сверху, все выглядели такими невинными. Если прыгнуть чуть левее, он никого не заденет.

— One question![68] — сказал полицейский.

Абдул Хади посмотрел на него.

— Do you have a family?

— I did this for my family.[69]

Полицейский смотрел на него непонимающе.

— Anyone you want me to call? — спросил он. — Remember: I am the last person to see you alive.[70]

Абдул Хади отодвинулся подальше от полицейского. Что еще за идиотские вопросы.

— Your last message. What is it?[71]

Последнее слово? Абдул Хади задумался. Он думал о прощении. Ему хотелось попросить прощения у своей сестры — за то, что она не стала старше, за то, что все годы безраздельно достались ему — это было несправедливо. И еще ему хотелось попросить прощения у старшего брата — за то, что Хади так и не смог отомстить за его смерть. Брат всего лишь искал жизни побогаче, он не сделал ничего плохого. Как и сестра. Она тоже ни в чем не была виновата. Как же четко он видел сейчас перед собой ее лицо! Брат и сестра ждут его, готовятся встречать, в этом он был уверен и радовался, предвкушая новую встречу с ними.

Полицейский снова придвинулся поближе и прошептал Хади:

— I wonʼt close ту eyes. Do you hear me? — Он потянулся к Хади. — I am your last witness.[72]

В эту секунду Абдул Хади должен был спрыгнуть. В эту самую секунду. Он поднял глаза к небу, к своему Создателю, к стоящим в ожидании мертвым родственникам. На мгновение ему показалось, что небо движется ему навстречу. Потом небо приземлилось, сначала на датского полицейского, потом на Хади, потом устремилось дальше, на улицу под ними. Миллионы осколков белого неба, танцующих по кругу. Люди на улице смотрели наверх, дети ликовали. Абдул Хади слышал высокий щелчок, с которым наручники решительно сомкнулись вокруг его запястий.

44

Институт Нильса Бора, Копенгаген

Старый деревянный пол трещал и громыхал под тяжестью самого большого институтского глобуса, который катился по коридору Благодаря его размерам Ханне не нужно было даже наклоняться, чтобы подталкивать его вперед, она просто шла за ним, как за громоздкой детской коляской. Глобус врезался в дверной косяк, отбив от него щепку, и вынудил двух молодых ученых, возвращающихся с обеда, отпрыгнуть в сторону, чтобы их не переехало.

— Эй, у тебя права-то на управление им есть? — спросил один из них, смеясь.

— Мне просто нужно кое-что измерить, — ответила Ханна, не замедляя шаг.

Она слышала, как один из них прошептал другому, что она немного чокнутая:

— Это Ханна Лунд. Когда-то она была одной из лучших, но потом… потом с ней что-то случилось.

— А что она здесь делает?

Остаток разговора потонул в шуме катящегося глобуса. Ханна завернула за угол и направилась к аудитории. На мгновение она испугалась, что глобус просто не пройдет в дверь, но проем оказался достаточно широким. Она вытащила из кармана рулон фольги, найденный в маленькой кухоньке при столовой, и принялась оборачивать планету в фольгу, работая целеустремленно и быстро. Потом она приклеила на обернутый фольгой глобус вырезанные континенты — однако не на те места, на которых они обычно располагаются, а собрав вокруг Южного полюса, — и воткнула булавки, которые складывались теперь в совсем иной, чем раньше, узор. Она долго стояла молча, разглядывая Землю, прежде чем сказала вслух:

— Последний раз мир выглядел так в момент своего создания.

45

Церковь Святого Духа, Копенгаген

— Держите, вы это заслужили, — сказал священник, ставя стакан на стол перед Нильсом и наливая себе. — Смерть была совсем близко.

Золотистый алкоголь растаял у Нильса во рту, жидкость в стакане, который он отодвинул от себя, немного порозовела: у него изо рта шла кровь. Но зубы целы и нос не сломан.

— Вы бы заглянули в травмпункт по дороге, — сказал Розенберг с деланым спокойствием.

Нильс знал этот классический тип реакции человека, который только что избежал смертельной опасности. Жертва или полностью теряет человеческий облик и даже не старается этого скрыть, или же наоборот делает вид, что «ну Господи, какие пустяки, сейчас все пройдет». Последнее особенно свойственно мужчинам.

Нильс ничего не ответил. У него ныли челюсть и одна скула, болело колено и пульс никак не хотел успокаиваться.

Кабинет Розенберга являл собой странный гибрид переговорной и гостиной с фрагментами детского сада: в углу стоял ящик с погремушками и деталями от «Лего». Полка за спиной Розенберга провисла под тяжестью черных книг в кожаных переплетах.

— Почему он выбрал именно вас? — Нильс только сейчас обнаружил, что думает вслух.

Розенберг пожал плечами.

— Как он находит жертв? Или находил.

— Может быть, это случайность? — спросил священник, осушая свой стакан и тут же наливая себе новую порцию.

— Нет, в это я не верю.

— Еще?

Нильс накрыл ладонью свой стакан, изучающе глядя на священника. Он врет. Нильс только не знал, о чем именно.

— Я этого не понимаю, — из-за побоев Нильс говорил в нос, но был полон решимости выжать из священника правду. — У меня нет никаких идей, зачем сумасшедший объезжает земной шар, убивая хороших людей.

— Бросьте, — перебил его Розенберг. — Какой я к черту хороший.

Нильс пропустил это мимо ушей.

— Но в одном я уверен: это не случайность. А как раз наоборот! — Он поймал взгляд Розенберга и удерживал его. — Выбор пал именно на вас, вы должны были умереть сегодня. Конкретно вы, как и в случае со всеми остальными. Я должен просто понять, почему.

Нильс встал и подошел к окну. Кабинет располагался на втором этаже. Белое снежное одеяло словно в утешение покрыло улицу, все крыши, все машины, все скамейки. Внизу работала целая команда полицейских. Двое из них стояли на посту рядом с машиной, на заднем сиденье которой сидел Абдул Хади. Обе его руки были пристегнуты наручниками к железному кольцу в полу. Все, ни шагу дальше. Сотрудники спецслужб уже проинформировали Нильса и Розенберга, что те не имеют права говорить о случившемся. Закон о терроризме. Текущие расследования, предупреждение новых атак и так далее. Нильс прекрасно понимал, что об этом деле нигде не будет упомянуто ни единым словом, об этом не напишут газеты: такого никогда не случалось. Информация осядет в самых надежных национальных тайниках, куда нет доступа даже у премьер-министра. Нильс был знаком с новым законом о терроризме. Этот закон вбивал клин между знанием и информацией — с одной стороны, и неинформированным населением — с другой. Цензура в чистом виде.

Когда Нильс снова повернулся, лицо Розенберга словно затуманилось. Плечи чуть приподнялись. Реакция, подумал Нильс, вот она наконец, сейчас он сломается. До него начало доходить, что еще пара мгновений — и какой-то псих выпустил бы ему кишки. Теперь он уязвим.

— У вас есть семья? Кто-то сможет побыть с вами сегодня вечером? — спросил Нильс.

Священник молчал.

— Я, конечно, позабочусь о том, чтобы вы могли поговорить с психологом — если хотите.

Розенберг только кивнул. Повисла неловкая пауза. Нильс чувствовал, как Розенбергу хочется заговорить. Во всем признаться.

— Ну, звоните, если…

— Это не тот, кого вы ищете.

Нильс не шевелился. Ну вот, наконец.

— Вы поймали не того, кого ищете. — Розенберг говорил глубоким и каким-то далеким голосом, словно не сидел сейчас перед Нильсом, а находился где-то в другом месте.

— Что вы имеете в виду?

Тишина.

— Что вы имеете в виду? Почему это не тот, кого я ищу? Он же пытался вас убить.

— Это не он.

— Вы его знаете?

Розенберг нерешительно помолчал, потом кивнул. Нильс снова сел на свое место.

46

Институт Нильса Бора, Копенгаген

Физическая боль — всегда хороший знак для ученого. Знак того, что он слишком долго просидел, не меняя положения, слишком мало ел и ничего не пил: знак, что он забыл обо всем, предчувствуя прорыв. Некоторые исследователи-мужчины называют такую боль «схватками открытия». Ханна не обращала внимания на ноющую спину и урчание в животе, вводя в поисковую строку адрес http://en.wikipedia.org/wiki/File: Pangea_animation_03.gif.

Она как зачарованная наблюдала за коротким анимационным клипом о расколе континентов. Они как будто расплывались в разные стороны: Северная и Южная Америки, Азия. Она снова посмотрела на свои записки. Как красиво! Так просто, так очевидно.

* * *

— Ханна? Это ты? — Секретарша подняла удивленный взгляд от монитора, когда Ханна вошла в кабинет.

— Можно я позвоню с твоего телефона?

— Как дела? Ты уже сто лет к нам не заходила.

— Мой мобильный остался в моем старом кабинете, — перебила Ханна, глядя на секретаршу — Сольвей?

— Как дела, Ханна?

— Мне нужно позвонить, это очень важно.

Ханна сняла трубку и достала визитку Нильса. Сольвей улыбалась за ее спиной, покачивая головой.

— Нильс, привет, это я, перезвони мне, как только сможешь, я поняла кое-что совершенно невероятное. Тут… в общем… это так красиво, вся эта закономерность. Я знаю, где были совершены остальные убийства. — Она положила трубку и посмотрела на секретаршу. — Дело в том, что по всему миру совершена серия убийств, и я работаю сейчас вместе с полицейским, который ищет… — она запнулась.

— Ищет что?

— И я сейчас пыталась отыскать во всем этом закономерность, и, кажется, мне это удалось.

— Я в этом не сомневаюсь.

— У тебя все хорошо, Сольвей? У тебя же болел муж.

— У него был рак, да. Он выздоровел. Ходит на проверки, конечно, но, похоже, все уже позади. А ты?

— Густав уехал.

— Очень жаль, правда. Я в последний раз видела его здесь где-то год назад. Он заезжал за Фродином, они собирались в Женеву.

Ханна взглянула на Сольвей и подумала, что та всегда ей нравилась. Такая общая мама всего института. Сольвей поднялась с места, спокойно подошла к Ханне и обняла ее.

— Очень рада снова тебя видеть, Ханна. Я никогда не понимала ничегошеньки из того, что происходит у тебя в голове, но ты мне всегда нравилась. Звони, если тебе что-то понадобится.

Ханна кивнула и вышла из кабинета.

47

Церковь Святого Духа, Копенгаген

На этот раз Нильс не стал накрывать свой стакан ладонью, и священник налил ему новую порцию.

— Его звали Халед Хади. Брат Абдула Хади.

Розенберг замолчал в нерешительности. Перед Нильсом сидел теперь совсем другой человек: от улыбки во взгляде и общей детскости ничего не осталось. Голос тоже стал глубже, он как будто надеялся поднять на поверхность некую добытую правду.

— Те фотографии в церковном подвале, помните?

— Беженцев, которых вы укрывали?

— Вы все правильно тогда поняли, их действительно было больше двенадцати.

Нильс кивнул.

— Их было четырнадцать.

Нильс не протестовал против его частых пауз, наоборот, опыт работы на интервью и допросах научил его ценить паузы. Именно в паузах подбирались приметные словечки. К этому моменту все стандартные ответы и заученные реплики уже заканчиваются.

Священник отодвинул стул назад и сделал глубокий вдох.

— Как вы знаете, я неоднократно использовал церковь для того, чтобы укрывать тут беженцев, которым власти отказали в этом статусе. «Укрывать», может быть, не совсем правильное слово, все ведь знали о том, что они тут. Я использовал церковь как платформу, как фундамент, стоя на котором я хотел заставить пересматривать дела отказников. Особенно однажды это имело большой успех.

— Тогда был принят частный закон.

— Да, именно. После множества статей в прессе был принят частный закон, который позволял тем двенадцати остаться в стране. Я до сих пор поддерживаю отношения с большинством из них, один из них теперь мой парикмахер. — Нильс взглянул на его небогатый волосяной покров, и священник улыбнулся. — Остальные обустраивались тут с переменным успехом. Парочка переехала в Швецию. Трое сидели в тюрьме. Один из них, молодой суданец, стал профессиональным футболистом.

— А еще двое?

— Да. Были еще двое.

Священник снова нерешительно замолчал. Нильс понимал, что эту историю он рассказывает впервые.

— Один из них сбежал. Он был палестинец без гражданства, я понятия не имею, что с ним потом произошло.

— А второй?

— Халед.

— Вторым был Халед Хади, брат Абдула?

Священник кивнул.

— Что с ним произошло?

— Он мертв.

— Как это случилось?

— Халед Хади был потенциальным террористом, — сказал Розенберг, поднявшись и стоя спиной к Нильсу. — Так было написано в бумагах, которые мне передала полиция. То же самое они повторили на словах, когда пришли со мной поговорить. Потенциальный террорист. Что-то вроде того, что он был каким-то образом связан с несколькими терактами, с известными террористами, хотя никаких доказательств того, что он когда-либо собственноручно занимался террором, не существовало. Но… — Розенберг пытался подыскать слова. Он снова обернулся и сел на свое место. — Вы помните Дэниела Перла?

— Убитого журналиста?

— Да, именно. Американского журналиста, которого Аль-Каида заманила в ловушку в Карачи в 2002 году и…

— Перерезала горло.

Розенберг кивнул.

— Отвратительная история. Она обошла весь мир.

— Халед имел к этому какое-то отношение?

— Так считалось. Ваши коллеги сказали, что он коротко встречался с Перлом незадолго до смерти последнего — из этого заключили, что он, очевидно, участвовал в том, чтобы заманить американца в ловушку.

— Что Халед делал в Дании?

— Понятия не имею. Не исключено, что он въехал сюда по поддельным документам. Не забывайте, что в Дании жили несколько террористов, находящихся в международном розыске. У группы, стоявшей за взрывом бомбы во Всемирном торговом центре в 1993 году, были связи в Орхусе.

Нильс кивнул.

Священник продолжал:

— Спецслужбы на меня давили. Они боялись, как бы общественность не узнала, что в Дании находится потенциальный международный террорист. В то же время спецслужбы понимали, что не могут просто ворваться внутрь церкви и забрать его с собой: другие беженцы поднялись бы на его защиту, и ситуация вышла бы из-под контроля.

— На вас давили. Значит, они хотели, чтобы вы его выдали?

— Да. И меня не оставляла мысль о других беженцах.

— В смысле?

Священник сделал глубокий вдох и кивнул:

— Я чувствовал, что у меня есть шанс их спасти. Меня поддерживали на тот момент многие газеты, целый ряд известных политиков и существенная часть населения. Время было на моей стороне и на стороне беженцев. Симпатии клонились в нашу сторону. Но Халед Хади был тикающей бомбой среди всей этой растущей симпатии. Как бы все отреагировали, если бы услышали, что я укрываю предполагаемого террориста? От сочувствия не осталось бы и следа — и это могло повлечь за собой самые чудовищные последствия для остальных беженцев.

— Поэтому вы поддались?

Какое-то время священник сидел молча, не отвечая. Потом он поднялся, подошел к шкафу и вытянул один из ящиков. Усаживаясь обратно на свое место, он держал в руках конверт.

— Я был в смятении. Сначала я не соглашался: преследуемый человек ищет у меня спасения, мой христианский долг открыть перед ним двери.

— Кто из вас без греха… — сказал Нильс.

Розенберг поднял на него взгляд.

— Да, пусть первый бросит в меня камень. Это суть того, что я проповедовал годами.

— Но вы боялись, что люди перестанут симпатизировать беженцам?

— Медленно, очень медленно у меня в голове начала складываться картинка. С помощью службы безопасности в первую очередь. Я ясно это видел: бомба в автобусе на станции Нёррепорт. Или в метро в час пик. Или в самолете на внутреннем рейсе. Множество убитых. Кровь, стекающая в канализационные люки. В конце концов я решил, что риск слишком велик. Что, если он получит вид на жительство и уйдет в подполье, а потом однажды утром я открою газету и прочту о террористическом акте в самом центре Копенгагена и о том, что террорист укрывался в моей церкви? Каково мне будет жить, зная, что я мог ему помешать, но ничего не сделал?

— И вы его выдали?

Священник кивнул.

— Я, как Иуда, заманил его в кабинет — вот сюда, — где уже сидели люди из спецслужб.

Розенберг помолчал. Его дыхание немного ускорилось. Наконец он продолжил:

— Я никогда не забуду взгляда, которым он на меня посмотрел. Разочарование, страх, скорбь и злость. Его взгляд говорил: «Я же тебе доверял. Я тебе доверял».

— Что случилось потом?

— Ничего. Проходили недели. Другим беженцам позволили остаться в стране. Но потом…

Слезы в глазах. Нильс почувствовал симпатию к Розенбергу.

— Потом однажды я получил по почте вот это… — Он выложил на стол конверт.

— Что это?

— Откройте.

В конверте были фотографии. Нильс затаил дыхание. Руки в кровоподтеках, пристегнутые к столу. Голый человек, подвешенный за руки. Мешок на голове. Нильс вспомнил об Иисусе.

На последней фотографии был окровавленный труп, свисающий вниз головой с конструкции, напоминающей мясной крюк на бойне. Нильс не мог выдавить из себя ни слова.

— Халед Хади. Шесть недель спустя после того, как я его выдал. Секретные фотографии из йеменской тюрьмы.

Нильс вернул фотографии на место.

— В том, что касается пыток, Йемен — одна из самых зверских стран. Большинство средневековых инквизиторов позавидовали бы их изобретательности. Они подводят ток к яичкам. Избивают проводами. Опускают человека в ледяную воду. Заставляют есть еду с толченым стеклом. Я расспрашивал врача… обо всем.

Нильс поднял на него взгляд. Расспрашивал врача. Прошел все муки на пути к кресту.

— Как он мог снова очутиться в Йемене?

Священник пожал плечами.

— Я не знаю. Датские власти хорошо спрятали концы в воду, ни один журналист ничего не проведал. Спецслужбы спокойно извиняли себя тем, что он попал в Йемен из другой страны, в которой находился в розыске. Его выдали именно в эту третью страну — они не хотят говорить, в какую, но это наверняка США, — где пытки официально под запретом. Так что с сугубо правовой точки зрения руки у них чисты. Тут много спорных вопросов, но главное-то в том, что они выдали его стране, где пытки запрещены, а эта страна просто передала его дальше.

Нильс кивнул.

— Кто прислал фотографии?

— Абдул Хади. Он хотел, чтобы я знал, на что я обрек Халеда. Хотел открыть мне глаза на то, как сложилась его судьба.

— То есть Абдул Хади хотел убить вас, чтобы отомстить за брата?

— Чтобы отомстить, да.

Повисло молчание. Священник косился на бутылку виски, Нильс понимал, что внутри него идет внутренняя борьба: ему хочется еще, но больше нельзя. Знакомое ощущение.

— Я не думаю, что Халед имел какое-то отношение к убийству Дэниеля Перла. Он никогда не был в Афганистане. Он был приятным молодым человеком. — Розенберг посмотрел Нильсу в глаза и сказал: — У меня просто отказали мозги.

Розенберг проиграл внутреннюю борьбу и снова наполнил стакан. Нильс впервые заметил у него небольшие красные стяжки на коже под глазами.

С улицы доносились голоса полицейских. Нильс внимательно смотрел на сидящего перед ним Розенберга. В голове проносились картинки: Абдул Хади, бег по пешеходным улицам, странные знаки на спинах жертв, Сара Джонссон, Владимир Жирков, хорошие люди… У него не было никаких зацепок. В этом не наблюдалось логики, общая картина не складывалась. Голос священника прервал ход его мыслей. Он о чем-то спрашивает?

— Так что я вовсе не один из ваших тридцати шести праведников.

Нильс мягко улыбнулся.

— Ну, я думаю, эта праведническая теория — далеко не главная рабочая теория Интерпола.

— Может быть, им стоило бы присмотреться к ней поближе.

— Может быть.

Розенберг поднялся со своего места. Он облегчил сердце.

— Моя работа противоположна вашей, — сказал он.

— В смысле?

— Вы должны найти доказательства, чтобы заставить людей поверить.

Нильс улыбнулся:

— А вы должны заставить людей поверить без доказательств.

Розенберг кивнул.

Нильс хотел что-то сказать, помочь священнику разобраться с его чувством вины.

— Может, спецслужбы все-таки были правы? — сказал он. — Может, вы поступили правильно?

Розенберг тяжело вздохнул.

— Кто знает, что правильно, а что нет? Был такой поэт-суфий, Руми. Он написал историю о маленьком мальчике, которого в снах преследует злое чудовище. Мама мальчика утешает его и говорит, что мальчик просто должен думать о ней — и о том, что все плохое исчезнет. Но мама, отвечает мальчик, — что, если у чудовища тоже есть мама? Розенберг улыбнулся. — Вы понимаете, куда я клоню? У плохих людей тоже есть матери, господин Бентцон. Матери, которые утешают их и говорят, что они поступили правильно. Для них чудовища — это мы.

* * *

С неба падали мягкие снежинки, в их танце в ясном морозном воздухе было что-то беззаботное. Полицейские собирались уезжать. Нильс снова повернулся к священнику.

— Вы всегда можете мне позвонить.

Розенберг кивнул. Похоже, он собирался ответить, но ему помешал полицейский, вошедший передать Нильсу какой-то сверток.

— Что это?

— Из Венеции. Прислали сегодня утром дипломатической почтой.

Нильс открыл посылку, в ней оказалась маленькая кассета с надписью на китайском. Он удивился и сунул ее в задний карман.

— Есть и другая возможность, — сказал Розенберг.

Нильс поднял на него глаза — священник выглядел так, будто его знобило.

— Другая возможность?

— Может быть, это сам Бог убирает своих тридцать шесть праведников.

— Вы имеете в виду, что убийца — Бог?

— Ну нет, так сказать нельзя. Веря в Бога, ты одновременно веришь в то, что смерть — это не конец. Бог просто забирает их домой.

— Бог забирает домой своих праведников?

— Что-то в этом роде.

Рядом хлопнула дверца полицейской машины и заработал мотор.

— Но зачем это Богу?

Священник пожал плечами.

— Может быть, чтобы испытать нас.

— Испытать нас?

— Посмотреть, как мы будем реагировать.

Нильс отступил в сторону, чтобы машина могла выехать, и поймал взгляд Абдула Хади, сидевшего на заднем сиденье. Йеменец был похож на раненого зверя, а не на чудовище.

— И будем ли мы реагировать вообще.

48

Нёрреброгаде, Копенгаген

Радиомагазин, зажатый между пиццерией и секонд-хендом, явно не представлял из себя ничего особенного. Восемь — именно столько! — поставленных друг на друга телевизоров передавали заявление из «Белла-Центра»: Земля — на грани, это последнее предупреждение, дальше — конец света. Нильс выложил кассету с китайской надписью на прилавок и попытался поймать взгляд вялого подростка-продавца.

— Что это? — спросил тот.

— Это кассета. Я ищу плеер, на котором ее можно прослушать. У вас тут найдется такой?

— Я вообще не в курсах…

Нильс смотрел на него выжидательно, но ничего не происходило, и он наконец сдался.

— Ты можешь узнать?

— Сейчас, — сказал подросток, развернулся и крикнул: — Папа!

Его ломающийся голос резанул Нильса по ушам и напомнил о собственных неродившихся детях. Им было бы сейчас столько же лет, сколько этому мальчишке, забеременей Катрине тогда, когда они с Нильсом только приступили к своим многолетним попыткам в этой области. Из подсобки вышел продавец средних лет с грязными волосами и какого-то обиженного вида.

— Да? — проворчал он.

— Мне нужен кассетник, на котором можно прослушать эту пленку.

Продавец внимательно изучил кассету, несимпатично хрюкнул и исчез в подсобке. Нильс отошел на пару шагов от прилавка и вытащил из кармана звонящий телефон.

— Да?

— Нильс, мне кажется, я нашла.

— Что вы нашли?

— Закономерность. Это так красиво, Нильс. Просто невероятно красиво. Если…

— Ханна, давайте по порядку и с самого начала. Я немного устал.

— Я позже вам все объясню. Но вот что важно: я знаю, где были совершены недостающие убийства. Все до единого.

— Недостающие убийства?

— Да! Если исходить из предположения, что цепочка не прерывалась, а последнее убийство было под номером тридцать четыре, то не хватает тринадцати убийств — описано всего двадцать одно. Но я теперь знаю, где искать пропущенные в вашем списке: в Сантьяго, Ханое, Белене, Кейптауне и Нууке.

Нильс перебил ее:

— Стойте. У меня нет никаких возможностей это проверить. Что, по-вашему, я должен сделать? — На мгновение они оба замолчали, потом Нильс переспросил: — Кейптаун? Вы сказали — Кейптаун?

— Я говорю… я нашла закономерность, и согласно ей убийство под номером четырнадцать было совершено в пятницу двадцать четвертого июля на закате солнца в кейптаунском пригороде Хайелитша. Я могу прислать эсмэмэс с точными значениями широты и долготы.

— Присылайте, — сказал Нильс и отвлекся на продавца, который внезапно швырнул на прилавок древний кассетный плеер.

49

Кейптаун, Южно-Африканская Республика

Это так и просилось на холст: залив, Индийский океан, пальмы. Сидя в своем кабинете на одиннадцатом этаже, она часто вспоминала, как ее и двух ее сестер в детстве каждый год фотографировали для парадного снимка.

Они приезжали из загорода, где жили, в Роскильде. Уже издалека обрисовывался двойной заостренный шпиль Домского собора, указывающий в небо, на Бога, — точно объявление войны. Не приближайся! Катрине любила город. Город — это новая одежда, это огромный супермаркет, в котором они всегда теряли друг друга среди бесконечных стеллажей, уставленных консервами и специями, это эскалатор, которого она побаивалась, хотя именно он доставлял семью наверх, в фотоателье. Им, детям, никогда не разрешали самим выбрать фон. Тем не менее фотограф всегда показывал им разные варианты. Сначала — лес. Лес очень нравился маме, Катрине же он всегда казался жутковатым. Покрытые мхом деревья в чаще, солнечный свет пробирается сюда только осенью, когда деревья сбрасывают листья. У младшей сестры, конечно, не было никакого вкуса, ей лишь бы чего поярче, лучше всего — розовенького. А еще был пляж. Катрине просто влюбилась в него, но мама и слышать о нем не хотела. Катрине до сих пор не понимает, почему им ни разу не разрешили его выбрать. Фотограф специально устанавливал камеру так, что казалось, будто ты сидишь на скалах и смотришь вниз, на море. Обыкновенно все заканчивалось компромиссом: поляной. Деревья, но где-то не слишком близко. Бог знает, какими подсознательными сексуальными хитросплетениями объяснялся мамин выбор, что это было за вытеснение. Катрине частенько думала — не потому ли она сидит в этом кабинете, в этой точке земного шара, что вид из ее окна так напоминает тот запрещенный в детстве фон? Она хотела света, но мама настаивала на кромешной темноте: это гораздо больше подходило к их домашней атмосфере. Отец Катрине проваливался порой в «черные дыры», как называла это мать; сегодня это назвали бы маниакально-депрессивным психозом. И не то чтобы он надолго застревал в маниакальной фазе. Катрине читала в интернете о похожих случаях, но там отцы то опускались ниже плинтуса, то наоборот воспаряли под облака, и во времена этих подъемов становилось возможным абсолютно все: путешествия, покупки новых машин, переезды за границу. Однако у них дома было иначе: ее отец или выглядел более-менее нормальным и спокойным, или же не говорил ни слова и мог неделями сидеть без движения, как рептилия.

Кондиционер, звукоизолирующие окна. Марк кругами ходит по общей комнате, где сидят секретарши и молодые архитекторы с инженерами, и явно ищет повода снова зайти к ней в кабинет. Хочет ли она с ним переспать? В том, что они давно уже флиртуют друг с другом, нет никакого сомнения, но мысль о сексе с Марком как-то больше вдохновляла ее, пока она надеялась, что Нильс приедет. Теперь же, когда он так и не прилетел и вся история с Марком стала реальной возможностью, Катрине серьезно засомневалась. Марк, стоя по ту сторону стеклянной стены, попробовал поймать ее взгляд, и Катрине отвернулась, посмотрела в окно. Вид, на который маму так и не удалось уговорить. Океан. Солнце.

— Hey, Kathrine.[73]

Марк стоял в дверях, едва заметно выпячивая вперед нижнюю часть туловища.

— Марк?

— No holiday?[74]

У него был характерный для жителя Южной Африки бурский акцент, звучащий совершенно не сексуально. Она ответила ему по-английски:

— Я как раз заканчиваю последние дела.

— Твой муж приедет?

Он прекрасно знал, что Нильс не прилетел. Не очень-то тактично со стороны Марка задавать такой вопрос. Она почувствовала, что слезы подступают к глазам.

— Please. Can I be alone?[75]

Марк смутился. Не в его обычае вести себя назойливо, на самом деле он очень милый — и не его вина, что она вышла замуж за человека, который так похож на ее отца. Катрине часто думала над тем, как эта система работает, и хотя так и не нашла ответа, все же научилась принимать это как данность: нередко люди выбирают себе в партнеры копию собственных отца или матери — как правило, того из родителей, с которым у них старые счеты. Точно как в случае с ее отцом и его душевными метаниями.

Хотя так было не всегда, когда они только начали встречаться, Нильс ничем не походил на ее отца. Да, он был, конечно, спокойным, но не проваливался в черные дыры. Они так много смеялись тогда, просто постоянно. Он казался амбициозным — или она только внушила себе это? Катрине спрашивала себя: встроен ли в человека какой-то сенсор, который безошибочно выбирает из всех претендентов именно того партнера, который через сколько-то лет станет похож на проблемного отца либо странноватую мать? Или это мы сами заставляем партнеров вести себя соответствующим образом — и тогда любой в сущности человек обречен стать копией нашего отца или матери?

Катрине выглянула в окно. Рябь на волнах напоминала пузырьки шампанского. Марк прислал сообщение. «Sorry».[76] Она повернулась и увидела, как он стоит посреди офисного пейзажа, лишенный надежды, развенчанный и все равно симпатичный. В то же мгновение зазвонил телефон. Niels calling[77] — было написано на экране.

— Я как раз о тебе думала, — сказала она.

— И что ты думала?

— Ты вряд ли хочешь это знать.

Она улыбнулась Марку. Теперь, когда она говорила по телефону с Нильсом, Марк казался бесконечно более привлекательным, но все равно мысль о том, чтобы встречаться с ним, ее совершенно не возбуждала.

— Послушай, я не приехал к тебе, потому что…

Она перебила:

— Да ладно, брось, уж наверное я поняла, почему.

— Нет, я не думаю, что ты поняла. Я работаю над одним делом. Делом об убийствах. Очень сложным.

Он выдержал короткую драматичную паузу, после чего рассказал Катрине подробно о деле. Об убийствах, местах преступлений, числах на спине. Катрине слушала, не говоря ни слова, даже тогда, когда он рассказал, что существует теоретическая возможность того, что в Хайелитше, пригороде Кейптауна, было совершено убийство, о котором не стали заявлять.

Он замолчал, ожидая реакции. О Ханне он рассказывать не стал.

— Ты что, перешел в другой отдел? — спросила она наконец.

— Ну нет, не совсем. Сначала это было просто рядовое задание, я должен был сообщить потенциальным датским жертвам о возможной опасности. А потом втянулся.

— И поэтому ты не приехал?

Нильс задумался. Ему очень хотелось бы ответить «да», подтвердить, что это амбиции вынудили его остаться. Ей бы это понравилось, она часто пыталась найти в нем амбициозность. Амбициозность и многое другое.

— Да, наверное.

— Наверное?

— Я пока не знаю, во что это выльется, Катрине. Но мне кажется, это что-то очень важное. Мне нужна твоя помощь.

— Ты хочешь, чтобы я съездила в Хайелитшу?

— Да, именно.

— Нильс, это небезопасно для белой женщины. Хайелитша — чуть ли не самый большой район трущоб в Южной Африке. Это говорит само за себя.

Нильс молчал. Он знал, что главное — не уговаривать Катрине. Она сама должна себя уговорить. Молчание было довольно неловким. Он удивился, когда она без дальнейших возражений вдруг сказала:

— Хорошо, съезжу.

50

Вестреброгаде, Копенгаген

Маленький кусочек Китая вклинился между двумя магазинами одежды на Вестреброгаде.

Ресторан «Золотой бамбук». Впрочем, ресторан — слишком громкое название для пары пластмассовых столиков, маленькой открытой кухоньки и наклеенного на окно вердикта санэпидемстанции в виде печального смайлика, который хозяева попытались загородить пластиковой пальмой. «Курсы гигиены питания» было злобно выведено на смайлике красной ручкой. Прикрывая плеер рукой от падающего снега, Нильс вошел в тепло. Кто-то рассказывал ему прежде, что азиаты очень вежливые люди, но эти конкретные азиаты, похоже, ничего об этом не знали. В кухне разворачивались военные действия, звучали отрывистые команды и слова свистели мимо ушей, как пули. Начальник — единственный здесь в костюме — бранил работающих на кухне.

Нильс откашлялся, но это не произвело ни на кого ни малейшего впечатления. Тогда он подошел к небольшому прилавку у кассового аппарата и поставил на него плеер. Подождал немного, осматриваясь вокруг. Пластиковые цветы в горшках на подоконниках, карта Китая на стене, большой плакат с эмблемой Олимпийских игр в Пекине, меню: лапша, бамбуковые ростки, блинчики с овощами и мясом, баранина «гонг бао». Телевизор передавал трансляцию с саммита. Рослый мужчина, представляющий островное государство Вануату в южной части Тихого океана, со слезами на глазах проклинал индустриальные страны — особенно Китай — за хищническую эксплуатацию климата. Участники саммита, однако, оставались глухи к его обличениям, по крайней мере в передних рядах переговаривались, а пара финских делегатов над чем-то хихикала. По виду большинства участников можно было догадаться, что островное государство Вануату и его проблемы не заставят их ворочаться ночами без сна.

— Как обычно, мы во всем виноваты.

Нильс обернулся к заговорившему с ним пожилому китайцу в костюме на размер больше, чем нужно.

— Мы всегда во всем виноваты. Всегда Китай. — Он горько улыбнулся Нильсу. — Вам нужен столик?

— Полиция, — ответил Нильс. Показывая свое удостоверение, он внимательно изучал лицо китайца, тщетно пытаясь уловить на нем какую-то реакцию. — Мне нужно перевести вот это, — продолжил Нильс и, не дожидаясь ответа, поспешил нажать на кнопку.

— Что это?

— Вы можете мне сказать, о чем говорят на этой пленке?

Они оба замолчали, вслушиваясь. Прошло около минуты. Даже Нильс понимал, что это запись телефонного звонка: мужчина звонит женщине, очевидно, пытается позвать на помощь, в его голосе слышится нарастающая паника. Пленка закончилась.

— Вы понимаете, о чем он говорит?

— Ему очень больно — этому человеку на кассете.

— Да, это я слышу. Что он говорит?

— Он спрашивает: «Что происходит?» Вы понимаете?

— Нет. То есть да, я понимаю, что вы говорите, я не понимаю, в чем тут смысл.

Китаец перебил Нильса:

— Включите еще раз.

Нильс отмотал назад. Китаец подозвал молодого человека, который покорно подошел к ним. После короткого обмена репликами по-китайски он нажал на Play.

— Громче, — попросил главный.

Нильс сделал погромче. Кухонные шумы сложно было перекричать.

— Вы слышите, что там говорят?

Молодой человек переводил, главный в свою очередь перевел его слова на датский.

— Он говорит: «Что происходит? Здесь так тихо. Боже мой. Что со мной происходит? Здесь так тихо. Венера и Млечный Путь».

— Венера и Млечный Путь? — Нильс снова отмотал назад и включил запись с самого начала. На пленке вовсе не было тихо, наоборот, там громко звонили колокола, слышались голоса и шум транспорта. — Здесь же очень шумно, какая тишина? Вы уверены?

— Абсолютно. Он пекинец, — сказал главный, давая понять, что его начинает утомлять эта малоприбыльная беседа.

— То есть, несмотря на весь этот шум, он говорит, что вокруг тихо? — спросил Нильс, глядя на молодого человека. Тот ответил на неуверенном датском:

— Он так говорит. «Что происходит? Здесь так тихо. Боже мой. Что со мной происходит? Здесь так тихо. Венера. И Млечный Путь».

Нильс недоумевал — зачем Томмасо понадобилось, чтобы он это прослушал?

Здесь так тихо.

51

Между Кейптауном и Хайелитшей — Южная Африка

Большинство тех, кому довелось побывать в Африке, говорили потом об этом феномене — особенно те, кто ездил в глубь страны, подальше от туристов, жадности и неизбежных европейских телевизионщиков, снимающих фильм об окружающей мерзости. Речь о договоре со смертью. В сердце страны жизненная артерия пульсировала с настолько превосходящей человека силой, что ему позволено было выкарабкаться из болота; здесь ощущалась первобытность. Хотя за прошедшие с тех пор тысячелетия с нас успела смыться оригинальная краска, все-таки мы произошли отсюда, и это чувствуется. Земля. Слово «дом» приобретает новое значение.

Катрине расплакалась, когда попала в саванну впервые, расплакалась, как вернувшаяся домой блудная дочь, которой открыли объятия. Здесь она готова была умереть. Марк ее готовности не разделял. Он вырос в Африке, любил эти места, но вовсе не хотел пока умирать — поэтому и нанял для поездки охранников. Трое зулусов приехали после обеда. Они непрестанно широко улыбались — что бы Катрине им ни говорила, они заливисто смеялись.

У них были ручные пулеметы и винтовки, их звали Бобби, Майкл и Энди. У всех африканцев множество имен на разные случаи жизни, как у художников в Европе или Штатах. Есть имя для белых, есть настоящее имя — его они никогда не раскрывают и очень не любят, когда 0 нем спрашивают.

— Khayelitsha?

— Yes.

— Why do you want to go there?[78] — спросил один из них, заливаясь смехом. — Nothing there, nothing there,[79] — повторил он.

— Без этого действительно никак? — спросила Катрине, когда Марк сунул в бардачок запыленного пикапа пистолет.

— Cathy, — он обернулся и улыбнулся ей. Она терпеть не могла, когда ее называли Кэти. — This is not peaceful Scandinavia. This is South Africa. You need a gun…[80] — He исключено, что у него самые белые зубы на Земле.

— But…[81] — сказала она и запнулась, вернее, что-то в его взгляде заставило ее замолчать. Ему не нужно было даже произносить этого вслух, она слышала, что он думает: «Что может в этом понимать избалованная женщина из сказочной Дании?»


Эскорт африканцев ехал за ними, и Марк все время следил за тем, чтобы видеть их в зеркало.

— A murder, eh?[82] — сказал он.

Катрине улыбнулась и пожала плечами.

— I know. Lots of murders in South Africa.[83] — Она закурила и подумала, как прекрасно, что здесь можно курить сколько влезет, не встречая при этом осуждающих взглядов. Здесь смерть — часть жизни, она подходит совсем близко и ведет себя совершенно иначе, чем дома, где люди даже удивляются, когда смерть наконец постучит в дверь. Как будто им никогда не приходило в голову, что бал рано или поздно окончится.

Масса жизни и масса смерти — так обстоят дела в Африке. В Дании все наоборот: никто по большому счету не живет по-настоящему, а смерть не признана официально. Ни то ни се, ни рыба ни мясо, один долгий день сменяется другим без того, чтобы кто-то обращал на это внимание.

Она закашлялась — от местных сигарет першило в горле. Тяжелый выдался день: встречи, бесконечные телефонные переговоры, сто девять неотвеченных писем в почтовом ящике — и это утром, когда она только включила компьютер! Завтра будет то же самое.

— Где именно в Хайелитше? — спросил Марк. Голос звучал мужественно и шершаво. Это плюс. А минус — диалект, малосимпатичная смесь голландских и английских звуков.

Она протянула ему бумажку с точными координатами и примерным адресом. Пришлось повозиться и попросить помощи у компьютерщиков, чтобы перевести продиктованные Нильсом координаты в конкретный адрес.

— Ага, — сказал он, глядя на нее и искренне улыбаясь. В нем было все, чего недоставало Нильсу. Открытая душа, никаких необъяснимых смен настроения, никаких дыр в сознании, куда он рисковал упасть. Он просто был Марком — довольно привлекательным и немного раздражающим.

Они ехали по двенадцатиполосному шоссе со свежеуложенным черным асфальтом. Марк, прихлебывая кофе из картонного стаканчика, включил было радио, но тут же передумал и выключил его. Катрине обернулась. Энди, широко улыбаясь, помахал ей рукой из следующей за ними машины. За окном было не меньше тридцати градусов, совершенно сухой воздух, полный выхлопных газов, пыли и песка из саванны. Вокруг, насколько хватало глаз, теснились стройки. Высоченные краны маячили на горизонте, как жирафы-мутанты, разросшиеся до гротескных размеров из-за загрязнения природы. Дорожные работы, реконструкция мостов и проезжей части, потные рабочие, долбящие землю или бетон, какофония из сверл, асфальтовых катков.

— Ты слышала о Билле Шенкли? — спросил Марк, проезжая на только что загоревшийся красный свет.

— Нет.

— Это легендарный футбольный менеджер из Ливерпуля. Он как-то сказал что-то вроде: «Некоторые считают, что футбол — это вопрос жизни и смерти. Меня расстраивает такое представление, потому что, уверяю вас, футбол гораздо важнее». — Он засмеялся, не сводя с нее глаз. — И если взглянуть на то, что происходит сейчас в Южной Африке, за семь месяцев до чемпионата мира по футболу, приходится признать, что Шенкли был прав. Во имя маленького круглого кожаного мяча вся страна хочет измениться. По крайней мере внешне.

Катрине смотрела в окно.

Современный большой западный город сменялся — плавно, на полутонах — африканским городским пейзажем, привычным нам по телерепортажам: мрачные трущобы, мусор, жара, пыль и все прочее. Невозможно было понять, где именно началась Хайелитша. Граница проложена скорее в головах, чем на местности. Пересекаешь невидимую черту, и за ней не остается никакой надежды — только выживание и борьба за него. Ежедневная борьба за то, чтобы достать еды и воды и не пасть при этом жертвой какого-то случайного преступления. Каждый год в Южной Африке совершается около пятидесяти тысяч убийств. Каждые полминуты насилуют женщину.


Хайелитша — Южная Африка

Марк остановил машину, поджидая, пока авто с эскортом подъедет ближе и снова займет место на дороге сразу за ними. Улицы стали уже, дома — ниже и меньше: хижины, развалины, примитивные глиняные мазанки, пылящиеся обломки машин, собаки, собаки, собаки повсюду. Хромающие, с перебитыми хвостами, лающие, с пересохшими языками. Дети в Хайелитше не играли, это первое, на что Катрине обратила внимание. Дети шлялись по улицам, глазели по сторонам и курили. Какой-то мальчишка в поддельной футболке клуба «Барселона» гонял футбольный мяч, на спине было написано «Месси». Женщина ругала своих детей, которым было на это совершенно наплевать. Но что действительно впечатляло и бросалось в глаза — так это количество мусора. Мусор был везде. Бутылки из-под колы, консервные банки, пластиковые пакеты, покрышки, обертки. Вонь пыли, жары, мочи и безнадежности пробиралась даже сквозь закрытые окна машины.

Марк ехал по навигатору, сворачивая то направо, то налево. Слой пыли уже покрыл стекла пленкой, внося во все происходящее ощущение нереальности.

Катрине по возможности избегала бедных районов — в Южной Африке это было нетрудно, первые месяцы она не бывала нигде, кроме офиса, гостиницы и кафе и ресторанов бизнес-района, и почти забыла, где находится. Это вполне мог быть Нью-Йорк или Лондон, просто очень жаркое лето.

Марк болтал о ком-то из коллег, назвал его козлом. Катрине слушала вполуха и, когда Марк сменил тему, попалась на этом.

— Cathy?

— Yes.

— Tonight?[84]

Он остановил машину и взглянул на нее.

— I know this very nice Indian restaurant.[85]

Катрине подняла на него глаза. Он приглашает ее на свидание. Он неделями кружил вокруг да около, она знала, что рано или поздно он решится, и сама этого ждала, но все-таки приглашение застало ее врасплох. Он улыбался, какие же ослепительно белые у него зубы. Улыбка намекала на то, что он приглашает ее не только поужинать. Катрине не сомневалась: если она ответит «да» — все закончится тем, что они переспят. Полный набор: поесть, выпить, трахнуться. Ей хотелось ответить «да» — ее телу хотелось ответить «да», она чувствовала волну тепла, подкатившую к животу.

— Why are we stopping?[86]

Она ожидала, что он потребует от нее ответа, ее заводила мысль, что она не сможет просто так перевести разговор на другую тему. Расстегнутая рубашка приоткрывала его солнечно-коричневую мускулистую грудь. Так что Катрине почувствовала даже легкое разочарование, когда он не стал настаивать на ответе, а просто сказал:

— We are here,[87] — и указал на навигатор.

* * *

Катрине не знала, что она ожидала увидеть, но дом, перед которым они остановились, был ничем не примечателен — разве что находился чуть в стороне от остальных трущоб, единственный дом в радиусе нескольких сотен метров. Куча мусора на границе участка.

Следующей ее мыслью было, что навигатор завез их не туда. Зачем Нильсу понадобилось направлять ее именно к этому дому, именно к этому маленькому неприметному сарайчику посреди бесконечных трущоб?.. может быть, это ошибка? С другой стороны, единственное, что она знала о доме — что в нем якобы еще в июле месяце произошло убийство, ничего другого Нильс не сказал, так почему бы и не здесь, в конце концов?

Марк остался сидеть в машине, трое охранников вышли вместе с Катрине, причем один из них неотступно следовал за ней.

Она перешла через дорогу — выжженная изрытая ямами земля. Дверь дома походила на дверцу шкафа, подвешенную только для виду. Перед домом несколько мальчиков пинали какой-то тряпичный тюк. Один из них крикнул:

— You wanna fuck, white woman?[88] — и засмеялся.

Один из охранников, Энди, рявкнул в ответ что-то на зулу, мальчишек это не очень-то испугало.

Катрине постучала и остановилась, ожидая ответа. Ничего не происходило. Она снова постучала, боясь уронить дверь. На этот раз ей открыла беззубая женщина, она смотрела сквозь Катрине, словно та была из воздуха.

— Добрый день, — сказала Катрине и только сейчас поняла, что не представляет, о чем говорить. — Вы тут живете?

Никакого ответа. Катрине заметила, что женщина, видимо, слепая, ее глаза были затянуты матовой серой пленкой. Не редкость в Африке.

— Вы понимаете английский?

Катрине собиралась уже обернуться и позвать Марка, но женщина вдруг ответила по-английски:

— Моего сына нет дома.

— Вашего сына?

— Я слежу за домом.

— Ага. — Катрине надеялась, что женщина пригласит ее войти, но та, похоже, не собиралась это делать. — Я пришла, чтобы узнать… Меня зовут Катрине. Я не из Южной Африки, — добавила она, зная по опыту, что это обстоятельство обычно производит на местных хорошее впечатление. Европейцы пользовались тут популярностью — по крайней мере большей, чем другие белые.

Только теперь лицо старухи несколько оживилось: у нее нервно задергался один глаз. Она понизила голос:

— Амнистия? — и прежде чем Катрине успела ответить «нет», старуха высунула голову на улицу. — Сколько вас?

— Мой коллега сидит в машине, — ответила Катрине. — И еще трое охранников.

— Вы пришли вовремя.

Старуха повернулась и исчезла в доме. Не будь она слепой, она увидела бы, что на «Лендровере» большими буквами написано «ДББ Архитекторы». Она крикнула из дома:

— Заходите, Амнистия!

* * *

В доме было несколько ветхих стульев, стол и простая кровать, над которой висел плакат южноафриканской футбольной сборной. На стене над плакатом было написано: Bafana, Bafana. God is on our side.[89]

Старуха предложила Катрине чаю и не стала дожидаться ответа.

— Rooibush. Itʼs good for you, — сказала она. — It clears your mind.[90]

Катрине взглянула на мутную жидкость в чашке.

— Что вы собираетесь делать, чтобы вытащить его оттуда? — спросила старуха. — Он ее не убивал, вы понимаете? Что вы собираетесь делать?

Катрине сглотнула слюну. Я должна рассказать ей, что я не из Международной Амнистии, подумала она, но вслух произнесла:

— Лучше всего, наверное, если вы мне немного расскажете об этом деле.

— Он ее не убивал. Эту, с фабрики. Он ни в чем не виноват — как Матийсен и сказал.

— Кто?

— Матийсен, — повторила старуха, и складки у нее на лице и морщины на лбу разгладились при мысли о Матийсене. — Не was a good man. Не helped us.[91]

Старуха говорила торопливо и непонятно, Катрине сложно было разобрать слова.

— Мат…

— Матийсен. Адвокат моего сына. Йорис Матийсен.

— И что он? — спросила Катрине. — Это в его убийстве подозревают вашего сына?

— No! No![92] — старуха покачала головой. — Матийсен умер здесь, в этом доме. Он хотел нам помочь.

Катрине перебила:

— Я не понимаю, адвокат что, умер здесь? Когда?

* * *

Прежде чем выслушать историю, Катрине сходила к машине за Марком.

— Она думает, что мы из Амнистии, — шепнула она ему. — Я не думаю, что мы должны отбирать у нее надежду.

Марк поначалу вежливо кивнул старухе, но понял, что та ничего не видит, и поздоровался вслух. Она говорила пылко, несмотря на то, что ей явно приходилось рассказывать эту историю уже много раз.

Ее сын, Бенни, работал на обувной фабрике в Дурбанвиле. Его уволили, и в последовавшей за этим потасовке дочь директора была убита ножом. Так рассказывала старуха. Бенни был обвинен в убийстве. Кто-то, чье имя Катрине не разобрала, говорил потом, что Бенни стоял в нескольких метрах от того места и никак не мог быть виновным. Однако дело оказалось для Бенни безнадежным: у него не было денег, чтобы нанять нормального адвоката.

— But then came Joris Mathijsen.[93]

Марк слышал это имя раньше. Матийсен был известен как один из членов Комиссии правды, которая в 1995–2000 годах работала над раскрытием преступлений режима апартеида. Деятельность комиссии разительно отличалась от деятельности других подобных организаций, потому что Комиссия правды не занималась наказаниями. Она предлагала амнистию всем преступникам, которые соглашались давать показания. Каждого, кто говорил правду, отпускали. Каким образом Матийсен, который давно уже выпал из официальной государственной системы, узнал о Бенни, — загадка. Старуха была не в курсе. Она знала только, что Бенни и Матийсен несколько раз встречались в тюрьме и что Бенни снова начал надеяться на благоприятный исход после разговоров с опытным защитником. 24 июля Матийсен приехал в отчий дом Бенни в Хайелитше. Он выпил со старухой чаю и обещал ей вызволить Бенни из тюрьмы.

— Не promised. Understand?[94]

Но когда адвокат уже собирался домой, он заметил вдруг какую-то тень во дворе за домом и вышел выяснить, в чем там дело. Старуха осталась внутри. Прошло несколько минут. Она не решалась выйти, но в конце концов все-таки осмелилась переступить порог и нашла Йориса Матийсена лежащим на спине, с разведенными в стороны руками. Он был мертв. Бенни же — за насилие, повлекшее за собой летальный исход, — приговорили к двадцати двум годам тюремного заключения, без права на освобождение с испытательным сроком.

Катрине чуть не расплакалась, увидев безнадежность на лице старухи. «Когда он выйдет из тюрьмы, я давно уже буду мертва». Катрине обещала помочь, на несколько секунд она и сама поверила в то, что работает в Амнистии. По крайней мере она обязательно свяжется с людьми оттуда, когда вернется домой, пообещала она себе.

Старуха посидела еще немного, потом с трудом поднялась и прошла несколько метров до двери, которую Катрине заметила только сейчас. Она толкнула дверь, и они ступили в грязный закрытый двор, прошли по нему тридцать-сорок метров и подошли к укрытому давно высохшими под палящим солнцем цветами месту. Там висела маленькая фотография адвоката. 26 апреля 1962-24 июля 2009.

52

Институт Нильса Бора, Копенгаген

Нильсборовская ночь. Все, кто работал в институте, знают, что это такое: бесконечная проведенная в здании ночь, тишина которой нарушается только легким жужжанием одного из многочисленных приборов или шорохом бумаги, на которую записывают результаты исследований. Кажется, что мысли никогда не покидают это здание, их не забирают с собой ученые, мысли остаются здесь, и чтобы вернуться к ним, приходится снова и снова возвращаться в институт. Исследуя кухню в поисках еды, Ханна почувствовала, как сильно скучала по этому месту. Мясной рулет и колбаса в нарезке, похоже, немного просрочены. К этому пора привыкнуть, физики никогда не были гурманами, тут уж ничего не поделаешь. На каждом столе в столовой всегда лежали карандаши и бумага — это было одно из обязательных правил, на случай, если вдохновение вдруг посетит кого-то во время обеда.

Ханна не услышала звонка телефона. Вам сообщение. Она набрала номер автоответчика.

— Одно новое сообщение, — сказал механический голос, за которым вступил голос Нильса: — Ханна… я только что говорил с Катрине… вы были правы насчет Хайелитши. Я понятия не имею, как, но все правильно — и дата, и место. Йорис Матийсен, известный адвокат. Все сходится. Я… я так устал, у меня был очень тяжелый день. Завтра поговорим. Вы умница.

После этих слов он положил трубку. Ханна улыбнулась. Да, конечно, она была права. И да, она действительно умница.

53

Силосная башня Карлсберг, Копенгаген

Из всех идиотских идей, когда-либо приходивших Нильсу в голову, последняя, безусловно, была вне конкуренции: послать Катрине в самую гущу едва ли не самых ужасных в мире трущоб во время тех самых рождественских каникул, которые они должны были провести вместе. Он говорил с ней уже трижды с тех пор — она была совершенно не в себе и никак не могла переварить впечатления. В какой-то момент во время последнего разговора ему захотелось на нее наорать. Сказать, что это с ней что-то не так. Что мир полон нищеты, смерти и ужаса, но Катрине никогда ничего этого не замечала, потому что жила в зданиях с дизайнерской мебелью и кондиционерами, потому что ее мир состоял только и исключительно из поверхностей. Мрамор, сталь, медь, алюминий — сияющий мир, совершенно игнорирующий тот факт, что где-то рядом существуют упадок и разорение. Этого он, правда, ей не сказал. Сказал только: «Прости, я понимаю, это было ужасно, попробуй выспаться».

Нильс еще продолжал прокручивать в уставшей голове воображаемую ссору, когда вошел в квартиру и почувствовал, что здесь кто-то побывал.

Кто-то. Он осмотрелся в гостиной — ничего подозрительного. Большая, обращенная окнами на запад гостиная выглядела так же, как и утром. Так же, как и вечность назад, когда Катрине оставила их общую жизнь. У Нильса было какое-то странное ощущение — как будто их отношения закончены. Может быть, в квартире всегда обреталась лишь тень Катрине. Он устал — и здорово пришиблен всем произошедшим. Не в последнюю очередь тем, что Ханна обнаружила закономерность и поняла, что к чему. Он подумал было снова позвонить ей, но все же решил лечь спать.

Дверь на черную лестницу оказалась приоткрыта.

Он пользовался ею очень редко и никогда не забывал запереть. Нильс внимательно осмотрел дверь, но не нашел никаких следов взлома. Дверь, косяк, замок и петли выглядели как обычно. Его это не успокоило, а лишь дало пищу новым страхам: неужели кто-то снял копию с его ключей? Он перебрал всех, у кого был доступ в квартиру: он сам, Катрине, соседка снизу. Может быть, управляющий? Есть ли у него универсальный ключ, который подходит ко всем квартирам? Посомневавшись, Нильс решил, что это маловероятно. Если его опасения верны, значит, кто-то незаметно сделал копию с его ключа или ключа Катрине.

Где он мог оставить ключи без присмотра? Только на работе. Выходит — мысль казалась почти абсурдной, — кто-то из коллег взял его связку, сделал копию и положил обратно? Кто? И зачем?

Нильс вышел на черную лестницу и включил свет. Где-то внизу слышались шаги.

— Кто там?

Никакого ответа.

— Эй!

Легкие, почти неслышные шаги по лестнице, потом звук захлопывающейся двери подъезда. Нильс подбежал к маленькому окошку, выглянул на улицу и увидел, как ему показалось, убегающую от дома черную фигуру. Или это только свет, отбрасывающий длинные тени, спросил он себя, возвращаясь в комнату.

Свет на черной лестнице погас.

54

Аэропорт Каструп, Копенгаген

Утро выдалось ледяным, так называемая жесткость погоды — температурный эквивалент того, насколько холодной она ощущается, — из-за ветра соответствовала минус двадцати градусам. Борт номер один приземлился ровно в девять, несколько секунд спустя поднялась дверь с президентской печатью, и Обама вышел из самолета и начал спускаться по трапу. В его волевом взгляде сквозили какая-то тревога и следы сомнений. Самый могущественный человек на земле был встречен без особой помпы и почестей. Обменявшись коротким рукопожатием с американским послом Лори С. Фултоном, он сел в свой комфортабельный лимузин и взял курс на «Белла-Центр». Занятой человек, посвятивший себя ясной миссии: спасти мир.


Пятница, 18 декабря

Нильс проснулся и почувствовал, что полон сил и энергии. Хорошо знакомое ощущение, которое он, естественно, предпочитал противоположному — пустоте. Он никогда не считал пустоту депрессией, как на этом настаивала Катрине. Нет, просто у него бывает слишком много или слишком мало энергии.


Нёрребро, Копенгаген

Она всего лишь неподвижно сидела за столиком, и все-таки он увидел: она изменилась.

Нильс заметил это сразу, как только вошел в кафе и нашел глазами Ханну, потягивающую кофе за одним из дальних столиков. И дело было даже не в том, что она что-то сделала со своей внешностью — косметика, немного губной помады, прическа, — нет, главное изменение было в ее глазах. То, как она оглядывалась по сторонам, как рассматривала людей вокруг. В ней проснулось любопытство, базовый интерес к тому, что происходит вокруг. Она заметила его и помахала рукой, эта немного детская реакция заставила Нильса улыбнуться. Рядом с ней стояла картонная коробка с материалами дела.

— Мы должны отпраздновать, что нашли закономерность, — сказала она, указывая глазами на поднос перед Нильсом. Хлеб, яйца, круассан, дыня. — Я заказала нам обоим.

— Убийство в Кейптауне. Как…

— Потому что я смогла разглядеть во всем этом закономерность. — Она говорила быстро и сбивчиво. — Я исходила из мифа о числе 36.

— Перестаньте, Ханна, вы же не верите в эти религиозные штучки.

— Вы так думаете? — улыбнулась она. — Честно говоря, я сама не знаю, во что я верю. Зато я точно знаю, что несовместимость религии и науки очень преувеличена. Вы не собираетесь сесть?

Нильс только сейчас заметил, что до сих пор стоит у столика, и опустился на стул.

— Этот антагонизм основывается на ложной посылке, более того, на несуществующей посылке. Первые ученые появились именно из желания доказать существование Бога. В этом смысле религия и наука с самого начала шли рука об руку. Между ними бывали, конечно, периоды пылкой влюбленности и охлаждения, но тем не менее.

— Но почему именно тридцать шесть? — спросил Нильс, наливая себе кофе. — В этом есть какой-то смысл?

— Для нашей закономерности — да, конечно! Именно это нас и интересует. Вы знаете, что сейчас в науке широко распространилось представление о том, что нами изучены только четыре процента всей материи во Вселенной? Всего четыре процента!

— А остальные девяносто шесть?

— Золотые слова! Вот именно — как насчет остальных? Мы, астрофизики, называем их «темной материей» или «темной энергией», но, возможно, их стоило бы называть просто «неизвестность». Мы столько всего не знаем, Нильс! Удивительно, как много мы не знаем. И все равно ведем себя как всевластные божки. Как малыши с манией величия. Мы словно пытаемся самих себя убедить, что четыре процента — это вся полнота жизни на Земле, что остальных девяноста шести процентов попросту не существует. Хотя мы уверены в их существовании, только не понимаем пока, как они устроены.

— Но ведь зарегистрировано… двадцать одно убийство, верно, да? Двадцать одно, а не тридцать шесть.

— Пока — да, но это только потому, что остальных жертв еще не нашли или об их убийствах не сообщали в полицию.

Нильс нерешительно молчал. Он сам не мог понять, чего больше будет в его следующем вопросе — любопытства или недоверчивости:

— Убийство в Кейптауне. Как вы могли о нем узнать?

— Вы знаете, кто такой Оле Рёмер?

— Да, начальник полиции когда-то в восемнадцатом веке…

— И астрофизик, — перебила она. — Как и я. Он был первым, кто открыл, что у света есть скорость, — и вычислил ее с большой точностью.

— И при чем тут он?

— Король попросил однажды Рёмера рассчитать, какая часть Копенгагена заселена. Он, конечно, мог бы начать кропотливые подсчеты, правда? Однако он справился с задачей всего за десять минут. Каким образом?

Мимо проходила официантка, и Ханна остановила ее.

— Это, наверное, прозвучит странно, но не могли бы вы принести мне ножницы и целую дыню?

Официантка оценивающе посмотрела на Ханну и ответила:

— Минутку.

Когда она отошла, Ханна продолжила:

— Рёмер взял весы и кадастровую карту Копенгагена, и… спасибо, — кивнула она официантке, протянувшей ей ножницы и дыню, — и начал вырезать.

Ханна принялась резать бумажную скатерть. Нильс заметил, что молодая пара за соседним столиком косится на них украдкой. Вернее, не на них, а на Ханну.

— Рёмер просто-напросто вырезал из карты населенные районы и положил их на одну чашу весов, а на другую сложил незаселенные.

Нильс улыбнулся.

— А вы что вырезали?

— Похоже на Африку? — Она держала в руках кусок скатерти.

— Более или менее.

— Ну ладно, Южная Африка действительно получилась слишком узкой, но Австралия и обе Америки вполне узнаваемы, — сказала она, поднимая со стола еще несколько кусков скатерти и показывая ему.

— Вы вырезали континенты?

— Нет, воду. Океаны. Остались только континенты, все остальное я отрезала, — она принялась собирать куски бумаги, как пазл.

— Ханна? — Нильс настойчиво смотрел на нее, пока она не подняла взгляд. — Я со школьных времен не сталкивался ни с физикой, ни с математикой, поэтому вам придется сбавить темп. То есть вы взяли карту и вырезали оттуда континенты. Это я понял. Вы отбросили океаны?

— Да.

— Но почему? Зачем?

— Разве я не сказала, когда мы разговаривали по телефону? Мы должны вернуться в прошлое, Нильс, далеко в прошлое. В то время, когда континенты только появились. Когда только появились многоклеточные существа.

Нильс уставился на нее.

— Это все вопрос тектоники плит. Континентальных плит, земной коры и удельного веса гранита по сравнению с базальтом. Но сейчас нет никакого смысла начинать все это обсуждать, давайте начнем с чего-то другого.

— Отличная идея.

— Тектоника плит отвечает за то, что континенты передвигаются по Земле. Они постоянно находятся в движении. Этому есть длинное и подробное объяснение, от которого я вас избавлю.

— Спасибо.

— Но вы должны понять, что континенты состоят из гранита. Вы слышали о Минике Росинге?

Нильс покачал головой.

— Это гренландский геолог, автор теории о том, что гранит получился путем окисления базальта, а кислород для этого окисления материализовался из первых фотосинтезирующих бактерий, появившихся около 3,7 миллиарда лет назад.

Нильс поднял руки, сдаваясь.

Ханна на минутку задумалась.

— Ладно, давайте опустим объяснения и сразу перейдем к выводам. Или по крайней мере к частичным выводам: существование континентов — это условие жизни на Земле.

— Это вывод?

— Пожалуй, лучше будет называть это исходным положением. Смотрите.

Нильс внимательно следил за тем, как она складывает вместе вырезанные континенты — как части пазла. Молодая пара за соседним столиком таращилась на нее уже в открытую.

— Когда-то все континенты были соединены и располагались вокруг Южного полюса. Вот примерно так. Или нет, давайте я лучше нарисую, — она нашла в сумке черный фломастер и принялась рисовать на дыне соединенные континенты. — Вот так они располагались вокруг Южного полюса.

Нильс изучал ее взглядом. С той минуты, как они познакомились, в ней постоянно было что-то нервное — в походке, в жестах, но теперь эта нервность исчезла.

— Примерно так выглядела Земля около миллиарда лет назад, — сказала она, поднимая дыню.

— Тогда континенты были одним целым? — спросил Нильс.

— Да. Это очень распространенная сейчас теория, но выдвинута она была не более сотни лет назад, когда один немецкий астроном обнаружил взаимосвязь между ними — в буквальном смысле этого слова. Прошло немало лет, прежде чем кто-то ему поверил.

Нильс рассматривал дыню.

— Давайте отправимся в новый мир, — она подняла взгляд и посмотрела ему в глаза. — Давайте отправимся в мир под названием Родиния.

55

Нильс снял куртку. Кафе начинало наполняться проголодавшимися студентами.

— Слово «Родиния» происходит от русского слова «родина». И действительно, суперконтинент Родиния — это мать всех существующих на Земле стран.

— Понятно, — кивнул Нильс.

— Именно с образованием Родинии началось развитие жизни. Периоды после этого называются эдиакарий и кембрийский период. Были, конечно, и другие, но я не геолог.

— Почему мы говорим сейчас о континентах и…

— Родинии.

— И Родинии. Какое отношение это имеет к убийствам?

Ханна помолчала, машинально проглотила что-то со своей тарелки.

— Я знала, что в основе закономерности — люди. И жизнь. Согласно мифу, тридцать шесть праведников должны защищать человечество. Человечество же живет на земле — а не в океанах. Поэтому я убрала океаны. И тут, на довольно примитивном макете Родинии, я кое-что заметила.

Она подняла дыню.

Нильс снова бросил взгляд на молодую пару за соседним столиком, те перестали есть и сидели теперь, как на лекции в аудитории.

— Я посмотрела на булавки сверху и увидела, что они образуют узор. Этот узор я сопоставила с датами убийств, то есть с порядковыми номерами булавок. Я просто-напросто их пронумеровала. Семнадцатое убийство — это Пекин, четырнадцатое — это Кейптаун.

— Хайелитша. Южная Африка.

— Да, точно. Девятое убийство — это Мекка. Пятнадцатое — Тандер-Бей.

— Сара Джонссон.

— Именно. Давайте я нарисую. — Она переставила с их стола на соседний все тарелки и стаканы; девушка, сидящая за ним, изумленно отодвинула в сторону свои вещи. Ханна нарисовала на скатерти большой круг.

— Это Земля. Континенты располагались примерно так… — Она набросала абрисы континентов вокруг Южного полюса. — Представляете? А места убийств у нас вот здесь. — Она впечатляюще быстро расставила на рисунке тридцать шесть точек. — Теперь пронумеруем их соответственно хронологии. Видите теперь?

Нильс смотрел на рисунок.

— Видите, что номера образуют маленькие круги? Отдельные ряды?

— Возможно.

— И что они перепрыгивают с одной половины круга на другую?

Нильс не отвечал. Он заметил у Ханны в сумке пачку сигарет, и теперь ему ужасно хотелось предложить ей выйти покурить.

— Я рассчитала, что круги, или кольца, находятся на двенадцатой, двадцать четвертой, тридцать шестой и сорок восьмой параллели. Но сейчас это не главное.

— А что сейчас главное?

— Система, которую вы видите перед собой, имеет форму атома. И это не просто какой-нибудь атом, но атом под номером тридцать шесть.

— Тридцать шесть. Как…

— В мифе. Может быть, это просто совпадение, может быть, нет. Институт Нильса Бора играл решающую роль в составлении периодической системы. Может быть, я слишком на этом зацикливаюсь, однако бесспорно, что закономерность построена точно так же — до малейшей детали! — как атом номер тридцать шесть. Криптон.

— Криптонит? — улыбнулся Нильс. — Как в комиксах про Супермена?

— Ну, к сожалению, Супермен никакого отношения к закономерности не имеет. Криптон — это инертный газ, название происходит от греческого слова kryptos, что значит «скрытый».

— Скрытый? Почему?

— Скорее всего потому, что криптон — бесцветный газ. У него, однако, есть особенность окрашиваться в зеленой и оранжевой частях спектра, когда сквозь него пропускают ток. Другими словами, его можно заставить светиться. Кроме того, один из его изотопов используется для определения эталона длины метра.

— Существует хоть что-то, чего вы не знаете? — не мог не рассмеяться Нильс.

— Криптон — это инертный атом, то есть он самодостаточен — это очень редко встречается. Он не ищет других атомов, чтобы вступить с ними в реакцию. При этом нельзя сказать, чтобы в воздухе было полно криптона, нет, в атмосфере содержится всего 0,0001 % криптона… — Она вдруг запнулась. — Миф о тридцати шести праведниках… Или я неправильно толкую? Мне просто кажется, что тут есть какая-то связь. Самодостаточный. Скрытный. Совершенный. Одинокий, — она говорила так быстро, что Нильс не все улавливал. — Нильс, число тридцать шесть само по себе необыкновенное. Три плюс шесть будет девять. Если умножать тридцать шесть на любое другое число, сумма цифр результата даст в итоге девять. Тридцать шесть умножить на двенадцать будет четыреста тридцать два. Четыре плюс три плюс два будет девять. Тридцать шесть умножить на семь будет двести пятьдесят два. Попробуйте сами. Если числа становятся слишком большими, нужно просто разделить на два.

— Ханна… Вы извините, правда, но… что конкретно вы хотите сказать? Давайте просто опустим все промежуточные звенья.

Она оценивающе посмотрела на него — может быть, искала комбинацию простых слов, которая бы все для него разъяснила. Потом она сказала:

— Если без промежуточных звеньев: те места на Земле, в которых совершены убийства, были определены задолго до того, как появился человек. Как вы знаете, я рассчитала, где именно в Южной Африке был убит этот адвокат, просто следуя закономерности. Идеальной закономерности, связанной с древним расположением континентов. — Она указала на рисунок на скатерти. — И я утверждаю, что если система действительно такова, как я ее вижу, то мы точно знаем, где и когда были совершены остальные убийства. И где будут совершены два оставшихся.

— Мы правда это знаем? — Нильс понял вдруг, что говорит шепотом, и повторил: — Мы правда теперь это знаем?

— Я все записала, вот. — Она отыскала в бумагах нужный листок и протянула ему. Нильс сам развернул лист.

Олдувай (Танзания) — пятница, 24 апреля 2009 года. (ЧАМА КИВЕТЕ).

Сантьяго (Чили) — пятница, 1 мая 2009 года (ВИКТОР ХУЭЛЬВА).

Банги (Центральноафриканская Республика) — пятница, 8 мая 2009 года.

Монровия (Либерия) — пятница, 15 мая 2009 года.

Дакар (Сенегал) — пятница, 22 мая 2009 года.

Куско (Перу) — пятница, 29 мая 2009 года (МАРИЯ САЙВА).

Рио-де-Жанейро (Бразилия) — пятница, 5 июня 2009 года(АМАНДА ГУЭРРЕЙРО).

Самарканд (Узбекистан) — пятница, 12 июня 2009 года.

Мекка (Саудовская Аравия) — пятница, 19 июня 2009 года.

Тель-Авив (Израиль) — пятница, 26 июня 2009 года (ЛЮДВИГ ГОЛЬДБЕРГ).

Найроби (Кения) — пятница, 3 июля 2009 года (НЭНСИ МУТТЕНДАНГО).

Йоханнесбург (Южная Африка) — пятница, 10 июля 2009 года (ХЕЛЕН ЛУТУЛИ).

Чикаго (США) — пятница, 17 июля 2009 года (ЭНДРЮ ХИТЧЕНС).

Кейптаун (Южная Африка) — пятница, 24 июля 2009 года (ЙОРИС МАТИЙСЕН).

Тандер-Бей (Канада) — пятница, 31 июля 2009 года (САРА ДЖОНССОН).

Мак-Мёрдо (Антарктика) — пятница, 7 августа 2009 года (ДЖОНАТАН МИЛЛЕР).

Пекин (Китай) — пятница, 14 августа 2009 года (ЛИНГ ЧЕДОНГ).

Бангалор (Индия) — пятница, 21 августа 2009 года.

Вавилон (Ирак) — пятница, 28 августа 2009 года (САМИА АЛЬ-АССАДИ).

Ченнай (Индия) — пятница, 4 сентября 2009 года.

Катманду (Непал) — пятница, и сентября 2009 года.

Ханой (Вьетнам) — пятница, 18 сентября 2009 года (ТРУОНГ ТО).

Калининград (Россия) — пятница, 25 сентября 2009 года (МАША ЛИОНОВА).

Каракас (Венесуэла) — пятница, 2 октября 2009 года.

Хельсинки (Финляндия) — пятница, 9 октября 2009 года.

Белен (Бразилия) — пятница, 16 октября 2009 года (ХОРХЕ АЛЬМЕЙДА).

Нуук (Гренландия) — пятница, 23 октября 2009 года.

Афины (Греция) — пятница, 30 октября 2009 года.

Париж (Франция) — пятница, 6 ноября 2009 года (МОРИС ДЕЛЕЗ).

Сиэтл (США) — пятница, 13 ноября 2009 года (ЭМИ ЭНИСТОН).

Москва (Россия) — пятница, 20 ноября 2009 года (ВЛАДИМИР ЖИРКОВ).

Шанхай (Китай) — пятница, 27 ноября 2009 года.

Вашингтон, округ Колумбия (США) — пятница, 4 декабря 2009 года (РАССЕЛ ЯНГ).

Бомбей (Индия) — пятница, 11 декабря 2009 года (РАДЖ БАИРОЛИЙЯ).

Нильс внимательно изучал список. Мужчина из-за соседнего столика поднялся и пошел к стойке расплачиваться. Девушка вытянула шею, пытаясь рассмотреть, что написано на листке. Ханна продолжала свою лекцию:

— Мы знаем, что внутреннее кольцо в тридцать шестом атоме симметрично. Таким образом, когда мы определили место убийств номер тридцать три и тридцать четыре, а они у нас вот тут… — она указала, — мы точно знаем, где будут совершены убийства номер тридцать пять и тридцать шесть.

— И где же?

— Здесь есть какой-то отголосок той системы, которую разглядел наш венецианский друг. Дело в том, что часть континентов сохранила свой первозданный вид, они просто немного сместились. Так что некоторые места преступлений находятся на одинаковом расстоянии друг от друга. Поэтому, как мне кажется, он и разослал предупреждения в…

Нильс перебил:

— Ханна! Где?

Она перевернула бумажку со списком и написала что-то на ней.

— Вот так. Теперь все.

Нильс прочел:

Венеция или Копенгаген — пятница, 18 декабря 2009 года.

Венеция или Копенгаген — пятница, 25 декабря 2009 года.

Он уставился на бумажку. Может быть, он всегда это знал, может быть, он предчувствовал это с того самого момента, как ему передали дело. И все равно он чувствовал, как кровь отливает от головы и сердце медлит с ударами.

— Мы знаем время и место двух следующих убийств. Но мы не знаем, в каком порядке они будут совершены.

— То есть вы говорите, что…

— Что сегодня на закате солнца или в Венеции, или в Копенгагене будет совершено убийство.

— И вы правда в это верите?

— Верю? Нильс, вера тут ни при чем — как бы иначе я смогла рассчитать место убийства в Южной Африке? Статистическая вероятность того, что это просто случайность, равна…

Нильс не слушал, чувствуя, что его тело потяжелело, как будто сила земного притяжения внезапно удвоилась. Он взглянул на Ханну, на ее шевелящиеся губы, которые аргументировали, рассказывали. Он заставил себя снова прислушаться.

— Я же вам объясняю, что во всем этом есть система, Нильс. Система… ну, давайте назовем это системой божественных измерений, которые указывают нам, что следующее убийство будет совершено сегодня на закате в Венеции или Копенгагене.

— Где именно в Копенгагене?

Ханна оторвала еще кусок от многострадальной скатерти и нацарапала на нем какие-то числа. Молодая пара собралась уходить, девушка уважительно кивнула Ханне, прощаясь, но Ханна этого не заметила. Она протянула Нильсу список цифр.

— Что это?

— Координаты. Широта и долгота тут, в Копенгагене. Сегодня или в следующую пятницу.

— И вы уверены, Ханна?

— Нильс, вам не меня нужно спрашивать. Я просто передаю вам суть закономерности. Математика никогда не врет. Копенгаген сегодня на закате солнца — или Венеция.

Нильс указал на координаты.

— Но где это?

— В смысле? Я не понимаю. Я же записала широту и долготу.

— Но Ханна! ГДЕ это?

56

Нёрребро, Копенгаген

Нильс вышел из кафе. Разница в освещении внутри и снаружи была едва заметна. Совсем скоро наступит самый короткий и самый темный день в году, и с этим бледный желтый свет старых фонарей ничего не мог поделать.

— Солнце сейчас садится рано, — сказала Ханна. — У нас максимум несколько часов.

Она стояла за ним, засовывая сдачу в кошелек; коробку с материалами дела она поставила рядом на тротуар. Нильс обернулся и посмотрел на нее.

— Когда заходит солнце?

— Около четырех. А что?

— А что? — удивленно переспросил Нильс. Неужели для нее все это только теория, игра?

— Хана, вы говорите, что убийства будут совершены на закате солнца. Так?

— Ну да, именно на закате.

— То есть у нас есть всего пять-шесть часов на то, чтобы найти место преступления. И того человека, который должен быть убит.

Ханна удивленно взглянула на Нильса.

— Вы на машине? — спросил он.

— Да.

— Где вы ее оставили?

— Вон она, видите? Маленькая «Ауди».

— У вас есть навигатор?

— Есть, она продавалась вместе с ним. Но я никогда его не включала, поэтому даже не уверена, работает ли он.


Нильс сел в машину первым, так что Ханне пришлось расположиться на пассажирском сиденье с коробкой в руках. Его практический подход к проблеме озадачил женщину. Это было видно по ней. Она сдала работу, прочла лекцию, ее дело сделано. Она смотрела на мир с чисто теоретической точки зрения. Нильсу вдруг пришло в голову, что она флиртовала с ним там, в кафе. Не так ли должны флиртовать гении вроде Ханны: рисуя атомы на скатерти и болтая о том, как выглядела Земля миллиард лет назад? Неудивительно, что у нее нелегкая жизнь.

— Ханна, послушайте, вы сами сказали, что нам, возможно, удастся предотвратить следующее убийство. Вы сами мне позвонили.

— Да, — решительно кивнула она. — Я готова.

Нильс взял у нее из рук коробку и переложил ее на заднее сиденье.

— Тогда доставайте навигатор. Там возможна навигация по широте-долготе?

— Может быть, не знаю.

Нильс повернул ключ в зажигании, и маленькая машина завелась, не издав при этом практически ни звука. Ханна включила навигатор и взглянула на Нильса, ожидая дальнейших инструкций. Да, долгая предстоит поездка, подумал он, разворачиваясь и чуть не задев грузовик.

* * *

Ягтвай. Снова одна из тех улиц, которые для любого копенгагенского полицейского связаны с беспорядками и молодежными протестами. В старые добрые времена протесты ширились, привлекали к себе новые недовольные слои и имели шанс свергнуть королей и правительства. В старые добрые времена, но не сейчас — пора революций прошла. Когда срок самодержавия истек, к королевскому дворцу направилась спокойная процессия, в ней было около десяти тысяч человек. Сегодня же максимум, на что могут рассчитывать зеленые активисты-демонстранты в ответ на все свои шумные акции, — насморк да простуда. Комментатор по радио сказал, что на улицы Копенгагена вышли больше ста тысяч человек, чтобы принять участие в протестах и демонстрациях.

Нильс покачал головой. Миллион человек, вышедших на улицы Лондона, не смог в свое время повлиять на решение Тони Блэра ввести войска в Ирак. Каким образом сто тысяч антиглобалистов смогут понизить температуру земного шара?

— Ну что, работает?

Нильс следил за тем, как Ханна неумело нажимает на сенсорный экран навигатора.

— Не можете разобраться?

Ханна бросила на него оскорбленный взгляд.

— Нильс! В четыре года я умела решать квадратные уравнения. Когда мой учитель математики, увидев это, потащил меня в Институт Нильса Бора, мне намерили IQ в районе 150.

— Я просто спросил.

Они замолчали. Ханна смотрела на экран.

— Вот, теперь готово. 55.413. Сейчас немного южнее.

— Южнее?

— Даже юго-восточнее.

Машины стояли, не двигаясь, как на фотографии. Типично для Ягтвай. Когда-то по этой улице придворные выезжали из замка на охоту. Потом улицу открыли для плебса, и она сразу стала пользоваться огромной популярностью. Для столицы с, мягко говоря, случайной и хаотичной планировкой Ягтвай стала просто спасением: транспортная артерия из конца в конец города. От Нордхавна до Карлсберга. Нильс наблюдал движение на Ягтвай каждый день и искренне его ненавидел. Оно и здоровью вредит. Здесь повсюду самые современные технологии, здесь неустанно измеряют уровень загрязнения, причина которого — выхлопы всех этих бензиновых двигателей, против которых протестуют сейчас демонстранты. Вдохнуть полной грудью на этой улице так же вредно и опасно, как в Мехико. Находись Ягтвай в Японии, люди ходили бы по ней в белых масках. Но здесь не Токио и не Осака, это Копенгаген, где никто никогда не задумывался над тем, чем он дышит. Нильс достал сигарету.

— Можно я закурю в машине?

— Вы, по-моему, и без всякого разрешения определились с ответом.

— Ну, я могу ее выбросить, если нельзя.

— Да курите, я не возражаю. И дайте мне тоже сигарету, пожалуйста.

Нильс нажал на гудок.

— Такими темпами мы никуда не доберемся, — сказал он.

— Да уж.

Он крутанул руль, выворачивая на соседнюю полосу. Какой-то идиот в костюме, сидевший на рулем большого «БМВ», дернулся вперед, чтобы помешать Нильсу совершить маневр. Нильс прижал полицейское удостоверение к стеклу.

— Идиот!

— Разве здесь не одностороннее движение? — спросила Ханна, когда «БМВ» дала задний ход и Нильс вырвался на одну из перпендикулярных улиц.

— Вот, возьмите мой телефон.

— Зачем?

— Вы говорите, что есть два места, в которых может быть совершено следующее убийство.

— Здесь или в Венеции.

— Позвоните Томмасо. Как его там…

— Ди Барбара.

— Скажите ему, что… Нет, дайте ему координаты. Расскажите, что вы смогли рассчитать.

Ханна нехотя взяла протянутый ей телефон. Номер был уже набран, ей оставалось только ждать ответа.

— Там автоответчик.

— Оставьте сообщение.

— И что сказать?

Нильс раздраженно посмотрел на Ханну. Женщина, которая совсем недавно, в кафе, была силовым центром, которая, черт ее возьми, просто фонтанировала идеями и мыслями, расчетами и масштабами, превратилась сейчас в лепечущую неумеху. Этакая туристка в реальном мире, только и ждущая возможности вернуться домой, обратно в ту башню из теории и скорби, в которую она превратила свою дачу.

— Скажите, что вы рассчитали — в Венеции или в Копенгагене сегодня на закате солнца будет совершено убийство.

Ханна обратилась к автоответчику:

— Вon jour, Di Barbara.[95]

Ее запинающийся французский как будто вторил тому, как Нильс вел машину по этой улице с односторонним движением: неуверенно и стесняясь. Нильс неуклюже увернулся от мусорного фургона, а проезжавший мимо велосипедист не преминул выразить ему свое возмущение, ударив кулаком по крыше машины. Ханна вздрогнула от неожиданности. Вечное копенгагенское противостояние, велосипедисты против автомобилистов. Причем человек без труда переходит из роли в роль.

— Скажите, что вы пришлете ему сообщение с цифрами широты и долготы, чтобы он мог найти точное место по навигатору.

Ханна снова завязла во французском языке.

Нильс прислушался. Несмотря на то что она иногда запиналась, ему казалось, что французский никогда не звучал так красиво, как в ее исполнении.

57

Венеция

Звук мотора, вспахивающего мутную воду, перекрывал звонки телефона. Томмасо несколько месяцев, с октября, ждал, когда его мотор «Ямаха» вернется из ремонта — и вот наконец-то он на месте, и можно наслаждаться его бесперебойным ревом, в котором нет никаких посторонних звуков: он просто работает. Солнце на мгновение осветило лагуну, как будто обещая наступление лучших времен. Томмасо взглянул на таксу, беспокойно лежащую на носу катера, на груде сырых снастей. Собака жила раньше у его матери, теперь они направлялись в специальный собачий приют.

— Тебя укачивает, что ли? — крикнул Томмасо собаке, пытаясь улыбнуться. Такса смотрела на него измученно, как будто понимала, что он собирается сделать.

Он уже видел впереди остров. Лазарет, как кто-то переназвал остров Святой Марии из Назарета. В давние времена сюда свозили больных чумой. Когда человек приезжал в город в глубине Адриатики четыреста лет назад, в разгар чумы на континенте, ему предстояло сперва провести сорок дней на острове. Quaranta — «сорок» пo-итальянски, отсюда потом и произошло слово карантин. Сорок дней, чтобы доказать, что твоя кожа не покроется внезапно гнойниками. Сорок дней неуверенности в том, что твоя жизнь не закончится на этом самом острове. Из-за мыслей ли о чуме или по какой-то другой причине, но Томмасо почувствовал, что симптомы гриппа, мучившего его последние дни, обострились.

— Свиной грипп, — пробормотал он, сбрасывая скорость. Дыхание было слегка затруднено. Он закрыл глаза и ненадолго с наслаждением подставил лицо солнцу. Если бы его не отстранили, он был бы сейчас на вокзале вместе с остальными. Прибытие в город политиков во главе с министром юстиции — большое событие, и комиссар Моранте потребовал, чтобы при этом присутствовал весь личный состав. В этот раз обойдется без Томмасо — что его полностью устраивало.

Здания, выходящие на лагуну, покосились, оседающая земля повреждала фундаменты, и они готовы были вот-вот рухнуть. Ржавчина с оконных решеток ровными полосами стекала вниз по каменным стенам. Когда эпидемии чумы отошли в прошлое, на острове какое-то время располагалась тюрьма для сумасшедших, но сейчас здесь не было ничего, кроме собачьего приюта. Сюда свозили диких собак с материка и окрестных островов. Многих из них убивали, некоторые оставались ждать новых хозяев.

Томмасо выключил мотор, не доезжая нескольких метров до причала, и в ту же секунду услышал свой телефон. Десять пропущенных звонков, один из них из Дании, от Нильса Бентцона. Девять звонков из хосписа — это не обещало ничего хорошего.

58

Копенгаген

Save the planet. Apocalypse if we donʼt act now. We demand action.[96]

Нильс и Ханна сидели в машине, рассматривая демонстрантов. Некоторые танцевали, другие чуть не лопались от злости на мировую несправедливость.

— Сколько еще ехать? — спросил Нильс.

— Зависит от того, как ехать.

— Сколько децималей по широте и долготе?

— Децималей? — улыбнулась она. — Градусы делятся на минуты — одна минута это одна шестидесятая часть градуса — и секунды. И то, сколько секунд, зависит от…

Нильс перебил:

— Ханна! Сколько еще осталось?

— Около двух с половиной тысяч метров.

Нильс заехал на тротуар, поднял рычаг ручного тормоза и выдернул навигатор из гнезда.

— Что вы делаете?

— Мы пойдем пешком.

* * *

На расстоянии демонстранты выглядели почти привлекательно, картинка, которую ты видел раньше сотни раз, вдохновенная толпа, движущаяся в такт движениям улицы. Однако в самой гуще все воспринималось иначе. Нильс держал Ханну за руку, продираясь сквозь толпу. Здесь, в эпицентре акции, была горячая энергетика и чувствовалась некоторая хаотичность. Воняло спиртным. Нильс поймал взгляд женщины с пирсингом: слегка расширенные зрачки, отсутствующий взгляд. С ней ничего не могло случиться, она бы не заметила удара полицейской дубинки. Этого не видели те, кто сидел дома и следил за происходящим на своих плоских экранах; молодежь выходит на демонстрации под влиянием наркотиков; чтобы одолеть одного демонстранта со странным коктейлем из крепкого пива и дизайнерских наркотиков в крови, частенько требуются усилия двоих или троих полицейских: молодежь просто-напросто не чувствует боли.

Куда делась Ханна? Еще несколько секунд назад он держал ее за руку, теперь же она исчезла. Нильс осмотрелся вокруг. Черная, как судный день, одежда, большой барабан старается удерживать такт. Наконец он нашел ее глазами. Она выглядела перепуганной: какой-то пьяный попрошайка, как минимум на десяток лет переросший эту демонстрацию, обнял ее одной рукой и уговаривал потанцевать с ним, как будто здесь был карнавал.

— Нильс!

Он протиснулся сквозь толпу назад.

— Эй! — Молодой парень схватил Нильса за куртку. — Я тебя знаю! Ты мусор! Легавый! — прокричал он и собирался повторить это снова, еще громче, но Нильс оттолкнул его. Парень потерял равновесие и упал на землю, как летняя роса: легко и незаметно. По крайней мере, достаточно незаметно для того, чтобы Нильс успел схватить Ханну за руку, прежде чем другие его обнаружат. Рука, несмотря на мороз, была теплой.

— Все в порядке?

— Я хочу отсюда выбраться.

— Я сейчас вас выведу, — сказал Нильс, оборачиваясь. Парень успел подняться на ноги и высматривал его в толпе. Они услышали, как его крики тонут в шуме большого барабана:

— Мусор поганый! Мусор поганый!


Копенгаген стал злым городом. Даже на желтой стене, окружающей кладбище Ассистенс, граждане в письменной форме выражали свое недовольство. Fuck было, очевидно, тем словом, которое лучше всего передавало городской экзистенциальный кризис. Надпись у входа на кладбище гласила: «Ты оставил свой след на Земле». Вежливые, обернутые в красный неон буквы. Может быть, еще одно климатическое заявление, может быть, простая правда могильщика: давая себя похоронить, мы оставляем след.

Зайдя на кладбище, они ненадолго остановились, чтобы перевести дух.

— Пойдем так, хорошо? — предложил Нильс.

Ханна взглянула на кладбище и оглянулась на демонстрацию, как будто раздумывая, не вернуться ли обратно.

— Кратчайшее расстояние. Что-то случилось?

— Нет. Нет, конечно.

Ему хотелось снова взять ее за руку, ее ладонь так удобно лежала в его.

— Что говорит навигатор?

Она вытащила его из кармана.

— Он почти разряжен.

— Тогда идемте быстрее.

Нильс задел рукой ее локоть, и она слегка вздрогнула. Как будто ей хотелось, чтобы он подошел поближе. Чтобы он ее обнял. Ему запоздало пришла в голову мысль: не здесь ли похоронен ее сын?


Катрине как-то раз несколько лет назад затащила его сюда на ночную экскурсию. Зрителям раздали факелы, и они ходили от могилы к могиле, а двое священников, женщина и мужчина, по очереди рассказывали об истории кладбища. «Английский пот». Это он запомнил, больно название дурацкое. Триста лет назад этот вирус свел в могилу тысячи копенгагенских жителей. Так много, что пришлось заложить новое кладбище. А уж потом здесь стали хоронить всех знаменитостей.

— Ну что, что он показывает?

— Прямо, — сказала Ханна. Казалось, ей не по себе. Снег сделал кладбище монохромным, белое покрывало прорывали только темные надгробия; это напоминало шахматную партию. Простые могильные плиты — это пешки, заурядные покойники; мох, ветер и непогода давно стерли их имена. Над ними высятся короли: Ханс Кристиан Андерсен, Сёрен Кьеркегор и Нильс Бор. Вокруг них стояли слоны и ладьи: актеры и известные в свое время, но забытые теперь важные чиновники. Были тут еще и те, кто прославился своей ненормальной смертью. Молодая вдова, например, которая пару сотен лет назад была похоронена заживо. Нильс до сих пор помнил рассказ пасторши. В те времена могильщики подрабатывали так: днем хоронили людей, а ночью грабили могилы. Когда они вскрыли гроб, в котором лежала молодая вдова, та открыла глаза и закричала:

— Освободите меня из этого ужасного места!

Могильщик дал ей тяжеленной лопатой по лбу, снял с нее драгоценности и снова закопал гроб. Много лет спустя на смертном одре он сознался в этом убийстве. Уже в наше время могилу открыли, и оказалось, что вдова действительно лежит в гробу в странной позе, без драгоценностей и с явными следами нанесенных увечий. На ее могилу теперь приходит не меньше людей, чем на могилу Андерсена.

* * *

Ханна явно вздохнула с облегчением, когда они снова вышли за ворота кладбища, пересекли Нёрреброгаде и направились вверх по улице Мёллегаде, мимо Литературного дома и еврейского кладбища. Стоял жгучий мороз, снег хрустел у них под ногами. Оба молчали, Ханна не отрывала взгляда от навигатора. Вдруг она резко остановилась:

— Здесь!

— Здесь? — переспросил Нильс, осматриваясь вокруг и пытаясь понять, что он ожидал увидеть, как именно представлял их конечную цель. Уж во всяком случае, не этот старый грязный кооперативный дом. Две детские коляски соперничали с велосипедной тележкой за право полностью перегородить тротуар.

— Вы уверены?

Ханна бросила сомневающийся взгляд на навигатор и ответила, помявшись:

— Почти. Он разрядился и сел.

— Но показывал он это место?

— Да. Возможны, конечно, погрешности, но в пределах всего нескольких метров.

Нильс отошел на эти самые несколько метров и вернулся обратно. Кооперативный дом стоял отдельно от других, хотя было заметно, что когда-то его с обеих сторон подпирали снесенные теперь здания. Заброшенная детская площадка неподалеку выглядела очень жалко.

— В общем, я не знаю, — сказала Ханна, неуверенно топчась на месте.

— В смысле? — переспросил Нильс.

— Может быть, погрешность на самом деле больше, несколько сотен метров. Если бы у меня было больше времени, я могла бы сказать точнее.

— Это не может быть здесь, — сказал Нильс.

— Что вы ожидали увидеть? — спросила она, поднимая на него взгляд.

Нильс покачал головой.

— Понятия не имею. Может быть, религиозного фанатика. Если предположить, что выведенная вами закономерность верна — кому могло бы прийти в голову ей следовать?

— Почему вы не ищете жертву?

Нильс пожал плечами.

— Жертвой может оказаться кто угодно, любой случайный прохожий. — Он принялся изучать фамилии на домофоне.

— Знаете, Нильс, — Ханна улыбнулась вдруг своим мыслям, — если вы задумаетесь над этим, ну, над математической точностью…

— Я не совсем понимаю, к чему вы клоните.

— Давайте назовем это феноменом, — предложила она.

— Феноменом? — недоуменно переспросил Нильс. Сейчас его совсем не тянуло теоретизировать. Вместо этого он набрал номер Каспера.

— Каспер? Это Нильс Бентцон. Проверь для меня, пожалуйста, несколько имен.

Ханна удивленно следила за тем, как Нильс зачитывает имена с домофона. Карл Петерсен, третий этаж, квартира справа. Лиза О. Йенсен, третий этаж, квартира слева. Дверь внезапно открылась, и Нильс отступил на шаг назад. Из подъезда вышел старик, который брюзгливо спросил, уставившись на них:

— Вы что тут делаете?

Нильс не стал даже лезть за своим удостоверением.

— Полиция. Проходите, не задерживайтесь.

Старик собирался продолжать расспросы, но Нильс успел его перебить:

— Нет, никаких поводов для беспокойства. Идите, идите!

Старик в конце концов все-таки ушел своей дорогой, но обернулся не меньше пяти раз. Каспер все это время непрерывно стучал по клавишам.

— Кажется, я нашел, кого ты ищешь, — сказал он в трубку.

— Кто?

— Карл Петерсен, третий этаж, квартира справа.

— Да? Что с ним не так?

— Изнасиловал и задушил девочку в 1972 году. Закопал ее у озера Дамхус. Вышел из тюрьмы в 1993. Год рождения 1951.

59

Больница Фатебенефрателли, Венеция

Томмасо пришвартовал лодку с таксой за катером «скорой помощи», медленно покачивавшимся на волнах под навесом для шлюпок. В хоспис позволялось заплывать чуть не на середину, что Томмасо и сделал. Собака лаяла и виляла хвостом, всем своим видом выражая восторг по поводу того, что снова оказалась на безопасном расстоянии от собачьего пансионата. Томмасо выпрыгнул из лодки на гладкий мрамор и пустился бежать — как будто в этом был теперь какой-то смысл. Его мать умерла, ему сообщили об этом в тот момент, когда он швартовался у острова Лазарет. Он месяцами готовил себя к этому известию — и все-таки приступ угрызений совести оказался гораздо сильнее, чем он мог представить. Как он мог не быть с ней в этот миг?

В палате сидел самый старший из монахов, не у постели, а возле окна, склонившись над своими четками. Он поднял взгляд, и Томмасо показалось, что он смотрит на него обвиняюще. Старик никогда ему не нравился, он был совершенно не похож на сестру Магдалину — ни прощения, ни ласки.

— Хорошо, что вы пришли, — сказал монах.

Томмасо обошел вокруг кровати. Мама совсем не изменилась.

— Когда?

— Около часа назад.

— Она была одна?

— Сестра Магдалина заходила к ней, прежде чем уйти домой. Когда мы зашли в следующий раз…

Он замолчал. Все было сказано: госпожа Барбара умерла в одиночестве.

Слезы подступили незаметно — и напрасно Томмасо ожидал, что они принесут облегчение. Несколько мгновений он беззвучно всхлипывал, потом начал судорожно хватать ртом воздух, позволил легким вступить в силу и выразить боль звуком. Монах встал у него за спиной и положил руку на его правое плечо. Это было приятно, как раз то, что Томмасо сейчас требовалось.

— Я очень жалею, что меня при этом не было, — пробормотал он.

— Она просто тихонько заснула. Это лучшая смерть. Лучшая смерть. Томмасо пытался отыскать значение этих слов в своих перепутанных мыслях.

— Лучшая смерть, — повторил монах.

— Да.

Томмасо взял в свои руки мамину холодную ладонь. Маленькие косточки, так тяжело работавшие всю жизнь, были сжаты в кулак, из которого выпала вдруг десятицентовая монета. Блестящая маленькая монета лежала на одеяле, и Томмасо поднял на монаха удивленный взгляд. Тот тоже заметил монету. Томмасо перевернул мамину руку, осторожно разжал пальцы и нашел еще две монеты: пятьдесят и двадцать центов.

— Почему у нее деньги в руке?

Монах пожал плечами:

— Надо спросить у Магдалины. Мы уже пытались ей звонить, так что наверняка вот-вот дозвонимся.

Томмасо сидел в нерешительности с тремя монетами в руке. Эта загадка с монетами как будто бы приглушила боль. Почему его умершая мама сжимала в руке восемьдесят центов? Томмасо переложил монеты в карман, повернул мамину руку и уложил ее на одеяло ладонью вниз, как вторую.

60

Нёрребро, Копенгаген

Нильс собрался постучать в дверь, и Ханна подняла воротник.

— Ну что, похожа я теперь на полицейского? — спросила она.

Он улыбнулся.

— Вы, главное, дайте мне самому вести разговор.

Он постучал. Никакой таблички не было, Карл написал свое имя фломастером прямо на двери. Внутри послышался шум, но им никто не открыл. Нильс расстегнул куртку, чтобы при необходимости быстро выхватить пистолет.

— Полиция! Откройте дверь!

В этот раз он ударил сильнее. Ханна выглядела испуганной, и Нильс подумал, что ей здесь не место, это ужасно непрофессионально с его стороны. Он хотел попросить ее спуститься вниз, но тут неопрятный человек с красными глазами открыл ему дверь.

— Карл Петерсен?

— Что я такого сделал?

Нильс показал ему свое удостоверение, и Карл внимательно его изучил. На фотографии Нильс выглядел существенно моложе, чем в жизни.

— Можно мы зайдем ненадолго?

Карл обернулся и осмотрел комнату через плечо, похоже, в последний раз оценивая собственную жалкость, прежде чем пустить в нее посторонних. Наконец пожал плечами и раскрыл дверь пошире. В конце концов, они сами напросились.

— Только быстрее, чтобы птицы не вылетели.

В квартире, состоящей из двух комнат и кухни, невыносимо воняло едой, мочой, животными и запустением. В обеих комнатках зачем-то стояло по двуспальной кровати.

— Вы живете один?

— Ну а с кем? Кто захочет со мной жить, я же убийца.

Ханна удивленно уставилась на Карла.

— Что ты разыгрываешь удивленную? Можно подумать, вы не потому пришли. Вы приходите каждый раз, когда где-то поблизости насилуют женщину, а у вас нет никаких зацепок. Так кто на этот раз?

Нильс проигнорировал вопрос и вышел на кухню, однако Карл не сдавался и следовал за ним по пятам:

— Ну? Скажи, кого я изнасиловал! Скажи же, кого! Я уже за все заплатил, черт бы вас побрал.

На холодильнике висели газетные вырезки, антиэмигрантские статьи из бесплатных изданий, с заголовками вроде «20 000 польских чернорабочих в Дании», «Двуязычные ученики учатся хуже датчан», «50 % мусульманских женщин не работают». В самом центре помещалась открытка с улыбающейся Пией Кьерсгор[97] и надписью «Нам нужен твой голос». Нильс перевел взгляд с этой небольшой галереи на холодильнике на Карла. Ненависть превратилась в товар, ее теперь можно продать и получить что-то взамен. Карл вот получил несколько лишних часов помощи по хозяйству и ежедневный дешевый обед — в обмен на это он отдал свою ненависть, большую часть которой наверняка составляла ненависть к самому себе и к женщине на холодильнике, которая может теперь распоряжаться ею по своему усмотрению.

— Так что вы от меня хотите? — спросил Карл и тут же зашелся в приступе кашля. — Бронхит, — успел прошептать он, прежде чем следующая волна кашля скрутила его легкие, как губку. Ханна заметила глубокую ярко-синюю чашу, в которую он сплевывал слизь, и подумала, не служила ли она когда-то ведерком для шампанского. Посреди этих размышлений Ханна зачем-то заглянула внутрь — чего, конечно, делать не следовало. Она почувствовала подступающую тошноту, сделала два быстрых шага к окну и собиралась уже распахнуть его, когда Карл испуганно закричал:

— Нет! Здесь же птицы! — Он указывал на пустую клетку. Пара волнистых попугайчиков следила за его движениями с полки. Только теперь Ханна заметила птичий помет — вся квартира была в маленьких круглых серо-белых пятнышках, каждое размером не больше чем старая пятиэровая монета.

— Ну что, вы не собираетесь объяснять, какого черта пришли?

Ханна поймала взгляд Нильса. Карл — не тот, кого они ищут, совершенно точно. В ту же секунду они услышали за окном гул вертолета. Большой «Сикорский» летел низко над крышами.

— Проклятые вертолеты, садятся днем и ночью, — пробормотал Карл. Ханна и Нильс поспешили на кухню, чтобы проследить за вертолетом из окна, выходящего на юго-запад. «Сикорский» шел на посадку, Карл ругался на грохочущем фоне:

— Я ни разу не проспал целую ночь, не просыпаясь, с тех пор, как они построили чертову вертолетную площадку на крыше больницы.

Они переглянулись, и Ханна первой сказала:

— Королевская больница.

61

Больница Фатебенефрателли, Венеция

Томмасо Ди Барбара прислонился к стене. Солнце снова исчезло. На балконе хосписа не было сейчас никого, кроме Томмасо, но другие курильщики успели побывать здесь раньше: две пепельницы, разрисованные библейскими мотивами, стояли на белом пластмассовом столе напоминанием о декабрьских осадках — вода наполняла их до краев, в ней плавали окурки.

Это была естественная пауза. Они просидели полчаса, не говоря ни слова, потом монах решил еще раз попробовать дозвониться до Магдалины. Томмасо вспомнил о собаке, и монах обещал сам зайти посмотреть, как она там. Он настаивал, чтобы Томмасо сначала посидел немного в одиночестве: когда человек встречает смерть, он должен побыть один, прежде чем снова возвращаться в мир, — так он сказал.

Томмасо вспомнил о родственниках и какое-то время колебался, не позвонить ли им. Дядям, тетям, младшей сестре мамы, которая ни разу за все время болезни ее не проведала. Он вытащил из кармана телефон, увидел оставленное сообщение, но не успел его прослушать.

— Мои соболезнования, господин Барбара.

Голос застал Томмасо врасплох, хотя и был тонким и каким-то стертым, как будто звук доходил издалека, с расстояния тысячи километров. Однако его источник стоял совсем рядом. Господин Сальваторе. Томмасо был с ним шапочно знаком, старику принадлежали несколько туристических магазинчиков в окрестностях площади Сан-Марко. Он был гораздо младше матери Томмасо, но тоже неизлечимо болен.

— Ваша мама. Сожалею.

Голые ноги старика в узловатых венах и седых волосах торчали из-под махрового халата.

— Спасибо.

— Можно мне сигарету?

Вряд ли это хорошая идея, подумал Томмасо, хотя с другой стороны, почему бы и нет. Песенка господина Сальваторе все равно спета.

— Спасибо.

Они курили молча. Томмасо вспомнил о том, что собирался позвонить маминой младшей сестре и переложить на нее собственные угрызения совести. На экране по-прежнему светилось уведомление о полученном с датского номера сообщении. Он набрал номер автоответчика.

— Я иногда разговаривал с вашей мамой, господин Барбара.

— Очень мило с вашей стороны, спасибо.

Томмасо прослушивал сообщение: Ханна. Звоню по просьбе Нильса Бентцона. Датская полиция. Насчет дела… — потом что-то по-французски, чего он не понимал.

— Я был знаком и с вашим отцом.

— Минутку.

Томмасо встал и отошел немного в сторону.

— … убрала океаны, всю воду. Я надеюсь, вы понимаете, что это сложно объяснить по телефону.

— Он был не такой уж дурак, ваш отец.

Томмасо непонимающе взглянул на старика. Что он несет? В автоответчике голос Ханны сражался с ее ограниченным словарным запасом — или со слишком сложным материалом:

— …получается, если убрать всю воду и собрать все континенты так, как они и были расположены на заре веков…

— Взгляды его, конечно, после войны были не очень-то популярны.

Томмасо не обращал внимания на Сальваторе, слушая только Ханну:

— Вы можете сами попробовать повторить это с атласом. Нужно просто вырезать всю воду, тогда это сразу видно. Собрать континенты вокруг Южного полюса.

— Но сегодня, сегодня мы наконец-то можем говорить об этом снова. Так что нет, никакой он был не дурак, наш Бенито.

Томмасо не сразу понял, о ком это старик говорит, его отца звали вовсе не Бенито.

Старик произносил имя с тайным страхом, как будто в нем заключался вызов.

— Дуче.

Голос Ханны на автоответчике договорил сообщение до конца:

— … координаты места, где будет совершено следующее убийство. Тут в Копенгагене и в Венеции. Я пришлю в сообщении. Au revoir.[98]

* * *

Томмасо пробегал мимо комнаты медсестер, и некоторые из них вышли выразить ему соболезнования.

— Спасибо, большое спасибо, я очень благодарен за вашу сердечную заботу о ней, — ответил он на ходу, спеша дальше. Он точно помнил, что где-то здесь есть библиотека, три месяца назад, незадолго до того, как мама сюда легла, им провели экскурсию по зданию. Они осмотрели тогда весь хоспис целиком, хотя всем было понятно, что мама вряд ли хоть раз встанет с постели.

Пахло хлоркой. Томмасо остановился перед бассейном для физиотерапии. Нет, не здесь.

— Простите, где тут библиотека?

Физиотерапевт взглянул на него из бассейна. Обеими руками он поддерживал пациента, который бесцельно таращился в потолок.

— Библиотека? Читальный зал, в смысле?

— Да, да.

— На первом этаже, в противоположной части здания.

Томмасо снова пустился бежать, одновременно с этим пытаясь уложить у себя в голове странное сообщение датской женщины и найти в нем смысл. Вниз по лестнице, дальше через отделение, в котором, в отличие от всех остальных, пахло не смертью, а всего лишь болезнью.

Читальный зал находился в той части хосписа, которая никак не изменилась со времен, когда в здании располагался монастырь. Здесь не было никого, кроме пожилой женщины, да и та не читала, а просто сидела, боязливо сжимая обеими руками свою сумочку, как будто опасаясь, что Томмасо захочет ее отобрать.

— Ciao.[99]

Он направился прямиком к полкам. Пыльные книги, художественная литература, чтиво для пациентов, которые все равно предпочитают сегодня книгам телевизор. Где-то здесь обязательно должен быть атлас.

Он взглянул на женщину.

— Вы не могли бы мне помочь?

Она удивилась было, но тут же просияла:

— Могу.

— Нужно найти атлас. Давайте вы начнете с того конца. Долгожданное изменение в ее скучных буднях. Она с энтузиазмом принялась за дело и даже отложила сумочку. Томмасо проводил указательным пальцем по книжным корешкам. Зачем здесь так много кулинарных книг, это едва ли не последнее, что может понадобиться пациенту в хосписе.

— Нашла! — В руках у нее был детский атлас «Наш мир», с индейцами и ковбоями на обложке.

— Спасибо, спасибо большое.

Страницы внутри складывались в разноцветные карты. Томмасо поднял на нее глаза — ее улыбка застыла, когда он быстрым движением вырвал из обложки все страницы.

62

Королевская больница, Копенгаген

Такая прямая и немедленная демонстрация связи теории с практикой была ей в новинку. Ханна привыкла годами вести с коллегами теоретические споры. Когда физики наконец-то находили более-менее удовлетворительную теорию, они могли приступать к поиску доказательств — без всякой уверенности в том, что доказательства будут найдены еще на их веку. Английский физик Питер Хиггс, например, мог по праву считать себя счастливчиком: в 1964 году он предсказал существование частицы, которую теперь с фонарями ищут в специально для этой цели вырытом двадцатисемикилометровом подземном туннеле под Швейцарией. Хиггсу сейчас восемьдесят, и если он доживет до открытия той частицы, которую теоретически предсказал более сорока лет назад, то станет одним из немногих физиков, которым довелось увидеть и теорию, и ее доказательство. Счастливец Питер Хиггс — и теперь вот Ханна.

Она рассматривала людей в холле Королевской больницы, мужчин и женщин в белых халатах. Вчера вечером она нашла логику в схемах убийств и с географической точностью рассчитала координаты этого места — не имея ни малейшего представления о том, что здесь находится главная больница страны. Нильс вернулся со своего обхода вестибюля.

— Ну конечно. Конечно, — повторил он.

Ханна не знала, что на это ответить, и чувствовала себя не в своей тарелке. Снова вытащила и включила навигатор — может быть, тут какая-то ошибка?

— Он разве работает?

— Сейчас попробую.

Маленький компьютер включился и моментально поймал сигнал сателлитов в вечном круговороте планеты.

— Ну что? — нетерпеливо спросил Нильс.

— Да, все сходится. Мы на месте.

Она в отчаянии посмотрела на него. Нильс покачал головой:

— Врачи. Акушерки.

— Раковые исследователи, лаборанты, хирурги, — подхватила Ханна. — В Королевской больнице и нет, по большому счету, людей, которые не помогали бы спасать других. Тут все кругом праведники и по определению хорошие люди.

— Вы не можете найти точное место? — спросил Нильс.

— Точнее сейчас не получится. У нас слишком мало времени.

Нильс выругался про себя и снова принялся обходить вестибюль. Ему вдруг пришло в голову, что если бы не эта проклятая фобия и боязнь летать, он сидел бы сейчас у бассейна. Да, сейчас он сидел бы там, напивался до потери памяти, и ему было бы совершенно плевать на все. Вместо этого он заглядывает в больничную столовую для персонала, осматривая сотни людей в белых халатах. Белых, как символ добра. Самые преданные солдаты Гитлера носили черное. Врачи носят белое. Ханна взяла его за руку, она поняла, о чем он думает.

— Их так много.

— Да, — согласился он. — Слишком много.


Регистратура, Королевская больница

Мужчина в регистратуре даже не поднял глаз от своего компьютера. Может быть, он решил, что его разыгрывают, спрашивая, сколько человек работает в больнице.

— На общие вопросы отвечает пресс-служба.

Нильс показал свое удостоверение.

— Я спросил, сколько человек здесь работает.

— Ну…

— Если учитывать всех. Врачей, медсестер, вахтеров, уборщиц. Всех.

— Вы хотите проведать кого-то из пациентов?

— Да, еще пациенты и их родные! Нет, давайте так: как по-вашему, сколько человек находится сейчас в этом здании?

Мужчина недоуменно смотрел на Нильса. Ханна потянула его за рукав.

— Нильс.

— И сколько из них в возрасте между 44 и 50 годами?

— Нильс. Это безнадежно.

— Почему?

Она виновато посмотрела на мужчину в регистратуре, который только пожал плечами.

— Нильс.

— Это наверняка можно посчитать, сейчас же все на свете регистрируется! Я не сомневаюсь, что мы можем узнать, кто из работающих здесь в возрасте между 44 и 50 годами находится сейчас в здании.

— И что потом?

— Выяснить, кто из них больше всего подходит под определение «хороший, справедливый человек». Предотвратить убийство, вы разве не за этим мне позвонили?

— Я не знаю… все это как-то слишком далеко зашло.

— Да почему? Ну взгляните на список жертв: педиатры, священники, юристы, учителя… Получается, что большинство из них — это люди, у которых был широкий круг знакомств. Люди, которые помогают другим.

Ханна глубоко вздохнула и вслед за Нильсом тоже подумала о том, где бы она могла сейчас быть, если бы не все это, — у озера, в кресле-качалке, с кофе и сигаретой. В своем собственном мире.

В вестибюле под стеклом стояла точная модель больницы. Нильс наклонился над ней, положив руки на стеклянную поверхность. Он потел, и ладони оставляли нервные следы. Ханна стояла рядом с ним, и они молча разглядывали миниатюрную модель здания, в котором сейчас находились, как будто это могло как-то облегчить им задачу. В главном корпусе шестнадцать этажей, старая часть больницы занимает территорию, на которой уместился бы небольшой провинциальный городок. Нильс поднял вдруг взгляд на Ханну:

— А вообще нет, вы правы. Мы сделаем по-другому.

63

Остров Амагер, Копенгаген

Нильс ненавидел закрепившееся в народе за этой частью города название «Дерьмостров». Вот и сейчас у шоссе стояли двое демонстрантов с криво написанным транспарантом в руках: «Добро пожаловать на Дерьмостров, все мировые дерьмолидеры уже тут». Ханна тоже их заметила, но никак это не прокомментировала. Борода одного из них заиндевела от мороза и снега, он был похож на того, кем наверняка и являлся на самом деле: на сумасшедшего. Из тех, кого всегда привлекают мероприятия, подобные климатическому саммиту. Конференция ООН по изменению климата была соблазнительной приманкой для людей конспиративного склада ума, отличной наживкой для параноиков, повсюду выискивающих знаки апокалипсиса: все мировые лидеры в одном месте! Там, куда копенгагенцы в старые времена свозили отходы своей жизнедеятельности. Это было даже чересчур символично. Теперь болота закрыли тонким слоем асфальта и тут выстроили район, как будто вышедший из французского научно-фантастического фильма шестидесятых годов. Наземные железные дороги, по которым ездят поезда без машинистов, однотипные высокие белые дома. Клиническая архитектура, выдуманная в то время, когда казалось, что будущее принесет индивида в жертву коллективу. Вышло, однако, иначе. Сорок лет назад никто не представлял себе, что мир станет термостатом, который мы сможем подкручивать потеплее-похолоднее — главным образом, конечно, потеплее.

Еще парочка неутомимых активистов брела по снегу вдоль дороги по направлению к «Белла-Центру».

— В дурдоме сегодня выходной, — пробормотал Нильс. Ханна попыталась хихикнуть, но без особого успеха.

— Вы уверены, что мне стоит идти вместе с вами?

— Да. Вы должны объяснить.

Ханна смотрела в окно, сожалея о том, что все это затеяла, и не чувствуя себя в состоянии объяснить что бы то ни было.


«Белла-Центр». Красивое название для здания из серого бетона, выстроенного на самом плоском болоте Европы. Нильс припарковал машину довольно далеко от входа: подъехать ближе можно было только имея специальное разрешение. На время саммита «Белла-Центр» находился под управлением ООН, вне датской юрисдикции — иначе здесь никак не смогла бы появиться горстка деспотов. Те главы государств, которые по западным законам должны быть приговорены к тридцати восьми пожизненным заключениям за преступления против человечности: Мугабе, Ахмадинежад, вся эта компания, — и только ради того, чтобы прикрутить термостат. Ну разве не трогательно?!

— Соммерстед тут? — спросил Нильс у одного из полицейских.

— Где-то внутри. Но там вообще ад сейчас, Обама приехал.

Нильс улыбнулся и похлопал коллегу по спине, тот покачал головой.

— Нельзя понять, кто за это шоу отвечает: мы или американские спецслужбы, — добавил он.

«Шоу», — подумал Нильс. Как знать, возможно, это гораздо более точная формулировка, чем думает раздосадованный коллега. Демонстрантов не пускали за высокую трехметровую ограду, так что они стояли под ней и напоминали беженцев времен русской революции: одетые в черное, замерзшие и не представляющие собой никакой опасности. Всех потенциально агрессивных, кто мог бы решиться штурмовать ограждения, на время посещения саммита Обамой уже свинтили.


Соммерстед стоял перед журналистами и камерами и безмятежно улыбался под сыплющимся на него градом вопросов: почему демонстрантов заставили так долго сидеть на асфальте? Почему полиция не смогла подготовиться получше? Демонстранты в больницах, жестокость полиции. Улыбка Соммерстеда, похоже, становилась все шире с каждым обвинением в адрес его ведомства. В конце концов он поднял ладонь, как будто собираясь остановить несущегося на него автомобилиста.

— В данный момент пятеро моих подчиненных госпитализированы. У троих из них серьезные сотрясения мозга, у одного сломаны нос и челюсть. Их избивали арматурой. Но я, конечно, очень сожалею, что у пары демонстрантов началось небольшое воспаление мочевого пузыря от того, что они посидели на асфальте.

Театральная пауза. Все журналисты вдруг стали похожи на детей, и Соммерстед оказался единственным взрослым из присутствующих. Он сочувственно улыбнулся камерам:

— Копенгагенская полиция несет ответственность за то, чтобы главы мировых государств беспрепятственно и безопасно могли встречаться в «Белла-Центре». Помимо этого мы в ответе за то, чтобы как можно меньшее количество демонстрантов получили травмы — несмотря на то, что они нападают на нас с булыжниками и еще бог знает чем. Но очередность наших приоритетов в области безопасности именно такая. Еще вопросы?

Гул в зале, журналисты повержены. Уж что-что, а успокаивать прессу Соммерстед умел. Когда последние вопросы иссякли, Нильс протиснулся сквозь толпу.

— Соммерстед?

Начальник удивленно взглянул на Нильса.

— Бентцон? Отличная работа с Абдулом Хади.

— Спасибо.

— Ты разве не собирался в отпуск?

— Я знаю, что вы заняты, поэтому постараюсь покороче, — сказал Нильс, подталкивая Ханну поближе к Соммерстеду. — Это Ханна Лунд, исследователь из Института Нильса Бора.

Соммерстед бросил на Ханну быстрый непонимающий взгляд.

— Нильса Бора?

— Бывший исследователь вообще-то, — успела пробормотать Ханна, прежде чем Нильс продолжил:

— Это по поводу того международного дела, убийств праведников. Помните? Оказалось, что убийства совершаются в соответствии со сложной закономерностью, которая, очевидно, связана с древним религиозным мифом… — Нильс сам услышал, как странно это звучит, и запнулся. В него врезалась стайка китайцев в костюмах. Недостаток роста они компенсировали своим количеством. Нильс продолжил: — Может, здесь есть какое-то место, где удобнее говорить? Это всего минута.

Соммерстед осмотрелся и потратил пятнадцать секунд, прикидывая целесообразность выделить Нильсу шестьдесят.

— Говори тут.

— Спасибо. Ханна?

Она откашлялась и употребила первые пять секунд на то, чтобы смотреть Соммерстеду в глаза.

— Ну да, сначала мы думали, что расстояние между местами, в которых совершались убийства, около трех тысяч километров — но все оказалось гораздо сложнее и запутаннее. В смысле, закономерность оказалась сложнее. Понимаете, поначалу цифры не сходились. Но потом я убрала всю воду — все океаны — и сложила континенты вместе. Представьте, пожалуйста, как выглядел бы земной шар, если бы его поверхность состояла только из земли…

— Вокруг Южного полюса, — вставил Нильс.

— Южного полюса?

— Да, именно. То есть так, как континенты выглядели миллиард лет назад. Суперконтинент Родиния. Это немного сложно объяснить за тридцать секунд, но все-таки: если поместить тридцать четыре места, в которых были совершены убийства, на двенадцатую, двадцать четвертую, тридцать шестую и сорок восьмую параллель, тогда… — Ханна посмотрела на Нильса, прежде чем продолжать: — Они образовывают небольшие кольца, или круги, и…

Она запнулась, и Нильс закончил за нее:

— Короче, остаются только два пункта: Копенгаген и Венеция.

Молчание. Бегут секунды.

— Венеция?

Соммерстед переводил взгляд с Ханны на Нильса и обратно.

— Венеция? Мы ездили в Венецию в свадебное путешествие.

Ханна не поняла сарказма.

— Почему вы об этом говорите? — спросила она.

Нильс перехватил инициативу, откашлялся и повысил голос, чтобы перекричать какое-то объявление на английском, которое раздавалось из динамиков на весь конгресс-холл.

— Сегодня вечером, — сказал он, — вернее даже сегодня после обеда, когда сядет солнце, около четырех…

— В 15.48, — перебила его Ханна.

Нильс продолжал:

— В 15.48 или здесь, или в Венеции будет совершено убийство.

Люди вокруг начинали обращать на них внимание. На сей раз однозначно датчане, журналисты с аккредитациями, висящими на шее на черных телефонных шнурках.

— В Венеции солнце сядет через пять часов, здесь — уже через три. У нас мало времени.

64

Библиотека больницы Фатебенефрателли, Венеция

Томмасо помнил все места убийств, начиная с самых первых. Танзания, Перу, Бразилия. Сейчас он нанес их фломастером на карту, ту самую, из детского атласа. Океаны он вырезал скальпелем, континенты собрал в одно целое. Теперь даже невооруженным глазом было видно, что тут есть закономерность.

Томмасо закрыл дверь в библиотеку, но сюда все равно доносились голоса из коридора. Он смотрел, не отрываясь, на аппликацию, лежащую на столе. Мир, разрезанный на куски и собранный воедино. Снаружи жалобно выли сирены, Томмасо не сразу вспомнил, против чего они предостерегают, и только подойдя к маленькому квадратному окошку и взглянув на венецианцев, спешащих вернуться домой, он понял, что уровень воды в каналах беззвучно поднимается и через несколько минут начнется наводнение. Он обернулся на изувеченную карту, на вырезанные океаны и подумал, что вода в лагуне как будто хочет отомстить ему за это изгнание с карты.

Чушь.

Сезон наводнений в лагуне был в разгаре. Несколько раз в неделю все венецианское население натягивало на себя резиновые сапоги и комбинезоны, баррикадировало двери и конопатило щели. Томмасо тоже, конечно, стоило бы вернуться домой, — с другой стороны, можно просто позвонить соседу снизу и попросить его поднять доски. Эта мысль напомнила ему о телефонном звонке из Дании, и он снова попытался дозвониться до той женщины, которая оставила сообщение на его автоответчике, — но никто не брал трубку.

* * *

Мать Томмасо, как и следовало ожидать, лежала в той же позе, в которой он ее оставил. Одна. Томмасо внезапно ощутил, что у него болят голова и спина, и окликнул проходившую мимо медсестру:

— Простите, можно мне какое-нибудь обезболивающее?

Она взглянула на него и улыбнулась:

— Я позову врача.

Она ушла. В хосписе вообще было пусто, из персонала остались только те, без кого никак нельзя обойтись, — ну и пациенты, конечно. Все остальные поспешили домой, как бывает всегда, когда поднимается вода. Одним нужно попасть на материк, другие торопятся спасать свои дома.

— Я что-то нигде его не вижу, — сказала медсестра, просовывая голову в дверь. — Как только он появится, я сразу его к вам отправлю.

— Спасибо.

Она посмотрела на него с грустью.

— Я недавно говорила с сестрой Магдалиной.

— Она проводила с мамой очень много времени, я так ей за это благодарен.

— Магдалина сейчас едет сюда, — медсестра улыбнулась. — Несмотря на наводнение. Она сказала, что это очень важно, и просила, чтобы вы ни в коем случае не уходили, пока с ней не поговорите.

Томмасо было сложно представить, что такого важного она может ему сказать.

— Вы ждете кого-то еще из родственников?

— Да нет, вряд ли.

— Может, вам стоит сходить зажечь свечку в память госпожи Барбары?

— Да, пожалуй.

— Я передам сестре Магдалине, что вы обещали не уходить далеко.

Томмасо улыбнулся, и совесть католика подняла его на ноги. Конечно, он должен зажечь свечу, она поможет маме пройти через Чистилище.


Он вышел через главный вход. Рядом с мраморными колоннами, поддерживающими старое здание, сидел каменный венецианский лев злобного вида. Площадь перед хосписом была уже залита водой примерно на полсантиметра. До церкви идти недалеко, но ноги промокнут. Однако ничего не поделаешь — свечу обязательно нужно засветить как можно скорее, хотя сестра Магдалина и просила, чтобы он не уходил из хосписа, пока с ней не поговорит. Но уж кто-кто, а она должна понимать, как важно поставить свечку за упокой. Чистилище не станет ждать из-за какого-то там наводнения.

— Господин Барбара.

Томмасо уже собирался уходить, когда его окликнул старый монах.

— Вы уходите?

— Пойду поставлю свечку за маму. А вы?

— Я ненадолго. Вместе с министром юстиции приезжает наш кардинал, — ответил монах, просияв при этих словах.

— На вокзал?

— Да. Скоро вернусь.

Монах нахлобучил на голову шляпу и пошел прочь, непогода ему нипочем, вон под рясой мелькают резиновые сапоги. Томмасо на мгновение почувствовал себя свободным, совершенно свободным. Ему не нужно больше стоять по стойке смирно в парадной форме во время бесконечных приветственных церемоний, устраиваемых начальником полиции, ему не нужно больше приходить сюда, в хоспис. Он свободен. А с учетом денег за дом… если он его продаст… нет, об этом слишком рано думать. Он даже свечку для нее еще не поставил. Чувство свободы сменилось чувством вины, и он бегом припустил к церкви.

65

«Белла-Центр», Копенгаген

— Мы что, арестованы? — спросила Ханна, когда ей показалось, что они уже слишком долго сидят в маленькой будке, которую обычно использовали для своих нужд рабочие.

— Нет, конечно.

В неоткрывающееся окно Нильс видел Соммерстеда, тот шел через площадь мимо демонстрантов, мимо очереди, в которой представители прессы и различных общественных организаций стояли, чтобы получить аккредитацию. Дойдя до будки, он так твердо нажал на дверную ручку, что Ханна вздрогнула. Соммерстед закрыл за собой дверь, и стало сразу понятно, что он пришел не с добром.

— Спасибо, что дождались.

— Послушайте, — начал Нильс, — я знаю, что это звучит совершенно идиотски…

Соммерстед уселся напротив них и немного оттянул вниз пуленепробиваемый жилет, обнажая седые волосы, карабкающиеся с груди на горло.

— Как я уже пытался объяснить, — продолжил Нильс, — убийца, по всей видимости, действует исходя из древнего мифа о тридцати шести праведниках, которые удерживают мир на плаву. Вы об этом слышали? Мы смогли все точно рассчитать, так что знаем даже точные координаты. И эти координаты указывают на Королевскую больницу.

— Королевскую больницу?

— Математика не врет. Короче говоря, нам придется эвакуировать больницу.

Леон открыл дверь, прерывая разговор.

— Он выходит.

— Они закончили?

— Нет, кажется, просто объявили перерыв.

— Спасибо, Леон.

Прежде чем закрыть дверь снова, Леон поймал взгляд Нильса.

— Вы дали мне задание, — сказал Нильс. Он выпрямился на стуле и решил сменить тактику. — Я связался с целым рядом датчан-праведников, если можно так сказать, и предупредил их о потенциальной опасности. Через одного из них я вышел на Ханну Лунд. — Нильс перевел взгляд на Ханну и обратно на Соммерстеда. — Вы поймите, Соммерстед, эта женщина — гений.

Соммерстед покачал головой, печально разглядывая крышку стола.

— Я больше не могу за тебя заступаться, Нильс. Сначала ты в свободное время навещаешь преступника в тюрьмах, теперь вот это.

— Да, но вы не можете игнорировать факты, — возразил Нильс. — Мы знаем время совершения убийства: сегодня на закате солнца, в 15.48. Мы знаем место совершения убийства: Королевская больница. Мы представляем себе следующую жертву: праведник, без детей, возраст от сорока четырех до пятидесяти лет. Просто взгляните на факты.

— Факты?! — рявкнул Соммерстед. — Факты заключаются в том, что я дал тебе шанс справиться с простым заданием. Как я тебе сказал, это был тест на восстановление доверия. — Он тут же пожалел о том, что позволил себе прийти в ярость. — Нет, Бентцон, ладно, не сейчас. Сейчас есть дела поважнее. Увидимся на следующей неделе у меня в кабинете.

— Вы просто выслушайте Ханну.

— Нильс. Я проверил твою новую подругу по нашей базе.

Ханна удивленно подняла глаза на Соммерстеда и перевела взгляд на Нильса.

— Тебе и самому не помешало бы это сделать, прежде чем врываться сюда вместе с ней. Сюда. Сегодня. Сквозь все контроли безопасности. Когда здесь Обама и остальные.

— Что вы имеете в виду?

Соммерстед заторопился уходить.

— Что вы нашли в базе?

Ханна поднялась с места. Нильс смотрел на них, ничего не понимая. Вдруг оказалось, что у этих двоих как будто бы есть общий секрет.

— О чем он говорит? — спросил он.

Соммерстед участливо смотрел на Ханну, которая воскликнула:

— Это здесь совершенно ни при чем!

Нильс перебил ее:

— Что именно? О чем вы говорите?

Ханна сделала глубокий вдох. Соммерстед прислонился к двери, выжидательно глядя на нее.

— Ну, расскажите ему, что вы там напроверяли, — сказала Ханна, не поднимая взгляда.

— Я не собирался рассказывать, но раз вы просите… — сказал Соммерстед почти человеческим голосом. — Мы выяснили, что вы лежали в закрытом отделении психиатрической больницы. И знаете, что это означает в моем мире?

Ханна старалась придушить подступающие рыдания:

— У меня умер ребенок.

— Это значит, что вы невменяемы. А невменяемые люди — это прямая угроза безопасности.

— Мерзавец, — прошептала Ханна.

— И пока я должен отвечать за безопасность вон того парня, — Соммерстед повернулся к окну и ткнул пальцем в сторону Обамы, который шел по направлению к своему припаркованному лимузину, — мне тут меньше всего нужны невменяемые придурки. Просто потому, что это опасно.

В глазах у Ханны стояли слезы.

Обама махал рукой собравшимся демонстрантам, в реальности он оказался ниже, чем выглядел по телевизору. Heal the World[100] — успел Нильс прочесть на одном из баннеров, прежде чем Соммерстед открыл дверь.

— А теперь я пойду и займусь наконец своей работой.

Ханна плакала. Соммерстед на секунду задержался в дверях. Нильс смотрел на него, зная, что все пропало. У него нет больше работы, скорее всего, для него закрыты все полицейские участки страны. Так что последнее слово вполне могло остаться за ним.

— Идите, да. До свидания, Соммерстед.

* * *

Обратно в центр города возвращались молча. Нильс сидел за рулем. Ханна смотрела в окно и не издавала ни звука; в конце концов ее состояние начало внушать ему беспокойство.

— Вы дышите?

— Да.

— Хорошо.

— Не знаю, правда, зачем.

«Зачем мы дышим?» — подумал Нильс. Сейчас он не видел ответа на этот вопрос.

— Вы можете просто выйти там, где вам удобно. Где вы оставили машину? — она посмотрела ему в глаза, впервые после разговора с Соммерстедом.

— У кафе.

— А, ну да.

Кафе. Как все может измениться в течение одного дня. Утром Ханна накрасилась, сейчас тушь вся уже смылась.

Утром она была исследователем-триумфатором, а сейчас превратилась в случай из психиатрической практики.

— Нильс… Я должна была это предусмотреть. Мы слишком далеко зашли. Мне очень жаль.

У Нильса зазвонил телефон.

— Это итальянец, — сказал он, протягивая ей трубку.

— Что мне ему сказать?

— Что следующее убийство будет совершено у нас или у него.

Нильс съехал на обочину. Телефон замолчал. Он выключил мотор и посмотрел на Ханну.

— Я не знаю, что с вами тогда случилось. Но я точно знаю, что вы не сумасшедшая.

Она подавила улыбку и пожала плечами.

— Не проходит и дня, чтобы я не взвешивала свое состояние на весах безумия. Я веду дневник. Каждый раз, когда я вижу в чем-то соответствия, я это записываю.

— В смысле?

— Мой мозг постоянно ищет во всем закономерности. И так было всегда, с раннего детства. В мою голову встроен суперкомпьютер. Это как проклятие. И после родов он сломался — тогда я начала видеть закономерности там, где их нет.

— Например?

— Ну, скажем, в номерах машин. Я искала числовые соответствия — и до сих пор продолжаю это делать. Я их записываю и показываю своему психиатру. Да, кстати, знаете, что?

— Что?

— Ваш номер. Я обратила на него внимание еще в первый ваш приезд. II 12 041.

— Ну да, и что?

— 12.04. Двенадцатое апреля. День рождения моего сына. Ну и если продолжать: последняя единица и первые две I.

— Я не совсем понимаю.

— I — это девятая буква алфавита. И тогда вдруг получается 199. Тогда нужно взять следующую цифру, и получается…

— 1991. Год его рождения?

— Именно. Так что вы сами видите, Нильс, я все время нахожу везде закономерности. На то, чтобы в ваш первый приезд увидеть эту закономерность с номером, у меня ушло меньше секунды. Понимаете? Это проклятие. Счетная машина, которую я не могу отключить.

Нильс обдумывал ее слова несколько секунд.

— Взгляните на дорогу, — попросил он.

— Зачем?

— Ну, взгляните, пожалуйста. Вы видите закономерность в том, как движутся машины?

Она улыбнулась.

— Очень мило с вашей стороны.

— Ну отвечайте же. Представьте, что со мной нужно разговаривать как с идиотом и отвечать на идиотские вопросы.

— Да. Я вижу в этом закономерность.

— Ну вот, именно. Машины едут по правой стороне дороги. Так что даже если вы видите системы, которых не существует, вы все равно продолжаете замечать существующие. Меня называют маниакально-депрессивным. Это стресс, депрессии, психозы и прочее. Всем так хочется поставить нам диагноз. Объяснить наши смены настроений болезнью.

Она помолчала, обдумывая его слова:

— Да, правда. Но теперь, наверное, я лучше поеду домой.

Нильс пристально посмотрел на нее.

— Да, так, пожалуй, будет лучше всего. Проблема ведь на самом деле совсем не в том, что вы видите слишком много закономерностей, правда?

Он снова завел мотор.

— Что вы имеете в виду?

— Теперь проблема в людях, Ханна. Пока вы имеете дело с закономерностями, теориями и всем, что происходит у вас в голове, все хорошо. Но как только речь заходит о людях, о настоящих людях — тут вы пасуете, верно?

Она подняла на него удивленный взгляд.

— Я ничего такого не говорила.

— Закономерности, черные дыры и черная материя — это вам по плечу, Ханна, тут вы себя чувствуете на коне. Но стоит вам столкнуться с людьми из плоти и крови. Со мной, например… С людьми вокруг меня. Со следующей жертвой. С вашим сыном…

— Ах ты…

Потеря контроля была столь же неожиданна для нее, как и для него, но кулаком по голове получил только он.

— Ханна!

Сначала она издала приглушенный вопль, отдавшийся эхом в маленьком салоне машины, потом начала осыпать Нильса ударами.

— Ханна! Успокойся! — кричал Нильс, закрывая лицо руками. Он мог бы схватить ее за руки, но решил этого не делать.

— Ах ты, ах ты… — повторяла она снова и снова, ни разу не закончив предложения. Она вкладывала в удары всю свою силу и не собиралась останавливаться.

Потом удары вдруг прекратились. Он почувствовал привкус крови и подумал, что даже хорошо, что она воочию видит результаты своей злости. Секунды сложились в минуту. Может, даже в несколько минут.

— У тебя кровь идет.

— Ничего страшного.

Тяжело дыша, она потянулась к его рту, стерла капельку крови на нижней губе, и Нильс взял ее за руку. Поцелуй получился сам собой. Она повернулась на сиденье, оперлась на одно колено и потянулась к нему. Она сама его поцеловала, он только ответил. Ее язык осторожно скользнул по маленькой царапине на нижней губе, прежде чем встретился с его языком. Так они сидели какое-то время.

Ханна выпрямилась и посмотрела в окно — как будто ничего не было, ни поцелуя, ни ее взрыва. Она первой нарушила тишину, сказав просто:

— Да, ты прав.

66

Церковь Свв. Иеремии и Луки, Венеция

Телефон зазвонил в тот самый момент, когда смолкла сирена. Номер начинался на +45 — значит, датский. Разговаривать по телефону в церкви было запрещено, но Томмасо поставил свечку для мамы, перекрестился и вообще был хорошим мальчиком. Даже две свечи на всякий случай. Маленькие елочные свечки, которые сгорели почти мгновенно. Он отошел в боковой придел, чтобы никому не мешать, и заговорил вполголоса.

— Томмасо Ди Барбара.

Звонила та же самая датчанка, она спросила, прослушал ли он оставленное ею сообщение.

— Оui.[101]

У ее французского был сильный датский акцент, зато она очень четко чеканила слова.

— Все сходится, до последней цифры после запятой.

— Это просто невероятно.

— Если мы правильно предполагаем, что речь идет о числе тридцать шесть…

В трубке что-то скрипело. Томмасо взглянул на лик Иисуса у себя над головой. Тот стоял, раскинув руки в стороны, а Фома неверующий ощупывал пальцем рану у него на боку — там, где римское копье проткнуло тело Спасителя.

— Алло, вы тут?

— Да, простите, — ответила Ханна. — Два последних убийства. Должны произойти у вас или у нас.

— Вы уверены?

— Да, — она ответила не колеблясь, исполненная веры в свои слова, что как нельзя лучше гармонировало с местом, где находился Томмасо.

— Но… — начал он, пытаясь внятно сформулировать свое удивление. В стеклянном гробу у алтаря лежала одетая в красное кукла, которую фотографировал какой-то турист. Томмасо отвернулся от этой сцены и спросил в трубку: — Когда?

— Похоже, все убийства совершались на закате солнца.

Томмасо мысленно пробежал список жертв. Как же он сам этого не заметил? Наверное, потому, что точное время совершения убийства было указано всего в нескольких случаях. Но все равно, он работал над этим делом ежедневно в течение полугода, даже больше, а этой датчанке удалось разгадать загадку в два счета.

— Господин Барбара?

— Оui?

— Я сейчас пришлю вам сообщение с приблизительными координатами того места, где будет совершено убийство.

— Что я должен сделать?

Ханна помолчала несколько секунд и ответила:

— Что мы должны были сделать тогда, когда вы передали нам дело?

Томмасо осмотрелся вокруг. Ханна спросила:

— Когда у вас садится солнце?

— Думаю, очень скоро.

— Тогда я на вашем месте посвятила бы оставшееся время проверке тех координат, которые я сейчас пришлю. Найдите место, где будет совершено убийство, попытайтесь его предотвратить.

— Да, понятно, просто моя мама…

Он подумал, не рассказать ли ей, как обстоят дела. Что его мать умерла, что ему нужно к ней вернуться, что если он уйдет прямо сейчас, это будет выглядеть очень странно. Он ничего не сказал.

— Навигатор дает небольшую погрешность, но координаты должны соответствовать месту, с поправкой в несколько метров. Мне нужно идти.


На ступеньках церкви сидел Лучано, один из немногих венецианских бездомных. Их количество резко сократилось с массовым наплывом туристов; когда Томмасо был маленьким, бездомных было гораздо больше, теперь же кроме Лучано никого, считай, не осталось. Зато Лучано помогал весь район, он был предметом общих забот.

— О, Томмасо. Дай-ка мне немного денег.

Томмасо порылся в карманах.

— 80 центов пойдет?

— Ай, да ну тебя, — Лучано красноречивым жестом отказался от восьмидесяти центов и возмущенно вздохнул. Томмасо нашел в заднем кармане пять евро и протянул их попрошайке.

Перебегая через площадь, он заметил, что вода поднялась еще на сантиметр. На улице не было ни души, если не считать сидящего на ступеньках Лучано.

— Счастливого Рождества! — крикнул старый пьяница вслед Томмасо, скрывшемуся за углом.

67

Королевская больница, Копенгаген

Ханна сидела в больничном холле, Нильс беспокойно ходил взад-вперед, пока не увидел в окно того, кого они ждали. Каспер припарковал свой велосипед, снял с него фонарики и вошел внутрь.

— Приехал так быстро, как только смог, — он говорил запыхавшись.

— Ты говорил кому-то, куда и зачем едешь?

— Никто не спрашивал.

— Отлично. Вот, познакомься с Ханной, следующие два часа вы будете работать вместе.

— Я никогда раньше не выезжал на задания! — восхищенно сказал Каспер.

Ханна поднялась и пошла им навстречу, Нильс представил ее:

— Ханна Лунд, профессор из Института Нильса Бора.

Она не стала с ним спорить, все другие объяснения, каждое по-своему, стали слишком сложными. Представление Каспера прошло проще и было ближе к правде: наш полицейский компьютерный гений.


Бухгалтерия, Королевская больница

От щелчка выключателя до того момента, как люминесцентные лампы наконец-то загорелись и их холодное сияние высветило надпись на матовых стеклянных дверях, прошла целая вечность: «Бухгалтерия Королевской больницы».

— Я вообще-то собирался уходить, — сказал Тор, системный администратор средних лет, открывая им дверь. Интересно, подумал Нильс, считают ли до сих пор его родители, что Тор — подходящее имя для человека таких скромных размеров?[102] Или они, наоборот, еще в его раннем младенчестве поняли, что он вырастет коротышкой, и решили таким образом это компенсировать? Тор Йенсен. Немногим выше полутора метров.

— Так-так. Парк компьютерного юрского периода, — сказал Каспер, проводя ладонью по одному из старых компьютерных экранов. Тор не понял, на что Каспер намекает.

— Сегодня пятница, так что все рано разошлись, — ответил он.

— Вы умеете включать эту систему?

— Да.

— Тогда включите, пожалуйста, — попросил Нильс.

Тор со вздохом поставил портфель на стол, отошел в самый конец помещения и повернул ручку главного выключателя. Комната наполнилась электрическим гудением.

Каспер восхищенно расхохотался:

— Черт, это же машина времени.

— Работает без нареканий. Гораздо лучше, чем старая система.

— Это какая? Перфокарты?

Тор не собирался спорить с Каспером и просто пожал плечами:

— Все? Или вас что-то еще интересует?

Каспер перевел взгляд на Нильса. Ответила Ханна:

— Вы можете распечатать полный список всех, кто здесь работает?

— Ну, теоретически да.

— И всех пациентов, — добавил Нильс.

— Мой рабочий день закончился три минуты назад.

— Когда вы собираетесь мне объяснить, зачем мы сюда пришли? — спросил Каспер.

Нильс перевел взгляд с Каспера на Тора и обратно. Он знал, что другого выхода нет, нужно объяснить все как есть, кратко и точно:

— Нам нужно найти самого хорошего человека, который сейчас, в данную минуту, находится в этой больнице.

Молчание. Тор таращился на него в изумлении. Каспер раскрыл свою сумку и достал ноутбук с полицейским гербом, напечатанным на алюминиевой крышке: два поднявшихся на задние лапы льва, между ними — раскрытая ладонь с глазом на ней: око полиции.

— Тот же принцип, как и в прошлый раз? — спросил Каспер.

— Нет, — ответил Нильс. — Сейчас мы должны работать с большей точностью. Мы больше не ищем знаменитостей.

Каспер поднял на него взгляд:

— И что нам нужно делать?

— Мы ищем человека в возрасте сорока четырех — пятидесяти лет.

— Бездетного, — вставила Ханна.

— Это мог бы быть я, — сказал Тор. Все взгляды мгновение были прикованы к нему.

— Человека, который широко контактирует с другими людьми, — продолжил Нильс. — Который спасает жизни.

— Да, парочка таких тут точно наберется.

— Вот почему я тебя позвал, Каспер.

— В смысле?

— Ты будешь сортировать.

Ханна села за один из старых компьютеров.

— А ты, Ханна, будешь искать кандидатов.

Тор откашлялся.

— Простите, что перебиваю, но…

— Да? — нетерпеливо спросил Нильс.

— Но в чем, собственно, дело? К чему это все?

— Мы должны предотвратить убийство, которое будет совершено в этой больнице в 15.48. То есть меньше чем через час.

Каспер беспокойно поднялся с места.

— Я думаю, лучше найти кого-то другого для этого задания…

Нильс властно сжал его руку.

— Спокойно, Каспер. Сядь, пожалуйста! — Но Каспер продолжал стоять.

— У нас есть возможность это предотвратить. Нам нужны твои мозги, Каспер. Нам нужно то, что умеешь только ты.

— Да, но если я ошибусь?

— Это неправильная постановка вопроса. Ошибкой будет, только если мы не попробуем. Так что сядь, пожалуйста.

Каспер наконец-то послушался. Нильс заметил, что у него слегка дрожат пальцы. Ханна успокаивающе положила руку ему на плечо.

— Так вот, как я уже сказал, Ханна вместе с Тором ищет потенциальных жертв в больничном компьютере.

— Но мой рабочий день закончен.

Нильс ответил ему вопросом:

— А вы знаете, как кормят в тюрьме «Вестре»? Баночным гуляшом.

Маленький системный администратор молча расстегнул куртку и уселся рядом с остальными.

— Мы ищем человека в возрасте между 44 и 50 годами.

— Найду всех, хорошо, это вполне возможно.

Нильс продолжал:

— Каспер, твоя задача — проверить, подходят они нам или нет.

Ханна вздохнула.

— Как именно мы определяем, что кто-то нам не подходит? На основании чего мы вычеркиваем человека из списка?

Нильс задумался.

— Серьезные или даже случайные проблемы с судебной системой. Если они есть, человека нельзя назвать хорошим. Ты удивишься, на скольких людей заведены досье в нашем архиве.

Каспер кивнул.

— Да, но как насчет того русского? — спросила Ханна. — Он ведь сидел в тюрьме.

— Да, сидел в тюрьме за то, что пытался бороться против системы. Он не совершал преступлений против людей, наоборот.

— А тот из Израиля, кто отпустил пленных?

— То же самое. Он был осужден за доброе дело, которое противоречило закону.

Каспер ввел свой логин и пароль.

— С кого мы начнем? Врачи? Медсестры?

— А как насчет санитаров? — спросила Ханна. — Они тоже могут быть хорошими?

— Наверняка. Но мы начнем с верхушки.

Ханна покачала головой:

— Нильс, это совершенно не систематичный подход. Кто сказал, что это не может быть один из пациентов?

— Тор, вы можете проверить всех, кто сейчас госпитализирован?

— Да, конечно.

— Хорошо. Но начнем все-таки с персонала. Врачи, акушерки, научные сотрудники. В возрасте между 44 и 50. Бездетные.

— Я могу проверять это в государственном реестре, — вставил Каспер.

— Нам повезло, что сейчас пятница и конец дня. Более того, пятница перед Рождеством, так что некоторые уже разъехались на каникулы. И многие освободились пораньше. Правда, Тор?

— Правда.

— Хорошо. Значит, вы сообщаете мне имена и отделения — и я сам с ними встречаюсь.

— Встречаешься — и что? Спрашиваешь, достаточно ли они хороши?

Его взгляд на несколько секунд замер на Ханне.

— Да, именно так и спрашиваю.

— Нильс… это невозможно.

Нильс подумал и кивнул головой.

— Да, правда, невозможно. Практически. Обычно мы ищем убийцу — но в этом деле мы ничего об убийце не знаем. Наиболее логичным решением было бы эвакуировать больницу — но это не удалось. — Он сделал паузу. — Зато мы знаем кое-что о жертве. Знаем, что это бездетный человек между сорока четырьмя и пятьюдесятью годами, который обладает странным даром внезапно, даже, может быть, сам того не желая, оказываться там, где нужна его помощь. Это человек с очень широким кругом общения. Связанный с каким-то социальным движением… — Теперь он смотрел только на Ханну и продолжал, улыбаясь: — Такие люди, словно пауки, плетут свою сеть, чтобы почувствовать, когда кто-то выпадает из нее, и поспешить на помощь.

Все трое выжидательно смотрели на него. Нильс продолжал:

— Почему же это невозможно? Я посвятил двадцать лет поискам злодеев — и это никого не удивляло. Почему я не могу потратить пару часов своего времени на то, чтобы найти хорошего человека? Разве добро найти сложнее, чем зло?

Он указал на садящееся декабрьское солнце, которое висело прямо над голыми верхушками деревьев в парке Амор.

— До захода солнца остается час — и да, я признаю, задача кажется невыполнимой, почти смехотворной. Но неужели она не стоит того, чтобы пожертвовать на нее неполный час? Несмотря на то, что успех с точки зрения статистики не очень вероятен?

Несколько секунд все сидели, погруженные в свои мысли, и в помещении слышался только компьютерный гул. Первым, как ни странно, ответил Тор:

— Стоит.

— Я согласен, — поддержал его Каспер. Он снова поверил в свои силы.

— Ну вот и хорошо. Тогда за дело. Проверьте больничные списки, начинайте с персонала.

Он повернулся к компьютерщику, все еще растерянному.

Ханна вошла в систему. Нильс сказал:

— Потом проверьте в реестре, есть ли у них дети. И позвоните мне, когда у вас будут какие-то имена.

Тор поднял взгляд от экрана.

— Вот, есть одна. Таня Мунк, акушерка. У нее вечерняя смена, так что она сейчас на работе. Я вижу, что она отметилась на входе.

— Персональный номер?

Тор зачитал его вслух. Пальцы Каспера летали над клавиатурой.

— У Тани Мунк трое детей. Разведена в 1993 году судом в Люнгбю.

Нильс перебил его:

— Ладно-ладно. Дальше, следующий.

Ханна тоже нашла подходящего кандидата:

— Томас Якобсен, сорок восемь лет. Где можно проверить, на работе ли он сейчас? — спросила она, оборачиваясь к Тору.

— Персональный номер? — спросил Нильс.

— Вот. — Каспер нашел его в реестре. — У него нет детей. Зарегистрированное партнерство[103] с другим мужчиной.

Ханна улыбнулась:

— И что? Это его дисквалифицирует?

— Нет, конечно. Выясните, где он сейчас, и позвоните мне.

— Так он на работе или нет?

Тор набрал номер. Нильс взглянул на часы и исчез за дверью. Последнее, что он услышал, был голос Тора, полный восторга и энтузиазма:

— Алло, дежурный? Это бухгалтерия. Не подскажете, дежурство Томаса Якобсена уже началось?


Коридор Королевской больницы, 14.48

Через час кто-то должен умереть.

Люди постоянно умирают, тем более в таком месте. По статистике, в среднем двадцать человек ежедневно испускают дух именно здесь. С другой стороны, и рождается тут каждый день примерно столько же. У Нильса зазвонил телефон.

— Да?

Ханна.

— Томас Якобсен не подходит.

— Кто тогда?

— Иди в сторону операционных.

— Операционные? — спросил Нильс у проходящей мимо медсестры.

— Лифт на шестой этаж, налево.

— Спасибо.

Ханна продолжала говорить в трубку:

— Хочешь прослушать порцию статистики, пока ты едешь в лифте?

— Давай.

— В больнице работает семь с половиной тысяч человек, в каждый отдельно взятый день на работу приходит половина из них. Но мы ищем человека в возрасте между 44 и 50 годами — таких здесь тысяча сто.

— И сколько из них сейчас на работе?

— Примерно половина.

— Пятьсот пятьдесят человек? — с оптимизмом уточнил Нильс.

— Да, из них бездетных примерно треть. Остается сто восемьдесят человек.

— Из этих ста восьмидесяти, как выясняется после проверки Каспера, примерно на треть когда-то было заведено уголовное дело.

— Так что остается сто двадцать человек. Если следовать статистике.

— И кого я сейчас должен найти? — спросил Нильс.

— Петера Винтера, младшего врача.

В отделении, в которое он вошел, было тихо. Телевизор работал без звука и без зрителей. Медсестра подняла взгляд от своих бумаг, Нильс показал полицейское удостоверение.

— Петер Винтер?

— У него сейчас обход.

— Где?

Она указала на ряд палат, и Нильс увидел выходящего из одной из них врача, за которым гуськом тянулся небольшой эскорт персонала.

— Петер Винтер!

Нильс пошел ему навстречу, вытянув вперед руку с удостоверением. Врач заметно побледнел.

— Подождите меня, пожалуйста, в палате, — резким шепотом попросил он медсестер.

— Я из полиции.

Нильс не стал ничего больше говорить, видя, что врач собирается рассказать обо всем сам. Но тот выжидательно молчал, теребя пальцами кожу на горле.

— Вы сами знаете, зачем я пришел.

Врач повернул голову, осмотрелся и подступил на шаг ближе.

— Вы меня арестуете?

— Нет. Мы просто хотим выслушать вашу точку зрения на произошедшее, прежде чем делать какие-то выводы.

— Мою точку зрения? — фыркнул врач. — Вот вам моя точка зрения: она абсолютно и беспросветно сумасшедшая!

Нильс заметил, что в уголках его рта скапливается слюна.

— И любой психиатр скажет вам то же самое. У нее нет ни малейшего шанса, если она решит довести дело до суда. Вы меня понимаете? И вообще это была самооборона, у меня остались шрамы, которые могут это подтвердить.

Петер Винтер расстегнул верхнюю пуговицу, обнажая горло, и продемонстрировал длинные следы царапин, скрывавшиеся под рубашкой.

— Если уж на то пошло, это я должен был заявить в полицию. Что бы вы сделали, если бы у вас была жена, которая… — Он пододвинулся еще ближе, этот разговор его заметно разгорячил: — Да, я дал ей пощечину. Одну! Одну-единственную пощечину, которую, по-хорошему, я должен был влепить ей еще три года назад.

Нильс взглянул на телефон, на экране светилось сообщение: Ида Хансен, акушерка, родильное отделение.

— Нет, ну вы подумайте, она пошла и заявила в полицию. Просто невероятно! Так что, мне нужно позаботиться об адвокате?

Нильс покачал головой.

— Нет, не стоит. Спасибо, что уделили мне время.

Нильс поспешил прочь, предоставив врачу Петеру Винтеру самому разбираться со своим отчаянием и порушенными отношениями.

* * *

— Рассказывай, Ханна, — бросил Нильс на бегу.

— Она акушерка, но сейчас обедает. Столовая у них на первом этаже.

Он с силой вдавил кнопку лифта.

— Может, вы как-то будете подбирать их по географическому принципу?

— В смысле?

— Ну, чтобы я говорил с ними по мере того, как иду из одного крыла в другое, а не бегал каждый раз из одного конца больницы в другой.

Ханна молчала, лифт все не приезжал. Нильс выглянул в окно. Солнце даже не было красным, несмотря на то, что быстро садилось. Он слышал в трубке дыхание Ханны. Смотрел на стрелку, указывающую в сторону родильного отделения. Усталая мать толкала тележку со своим новорожденным мальчиком, с каким-то отсутствующим, но напряженным выражением лица жуя плитку шоколада. Мальчик, как и Нильс, смотрел на солнце — кто знает, о чем он при этом думал. Со стороны все выглядело так, как будто деревья в парке несли солнце на своих плечах, так что зрелище походило на похоронную процессию. Умирающее солнце уносили на запад.

Лифт сообщил о своем прибытии звуком, который услышал бы даже глухой.

— Я в лифте, спускаюсь.

— Хорошо. Ида Хансен, сорок восемь лет, акушерка. Быстрее.

Нильс нажал на отбой.

68

Каннареджо, Венеция

Самое подходящее определение для цвета резиновых сапог сестры Магдалины было «кислотно-розовый». Томмасо улыбнулся, глядя, как она шагает от церкви Мадонна деллʼОрто. Северная часть города находилась чуть ниже уровня остальных районов, поэтому быстрее заполнялась водой.

Он окликнул ее:

— Сестра! Вы должны были мне что-то передать. Что-то, что сказала моя мама.

Звук сирены заглушил его голос, и сестра Магдалина исчезла в хосписе, не обернувшись. Перед Томмасо стоял выбор: идти через мост у деллʼОрто и промочить ноги до колен — или вернуться обратно, чтобы дойти до самой северной набережной, которую редко затопляло. Он взглянул на часы. Путь до набережной Фондаменте Нове займет как минимум на пятнадцать минут дольше. До захода солнца оставался час, если не меньше. Координаты, присланные ему датчанкой, были 45.26′30 и 12.19′15. Он не очень-то разбирался в этой системе, но его мобильный телефон мог определять долготу и широту. В данный момент он находился на 45.26′45 и 12.19′56. Томмасо совершенно не представлял, сколько времени уйдет на то, чтобы добраться до предполагаемого места преступления, где бы оно ни находилось, так что отправляться в путь стоило уже сейчас. Наводнение продержит город в своих мокрых тисках еще как минимум пару часов, и вряд ли сестра Магдалина денется куда-то за это время. Да и потом, что такого важного она может ему рассказать?

Носки уже промокли. Он припустил бежать на юг, вдоль набережной Фондамента деи Мори. Ботинки шлепали по воде. Кроме него на улице не было ни души. Здесь? Он остановился перед домом Тинторетто, художника, которым всегда восхищался, не столько даже из-за его грандиозной картины погребения евангелиста Марка, сколько из-за того, что Тинторетто никогда, по большому счету, не покидал Венеции. Один-единственный раз он выехал за пределы лагуны и, говорят, на протяжении всей поездки чувствовал себя ужасно. Сам Томмасо тоже никогда не уезжал далеко от лагуны. Навигатор вдруг истерично запутался в постоянно сменяющихся цифрах: в лабиринте маленьких венецианских улочек сложно поймать сигнал.

Томмасо бежал дальше, по направлению к казино и Большому каналу, в надежде, что там сигнал лучше. Мысли его по-прежнему были заняты Тинторетто. Хотя нет, все-таки не Тинторетто, а святым Марком. Может быть, потому, что думать о мертвом евангелисте было легче, чем о только что умершей матери. Он вспомнил о теле покойного Марка, о первой картине, которую видит в своей жизни любой венецианский ребенок. Ведь Марк как-никак святой покровитель города, его именем названа площадь Сан-Марко. Двое венецианских купцов выкрали его тело в Александрии — тело, но не голову. Голова, если верить жителям Александрии, до сих пор находится в Египте.

Видение обезглавленного трупа, маминой съежившейся руки и краски смерти преследовали Томмасо на пути к вокзалу Страда Нова. Сигнал снова сбился. Взгляд Томмасо упал на садящееся в канал солнце. Нет, так у него никогда ничего не получится, Венеция не приспособлена для машин, а значит, и для навигаторов тоже. Нет, ему нужен компьютер.

* * *

Коридор оказался полностью залит водой. Мамины черные туфли, реклама и собачий корм плавали в море поднявшейся воды, на поверхности которой, притворяясь радугой, лежала тонкая бензиновая пленка от лодочных моторов. Свет отключился сразу же, как только Томмасо попробовал его включить, щиток вышел из строя. На ноутбуке должен оставаться заряд, напомнил он себе, перепрыгивая через три ступеньки по лестнице. Он покачал головой: этот дом простоял четыреста лет, ежемесячно переживая наводнения, а в IBMʼовском ноутбуке, которому всего полгода, уже почти умерла батарея. Так, Google Earth. Он судорожно искал окошко, в которое можно было подставить координаты, но нигде его не видел. Критический уровень заряда батареи. Томмасо нашел на глобусе лагуну, нетерпеливо нажал на нее, увеличил масштаб и вывел на экран Венецию. Курсор скользил по городу, миновал его дом и гетто, дальше на запад. Вот-вот, почти. Критический уровень заряда батареи. Сохраните открытые документы. Томмасо сверился с цифрами в телефоне и передвинул курсор немного дальше на север. Вот оно, точное соответствие.

Он откинулся на спинку стула, разглядывая полученный результат. В ту же минуту экран погас.

69

Бухгалтерия Королевской больницы, 14.56

Ханна узнавала в Каспере себя: шестеренки у него в голове были хорошо смазаны, и их было много. Целый легион самой разнообразной информации мог одновременно пройти через его голову, подвергнувшись при этом обработке, оценке и категоризации. Тор не мог похвастаться тем же, он предпочитал решать задачи по одной.

— Вот, нашел! — воскликнул Каспер. — Думаю, она сейчас на работе.

— Думаете? Я позвоню дежурным.

Ханна села рядом с Каспером.

— Послушайте: все остальные убитые…

— Да, нам нужны еще какие-то общие знаменатели, или на это уйдут часы — нет, даже дни. А их у нас нет, — сказал Каспер.

— Вот именно.

— Вы заметили что-то еще, кроме возраста и детей?

— Все они делали что-то, что привлекало внимание. Один из них попал в тюрьму за высказывания против Путина, другой сидел в израильской военной тюрьме. Одна канадка выписала лекарство, не прошедшее сертификацию, и была уволена.

— Вы хотите сказать, что все они так или иначе были на виду у общественности? — уточнил Каспер.

— Да. Каждый по-своему, но все они были заметны.

— Если ты в Дании находишься на виду у общественности, твое имя обязательно можно найти поисковиком, потому что здесь все регистрируется, даже самая незначительная заметка из районной газеты. И если ты хоть час проработал волонтером в какой-то благотворительной организации, твое имя окажется в списке — а список, в свою очередь, будет выложен на сайт. Даже любая твоя подработка в кооперативном объединении тоже будет видна.

— Именно это я и хотела сказать.

— Тогда давайте искать… — Он взглянул на Ханну, и она закончила предложение за него:

— Именно таких кандидатов.

— Да, точно. На то, чтобы проверить, всплывает ли имя в поисковиках, уходит две секунды. Мы проверим всех кандидатов и выделим наиболее вероятных.

Тор положил трубку.

— По крайней мере она не отметила свой уход.

— Имя, Тор, назовите первое имя, которое вам приходит в голову, быстро! — сказал Каспер.

— Мария Делеран.

Тор начал произносить ее фамилию по буквам, но прежде чем он закончил, Каспер уже ее нашел. Мария Делеран.

— Она медсестра, — пояснил он.

Они рассматривали ее фотографию в фейсбуке: симпатичная, светловолосая, мелкие морщинки только подчеркивают красоту. Ханна подумала, что она, возможно, немного похожа на девушку, с которой сбежал Густав.

— Так. В этом направлении имеет смысл копать, — сказал Каспер, подбираясь на стуле. — Она волонтер в «ИБИС».

Каспер щелкнул по ссылке и попал на сайт «ИБИС»: волонтеры в Африке и Латинской Америке. Фотографии Марии Делеран.

— Руанда. ВИЧ/СПИД. Просвещение населения и профилактика, — прочел он.

— Она была там начальником отделения, — сказала Ханна.

— Дважды.

Каспер вошел в полицейскую базу.

— Чиста как снег. Сдала на права только с третьего раза — это единственное, что у нас на нее есть.

70

15.03

Женщина терпеливо и вежливо увещевала старика, несмотря на то, что он пытался ею командовать. Нильс даже с большого расстояния слышал, как он брюзжит:

— Нет, я еще не хочу вставать!

— Ну мы же обещали врачу, вы разве не помните?

— Плевал я на твоего врача!

Медсестра рассмеялась, похлопала старика по плечу, сняла инвалидное кресло с тормоза и покатила его обратно.

Нильс остановил ее:

— Простите, где здесь столовая для персонала?

— Вам нужно вернуться немного по коридору. А потом свернуть направо у церкви.

Старик фыркнул:

— У церкви!

— Спасибо, — ответил Нильс, — и да, кстати. Можно задать вам дурацкий вопрос? У вас есть дети?

— Есть, — удивилась медсестра. — А что?


Столовая для персонала, 15.08

Нильс чувствовал, что все это ничем хорошим не кончится. Здесь, на нижних этажах, солнца не было видно, так что пришлось взглянуть на часы: осталось минут сорок, не больше. Он распахнул дверь в столовую и пришел в отчаяние: мужчины и женщины в белых халатах, сотни мужчин и женщин. Ничего не выйдет — хотя что ему терять? Он вскарабкался на стул.

— Полиция.

Вслед за этим сообщением наступила тишина, только из кухни по-прежнему доносился машинный шум. Все взгляды были обращены на Нильса. У всех собравшихся были лица людей, привыкших к плохим новостям.

— Я ищу Иду Хансен.

Никто не отвечал, но в воздух осторожно поднялась одинокая рука. Нильс спрыгнул со стула и пошел вдоль рядов столов из ламинированного дерева. Типичная столовская еда: сегодняшнее меню состояло из курицы, картофельного пюре и вареного горошка. Все провожали его взглядами, особенно врачи с авторитетными лицами.

— Ида?

Она опустила руку. Нет, это не может быть она, слишком молодая.

— Нет. Я просто хотела сказать, что она совсем недавно ушла. Что-то случилось?

— Ушла? Куда?

Он взглянул на экран телефона. Ханна звонила уже третий раз.

— Ее вызвали на тяжелые роды, и она сразу убежала.

— Сколько времени это обычно занимает? — Нильс сам понимал, как глупо звучит этот вопрос. Ханна продолжала звонить.

— Минутку.

Он взял трубку и отступил на шаг.

— Ханна?

— Нильс. Мы подумали, как сделать поиск более систематичным. И вместо того чтобы… — Она запнулась. — Ну нет, короче говоря, у нас есть трое очень вероятных кандидатов — потом наверняка добавятся еще несколько. Но начни с Марии Делеран. Она работает в детском отделении. Была волонтером в Руанде.

Нильс расслышал голос Каспера:

— И писала статьи о недостаточной помощи Запада в борьбе со СПИДом в Африке.

— Ладно, я ее найду.

Он нажал на отбой и вернулся к молодой коллеге Иды Хансен.

— Так где она, вы говорите?

— В родильном отделении.

Нильс колебался. Он только что пришел оттуда, возвращаться назад — значит потратить еще пять минут.

— Какая она? Что вы о ней думаете?

Молодая медсестра удивленно взглянула на Нильса.

— Что я думаю об Иде Хансен? — переспросила она с обезоруживающим смешком.

— Она вам нравится? Можно ее назвать приятным человеком?

— Почему вы об этом спрашиваете? Может, вы просто подождете, пока…

Нильс перебил:

— Что вы о ней думаете?

— Да что она сделала?

— Отвечайте! Что вы о ней думаете? Она милая? Она хорошая? У нее тяжелый характер? Она хороший человек?

Медсестра на секунду обернулась на остальных коллег.

— Я не знаю. Ида довольно милая, но…

— Но?

Нильс не сводил с нее взгляда. В полной тишине она встала, забрала поднос с недоеденным куриным бедром и полосками салата и вышла.

71

Каннареджо, Гетто, Венеция

Накануне Томмасо нашел и опустошил солидные запасы обезболивающих в мамином шкафчике в ванной. Придя домой, он проглотил пригоршню разноцветных таблеток, не читая никаких аптечных аннотаций, и запил пилюли стаканом теплой воды. Ему вспомнился старый отцовский тест: если тебе больно смотреть вверх, значит, у тебя температура. Томмасо поднял взгляд — да, у него температура и кружится голова. Он рылся в памяти, вспоминая понедельничный брифинг в полицейском участке: начальник полиции рассказывал тогда, кто приезжает вместе с министром юстиции. Какие-то политики, имен он вспомнить не мог. Какой-то судья. Кардинал. Да кто угодно. Следующей жертвой может стать кто угодно, но этот кто угодно сидит сейчас в поезде, который прибудет на венецианский вокзал через несколько минут — в этом Томмасо не сомневался. Если только координаты верны.

Томмасо не видел солнца, лишь его отсвет за домами на Санта-Кроче. Еще немного — если датчанка права и все убийства действительно совершались на закате солнца, — и время истечет. На мгновение он пал духом. Взглянул на доску с фотографиями убитых. Это дело стало проклятием его жизни. Или благословением? Он до сих пор не понимал. Томмасо вспомнил о маме, о том, что у него в кармане так и лежат ее монеты, и о собаке, о том слегка осуждающем взгляде, который она послала ему, когда он препоручал ее неизвестной судьбе. Вспомнил — и тут же выбросил все это из головы. Ему нужно на вокзал.

В спине заломило, когда он наклонился, чтобы надеть резиновые сапоги. В самом низу лестницы он чуть не упал, поскользнувшись на гладких ступеньках, и присел ненадолго, чтобы отдышаться. Может, просто позвонить Флавио, объяснить ему все как есть, предупредить, чтобы они были начеку? Нет, слишком поздно. Он должен сделать это сам.

72

Королевская больница, 15.15

Новый коридор в предположительно бесконечной вселенной белых коридоров, закрытых дверей и людей в халатах.

— Простите, детское отделение? — спросил Нильс у медсестры.

— Направо, — сказала она.

— Спасибо, — бросил он на бегу.


Педиатрическое отделение, 15.18

Дети расселись полукругом в общем зале; двоих из них, которые были слишком больны, чтобы вставать, привезли в кроватях. Молодой человек в красной клетчатой рубашке сидел на крошечном стульчике, держа в руках книгу. Над ним висел плакат «Встреча с автором детской серии ужастиков».

— Как вы придумываете всех этих монстров? — успел спросить один из тонких голосков, прежде чем Нильс помешал собранию. Медсестра, сидевшая на полу и державшая на коленях девочку лет пяти, раздраженно взглянула на Нильса.

— Мария Делеран?

— У них у всех сейчас перерыв. А к детям пришел писатель.

— Это срочно. Я из полиции.

Все внимание детей было теперь приковано к Нильсу.

— Спросите, пожалуйста, на кухне.

Она откинулась назад и указала в конец коридора. Нильс бросил взгляд на часы. До 15.48 оставалось меньше получаса.

Он остановился, чтобы смахнуть слезы, сам не понимая толком, откуда взялось это переполнившее его вдруг чувство несправедливости. Детские личики ли были тому виной? Такие малыши не должны болеть, это какая-то ошибка в мироздании, после такого ты начинаешь требовать от Бога ответа на вопрос «за что». Или это из-за того, что он взялся за задачу, которую наверняка не сможет выполнить? Ханна права, у них ничего не выйдет. А может, — пронзила его новая мысль, — может, это просто проявление маниакально-депрессивного психоза? Может быть, он просто сейчас в маниакальной фазе? Нильс прислонился к стене, пытаясь восстановить дыхание. Может быть, Ханна действительно сумасшедшая, как думает Соммерстед? Но даже если и так, убийства все равно остаются настоящими. И необъяснимыми.

В конце коридора открылась дверь. Нильс заметил светловолосую женщину, которая легким шагом прошла по коридору и почти тут же исчезла из его поля зрения. Это она?

— Так, сосредоточься, — прошептал он самому себе. Дети в общем зале над чем-то смеялись, Нильс увидел в окно солнечный блик. Дети смеялись хором, их смех возвращал ему надежду. По крайней мере, он пустился бежать дальше, завернул за угол и услышал голоса медсестер, доносящиеся из кухни.

— Мария Делеран? — закричал он.

Никакого ответа, три медсестры продолжали разговор, не обращая на него внимания. Нильс достал свое полицейское удостоверение.

— Я ищу Марию Делеран.

Разговор тут же прекратился, все женщины повернулись к нему.

— Что-то случилось?

— Она на работе?

— Ее здесь нет.

Нильс разглядывал медсестер. Самая старшая из них, должно быть, знала Марию лучше всех, во всяком случае, отвечала ему именно она:

— Что-то стряслось?

— Вы уверены, что ее здесь нет?

Он сразу заметил блуждающий взгляд медсестры.

— Вы можете ей позвонить?

— Да, могу попробовать, конечно.

Она лениво поднялась. На диване из кожзаменителя остался отпечаток ее филейной части.

— Вы не могли бы поторопиться?

В ответ она сердито посмотрела на Нильса. Этакая старая матрона, явно привыкшая командовать, остальные медсестры ее заметно побаивались.

— Нам вообще-то запрещено давать кому бы то ни было номера мобильных телефонов.

— Я и не прошу мне ничего давать. Просто позвоните ей и скажите, что ее ждет полицейский, которому нужно с ней поговорить.

— Она же ушла, ее рабочий день закончился.

— Почему тогда она не отметила свой уход?

— Мы иногда об этом забываем. Что вообще случилось?

— Я все-таки попрошу вас ей позвонить. Прямо сейчас!

Надеюсь, ты не замужем, подумал Нильс, пока она набирала номер, иначе мне жаль твоего мужа. Он осмотрелся вокруг: доска для заметок, открытки, схемы, фотографии, записочки. Красивая светловолосая девушка в окружении детей стоит на фоне африканской деревни.

— Может быть, я сама могу вам чем-то помочь?

Нильс проигнорировал вопрос и снял с доски открытку.

— Это Мария?

Медсестры не отвечали, переглядываясь. «Вот мои детки. Надеюсь, у вас там все хорошо, на вашем холодном севере. Скучаю по нашим разговорам за чашкой кофе». Смайлик и подпись «Счастливо, Мария».

— Мария Делеран?

— Да.

— У нее есть дети?

— А что?

— У Марии Делеран есть дети?

Снова повисла непонятная тишина.

— Нет, — ответила наконец матрона.

— Когда она освободилась? Вы уверены, что ее здесь нет? Вон там висит куртка, — он указал на вешалку, — это не ее?

Одна из медсестер поднялась с места и вежливо улыбнулась:

— Послушайте, Мария освободилась в два часа. У нее сегодня было утреннее дежурство. Вот, можете сами проверить по графику. — Она кивнула на доску. — Может быть, она немного задержалась, но сейчас, по крайней мере, ее здесь нет. Если вы хотите ей что-то передать, я с радостью вам помогу.

Старая матрона ее перебила:

— Нет, она не берет трубку.

— Может быть, у нее есть тут подруги? — предположил Нильс. — Кто-то, с кем она встречается после работы?

— Я ее подруга.

Нильс обернулся и посмотрел на бейджик. «Тове Фанё, медсестра». Во время всего разговора она молчала.

— У нее есть здесь еще друзья, Тове? Это ведь большая больница.

— Нет, не думаю.

— Друзья, любовники, может быть, коллеги по волонтерской работе.

Тове подумала немного и покачала головой. Нильс перевел взгляд на матрону, и та сердито пожала плечами.

— Она вам нравится?

— Что?

— У вас есть дети? У всех тут есть дети?

Удивленные взгляды.

— Я задал вопрос.

Все кивнули. Все, кроме подруги Марии. Тове. Ей вполне может быть за сорок. Нильс посмотрел на нее, и тогда она убрала руки, выставляя вперед большой беременный живот.

73

Бухгалтерия, Королевская больница, 15.27

Вообще-то Ханна предпочитала дням вечера и в целом больше любила время после захода солнца. Для тех, чья жизнь, как ее собственная, вдруг где-то в расцвете лет сошла с колеи, дни обычно выдаются тяжелыми. Вокруг полные энергии люди спешат на работу или с работы, в школу или детский сад. В дневные часы окружающие были заняты, на фоне их забот отчетливее виделась ее собственная жизнь: она превратилась в ничто. Ни работы, ни мужа, ни, что хуже всего, сына. Потом солнце садилось, люди исчезали и быть Ханной Лунд становилось чуть проще. Но сегодняшний день стал исключением.

Она поднялась с места, подошла к окну и взглянула на солнце, прячущееся за деревьями. От солнца осталась только тонкая бледная полоска, которая хоть и не делилась уже теплом с этой частью земного шара, но все же собиралась провисеть на своем месте еще какое-то время. В кабинетах по ту сторону коридора продолжали работать люди, в холле был включен телевизор, и Ханна не могла не заметить поднявшийся на экране испуганный переполох. На саммите что-то произошло. Кто-то упал, вокруг несчастного столпились люди в пиджаках, другие мчались к нему с водой и одеялами в руках. У Ханны перед глазами всплыл «Белла-Центр». Жуткое место, спертый воздух, слишком много народу, слишком мало времени. Кто угодно хлопнется в обморок.

— Ничего себе! — воодушевленно воскликнул Каспер, поднимая взгляд от экрана. — Я нашел еще одного ангела.

Ханна вернулась обратно к Касперу и Тору, которые, ссутулившись, сидели перед компьютерами.

— Кто у вас там? — спросила она.

— Профессор Самуель Виид из Центра медицинской паразитологии. Сорок девять лет, никаких детей — я проверял. Но самое интересное вот что, — Каспер поднял глаза на Хану, прежде чем продолжить: — Виид пятнадцать лет занимается исследованием малярии. Считается, что его работа спасла уже полмиллиона человеческих жизней в районе вокруг экватора.

— Он сейчас на работе?

— Он университетский исследователь. Похоже, у университета есть отделения, которые привязаны к больнице.

— Да, но если его нет в здании, тогда он вне опасности, — сказала Ханна, рассматривая фотографию борца с малярией.

«Александр Македонский умер от малярии, которая считается одной из трех главных проблем человечества и уносит каждый год свыше трех миллионов жизней», — успела Ханна прочесть под фотографией исследователя, прежде чем ее осенило:

— Позвоните к нему на работу, узнайте, не здесь ли он сейчас.

— Хорошо, — послушно ответил Тор, набирая номер.

Каспер продолжил поиски, бормоча себе под нос:

— Грю Либак. Тоже неплохо.

— Он сейчас в здании, — перебил Тор. — Самуель Виид. На этаже администрации, отделение 5222. Он там на встрече.


15.30

Нильс не сомневался, что Мария Делеран до сих пор была где-то в больнице, но не понимал, зачем врут ее коллеги. Он не стал отвечать на очередной звонок Ханны. Медсестры на кухне как раз начали расходиться, и Нильс, подождав, пока уйдет старая угрюмая матрона, направился за Тове, подругой Марии. Та зашла в туалет, и он с грохотом распахнул только что закрывшуюся за ней дверь.

— Что вы делаете? — зло спросила она у Нильса, притворяющего за собой дверь. — Мне закричать?

— Скажите мне, где Мария.

— Да в чем вообще дело? Почему это так важно? Почему вы не можете подождать, пока…

— Ее жизнь может быть в опасности, — перебил Нильс.

Тове задумалась на секунду.

— Почему? Мария просто ангел, никто не станет желать ей зла. Этого не может быть.

— Может, поверьте мне.

Тове замолчала, подбирая нужные слова, Нильс видел по выражению ее лица, что она вот-вот готова будет заговорить. Точно так же выглядят преступники за две минуты до признания своей вины.

— Она ушла. Мне нечего вам больше рассказать.

Тове решительно вышла из туалета. У Нильса зазвонил телефон.

— Ханна?

— Самуель Виид. Это наверху, отделение 5222. Он исследователь и вроде как идеально подходит под наш профиль. Он сейчас на встрече в дирекции.

* * *

Секретарша с поразительным спокойствием изучила протянутое Нильсом удостоверение. Она привыкла к тому, что мимо ее стола проходит немало авторитетов: министр здравоохранения, высокопоставленные чиновники, профессора и ученые со всей Европы. Она служила шлагбаумом перед кабинетом директора, и никто не мог попасть к нему, минуя ее.

— Профессор Виид сейчас на встрече с директором. Это не может подождать?

— Нет, не может.

— Я могу узнать, в чем суть дела?

— Мне нужно поговорить с Самуелем Виидом. Немедленно.

Она поднялась с места, но действовала с почти неприличной медлительностью. Умеют все-таки люди в этой стране заставить полицию чувствовать себя вечной помехой, подумал Нильс. Зато к своему начальнику она относилась как к дельфийскому оракулу: тихо и осторожно постучала в дверь, вошла, чуть наклонившись вперед, всем своим видом говоря, как сожалеет о том, что ей пришлось помешать. На экране телевизора за ее спиной Нильс увидел то же самое, что и Ханна. Переговоры вошли в решающую фазу, и одному из ведущих участников стало плохо. У него шла носом кровь, он хватал воздух ртом, как умирающая треска, которую только что вытащили из естественной среды обитания. Мировая пресса была тут как тут, готовая это засвидетельствовать.

Секретарша разговаривала со своим начальником. Переговорную отделяла от приемной только стеклянная стена, прозрачность которой как будто призвана была подчеркнуть, что здесь никогда не обсуждаются темные дела. Нильс смотрел сквозь стекло на сидевших в переговорной, а они, в свою очередь, на него. Он не слышал, о чем они разговаривают, тишину нарушало только тихое бормотание телевизора: «…мы не знаем, идет ли речь о простом недомогании… или о чем-то более серьезном. Возможно, с ним случился удар. В эту минуту к зданию подъезжает "скорая"».

Секретарша вернулась.

— Пожалуйста, он сейчас выйдет.

— Спасибо.

Самуель Виид подтянул брюки и откашлялся, выходя в приемную. Оставшиеся в переговорной начальники пытались скрыть свое любопытство.

— Самуель Виид?

— Чем я могу вам помочь?

— Нильс Бентцон, я из полиции.

Телефон подал сигнал о полученном сообщении. «Новый кандидат: Грю Либак», — писала Ханна.

— Что случилось? — спросил профессор, глядя на Нильса мягким и умным взглядом.

Солнце сядет через несколько минут. По ту сторону панорамных окон в переговорной Нильс видел розовое небо.

— У нас есть основания полагать, что ваша жизнь находится в опасности.

На лице Самуеля Виида не дрогнул ни один мускул.

— Так что я прошу вас покинуть здание больницы. На следующие полчаса.

— Выйти из больницы? Зачем?

— Я не могу сейчас сказать больше того, что сказал. Вам небезопасно здесь находиться.

Виид коротко покачал головой и обернулся через плечо.

— Нет, я не хочу прятаться. Это уже почти двадцатилетней давности дело.

Он снова взглянул на Нильса, и тому показалось, что он заметил скорбь в глазах профессора.

— Это только на полчаса, не больше.

— И что тогда?

— Тогда мы сможем контролировать ситуацию.

— Нет. Нет, это моя жизнь, и я должен научиться с этим жить. Я никогда не научусь, если каждый раз буду прятать голову в песок. Когда он сбежал?

Нильс, понятное дело, не знал, что на это ответить.

— Я не могу сейчас этого сказать.

— Не можете сказать? Да бросьте! Я врач, и мы иногда совершаем ошибки. Этот мужчина полжизни угрожает мне из-за дела, в котором не было моей вины. Я просто случайно оказался тем молодым врачом, который последним занимался его женой перед ее трагической смертью. Все лекарства… это был анестезиолог, такие вещи иногда случаются.

Самуель Виид снова посмотрел на собрание за стеклом. Нильс видел по нему, что он успел далеко продвинуться в переговорах и собирается реализовать преимущество. Администрация в переговорной за стеклом не в курсе дела. Уйди Виид сейчас со встречи — и их любопытство будет разбужено.

Снова сообщение от Ханны: «Брось Виида, сосредоточься на Грю Либак. Отделение С. Несколько минут».

74

Коннареджо, Гетто, Венеция

Сестра Магдалина вступила в Орден Святого сердца, потому что верила в Бога. По той же причине какая-то вода на улицах не могла ее сейчас остановить, Магдалина должна была передать господину Томмасо последние слова его матери. Она пообещала это умирающей женщине, которая получила последнее послание из потустороннего мира. Магдалина лучше, чем кто-либо другой, знала, что к таким посланиям нельзя не прислушиваться. Если бы она сама не послушалась в свое время, сейчас ее не было бы в живых, она погибла бы в Маниле на станции Шоу вместе с девятнадцатью другими. Но Бог ее спас. Все эти годы она носит в сумке квитанцию из велосипедной мастерской, которую сохранила как своего рода доказательство. Конкретное доказательство бытия Бога. Сохранила главным образом для себя самой, на случай, если когда-то вдруг усомнится в своей памяти.

Она постучала, но дверь была приоткрыта, и в коридоре плескалась вода.

— Господин Барбара? Томмасо? Я должна кое-что вам передать, меня просила об этом ваша мама.

Ни звука в ответ. Магдалина вошла в дом и позвала снова. Вообще-то врываться вот так в чужие дома было против ее правил, но сейчас у нее нет другого выхода, то, с чем она пришла, — это слишком важно.

Она поднялась по лестнице, продолжая звать Томмасо и не получая никакого ответа. В гостиной ей в глаза сразу бросилась доска с фотографиями жертв. Дело об убийствах, совершенных по всему миру, занимало стену от пола до потолка. Поначалу она не поняла, что видит перед собой, потом разглядела фотографии мертвых людей. У нее пересохло во рту, на секунду она почувствовала привкус крови. Сестра Магдалина не понимала, перед чем стоит, но чувствовала, что опоздала.

75

Королевская больница, 15.32

— Поуль Спрекельсен, кардиологическое отделение, — сказал Каспер, поднимая глаза от экрана. — Он, может быть, не настолько эффектный, как Самуель Виид и его борьба с малярией, зато он разработал…

Ханна его не слушала, все ее внимание было поглощено телевизором по ту сторону стеклянной стены. Съемки с вертолета показывали, как перед «Белла-Центром» останавливаются две машины «скорой помощи», из которых выскакивают врачи и спасатели. Внизу экрана шла новостная строка: «Экстренное сообщение — переговоры прерваны из-за состояния здоровья одного из участников.

— Вы меня слышите?

Но нет, Ханна не слышала. Она вышла из бухгалтерии и зашла в соседний кабинет.

— Я могу вам чем-то помочь? — спросила сидящая там женщина, удивленно глядя на Ханну.

— Можете. Сделайте, пожалуйста, погромче!

Женщина не сдвинулась с места.

— Всего на две минуты. Пожалуйста, я вас очень прошу.

Женщина вздохнула, повозилась с пультом и сделала чуть громче:

— Сейчас, как вы видите в кадре, его выносят из «Белла-Центра», — говорил комментатор. За спиной у Ханны вырос Каспер:

— Вы думаете о том же, о чем и я?

— Не исключено.

Комментатор продолжал описывать происходящее в кадре:

— Теперь его несут мимо ложи для прессы. Рядом с носилками идут двое врачей, похоже, что ему поставили капельницу.

— Ну же, ну, назови имя, — нетерпеливо сказала Ханна. И в ту же секунду, как по команде, ведущий подвел итог всему увиденному:

— Итак, критический момент — посреди переговоров одному из участников, одному из лидеров неправительственных организаций, Иву Девору, стало плохо. Сейчас он находится на пути в Королевскую больницу.

Каспер и Ханна в два прыжка выскочили за дверь.

Гугл: неправительственные организации, Копенгаген и… Каспер набрал имя:

— Ив Девор.

— Осталось минут десять, — сказала Ханна. — Может «скорая» доехать сюда за десять минут?

— Вряд ли.

Каспер уже нашел Ива Девора. Красивый мужчина. Француз на все сто процентов, как багет.

— Ему пятьдесят. Я не знаю, есть ли у него дети. И фигурирует ли он в базах французской полиции.

Они оба смотрели на экран телевизора: переполох, хаос, люди, демонстранты, машины «скорой помощи», охранники и полицейские.

Ханна ответила на телефонный звонок:

— Нильс?

— Я заблудился, — сказал он, запыхавшись.

— Где ты? Прочти какую-нибудь табличку, которую видишь перед собой.

— Отделение ортопедической хирургии, 2162.

Ханна взглянула на Тора.

— Как быстрее всего попасть из отделения 2162 в кардиологию?

— Скажите ему, чтобы он нашел ближайший лифт.

— Нильс, ты слышал? Сейчас 15.33, у тебя остается ровно пятнадцать минут.

— Ханна?

— Да, Нильс?

— Ничего не выйдет. У нас ничего не получится.

Ханна неуверенно молчала, глядя на экран. Скорая еще не выехала из «Белла-Центра», к ней как раз подносили Ива Девора на носилках. Ханна подумала, стоит ли рассказывать Нильсу о потерявшем сознание участнике переговоров.

Ханна наконец заговорила, но ее уверенный прежде голос охрип.

— Нильс, то, что ты делаешь… это так прекрасно. Голос дрогнул на последнем слове — слове «прекрасно». Рыдания застряли где-то неглубоко.

— Это все слишком далеко зашло, Ханна. Больше всего на свете мне хочется сдаться.

— Ну нет, Нильс. Ты просто пытаешься найти хорошего человека. Одного-единственного хорошего человека.

— Да, но все, что я нахожу, — это ошибки хороших людей. И так было с самого начала: я ищу хорошее, а нахожу только… плохое. Изъяны. Недостатки.

Она слушала дыхание Нильса в телефонной трубке, следя за экраном телевизора. В животе разливалось какое-то неприятное предчувствие, больше всего похожее на то, что она испытала, когда они с Густавом однажды попали в аварию. За рулем была она, Густав всегда предпочитал такое распределение ролей: она ведет, а он командует: «Ханна, следи за скоростью. Ханна, готовься к повороту». В тот день они ссорились, как и несчетное число раз прежде, и когда Ханне нужно было сворачивать с шоссе, она недостаточно сбросила скорость. В результате их вынесло далеко в поле, дорогая машина Густава, «Вольво», была в грязи по самую крышу. И вот тот момент, непосредственно перед тем, как их занесло и выбросило в поле, секунда до того, как все случилось, та самая секунда, когда ты понимаешь, что это ничем хорошим не кончится… короче говоря, сейчас Ханна чувствовала себя точно так же, как тогда.

— Ханна? — спросил Нильс в трубке.

— Да.

— Кого это сюда везет «скорая»?

— Это мы как раз сейчас выясняем. Ты готов продолжать?

— Да.

— Тебе нужно отделение 2142. Клиника кардиологии. Поуль Шпрекельсен.

Нильс нажал на отбой.

Каспер поднял взгляд от монитора.

— Я сейчас приступаю к пациентам.

Она кивнула Касперу — какой же он неутомимый, — продолжая следить за «скорой» по телевизору. Машина выехала на шоссе и мчалась по направлению к Королевской больнице, эскорт из полицейских автомобилей прокладывал ей дорогу.

Телефон зазвонил снова.

— Нильс?

— Ты должна мне помочь. Я не уверен, что я один могу успеть. Ты сейчас находишься ближе, чем я.

Он говорил, запыхавшись, может быть, плакал?

— Хорошо, Нильс.

— Грю… это она. Я так думаю. Внизу, в операционных.

— Хорошо, Нильс. Я сейчас спущусь.

— Беги.

Ханна положила трубку.

— Я пойду помогу Нильсу.

— Позвонить вам, если я найду кандидатов среди пациентов? — спросил Каспер.

Ханна выглянула в окно. На виду уже оставалась только самая верхушка солнечного серпа.

— Нет. Мы больше не успеем.

76

Санта-Кроче, Венеция

Официальная Венеция стала магазином, открытым двадцать четыре часа в сутки круглый год. Сюда съезжаются принцессы, шейхи, политики и знаменитости из Италии и со всего мира. Они прибывают сплошным потоком, так что львиная доля усилий и времени полиции уходит на то, чтобы доставить гостей из отеля на площадь Сан-Марко и вернуть обратно. Томмасо уже и не помнил, откуда была последняя принцесса, которую он вез по Большому каналу, пока туристы стояли на мосту Риальто и махали им руками. В такие моменты Венеция мало отличалась от Диснейленда — разве что в ней было больше изысканности и вкусно кормили. Как хорошо, что сегодня вечером ему не нужно никого встречать, а можно будет пойти поиграть в футбол — если ему станет хоть немного лучше, конечно. Стадион находится аж у Арсенала, возле новостроек и верфи, где ничто не напоминает Диснейленд: здесь вечно грязное искусственное покрытие, гнилая вонь от лагуны, резкий свет прожекторов и стоящие вокруг глухой стеной социальные дома.

Томмасо знал, что ему следовало бы лежать в постели, однако шел к вокзалу. На этот раз, правда, в резиновых сапогах. Ну и встречу лагуна подготовила министру юстиции! В том, что сам министр не может быть следующей жертвой, Томмасо нисколько не сомневался. Министр юстиции, Анджелино Альфано, был просто лакеем Берлускони. Коррумпированный бывший секретарь премьер-министра получил этот пост только затем, чтобы сплести сеть непонятных законов, которые спасли бы Берлускони от тюрьмы.

Томмасо перешел через мост делле Гулье к вокзалу. Продавцы давно свернули торговлю, на улицах не было ни души. Все туристы сидели с мокрыми ногами по своим гостиничным номерам и внимательно изучали страховки, чтобы понять, является ли наводнение поводом требовать деньги назад.

Наконец он увидел впереди вокзал. Санта Лючия. Невероятно широкая лестница — орлиные крылья и прямые линии, следы того времени, которое так нравилось отцу Томмасо. Прошлое, которое всегда наготове и ждет, чтобы ворваться в настоящее. На ступеньках стояли военные полицейские — карабинеры. Один из них остановил Томмасо.

— Я из полиции, — сказал Томмасо.

— Удостоверение?

Томмасо стал было рыться в карманах, но вспомнил, что сдал удостоверение. Плохо его дело.

— Не могу найти.

— Тогда жди, — ответил карабинер. — Через десять минут все пройдут.

Проклятая военная полиция! Обычные полицейские терпеть не могли карабинеров, их сияющие мундиры и тщательно отполированные сапоги. Томмасо пошел к заднему входу. Дорога вдоль церкви вела к неохраняемому складу, Томмасо остановился здесь на мгновение. Услышал, как поезд извещает о своем прибытии на станцию громким гудком. Времени оставалось в обрез. На вокзале вот-вот будет совершено убийство — если только он не успеет этому помешать.

77

Королевская больница, 15.37

Ханна не стала бежать, как призывал Нильс, хотя до сих пор чувствовала во рту привкус скорой смерти.

— Простите, — сказала она, останавливая случайного встречного, — где здесь операционные?

— Вам нужно спуститься этажом ниже — и это в противоположной части здания, — ответил санитар, придерживая для нее дверь.

— Спасибо.

Она зашла в лифт вместе с санитаром и попыталась улыбнуться пациенту, лежавшему на кровати, но улыбки, кажется, не вышло. Да и чему тут улыбаться Ханна знала, что закономерность работает, что вероятность того, что ее расчеты ошибочны, составляет один из нескольких миллионов. Тридцать четыре пары координат, расположенные с такой точностью, никак нельзя списать на случайность.

— Вам нужно выйти здесь, — объяснил санитар, и идти в обратном направлении.

— Спасибо.

Ханна затрусила по коридору, но ускоренный пульс только подкармливал компьютер у нее в голове: тридцать четыре убийства, нанесенные на карту с такой божественной точностью. Не хватало двух, Ханна была в этом уверена — как и в том, что они ничего не смогут поделать. Закономерность хочет оставаться закономерностью, целостной системой, и когда они пытаются ей противодействовать, то как будто бы борются против того, что дважды два — это четыре. Или против того, что их с Густавом машина закономерно вылетела тогда в поле. Воюют против законов природы и установленного порядка.


15.39

Нильс завернул за угол. Он спешил на звуки Третьей симфонии. Операционные находились на отшибе, но больничная аура чистоты и стерильности достигала и этих дальних пределов. Пока он мчался к операционным, в голове у него мелькали портреты людей, с которыми он познакомился за последние два дня: Амундсен из Амнистии, все те жизни, которые он спас, и одна, которую собирался загубить: жизнь его жены. Нильс вспомнил, как поздоровался с ней в коридоре, ее невинное лицо и ясные веселые глаза. У нее не было никаких подозрений, полное доверие и преданность мужу. А Розенберг? Хорошо ли жертвовать одним, чтобы спасти двенадцать других? Розенберг знал ответ на этот вопрос, знал, что поступил неправильно. И все-таки Нильсу он нравился. Ему не нравился только Торвальдсен, очень уж тот был уверен в собственной праведности. И слишком уж он портит жизнь своим сотрудникам.


Двери в операционные были закрыты. Когда-то подобное чувство соприкосновения с потусторонним миром вызывал храм, теперь же в залы священнодействия превратились операционные — так что неудивительно, что из-за дверей льется прекрасная музыка. Операционная номер пять, у двери горит красная лампочка. Вход воспрещен.

Нильс приоткрыл дверь и заглянул в операционную, где сосредоточенно работала целая команда врачей, медсестер и хирургов. К нему решительно направилась какая-то женщина.

— Вам сюда нельзя!

— Я из полиции. Я ищу Грю Либак.

— Вам придется подождать окончания операции.

— Нет, я не могу ждать.

— Но мы оперируем! Как вы себе это представляете?

— Я из полиции.

— Посторонним сюда вход воспрещен, из полиции они или нет, — перебила она. — Выходите!

— Она здесь? Это вы? Вы Грю Либак?

— Грю только что ушла. И вы сейчас последуете ее примеру, иначе завтра я подам жалобу.

— Ушла? Она вернется? Она уже освободилась?

— Я закрываю дверь.

— Последний вопрос, — сказал Нильс, придерживая дверь ногой.

— Я позвоню охране.

— Ее жизнь в опасности. Я бы не стоял здесь, если бы это не было важно.

В течение всего этого диалога врачи ни на секунду не отрывали глаз от работы, и только сейчас один из них взглянул на Нильса. Несколько мгновений ничто не прерывало Малера, кроме монотонных сигналов, свидетельствовавших о том, что пациент жив. Ритм означает надежду, непрерывный сигнал означает смерть — люди решили, что должно быть так. Один из врачей ответил из-под белой маски:

— Вы, может быть, успеете перехватить ее в раздевалке. Мы работали двенадцать часов, так что она наверняка долго простоит под душем.

— Спасибо. Где раздевалки?

Нильс вышел из операционной, медсестра со словами «Отделение 2141» захлопнула за ним дверь, едва не задев его.

Ханна бежала ему навстречу:

— Нильс!

— Спрекельсен не подходит. Но, может быть, Грю Либак…

— Где?

— Раздевалка. 2141.

Нильс взглянул на часы. Семь минут.


Отделение 2141, 15.41

Женская раздевалка. Длинные ряды блестящих металлических шкафчиков. Между ними маленькие скамеечки — и ни души.

Нильс крикнул:

— Грю Либак?

В ответ разнеслось только эхо — и то звучало отчаянно.

— Имена в алфавитном порядке.

Нильс задумался. Им следовало бы начать отсюда. Люди прячут все свои тайны и грехи на работе, там, где близкие не смогут их найти.

— Ищи ее шкафчик. Грю Либак.

— И что потом?

— Взломай дверцу.

— Нильс?

— Просто делай то, что я сказал!

Висячие замки на дверцах выглядели довольно хлипкими. Ханна пошла вдоль рядов шкафчиков: Йакобсен, Сигне. Йенсен, Пук. Кларлунд, Бенте. Кристофферсен, Болетте. Левис, Бет. Либак, Грю. Она подергала дверцу. Заперто.


Нильс работал в другой части алфавита: Ейерсен. Егильсдоттир. Делеран, Мария.

Он попробовал разомкнуть замок руками, но тот не поддался. Он огляделся по сторонам. Нужно найти инструмент, что-то, что сможет… Палка от швабры! Он выхватил швабру из стоящей рядом тележки уборщицы, прижал рукоятку к висячему замку и с силой повернул. Замок легко раскрылся и с металлическим звяканьем упал на пол. Ханна остановилась у него за спиной и сказала безнадежно:

— У меня не получается.

— Вот, — протянул ей швабру Нильс. — Сбей замок этой штукой.

Хана нерешительно взяла в руки швабру. Странно как-то… не ее стиль.

— Она здесь! — крикнул Нильс.

— Кто?

— Мария. Та, которую мы так и не смогли найти. Здесь висит ее одежда.

Пальто, шарф, ботинки. Да, Мария должна быть где-то здесь.

Внутри шкафчика висела парочка фотографий и открыток. На полочке лежал кожаный африканский кошелек ручной работы. На одной из открыток было написано: Youʼre an angel, Maria. God bless you. Rwinkwavu hospital Rwanda.[104] Нильс внимательно изучил фотографию. Красивая светловолосая женщина стояла боком к камере.

— Я тебя видел, — прошептал он. — Я тебя видел.

Он повернулся к Ханне.

— Это она! Все сходится.

— Да, но время. Осталось пять минут.

Нильс не стал слушать дальнейших протестов, он уже бежал дальше.

Ханна осталась стоять на месте, глядя ему вслед. Как, он говорил, его называют? Маниакально-депрессивным? Слово «маниакальный» по крайней мере точно описывало его нынешнее состояние.

78

Вокзал Санта Лючия, Венеция

Верующих Томмасо заметил первыми. Мужчины и женщины в облачениях и рясах — полностью белых или полностью черных, монахи и монахини венецианских монастырей.

— Кого это вы встречаете? — осипшим голосом спросил Томмасо одну из монахинь.

Вокзал перекрыли для простых смертных — движение поездов остановили на то время, которое потребуется высоким гостям, чтобы выйти из поезда и добраться до Большого канала.

— Простите, пожалуйста, кого вы встречаете? Монахиня сердито посмотрела на Томмасо, который только сейчас понял, что схватил ее за руку.

— Будьте так любезны меня отпустить.

— Простите, пожалуйста.

Он выпустил ее руку. Одна из сестер сжалилась над ним:

— Это наш кардинал… — Она назвала имя, которое потонуло в окружающем шуме. В ту же секунду на перрон с ревом прибыл поезд. Томмасо прислонился к стене. В этом поезде может сидеть следующая жертва, судя по всему, так оно и есть. Если бы он только мог найти начальника полиции. Предупредить кого-то, хоть кого-нибудь. Двери вагона открылись, первым из него вышел лысеющий министр юстиции, жеманно махавший собравшимся. За ним Томмасо увидел кардинала, которого узнал по телевизионным выступлениям. Не он ли поднял вопрос о том, что в Африке католическая церковь все-таки должна советовать предохранение — чем можно было бы спасти какие-нибудь десять миллионов жизней каждый год?

Кто-то захлопал — или это дождь стучит по крыше? Томмасо заметил начальника полиции.

79

Педиатрическое отделение, Королевская больница, 15.43

— Простите!

Нильсу некогда было помочь подняться матери с ребенком, которых он сбил с ног, заворачивая за угол на пути в педиатрическое отделение. Он заглядывал в палаты — лица, медсестры. Ту, которую он искал, он нашел в коридоре — Тове Фанё, подруга Марии. Он схватил ее за руку и потащил в подсобку.

— Пустите меня!

Он захлопнул за ними дверь. Одноразовые перчатки, рвотные пакеты и простыни. Нильс пошарил по двери в поисках замка, но она не запиралась.

— Где она?

— Я же сказала, что она не…

— Я знаю, что Мария здесь!

Медсестра молчала в нерешительности. Нильс подошел на пару шагов ближе.

— Вы знаете, какое наказание следует за препятствие работе полиции? Вы хотите быть виноватой в ее смерти?

Она колебалась. Нильс вынул наручники:

— Тове Фанё. Вы арестованы за препятствие…

— Спуститесь в подвал под отделением А, — перебила она. — Там есть маленькие комнатки для отдыха персонала. Они никогда не используются.

— Что должно быть написано на двери?


15.45

Нильс встретил Ханну, спускаясь вниз по лестнице.

— Она здесь. Мария. Внизу, в подвале.

Ханна замерла на месте. Нильс был похож на сумасшедшего, ей захотелось его остановить, заставить успокоиться. Сейчас она ни во что не верила.

— Сколько осталось? — спросил он, запыхавшись.

Ханна безнадежно взглянула на часы:

— Три минуты.

— Пойдем!

— Нильс… Это как-то слишком маниакально.

Он взглянул на нее, улыбнулся и покачал головой:

— И ты туда же?

— Что?

— Ты хочешь сказать, что я болен?

Он схватил ее за руку и затащил за собой в лифт.

— Давай, я направо, ты налево. Ищи дверь, на которой написано «комната отдыха».

Лифт опустился на самое дно больницы, двери разъехались в стороны.


Подвал, 15.46

— Что делать, если я найду нужную дверь?

Нильс не слышал ее вопроса, он уже бежал по коридору. Звук его отчаянных шагов смешивался со слабым гудением вентиляции.

Ханна глубоко вздохнула. Господи, как же она соскучилась по теории. По тому, чтобы просчитывать вселенную мысленно, физически делая при этом не больше движений, чем требуется для похода за сигаретами в соседний магазинчик.

На большинстве дверей не было никаких табличек, некоторые сообщали, что за ними прячутся кладовые. «Хранилище Б2. Рентген/разное». Никаких комнат отдыха. Ханна подумала о Сёрене Кьеркегоре, который всю жизнь передвигался в пределах нескольких квадратных метров — и даже выходя иногда на короткую прогулку, все равно оставался полностью погружен в свои мысли. Для того чтобы просчитать весь мир, не требуется много места — да что там много, иным вообще достаточно бочки. «Кладовая/анестезия». Она не слышала больше шагов Нильса и завернула за угол, погруженная в мысли о философах в бочках. Грек Диоген, один из основателей кинизма. Слово происходит от греческого слова «собака». Диоген считал, что нам есть чему поучиться у собак: они инстинктивно отличают друзей от врагов. Люди же могут, сами того не подозревая, съехаться со своим злейшим врагом. Почему вдруг она думает об этом сейчас? Иногда ей приходится сомневаться в собственной нормальности из-за всех этих ассоциаций — хотя нет, теперь она поняла, откуда у нее в голове взялся сейчас Диоген: он ведь иногда выбирался из своей бочки и ходил по улицам Афин в поисках «настоящего человека». Хорошего человека. Диоген пришел Ханне на помощь — она, как и он когда-то, покинула сейчас свою бочку, чтобы найти подходящего человека.

Они с Нильсом одновременно с разных сторон завернули за один и тот же угол.

— Нашел что-то? — спросила она. — Все, уже закат. 15.48.

Он прошептал:

— Вот, здесь. «Комната отдыха».

Нильс вынул пистолет из наплечной кобуры, посмотрел на него несколько мгновений и спрятал обратно.

«Бог знает, что мы там найдем», — успела подумать Ханна, прежде чем он распахнул дверь.


Комната для отдыха, 15.48

Нильса встретила темнота, которую нарушало только слабое мерцание телевизионного экрана — и испуганный вскрик.

— Мария Делеран? — закричал он.

Кажется, на кровати сидит девушка? Нильс подошел на шаг поближе, шаря рукой по стене в поисках выключателя.

— Мария?

— Да.

— Вы одна?

— Да, — ответила она. Нильс прищурился, и контуры комнаты постепенно стали более четкими. Она действительно лежала на кровати. Нильс подступил еще на шаг ближе и только тогда заметил, что в комнате есть кто-то еще — какая-то тень попыталась проскользнуть мимо него.

— Стой!

— Что происходит? — закричала Мария.

Нильс снял пистолет с предохранителя.

— Да что, черт побери, происходит?! — снова закричала Мария.

Нильс не стал ждать, а протянул руку в темноту и схватил чей-то воротник. Обладатель воротника вырвался, ударил Нильса наугад и попал ему по лицу. Мария плакала. Падая, Нильс задел ее ногу своей левой рукой. Противник взгромоздился на него, пытаясь ухватить за голову.

— Свет, включи свет! — Нильс схватил мужчину за запястье, вывернул его и попытался встать на ноги — однако получил по голове прежде, чем успел подняться.

— Позвони охране! — приказал чей-то голос, это кричал мужчина, продолжая крепко удерживать Нильса за руку.

— Ханна! Включи свет.

Нильс выкрутился из рук противника и достал наручники. Наконец-то ему удалось схватить мужчину за руку. Быстрый поворот, крик боли, и Нильс с грубой силой бросил мужчину на пол. В то же мгновение Ханна зажгла свет. Полуголый мужчина успел проползти по полу полметра, прежде чем Нильс подтащил его обратно к кровати и защелкнул наручник вокруг железной перекладины.

Только теперь Нильс обратил внимание на голую перепуганную Марию, пытавшуюся накрыться простыней.

— Что… Что это такое?

Нильс тяжело дышал, из носа на рубашку текла кровь. Взгляд его блуждал по комнате, он смотрел то на Марию, то на прикованного к кровати ловкого и почти голого мужчину лет сорока, то на его висевший на спинке стула халат, на котором был бейджик с именем и должностью: «Макс Ротштейн, главный врач», то на открытую бутылку белого вина, стоявшую на маленьком столике. Потом снова на Марию, которая не сдерживала больше слез.

— Отвечайте! — сказала она, всхлипывая. — Что здесь происходит?

— Не она, — пробормотал Нильс. — Это не она.

— Что происходит?

Нильс обессиленно показал свое полицейское удостоверение, хватая ртом воздух. Ханна отступила на шаг назад и вышла в коридор.

— Который час?

— Нильс… это просто чистое сумасшествие.

— Кто-нибудь из вас мне объяснит, в конце концов, что тут происходит? — на этот раз кричал мужчина.

Нильс поднял глаза на экран маленького телевизора, работавшего в комнате отдыха: поверх вертолетных съемок «скорой», с сиреной пробиравшейся по городу, горела надпись «прямое включение».

— Включите звук.

Врач собирался снова выругаться, но Нильс не дал ему заговорить:

— Включите звук!

Никто не отреагировал. Нильс сам вскарабкался к телевизору и принялся возиться со звуком.

— Одному из участников климатического саммита стало плохо на решающем этапе переговоров. Приближенный к нему источник не исключает, что виной этому — нечеловеческое напряжение последних двух недель, связанное с тем, чтобы успеть заключить договор… как мы видим на экране, в эту минуту он прибывает в Королевскую больницу.

— О Господи, — сказала Ханна.

Вертолет новостного канала «ТВ2» так красиво снимал закат над городом. Последние лучи солнца.

— Который час?

— Это сейчас, Нильс. Или…

— Куда подъезжает эта «скорая»?

— Я сначала хочу знать, что тут происходит, — сказал врач.

— КУДА?!

— К приемному отделению, — ответила Мария. — Нужно подняться на лифте на первый этаж.


15.51

Ханна пыталась поспеть за хромающим Нильсом, но тот добрался до лифта гораздо раньше нее и принялся отчаянно жать на кнопки, как будто это могло ускорить дело. В конце концов она проскочила в закрывающиеся двери и встала рядом с ним.


В лифте они не сказали друг другу ни слова. Ханна едва отваживалась смотреть на него. Когда они вышли из лифта, она лишь внимательно следила за тем, какое впечатление он производит на окружающих. Удивляет, шокирует. Нильс хромал, он держал в руках пистолет и не делал никаких попыток остановить кровь из носа.

— Это полиция! Где приемное отделение?

Все указывали в одном направлении. Нильс ковылял в ту сторону, Ханна следовала за ним. Они как раз успели увидеть, как подъезжает «скорая». Бригада врачей стояла наготове; два полицейских мотоцикла, прокладывавших «скорой» дорогу в городе, отъехали в сторону, пропуская больничный персонал. Стекло перегораживало Нильсу путь дальше.

— Как сюда войти?

— Нильс! — Ханна попыталась схватить его за рукав, но он вырвался. Больного вынесли из машины на носилках, его сразу обступили врачи.

— Нет!

Они не могли слышать его крика, окна и стекло отделяли его от собравшихся. Нильс ударил по стеклу.

— Где дверь?

— Нильс, — сказала Ханна, снова дергая его за рукав.

— Здесь! — крикнул кто-то.

Нильс собирался бежать дальше, но она остановила его:

— Нильс!

Он поднял на нее глаза.

— Время. Солнце уже село, несколько минут назад.

Нильс взглянул на участника саммита, лежавшего на носилках. Тот сел и улыбнулся врачам, ему было уже лучше. Нильс прекрасно знал это ощущение — стоит «скорой» приехать, как ты сразу чувствуешь себя здоровым. К сожалению, рядом с больным стоял Соммерстед, чей соколиный взгляд задержался на Нильсе — еще бы.

80

Вокзал Санта Лючия, Венеция

Военная полиция преграждала ему путь. Официальные гости медленно просачивались между рядами чиновников и полиции.

— Комиссар! — попробовал крикнуть Томмасо, но его голос потонул в окружающем шуме. — Кардинал в опасности!

Он заметил в толпе Флавио и окликнул его, радуясь, что хоть кто-то его наконец слышит. Флавио, однако, никак не отреагировал на зов и продолжал стоять в строю, пока министр юстиции пожимал руку начальнику полиции, вытирал потное лицо и представлял своих сопровождающих. Снова нервные рукопожатия, касания щеками и обмен заученными фразами. Кардинал стоял в середине делегации. Томмасо осмотрелся вокруг — никого подозрительного, кроме мужчины, скрывающего лицо за темными очками. Здесь же нет солнца, зачем ему темные очки?

— Флавио!

Флавио наконец-то вышел из строя и направился к Томмасо.

— Что ты тут делаешь? — спросил он.

— Жизнь кого-то из находящихся здесь в опасности, — ответил Томмасо.

— О чем ты?

— Просто поверь мне…

Флавио перебил:

— Ты бог знает на кого похож. Ты болен. Что ты вообще здесь делаешь, тебе нужно сейчас сидеть рядом с мамой.

Томмасо оттолкнул его в сторону. Сперва ему показалось, что мужчина в темных очках исчез в толпе, но тут он заметил его снова — теперь тот стоял не так уж далеко от кардинала и держал руку на сумке.

— Вот он, Флавио, он! — закричал Томмасо, указывая на него.

Комиссар заметил Томмасо, и Флавио схватил его за плечи:

— Уходи. Уходи, иначе ты все испортишь себе всю жизнь. Ты слышишь?

Процессия потянулась к выходу из вокзала. Мужчина в темных очках шел за ней.

81

Подвал, Королевская больница, Копенгаген

Одинокая капля крови упала на пол. От тела Нильса она отделилась секунду назад. Врач Макс Ротштейн не сводил с Нильса глаз, пока тот расстегивал на нем наручники.

— Полиция тоже ошибается, как и вы, — пробормотал Нильс, пытаясь заранее поставить преграду потоку вопросов и сердитых жалоб со стороны Марии Делеран и ее тайного любовника, Макса Ротштейна.

— Да уж, я вижу.

— Мне жаль, что так вышло.

Мария успела одеться.

— А как насчет…

Врач неуверенно взглянул на Марию.

— Вы собираетесь составлять протокол?

Нильс смотрел на него, чувствуя себя сбитым с толку. Какого ответа он ждет?

— Протокол?

Врач откашлялся.

— Послушайте, у меня семья — а вы ошиблись. Нет ведь никаких причин наказывать меня еще и тем, чтобы описывать все случившееся в рапорте.

— Нет, конечно, нет. Ни слова об этом не попадет ни в какой рапорт.

Ротштейн попытался завладеть вниманием Марии, но его попытки защитить свою «семью» оставили ее холодной. Ханна размышляла о том, провалила ли Мария экзамен или все-таки может считаться хорошим человеком, несмотря на роман с чужим мужем. Ротштейн обратился к Ханне:

— А вы?..

— Ханна Лунд.

— Жена Густава.

— Да, — удивилась она.

— Студентами мы с ним жили в одном общежитии.

— А, понятно.

Ротштейн потер красное опухшее запястье.

— Давайте я взгляну на ваш нос.

Он подошел поближе к Нильсу и внимательно осмотрел его нос, даже осторожно приподнял его голову, чтобы заглянуть снизу. Расстановка сил между ними поменялась кардинальным образом. Может быть, Ротштейн именно этого и добивался: хотел отыграть часть своего утерянного было достоинства.

Мария свернула ватный тампон и подала его Ротштейну. Тот сунул его Нильсу в ноздрю и сказал:

— Так. Ну что, на этом разойдемся?

Он был уже у дверей, откуда кивнул Ханне. Может быть, это был знак признания одним ученым другого. Медсестру и полицейского в этом вмешивать смысла нет.


Фойе, Королевская больница

Нильс настоял на том, чтобы посидеть и подождать еще немножко — вдруг в нужном промежутке где-то в больнице кто-то неожиданно умер. Они просидели полчаса, не говоря друг другу ни слова. В конце концов Ханна поднялась и направилась к выходу.

82

Вокзал Санта Лючия, Венеция

Солнце над Венецией почти зашло. Томмасо стоял на вокзале и смотрел, как верхушка итальянской судебной системы поднимается на полицейский катер. Никто не умер. Человек в темных очках в конце концов снял их и скрылся в направлении Гетто.

Томмасо чувствовал себя неважно. Из носа лило, он вытер его рукой и увидел на ней кровь.

Ему с трудом удавалось удерживать равновесие. Нужно выпить чего-нибудь, посидеть несколько минут наедине с собой, чтобы никто его не видел. Флавио помахал ему рукой, возвращаясь обратно, и Томмасо поспешил скрыться. Налетел на пути на молодую целующуюся пару и пробормотал под нос извинения.

Очередь в женский туалет. Томмасо направился к мужскому, но металлическая штанга перегородила ему вход.

— Вход платный, — сказал чей-то голос за его спиной.

У Томмасо кружилась голова, пока он рыскал по карманам в поисках пары монет. Мужчина за ним всячески выказывал свое нетерпение. Томмасо наконец-то выудил три монеты. Бросил в щель пятьдесят центов. Штанга не сдвинулась с места. Мужчина за ним прошипел:

— Вход стоит восемьдесят центов!

Томмасо бросил в щель две оставшиеся монеты. На экране появилась надпись «80 центов» — и штанга скользнула в сторону.

83

Конгенс Нюторв, Копенгаген

Елка на санках. Нильс следил через запотевшее стекло за тем, как отец и сын тащат санки по тонкому слою снега. Он должен был быть сейчас в Африке, встречать в бассейне Рождество, глазеть на льва в первый день сочельника и чувствовать, как Индийский океан ласкает его подошвы. Вместо этого он чувствовал, как от пола машины Ханны поднимается холод.

— Хочешь, я поведу? — спросила она.

— Нет, все в порядке.

Красный, желтый, зеленый. Первая передача, он отпустил сцепление, и передние колеса занесло в снег. На несколько секунд он потерял контроль над машиной, но покрепче схватился за руль и выправил ее, поехал дальше. Контроль. Сейчас он чувствовал, что произойти может что угодно и он ничего не сумеет с этим поделать: его руки будут истерически дрожать, если он отпустит руль; он разрыдается, если Ханна до него дотронется. Она этого не делала, и Нильс продолжал крепко сжимать руль. Так они и ехали — по мосту через озера, вниз вдоль Королевского парка. До самой площади Конгенс Нюторв они не проронили ни слова. По площади шел Дед Мороз, за ним хвостом вилась малышня.

На Конгенс Нюторв были выставлены большие, в человеческий рост, фотографии тех мест на Земле, которые исчезают из-за климатических изменений. В машину слабо доносился голос человека с микрофоном, вещающего редкой публике: более семисот тысяч человек на Шри-Ланке живут за счет производства чая, которое вот-вот будет уничтожено засухой.

Поток машин не двигался. Прохожие брели через площадь с новогодними подарками — мимо фотографии Соломоновых островов, где местные жители живут на рыбе и кокосовых орехах на высоте два метра над уровнем моря, — и дальше, по направлению к антикварным лавкам на Бредгаде, мимо освещенных фотографий высыхающего озера Чад, без которого еще один уголок Африки превратится в пыль и песок. Машины наконец сдвинулись с места: нерешительно, словно колеблясь, как будто все водители на площади всерьез обдумывали, не выключить ли моторы, не выкинуть ли ключи и не встать ли в первые ряды борцов за спасение Соломоновых островов? Но нет, в последнюю секунду водители одумались и отправились дальше по своим делам. А если бы они замерли на месте в полной тишине, то, возможно, услышали бы, как последний кокосовый орех отрывается от ветки и шлепается в океан, вознамерившийся все поглотить. Молчание прервала Ханна:

— Куда мы движемся?

Она смотрела в окно, как будто вопрос был обращен не к Нильсу, а ко всему человечеству.

— Я не знаю.

Она взглянула на него и улыбнулась.

— Весь этот день… Прости, Ханна.

— Я все понимаю, не нужно извиняться.

— Я хочу тебя попросить о последнем одолжении.

— Да?

Он колебался.

— Я не думаю, что смогу остаться один сегодня ночью.

Он тут же откашлялся, поняв, как неверно это может быть истолковано. Как приглашение.

— Ну, то есть… — пробормотал он. — Я не имею в виду ничего…

— Нет-нет. Я понимаю.

Он поднял на нее взгляд. Да, она правда понимала.

— Ты не против? У меня хороший гостевой диван. Можем выпить бокал вина.

Она улыбнулась.

— Знаешь что? Я только сейчас поняла, что есть три вещи, которые Густав никогда не говорил: «я не знаю», «прости» и «ты не против?»

84

Силосная башня Карлсберг, Копенгаген

— Моя жена — архитектор, — сказал Нильс, когда двери лифта разъехались в стороны и их взглядам предстала квартира. Ханна ни словом не прокомментировала ее размеры, а сразу бухнулась на диван, как будто она тут жила. Другие гости всегда бывали очарованы панорамным видом из окон — но не Ханна. Может быть, она и не такое видала, подумал Нильс, откупоривая бутылку красного вина. Она же астроном, так что ей наверняка доводилось лежать где-нибудь в Андах, наблюдая, как солнце исчезает в поясе Ориона… и все такое. Вид из окон башни Карлсберг этому не чета. Он протянул ей бокал.

— Можешь курить тут, если хочешь.

Его пронзило вдруг чувство вины, как будто он изменял Катрине. Ханна уже стояла у окна.

— Меня всегда завораживало…

— Что? — спросил он, подходя поближе.

— Смотреть на город сверху, вот как здесь. Или смотреть на Европу, когда подлетаешь к ней ночью, со всеми ее огнями. Понимаешь, о чем я?

— Нет. У меня не очень-то складывается с перелетами. Она запнулась на секунду.

— Нет? Не складывается?

Она посмотрела на него так, как будто только теперь что-то поняла.

— Что ты хотела сказать?

— Огни вокруг городов очень напоминают то, как собираются огни в космосе. Когда мы смотрим на галактики, Нильс, это выглядит точно так, — она указала на далекие огоньки на горизонте. — Фантастически огромные участки из ничего — и вдруг сноп света. Жизнь. Почти как город.

Нильс не знал, что на это ответить. Он вновь наполнил их бокалы.

— Стоит, наверное, позвонить Томмасо. Спросить, удалось ли ему что-то узнать.

— Что-то? У меня нет сил еще на что-то.

— Тогда я сам позвоню. Хочу просто проверить, возьмет ли он трубку. Переведешь мне, если он ответит, хорошо?

Нильс набрал номер. Никакого ответа. Он попробовал еще раз.

— Hello? English? Is this Tommaso Di Barbara sphone?[105]

* * *

Ханна подлила себе еще вина. Из спальни доносился голос Нильса. Что это он сказал тогда? Ханна никак не могла выбросить его слова из головы. У меня не очень-то складывается с перелетами. Путешествия. Нильс закричал в спальне:

— What? Can I talk to him? I donʼt understand.[106]

Нильс прошел из спальни в ванную, она поймала его удивленный взгляд:

— Они, кажется, пытаются его найти. Я не совсем понимаю, что случилось.

Ханна последовала за ним, держа дистанцию. В ванной он снял перепачканную кровью рубашку и бросил ее на пол. Она не сводила с него глаз. Нильс повернулся к ней спиной, и хотя Ханна уже знала, что сейчас увидит, но все равно поначалу остолбенела.

— What? No? Tommaso?[107]

Он пытался выжать из разговора что-то еще, но человек на том конце провода положил трубку. Нильс стоял, опираясь на раковину обеими руками. Ханна продолжала смотреть на него во все глаза. Наконец он обернулся.

— Там… он… — Нильс заикался и запинался.

— Он умер, — сказала она.

— Откуда ты знаешь?

— Вопрос в том, почему я не поняла этого раньше.

— Раньше? В смысле?

— Нильс. Он был номер тридцать пять.

Ханна видела, что Нильс перестал понимать, о чем она говорит. Тогда она переступила порог ванной и осторожно взяла его за руку.

— Что?

— Повернись-ка, пожалуйста.

Она повернула его спиной к зеркалу. Нашла маленькое зеркальце рядом с раковиной и протянула ему.

— Смотри.

Он не сразу понял, на что она указывает. На его спине разрасталась отметина. Пока еще нечеткая, больше напоминавшая сыпь, но форма не оставляла никаких сомнений. Он уронил зеркальце, оно разбилось. Плохая примета! И бросился прочь из ванной.

— Нильс?

Но он уже захлопнул за собой дверь спальни. Она крикнула ему вслед:

— Вы сами себя нашли! Это же очевидно: никто, кроме вас двоих, не умеет слушать.

Она слышала, как он возится с чем-то за дверью.

— Никто, кроме вас двоих, не умеет слушать, — повторила она себе под нос.

Нильс распахнул дверь. Свежая рубашка, чемодан в руке. Тот самый чемодан, который он собрал давным-давно и которому все никак не везло с путешествиями. Что же, настал его час.

85

Больница дельʼАнжело, Венеция

Комиссар Моранте держал в руках телефон Томмасо.

Тяжело. Именно так ощущалась ответственность: тяжело. Ответственность, с которой ты не справился, застряла комком в легких, мешая доступу кислорода. Ее можно даже взвешивать на обычных весах, успел подумать начальник полиции, прежде чем Флавио перебил его мысли:

— Я должен был его выслушать.

Начальник взглянул на Флавио, который сидел на розовом пластмассовом больничном стуле. Они ждали, когда к ним выйдет врач, в надежде услышать ответы на свои вопросы. Томмасо нашел в туалете мертвым какой-то шведский турист. Говорят, что вопль туриста разнесся по всему вокзалу.

— Он сказал, что мы в опасности. Что кто-то в опасности, — объяснил Флавио.

— Когда?

— На вокзале. Я думал, что он болен. Вы же сказали, что он отстранен от работы.

— Я сказал? То есть это моя ошибка? Ты это хочешь сказать?!

Флавио удивленно взглянул на начальника полиции. Он никогда раньше не слышал, чтобы тот кричал.

Начальник полиции старался держать спину прямо и делать вид, что у него все под контролем, даже сорвавшись на крик. Конечно, назначат расследование, это понятно. Его допросят, он вынужден будет объяснить, почему отстранил Томмасо от работы. У него спросят, не должен ли он был внимательнее прислушиваться к тому, что говорил Томмасо. Врачи «скорой помощи» пытались реанимировать Томмасо в туалете, там они и увидели его спину. Они разрезали куртку, чтобы запустить сердце электрошоком. На спине была странная отметина, протянувшаяся от плеча до плеча, какие-то узоры под опухшей кожей.

— Она горячая, как будто только что горела, — сказал один из них.

Врач сунул голову в дверь и крикнул:

— Идите со мной!

Никто и никогда раньше не позволял себе так разговаривать с начальником полиции Венеции. Но как знать, может быть, это только репетиция того, что его вскоре ждет. Понижение. Унижение. Может быть, даже издевательские статьи в прессе.

Даже рядом со своим мертвым подчиненным, лежавшим на столе в морге, комиссар Моранте в первую очередь беспокоился о себе и своем положении.


Морг

Вход украшала одинокая гирлянда — у патологоанатомов ведь тоже скоро Рождество.

Тело Томмасо Ди Барбары лежало лицом вниз на ледяном стальном столе. И это тоже было не просто тело, а украшенное тело.

Начальник полиции шагнул ближе, рассматривая спину Томмасо.

— Что это?

— Я надеялся, что вы мне это расскажете, — ответил врач, застывший у окна в обви