Book: Тайна 'Сиракузского кодекса'



Тайна 'Сиракузского кодекса'

Джим Нисбет

«Тайна „Сиракузского кодекса“»

От автора

Самая сердечная благодарность Жан-Пьеру Делюкс, чье гостеприимство и моральная поддержка укрепили мою решимость начать работу над этой книгой.

Эммануэлю Лавуа — за то, что он «классный» парень;

Дэвиду Коепке — за то, что он такой, какой он есть;

Тому Голдвассеру, Сидни Джонс и Брюсу Ричману за своевременную экспертизу;

издателям «Пангелин пейперс», «Гэт» и «Полар», давшим первые рецензии на эту работу;

и Кэрол — за массу удовольствия.

Автор снабдил эту книгу сведениями из многих исторических книг. Он спешит заверить их уважаемых авторов, а также читателей, что ни в коем случае не собирался проявлять неуважение к этим научным трудам:

Энтони Бридж «Феодора, портрет на византийском фоне»;

Роберт Браунинг «Юстиниан и Феодора»;

Шарль Диль «Феодора, императрица Византии»;

Эдуард Гиббон «История упадка и разрушения Римской империи»;

Роберт Грейвс «Стратиг Велизарий»;

Гарольд Лэмб. «Феодора и император»;

Прокопий «Война с персами. Война с вандалами. Тайная история».

Дополнительная благодарность мистеру Бернарду Ноксу за чрезвычайно информативное предисловие к «Одиссее» в переводе Роберта Игла.

Памяти Мишель Дебрун

Но какая мучительная истина содержалась теперь в этих строках «Дневника поэта» Альфреда де Виньи, которые он прежде читал равнодушно: «Когда некто чувствует, что поражен любовью к женщине, он должен спросить себя: кто окружает ее? Что за жизнь она ведет? Все его будущее счастье в ответах на эти вопросы».

Марсель Пруст. По направлению к Свану

У приговоренных людей стесняются спрашивать, за что они приговорены; так и у очень богатых людей неловко бывает спрашивать, для чего им так много денег, отчего они так дурно распоряжаются своим богатством, отчего не бросают его, даже когда видят в нем свое несчастье: и если начинают разговор об этом, то выходит он обыкновенно стыдливый, неловкий, длинный.

Антон Чехов. Случаи из практики

Есть место, где я должен быть, но я не знаю, где оно.

Джон Борланд (1946–1994)

ЗНАКОМСТВО

I

Я впервые увидел Рени Ноулс, когда она выпадала из платья. Ярд черной ткани, держащийся на узких чернильного цвета лямочках, напоминающих спагетти, которые упорно сползали то с одного, то с другого ее плеча. Она всякий раз аккуратно водворяла ноготком непослушную ленточку на место, то есть на голое плечико, точно поправляла ремешок вентилятора. Линию загорелых округлых плеч продолжали такие же красивые руки, ниже локтей золотился, да простится мне такое сравнение, как прибитые ветром и дождем колосья, пушок. Ее коже, как и колоскам, солнце шло только на пользу. Сколько ни загорай, она, защищенная самой природой, останется золотистой и мягкой, не обгорит и не облупится. И ее животик — надо думать, тоже покрытый пушком — мог загореть до цвета темного шоколада и напоминал бы тогда, если присмотреться поближе, сумеречный ландшафт в стиле Мандельброта.[1]

В том, что она выпадала из платья, капризы лямочек винить не приходилось, женщина слишком много выпила. Помада размазана, колени подгибаются — но все равно она оставалась привлекательной. Хорошенькой, как женщина, которая следит за собой или — если судить по камню в обручальном кольце на пальце этой дамы — за которой следит некий мужчина. Однако такая внешность достается далеко не всякой. На ее лице, например, не видно было ни следа забот, которые доставляют дети, ни жесткости, которую накладывает бездетность. Дети, как говорится, заботили ее не более, чем ей того хотелось. Но другой опыт она уже успела где-то получить. В ее глазах была грусть, которая, вырвавшись в мир с этого гладкого, без морщинки лица, могла бы остановить войну и заставить расступиться воды залива.

Может быть, она и не замечала, скольких трудов стоило ей удержать платье на месте, тем более что и платья на ней было не так уж много. Результат был тщательно продуман и достигнут. Почти каждый из присутствовавших мужчин поглядывал на нее, или старался не поглядывать на нее, или застенчиво держался в сторонке, или не удерживался в сторонке, и все это походило на движение скрепок в коробочке, к которой поднесли магнит.

Для столь откровенного внимания имелась еще одна причина. Из дюжины картин, висевших на стенах, две представляли ее во всей драгоценной наготе. Я говорю «драгоценной» не только потому, что полотна сорок на шестьдесят дюймов — не маленькие картинки — были щедро оплачены, но и потому, что каждый зритель словно ощущал мазки краски, проведенные тонкой кистью по ее телу. Рамы тоже были роскошными, и не только потому, что их делал я, а еще и потому, что заказчик не поскупился на оформление. Я теперь этим зарабатываю на жизнь: багетчик, изготовитель рам для картин. Иногда — для очень дорогих полотен. Эта пара портретов, например, ушла за семьдесят пять тысяч долларов каждый. Рамы стоили по пять тысяч. Ручная резьба, чуть выщербленная, состаренная золочением по моему тайному способу, совершенно кватроченто — и хватит этой лапши на уши. Занимаясь отделкой, я заинтересовался прекрасной моделью. И вот она собственной персоной.

Когда она предстала перед нами, я платил свою долю комплиментов Джону Пленти, художнику, которому и посвящался вернисаж. Джона, понятно, обступило немало народу: меценаты, владельцы картин, одолженных для выставки, друзья, парочка торговцев.

Она только и сказала: «Джон», разом заглушив светское пустословие. Круг гостей распался. Он, тоже пьяный на свой царственный манер, уставился на нее. Может, кому и показалось, что глаза его разок мигнули, но теперь они просто светились: два штормовых фонаря на борту его разума, среди алкогольного моря.

Я довольно давно знаком с Пленти. Вопреки негласным правилам общества, в котором ему теперь приходилось вращаться, несмотря на цены, за которые уходили его работы, и на ложи в опере, в которых ему приходилось отсиживать положенные часы, он оставался надежным клиентом. Когда женщина в крошечном черном платьице назвала его по имени, он машинально обернулся, словно согретый теплом ее голоса. Но, когда их глаза встретились, что-то пошло не так. Накрыв своей медвежьей лапой ее тонкое плечо, Джон неловко оттеснил ее в сторону, они обменялись парой фраз, а потом она вырвалась. Джон смотрел ей вслед. На его лице странно смешались желание и покорность.

Герли Ренквист, владелица галереи, вплыла в круг, заслонив своим объемистым телом предмет, отвлекший художника. Проделано это было профессионально. Пленти, продолжая оглядываться, послушно отправился за ней знакомиться с мистером Кааном из Беверли-Хиллз, представлявшим «рынок».

Группка людей распалась. Женщина в черном сарафанчике осталась передо мной.

Мне стало любопытно.

— Идем! — вдруг сказала она, взяла меня под руку и направила к широкой стеклянной двери. — Смотри, какой вид. Разве тебя не тянет туда прыгнуть?

В ее голосе звучал вызов, который превращал вопрос в подначку. В этом была такая непосредственность!

Вид, что и говорить, был хорош. Если бы кому удалось закрепить резиновый жгут на двойных башнях моста Золотые Ворота, из такой рогатки он сумел бы запулить солнце в самый Нью-Йорк. А так солнце купалось в трепещущей атмосфере волшебного вечернего часа, как шарик, медленно тонущий и глицерине, и цвет его косых лучей становился гуще, — настоящая мечта кинооператора. Предпоследние лучи превратили хрусталь на серебряных подносах в друзы высоких кристаллов. Пейзаж и манил, и отвращал, словно какой-нибудь грот «мерцбау».[2]

Сложная механика светской вечеринки с коктейлями в приглушенном аккомпанементе болтовни напоминала гирлянду хрустальных колокольчиков, отполированных пергаментом с жемчужной крошкой, тихонько позванивающих вразнобой. Может, я и преувеличиваю, но сейчас, оглядываясь назад, ясно представляю тот миг как грань между нашим миром и миром не просто иным, а следующим.

По стеклянным, а не пластиковым подставкам для графинов и по приглушенным голосам понятно было, что этот вернисаж — из фешенебельных. На таких мероприятиях среди тихих переговоров почти всегда выпадает момент внезапной тишины, поднимающейся и спадающей волной молчания между вторым и третьим коктейлем. Женщина в черном выглядела и вела себя так, будто начала пить еще утром и занималась этим весь день. Теперь, сильно разогревшись, она проявляла лишь два желания: избавиться от платья и нырнуть в закат.

Ее кожа, там, где она касалась моей, была теплее воздуха в комнате, и от нее исходил запах каких-то ночных цветов. Я спросил, как ее зовут.

— Рени.

Она крепче сжала мою руку и как бы в задумчивости повторила свое имя, забыв поинтересоваться моим. Даже на каблуках она была двумя-тремя дюймами ниже меня, так что я невольно чувствовал запах ее волос: лаванды, табака и джина с лаймом; новой обивки, электронных сплавов — запах другого мира.

Всякому мужчине приятно, когда женщина держит его за руку, даже если эта женщина понятия не имеет, кто он такой, — на секунду ему позволено, даже не сознавая того, ошибиться, проникшись к ней доверием. Она, если ей вздумается, может нанести боковой удар глазами, но и руки вполне достаточно.

— Если не разобьешься при падении, можно доплыть до Японии и совершить сеппуку.

Она, словно бы про себя, добавила:

— «Ку» — живот, «сеппу» — резать. Я смотрела в словаре.

И повысив немного голос, продолжала:

— Если, конечно, вас не утянет в глубину гигантский спрут. Тогда вы не успеете и…

— Кстати, о суши, — перебил я, глядя в окно. — В джапантауне есть одни ресторанчик. Может, вы его знаете? Шеф готовит за крепостной стеной барной стойки, окруженной рвом.

Она промолчала.

— Они там ставят блюдца на маленькие баржи и спускают на воду, — указательным пальцем свободной руки я нарисовал в воздухе кружок.

Она крепче сжала мне руку.

— Гости вылавливают те блюда, какие им по вкусу. А я, будучи почетным членом клуба под названием «Не суши ли заканчивают пищевую цепочку там, где тяжелые металлы, поднимаясь, встречаются с фекальным илом?» — я содрогнулся, — в этом местечке могу искренне насладиться темным пивом «Саппоро». Пены полкружки, зато чистейшее вегетарианское блюдо. Я сижу с пенными усами на верхней губе и наслаждаюсь зрелищем пурпурных гонад морских ежей, что избавляет меня от необходимости оплачивать их проход в мой аппендикс.

Она поморщилась, но все же не сдержала смешка.

— Печень, — заключил я, — совсем другое дело. Необходимый орган. Никогда не помешает иметь запасную печень между собой и концом пищевой цепочки. Две печенки лучше, чем одна печенка, — вот главный довод против вегетарианства. А потому не позволите ли угостить вас где-нибудь бифштексом?

Она подняла глаза на меня, как раз тогда, когда я взглянул на нее. В ее глазах не было и намека на мысль, что я сумасшедший. Мало того, что они оказались цвета голубоватого перламутра, каким иногда инкрустируют гитары — не такие глаза ожидаешь увидеть на загорелом дотемна лице, — так в них еще стояли слезы. Слабая улыбка успела удержать ее от истерики.

— Судя по вашему виду, он пойдет вам на пользу, — добавил я.

— Терпеть не могу суши, — выдавила она, едва сдерживая слезы.

— Суши — еще не конец света, — поспешно заверил я, с трудом сохраняя в голосе легкость, похищенную головокружительной глубиной этих глаз. — Вот телевидение — это да. Но в преддверии конца света нет ничего лучше ломтя оленины с острой горчицей на свежем сухарике и терпкого каберне. Хотя, — продолжал я, указывая на вид за окном, — лучше, пожалуй, выйти не через окно, а через дверь.

Она повисла на моем локте так, что стало ясно: преодолеть следующие несколько шагов — скажем, от одного фонарного столба до другого — она может только по инерции.

— Может, вам стоило потренироваться с этим нарядом дома, прежде чем появляться в нем на вечеринках, — посоветовал я, взяв на себя смелость деликатно, кончиками пальцев, вернуть ей на плечо соскользнувшую бретельку. — Тогда незнакомые мужчины перестали бы к вам приставать.

В сиянии ее кожи можно было купаться. Я не шучу — и не думаю, что эффект этот был искусственным. Просто поразительно, что способны сотворить немного денег и времени, пляж, и солнце, и хорошее кокосовое масло, не говоря уже о природной красоте. Эти мысли вывели меня к первой, которая пришла мне в голову, едва я увидел ее громко смеющейся над словами какого-то шута в смокинге: смеющейся откровенно для того, чтобы его сплавить. Цепь моих мыслей по восходящей была такова: «Она красива»; «Нет, она очень красива» и «Да, она мне не по карману».

— Всем им нужно одно, — сказала она.

Пока я старался избавиться от своих мыслей, мимо нас прошел сын владелицы галереи, и она вдруг заявила, что при всей ее «любви» к суши, она не раз бывала в том ресторанчике, обычно по случаю кинофестивалей. Она с сожалением добавила, что знает в Сент-Джоне суши-бар еще лучше.

— Сент-Джон? — осведомился я. — Это речной поселок близ Бениции?

Послав мне взгляд благодарности, почти осушивший ее глаза, она ледяным тоном поправила:

— Сент-Джон — столица Антигуа, острова Антигуа с населением семьдесят две тысячи человек, — и добавила, что там, в отличие от джапантауна, подают отличные пончики.

Сын миссис Ренквист прошел мимо.

— Отменная великосветская колкость от девушки, у которой еще слезинки на глазах не просохли, — буркнул я. — Так к чему это вы? Способны кусаться и во сне? Или зубки у вас не такие острые, как язычок?

Она прижала два пальца к моим губам, совершенно поразив меня этим жестом. Искренне и с немалой горячностью проговорила:

— Если я вцеплюсь в вас зубами, вам уже не вырваться.

И это было сказано с такой нежностью, что я заткнулся.

Она поймала меня на том, что я судил ее по компании, в которой она оказалась. Но Джон Пленти по крайней мере не малевал халтуру, выражающую безграничное одиночество, между утренним кофе по-ирландски и полуденным аперитивом, за которым с мукой рождал названия вроде «Бесконечная лихорадка» или «Пляж грусти». И я, между прочим, для таких полотен рам не делал — во всяком случае, в последнее время.

Я поймал ее ладонь.

Она потянула меня куда-то. Я полагал, что потратил достаточно времени на флирт, который завел, только чтобы ее успокоить. И чувствовал скорее уверенность, нежели сомнение, что скорее не нуждаюсь, чем нуждаюсь в ее обществе. Всегда полезно предугадать измену своим убеждениям, даже если падение уже свершилось.

В дальнем конце зала миссис Ренквист постучала ножом о бокал для шампанского, чтобы привлечь внимание собравшихся и обеспечить паузу в вечеринке. Рени, словно проснувшись, стряхнула свой позор. Она отодвинулась от меня, разместила на плечах бретельки и поблагодарила меня так холодно, будто это я их сдвинул, что было черной неблагодарностью, после чего пробормотала что-то еще. Я не расслышал. Но она была так пьяна, что, дабы держаться прямо, ей пришлось широко расставить ноги, отчего черная юбочка, изначально весьма узкая, подтянулась вверх по загорелым бедрам, освещенным последними лучами солнца, снизошедшими в этот вечер на Западное побережье.

И здесь пушок — подумал я и смутился. Пушок младенческого личика, но не на младенце… Что понадобилось Ясону в Колхиде? А может, я спутал историю. Но не успел я разложить все по полочкам, как Рени села на пол.

Это тоже надо было видеть, и я не стану этого описывать, полагаясь на воображение читателя и не находя удовольствия в унижении женщины. Она была пьяна. Мы все это понимали. Но при этом она была хороша, а эти два свойства практически непримиримы. Что мы способны простить близкому другу и никогда не прощаем случайно увиденному незнакомцу… Вот такой она и была. Жизнь кончена, помада размазана, тонкий след карандаша для подводки век тянется по щеке вслед за единственной слезинкой.

Собравшиеся старательно ничего не замечали. Однако сын миссис Ренквист, по имени Джеральд, заботливый гомосексуалист в чудном смокинге, тут же принялся нашептывать Рени, что не стоит показывать так много ради столь мизерного результата. Он ласково журил ее, поднимая на ноги, но прежде, чем он или Рени успели овладеть положением, Рени не сдержала всхлипа, прозвучавшего неподдельно трагически. И тут до меня дошло, что она чем-то очень напугана.

Джеральд бережно поднимал ее и случайно встретил мой взгляд. Мы немного знали друг друга. Я не видел повода для осуждения. Может, он пожалел ее, или эта сцена повторялась не в первый раз: не настолько часто, чтобы совсем наскучить, но достаточно, чтобы, не проявляя неуместной стыдливости, постараться все же прикрыть ее срам от свидетелей. Так или иначе, он пытался помочь. Скандал в галерее был ему не с руки, а, с другой стороны, он и так потратил немало сил, устраивая все мероприятие, угощение, парковку и бог весть что еще, и забота о подвыпивших дамах была не главной его заботой в то время, когда его матушка торговала картинами. Он заворковал — утешительно, сколько я мог разобрать, и до моих ушей долетело несколько слов.



— Ну-ну, милая. Ты, главное, отдай мне ключи. Остальное уладится. Ключи, милая. Вот умница. Все будет хорошо…

Я огляделся.

К нам были обращены в основном спины — посетители добросовестно внимали речи хозяйки, посвященной возвышенной отверженности гения.

— …И слава Богу, который еще посылает нам художников, подобных Джону Пленти, достаточно отважных и одаренных, чтобы пойти на риск передать раскол…

И дальше в том же духе. До сих пор мы по большей части считали его просто талантливым.

Джеральд выпроводил Рени в кухню, и я пошел за ними. Здесь все блестело светлым металлом и кафелем, и все здесь предназначалось для самого технологичного приготовления пищи. Какие-то люди в белых куртках расставляли батареи бокалов шампанского, готовясь к следующему тосту, который будет, когда миссис Ренквист ослабит хватку на чековой книжке. Семьдесят пять штук — недурной кусок пирога, а Джон Пленти любил жить на широкую ногу. Но картина по такой цене может долго сиять на стене галереи в гордом одиночестве.

У самой двери нашелся стул. Джеральд усадил на него Рени, устроив так, чтобы ежеминутно пробегающие туда-сюда официанты ее не беспокоили. Он попросил меня подержать ее, пока он раздобудет воду, кофе и аспирин. Едва он отвернулся, Рени ловко стянула один бокал с проносящегося мимо подноса и опрокинула его в себя. Отрезвляющее зрелище. Джеральд вернулся, как раз когда я вынимал из ее руки опустевший бокал, и только тут он впервые выдал, как натянуты у него нервы, притопнув ногой, словно хотел стряхнуть ползущую по его штанине божью коровку.

Я посоветовал ему не беспокоиться: у меня завтра напряженный день и я все равно собирался уходить. Я с огромным удовольствием доставлю ее домой.

II

Джеральд даже не спросил, знаком ли я с ней, но его лицо выразило огромное облегчение. Так хамелеон на глазах меняет серо-зеленый окрас на кобальтовый. Только уголки воротничка у него вздрагивали. Покончив с этим неприглядным эпизодом, он мысленно уже вернулся к основному занятию — помогать матери продавать пьяным гостям картины.

Узкая черная ленточка опять обвила трицепс — кольцо Мебиуса, нарисованное модным штрихом на теле, но теперь стал виден и верхний шов корсажа — тоже цвета загара. Джеральд проявил изысканную тактичность, восстановив статус-кво словно бы не коснувшись кожи, но в его жесте была еще и нежность.

Представитель фирмы, обслуживавшей банкет, принес накидку Рени, и Джеральд помог ей завернуться в этот жакетик без рукавов, который не согрел бы и собачонку чихуахуа. Затем он освободил меня от ее сумочки и отыскал в ней ключи от машины, допустив легкое движение одной брови в припадке чувствительности, когда его пальцы нащупали полупустую бутылку джина.

К этому времени веки Рени были приспущены, как флаги на мачтах.

— Месяц назад, — доверительно поведал мне Джеральд, показывая ее ключи, — мы вызвали такси, чтобы доставить миссис Ноулс домой после шумного ужина в Пострио. Но мы упустили из вида, — распевно продолжал он — забрать у нее ключи.

Он пригнулся к Рени, позвенел связкой ключей у нее перед носом.

— Да-да, мы забыли забрать эти гадкие старые ключи.

И он выпрямился, изобразив всем видом суровость.

— Думаете, попав домой, наша маленькая ведьмочка отправилась в постельку? Как бы не так! Она всучила таксисту двадцатку и велела подождать ее возвращения. Дома она заглотила пару стаканчиков… чего там? — водки или шнапса, или… — он склонился к ней, — граппы?

— Героина, — пробормотала Рени, глаза у которой совсем слипались.

— Охотно верю, — фыркнул Джеральд и выпрямился. — А болван-таксист послушно отвез ее обратно в Пострио. Болван-лакей подогнал ей машину со всем почтением, не сомневаюсь, учитывая, сколько она дала ему чаевых, но эта почтительность стоила ему места. Она проехала целых десять кварталов, прежде чем разбила машину, врезавшись в задний бампер пустого школьного автобуса, припаркованного на Гроув-стрит.

Джеральд погрозил пальцем:

— Прямо перед Дэвис-Холлом, как раз в антракте, на глазах у двух-трех сотен известных в свете лиц, куривших сигареты футах в сорока на другой стороне улицы. Все гадали, как ей удалось так далеко заехать.

Рени звонко щелкнула пальцами, как собака щелкает зубами на надоедливую муху. Но Джеральд уже заканчивал выступление и со значением тронул меня за рукав.

— Полиция была тут как тут, и полицейские с доброй половиной друзей Рени — с курящей половиной — видели, как она выбирается из обломков, пьяная и неуместная, как Трумен Капоте на похоронах Бобби Кеннеди. Представляете?

Он отцепил от связки ключ зажигания и контроль сигнализации и показал ей.

— Каков бы ни был вопрос — напившись, его не решишь.

Рейн потянулась за ключами с тем же проворством, с каким облегчила поднос с шампанским, но Джеральд легко отдернул их и мрачно усмехнулся.

— Героин… Неплохая мысль. Он мог бы поумерить вашу активность.

Два ключа он опустил себе в карман, а остальные вернул в сумочку, которую отдал мне.

— Когда доставите ее домой, — попросил он, — скажите мужу, что ключи от машины я пришлю утром.

«А! — подумал я. — Еще и муж…»

— Я бы их отдал и вам, — мрачно добавил Джеральд, — но без них вы будете не столь беззащитны перед щупальцами ее коварства.

— Опять всплывают головоногие, — заметил я.

Джеральд не пропустил удар.

— Как правило, они держатся на большой глубине, — угрюмо кивнул он, — где им и место.

Мы, подпирая с двух сторон, направили Рени между стальными столами, вымощенными подносами с рулетиками из дыни, завернутыми в ветчину и фигурными паштетами — глазки из маслин и ресницы из петрушки, — мимо беззвучно поворачивающейся переносной телекамеры к служебному выходу из кухни. Джеральд назвал адрес на дальнем конце Бродвея, чуть восточнее Президио. Он вежливо подчеркнул, что желательно проводить Рени до самой двери и сдать на руки мужу или дворецкому, и закрыл за нами дверь раньше, чем мы спустились с порога. Он откровенно радовался, что избавился от Рени Ноулс.

Забрасывая ее сумочку на пассажирское место, я думал, что она за неделю, пожалуй, посещает три-четыре таких приема или вечеринки. Чтобы, так пьянствуя, сохранить потрясающую фигуру, надо не жалеть себя в гимнастическом зале. Ни одной лишней унции, как я заметил, усаживая ее в кабине, и к тому же теплая. Крошечная искорка энергии, быть может порочной энергии, мечущейся в поисках полезного, осмысленного или хотя бы поглощающего занятия, которому могла бы отдать силу нервов, а может, и разума. Пьяная, растрепанная, засыпающая, она еще горела. Фургон завелся. Счастливый случай приходит, когда ему вздумается. На полпути она постучала ноготком в окно, указывая на черный «БМВ», из тех грозных пантер с тонированными стеклами, турбонаддувом, низкопрофильной резиной и антенной, помимо других функций имевшей выход на джи-пи-эс. Машина на вид была новехонькой.

— Совсем как моя, — с отчаянием проговорила Рени. — Только, — она обернулась ко мне, — у моей сзади наклейка. Знаешь, что на ней? «Когда я в тебя врежусь, взгляни на меня».

Она рассмеялась.

Я старался вести машину, но все равно поглядывал на нее.

— Маленький голубой значок. Вот такой.

Она сложила треугольником большие и указательные пальцы.

— Ясно, — сказал я.

Она обернулась посмотреть в заднее окно.

— Нравится тебе моя машина?

— Вы, кажется, сказали, это не ваша.

Она обернулась и положила руку мне на плечо:

— Прошу прошения?

Я объехал ряд машин и вежливо вывернулся.

— Ключи у Джеральда. Вы же видели, он их забрал. Получите свою машину утром, когда будете в состоянии ее вести.

Она меня не слушала.

— Нет, не завтра, а сейчас. И куда-нибудь подальше. На Тахо — или в Рино. А как насчет Малибу? Палм-Спрингс?

— Отлично, — я не хотел ее раздражать. — Но давайте подождем, чтобы все фары смотрели в одну сторону. А сегодня обойдемся пикапом. Представьте, какое небывалое переживание!

Она моргнула, прижалась спиной к пассажирской дверце и стала меня рассматривать.

— Ты думаешь? Правда?

— Может, это напомнит вам студенческие годы.

— Студенческие… — она громко расхохоталась. Слишком громко. — Студентка!

— Ваш приятель не водил пикап? Вы начали прямо с «БМВ»?

— Мне было четырнадцать, — выкрикнула она. — Четырнадцать сраных лет!..

И замолчала.

— Студентка… — Она запахнула на груди жакетик. — Какого черта тебя занесло в такую компанию?

Машина вздрогнула, переехав канавку, отделявшую стоянку от улицы. Радио — оно у меня работает самопроизвольно — заиграло «Не уноси свою любовь» в исполнении Джона Колтрейна.

— Джон Пленти — мой друг и клиент, — объяснил я, уменьшив звук. — Вот я и заглянул к нему.

Она промолчала.

— Художник, знаете? Тот парень, что написал все эти картины.

Молчание. Я взглянул на нее.

— На стенах висели картины.

Она безмолвно наблюдала за мной.

— Там ведь вы на двух полотнах?

Нет ответа.

— Словом, — я пожал плечами, — я делал для них рамы.

Она сказала:

— Так это вы тот парень.

Я не знал, как это понимать, но предпочел услышать в тоне пренебрежение и замолк. Через пару минут молчания она потрогала дырку в виниловой приборной доске и спросила:

— Сколько же он у вас наездил?

— Девяносто две тысячи миль, — похвастался я, глядя на одометр, — и еще девятьсот две. Восемь лет назад я заплатил за него шестьсот долларов. И с тех пор ни одной гайки не поменял. Высокооктановый бензин, регулярная смена масла и фильтров, да еще на автострадах время от времени надо прожигать нагар.

Я погладил приборный щиток.

— Надежная лошадка.

— Шестьсот долларов!

Она была так потрясена, словно я сообщил ей, что свет звезды в поясе Ориона начал свой путь к Земле в год рождения Христа.

— Если подумать, — задумчиво протянул я, подъезжая к перекрестку, — вы, верно, за свой «БМВ» в месяц столько выплачиваете.

— Выплачиваю? — Она развернула зеркальце заднего вида, чтобы видеть себя. — Я расплатилась наличными.

Небрежно пригладив волосы, она опустилась на место.

— Однажды, — пригрозил я, поправляя зеркальце, — щупальца гигантского спрута проломят мостовую и…

— …приготовят суши из высшего общества, — рассмеялась Рени.

— За тот, что разбили, вы тоже расплатились наличными?

— Вот болтливый педераст! — огрызнулась она. — Конечно, расплатилась.

Рассматривая меня, она проговорила:

— По правде сказать, я думаю, человек, который восемь лет держится одной дребезжащей таратайки, мог бы остаться верным и женщине.

— Откуда вы взяли, что это не так?

— Вы нарываетесь на неприятности.

— С какой стати предлагать свою помощь значит нарваться на неприятности?

— А с той, что вы это сделали, чтобы произвести впечатление.

Я не собирался сворачивать к улице Ломбард, но зачем-то свернул.

— Вы и сами этим занимаетесь.

— То есть?

— На меня вы произвели впечатление. Впрочем, как и на всех остальных.

— Ха! Этим типам до меня дела — как до крысиного хвоста, им, между прочим, ни до кого дела нет. Они только рады, что от меня избавились. И все. Делу конец.

Я посмотрел на нее. Она сидела в самом дальнем от меня углу, забившись между сиденьем и дверцей, и следила за мной. Полосы света проходили по ее лицу, но глаза оставались в тени.

— Я думал, вы пьяны.

— Может, и была пьяна. А ты не был. Вполне мог бы остаться. Как знать, может, купил бы картину.

Я усмехнулся и отвел глаза, тут же обнаружив, что пропустил поворот на Давизадеро.

— У меня нет свободного места на стене.

— Все, конечно, заклеено снимками твоей матушки.

— Не забывайте и о сестре.

— Знаете, там были мои портреты.

— Я заметил, что они проданы.

— Они и не выставлялись на продажу. Их писали с меня, и принадлежат они мне.

— Так их написали с натуры? — Я ощутил легкое разочарование. Не прошло и пяти минут, как я сказал ей, что делал для них рамы. — Вы для них позировали?

— Да.

— Не верю. Пленти мог бы добиться лучшего сходства, используя воображение.

Она хихикнула.

— Наоборот, это было поучительно. А что ты имеешь в виду? — едко спросила она. — Это прекрасные портреты…

— Я думал, что знаю Джона Пленти.

— Ничего ты о нем не знаешь.

Тон стал еще резче.

Я взглянул на нее. Она ответила гневным взглядом.

На Бордерике включился зеленый сигнал, и я свернул налево.

— Бродвей у Бэйкер? — спросил я ее, чувствуя, как мое терпение иссякает.

Она не ответила. У ворот Президио я повернул к Лиону, и мы оказались позади сорок первого автобуса. Впрочем, у Юнион он свернул на восток, а я повернул на следующем перекрестие, по Грин. Мы выехали на крутизну Кау-Халлоу, миновали старое российское консульство, в котором теперь горел всего один огонек в окне третьего этажа. Свернули вправо на Давизадеро и съехали с холма на Бродвей, по которому я двинулся направо. Через полтора квартала она указала подъездную дорожку к дому, чуточку меньше ангара для дирижабля, зато гораздо красивее.

— Слушай, — вдруг заговорила она, неподвижно уставившись на дом. — Может, зайдешь, выпьем на посошок?

Я удивился.

— Мой муж будет очень благодарен, что ты доставил меня домой, — добавила она.

— Муж!.. — повторил я.

— Благодарный, — напомнила она.

— Может, как-нибудь в другой…

— Пожалуйста! — она опустила ладонь мне на запястье. — Я вела себя очень грубо.

Я перевел взгляд с большого дома на нее.

— Нет ли у тебя сестры?

Она улыбнулась.

— В парке под кипарисом.

Это был большой кипарис примерно на середине ряда деревьев, окаймляющих дорожку. Опадающие с ветвей иголки не оставляли лежать в покое: кто-то приходил раз в неделю, чтобы смести их куда-то и уделить немало времени остальным частям сада. Я за тридцать ярдов ощущал ночной запах жасмина, скрывавшего восточный угол трехэтажного здания. Перед западным углом высоким взрывом застыла бугенвилея.

Мне в это время следовало бы зевать, или перелистывать «желтые страницы» в поисках нового парикмахера, или разравнивать землю в любимом гробу, готовясь к долгому дневному сну — все что угодно, только не сидеть в машине перед богатой виллой с женой ее хозяина. Но грузовичок сам выбрал место для стоянки — он это умеет, что может быть естественней? — и мне осталось только заглушить мотор. Теперь стало так тихо, что слышно было, как плавает туман в ветвях кипариса, искавших зноя пустыни в сотнях миль от моря, посылавшего на место восходящих слоев воздуха холодный морской бриз по сухим руслам и каньонам. Что может быть естественней? Я вдруг ощутил аромат цветов на клумбах и горячий запах моторного масла, выступающего из-под сальника. Меня будоражило и злило это врожденное коварное предчувствие, которое растягивает такие минуты, заставляя задыхаться и вздрагивать на краю неизвестности. Но одиночкам известно, как это бывает. Начинаешь чувствовать себя одиноким.

Я потянулся к дверной ручке.

— Подожди.

Я взглянул на нее.

Она притянула меня к себе. Следующее, что я помню — моя голова у нее на коленях, и она меня целует.

Не так легко было теперь сесть прямо. Признаю, я обдумывал возможность задержаться, но у меня не осталось даже времени признаться себе, что я собирался задержаться именно ради такого мгновения, которое казалось мне неизбежной ошибкой для этой красотки, с ее инстинктами, с ее чувствами, с ее умением находить слова, ради одного мгновения в пропахшей горелым маслом кабине одиннадцатилетнего грузовичка, который мог напомнить, а мог и не напомнить ей парня, с которым она встречалась в колледже… Кого я дурачу?

Она застала меня врасплох, растерянный, я никак не мог решить: выключить мотор или пожелать ей доброй ночи. Я мог бы не удивляться — выбора у меня не было, и предугадать я этого не мог. Она уже сосала кровь из моей нижней губы, а я еще не понял, что меня укусило, еще не понял, что бретелька совсем сползла с одного плеча, еще не понял, что в моих губах уже не язык ее, а сосок груди. Лишь крыша кабины препятствовала ее вознесению наискось вверх, как ледниковой морены из шелка и плоти, не женщина — геологическое образование, и одежда — не более как обломочный материал, зажатый между нами. В темноте ее грудь скользила над моим лицом, кровь с губы размазалась на ореоле соска. Она застонала. Слишком рано, подумалось мне, потому что даже такому запасу потенции, какой скопился во мне, нужно время, чтобы перейти в кинетическую энергию. Хотя я вовсе не прочь был попытаться. Она опустилась так же молниеносно и неуловимо, как вознеслась, и, не дав мне времени воспротивиться ускорению, уже отстегнула четыре-пять пуговиц ниже пряжки моего пояса и властно распахнула полотнище своей любовной палатки, окутав меня с яростным требовательным криком, полным жадной страсти и торжества. Так что когда я поймал ее запястья, в то время как пальцы обеих рук ее уже держали меня — меня было уже очень легко удержать. Признаюсь — тронь одиночку руками и одиночка не замедлит с ответом: кто этого не знает? Кто на это не рассчитывает? Кто не пользуется этим, когда надо? В мире так мало вещей, на которые можно уверенно рассчитывать. Она искренне изумилась, когда я обхватил ее запястья, сдержав движения пальцев, отвел ее руки ей же за спину и сказал:



— Нет. Перестань. Пожалуйста.

Жажда придала ей силы. Когда каждую ночь пьешь, а каждый день нагрузками выгоняешь из себя спиртное, и потом все это сливается в затянувшемся отчаянии, отчаяние придает силу. Моя же сила, наоборот, шла на убыль. У нее была чудная кожа и чудесный запах — красота, грех, уголок ада, куда я так редко попадал, запах сигареты и духов, тальковой присыпки и пота, и шардонне, и загорелой кожи. И мне хотелось накрыть ее губы своими губами. А я вместо этого прошептал:

— Я этим больше не занимаюсь.

— Чем не занимаешься? — задыхаясь, сипло спросила она. — Ты ничего и не делаешь. И не надо тебе ничего делать. Я сделаю все. Ты просто расслабься и получай удовольствие.

И она снова шевельнула ладонями. Она была сильна. Я был слаб. Вцепившись в ее запястья, я направил ее ладони к своим бедрам. Она погладила их и кольнула ноготками. Она заглянула мне в глаза:

— Ты меня не хочешь?

Ее глаза блестели, и форма их была почти миндалевидной, чего я прежде не заметил. Волосы у нее на висках сходили на нет к ушам, открывая щеки, и если мой язык произнес «нет», то все тело говорило совсем другое.

— Ох ты, — шептала она, не отпуская моего взгляда.

В конце концов, она была женщина. Я был мужчина. Это знали мы оба. Она взяла губами кончик моего носа и коснулась его копчиком языка.

— Нет, — шепнул я, стараясь не фыркнуть и не чихнуть. — Я учусь вести себя хорошо. Я уже давно живу.

— Вести себя хорошо, — сказала она, — начинают в гораздо, гораздо более преклонном возрасте.

— Я бы целиком и полностью согласился — раньше. Теперь слишком поздно.

— Теперь есть теперь, — яростно шепнула она и заставила меня переместить ее ладони к другому месту. — Тебе нравится моя грудь?

— Речь не о том, нравится или не нравится, — сказал я, глядя на ее грудь, которая оказалась в моих ладонях, повинующихся ее рукам. Платье уже исчезло. — Это не…

Она резко выдернула одну руку из моей хватки и представила одну грудь мне на рассмотрение, поместив ее между кончиком моего носа и глазами.

— Ты не считаешь, что они маловаты?

— Господи, Рени…

Лучше бы я не открывал рта. Произнесите вслух ее имя, и вы поймете почему. Она вставила сосок мне в рот, словно грудному младенцу.

— Вот так, — прошептала она.

Мне вдруг стало так спокойно, уютно, я так ясно видел цель, так расслабился, был так полон собой, так стремился к движению, так необходим был, как…

Что? Сила природы? Разверзшиеся хляби? Потеря инстинкта самосохранения? Можно сказать что угодно, лишь бы не говорить о главном, а главное было — что я держал губами ее грудь, и ширинка у меня была расстегнута, и она, маленькая и гибкая, умудрилась как-то втиснуться между мной и рулевой колонкой, оседлав мои колени. И если прежде ее отчаяние отталкивало, то теперь оно сделало ее притягательной, как земной шар. И ее дыхание стало тяжелым, она прильнула ко мне всем телом. Одной рукой она захватила в горсть мои волосы, а другой держалась за баранку руля. Я дотянулся мимо ее бедра до регулировки сидения, и оно отъехало от руля, насколько позволяла конструкция.

Это была война, и она длилась долго. Многое умерло. В какой-то момент я встревожился. Что тревожило меня все больше по мере продолжения опыта — так это как мы подходили друг другу. Мы оба не сказали ни слова. Жеста, прикосновения, взгляда, хотя бы и в полутьме, хватило бы, чтобы составить антологию виньеток, альбом желания. Толчком бедер она встретила меня так, как я всегда мечтал, чтобы меня встречали, хотя только сейчас осознал свою мечту. Как она направляла меня рукой, как моя ладонь охватывала основание ее спины, как ее большой палец оставлял синячки вдоль моего бедра: пятнышко, пятнышко, пятнышко… это было необыкновенно. Крошечное платьице превратилось в облачко, тщетно старающееся закрыть луну. Каждое движение, касание, знак, шепот собирались к вершине нашего заговора, и единственное, что я упустил, шепнув ей в ухо «Рени», — было счастье услышать в ответ свое имя. Но она его не знала.

III

— Почему бы тебе не зайти познакомиться с моим мужем?

— Что, хочешь поставить нас рядом для сравнения?

— Это ты зря сказал.

Я буркнул:

— Нервы у меня не стальные. С какой стати мне бы захотелось с ним знакомиться? И с другой стороны, зачем бы ему знакомиться со мной? Разве что ему нравится, когда ему тычут в лицо твои прегрешения?

Она слизнула копчиком языка струйку пота у меня под ухом.

— Ты так уверен, что у него есть лицо?

Я пальцем нажал ей на кончик носа:

— Нельзя ли оставить это между нами? — Я глянул на дом. — Сдается мне, у хозяина этого здания должно быть лицо.

— А если ты ошибаешься?

— Я? Ошибаюсь?!

Ее глаза в полутьме блестели. Легкая припухлость подчеркивала линию губ.

— Нет, — сказала она, — пока что нет.

— Сдаюсь, — сказал я.

Она накрыла пальцами мои губы, я гладил ее по волосам и с некоторым удивлением смотрел, как движется, словно сама собой, моя рука.

И она так же разглядывала меня.

— Нет-нет, — сказала она очень тихо, — это я сдаюсь.

Теперь по обычаю наступало время для постельных разговоров — об ожидаемом прибавлении в семействе, о странной фразе племянницы на семейном обеде, заодно пара атомных секретов — все так естественно, так беззаботно, как течет по равнине река. Но мы-то были незнакомы. Все, что мы друг о друге узнали, была наша чувственность, да еще факт, что дома ее ждет муж.

— А тебя не ждет?

— Никогда не замечал в себе особой потребности иметь мужа.

— Какая щепетильность!

— О, — заметил я, оглядывая грузовичок, — я бы не стал заходить так далеко.

Она придвинулась ко мне, я и мгновенно отозвался на ее движение.

— Если мы станем продолжать в том же духе…

— То…

— Кто-то из нас непременно нажмет гудок.

— У этого драндулета есть гудок?

Мы, словно двое детей, спрятались в кустах, подглядывая смешной и странный мир взрослых из-за занавеси листвы и делая вид, будто не замечаем, что держимся за руки. Восхитительная, призрачная близость. Слишком взрослая игра в слишком упрощенном отражении. Я мог бы сидеть дома, «надежно и безопасно устроившись перед телевизором», — если бы у меня был телевизор. Мне вспомнилась карикатура на ту же тему: английский поэт Том Рейворт изобразил надежный и безопасный сейф, скосивший свой цифровой замок к включенному телевизору. Точь-в-точь. Видите ли, наши чувства заперты в сейф, а ключ к замку потерян. Сказать по правде, я для этого не нуждался в телевизоре. В 1950 году Жак Эллюль писал: «Радио, и еще более телевидение запирает индивидуума в гулкой механической вселенной, где он остается одни». Эта мысль даже тогда была слишком очевидной. Я жил иначе. Смотрите на это как на епитимью — за два-три года без телевизора получаешь такую ночь, как эта.

Она взяла мою ладонь, положила ее на середину руля за своей спиной и накрыла своей ладонью. Легчайший нажим включил бы гудок. Она сцепилась со мной взглядом. Она прижалась ко мне. Из ее влажных полуоткрытых губ вырвался нежданный вздох.

— Не надо, — предложил я. — Не надо этого портить.

— Ох, милый, — сказала она. — Ты каждый раз оказываешься прав.

— Верно, — подтвердил я. — Все три раза, как ты слышала мой голос.

Мы поцеловались.

Желание обволокло нас. В миг проникновения она закрыла глаза и закусила губу, воплощение сосредоточенности, как будто ни одна посторонняя мелочь жизни не смела отвлечь ее от этого нежного безвременья, и, конечно, ничто, кроме него, не имело значения. Классическое украденное мгновенье. Маленькие бурундучки-психиатры, поселившиеся у меня в чердаке, отнесли ее к типу женщин, состоящих в браке без любви, которые многое могли бы и хотели отдать, да только некому взять. И без всяких бурундучков было ясно, что моя страсть объясняется слишком затянувшимся одиночеством мужчины, который, выразив должное раскаяние, и не думает отказываться от того, в чем нуждается. К тому времени, как мы вспомнили о разговорах, дыхании, передышке и вообще о чем-нибудь, был четвертый час утра.

Мы перебрались на пассажирское сидение и завернулись в стеганую накидку на кресло: двое детей, оставшихся на эту минуту без присмотра.

— За такие дела людей вышвыривают из армии.

— Лучше бы они пользовались первой попавшейся служебной машиной со стеганым одеялом.

— Это здорово сэкономило бы деньги налогоплательщикам.

— И люди в мундирах знали бы, за что они сражаются.

— Зато политики остались бы без работы.

Фонарь над крыльцом еще светился, как и два окошка на втором этаже. Я говорю «фонарь», но можно бы назвать его и садовым светильником. Хотя выглядел он как старинный фонарь, подвешенный на двух пересекающихся крестом цепях, и по величине каждый плафон походил на заднюю фару мотоцикла. Внутри матовых желтоватых шаров словно мерцало газовое пламя. И слово «крыльцо» я использую за неимением более подходящего, если только «портик» не передает также и величия размеров. Может быть, муж, склонный к показному величию, увидев, что жена его желанна для другого, сумеет заново открыть для себя ее красоту и снова возжелать ее? Чем он воспользуется, чтобы восстановить свои права? Ружьем для охоты на слонов? Наемным громилой? Проколотой шиной в грузовике соперника?

Рени не открывала глаз и, кажется, задремала. Пряди влажных волос прилипли к ее вискам. Я нежно поправил их. Она открыла глаза, увидела меня и, улыбнувшись, закрыла их снова. В этом откровенном уверенном любовном покое не осталось ничего от опьянения, которому я недавно был свидетелем. Но зачем сравнивать? Алкоголь из любого сделает мартышку. И вообще думать об этом не стоило. Мне нравилось лежать в коконе из стеганого пледа, нравилось, что именно эта женщина уснула на моем плече и думать не думает о том, где сейчас ее одежда. Что значит рядом с этим выпивка с вечера и стаканчик на опохмелку с утра?

— Мы уже закончили сражение? — пробормотала она, не открывая глаз.

Вот так вопрос! Что, если я отвечу «да»? Она оденется, выйдет на дорожку и уйдет навсегда? А может, оно и к лучшему? Одно дело — провести несколько часов под автомобильным пледом с чужой женой. А как насчет продолжения?.. Дай два звонка и повесь трубку, анонимные номера в гостиницах, не звони мне, я сама тебе позвоню, когда ты будешь нужен… то есть когда у меня будет возможность — короче, душная таинственность адюльтера? Неужели мы докатились бы до такого? Того, что мы успели дать друг другу, хватило бы на полгода, а то и на год донжуанства, по что-то более серьезное вскоре станет невозможным. Прежде всего, мне окажется не по карману уже третий, а то и второй ужин из тех, к каким она привыкла, — не говоря уж об оплате счетов за электричество для этого фонаря. И поначалу она скажет «пустяки» и захочет расплатиться по счету с кредитной карточки мужа. А я откажусь наотрез, потому что не могу одновременно наставлять человеку рога и заставлять его за это платить. И я выложу все, что у меня найдется в кошельке, и этого чуть-чуть не хватит на счет, не говоря о чаевых, и мне придется все-таки позволить ей воспользоваться кредиткой. Я буду неуклюже настаивать, чтобы она взяла хотя бы те наличные, какие у меня есть, и она небрежно, вовсе не желая проявлять презрение или обижать, смахнет их в свою сумочку, не считая. А потом, когда мы заглянем в какой-нибудь бар, чтобы пропустить «ночной колпачок», расплачиваться за выпивку придется ей. Это самого толстокожего заставит спуститься с небес на землю. Только для большинства мужчин такая жизнь через пару месяцев становится смесью стыда и желания, нищеты и натянутого понимания, гордости и прелюбодеяния, и жажды, и жалких оправданий, мол, в мобильном батарея села или пикап не в порядке…

Поэтому я сказал:

— Мы оба победили.

И добавил:

— Ты хотела бы закончить войну?

Не открывая глаз, она улыбнулась и прижалась ко мне еще тесней.

— Мне нравится с тобой сражаться. Как там тебя зовут.

Едва я открыл рот, чтобы ответить, она добавила:

— А как насчет номера телефона? У тебя здесь есть телефон? В комплект к одеялу, я хочу сказать.

— Будь у меня здесь телефон, мне бы пришлось от него избавиться, чтобы не слышать, как он вечно не звонит.

— Ах, мистер Одинокое Сердце! — Она открыла глаза. — Тебя женщины так и достают!

— Это надо понимать как комплимент? Или объяснение, почему женщины, достающие меня, не звонят на мой несуществующий встроенный мобильный… автомобильный, так сказать.

Она покачала головой.

— Тебе нужны девушки.

Я удержался от напрашивающегося заявления, что она ничего обо мне не знает.

— Ясное дело, — равнодушно сказал я, — они мне звонят из Общества Кусто, из «Гринпис», из клуба «Сьерра», из штаб-квартиры Демократической партии… Они умирают от желания со мной поговорить, и эта привилегия обходится мне всего в тридцать-сорок долларов в год.

Она внимательно смотрела на меня. Я отвел взгляд.

— Как трогательно, — сказала она.

Я пожал плечами.

— Так вот, я с ними разговариваю. Все они — славные девушки. И женщины тоже. Истинные сторонницы либеральных ценностей. Я мог бы добавить, что все они звонят издалека, из Вашингтона, округ Колумбия, так что мне не просочиться по телефонному проводу, чтобы изнасиловать их.

— Они не знают, чего тебе не хватает.

— Это садизм? Или мазохизм?

— Что ты с ними обсуждаешь?

— Проблемы окружающей среды, садизма, финансового обеспечения разведывательных работ в поисках нефтяных источников у парка «Золотые Ворота». Тема ничего не значит. Вся штука в том, чтобы превратить любую фразу в сексуальную метафору.

— В тебе совсем нет серьезности.

— Иногда бывает. Но ты права. Они разрываются между Сциллой долга и Харибдой любопытства. Они прокладывают курс в тумане ошибочных номеров, автоответчиков, зануд, бросающих трубку, — и черпают отвагу в анонимности.

— Ты мне все это говоришь, чтобы я сочла тебя мерзавцем.

— Нет, я говорю это, чтобы показать тебе, до какого отчаяния я дошел.

— Ах, бедный малютка, — проворковала она и поцеловала меня в лоб.

— Ты думаешь, нормальный, приспособленный, высокоморальный тип, который просто бросает трубку, слыша голос благонамеренной девушки-волонтера, ведущей опрос, не попытался бы соблазнить такую, если бы мог так же легко дотянуться до нее, как я до тебя?

— Хороший вопрос, — задумчиво протянула она. — Но ты забыл проблему гетеросексуалов.

Я удовлетворенно хмыкнул.

— Сейчас в самый раз бы включиться радио с песенкой «Чтоб нам пропасть». Но кто говорил о гетеросексуалах?

Она фыркнула:

— Никто.

Я задумчиво произнес:

— О-тис.

Она вдруг отстранилась, чтобы лучше видеть мое лицо.

— Что ты сказал?

— Пардон?

— Почему ты так сказал?

Она смотрела совершенно серьезно.

— Это по-гречески, — просто объяснил я. — Означает: «никто».

— Это мне известно, — резко отозвалась она.

Я нахмурился, не понимая, что происходит.

— Право? Смею ли я предположить, что ты читала Гомера? Или Эзру Паунда?

Теперь нахмурилась она в растерянности.

— Гомер? Не читала. Это ты из него узнал?

— Угу. То есть нет, я это вычитал у Паунда в «Кантос», но цитировал он Гомера, которого я, понятно, читал в переводе. Но ты… В смысле, я не хочу никого обижать, но…

— Ты прав, — кивнула она. — Я едва осилила грамоту.

Я отмахнулся:

— Есть грамотность и грамотность. Так где ты узнала слово «о-тис»?

— Забудь, — коротко сказала она. — Во всяком случае, «Отис» — мерзкое имя. Больше всего подошло бы девятнадцатилетнему зеленщику.

— Эй, — кисло поинтересовался я, — что ты нашла в имени?

— Очки, пожалуй. Мятые холщовые брюки с узким ремешком. Практичные военные ботинки. Имя — ярлык.

— Не забудь о нарукавниках.

— Обязательно нарукавники!

— И волосы дыбом.

— И писклявый мальчишеский голос.

— Ты любого мужчину заставишь запищать.

— Вот так комплимент девушке!

Она повторила фокус с моим носом, добавив зубки.

— Уф, — пробормотал я, старательно растирая нос, — ринофагия.

Она отпрянула в ужасе:

— Опять Гомер?

— Нет, это просто носоедство.

— Какое облегчение.

Она придвинулась обратно.

— М-м-м-м!

— Давай перейдем на латынь.

Она мечтательно проговорила.

— Ты все на свете можешь.

— Это будет такая современная латынь. В языке кало, на котором говорят цыгане и автолихачи, когда они не говорят на испано-английском, есть слово «мордисуербе», которое означает твой сочный громкий душевный поцелуй. Ономатопоэтика — не правда ли? А еще есть «мордибесо» — это твой душевный поцелуй с зубками. — Я чмокнул ее в нос.

— Ух! — Она вывернулась и потерла пострадавший носик по-кошачьи, тыльной стороной лапки.

— Ничья, — предложил я.

Она деликатно чихнула. Я попробовал еще разок «отмордибесить» ее нос, но она спрятала лицо у меня на плече и, после долгого молчания, вздохнула:

— Спасибо тебе.

— Это за что?

— Я с тобой чувствую себя как дома.

— Правда?

— Правда.

— В таком случае, — я отстранил ее на длину руки и очень серьезно осмотрел. — Ты будешь гладить мне нарукавники?

Она защипнула складку кожи у меня на третьем ребре и здорово сжала пальцы.

— Ох!

— А для этого есть латинское название?

— Есть. Щипок!

— Так-то лучше.

— Семейный щипок, — добавил я, как только она меня отпустила.

— Всегда к вашим услугам. Обрати внимание, я не опрокинула тебе на голову горшок с горячей овсянкой.

— И на том спасибо.

Я махнул рукой в сторону крыльца:

— А тебе не приходило в голову, что ты и вправду дома?

Она оглянулась на освещенный портик.

— Нет, не приходило.

Фонарь тихо раскачивался в тумане, темный холодный бриз отгонял желание вылезать из-под теплого одеяла. Так зимой в понедельник не хочется вставать и браться за работу.

— Это ведь твой дом — верно?

— О, — ответила она. — Я живу здесь… там. — Она повернулась ко мне. — Но это не мой дом. — Она снова накрыла мне губы кончиками пальцев и прошептала:

— Хватит.

В ее глазах застыл тот немного удивленный взгляд, который бывает у выпивших, но она уже совершенно протрезвела.

И вместе с отрезвлением и усталостью пришла совершенная ясность, усиленная близостью. Я мог доверять или не доверять происходящему, но поверить в него мне хотелось. Только чем? Своей дряхлостью, должно быть. Очевидным, безысходным смирением, грузовичком, квартиркой, работой. Потом я поверил бы ей своей больной спиной и долгими периодами молчания, и ночными кошмарами, и двумя-тремя слабостями, которые несколько отличают меня от тысяч других мужчин. Возможно, я мог доверить ей свою спину, пока сам лицом к лицу сражался с хищными кошмарами. Предчувствие подсказывало мне, что она останется со мной, пока ей не станет скучно. Но, уходя, не скажет правды, а придумает какое-нибудь оправдание.

«О, — может быть, скажет она, — тебе нужна женщина, которая сумеет по-настоящему о тебе позаботиться».

Мне не понравилось это предчувствие. Я хотел любить ее. Конечно, для начала у меня был только секс и шутливая перепалка. Ничего вечного, но и не такая уж мелочь. Далеко не мелочь. И кто из читающих эти слова не почувствовал бы судьбоносности момента? Опять же, до какой глупости способен дойти мужчина?

А вот присмотрись, подсказал тихий голосок, и узнаешь. И вообще, что ты собирался делать этой ночью, и на этой неделе — и в ближайший месяц и год?

— Отис, ты возьмешь меня домой?

Я знал, что она имеет в виду, и почти готов был сказать «да». Она имела в виду мою тесную квартирку. Она знала, что я знаю. Как бы ни шла жизнь за этим ценным фонарем, она готова была все выбросить за борт. Но мои инстинкты голосили вразнобой. И не потому, что я был не так глуп, чтобы ответить: «Да, я возьму тебя домой». На это у меня глупости хватило бы. Беда была в том, что я не так глуп, чтобы не понимать, что из этого выйдет. Да, конечно, я уже проходил через это. У меня бывали женщины, которых я не мог себе позволить, женщины, жившие в мире, совсем не похожем на мой, женщины, которые… Я прокрутил в голове сценарий с его непременными, в духе времени, проблемами кредитных карт и светских приемов. Конец оказался мерзким, хотя по ходу действия было много секса — секса и неизбежной близости, которая заставит меня, когда настанет мерзкий конец, отказаться увидеть его. Глупый мальчик. Адьос. Возьми отпуск на пару месяцев, отвлекись. Может, даже на полгода. Но, милая, мне нужно работать, независимо от того, занимаемся ли мы сексом, независимо от того, что я тебе наскучил, или от того, что на самом деле за последний ужин заплачено деньгами твоего мужа. Не могла бы ты вместе со мной нырнуть в эту отчаянную, но веселую нищету и жить в ней?

— Ха!

— Ты смеешься надо мной?

— Нет, просто мне представилось выражение твоего лица, если бы ты увидела дверь моего портика!

— Это предвзятое мнение, — объявила она, — и исключительно неромантичное.

Она восприняла это все очень серьезно.

— Да, я предвзято представил твою неромантичную реакцию, и она точь-в-точь напоминала реакцию женщины, наступившей в темноте босой ногой на змею.

Она не смеялась.

— Бывают вещи хуже змей.

— Тебе следовало бы прошипеть эти слова. Но ты права. И одной из таких вещей может оказаться жизнь со мной.

— А как насчет жизни со мной?

— При прочих равных, это был бы ад.

— Ад… — Ее верхняя губа задрожала.

— Я… я что-то вдруг перестал понимать…

— Я думала о том, чтобы сбежать из ада, Отис. А не в него.

— Прости меня, Рени, но ад, если не говорить о войне или Сартре, обычно выкраивается по персональной мерке и по личным потребностям каждого.

Она заплакала.

— Эй, — поспешно добавил я, — я сам не знаю, что тут наболтал.

Я приподнялся и обнял ее. Она плакала навзрыд.

Два одиноких человека, у каждого своя причина цепляться за другого, и между ними едва хватает человечности для краткого соития. Все это значит, что я продолжал обнимать ее, гладил по голове и про себя гадал, есть ли у меня хоть малейшая надежда ей помочь. Она все всхлипывала. Мы не обменялись ни словом. Постепенно слезы ее иссякли. Мы снова занялись любовью.

Много позже мы проявили большую ловкость, отлавливая в темноте клочки и детали одежды, передавая друг другу их и полпинты джина, извлеченные у нее из сумочки. Она глотнула, пока я натягивал носок. Я отхлебнул, пока она искала туфельку.

Все это требовало времени. Разговор о том, чтобы снова увидеться, не заходил. Это подразумевалось без слов. Мы накорябали телефоны на обороте старой квитанции с бензоколонки и разорвали ее пополам. Она сказала, что ее номер — от сотового телефона, который она носит в сумочке. Мой она подписала: Отис. И, не успев опомниться, я смотрел в спину уходящей по дорожке Рени, в остатках черного платьица и босиком, туфли и сумочка в руках. И я уже с трудом верил воспоминаниям об этом вечере.

У нас в Сан-Франциско наблюдается любопытный феномен. Столько больших и маленьких попугаев удрали из клеток или были выпущены на свободу, что птицы каждого вида отыскали друг друга или образовали гибриды и размножились во многих пригородных зеленых районах. Их, например, легко можно увидеть на пальмах Долорес-стрит, вдоль всей Филберт-стрит ниже Койт-тауэр или на ветках монтрейских сосен вдоль Стоктон-стрит, огибающей парк Вашингтона. В сумерках их стайки поднимают ужасный гвалт, готовясь к ночлегу на вершинах деревьев, и они же своими воплями будят город перед рассветом. Удивительно, какой шум способны поднять птицы. Причем это иноземный гомон, пронзительный визг и отрывистый кашель, привычный обитателям экватора и Южной Америки, совершенно несходный, скажем, с коротким свистом краснохвостого коршуна, рожденного на сухих обрывах прибрежной Калифорнии.

Большая стая крикливых попугаев, встречавших рассвет среди эвкалиптов у Президио, отвлекла меня, когда, отпустив тормоз, я тихо выводил машину с подъездной дорожки. Оказавшись на улице, я завел мотор. Я еще задержался посмотреть, как кружит стая, собирая запоздавших, прежде чем направиться напрямик через город на поиски подходящего для них корма. Эти попугаи были желто-зелеными, самцы с ярким фуксиевым пятнышком на горле, и все — с яркими оранжевыми клювами и желтыми коготками — окраска, столь же выделяющаяся в тумане, как их пронзительные вопли в рассветной тишине.

Именно крик этой стаи, да еще постукивание клапана в моторе помешали мне услышать выстрел, убивший Рени Ноулс.

ПОТЕРЯ

IV

Я пересказал все, что сумел припомнить. Сколько я здесь пробыл? Всякий, у кого в голове есть капелька мозгов, мог бы понять, что мы с Рени развлекались к обоюдному удовлетворению и расстались по-хорошему. Можно бы сказать и сильнее.

— Слишком жирно, Орешек.

От большого усталого копа пахло проблемами со здоровьем. Он молча выслушал всю историю, прикуривая одну сигарету за другой. Прервав мою коду, он закурил свежую сигарету и оседлал стул, опершись локтями на спинку, прямо передо мной. Сигарета была с фильтром, по он временами снимал с кончика языка воображаемые крошки табака, пристально изучал и отбрасывал их, словно видел в них подобие моей неправдоподобной истории.

Наконец он встал. Задумчиво отодвинул стул и прошелся по комнате, заглядывая в лица троих или четверых помощников и заглянув через плечо стенографистки.

Наконец он разразился лаем и шипением — полусобака, полугадюка, полная клеветы, то оскорбительной, то грубой, то проницательной и толковой, и необычайно рискованной — направленной в меня, словно я был установленной в углу плевательницей.

— Совершенно дерьмовая история, Кестрел. Ты думаешь, парень безупречной наружности никогда не съедает орешка из своей кока-колы?

Я не успел ответить на эту бессмыслицу, как он заорал:

— Заткнись! Мне лучше знать. Ты никогда не бывал на ферме, где выращивают земляные орехи? Так, приятель? Тем более не копал их. Ты никогда не копал арахиса. А я? Было время, я немало накопал земляных орехов. Прежде, чем мы перейдем к дальнейшему, представь себя таким орешком. Одним из тысячи. Настало время собирать урожай. Тот, кто копал арахис, набрал довольно самолюбия.

Резко развернувшись, он спросил:

— Знаешь сказочку про Одиссея и его последнее приключение?

«Отис», — вспомнил вдруг я и выпрямился на стуле.

— Вообще-то я…

— Не паникуй, — прикрикнул Бодич. — Я и сам не знал. Пока сержант Мэйсл, вот она тут сидит, меня не просветила. Улисс должен был уходить от моря с веслом на плече, пока не найдет людей, не знающих, что такое весло. Пришлось пройти долгий путь от берега, Орешек. Все еще трясешься? Так быстро попался, ясное дело. Можешь перечитать «Одиссею» в камере смертников. Освежишь в памяти напоследок. Хорошая идея. Можешь читать его по-гречески. В этом штате утверждение приговора — долгая волокита. Колесики в колесиках. Наши либералы растягивают твою агонию по капелькам, но штат неумолим. Лет через десять-двенадцать эти колесики сойдутся на каком-нибудь шприце…

— Отис… — опять начал я.

— Заткнись. Но арахис — это новый мир. Итак, он раскрыл ладонь, — берем вилы для орехов. Та же история, что с веслом. Один парень — это был я — отправился с вилами для орехов на плече и шел, пока не повстречал другого парня — который не знал, для чего эта штука нужна. Хороший вопрос, я тебе скажу, ты для меня прямо как вилка в заднице, коль вылез с ним. Слушай дальше! Ты втыкаешь зубья в землю у самого стебля, поближе к корням. С листьев скачут сверчки там разные, кузнечики, даже жучки-светлячки в промозглых сумерках. Ты выкорчевываешь весь куст, вместе с корнями. И вот они — маленькие грязные клубеньки истины. Грязные, зато питательные. Правда нам на пользу.

— Теперь я могу высказаться? — спросил я.

— Нет, — ответил Бодич.

Он раздул горячий конец сигареты и показал мне.

— Видел? Прижжешь краба сигаретой, он сразу пятится. То же самое и с правдой, вот в чем штука.

Я обвел глазами комнату и снова взглянул на него.

— Я не верю.

— Да? Ну, это просто метафорический винегрет, только и всего. Новая техника допроса. Пытка, можно сказать. Выдавай смешанные метафоры, пока у допрашиваемого не закружится голова и его не стошнит — такая у меня работа. Метафора предназначена, чтобы нести, а нести она должна смысл. Я не стану прижигать тебе задницу спичкой, но тебе покажется, что я это делаю.

Он глубоко затянулся сигаретой.

— Не давай мне сбить тебя с толку. У тебя есть что сказать? Давай, выкладывай. Когда доходит до правды, никакого времени не жаль.

Я не успел заговорить, как он перебил:

— Заткнись. Мы говорили об арахисе. Мелкая монетка за маленькие, крошечные, незаметные пустышки — такой ты и есть, орешек: никто.

— Отис, — сделал я новую попытку.

— Мы тебя проверяли. Ты никто и ничто. Все удивлены, что такой пустой тип, как ты, остается жить в этом городишке. Плата за квартиру — сам знаешь. Неизбежное расслоение общества. Пустые люди вытесняются. Времена переменились. Но вот такой Орешек, как ты, временами дает старому сборщику орехов вроде меня случай встряхнуть всю инфраструктуру. Вот я тебе прямо в лицо скажу…

Он нагнулся ко мне так, что мы оказались нос к носу.

— …Вот тут грязный клубенек ждет, чтобы его выкопали и съели целиком, зеленым, если мне вздумается. Вот тебе мое мнение. Ты, сдается мне, очень зелен, орешек. Зелен, как рог, что у квакши между ног.

Он прошагал к стене, вернулся назад.

— Заберешься подальше в лес, парень, так это лакомство.

Он снова прошелся по комнате, повернулся:

— Ты залез в самую чащу нашего леса. — И вдруг предложил: — Закуришь? А мне разрешишь?

— Эти служаки над тобой смеются, Орешек. Не надо мной. Над тобой. Ты и тот фильм смотрел? «Дикие сердцем»? В том кино «Орешек» — любовное прозвище. Говорят, есть и такой роман, хотя кроме сержанта Мэйсл его никто не читал. Сержант у нас отвечает за связи с культурой. Связь между штабом и всякой ерундой за его пределами. С теми девяноста процентами человеческого мозга, в которых никто ничего не понимает. Она отсеивает эту чушь. Ты уж мне поверь. Правда, бывает, и она не срабатывает. Поскольку девяносто процентов мозга полная чушь, то понятно, что с мозгами не справиться. Помалкивай. Меня что интересует — не сумеют ли они устроить фильтр прямо в голове. Вроде как вспомогательный. Я так целиком «за». И все равно, нам приходится хоть краешком в этом понимать. А потому хоть в деле сержанта и сказано, что она стенограф и специалист по судебной антропологии со степенью в филологии, а на самом деле она наш фильтр для дерьма. Она смотрит все фильмы. Она читает все книги. Она слушает всю музыку, какая есть. Если Камилла Палья что-то такое сказала, сержант может ее процитировать. И культуре это на пользу. Здесь под культурой понимается что-то другое. Здесь «культура» — это то, что держит машину на весу, пока мы крутим колеса. Понял?

Он опять встал нос к носу со мной.

— Извини уж, коль от меня несет табаком и салями, но я собираюсь раскрутить тебя.

— Скорее несет мокрыми пеленками, — поправил я.

Бодич переждал смешки в тени за своей спиной и только потом склонился ко мне, навис в шести дюймах над моим лицом и тихо заговорил:

— Похоже, я влюблюсь в тебя до смерти, морда ты этакая. До самой иголочки. Чувствуешь запашок спирта? Это тебе дезинфицируют сгиб локтя. Ах, парень, ни один укол не сравнится с летальной инъекцией. Она пробивает либеральный дым, как пожарный шланг на полной мощности.

Когда Бодич выпрямился, в его позвоночнике явственно хрустнул шейный позвонок — как сучок в горячем огне.

— Дерьмо! — отчетливо выговорил он и схватился за шею. — Все учтено? — он почти кричал. — Это старая дрянная история, Орешек. Подвозишь женщину домой. Она пьяна. Ты с ней совершенно не знаком. Выбран из нескольких других незнакомцев. Все равно девка тебе дает. Это не так легко проглотить. — Он растирал шею. — Посмотрим-ка. Тебя приглашают на стильное суаре. Ну и что? Ты мастеришь для них рамы. Это не причина, чтоб они делились с тобой своими женщинами. Тут классовый вопрос, Орешек. У них есть, а у нас нет. Чтобы ты оказался с ней, это все равно как если бы я с ней оказался, а это так же вероятно, как если бы Роланд Кирк сыграл на шести саксофонах — да простится мне культурное сравнение, которое может прямиком дойти до твоей башки. Да, Орешек, вот сержант Мэйсл у нас просто обожает джаз. Она водит нас на семинары. Культурный «винегрет» сбивает подозреваемого с ног, так. Путает его историю. Он — это ты. У нас здесь в штаб-квартире разработаны две-три техники, и одна из них в том, что мы весь допрос бросаемся культурными метафорами, пока у тебя крыша не поедет и ты не загадишь комнату мелкими грязными комочками правды. Ну, не пора ли тебе закашляться, Орешек? Не то тебе предстоит долгая ночь любви. И, знаешь, Орешек, бьюсь об заклад, что еще до рассвета ты будешь визжать, как туалетная дверь в дешевом отеле. Это потому, что в нашем заведении любить — все равно как трахать правду. И, слушай, Орешек, как обыденная, нормальная будничная концепция она необратима. Ясное дело, она ужасна и заливает все светом. Так вот, если ты снизойдешь, или сломаешься, или просто сдашься и признаешься в убийстве миссис Рени Ноулс, то избавишь многих из нас от пассивного курения. Мы нашли у тебя в кармане ее телефонный номер, и ты ее сцапал, прости за мой прямолинейный судебный жаргон. Анализ на ДНК будет готов через несколько недель, но что из этого? Мы берем тебя как убийцу, простачок. Твой телефонный номер подписан «Отис», но все равно он твой. Признавайся, и мы дадим тебе время объяснить эту странность.

«Отис», — думал я. Отис.

Бодич кивнул на стенографистку.

— Смотри, сержант начинает нервничать. Как порхают над клавишами ее лакированные ноготки! Она нервничает потому, что знает: если бы я на минуту заподозрил ее в преступлении, я бы ее прижал к полу и сам взял у нее кровь. Она меня уважает, потому что знает, какой девиз выгравирован на стволе моего пистолета, откуда вылетает пуля: «Подается справедливость средней поджаристости». — Он усмехнулся: — Это довольно длинный ствол.

Он отошел на пару шагов, подтянул штаны, развернулся и заявил:

— Два зеленых, что ДНК твоя.

Из кармана он вытащил несколько купюр и показал их всем присутствующим.

— Кто-нибудь принимает?

Я не стал поднимать ставку.

— Против вас не стану, шеф, — сказал кто-то.

— Шеф всегда прав, — добавил кто-то другой.

— Признавайся, Орешек, — заключил Бодич, — и живи.

Я ни в чем не признался. Бодич пожал плечами и убрал деньги.

— Это почти так же славно, как обходить особые обстоятельства, а, Орешек? Все в порядке. — Он самодовольно ухмыльнулся. В штабе они подчистят все что надо. — Он ткнул в меня пальцем.

— Кстати, я забыл поблагодарить тебя за философическую стойкость, с какой ты сопротивлялся анализу на ДНК, так что понадобилось всего четверо, чтобы тебя держать, и пятый, чтобы вытянуть два шприца крови. Шприцы, признаюсь, подошли бы для слона. — Он улыбнулся: — До суда рука наверняка заживет. — Улыбка исчезла. — К слову о повреждениях, у тебя палевом бедре синячки, точь-в-точь совпадающие с большим пальчиком миссис Ноулс.

Это было правдой.

Бодич вздохнул.

— Нам всем станет лучше, Орешек, когда ты расколешься. Понимаешь, я устал, по не настолько, чтобы метафорический «винегрет» достал меня раньше, чем тебя начнет тошнить. Я профессионал. У меня острый ум и крепкий желудок. Мои синапсы плюются, как мухобойка на заднем дворе. Язык у меня на вкус, точно коврик для ног в массажном кабинете. Но правда — она липкая, Орешек, даже больше, чем дверная ручка порнолавочки. Стоит тронуть ее рукой, она прилипает.

Он потер пальцы, понюхал их и сунул мне под нос. Запах соответствовал его сравнению.

— Даже самый слабый запашок цепляет мои нейроны легавой, и они раскачиваются, как бильярд в море. Но правда? Ничто не прочищает мозги лучше правды — разве что ощущение, как игла входит в вену: это ведь тоже одни из видов правды.

Он принялся задумчиво растирать сгиб своего локтя.

— Одной мысли об этом хватит, чтобы вызвать рвоту. — Он повысил голос. — Ты подловил эту Ноулс, Орешек. Она могла взять такси. Но ты хитростью навязал ей свои услуги. Ты подобрал подвыпившую красотку на лужайке и заманил в свою развалюху. Если кто в галерее это и заметил, так почувствовал только благодарность и облегчение. Правду сказать, сколько я могу судить, ее смерть им тоже была бы до лампочки. Но это уже другая история, Орешек. Твоя состоит в том, что полчаса спустя на подъезде к собственному дому она сказала «да». Моя говорит, что она сказала «нет», поэтому ты ее изнасиловал. Очень просто. Пока ты мучался «печалью после соития», она сбежала. Ты догнал ее, когда она уже открыла переднюю дверь. Ударил так, что ее развернуло. Опять изнасиловал. Эксперты говорят, что ты ее насиловал уже мертвую.

Я попытался встать.

— Ты сам не знаешь, что несешь, мудоголовый!

Бодич широко улыбнулся:

— Мудоголовый! Это надо же! Кажется, мы сердимся?

Из темноты протянулась рука, прижавшая меня к стулу.

— Некрофилия! Да ты маньяк! Поищем твои следы в других нераскрытых делах.

Он помолчал, пока закуривал следующую сигарету.

— Я хочу от тебя правды, Орешек. Понял? Тебе никуда не деться от моей привязанности к правде. Ты — мертвечина, а я — трупная муха. Я питаюсь падалью. Она для меня как магнит. Я собираюсь отложить яйца тебе в глаза. И, так же верно, как вишенка в коробке конфет, где-то в тебе найдется правда. — Он выдохнул дым мне в лицо. — И я ее добуду, даже если мне придется съесть целую коробку этого шоколада. Он повернулся и отошел от меня. — Психологический профиль эксперта говорит, что, если копнуть поглубже, найдутся и другие примеры. Ты такое уже проделывал. Есть набор признаков. В этом нам повезло. Школьница из Беркли в прошлом году? Кажется, в тебе мы видим парня, который воистину «любит до смерти».

Он прочистил горло, подавился и раскашлялся чуть не до рвоты.

— Сигарета…

Он ногой выудил из-под стола корзину для мусора и пнул ее в сторону.

— Старушка все уговаривает меня бросить курить. И бросить службу заодно. Это она насмотрелась «Коломбо» по телевизору. Ты смотришь телевизор, Кестрел?

Я игнорировал его вопросы.

Он игнорировал мое молчание.

— Этот парень, забыл, как его зовут, здорово играет Коломбо. Личность точно соответствует характеру. Тютелька в тютельку, как говорят профессионалы. Полностью входит в роль, даже играя в этих фильмах Вима Вендерса. Хотя он там чуть ли не ангел. — Бодич вытер губы грязным белым платком. — Но знаешь, это хороший пример объяснения, почему эти культурные метафоры так часто дают разгадку преступления. Возьмем «Коломбо». Ты смотришь фильмы — следишь за моей мыслью, Орешек? Слушай внимательно. Ты часто смотришь кино? В конце концов, рано или поздно ты обращаешься к дьяволу. Я прав? — обратился он к комнате. Комната ответила одобрительным шепотком. — А? Рано или поздно — дьявольщина. Рано или поздно тебе надоедают «Музыка Мира», мастурбация, романы Пола Остера и все такое, и ты обращаешься к настоящей классике. Это называется реверсионной терапией. А если не называется, так надо бы назвать. И вот он готов! Наш Коломбо — в дьявольщине! Парень что-то крадет. Плащ, обезоруживающе мрачные манеры, да хоть бы и сигару! Теперь он может претендовать на единство со своим образцом. Он описывает полный круг, пока не оказывается снова передо мной, прижав руки к щекам. — Неужто это я? Этот дьявольский тип. Французский актер?

— Шарль Ванель, — подсказал кто-то.

— А, да, — пискнул другой. — «Плата за страх».

— Никогда, — продолжал Бодич, — никогда Ванель не увидит, что творят его фильмы — не говоря о телешоу. Разве это справедливо? Он, может, умер в бреду абсента и героина, замученный собственным талантом, которому не нашлось применения, напевая слезливый дуэт с Ласточкой. Бульвар Монмартр? Приторный сиропчик. — Он раздавил подошвой свою сигарету. — Артисты страдают. А что оправдывает тебя? Не в том дело. Дело — культурно выражаясь… копни поглубже. Вот в чем дело. Тот, кто крадет роль, — мошенник. Нет вопросов. Если ты любишь достаточно сильно, Орешек, ты рождаешь правду. Вот какое дело. Вот что такое секс в нашей штаб-квартире. Никакого распутства. Только ради правды.

Он снова склонился надо мной. Багровые складки у него на шее блестели от пота.

— Окружной прокурор говорит: если ты признаешь насилие и убийство второй степени, мы не станем выставлять предумышленного с подготовкой орудия убийства, назовем это убийством по неосторожности. Сам я против. — Он философски пожал плечами. — Ты, должно быть, за. Отсутствие предварительного умысла и оружия — следовательно, отсутствие летальной инъекции. От двадцати пяти до пожизненного. Ко времени, когда ты выйдешь, твои пристрастия уже не будут ни для кого проблемой.

Улыбка его прочно покоилась на нижней челюсти, как лохань на скамье.

Я только смотрел на него. Неужели такое когда-нибудь с кем-нибудь случается наяву?

— Нет? — спросил Бодич. — Ничего не скажем? Напрасно ты отказался от адвоката. — Он зубами вытянул сигарету из пачки. — Дайте кто-нибудь спичку!

Кто-то дал ему спичку. Бодич затянулся.

— Нет, ни слова?

Он шумно выдохнул дым и сказал, ни к кому в особенности не обращаясь:

— Позвоните медэксперту, кто там дежурит. Скажите, пусть встречает нас внизу.

V

Ее загорелая кожа блестела на зимнем солнце. Неровно вздернутая верхняя губа открывала резец и мраморную десну цвета перележавшей ветчины. Во всем помещении блестела только сережка — вставленная в нежную мочку уха гранатовая бусина с тончайшей золотой оправой. Вторая сережка, как сказал мне Бодич, относилась к уликам.

— Мы нашли ее раздавленной и вдавленной в коврик у двери.

Он стоял, засунув руки в карманы так, что смялись борта пиджака. На груди пиджак оттопырился, открыв коричневую полоску наплечной кобуры.

— Тот, кто ее убил, тот ее и растоптал.

Так вот почему они отобрали мои ботинки. Бодич указал копчиком шариковой ручки и причмокнул губами:

— Эти маленькие, бусинки часто вылетают из оправ.

Сказав это, он взглянул на меня, но во взгляде вместо угрозы читалась только усталость. Он ведь всю ночь был на ногах. И все время пил кофе, так что теперь живот у него надулся, как коробка с консервированным супом. И ему не помешало бы побриться. Те волосы, что у него еще оставались, он отрастил до смешного длинными и зачесывал на арктической пустыне лысого черепа, так что они перечеркивали его вроде следов мигрирующих северных оленей. Он привычно поглаживал эти пряди. Его улыбка — редкая, но сейчас он улыбался — открывала зубы, передававшие все оттенки фильтра выкуренной сигареты.

— Одна маленькая золотая бусинка, застрявшая в подошве ботинка — и твоя задница у меня в руках.

Он отмерил на кончике ручки микроскопический кусочек.

— Не больше, чем членик у вши после обрезания.

Итак, я стоял в носках на холодном полу городского морга. Было четыре тридцать утра, Бодич упражнялся в язвительных преувеличениях, но я его почти не слышал. Доказательств против меня у него не было, а если он думал, что есть, меня это не касалось. Перед нами, под грубой простыней, скрывавшей все, кроме головы, лежал труп единственной женщины, которая за очень долгое время захотела меня коснуться.

— Ну, а не найдете вы крошечной бусинки, — рассеяно спросил я, — тогда что?

Он не пожелал этого даже обсуждать.

— Все равно ты первый подозреваемый.

В соседней комнате хлопнула дверь. Где-то еще дальше послышался крик, возможно из вытрезвителя новой городской тюрьмы в двух этажах над нами.

— Нечего сказать, Кестрел?

Сказать? Я смотрел на лицо Рени, искаженное смертью. Лампа дневного света над головой жужжала, как машинка для татуировки. За полотняной перегородкой на дальней стороне помещения упал на плиточный пол кусок мяса. Было холодно. В фильтрованный воздух пробивался невозможный запах кускового кокаина, подожженного газовой зажигалкой. В далеком туалете с приглушенным шумом спустили воду. Бледное зеленое покрывало цвета неспокойного моря стекало с чуть заметных выпуклостей ее бездыханного тела. Скрипнули петли. По радио прохрипел чей-то голос. У меня на одном носке дырка.

Ощущается отсутствие ее присутствия, ее лицо меняет цвет, послушное игре освещения. Я и прежде видал трупы. Судьба бросает кости, и то, в чем прежде хранились мысли и чувства, становится чем-то совсем другим. Это факт.

— И очень жаль, — сказал я вслух.

— Жалеть надо было прежде, чем ты от нее избавился, — предложил Бодич.

— Знаете, — устало сказал я, — вы уж слишком далеко зашли с этой дурацкой игрой.

Он заинтересованно навострил уши.

— Готов расколоться?

Она не была красива в смерти, но видно было, как хороша она могла быть в жизни. Из всех ее черт только волосы оставались живыми. Черные колечки, удачная стрижка, они блестели и так и просили их погладить.

— Разве я сказал это слово?

— Какое? Признание?

— Красивая.

— Ох, господи, Кестрел, она мертва. Так получается, когда кого-нибудь убиваешь. Они становятся мертвыми. И, на случай, если ты позабыл… — Бодич замолчал и стянул зеленую простыню, открыв мертвое тело до бедер.

Выпотрошенное.

— Такие разрезы обычно оставляет вскрытие, — безжалостно пояснил Бодич, наблюдая за моей реакцией, — но вскрытия еще не было.

Он снова накрыл ее.

Я не мог сдержать чувств, признаюсь. Я понимал, что в таких случаях нечего и стараться, но мне хотелось прийти в себя. Я должен был понять. Волны ощущений захлестывали меня. Я вел сражение. Я ведь в морге и прежде бывал. Мои родители умерли. Я вытащил из разбитой машины женщину, которая прожила еще пять минут. Я нашел три трупа в сгоревшем танке, они не одну неделю пролежали мертвыми в тропиках. В обоих случаях — их разделяли годы — радио продолжало играть. Машина, перевернутая, заливающая траву бензином, продолжала мигать поворотным сигналом. Белье, которое женщина везла из стирки, было разбросано по пустынному шоссе. Кобура на боку командира танка была расстегнута, и в ней виднелся уголок сигаретной пачки.

Это все то же самое. Рени мертва. Здесь тело, личности больше нет. Потом проявится множество глупых подробностей, мгновенно застывших в момент смерти и не имеющих отношения к женщине, которую я знал несколько часов. Даже не будь ее, такие мелочи на время остаются в нашем пространстве, как искорки, сорвавшиеся со звездной оболочки. А потом и они тоже гаснут.

Но здесь было другое. Тех людей я совсем не знал или знал слишком хорошо. Они не касались меня, и я не касался их, или мы касались друг друга досыта, благодарю вас. Другое дело — то, что испытали, или могли испытать, мы с Рени. Еще была подружка, покончившая с собой через много лет после того, как мы расстались, но оставившая после себя обычные неразрешимые вопросы. Друзей и знакомых сбивали лихачи на машинах, или убивала передозировка наркотиков, или война, или переход по неправильному сигналу светофора. Мужчины и женщины, хорошие знакомые или почти незнакомые, падали мертвыми, или их уносило от меня, или они просто исчезали. Не то. Я не знал Рени. Одну ночь мы занимались любовью и чуточку поболтали. Она даже не узнала моего настоящего имени. Может…

— Эй, — окликнул Бодич, — Орешек!

Он щелкнул пальцами у меня перед глазами.

— У тебя азотное отравление?

Я оторвал взгляд от стола и повернулся к нему.

— Вы бы сделали анализ на ВИЧ.

Меня затрясло. Такого давно уже не случалось. Мне надо было собрать все самообладание, чтобы оставить Бодича в покое — хотя бы в смысле рукоприкладства. Зато у меня оставался свободным язык.

— За этим полицейским значком я вижу двести пятьдесят фунтов куриного помета, — заметил я.

Бодич и глазом не моргнул.

— Задолго до твоего рождения, — иронически улыбнулся он, — меня оскорбляли самыми разнообразными словами — от «свиньи» до «палочки Коха»! Я нечувствителен к прозвищам, понимаешь? Мне главное — добраться до вас. Вы, Орешки, все на один лад, — бесстрастно добавил он. — Вы стреляете женщине в спину, даже малость копаетесь в ней, но закон, настигший вас, — куриный помет. Не смеши меня. Я бы мог вскрыть твою рожу дубинкой, как устрицу. Обычно хватает одного раза, — он хлопнул ладонью о ладонь, — и паршивец проваливается, как двухдюймовая какашка в четырехдюймовую трубу. Орет о милосердии, взывает к закону, зовет мамочку. Мне, конечно, не положено этого делать, хотя бывает, задержанный оказывает сопротивление. Но рано или поздно ты окажешься в этой трубе, Орешек. Отпечатки пальцев на внутренней стороне двери, обломок серьги в подошве ботинка, тот пистолет, с которым ты не решился расстаться, ножик, который тебе подарили еще в бойскаутах… — Он щелкнул пальцами. — И ты уже перед лицом Шангри-ла. Когда попадешь туда, не забудь рассказать, какой здесь у нас куриный помет.

Дверь позади нас открылась, и появился один из детективов Бодича, деликатно, за бортик, держащий двумя пальчиками мой ботинок.

— Ну, Эванс? — спросил Бодич, не сводя с меня взгляд.

— Ничего, — покачал головой тот. — Крем для обуви и следы секса с девочкой.

Бодич поморщился.

— Ты Кларенсу сказал…

— Кларенс прочесал подметки частым гребнем, — ответил второй из-за спины Эванса. — Немного белого вина там, где подметка проносилась. Вот, — указал Кларенс незажженной сигаретой. — Ворс коврового покрытия с «тойоты» выпуска середины восьмидесятых, точный год и модель еще не определили.

— Восемьдесят четвертого, модифицированная модель, — подсказал я.

— Спасибо. Еще антифриз, алюминиевые опилки, песок с пляжа, застрявший в швах и в одной подошве. Но ни следа серьги.

— Звучит, как рекламный ролик, — сказал Бодич.

— Сальник течет, — помог я.

Бодич меня слушать не желал.

— Ворс с ковра в прихожей?

Кларенс покачал головой. Он был худой очкарик, куривший сигарету за сигаретой, скелет в белом лабораторном халате и мешковатых штанах.

Бодич настаивал:

— Ручаетесь, что копали достаточно глубоко?

Кларенс устало подтянул манжет. На запястье у него не было часов.

— Черт, который час?

Бодич осклабился:

— Что, и часики достались бывшей женушке?

Кларенс процедил сквозь зубы:

— Формальдегид разъедает кожу, примерно как типы вроде тебя разъедают душу. — Он постучал сигаретой по основанию ладони, пристроил сигарету на нижней губе и произнес: — Я желаю отсюда выбраться.

Бодич оставил последнее слово за собой.

— Верните этому типу его обувь.

Он подал зажигалку Кларенсу, потом закурил сам.

— Воняет кошачьей мочой, — сказал Эванс и протянул ботинки.

— Это не кошачья моча, — вставил Кларенс, — это адреналин, проступивший наружу от острого припадка страха. — Он склонил голову и в одну затяжку раскурил сигарету.

— Чушь, — сказал Эванс.

— Нет, правда, — сказал Кларенс, выдыхая дым, — запах ужаса. — И, помедлив, добавил, словно бы невзначай: — Никто из вас не потрудился заглянуть в его досье, да?

Эванс с новым интересом оглядел меня.

— За парнем что-то числится?

Кларенс кивнул:

— Если знать, где искать.

Я уронил ботинки перед складным креслом и сел. Пустотелые ножки вызывали эхо в пустой комнате.

— Хватит, Кларенс, — я задрал ступню на колено и обтер подошву носка. — Что там такое?

Эванс переводил взгляд с Кларенса на меня и обратно. Бодич смотрел только на Кларенса.

— Не знаю, — сказал Кларенс, — где они держат эти дела, Дэнни.

Я натянул первый ботинок.

— Убей, не знаю.

— Какие дела? — спросил Эванс, глядя то на Кларенса, то на Бодича. — Ты о чем говоришь?

— Мешку пышек сдается, что они говорят о мухоловах.

Эванс нахмурился:

— Мухоловы?

— Молодежные забавы.

Бодич сплюнул.

Кларенс усмехнулся:

— Осторожней, Чарли!

Бодич смотрел на меня.

— Мухоловство — его единственное занятие в свободное время.

Эванс пошевелил запястьем.

— В отстойниках? Или в парке?

— В клубе, — сказал Бодич. — Они соревнуются, кто сумеет загнать привязанную муху в трубку. Потом выпивают и беседуют о Монтане. Не стоит и говорить, что это — суррогат секса.

Эванс нахмурился:

— Хорошо бы кто-нибудь рассказал об этом моей дочке.

— Не помню, чтоб мы там встречались в последнее время, — равнодушно заметил Кларенс.

— Наскучило, — просто пояснил я.

Бодич повернулся ко мне:

— Что, убийство — более увлекательное занятие?

— С выпивкой ничто не сравнится, — сказал я.

— Держись подальше от моего сына, — предупредил Эванс.

Я уже надел оба ботинка.

— У вас есть причины меня задерживать?

Бодич кивнул на труп.

Кларенс твердо решил испортить этот номер в программе Бодича. Он стряхнул пепел в ладонь и размазал его по фартуку.

— Дэнни — ветеран с безупречным досье. Два срока службы, дважды представлен к награде, одно «Пурпурное сердце». Кроме того, он уже двадцать лет сам себя обеспечивает, получил лицензию и даже платит налоги.

Все эти сведения сильно раздосадовали Бодича.

— Ты мне не сказал, что ветеран!

— Пройти через это было достаточно мерзко. С какой стати еще и делиться с вами воспоминаниями? — Я отряхнул ботинки рукавом и поднялся. — Не благодарю.

— Ты мог сэкономить нам уйму времени, поганец.

— Что, по-вашему, если у меня хватило глупости отправиться во Вьетнам, значит, не хватило бы умишка совершить убийство и скрыть следы?

— Морская пехота? — с надеждой спросил Эванс.

— О господи. Выпустите меня отсюда.

Кларенс хихикнул.

— Видел бы ты, как Дэнни гоняет этих мушек, Чарли. Понимаешь, они ведь очень легкие, и паутинная петелька сильно нарушает их аэродинамику. Только крючок что-то весит и…

Бодич послал Эвансу взгляд, от которого тот проглотил смешок.

— Слушайте, — сказал он, — у нас здесь лежит девка, которую срезали в расцвете жизни. Перед нами парень, занимавшийся с ней сексом за пять минут до ее смерти. Если он сам ее не убивал, то почти наверняка видел убийцу, а если не видел, то должен был почуять. Он наверняка знает что-то, что нам пригодится: марку машины, цвет волос, шаги, запах лосьона или чеснока.

— Ничего, — сказал я. — Мне было не до того. Что дальше? Вы закончили?

Бодич затих. Огоньки в его глазах догорали.

— Честно говоря, со мной почти кончено, но к тебе это не относится.

Я стал растирать себе шею.

— Бодич, я не убивал эту женщину. Я ее почти не знал. Мы простояли несколько часов на дорожке к ее дому, так? Конечно, мы отлично провели это время. Конечно, мне это нравилось. Может, и ей тоже. Я бы не заметил, если бы над нами кто-нибудь выпалил из пушки, понимаете? Но на самом деле все было очень тихо. Никто не снимал нас через ветровое стекло. Не подъезжали и не уезжали другие машины. Я не видел ни души, даже кошки. Вы нашли в ее кармане мой номер. Она придумала для меня смешное прозвище. Разве это противоречит всему, что я вам рассказывал? Все сходится. Вы не найдете никого, кто сказал бы, что я был вообще знаком с Рени Ноулс, а как мы уезжали вместе, видели не больше двух человек.

Я взглянул на труп.

— Хотел бы я, чтобы она была еще жива.

Кларенс приблизился к столу и, держа свою сигарету как можно дальше от тела, натянул зеленую простыню ей на лицо.

— И за каким чертом мне ее убивать? — тихо спросил я. — Я ее почти не знал. Бога ради, я даже не видел ее при дневном свете…

Бодич кивал, прикрыв глаза, будто в глубокой задумчивости.

— Знаю, — вдруг устало сказал он, — я знал с той минуты, когда показал тебе рану у нее на животе.

Я моргнул.

Бодич вздохнул.

— Для тебя она оказалась полной неожиданностью.

— В его пользу много очков, Чарли, — заметил Кларенс.

— Точно, — сказал Эванс, — а в нашу — ни одного.

— Заткнись ты, — сказал ему Бодич и открыл глаза. — Выматываемся отсюда на хрен.

VI

Местечко Колма расположено к югу от Сан-Франциско, и здесь хоронят многих. Уайтт Эрп — один пример, Джо Димаджио — другой. Недавно пошли разговоры, что несколько акров могил перенесут, чтобы очистить место под казино. Интересы игроков убедили горожан, что муниципалитет, сто пятьдесят лет заботившийся о земле для мертвых, может сменить занятие. Живые родственники захороненных негодовали. Но в деле замешаны такие деньги, что, очень вероятно, их так и оставят в негодовании.

Группку провожающих покойную никак нельзя было назвать толпой. Кое-кто оделся соответственно случаю, причем многие не пожалели расходов, но Запад есть Запад, и здесь нет рецептов на одежду к какому бы то ни было событию. Здесь, например, присутствовал Джон Пленти. Сраженный горем, он натянул измазанные краской джинсы, легкую полосатую куртку индейских расцветок, которая смотрелась бы уместнее на пикнике. К тому же он был пьян. Был здесь и Джеральд Ренквист, в костюме отличного покроя приглушенного черного цвета в тонкую муаровую полоску. У него на руке висела мать, или наоборот. Она была в очень больших темных очках, консервативном жакете и темно-синей юбке. И она, и сын держались отстраненно — возможно, от пережитого потрясения. Все мы были знакомы настолько, чтобы обмениваться кивками при встрече, но, как видно, облако подозрений, висевших над этим делом, помешало им всем подойти ко мне.

Жизнь человека, рожденного женщиной, коротка и полна несчастий…

Священник епископальной церкви читал по алому «малому молитвеннику», а легкий ветерок трепал его выцветший стихарь. Листья вечнозеленого дуба у могилы громко шелестели, и я вдруг заметил в воздухе привкус Аляски, вкус осени, которую калифорнийцы умеют предвидеть, предвкушая надежду, что после пяти-шести месяцев засухи пройдет наконец дождь. И дождь смоет все обязательные принадлежности засухи: запах мочи в улочках и переулках, тусклый беж и умбру скошенной травы, пробки туристов на автострадах, землю, которая лежит смирно, только пока она сухая. С вторжением тундры в эти южные широты являются и ловля лосося, и художественные выставки, и опера, и выборы. Солнце, впрочем, так же пронзительно сияет из своей ярко-синей твердыни, которая, освеженная хоть одной бурей, сразу возрождает все надежды, которые с каждым днем таяли в разливающейся внизу дымке.

Он вырастает, и его срезают, подобно цветку, он неуловим как тень и никогда не остается на месте…

Несомненно, многие, собравшиеся у края могилы, действительно горевали. Оставалось неизвестным, должны ли темные очки скрывать печаль или защищать от солнца. Солнце, действительно, было яркое.

Но, столь же несомненно, некоторые проявляли только показные признаки горя, какие быстро учишься изображать, много лет присутствуя на похоронах «срезанных цветов».

И среди жизни мы в смерти. В ком искать нам опору, как не в тебе, Господи, справедливо негодующем на наши грехи…

На эту грешницу негодовал не один Господь. Несколько присутствующих, похоже, пристально следили, чтобы Рени Ноулс не вылетела из гроба, чтобы совершить еще одно прегрешение напоследок. Они не спускали строгих взглядов с могилы.

Да, о Господь пресвятой, Господь всемилостивый, о святой и милосердный Спаситель, не ввергни нас в горькую муку вечной погибели.

— Наоборот, — прошелестел голос за моей спиной не так громко, чтобы кого-то потревожить, но театральным шепотом, слышным на десять футов вокруг. — Пусть уж она будет вечной.

Голос был женский, и я оказался достаточно любопытен, или недостаточно воспитан, чтобы обернуться и взглянуть, кто мог это прошептать. В дрогнувшем голосе женщины слышалось отчаяние, безнадежность, неуверенность и отрешенность.

— Ну-ну, Руфи, — твердо сказала другая женщина, тоже у меня за спиной. — Так Бог судил.

— Трахала мужиков, — объявил первый голос, — а со мной она никогда не обходилась как следует.

Я украдкой оглянулся.

Коротко подстриженные седые волосы, рост меньше пяти и трех, и очень хорошо сохранилась, хотя и усохла, для своих шестидесяти пяти или семидесяти лет. На шее у нее был повязан красный платок. На маленьких ступнях — спортивные туфельки; полотняная рубашка и джинсы. Эмалевый кружок на уголке воротника гласил: «Все мы из Его лона».

Сходство лиц не оставляло сомнений — мать Рени.

— Руфи, напомнила ее спутница, — девочка умерла.

Ты ведаешь, Господи, тайны наших сердец…

— В этой могиле, — прошипела Руфи, — сердце не похоронено.

Подруга похлопала Руфи по плечу:

— Держи себя в руках.

В отличие от Руфи ее подруга была одета как городская дама: в длинном полотняном плаще, на скромных, но стильных каблучках, с кожаной сумочкой. Обе казались примерно одного возраста. На лице Руфи ни следа косметики, ни обручального кольца, ни украшений. Ее подруга щедро использовала косметику, носила бриллиантовые клипсы, тонкую золотую цепочку на шее и золотое обручальное кольцо на безымянном пальце той руки, которой хлопала Руфи по плечу.

— Руфи так взволнована, — прошептала она, ни к кому в особенности не обращаясь.

Не пошли нам страдания в наш последний час, ни в смертной муке…

Кто-то в толпе фыркнул и резко оборвал смешок. Перед лицом смерти люди непредсказуемы. Смех или слезы неразличимы. Но за время церемонии непременно настает один момент, вызывающий подлинные чувства, заставляющий забыть о текущих делах — и сейчас такой момент настал.

Священник закрыл молитвенник, заложив его пальцем, и, с величием княгини, переступающей канаву, подобрал свои ризы и отступил, заботливо оправил одеяние и жестом пригласил собравшихся.

Гроб опустили в могилу до службы. Сначала неуверенно, потом все решительней люди цепочкой потянулись к яме, бросая в нее комья земли, сложенной в ногах открытой могилы. Одни захватывали щепотку пальцами, просеивали, словно солили хлеб; другие решительно вонзали ладонь в землю и сгребали полную горсть, подобно гунну, ложкой нагребающему перец из миски, но, независимо от количества, щепотки и комья земли громко стучали по крышке гроба, шокируя одних зрителей и явно радуя других. Человек восемь-десять, в том числе мальчик и совсем маленькая девочка, приняли участие в ритуале.

Когда каждый прошел свою очередь, священник выступил вперед, снова открыл книгу и надел пару притемненных очков.

Всемогущему Богу мы предаем душу нашей ушедшей сестры, и тело ее предаем земле.

И даже я, несмотря или вследствие опыта определенного рода, притупляющего почтение к смерти, совершил сейчас собственное маленькое святотатство, размечтавшись об этом самом теле, опрысканном теперь вонючими дезинфектантами, окруженном дешевыми медяшками, быстрогниющим бархатом и стойким к сырости тиком. Я видел тени, не такие, с какими могла бы к этому времени повстречаться Рени, — тени, которые двигались, потому что двигались мы, или потому что склоняющиеся над нами деревья качали ветвями под западным ветром, или потому что чайка пролетала между могилой и солнцем — живые тени.

Земля к земле, пепел к пеплу, прах к праху, в вере и уверенности в Воскрешение в жизнь вечную через Господа нашего Иисуса Христа, который явится во славе судить мир, и земля и море отдадут своих мертвых, и распавшиеся тела тех, кто спит в нем, изменятся и станут подобны Его великолепному телу, как Его великий труд может принять в себя все сущее.

Это древнее антиэнтропийное заклинание, в котором растраченная даром любовь возвращается за новой любовью; где кубики льда отдают свой холод виски, вместо того чтобы калории виски победили в своей вечной борьбе с холодом; где тело, разорванное в куски насекомым пятидесятого калибра, собирается вновь в ослепительной чистоте Караваджо; где время идет вспять, как во сне, и уносит с собой сердце спящего.

Старый запас слепой надежды перед лицом запаха падали. Старый способ собирать песеты для золоченых украшений церкви. Что должен думать этот священник, выговаривая эти слова, выпуская их, как несколько избранных наугад фонем против жестокости мира? Что должны думать эти люди, если они вообще слушали священника, о расплывчатом облачке этих звуков, осыпающих в сумерках их манишки словно стерильной пыльцой?

Я вспомнил соски, гладящие мое лицо; ушедшие в прошлое недели, месяцы, а может, и годы — пара прекрасных педагогов, не справляющихся с грубой орфографией нового жаргона, очищающие изрезанные надписями tabula энергичными своими и невесомыми касаниями. Или какое-то безбожное отражение…

И слышал я глас с небес, вещавший мне, пиши: отныне благословенны мертвые, умершие во Господе; так сказал Дух, ибо они отдыхают от трудов своих.

При этих словах общий вздох облетел толпу: толпу городских жителей, готовых признать, как изнемогают они от ужасной городской жизни, но воистину никогда не признающихся, что скучают. Священник предложил им хотя бы несколькими словами присоединиться к его молению:

Да будет Господь с тобой…

Но лишь двое или трое вспомнили правильные слова:

И с духом твоим.

Священник, воздев руки, провозгласил:

Помолимся!

Многие их присутствующих склонили головы, не забыв сперва поправить пальцами темные очки на носу, чтобы те не соскользнули в могилу, куда пришлось бы за ними лазать. И они слушали, как священник читает:

Помилуй нас, Господи.

И к собственному удивлению у них вырвалось, словно повинуясь некому генетическому рефлексу:

Помилуй нас, Иисусе!

И вновь священник и остальные повторили первый трогающий сердце, словно дрожащий антифон:

Господи помилуй…

Но голоса нестройно на следующем этапе, называемом Господней молитвой, прозвучавшей запинающейся, срывающейся жалкой, плохо отрежиссированной сценой, напомнив тележку с двумя подобранными не в лад лошадьми и неумелым возницей, когда хлыст остается без дела, одна лошадь тянет, другая артачится, а временами обе отказываются тянуть и повозка только по инерции катится с горки.

Зазвонил мобильный телефон. Герли Ренквист пробиралась между могильных плит подальше от толпы, прижав телефон к уху. Человек, стоявший в головах могилы, возмущенно взглянул на нее. Я решил, что это, наверно, муж.

О Господи Иисусе Христе, смертью своей лишивший смерть жала…

Одинокий среди толпы, этот мужчина имел вид несколько ироничный, рассеянный, не слишком горестный, на его лице сменялась задумчивость и тяжелая усталость. С ним как будто никого не было, с самого начала церемонии никто с ним не заговаривал.

…Позволь нам, рабам Твоим, следовать в вере по пути, Тобой указанному, чтобы в конце его мы уснули с миром в Тебе…

Я заглянул в открытую могилу. Сейчас я увидел незамеченные прежде шестидюймовые борозды плотных отложений, извивавшиеся по стене ямы, начинаясь футах в двух ниже травы. Это напомнило мне, что здесь недавно стоял ровный гул тяжелой техники: покачивавшихся мотогрейдеров и гусеничных тракторов — сдвигающих и выравнивающих сброшенный грузовиками мусор, засыпавших верхнюю четверть аррохо тысячефутовой глубины. В четверти мили от нас висела неизменная стая чаек там, у самой границы кладбища, отмеченной линией высоких мерцающих эвкалиптов, был болотистый участок.

На углу могилы борозды тоже поворачивали и тянулись по поверхности к изголовью: мне пришло в голову, что, стой я на другой стороне, рядом со священником и мужем, мне видны были бы те же борозды, уходящие под землю, на которой я стоял. Этот участок, как и большинство могил вокруг, если не все кладбище целиком, удерживался выше уровня моря в основном потому, что располагался на высокой ступени старой свалки.

И восстанем в образе Твоем…

Женщина со значком, призывающим к отказу от абортов, на лацкане шерстяного жакета, расплакалась. Она не старалась скрыть чувств или приглушить их, и ее нескромный порыв, казалось, сдвинул что-то в человеке, которого я счел мужем Рени и который позволил единственной слезе свободно скатиться по его щеке. Мать Рени, как я про себя называл женщину в шерстяном жакете, демонстрировала необычную смесь чувств каждому, кому не лень было их изучить. Гнев и тоска, любовь и раздражение, облегчение и отчаяние и многое еще сталкивалось в ней. Желание вернуть дочь боролось, похоже, с давним устоявшимся желанием избавиться от Рени навсегда. Что-то большее, чем простой факт, что они не смогли проститься, осталось неразрешенным между матерью и дочерью и застыло теперь навсегда неразрешимой задачей.

Милостью Твоей, живущим с Отцом и Святым Духом, един Бог, мир бесконечен. Аминь.

Несколько голосов в толпе вразнобой и неуверенно повторили слова за священником. Когда тот повернулся к нам, чтобы осенить единым благословением, за его спиной я увидел лицо Бодича, которого до сих пор не замечал. Инспектор стоял, сложив руки перед собой, как благонравный мальчик из церковного хора — он вполне мог прежде быть певчим, — и, не сводя с меня взгляда, одними губами выговорил: «Аминь».

Толпа сразу начала расходиться, рассеиваться между надгробиями. У самого выхода с кладбища двое мужчин в комбинезонах сидели рядышком на ковше бульдозера, один разглядывал толпу, другой запихивал в рот кусок большого буррито. Они могли выждать пристойное время, дав нам разойтись, заняв его неспешным завтраком, прежде чем покрыть окончательным слоем земли Рени Ноулс, — а могли и не дожидаться.

Бодич, склонившись к мужу, что-то ему говорил. Тот оглянулся через плечо. Бодич смотрел на меня, и муж вскоре тоже отыскал меня взглядом.

Он моргнул, потом покачал головой.

Бодич выпрямился, мрачно кивнув головой.

Муж сделал короткое движение, словно извиняясь — кажется, передо мной, — и направился в мою сторону.

Это заняло несколько минут. Ему пришлось обогнуть открытую могилу. Я ждал. Почти каждый, с кем он сталкивался, пожимал ему руку, или целовал в щеку, или обнимал за плечи. Он отвечал каждому парой вежливых слов.

Бодич наблюдал сцену с интересом, и я наскоро прикинул, каких ужасов он мог наговорить мужу. Он явно ни перед чем не остановится. Но даже если Бодич сказал совсем мало, вполне возможно, что мужу и так уже известна была история последних часов последней ночи жизни его жены, и чем она занималась, и где, и чем.

Теперь Бодич подтолкнул его продолжить эту историю.

— Кестрел?

Унылый маленький человечек. Старше Рени, а одет он был в свободный костюм из желтовато-коричневой материи, с коричневым кантом на лацканах и вокруг нагрудного кармана, да еще с галстуком-боло. Золотой зажим, удерживавшим шнурок галстука, походил на клеймо для скота — пара переплетающихся «К» под изогнутой перекладиной.[3] Уголок черного платка, торчащий из нагрудного кармана, воплощал небрежный поклон траурному событию.

Я назвал свое имя, подозревая, что следует приготовиться получить удар, и точно зная, что в этом случае мне не полагается защищаться.

Он протянул мне руку.

— Я Крамер Ноулс.

Я был так удивлен его любезностью, что промедлил с пожатием его протянутой руки, так что он застенчиво добавил, оглянувшись на открытую могилу:

— Я муж… был мужем Рени.

Мы обменялись рукопожатием. Он был, по меньшей мере, двадцатью годами старше Рени.

— Мистер Ноулс… — начал я.

— Крамер, — поправил он, не выпуская моей руки.

— Крамер, — заново начал я. — Мне… я очень сочувствую вам, сэр.

— Благодарю вас, — искренне сказал он.

Взглянул на могилу, отвернулся и добавил:

— Мне будет ее не хватать.

Что я мог сказать?

— Вы были давно женаты?

— Да, давно.

Только теперь он заметил, что еще держит мою руку, и немного смутившись, отпустил ее.

— Скажите мне только одно.

— Да, сэр, — ответил я не без трепета.

— Вы не зайдете навестить меня?

— Я… что?

— Приходите в гости. Завтра, если у вас найдется время. Да, завтра. Скажем, часа в два? — он сдержал улыбку: — Думаю, адрес вам известен.

Мне вовсе не было смешно, и я совершенно не представлял, как отреагировать на это приглашение.

— Я хотел бы… поговорить, — добавил он. — Может быть, выпить.

— Поговорить?

— Поговорить. Вы поняли меня?

— Понял.

— Так вы придете? Завтра в два?

Я взглянул за его плечо. Бодич наблюдал за нами чуть озадаченно, будто кто-то только что сообщил ему, что остатки угря, которого он с аппетитом умял за завтраком, проверены на содержание селена и дали положительный результат. У меня, должно быть, тоже был странноватый вид. Бодич, конечно, представлял, что на уме у Ноулса, не лучше меня.

— Конечно, я зайду к вам.

Он снова взял мою руку и пожал ее.

— Спасибо. Большое вам спасибо.

Мне показалось, что это было сказано искренне.

Он очень быстро отвернулся, но я все же успел заметить слезу, выступившую у него на глазу.

Ноулс пошел к кладбищенским воротам между матерью Рени и ее спутницей. Обе взяли его под руки. Никто из них не оглянулся.

VII

Пестрый денек. Небо белое от перистых облаков и быстро надвигающихся башен тумана, поднявшихся над восточным холмом Президио. Вдоль Давизадеро между Бродериком и Бейкер прорывы солнечных лучей высвечивали золотую листву вдоль верхнего края колоннады портика, который, как нас уверяли, был уменьшенной копией «Малого Трианона» — скромного дворца, выстроенного по приказу Людовика XIV на задворках Версаля — вершины светского абсолютизма. Чем отчасти объясняется, почему, когда атеисты наконец добились уничтожения огромного цементного креста на горе Дэвидсон, некие иные элементы общества поспешили заменить его столь же впечатляющей гильотиной.

Двумя домами западнее стояло пристанище бюргера, которое Крамер Ноулс называл домом.

Особенности окрестных зданий были воплощением амбиций, этакие особняки, высящиеся на улице, как утес на городском канале. Только и было между ними общего, что масштаб богатства. Небрежный кивок вежливости, не скрывающий высокомерия, выражался в продуманной небрежности кипарисовых аллей вдоль подъездных дорожек. И даже желто-бурые курганчики кипарисовой хвои укладывались в гранитные угловатые глыбы, повинуясь формам ступеней и дорожек. Фонарь светил и днем. Две-три лампы в нем перегорели. Прошла всего неделя со смерти Рени Ноулс, но уже стали видны признаки запущенности.

Запах можжевельника и жасмина, разумеется, открыл шлюзы воспоминаний. Но я отступил в сторону, пропустив мимо их поток, скатившийся по ступеням и слившийся в озеро под злосчастным высоким кипарисом. Лишь нарочито случайный взгляд в ту сторону намекал, что я, быть может, бывал здесь раньше. Да еще то, как я тупо уставился на большую входную дверь. Остались ли за ней какие-то следы трагедии?

Крамер Ноулс, по сведениям из «Кроникл», составил свое состояние на единственной идее. Он запатентовал процесс, по которому почти в каждом мотеле США в каждый кусочек мыла вкладывается толстенькая картонка. Ноулс сообразил, что во владениях поставщиков мотелей, охвативших земли от реки Гумбольдта к северу от Снейка, от Восточных водопадов и Сьерра-Мадрудо до Зеленой реки в восточной Юте, ни один гость никогда не использует до конца выданный ему кусочек мыла. Даже если посетитель остается надолго, мыло каждый день заменяют, хотя бы потому, что на свежем кусочке вытеснен логотип этого мотеля. Если кусочек используется до конца — значит, гость такой дешевый, что прихватывает его с собой, или мотель настолько дешевый, что не обеспечивает ежедневную замену.

Клиент, который утаскивает с собой обмылок? Стоит ли о нем вспоминать? Правление, которое не требует от горничных заменять мыло при каждой уборке? Мы выше этого. Но и в многоэтажных башнях отелей Рино, и в оторванных от мира шестикомнатных бензозаправках-кафе-мотель-казино-барах, которыми по справедливости славен Большой Бассейн, бизнес требует относиться к каждому гостю с почетом. И Ноулс захватил этот рынок.

Он превратил сарай за своим маленьким наемным ранчо в Карсон-сити в лабораторию. Карсон-сити зацепил юго-восточный уголок его торговой территории, избавляя от необходимости жить собственно в городе и скрывая тот факт, что два дня в месяц он в самом деле занимался там закупками, до тонкостей разрабатывая свое нововведение. Проститутки здесь всегда были под рукой и не слишком дороги, как и баскская кухня. Ноулс любил девок и баранину. Такой образ жизни: шлюхи, двадцать восемь дней отсутствия в месяц и еще два-три дня в лаборатории — стоил ему первого брака. Но он же составил его богатство.

— Избавился — и слава богу, ни одной минуты не жалею, — напористо сказал мне вдруг Ноулс.

Ему не понадобилось много времени, чтобы выложить историю свей жизни. Понятно, он говорил со мной, потому что больше ему поговорить было не с кем. В конце концов, это была первая среда его вдовства.

Мы сидели на кушетках друг против друга, разделенные стеклянным кофейным столиком. Под рукой, на кожаном подносе, помеченном клеймом двойного «К», стоял хрустальный стаканчик с тремя унциями ячменного виски и двумя кубиками льда. Не то чтобы я привык пить виски после ленча, но виски был предложен, и я согласился. Ноулс, кажется, не возражал, когда я попросил осквернить его порядочным количеством льда, зато его дворецкий скроил скучную мину.

— Как только я налажу жизнь, — говорил Ноулс, глядя в дверь, за которой исчез слуга, — я немедленно заменю этого претенциозного ублюдка на хорошенькую малышку.

Он повертел свой стакан, в котором кубик льда плавал в коктейле «Семь и Семь».

— Поменьше униформы и все такое.

Он шумно втянул в себя унцию своего коктейля.

— Черные сетчатые чулочки. Со швами сзади.

Он прикусил кусочек льда и поднял стакан.

— Прямыми, как военное шоссе.

Экземпляр «Дизайн анлимитед», толстого журнала для дизайнеров интерьера и их клиентов, лежал на краю стола. На обложке я увидел фасад дома Ноулсов. Кроме журнала, точно посредине треугольного столика стоял серебряный ковбойский сапожок, и в нем — горстка сигарет с фильтром. За ним лежала зажигалка в форме кремневого пистолета, с деревянным основанием, покрытым гравированными медными пластинками. Дальше стоял телефон с жидкокристаллическим дисплеем, обращенный трубкой к Ноулсу. Между ним и краем стола уместилась россыпь финансовых журналов, пачка листков, похожих на ежегодные балансовые счета, блокнот с двойной «К» наверху каждой странички, полблюдечка орешков кешью и 3,5-дюймовый гибкий диск, которым Ноулс пользовался как подносом.

Он не сводил взгляд с Алькатраса, маяка, видного сквозь северную стену его дома. Стеклянная стена с перекрещивающимися резными балками поднималась на десять футов к потолку. Сквозь нее видны были кипарисы вдоль дорожки и стена эвкалиптов за ними, отмечающая восточную границу Президио, а дальше виднелись две башни моста Золотые Ворота и холмы Марин милях в трех от нас. Деревья беззвучно склонялись под ветром, повернувшим под вечер к западу.

— Дропси была хорошая девочка, — продолжал Ноулс, — но она не верила в науку. И в ней совсем не было… как бы это сказать…

Он чуть подвинул свой виски, обращая внимание на интерьер комнаты.

— …класса.

Ледяные кубики подпрыгивали в моем стакане, разбрызгивая дорогой виски мне на щеку.

— Не то что Рени, — продолжал Ноулс. — Рени была естественной.

Где-то в глубине дома прозвенел колокольчик.

Молчание затянулось, мы не смотрели друг на друга, а оба уставились в стеклянную стену. Я задумался, не для того ли служит этот прекрасный вид, чтобы помочь людям пережить неловкие моменты, и ворваться буйством или натужным весельем в их тесные жилища.

— Те картонки, что вы пихаете в свое мыло, — рискнул я нарушить молчание, — они, случаем, не многократного использования?

— Наша первая федеральная субсидия, — кивнул Ноулс, не отрывая взгляда от вида за стеклом, — гарантированное повторное использование. В сущности, этот грант был затеей Рени… — голос у него дрогнул.

— Простите, — сказал я.

Он покачал головой:

— Она…

Дворецкий отворил дверь из прихожей.

— Мистер Ноулс?

Тот не повернул головы.

— Сэр?

Ноулс оторвался от своих размышлений, чтобы взглянуть на него.

— Ваша двухчасовая, сэр…

Лицо Ноулса, смотревшего мимо меня на дверь, изменилось так неожиданно, что я невольно обернулся посмотреть, в чем дело. Дворецкий отступил в сторону, придерживая рукой дверь, и в комнату вошла очень миловидная женщина.

Я сказал: женщина, но она едва ли успела закончить колледж — двадцати одного или двадцати двух лет. Одета со вкусом, ухожена и умеет держаться на каблуках. Новая служанка?

Пройдя несколько шагов в комнату, она остановилась, переводя взгляд с меня на Ноулса и обратно.

— Черт, — ругнулся Ноулс, вздернув рукав и повернув наручные часы к свету. — Я совершенно забыл о времени.

Он прищурился, взглянул на девушку и едва заметно кивнул.

— Это не надолго, — обратился он ко мне, — вы не подождете?

Я пожал плечами.

— Повторите ему, Альфред!

Ноулс, поднявшись, допил свою порцию.

— А вам, мисс…

— Энни, — сказала девушка. — Коньяк.

Ноулс поставил пустой стакан на стеклянный столик и кивнул Альфреду.

— Боюсь, у нас только бренди, — произнес Альфред, слегка поклонившись.

Лицо его застыло, как ледяная стена в Альпах, невозмутимая, сколько бы альпинистских ботинок не топтали ее веками.

— Миссис Ноулс допила весь коньяк, какой… — он замолк.

Ноулс уставился на него. Его лицо также ничего не выражало.

— Тогда бренди, — сказал он, — и закажите еще коньяка. Хотя бренди лучше, чем коньяк, — без улыбки обратился он к Энни. — И никто не морщится, если вы кладете в него лед. Вы не против, мисс…

— Энни, — твердо повторила девушка, и ее взгляд метнулся ко мне. И мгновенно вернулся к Ноулсу.

— Бренди со льдом — прекрасно.

— Я тоже выпью еще с вами. Мы будем в кабинете.

Прежде чем дворецкий Альфред закрыл дверь, Ноулс добавил:

— Это на полчаса, Дэнни. Устраивайтесь как дома. Альфред позаботится, чтобы у вас хватало выпивки.

Я кивнул.

— Вот и хорошо. Значит, через полчаса.

Ноулс выпроводил Энни из комнаты и закрыл за собой дверь.

Я остался один в гостиной Рени.

Я стал рассматривать «Дизайн анлимитед». Сам предмет, в противопоставлении с человеком по ту сторону стола, в каком-то смысле был ключом к Рени. У Ноулса не хватило бы вкуса купить этот дом, тем более обставить его или хотя бы нанять человека, который бы это сделал, не говоря уж о том, чтобы пробить его на обложки прессы. Ноулс определенно не интересовался, появится ли его дом на обложке глянцевого журнала. А вот женщина с некоторым честолюбием на его деньги вполне могла такое устроить. Он бы радовался ее радости и гордился результатом. Но в конце, как и в начале, он, хотя и сумел найти и вдохновить ее, понятия не имел бы, что со всем этим делать. Верно, наряду с гордостью он испытывал в какой-то мере чувство собственника. И в его гордости собственника не могла ли она найти себя, или все достижения и деньги приносили одно презрение? Каким был брак Ноулсов?

Я взял в руки пистолет с кремневым замком и прочел надпись на медной пластинке.

На память

КРАМЕРУ НОУЛСУ,

Старшему продавцу, от коллег

Инланд Фанишинг & Саппли Ко., Инкорпорейтед.

Нам будет не хватать тебя, дружище.

Я пару раз нажал курок. Металл слабо скрежетнул, но огонька не появилось.

«Ручаюсь, уж он-то по ним не скучает», подумалось мне.

Я вернул зажигалку на стол. Если «Инланд Фанишинг» — та самая компания, работая в которой он мотался по всему Большому Бассейну, шутливый сувенир для Ноулса, вероятно, был не шуткой: напротив, он был символом окончательного освобождения из рабства. Это был памятник.

В следующую минуту я задумался, как это миссис Ноулс позволяла мистеру Ноулсу выставлять эту игрушку напоказ. Что это — знак внимания к его достижениям или пистолетик оказался здесь вопреки ее возражениям? Может, он и появился здесь только после ее смерти? Через, скажем, ее труп.

Может, и дворецкий замешан.

Я поднял номер «Дизайна» и стал листать. Там обнаружились золотые втулки для ванной с видом на Средиземное море, сменные окна в два с половиной этажа высотой и почти такой же ширины, обшитые тесом фронтоны, выходящие на сумрачные многоуровневые террасы, сады с фигурно подстриженной растительностью — один воспевал биржевой крах 1977, гараж на пять «феррари», целиком из каррарского мрамора, еще один гараж с видом на озеро Тахо со скрупулезно восстановленным пароходом Стенли, частная терраса для гимнастики с видом на Гудзонов залив и, наконец, снятый под другим углом вид с обложки — особняк Ноулсов. На первой странице я увидел тот самый столик, за которым теперь выпивал. На картинке там стояла высокая стеклянная ваза — не штампованного стекла — с тремя тюльпанами на длинных стеблях, большая книга, на корешке которой сквозь пыль читалось: «Луи ле Ву», декоративный кинжал с ножнами и рукоятью, украшенными драгоценными камнями, в форме ятагана — возможно, нож для бумаг, хотя, думаю, он был слишком ценен, чтобы вообще им пользоваться. На стене над кушеткой висел портрет обнаженной Рени — я оглянулся и увидел голую стену: полотно осталось в галерее Ренквист. Подписи называли художника — Джона Пленти и автора стеклянной вазы — Лалик. Никаких зажигалок-пистолетиков или серебряных ковбойских сапожков на виду не было.

Чей вкус удалил зажигалку из видоискателя? Рени или декоратора? Или художественного консультанта? Возможно, она исчезла сама собой, по общему невысказанному согласию.

Следующая страница изображала спальню миссис Ноулс, ее «убежище», ее «дом вне дома», в котором не было ни следа самого Ноулса — и, если на то пошло, ничьих следов. А была там большая кровать с парчовым балдахином из Арля, множество подушек, двухсотлетнее вязаное покрывало. Два доспеха «из Прованса» охраняли книжный стеллаж от пола до потолка, и перед ним стояло приземистое кресло времен Регентства, из тех, в которых долго не просидишь. Разукрашенный туалетный столик, полки для коллекций, крупным планом представленных на врезках.

Там было деревянное распятие из южной Мексики: много лагримас, тоже из Мексики, много обетных свечей с нетронутыми огнем фитилями, тарелочка с симметрично разложенными «песчаными долларами» — плоскими морскими ежами… Книги, старые, в кожаных переплетах, на разных языках и не особенно ценные…

«„Просто мне нравится, что они у меня есть, — цитировал журнал слова миссис Ноулс, добавляя: — Они такие старые, ручной работы. Их приятно трогать“. Она, смеясь, трогала страницы и ткань переплета: „Правда, красивые?“ Она взяла одну, провела рукой по выцветшей коже: „Я просто дорожу ими как вещами“».

В этом сбивчивом тексте, может, из-за режиссуры, может, из-за ее плохой игры, я не сумел различить голос самой Рени.

На каждой полке, выше, чем удобно дотянуться, стояла коллекция куколок высотой два-три фута с проволочной основой, «…какие изготавливались кукольных дел мастерами во Франции девятнадцатого века. Искусные портные одевали их в точное подобие нарядов в масштабе один к четырем. Головка у каждой чуть склонялась вперед, словно они смиренно и скромно прятали взгляд… Имеется ли у миссис Ноулс хоть одна из настоящих кукол, которые высоко ценились за изящество изображения, мельчайшие детали в одежде и точное соответствие костюмам определенного времени? „О нет, — говорит она, любовно разглядывая свои крошечные манекены. Я ценю их как женские фигурки, крошечные, зато идеализированные, такие молчаливые, но пустые, без всякого характера или личности, и все же явно женственные… Они очаровательны!“»

Ее маленькие коллекции, книги, ценимые как вещи, пустые проволочные скелетики куколок в контексте комнаты, почти лишенной черт личности, — они очаровали и меня. Вопреки очевидному факту, что дом был приукрашен к визиту фотографа и журналиста под суровым взглядом суетливого дизайнера интерьеров, для которого эта статья была важной рекламой; несмотря на то что все это было только наметками мнения, которое я нехотя составлял о женщине, сам собой напрашивался вывод, что в ее обстановке сказалась внутренняя опустошенность, из которой она не видела выхода.

Меня так поглотили эти мысли, что я не услышал, как вернулся Ноулс, хотя он нес в руках два графина, позванивавших кубиками льда.

— Ничто не прочищает человеку мозги лучше хорошей задницы, — сказал он, подавая мне один из графинов. — Особенно если человек в трауре.

VIII

Ноулс с довольным видом задрал ноги на край столика.

— Читали когда-нибудь девиз под часами на южном фронтоне церкви Святой Марии?

— Вообще-то, читал. «Сын, помни о времени и избегай зла». Ветхий Завет. Иезекииль?

— Хрен его знает, — пожал плечами Ноулс. — Только будь это моя церковь, там было бы написано: «Сын, помни о времени и найди себе добрую шлюху».

Он от души расхохотался и показал мне свой стакан.

— Бренди, Дэнни?

— Бренди, — согласился я, — но это не ваша церковь.

— А, — он вынул руку из кармана, чтобы махнуть ею на ландшафт за окном. — Нельзя же владеть всем.

Кажется, он не совсем верил собственным словам.

— Я часто задумывался, — вслух проговорил я, — что когда Дана вернулся в Сан-Франциско…

— Кто?

— Ричард Генри Дана. Автор книга «Два года на палубе».

— А, — невнятно протянул он, — книга…

— Книга, согласился я: — Когда Дана впервые побывал в Сан-Франциско в 1835-м, по эту сторону залива жил только один человек, белый торговец Вильям Ричардсон. Тот узкий проход между Сосалито и Милл-Вэлли назван в его честь. Все прочие туземцы, вроде так называемых индейцев олонов, жили на том берегу бухты, где всегда намного теплее.

— Тот парень, видимо, был ирландцем, — буркнул Ноулс.

— Тогда наш климат был как раз по нему, — рассмеялся я. — Через двадцать четыре года Дана снова побывал и Сан-Франциско и нашел на его месте мегаполис со стотысячным населением. За это время отшумела «золотая лихорадка».

— В 1849-м, — с сожалением подтвердил Ноулс.

— Перемены поразили Дана, но не лишили остроумия. В качестве одного из способов изучения этого выросшего в одночасье города он посещал разнообразные церкви, по две или три в одно воскресенье. Его удивило, что в одной католическая служба велась исключительно на французском. Побывал он и на службе в церкви Святой Марии в том самом приходе, о котором мы говорили.

Обращенное к окну лицо Ноулса было печально.

— Дана заметил, что в церкви очень душно. В этом и в других отношениях он счел ее весьма похожей на подобные службы в церквях Бостона и Кембриджа, изобилующими, цитирую: «разумом в столь малой пропорции к такому множеству лиц».

Ноулс обернулся ко мне с улыбкой.

— Неужто он это сказал?

— Даже написал.

— Не удивительно… — он снова отвернулся к окну. — Нашли бы мы отличия сегодня… сколько там лет спустя?

— Сто сорок или около того. И, нет, не думаю, чтобы многое изменилось. Однако, между нами, нам было бы не с чем сравнивать. Я правильно понимаю, что вы перешагивали порог церкви Святой Марии не чаще меня? Что вы прочитали надпись на фронтоне, проезжая на троллейбусе или по дороге на ленч в «Таддич гриль»?

Он кивнул.

— Богом клянусь, этот человек мне по душе. Как его звали?

Я повторил. Ноулс записал имя Дана и название книги на стикере.

— Черт хвостатый! — Он уронил перо. — Начисто забыл об этой игре.

Он выхватил пульт управления из ящика на своем краю стола и направил на стену, противоположную окну. Дверь-ширма откатилась в сторону, открыв большой телевизор с начинающим мерцать экраном. Скоро по экрану забегали футболисты. Рев толпы и выкрики комментатора заполнили комнату шумом.

— Ноулс, — прокричал я, — выключите его.

Он с удивлением взглянул на меня:

— Это же образцовая игра.

Я указал пальцами на уши.

— Вы поговорить хотели или что?

Вздернув бровь, он приглушил звук.

— Конечно.

— Я не хотел бы выходить из себя, но если есть что-то, что я ненавижу больше футбола, то это — телевизор.

— Правда? — Ноулс не скрывал удивления. — И как вы с собой уживаетесь? — он улыбнулся. — А как насчет пустого стакана? Он тоже вызывает ненависть?

И он поднял свой стакан.

Я взял свой.

— Тут вы меня достали.

— Проклятые интеллектуалы… — он нажал кнопку телефона.

— Сэр? — услышал я голос Альфреда.

— Еще два, — приказал Ноулс, допивая свой бренди.

— Сию минуту, сэр.

На большом экране ящерицы продавали пиво. Через тридцать секунд Ноулс нарушил молчание.

— Она была очаровательная брюнеточка, верно? И самолюбие — настоящий огонь. Внешность, думаю, она унаследовала от мамаши. Так или иначе, отца она не знала. Честолюбие развилось у нее с детства, которое проходило большей частью в трейлерном парке в Стимбоат-Спринг. Ее мать так и живет в трущобах на северо-западе Невады. Она была на похоронах.

— Ее не Руфи зовут?

Ноулс кивнул.

— С ней была моя бывшая жена.

Я моргнул:

— Та еще штучка.

— Тут вы правы.

Он ткнул пальцем в левый верхний угол телевизора.

— Где-то в северо-западном углу. Коттер Пин, Невада. Не бывали там? — Он хихикнул. — Никто там не бывал. Потом какой-то японец купил горнолыжный склон вроде бы называется «Маунт-Гарднер»; парень, который его продал, совершил убийственную сделку — Коттер Пин стал для Руфи уж слишком цивилизованным. С одной стороны, на этом холме лыжному курорту не бывать — и это для Руфи хорошо. Там даже нет мотеля, куда можно бы продавать мыло. Осенью охотники на оленей спят в своих грузовичках за баром. За пять лет, что мы с Рени были женаты, она ни разу меня туда не свозила. Я раза два в год разговаривал с Руфи, если случайно брал трубку, когда она звонила. Только она со мной не разговаривала — она звонила, чтоб поругаться с дочерью. Если разговор длился больше десяти минут, так только потому что кто-то слишком долго не мог перестать орать, чтобы повесить трубку.

Он открыл ящик с другой стороны стола.

— Руфи требовалось внимание, которого Рени ей дать не могла. Хотите сигару?

— Ну, я…

— Хорошая.

Он бросил мне тонкую дешевую сигару и добыл вторую для себя.

— Не курите, футбол не смотрите, телевизор не смотрите. Каким хреном вы занимаете день, Дэнни?

— Работаю.

— Ох!

Он лизнул сигару.

— Некоторые не любят сигар, но они не правы.

Он достал из ящичка инструменты и обрезал кончик своей. Обрезок упал ему на колени.

— Но насчет телевизора вы в основном правы. Слышать не могу, как они там обсуждают матч. Шайка кретинов.

Он подтолкнул инструменты ко мне.

— Плохая замена тишине.

Он чиркнул деревянной спичкой по столешнице, а когда головка вспыхнула, дал рассеяться дымку, прежде чем поднести к кончику сигарки.

— Я, бывало, сидел в номере мотеля в каком-нибудь Виннемуке или Парумпе, или Джекпоте, Эврике, Вендовере, Тонапа или Денио, или Остине… сколько их еще бывало… — Он подвинул ко мне сигару. — И в каждом мотеле мне хоть раз да приходилось столкнуться с тишиной.

Я стал подрезать сигару, и часть обертки надорвалась.

— Сперва лизните, — посоветовал Ноулс, взмахом гася спичку.

Я пробормотал:

— Это неприлично.

Ноулс в удивлении уставился на меня:

— Вы когда-нибудь видели, как девка это делает?

Открылась дверь, и появился Альфред с подносом и свежей выпивкой на нем.

— Каждые полчаса, Альфред, — Ноулс выдул дымное колечко. — Без перерывов.

— Хорошо, сэр, — Альфред забрал опустевшую посуду.

Я взял кремневый пистолетик и защелкал им под своей сигарой.

— Эй, — остановил меня Ноулс, — вы же не хотите, чтобы «гавана» пахла керосином.

Я взглянул на сигару.

— Что вы говорите? Это — «гавана»?

Он подтолкнул ко мне через стол коробку кухонных спичек.

— Мы говорили о тишине.

— Да, говорили.

Он шумно вдохнул запах из своего бокала.

— Я нарочно это делал. Просто сидишь на кровати и прислушиваешься. Конечно, с автострады слышны грузовики.

— Представляю.

— И кое-что доносится из казино — в зависимости от того, насколько у вас дешевый номер.

Я кивнул, выпуская дым.

— Иногда капля упадет с головки душа…

Я курил, не затягиваясь.

— Тогда я и заметил как-то, что работают кондиционеры.

— Выключали их?

— Да. В познавательных целях. Становится жарко, как в аду. Или холодно. Словом, я мог бы услышать мышь, или термита, или гремучую змею, шуршащую чешуей в норе. И я снова включал кондиционер.

Мы оба хмыкнули.

— Вот так, — сказал он, — звук кондиционера всегда помогал мне уснуть в незнакомой постели.

Я кивнул, разогнав головой дым.

— Но незнакомая постель — не самое страшное. С выключенным кондиционером, стоило мне шевельнуться, слышно было, как скрипят пружины кровати. Внизу хлопали двери и приглушенно разговаривали. Защелки на чемоданах — они потрескивают, открываясь. Телевизор. Кто-то занимается сексом. Канализация. Кто-то идет к холодильнику. По гравию медленно подъезжает машина.

— На мой взгляд, не такая уж это тишина.

— Именно так. В том-то и дело. Тишины больше не существует. Не думаю, чтобы когда-нибудь существовала.

— Что это вы говорите? Вы что, были заперты посреди пустыни? Всего-то и надо было, что выйти наружу.

— Я опередил вашу мысль. Я выходил наружу.

— И что?

Он пожал плечами.

— Шум шоссе. Огни, такие яркие, что их тоже хочется назвать громкими. Если дело было в городе, мимо проезжали машины с мощными динамиками. Знаете: бум-ба-бум, бум-ба-бум?

— Это в городе.

— И в городе, и за городом. Дело в том, что такой штуки, как тишина, больше просто не было. Не было в мире, в котором я тогда жил.

— А пустыню вы пробовали?

— Не сомневайтесь, пробовал и пустыню. Можете не рассказывать мне о вашей проклятой пустыне. Я там прожил семнадцать лет. Там никогда не бывает тихо. Так, как здесь…

Он постучал себя пультом по голове.

— Или тут… — Он обвел взглядом комнату. — Или там. — Он указал мундштуком на телевизор. — Хотя там довольно тихо.

Он задумчиво попыхтел сигарой.

— Я — бывший торговец, сорвавший куш на одной-единственной дурацкой идее. Единственная разница между мной и тысячами других ребят — я был достаточно туп, чтобы до нее додуматься. Мне бы никогда больше не пришлось работать, если бы я сам не захотел. Мне стоит только распределить портфели ценных бумаг по нескольким надежным брокерским предприятиям, и все тут. Тратить все на шлюх и попойки, да, может, на игру, в разумных пределах. Купить плавучий дом в дельте и ловить целыми днями рыбку.

— На слух, недурная жизнь, — солгал я.

Он фыркнул:

— Я не понимаю, как люди такое выносят, и вы тоже не понимаете.

— Правда, — признал я, — я лучше буду жить в однокомнатной квартирке и слушать, как гремят кастрюлями и сковородами на соседней ресторанной кухне, лишь бы не слышать колокольчика, когда рыба трогает наживку. Я — обитатель бедлама.

Он покосился на меня:

— Одна комната, а?

Я посмотрел на него.

Он указал на меня сигарой.

— Будь вы на двадцать лет помоложе и не будь у вас подвески между ног, я бы помог вам как-нибудь выбраться из вашей комнатенки.

Он похотливо ухмыльнулся.

— Круто, — сухо сказал я, — возможно, я бы даже позволил вам это сделать.

— Теперь уже слишком поздно, да?

Я промолчал.

— Ну, — продолжал он, — поразите меня. Что позволяет вам радоваться жизни, как она есть?

Я смотрел на него. Двое мужчин перед телевизором, выпивают и болтают о пустяках. Так? Я глотнул виски и стал гадать, что нужно Ноулсу.

— Я обрамляю картины и много читаю. Тихая жизнь, и я ее кое-как терплю.

Он скроил мерзкую рожу:

— Вы сами уж не художник ли?

Я покачал головой.

— Нет. Я пристрастился к независимости и одиночеству. И мне их хватает.

— Независимость и одиночество… — Он огляделся. — У меня от них мурашки.

— Относительно прочей так называемой культуры, — произнес я и указал сигарой на телевизор, — я давным-давно объелся культурой.

— На войне?

Я не ответил.

— Вы, значит, неприспособленный.

— Сумел справиться.

— Я был таким же. Да и сейчас. Я увидел свет в Корее. Но говорю вам, лучше проводить время с богатыми придурками, — он кивнул на движущихся по экрану людей, — чем быть совсем одному. Одиночество — это бред, извращение. Я много раз бывал один. Я объелся одиночеством. Может, я тоже неприспособленный. Все мы так или иначе неприспособленны. Я это вычислил. Но…

— Вы просто любите людей, — суховато закончил я за него.

— Вот это точно, солдат. — Он наклонил голову в сторону. — Вы были солдатом, верно?

Я кивнул.

— Ну вот, солдат, сказал он, — я просто люблю людей.

Альфред явился со свежей выпивкой.

— Простите, — попросил я, — нельзя ли вернуть содовую?

— Безусловно, сэр.

Альфред забрал посуду, вышел и вернулся с литром минеральной воды, блюдцем с ломтиками лимона и лайма, двумя высокими стаканами, серебряной мисочкой, полной кубиков льда, парой серебряных щипчиков, салатницей из резного стекла, полной соленых кешью, тремя мисочками с тремя сортами оливок, двумя мисочками для мытья пальцев, парой полотняных салфеток и маленькой чашечкой золоченой бронзы для косточек.

— Я мог бы к такому привыкнуть, — сказал я, наблюдая, как Альфред расставляет все это на столе.

— Не сомневаюсь, — сказал Ноулс, глядя на меня.

Выждав немного, он захватил горсть орешков и бросил три-четыре в рот. Я выбрал сморщенные черные оливки и налил себе стакан содовой, выжав в нее лайма.

— Итак, во всю эту тишину вошла Рени.

Он не сводил глаз с беззвучной игры на экране.

— Она болталась у казино в Элко, помаленьку торговала собой.

Он взглянул на меня, я взглянул на него. Он снова стал смотреть в телевизор.

— Хорошенькая малышка. Я как раз провел два с половиной года, ничего не делая, только продвигал проект с мылом, который к тому времени наконец «пошел». Даже торговая марка появилась. Я оформил лицензию на крупное производство и открыл контору в Рино. После того как я сам себе служил штатом продавцов, рекламным отделом, поставщиком и кладовщиком и еще кое-кем, я нашел способ передать другим всю черновую работу. У меня появилось достаточно средств, чтобы нанять лучшего адвоката по патентам в округе Колумбия, так что и в этой части все было улажено. Глобальное предприятие долго готовилось к началу операции, и наконец все было готово. Реклама, маркетинг, продажи, производство, упаковка, доставка — все на мази. Мне оставалось несколько недель до подписания договора. Я годами ничего не видел, кроме работы, а теперь готовился сидеть и стричь купоны. Все было прекрасно, и сам я легок, как воздушный змей.

Рени порвала с ковбоем, у которого имелось ранчо милях в семидесяти от Элко. Она раз возила меня туда. Там очень красиво. Поднимаешься вверх по проселку далеко от основной дороги, и сквозь ущелье вдруг открывается самое чертовски красивое место, какое вы видели. У того парня было триста или четыреста акров, непересыхающий ручей с ивами и тополями, глубокий колодец, сад, голов пятьдесят или шестьдесят каролайсов или еще какой скотины, овечье стадо и, может, десяток самых проворных горных пони, каких я видел. Эти лошадки подходят и едят яблоко у вас из рук, и притом совсем дикие, чертенята. Эти лошадки были воплощением его мечты, потому что он всегда мечтал разводить породистых лошадей. Он выстроил маленький домик, был и амбар, и молочная корова, и куры и все такое. Самое очаровательное местечко, какое мне доводилось видеть.

И он с ума сходил по Рени. Чего бы только он для нее не сделал! Отчасти в этом и заключалась проблема. Она была ничто, зато независима. Плюс округа напоминала ей о прошлом, о матери, знаете ли. Ее мать разводила овец, а они никогда не ладили. В чем бы ни была причина, Рени там не сиделось, она скучала. Тот ковбой ради нее перерезал бы себе вены, факт. Но она таскала его каждую субботу в город за сорок миль, чтобы послушать музыку или посидеть за игорным столом, лишь бы вокруг были люди, и шум, и машины, и яркие огни, лишь бы ходить по магазинам или любоваться забытыми богом галереями с ковбойским искусством, или чем еще, лишь бы видеть других людей, как они ходят, как одеваются, как разговаривают…

Это чудесное маленькое ранчо, этот преданный парень, который к тому же был хорош собой — Рени этого было мало. Ему хотелось детишек, мира и покоя, хотелось, чтобы солнце вставало и садилось над всей этой красотой пятьдесят лет, и он мечтал разделить каждую минуту такой жизни с ней. Может, в свой смертный час он решил бы, что с него хватит, только я сомневаюсь. Счастливец.

Рени. Она всегда была честолюбива. Она хотела сама по себе что-то из себя представлять. В плане искусства, так сказать, но и в плане денег. Тут еще одно. Ковбой мог вырезать колыбель из яблоневого комля, но вот денег у него не было. В один прекрасный день он преподнес ей эту колыбель, с резной куколкой-младенцем внутри, и до потемнения в глазах напугал Рени. Она рассказывала, что эта штука даже пахла младенцем. Выяснилась, что чего ей вовсе не нужно — так это собственных детишек. А нужны ей были деньги. И люди. У нее прорезался талант к тому, чтобы складывать воедино то, что архитекторы и декораторы зовут «элементами». Вот как этот дом.

Он повел рукой вокруг и тихо добавил:

— Я предложил ей помочь устроиться в большом городе. Вот так просто.

Он сделал длинный глоток.

— Хотя у нее до конца сохранился вкус к таким длинноногим простофилям. — Пара кешью выпали у него из кулака на кушетку. — Когда она бросила своего ковбоя, я думал, его это убьет. Я-то знаю, что она чувствовала. Я так же поступил с Дропси. Променял ее на Рени после семнадцати лет жизни. Семнадцати трудных, трудных лет. Но когда я сменял Дропси на Рейн, это можно было понять. Даже Дропси смогла понять, всякий бы понял. Я всего лишь оставил что-то совершенно изведанное и старое ради чего-то свежего и совершенно неизвестного. Это всему миру попятно. Но Рени… Рени бросила красивого, трудолюбивого, чистого молодого человека, будущую семью и место, где можно растить детей, ради чего? Ради типа на двадцать два года старше, с брюшком, выдающим возраст, растущей лысиной, плохими зубами, без особого образования — всякому было видно, что ничего в нем нет, кроме кучи денег. Я вам скажу, все в ее жизни, все, кого она знала, ее мать, тот ковбой, ну… она их просто терпеть не могла.

Он обнаружил орешек среди пуговиц своей рубашки и отправил в рот.

— Я не совсем уж глуп. Я спросил ее про Уэсли только год или два спустя. Так звали ковбоя. Я спросил, знает ли она что-нибудь о нем. И она сказала, нет, только по слухам. Сказала, ее мать слышала от кого-то в Элко, что Уэс продал свое ранчо и отправился на Гавайи — господи, на Гавайи! Я изобразил изумление таким поворотом дел, хотя и не удивился, что парень решился на крутой поворот, чтобы, знаете, встряхнуться и вытряхнуть из себя эту девушку. Она была нечто, Рени… Настоящая красавица. И дьявол в…

Голос его затих, не закончив фразы. Я тоже кое-что знаю о тишине, но в этой гостиной в эти несколько мгновений было как-то особенно тихо.

— Хорошо, что я не надеялся, что когда-нибудь получу от нее все, чего мне хотелось, — невесело сказал Ноулс. — И я ей нравился, более или менее, хотя бы поначалу. Честолюбие нас роднило, знаете ли. На этом уровне мы действительно понимали друг друга, и какое-то время этого хватало. Для нас обоих перемена была к лучшему. Мы добились, чего хотели.

Коротко помолчав, он добавил:

— Пару лет спустя я спросил ее, думает ли она иногда про Уэсли, о том, как разбила ему сердце. Потому что именно это она и сделала, знаете ли. Я это видел. Они вместе разгораживали пастбище, разбивали лагерь на лужайке у ручья, катались на тех пони по гребням, нянчились с цыплятами, сажали сад… Тот сад был в цвету, когда мы приехали за ее вещами. Уэсли, кстати, не смог этого вынести — нашего визита. Он знал, что мы приедем, она ему позвонила. Так что Уэс верхом ускакал прямиком в горы, прежде чем мы прибыли, и оставался там, ручаюсь, еще долго после нашего отъезда. И я видел, как она вертит этим парнем. Она позвонила, сказала ему, что мы приезжаем, и предложила побыть дома, чтобы познакомиться со мной и заодно попрощаться с ней. У нее это звучало очень культурно. И она еще повернула нож, который в него уже загнала, когда объясняла, что все это делается для его же блага. И я, конечно, не слышал, что говорилось на другом конце провода, но наверняка он был вне себя, если не сломался совсем. Так что, когда мы подъехали и его дома не оказалась, она могла всю вину переложить на него. Это нарушение приличий целиком на его совести, знаете ли. Она ни при чем. Не виновата. И я наблюдал, как она это проделывает. Ну, тогда я был от нее без ума.

Он сделал короткий быстрый глоток.

— И сейчас… по правде сказать. Хотя опали хреновы лепестки хреновой розы, сказал бы я. Я хорошо знал ее уже через несколько недель. И как бы ни сходил по ней с ума, все же сумел сказать себе: «Ноулс, парень, будь начеку». Потому что придет время, и она проделает с тобой то же самое. Точь-в-точь. Ты будешь следующим, когда для нее придет время. Так что радуйся, пока светит солнце, Ноулс. Потому что однажды настанет черный день, и темнее его тебе не видать.

Он поднял пульт. Над крышей парили морские чайки, резко разворачивались на ветру. Ноулс перещелкал пятьдесят-шестьдесят каналов, пока не вернулся к футболу.

— В тот раз, когда она рассказывала мне об Уэсли, я сказал ей: «Гавайи? Ты меня не разыгрываешь? Он променял свой маленький рай на Гавайи? С ним все в порядке?» И знаете, что она мне ответила?

— Нет, — сказал я, — не знаю.

— «О, — сообщила она, — Уэс в порядке. С ним всегда все будет в порядке».

Дверь за моей спиной открылась. Я услышал шуршание шелка и уловил запах духов.

— Сэр? — произнес Альфред. — Ваша шестичасовая.

Эта оказалась блондинкой.

Ноулс словно не слышал его.

— Она ничего этого вам не рассказывала? — спросил он резко, раздраженный помехой.

Что я мог сказать? Что провел с его женой всего одну ночь?

— Это потребовало какого-то времени, — продолжал Ноулс, — но…

Он встал, смахнул крошки кешью и соли с рубахи.

— Я, в конце концов, понял, как обстоит дело. Это было просто. Но ведь я и сам простак.

Он взглянул на девушку в дверях.

— Факт тот, Дэнни, что я безумно полюбил женщину, которая мне не нравилась. Она не могла нравиться. Никому.

Он допил стакан.

— Хотя она встала между мной и той тишиной. — Он поставил стакан на столик. — Альфред, принеси солдату еще выпить. А для вас, мисс?..

— Тара, — отозвалась блондинка, поворачиваясь, чтобы пойти с ним. — Водка «Коллинз»?

Альфред чуть заметно склонил голову в ее сторону.

— Ах да, — одобрительно сказал Ноулс, беря ее под руку. — Тара.

ВОЗОБНОВЛЕНИЕ ЗНАКОМСТВА

IX

Следующие несколько дней мои размышления о том, что же понадобилось от меня ее мужу, ходили по кругу, неизменно возвращаясь к главному объекту — самой Рени.

«Ты должен научиться со мной разговаривать. Разговор — это доверие. Говори мне все. Но без взаимности. Начни с поцелуя. Губки вверх…»

Я не часто предаюсь фантазиям, по голос Рени стал часто и уверенно проникать в мои воспоминания. Я накручиваю гильзу и вдруг слышу ее голос, перекрывающий отдаленное рычание конических зубчатых резцов.

Как могла случайная встреча, даже весьма пылкая, нести в себе такой заряд?

Что ж, простейший ответ таков: резцы не так уж обаятельны. Они помогают делать работу, которую ты проделывал уже тысячу раз. Под черепом имеется встроенный модуль, который присматривает за твоими пальцами аналог того, который позволяет зебрам пастись рядом с гиенами. А в остальном простая сосредоточенность на работе.

Старые моряки — тип, который теперь все реже встречается в Сан-Франциско, — рассказывали, что самой опасной работой на довоенных буксирах считалась работа вытиральщика, который должен был протирать тряпкой толстые соединительные стержни, которые двигались вверх-вниз в такт двигателю в трюме корабля. Для этой работы старались найти самого тупого парня в порту, парня, который должен сосредоточиться каждым нервом, чтобы с ней справиться. Умные не справлялись. Работа была такой монотонной, такой тупой, что даже полоумный забывал, чем он занимается, и начинал задумываться о другом, уходил в фантазии — и оставался на всю жизнь калекой.

В этом рассказе что-то есть.

Мораль.

Подумаем: может, не стоит быть слишком умным?

Может, точнее будет сказать, что я в своих воспоминаниях обращался к Рени, а не наоборот. Она оставалась непроницаемой. Я помнил ее глаза, блеск пота между грудями, пушок на предплечьях. Но голоса я вспомнить не мог. Нет, это не точно. Хотя ее голос увеличивал близость, у нас было маловато времени для разговоров. Потому я и придумывал те разговоры, которые мы могли бы вести, или проигрывал заново те, что были, и можно только удивляться, как это я не остался без руки.

Как бы мрачна ни была картина, в выборе цвета и стиля рамы я консерватор. Дело в контрасте, понимаете ли. Тонкость в том, чтобы рама делала свое дело, не привлекая к себе внимания. Вот так же и рамка вокруг моих воображаемых или вспоминавшихся разговоров с Рени, с женщиной, которой я совсем не знал, которую я хотел узнать и никогда не узнаю, стала для меня привычной. Работа, еда, сон. Читай газеты, сдавай готовые заказы, гуляй по улицам и пляжам Сан-Франциско. И незаметно представляй себе Рени.

Сан-Франциско — неласковый хозяин. Легкий, весь светящийся, видный насквозь. Воздух чистый, сухой, капризный, а бывает и жестким: но грозы, молнии или снегопад, к примеру, чрезвычайно редки. Город прекрасно устроился на краю материка и становится красивее год от года. Правда, бывает, его обволакивает туман, по сырость делает его еще уютнее. А когда полуденное солнце выжигает туман, город смотрится еще лучше. Каждый оттенок, густота, тень и насыщенность цвета от голубого до фиолетового, от желтого до оранжевого — есть ведь, например, мандарины. Небесный цвет. Темно-синий… А потом наступает терремото.[4] Убивают обычного человека, возвращавшегося домой с работы. Стреляют в мэра. Или дожди затягиваются на сорок дней. Дорогостоящие дома обрушиваются в море.

В окружении его естественной красоты несчастье выглядит особенно ярко. Отчаяние можно попробовать на ощупь, так же как успехи и достижения. Его среда — та дихотомия крайностей, что свойственна американскому Западу. Рама красоты обеспечивает контраст каждому человеческому усилию. Каменистый ручеек может в мгновение ока преобразиться в живой ужас, подобный перевороту полюсов Земли. И пока ваша жизнь уносится по руслу, вы еще восхищаетесь божественным спокойствием озера, уничтожившего вас. Я хочу сказать, общественные условности, надо думать, задевают водителей старых пикапов и в других городах мира, но я не стану терять время, выискивая их. Один я уже нашел.

Общественные условности. Интересный термин. В Бостоне, если ваши предки прибыли не на «Мэйфлауэре», вы в глазах общества грязь под ногами. Я и вправду встречал там одну гранд-даму — обрамлял картины в ее доме, — которая отказывалась заговаривать со мной, поскольку а) мы не были должным образом представлены, б) я был наемным работником и в) я не был в родстве ни с кем из «порядочных» людей. Она жила под стеклянным колпаком условностей, не позволявших ей общаться со мной, и потому молча попивала шерри и разглядывала меня, как гравюру на серебре. Но Сан-Франциско — это Запад, а Запад — это другое дело. Сан-Франциско и Бостон разделяют по меньшей мере два легендарных хребта, да еще Индиана и Небраска — достаточное расстояние между старыми обычаями бледнолицых и странными нравами на краю Тихого океана. Правда, если вашего дедушку занесла сюда золотая лихорадка, и он нажил состояние, это кое-что значит. Но с тех пор, как-никак, прошло всего сто пятьдесят лет, а не четыреста, и этот ход мысли преобладает над голубизной крови.

Так что в Сан-Франциско человек располагает практически неограниченным числом способов прославиться. Вы можете финансировать рок-звезду. Вы можете быть отпрыском семьи, проложившей железную дорогу в Калифорнию, а если вы успели прикарманить на этом предприятии денежки — тем лучше для вас. Салли Стэндфорд, ко времени своей смерти достигшая большой известности, была, в обратном хронологическом порядке, мэром, владелицей ресторана, хозяйкой публичного дома и девкой.

Вы можете быть дочерью проповедника из Арканзаса и найти мужа повыше положением. Существует клуб, члены которого — исключительно геи-миллионеры; большая часть их денег вложена в недвижимость, и каждый из них — парвеню. В этом свете компьютерный бум и его сестричка — интернет-паника — на своем месте. В этом свете попадаются даже магнаты-багетчики, вроде меня.

Я делал рамы для музеев, а это в свою очередь принесло мне работу у множества социально продвинутых людей. Больших денег это не давало, но на жизнь хватало, и работа мне нравилась. Рамы музейного качества — увлекательное задание: они обрамляют подлинники, к тому же, развешивая полотна в своих рамах, ты дырявишь воистину драгоценные стены.

Возникшие связи однажды принесли мне пару билетов в оперу, переданных мне дамой преклонных лет, которая проводила сезон в Женеве, чтобы обзавестись новой почкой. У нее был — и есть — пожизненный абонемент в ложу. Вид оттуда был отличный.

Я подумал, понравилось бы там Рени?

«Превосходно! Крамер ненавидит оперу. Маки выставил на продажу отличное черное платьице, только у меня нет к нему туфелек. Не беспокойся, раздобуду. Что хорошо в мини — это что от них так легко избавиться, если вообще стоит труда их снимать. Между прочим, ты сказал, это в ложу? Ты ее видел? Если там будет достаточно темно, мы могли бы…»

Вот так я в своей мастерской на Фолсом-стрит разговаривал сам с собой. Это был длинный как пила день (в соседнем китайском кафе придумали эту присказку, чтобы мне польстить, — получите вместе с говядиной с бобами), когда я, обернувшись от верстака, увидел наблюдающую за мной Мариссу Джеймс.

— Только не это, — сказал я.

— Я слышала, — сказала она, — что ты тоже убийца.

— Я тоже? — я стянул закреп фрезы. — Ты кого убила?

— Супруга номер три — или это был четвертый?

Поцелуй ее был щедрым и влажным.

— В общем, я здесь, чтобы возобновить твой сертификат о невиновности.

Она уже успела глотнуть шардонне.

— И пора уже.

— Ты, когда выпьешь, вечно путаешь мужей, Мисси. В темноте может выйти неловкость.

— Я еще не нашла такого, который бы возражал.

— Я бы возражал.

Она загнала меня в угол у козел.

— Настолько, чтобы меня убить?

— Не смешно.

— Раскаиваюсь. За отпущение я угощу тебя ленчем.

Я повесил инструмент на рукоятку козел.

— Закрыто на обед.

Она улыбнулась.

— Деньги все меняют, верно, Дэнни? Выше нос, — добавила она, щекоча меня под подбородком. — Может, я еще и выйду за тебя.

— Ты опять свободна?

— Опять свободна.

— Ты меня не пугаешь ли?

Правда, Мисси красотка, и в юности она использовала свои данные для приобретения мужей, отказываясь иметь что-либо общее с мужчиной, у которого не нашлось бы кучи денег и которого не удалось бы привести в отчаяние, когда это оказывалось необходимо. У Мисси был девиз: выйти за богатого так же легко, как за бедного. На границе пятидесяти волосы Мисси были идеально подстрижены и выкрашены хной, и фигура у нее была в порядке, несмотря на выпивку, безделье и четверых или пятерых мужей. По крайней мере, двое последних принадлежали к худшей категории играющих в теннис, помыкающих секретарями, хлещущих водку несменяемых «жиголо» высшего класса. Она предпочла их потому, что, если направить их мысли в нужную сторону, они были хороши в постели и позволяли отдохнуть от прежнего типа мужей, настолько тупых, чтобы воображать, будто брак с богатым — не просто бизнес. С Мисси всем им приходилось регулярно направлять мысли в угодную ей сторону. Она рассматривала удовлетворение своих потребностей как ренту.

Я делал рамы к картинам для Мисси и ее сменяющихся мужей и разнообразных домов. Однажды она отправила меня самолетом на Гавайи только ради того, чтобы повесить картину. Это было в промежутке между мужьями номер два и три, лет двенадцать-пятнадцать назад, и мы воспользовались случаем. Покажите мне такого багетчика, который забыл бы, как вдыхал через соломинку кокаин с ладошки Мисси, сидя на балконе за столиком роскошного ресторана над залитым луной пляжем Вайкики. Вечер был прохладным не по сезону, на ней было норковое манто по щиколотку и почти ничего больше. Владелец ресторана явился с нахмуренными бровями. Но он не успел открыть рта, как Мисси заказала бутылку вина за двести пятьдесят долларов — слишком дорогого, как она заметила, — но сегодня ее день рождения, так что нельзя ли ее принести. Он принес — сплошная улыбка.

Теперь, все такая же стройная, все с теми же запомнившимися мне духами, она снова поцеловала меня.

Такая порывистая. Такая богатая. Такая беспокойная.

Она умела целоваться и на вкус была получше опилок, так что я стоял смирно, застыв, как работяга-кариатида с ярлычком «Промышленность», и позволял ей меня целовать. Я был слишком полон, что ни говори, поцелуями мертвой женщины, которую почти не знал, и чувствовал себя слишком странно, чтобы резко шевельнуться. Несколько опилок просыпались с моих бровей в глаза Мисси.

— Надо было жениться на мне, когда была возможность.

Она поморщилась, оттягивая себе веки, чтобы удалить деревянные крошки.

Я шагнул назад отряхнуть опилки с волос и бровей, и прищурился сквозь оседающую пыль.

— Жениться ради секса — это одно дело. Но не покажется ли неприличным выйти замуж за человека, который не ходит под парусом и не играет в теннис?

Она выпустила веки и осторожно моргнула.

— В моих клубах найдутся отличные инструктора по обоим занятиям.

— По всем трем.

Она оттопырила губки.

— Но ты хоть немножко жалеешь, что не женился на мне?

— Я готов к ленчу.

— Отлично. От разговоров о сексе у меня разыгрался аппетит, не говоря уж о жажде.

Я запер мастерскую и направил ее к соседней забегаловке. Но радар Мисси был включен.

— Каяться, так каяться!

И не успел я опомниться, как шофер вез нас в ее неподражаемом «ягуаре», направляясь к навесу уютного маленького бистро на самой Сакраменто-стрит, за полгорода от меня.

Как только она уселась, перед ней появился бокал с шардонне.

— За убийство!

Она коснулась губами запотевшей кромки бокала.

— И спасибо, что нашел время пообедать со мной, маленькой старушкой.

Я ответил на тост своим пятидолларовым стаканом минеральной воды.

— Это не смешно.

— Дэнни, пьющие люди всегда веселее непьющих. Не мог бы ты, бога ради, выпить к ленчу хоть один стаканчик вина?

— Выпивка и электроинструменты несовместимы. Это, кажется, единственная мораль, какую я когда-нибудь тебе читал. Она более или менее непреложна. Почему бы тебе ее не запомнить?

— Милый, — промурлыкала она, — мораль вкладывают в банки с овсянкой, и единственное, что в ней непреложного, — необходимость вытаскивать ее оттуда.

Оставалось или улыбнуться, или швырнуть эту язву на пол в пылу пикировки.

— Зачем ты это сделал?

— Что сделал?

— Убил Рени Ноулс.

Моя улыбка погасла.

— Копы, «Кроникл», телевиз-зор, — она так и произнесла, — все намекают, что твой арест неизбежен.

— Они просто выражают надежду.

— Нет-нет, — поспешно возразила она, — программам новостей не позволяют ничего выдумывать.

— Эй, — сказал я, повеселев, — ты опять валяешь дурака.

Материализовался официант, готовый принять наши заказы. Потом мы дожидались, пока он извилистой тропой преодолеет банкетный зал.

— Ладно, Мисси, изливай душу.

Услышав, как перевернулся стакан, я даже не потрудился взглянуть. Я просто подскочил.

— Мисси промазала, — сказала Мисси голоском маленькой девочки.

Струйка вина пролилась на сиденье моего стула, я не успел его отодвинуть.

— Не расстраивайся так.

— Ух, ты, — рассмеялась она, — мы сердимся.

— Просто немножко устал. Мне не дано понять, как взрослая женщина может вести себя подобным образом и ожидать, чтобы к ней относились серьезно.

— Дорогой, — утешила она, — я вовсе не хочу, чтобы кто-нибудь относился ко мне серьезно. Кроме того чудака у алтаря.

— К чему меняться в пятьдесят лет, — буркнул я.

— Ох, вскрикнула она. — Ниже пояса!

— Выше нос, — напомнил я ей.

Служащие вытерли лужу, заменили бокалы и принесли мне другой стул без единого слова укоризны.

Мисси разглядывала меня сквозь новый бокал вина с озорным блеском в глазах.

— Что дальше?

— Кое-кто из тех, с кем я чаще встречаюсь за ленчем, высказывали предположение, что, если окажется, что ты убил Рени Ноулс по тем же причинам, по каким ее могли бы убить некоторые из них, это будет ужасно забавно.

— Сама мысль, что я мог бы иметь что-то общее с людьми, с которыми ты чаще встречаешься за ленчем, приводит меня в большее уныние, чем если бы я оказался на необитаемом острове, получив для чтения одну только «Кроникл».

— Это еще не самая ужасная судьба, — заметила она. — Представь, что тебе оставили бы из нее только книжное обозрение.

Я содрогнулся.

— Твой взгляд всегда так оптимистичен, Мисси.

— Учитывая, сколько моих друзей среди твоих лучших клиентов, не говоря уж о том, что с тобой сталось бы без меня, тебе следовало бы впиваться зубами в ленч, а не в кормящую тебя руку. Я хочу сказать, в самом деле.

Я начал жалеть, что не заказал выпивку.

— Жизнь полна маленьких компромиссов.

Она широко усмехнулась:

— Где-то я это уже слышала.

Мне оставалось только горестно размышлять. Каков окажется компромисс с личностью вроде Мариссы Джеймс? Для меня это значило бы решать: тратить половину доходов на привилегию жить в маленькой комнатушке в красивом городе или отправляться в бесплатную лечебницу, когда я порежу палец, потому что лучший хирург в городе слишком дорого берет. А вот для моей Мисси компромисс означает жизнь без забот, пока она соблюдает определенные правила: постарайся не упиться до смерти, например, чтобы не портить хорошую жизнь. Не влюбляйся — еще один пример — потому что любовь часто ведет к браку, а брак, рано или поздно, так или иначе, будет стоить тебе большей части связей.

Кто из нас двоих должен идти на больший компромисс?

Я мог бы поставить этот беспардонный вопрос, да только мне уже случалось проезжать на велосипеде по этой разбитой колее, и по дороге меня обгоняло множество «ягуаров». Кроме того, с Мисси я открыл еще одно правило, о котором прежде не знал: не влюбляйся в женщину, у которой всегда будет миллион на каждую твою тысячу, если только главная цель такого союза для тебя — не помочь ей их потратить.

Господи, думал я, любуясь моей чудесной подружкой поверх множества пар рук, раскладывающих хлеб, оливки, масло, два салата «Цезарь», один бокал белого вина и перечницы, я мог бы весь день вскрывать банки с домашней овсянкой…

Вообще-то, еще один компромисс, который я научился принимать, имея дело с Мисси, — это придерживать язык в обществе ее друзей. Деньги — точнее следовало бы сказать: состояния — влекут за собой множество собственных правил, из которых, в зависимости от того, насколько мало мозгов и много жалости к себе к ним прилагается, вытекает распорядок, в котором очень мало места для компромисса.

Я отщипнул краешек от теплого ломтя хлеба.

— Что общего может у меня быть с другими твоими напарниками в ленче? Разумеется, помимо восхищения твоей особой. Ты нашла себе другого парня с циркулярной пилой?

— Напротив, за всю жизнь видела одного-единственного с этой мерзкой штуковиной. Нет, мои знакомые в шутку предполагали, что она могла вытянуть из тебя тридцать-сорок тысяч на один из своих кошмарных прожектов вложения капитала.

— Ох ты! Они, конечно, шутили?

— Не так весело, как будут шутить, узнав, что я сидела за ленчем с подозреваемым в ее убийстве.

— Мисси, — сказал я, доверительно склоняясь к ней. — Я еще могу поверить, что ты в жизни видела только одну пилу. Но чтобы ты сидела за столом только с одним подозреваемым в убийстве?..

Я помахал ладонью над столом.

— Мое легковерие отказывает.

— Ну, да, — признала она. — Человек отказывает себе очень в немногом.

— Так мой сертификат невиновности еще действует?

— Правда, Дэнни, — она вдруг стала серьезной. — Я верю тебе до конца.

— Спасибо.

— Я хочу сказать, нам всем известно, что деньги для тебя не проблема.

Она весело рассмеялась.

Понимаете, что я имел в виду? У меня нет денег, значит, деньги для меня не проблема. Для нее все наоборот — у нее есть деньги, так что деньги — ее проблема.

— Спасибо, — сказал я, — я думаю.

Она склонилась над столом, открыв белый треугольник кожи над грудью, заметно ниже линии веснушчатого загара, ограничивающей территорию молодости, одолженной ее лицу пластической хирургией.

— Тогда скажи мне, — прошептала она, — за что ты ее убил?

Меня не раздражает это детское легкомыслие, точнее, я к нему привык. И уж наверняка оно напомнило мне, почему, как бы мы ни веселились вдвоем, я никогда не мог подолгу сердиться на Мисси или оставаться в ее компании. Она принимала всерьез только совещания со своими брокерами и счетоводами. Тех и других у нее, между прочим, было по двое или по трое, потому что на самом деле в том, что касалось распоряжения деньгами, она была вовсе не дурой. Мисси намечала стратегию инвестиций с той же религиозной серьезностью, с какой другие относятся к налоговому управлению, сигмоидоскопии или педали газа атомной подводной лодки.

Но Мисси, как ей это часто удавалось, застала меня врасплох. Я мял в руках ломтик хлеба, и она накрыла мои беспокойные пальцы ладонями и извинилась.

У нее всегда были очень красивые руки, и форма их оставалась красивой, не тронутой возрастом и множеством обручальных колец.

— Что за прожекты? — спросил я.

Она отняла руки, расправила салфетку на коленях и принялась ковырять салат.

— Миссис Ноулс могла украсить чей-нибудь дом, обставить его, снабдить художественными изделиями. Это, конечно, подразумевало знакомство с людьми, для которых она работала, чтобы понимать их вкус… если у них был вкус — и развить его или скрыть его отсутствие.

— Ты хочешь сказать, она перепродавала им их собственные идеи?

— Именно так. Однако надо было, чтобы результат им нравился.

— Или чтобы они думали, что результат им нравится.

Она вздохнула:

— Да, да. Какой ты зануда. Мы, знаешь ли, не все идиоты.

Я промолчал.

— Как бы то ни было, если в тебе хоть что-то есть и ты общаешься с подходящими людьми и обеспечиваешь здоровую экономику, это отличный маленький бизнес.

— Здоровая экономика — это та, при которой богатые богатеют.

— Да, да! А бедные беднеют. Естественно.

— Я не предлагаю это как посылку к силлогизму. И не нужно выдавать фраз из тех, которые наклеивают на бамперы. Я просто подразумеваю, что если богатый человек хвалит экономику, это значит, что его деньги набирают вес как положено.

— Господи, — сказала она, — я чувствую приближение коктейля. Вино недостаточно крепко, чтобы отразить твои пролетарские сантименты.

— Пусть они пронзают подобно пулям. Как я понял, Рени пользовалась общепринятым методом? Иначе говоря, каким бы материалом она ни обеспечивала заказчика, от драпировок до антиквариата, от картин до обстановки ванной, она покупала за гроши, а продавала дорого?

Мисси махнула рукой.

— Удваивать или утраивать закупочную цену — обычное дело. Все знают, как это делается. Так принято. Она проводила много времени на распродажах имущества, на вечерниках, в антикварных лавках, побывала даже в Эквадоре, Провансе и Китае, выискивая товар на продажу.

— Клиенты иногда отправлялись с ней?

— Бывало, что клиент оплачивал всю поездку. Иногда между ними возникала крепкая дружба.

— Или любовь?

— Рени совершила по меньшей мере одну поездку с некой известной в обществе лесбиянкой. Но старалась иметь дело с обычными женщинами, как правило старше нее, и становилась их подружкой. Еще был один мужчина — гей.

— Какой мужчина-гей?

— Его зовут Томми Вонг.

Имя было мне знакомо.

— Архитектор?

Мисси кивнула. Съев немного салата, я продолжил:

— Как у него с финансами?

— То есть до и после Рени? В этом смысле?

Я нахмурился:

— Это сплетни или сведения?

— Ну… — Мисси склонилась ко мне доверительно и прошептала, — обсуждать подобные вещи считается неприличным, но кто-то подслушал, как он утверждал, что она обошлась ему примерно в десять тысяч.

Она снова села прямо.

— Долларов?

— Нет, бумажных квадратиков, осел.

— Большие деньги.

— Для некоторых, — согласилась она.

— И в чем ее фокус?

Мисси сладенько улыбнулась:

— Вот ты мне и скажи.

Я сумел пожать плечами.

— Мне она обошлась в две ночи без сна и одну беседу с отвратительным копом.

Но голос у меня перехватило.

Она отметила маленькую победу и двинулась дальше.

— Если верить Томми, ее «модус операнди» — так это называют? — был прост. Когда она знакомилась с кем-то подходящим, то начинала делать человеку небольшие предложения. Например, звонила из Нью-Йорка, очень взволнованная. Она только что с предварительного показа у Кристи и нашла там чудные эмалевые часы в стиле Людовика Пятнадцатого, или что-то в этом роде, и продают очень дешево, но все-таки не по ее бюджету. Но она уверена, что могла бы продать их на Западе, двум-трем людям в Санта-Барбаре, или Кармеле, или в Сан-Франциско, или в Напа, и так далее. Не войдет ли ее друг или подруга в долю? Такое вот предложение. Никакого нажима.

Ну вот, Рени проделывала все очень неглупо. Она была знакома с множеством людей, и когда намечала кого-то, то выбирала того, кого по-настоящему хорошо знала. У нее было чутье на таких, которые рвутся проявить себя, показать, что и сами способны делать деньги. Второй тип, который она выбирала, — это те, для кого несколько тысяч долларов не более как облачко пара: все дело могло представляться им шуткой. Легко досталось — легко терять, до какой-то черты. Но до последнего времени Рени таких не затрагивала. И не задевала тех, кто просто рвался помочь ей, так же как явных простаков, не говоря уж о тех, кто слишком умен или подозрителен в денежных вопросах.

Она пользовалась своим положением торговца-дизайнера, чтобы провести всю операцию, не вкладывая своих денег. Она брала деньги партнера, добавляла к ним свои или не добавляла, покупала намеченное: кресло, ковер, гардероб — и доставляла своему клиенту за двойную цену. Многие торговцы отпускают товар в кредит, если знают вас. Черт, да за половину им самим не приходится платить. Если не упустить свой шанс, можно и впрямь получить неплохую прибыль.

Итак, она доставляет товар по счет-фактуре. Ради такой скрупулезной девушки покупатель расплачивается на месте. После этого Рени изучает нижнюю строчку. Она вычитает доставку и погрузку, билет на самолет и гостиничный счет, добавляет немного за свое потраченное время, даже добрый старый налог на продажу, о которой должным образом заявляет, и, наконец, первоначальные вложения. Остаток она делит на два, добавляет обратно вложения партнера и подписывает ему чек. Инвестор к тому времени, бывает, забыл об этой мелочи, и чек оказывается для него приятным сюрпризом. Все выглядит строго законно. Да так и есть. И выгодно тоже. В сущности, для всех участников все очень мило.

— Немного погодя, — пробормотал я, — Рени объявляется с новым предложением.

— И просит немного больше денег.

— И риск становится больше?

— О чем, конечно, предупреждают. Единичная перепродажа удваивает ваши деньги, и вам даже не надо разбираться в интернете. И все звучит законно. И есть законно. В строгом соответствии с законом.

— Что же не прошло? Что случилось?

Мисси пожала плечами.

— Мудрец Вонг сказал бы, что твоя девочка пожадничала. Он цитирует французскую поговорку о человеке, поглощенном алчностью. Знаешь такую?

Мисси могла только пожалеть тех, кто в последнее время не бывал в Париже, но жалость не подразумевает милосердия.

— Нет, — сказал я, — такой не знаю.

— Конечно, ты не знаешь. Но я здесь, чтобы тебе помочь.

— Благодарю. Как же чертовы французы называют жадин?

— Ну, — педантично начала она, — эволюция сленга очень интересна. В прошлом они могли сказать: «Elle a les dents longues» — «У нее длинные зубы». Теперь они говорят «La salope ci les rayent le parquet» — «Зубы суки царапают паркет».

Она поболтала указательными пальцами под верхней губой.

— Как мило.

— Выразительно, не правда ли? Знаешь, у французов активный словарь приблизительно двести тысяч слов. Американский же английский составляет шестьсот тысяч. Зато французские идиомы восполняют…

— Ты слышала, чтобы кто-нибудь говорил так о Рени Ноулс?

— Что? — отвечала Мисси, словно бы искренне потрясенная. — Что в ее двуязычном словаре восемьсот тысяч слов?

Она прижала руку к груди.

— Как у меня?

— Нет, Мисси, — терпеливо проговорил я, — что ее зубы царапают паркет. Что она становится жадной. Или нечестной.

— Только от Томми. Больше никогда и ни от кого. Если словцо пущено в оборот, это конец. Но от всех остальных я слышала, что она честна, честолюбива, много работает и…

— И?..

— Ну…

Я кивнул на ее стакан.

— Развяжи себе язык. Если ему это требуется.

Мисси взяла бокал обеими руками и поднесла к губам, но не отпила.

— Я слышала, что ей нравятся крутые сделки, — сказала она над кромкой, хлопая ресницами. — Как ты это понимаешь?

X

Мисси, искусно направлявшая курс беседы от утомительно серьезного разговора к легкомысленной болтовне, вдруг резко прервала это занятие, извлекла сотовый телефон, назначила свидание и быстренько закончила ленч. Она пустила меня за руль «ягуара», попросив отвезти ее в центр, а сама болтала по телефону с одним из своих брокеров.

Этот «ягуар» с откидным верхом — настоящая машина, снабженная к тому же шестнадцатицилиндровым двигателем. Пешеходов так поражала красота автомобиля, что они забывали плюнуть на капот. Нет, не поймите меня неправильно: как раз накануне кто-то расписал граффити задний борт моего двенадцатилетнего пикапа. Мы живем в обществе равных возможностей.

Томми Вонг занимал своей конторой целый этаж десятиэтажки между северо-западным углом Миссии и Четвертой. Тонкий арочный орнамент вязаного жакета на светловолосом манекене, галстук, хаки и туфельки с кисточками на цветных носках провели нас сквозь море контор, занимающихся компьютерным дизайном, в его кабинет.

— Этот паренек использует «Шанель № 5», — наморщила нос Мисси, — и это так же верно, как то, что Господь создал маленьких рыбок для суши.

— Ты считаешь, это чтобы прикрыть его моральную развращенность или чтобы ее обнародовать?

— Я считаю, если б он хотел прикрыться, набросил бы на плечи плащ.

Это был угловой кабинет с окном на восток, из которого открывался вид на все сады Йерба Буэна — или на то, что от них осталось, потому что к тому времени «Сони Мутреон» отхватил от них северо-западный угол. Но водопады, кафе, длинные дорожки и газоны еще сохранились, привлекая конторских работников, которые теперь рассыпались по саду, курили, читали или сидели, обняв колени и жмурясь на солнце сорокапятиминутного обеденного перерыва. Здесь и там среди них пристроились по двое или по трое бездомные с собаками и магазинными тележками. Над Третьей улицей возвышался Музей современного искусства.

Томми Вонг с Мисси обменялись горячими приветствиями. Вонг выглядел лощеным типом. Лет шестидесяти или около того, безупречно причесанный и одетый, он воплощал успех и довольство и неуловимо морщился на всякое проявление не вполне безупречного вкуса.

Я знал, что он участвовал в конкурсе проектов здания МСИ и, наряду с дюжиной других кандидатов, проиграл его Марио Ботта. Когда Мисси нас представила, я слегка уколол его, упомянув вид на один из самых выразительных образцов городской архитектуры в Сан-Франциско.

— Чертов музей, — сказал Томми, мотнув головой в сторону МСИ.

Мисси поспешила вмешаться.

— Мне нравится это здание, Томми. Не ревнуй. Кто-нибудь может принять тебя за обиженного неудачника. Тебе это не к лицу. К тому же все это было и прошло десять лет назад. И можно ли забыть, мечтательно добавила она, — синьор Ботта произносит свою речь на церемонии основания — на чистейшем итальянском. Господи, как мне хотелось забрать его домой и съесть большой ложкой.

— Определенно, дорогая.

Томми Вонг также мечтательно улыбнулся: мужчина, позволяющий себе развлекаться гетеросексуальными отношениями, но лишь со стороны.

— Я уверен, он был бы в восторге.

— Беда с этим зданием, — продолжала Мисси, — в том, что оно совершенно подавляет так называемую постоянную экспозицию, для которой предназначено. Мы получили первоклассное здание, наполненное второсортным искусством.

Мисси была сопредседателем комитета, существовавшего ради сбора денег на решение именно этого затруднения, и ее плавное фуэте от архитектуры к осмеянию постоянной экспозиции показалось мне весьма ловким ходом, чтобы подцепить Вонга, выудив из него пожертвование.

Но Вонг и сам был на высоте.

— Наш высокочтимый и оплакиваемый покойный друг и коллега Ханфилд Брэддок III говаривал, что просто позор помещать второсортную коллекцию в третьесортное здание.

— Ты имеешь в виду контраст с бесплатным размещением, — откликнулась Мисси, — в его любимом здании Мемориала ветеранов войны.

Вонг не схватил наживку, поэтому Мисси довольно сентенциозно напомнила:

— Ничто стоящее не бывает бесплатным, Томми. Кому, как не тебе…

В этот самый момент блондинчик просунул голову в дверь и сказал:

— На проводе Лондон, сэр.

Вонг жалобно взглянул на телефон.

Мисси двинулась к двери.

— Время, как всегда, расписано до секунды. Нам лучше…

Вонг, взяв трубку, покачал головой. Послушав минуту, он вдумчиво заговорил по-китайски.

Я огляделся вокруг. Две стены полностью стеклянные, пересеченные косым крестом толстых стальных трубок, так часто применявшихся в прошлом как антисейсмическое устройство. Третья стена целиком занята книгами по искусству, в окружении аудио- и видеоаппаратуры, а дверь в четвертой стене окружали исключительно книги по архитектуре. Ни в одном собрании не было ничего по технике. Ни «Анатомии» или «Справочника художника» Грея, ни «Путеводителя по цветам», ни выпуска «Стандартов архитектурной графики» или «Справочника по деревянным строениям», ни одного из десятка томов справочников Свита, Поначалу я решил, что все наличные книги, а их было тысячи полторы — так называемые книги для кофейного столика, с картинками и несколькими строчками текста к особо выдающимся иллюстрациям, самым известным музейным коллекциям или знаменитым архитектурным шедеврам. В самом деле, целая полка уделялась книгам по строениям самого Томми Вонга.

Я вытащил одну из них и читал текст на клапане суперобложки, когда Мисси дернула меня за рукав, указав на том Джанбатиста Пиранези с рисунками Рима. Они, само собой, потрясали. Однако через минуту я сообразил, что книга старая. Еще минута понадобилась, чтобы заподозрить, что репродукции могут и не быть репродукциями.

— Это что?..

— Да, — шепнула Мисси. — Он коллекционер.

Изучив переплет огромного тома, я внимательнее присмотрелся к окружающим нас книгам. За бросающимся в глаза исключением, посвященным современной архитектуре Томми Волга, почти все книги в комнате по тем или иным причинам были раритетами.

Вонг повесил трубку.

Вернувшись к английскому, он извинился, затем сдвинул манжет, чтобы взглянуть на часы.

— Мне не хотелось бы торопить тебя, Мисси, но…

— Я понимаю, Томми. Я не успела даже представить тебе мистера Кестрела.

— Дэнни, — добавили.

Пожимая мне руку, Вонг нахмурился.

— Мы где-то?..

— Ты видел его имя в газетах несколько дней назад, — подсказала Мисси. — Он был первым подозреваемым, оказавшимся на сковородке по делу Рени Ноулс.

Вонг отнял руку.

— Бедняжка Рени, — сказал он ровным голосом.

— Да, — согласился я.

— Раз он со мной, — заметила Мисси, — полагаю, можно не упоминать, что Дэнни совершенно непричастен к смерти Рени.

Вонг оглядел меня.

— Я давно его знаю, — добавила она. — Он делает рамы для картин, и очень хорошие.

— Ну конечно, — так же ровно произнес Вонг, — ее могло убить множество людей. Хотя у большинства из них, — добавил он суховато и не без горечи, — есть более стоящие занятия.

— Верно, — согласилась Мисси, — но у того, кто зашел так далеко, чтобы ее убить, вероятно, имелся очень веский мотив.

— Ты так думаешь? — саркастически осведомился Вонг.

— А Дэнни почти не знал Рени. В сущности, Дэнни настолько мало знал Рени, что заявил, что она ему нравилась.

Вонг усмехнулся:

— Она производит — производила — великолепное первое впечатление.

— Не столько великолепное, — поправил я, — сколь интригующее.

Вонг прищелкнул языком.

— Ну, Томми, — резко вмешалась Мисси, — я знаю, что у тебя много дел и Рени в их число не входит, но я буду благодарна, если ты потрудишься описать свой опыт общения с ней в поучение Дэнни.

Вонг нахмурился.

— Пожалуйста, — добавила Мисси.

Вонг прошел к восточному окну, заложил руки в карманы брюк и оглядел Четвертую улицу.

— Это, разумеется, был не сексуальный опыт. Хотя Рени была очень привлекательна для мужчин. И, могу добавить, увлекалась ими.

Мисси поймала мой взгляд и подмигнула.

— Думаю, это одна из причин, почему она имела дело только с женщинами и мужчинами-геями. Обычный мужчина мог представлять угрозу, скажем так, угрозу для ее… давайте назовем это… сосредоточенности.

— Мужчины так ее беспокоили? — с большим удивлением спросил я.

— Нет, вовсе нет, — возразил Вонг. — Напротив, мужчины представляли для нее вызов. Она встречала интересного мужчину и просто не могла не соблазнить его или, по крайней мере, заставить признать, что она для него привлекательна.

— Включая и женатых?

— Ну да, конечно, за одним исключением — мужчин; женатых на женщинах, в которых Рени видела своих соперниц. В этом случае муж рассматривался как… трофей.

Мисси улыбалась.

«Для вынужденного ответа, — подумал я, — не так уж мало».

— Я ценю вашу деликатность, — сказал я самым нейтральным тоном, — но в вашем изложении она напоминает хищницу.

Вонг обернулся ко мне.

— Вы находили мисс Ноулс очень привлекательной, мистер Кестрел?

Может быть, я покраснел.

— Да.

Вонг снова отвернулся к окну.

— Многие мужчины находили ее привлекательной, мистер Кестрел. Она была милая женщина — на первый взгляд.

Мне неприятно было это слышать. Я чувствовал себя чуть ли не обязанным защитить Рени. Но почему? Я совсем ее не знал.

— Это… дело с трофеями, о котором вы упомянули, мистер Вонг. Вы имели в виду, что она могла соблазнить мужа соперницы, просто чтобы убедиться, что ей это по силам?

— Нет. Я имел в виду, что она соблазняла мужа соперницы, чтобы навредить, или отыграть очко, или хотя бы оскорбить соперницу.

— Не очень-то это приятно.

Вонг деликатно прочистил горло.

— Расскажи Дэнни, чем Рени зарабатывала на жизнь, Томми.

— Это интересный вопрос. Очевидный ответ — она была старьевщица, как называют это занятие антиквары.

— Старьевщица?

Мисси поспешила пояснить:

— Это покупатель, который обыскивает дешевые распродажи в гаражах, шарит среди подержанных вещей, обходит лавки мелочевки и антикварные лавочки, блошиные рынки и частные, не выставляющиеся на рынок коллекции в надежде обнаружить непризнанную и потому обычно недооцененную ценность.

— Ах вот как. — Я кивнул. — У меня был друг, который заходил ко мне в мастерскую, чтобы собирать старые обрезки экзотических видов древесины. Он играет на классической гитаре, разыскивает испанские и классические гитары по гаражам, отдает на реставрацию и перепродает с прибылью — или оставляет, чтобы играть самому, если инструмент ему нравится. В прошлом году он купил маленький корпус испанской гитары в безупречном состоянии, даже без царапин, за двадцать долларов. Владелец понятия не имел, чем владеет, а мой друг узнал в инструменте тончайшей выделки реквинто.[5] Он вырезал для нее гриф из…

— Реквинто? — резко прервала Мисси.

— Да, — раздраженно отозвался я.

— Ох, — мечтательно протянула она с подлинной ноткой ностальгии, — я просто обожаю людей, умеющих играть на реквинто.

— Угу. Оказалось, она стоила пару тысяч долларов.

— Ну, — сказала Мисси, — тогда он просто ас среди старьевщиков.

Она выжидательно переводила взгляд с одного из нас на другого.

Вонг снисходительно улыбнулся.

— Я смеюсь в душе, — обиженно сказал я.

Вонг обратился ко мне:

— Мистер Кестрел, могу я задать вам вопрос?

— Конечно.

— Насколько вам… э-э… понравилась миссис Ноулс?

Прошла минута. Я отозвался:

— Не знаю.

— Как вы заметили, она занималась «не очень-то приятными» делами.

— Ну, если… забыть о ее авантюрах, что в ее действиях было дурного или незаконного? Что, например, случилось с вами? С позволения обратить к вам ваш же вопрос, насколько вам нравилась Рени Ноулс?

Вонг поджал губы.

— Она мне очень даже нравилась, Дэнни, поначалу. С ней было очень забавно. Кроме того, она очень быстро начала разбираться в разных вопросах, которые меня интересовали.

Я обвел глазами полки:

— Например, в антикварных книгах?

— Да, в книгах. Я только гораздо позже понял, что, почуяв мой интерес, она развила свой собственный так, чтобы впоследствии влиять на меня. Она была не так глупа, чтобы притворяться знающей перед специалистом. И это, — он вздохнул, — тоже было лестно.

— И как она сумела извлечь из этого деньги?

— Очень просто. Она много расспрашивала о книгах — особенно о книгах по искусству и архитектуре. Интерес к книгам по искусству был мне, конечно, понятен, ведь она сама интересовалась искусством. Но потом она начала обращаться ко мне, найдя книги по архитектуре, просила подсмотреть, рассудить. Я купил две из них. Я был только рад, что она выгадала на этих сделках. Если я что-то покупал, то это, во-первых, ради интереса к предмету и, во-вторых, потому что он подходил к моей коллекции. Цена была на третьем месте. Однако вы понимаете, что только весьма экстравагантный коллекционер охотно признает, что цена для него не важна. А Рени быстро разобралась, что я страстный поклонник архитектуры и как много значит для меня коллекция книг, рисунков и рукописей по этому предмету.

Вонг отвернулся от окна и начал расхаживать по периметру кабинета.

— Она начала добывать до странности интересные предметы. Сначала это были материалы, которые у меня уже имелись: она просто просила меня высказать мнение о ценности и важности их. Потом она стала показывать мне вещи, которых у меня не было, и некоторые из них мне хотелось бы иметь. Я стал покупать у нее.

Подойдя к книжной полке, он выдвинул книгу в картонной коробке.

— Вот эту монографию по Курту Швиттерсу, например.

Он повертел ее в руках, словно проверял, не обтрепались ли углы. С места, где я сидел, никаких дефектов видно не было, но Вонг не предложил книгу ни мне, ни Мисси. Он держал ее сам, видимо, поглощенный гордостью собственника, и почти забыл о предмете разговора.

Блондинчик просунул голову в дверь.

— Сэр…

— Минуту, — резко ответил Вонг и голова скрылась.

— Вы слышали о Мерцбау? — спросил Вонг.

Я слышал. Я взглянул на Мисси, которая тоже кивнула.

Вонг продолжал:

— Швиттерс выстроил его перед войной. И, поскольку он был еврей, «дегенерат» и тому подобное, нацисты уничтожили его строение. Остались фотографии и несколько рисунков Швиттерса.

Так и не вынув книгу из декоративной коробки, Вонг вернул ее на место.

— Это самая полная антология существующих материалов.

Он со вздохом сожаления повернулся к нам.

— Я не знаю, где ее достала Рени. И, если только книга не краденая, меня это не волнует.

— А ты не интересовался ее происхождением, Томми? — спросила Мисси.

Вонг вздохнул.

— Когда она попала ко мне, я спросил и получил закупочный чек. Теперь, когда мы знаем то, что знаем о Рени, — он неопределенно помахал рукой, — я полагаю, мне следовало бы поискать другие доказательства.

Вонг почти напрямую назвал Рени воровкой или, самое малое, скупщицей краденного. Но я пока оставил его слова без комментариев и спросил:

— Вы когда-нибудь путешествовали вместе с Рени, мистер Вонг?

— О, конечно. Мы пару раз вместе бывали в Европе, общались с торговцами книжным антиквариатом, осматривали мелочные лавки и так далее. В последнюю поездку она обнаружила китайский сундук — величиной чуть ли не с пароходный кофр, но из резной кожи и лакированного дерева, с маркетри и с петлями и запорами ручной работы. Несомненно, очень старый. Меня он совершенно не интересовал, но Рени просто влюбилась. Она сказала, что один ее клиент в Тибуроне купит его мгновенно, и за хорошие деньги.

Вонг снова прошагал мимо стола и осторожно провел рукой по прилизанной прическе.

— Этот сундук стоил чрезвычайно дорого, и у Рени не хватало средств на покупку. Так она сказала. Я немедленно предложил ей одолжить у меня. Заметьте, она не просила меня об этой услуге. Я предложил сам, и знаете что?

Он повернулся не ко мне, а к Мисси.

— Что? — подбодрила его Мисси.

— Она наотрез отказалась. «О нет, Томми, — сказала она. — Мы друзья. Дурная привычка — одалживать и одалживаться у друзей. Верно?» — «А как же твой друг в Тибуроне?» — напомнил я ей. «Это верно, — согласилась она. Миссис такая-то была бы в восторге от этого сундучка». И она прикусила губу. Она очаровательно выглядела с закушенной губкой.

Я помнил эту гримаску.

— Ну, меня не волновала та женщина из Тибурона. К тому же Рени отказывалась назвать ее имя. Что показалось мне странным. Но когда я уже готов был оставить эту тему, она предложила мне небольшую сделку. Я сказал, что готов выслушать. «Давай заплатим пополам, — сказала она. — На половину цены у меня хватит. За твое участие я беру на себя все хлопоты, торговые переговоры, доставку, таможню, окончательные расчеты — все. Когда все будет сделано, я разделю с тобой прибыль. Так мы можем остаться друзьями и в то же время вместе участвовать в торговой операции. Может, мы заработаем немножко денег, чтобы пригласить друг друга на ленч».

Теперь Вонг вынул руки из карманов и расхаживал вокруг стола кругами.

— Я с готовностью согласился. Мы были тогда в Руане.

— Руан… — повторил я.

— Это во Франции, — сказала Мисси.

— Знаю, — огрызнулся я.

— Тс-с, — шикнула она.

— Рени совершила покупку на месте. Пятьдесят тысяч франков, что в то время значило около десяти тысяч долларов. Она дала ему пять тысяч франков наличными как аванс и получила расписку. Но на ее кредитной карте было слишком мало, чтобы покрыть половину покупки и позволить ей с комфортом разъезжать по Европе, — так она сказала, поэтому я предложил снять всю стоимость с моей кредитной карты. Она согласилась, но заметила, что расплатиться наличными было бы выгоднее. Я не возражал, и она совершила сделку. На следующий день мы пошли в банк, и я снял со своей карты наличные. Теперь моя доля составляла пятьдесят тысяч франков, полную стоимость сундука. Рени предлагала гарантировать свою долю дорожными чеками, но я не стал возиться. Она просто затащила меня в бар, заказала пастис, достала два или три блока дорожных чеков и готова была сделать передаточную надпись. Смешно. Я ее укоротил. Выхватил перо у нее из рук. Что я буду делать со всеми этими чеками? Я посмеялся и предложил ей расплатиться, когда она будет при деньгах. Но это оказалось не так просто. Рени завелась, мы стали спорить, заказали еще две порции, и я начал понимать, что она серьезно намерена отдать мне мою долю прямо на месте. Тогда я нашел блестящий компромисс. Я предложил ей выписать мне чек на пять тысяч долларов, и она так и сделала. Хозяин кафе дал нам конверт. Я написал на нем свой адрес в Сан-Франциско, а она подписала на клапане свой обратный адрес, зачеркнув название кафе. Я вложил чек в конверт, заклеил и вернул ей, предложив в шутку отправить со своими открытками. А еще лучше, пусть сохранит его, пока не придет время выписывать мне второй чек, на мою долю прибыли. Тогда я видел этот чек в предпоследний раз. На следующий день Рени встала спозаранку, чтобы присмотреть за упаковкой китайского сундучка. Она наняла компанию перевозчиков для доставки его в Марсель, где, как она мне позже объяснила, он должен был храниться на складе, пока не найдется для него места в контейнере, отправлявшемся в Окленд, что могло случиться через несколько недель или месяцев. Но это был самый экономный способ доставки. Я, почти не слушая, отвечал: отлично, отлично. Вы знаете, в Руане есть собор, весьма величественный, даже если не вспоминать, что там сожгли на костре Жанну д’Арк, а отправка сундука в Калифорнию, или еще куда, не требовала усилий двух человек. Гораздо интереснее, что Руан — это порт, он расположен в шестидесяти-семидесяти километрах вверх по Сене от Гавра, между прочим. Зачем надо было через всю страну отсылать груз в Марсель? Но я и об этом не подумал. Два-три дня мы расходились каждый своей дорогой по утрам и встречались в баре гостиницы поздно вечером. Понемногу стали собираться домой. Прошел уже не один месяц. Я получил крупный заказ в Токио. Игровой комплекс пачинко. Возможно, вы об этом слышали.

У Мисси хватило сообразительности откашляться и сказать: да, конечно она слышала, и, судя по фотографиям, все получилось классно.

— Проект на сто миллионов долларов. Мы как раз его заканчивали. Я больше года не виделся с Рени. Только один раз, в коротком телефонном разговоре, вспомнил и спросил ее про китайский сундучок. Она ответила что-то вроде: «Ах да! Я как раз хотела… ой, еще один звонок. Я наверняка знаю, кто меня вызывает, разреши, я тебе перезвоню», — и повесила трубку, вот и все. Она не перезвонила, и я об этом забыл. Наконец, через четырнадцать месяцев, я дозвонился до нее и напрямик спросил, что за чертовщина происходит с ее сундуком. Я все еще — поймите — не думал ничего дурного. Я ее поддразнивал. Рени была очаровательна. Она серьезно попросила назначить ей встречу, чтобы мы могли спокойно поговорить. Я предлагал разные места, но ей все не подходило. В конце концов, я спросил: ладно, где же? Почему-то она назвала бар в «Палас-отеле».

Вонг кивнул в восточное окно.

— Это здание Ботта. Следующее за ним — Флегера. Через квартал к северу, на Монтгомери, расположен «Палас-отель».

— Я там пятнадцать лет не бывала, — заметила Мисси. — С тех самых нор, как они закончили реставрацию фрески Перриша за баром.

— «Дудочник в пестрой одежде из Гаммельна», — сказал я.

— Точно, — подтвердил Вонг, оборачиваясь ко мне. — И я там был тогда последний раз: взглянуть, как они справились с реставрацией Перриша.

— На него стоило посмотреть, — сказала Мисси.

— Я думаю, Рени прежде всего заботилась об анонимности, — продолжал Вонг. — Это гостиничный бар, и фреска Перриша очень популярна у туристов.

— Очевидно, — вставила Мисси.

— Очевидно, — повторил Вонг как будто про себя, покачивая головой. — Так или иначе, я попался.

— В чем попался?

— Рени уже ждала меня. Она знала, что я люблю виски «Манхэттен» с «Олд Оверхолт» и горькой настойкой «Пейчод», охлажденный до ледяного. Едва я сел за стол, перед нами появилось два стакана, и между ними лежал конверт. На нем по-прежнему был адрес дома, который я уже продал и выехал из него восемь месяцев назад. В конверте был чек на пять тысяч долларов.

— Прибыли не оказалось? — догадался я.

Вонг устало согласился.

— Я тоже так решил. Но дело оказалось сложнее. Или, можно сказать, проще. Рени поблагодарила меня, довольно неуверенно, затем вдруг подняла тост за следующую, более удачную сделку. Я промолчал. Мы немножко поболтали о Перрише. Затем я прямо спросил, что произошло. Она не хотела об этом говорить. Я настаивал. Она отмалчивалась. Наконец я просто потребовал рассказать, что случилось. Сделка сорвалась? Или женщина из Тибурона не дала настоящей цены? Хуже — и тут я подумал, что догадался об истинном положении дел — женщина из Тибурона вообще отказалась покупать, оставив Рени с товаром на руках? И Рени пыталась оправдать свою долю, снижая продажную цену этого проклятого сундука? Она молча выслушивала мои догадки. Потом, когда первый коктейль подошел к концу, она выдала мне так называемую правдивую историю — а именно, что сундук так и не прибыл в Соединенные Штаты! Такая новость потребовала второй порции чего-нибудь покрепче. И у Рени на все был готов ответ. Сундук исчез при погрузке. Украден, конечно. У нее была расписка от торговца в Руане, от компании, которая доставила его в Марсель, и от склада, куда его поместили в ожидании отгрузки. Ей известно было название судна, причала, у которого оно стояло. Она знала дату и время, у нее была копия квитанции о погрузке в контейнер, занятый в основном имуществом военного ведомства, в нем даже «фольксваген» везли. Контейнер доставили в Лонг-Бич — по ошибке — и разгрузили там же. Это обнаружилось с запозданием — первоначально портом прибытия числился Окленд. Она наняла грузовик и сама отправилась в Лонг-Бич. Девятьсот миль в объезд. Какого черта? У нее же были все эти бумаги. Но когда она добралась туда — китайского сундучка не было. Постепенно обнаружилось, что его вообще не загружали в контейнер. Что вполне объясняло факт, почему его не сгрузили с контейнера по прибытии в Лонг-Бич.

Вонг сел за свой стол и тяжело вздохнул. В последовавшем молчании блондин снова сунул голову в дверь.

— Сэр?

— Минуту! — рыкнул на него Вонг, бросив на парня злой взгляд.

Блондинчик испарился.

— Так вот, мне совершенно не нужен был этот сундук. Ну, исчез и исчез. А пять тысяч… еще не конец света.

Он философски пожал плечами.

— Я как-то выразил сочувствие и все такое. Я заказал еще два коктейля. Рени была явно расстроена всем этим делом. Сказала, что потратила две тысячи долларов на телефонные переговоры с Европой, аренду грузовика, неделю в отеле в Лонг-Бич. Только через три месяца всей этой суеты она поняла, что должно было случиться.

— Что вы хотите сказать? — спросил я, поначалу не поняв. — Что должно было случиться?

Вонг сидел, уставясь в пол. Потом, подняв взгляд, он воспроизвел разговор с Рени так четко, словно это было вчера.

— «Не было страховки, — сказала Рени. — Такой ошибки они и дожидались». «Ошибки? — переспросил я. — Они?» Она говорила очень тихо, по все равно, как мне показалось, голос был сдавленным от злости. «Я должна была застраховать сундук на случай хищения или утери, но я забыла». Я сразу понял, что это значит. Нет страховки, и если сундук в самом деле пропал — украден или потерян, все равно — его стоимость уже не вернешь. Просто. Открыть и закрыть. Однако меня это удивило, потому что я знал Рени как очень надежную, благоразумную деловую женщину. Она покупала и продавала и доставляла и обставляла и импортировала самые разнообразные товары для весьма значительных людей. «Ты забыла? — повторил я. Забыла застраховать сундук?» — «Да, — сказала она, глядя мне прямо в глаза. — Я забыла купить вшивый двухсотфранковый страховой полис». — «И погрузчик об этом знал?» — «Уверена, — сказала она. — Я не могу доказать, но не сомневаюсь, что они знали и действовали, исходя из этого. Не думаю, что торговец замешан. Я попросила переговорить с ним Мисси Джеймс, которая отлично владеет французским».

Здесь и Вонг и я взглянули на Мисси.

— О да, — горестно кивнула Мисси, — я тоже участвую.

— Хотя торговец очень убедительно переживал за нас, — продолжал рассказ Вонг, — он в то же время очень ясно дал понять, чья здесь вина. Без страхового полиса, представляющего потенциальные фискальные убытки страховщика, никто не станет всерьез заниматься поисками. Кому это нужно? У кого, кроме страховой компании, найдутся средства на расследование? А без полиса с какой стати им беспокоиться? Дело закрыто. Черт побери, дело никогда и не открывалось. Пуфф! Раз свистнуть. «Поверь мне, — сказала она, — я перепробовала все». Бедняжка Рени была в отчаянии. Я спросил, давно ли она знает. Ответ был: пять месяцев. Придя к заключению, что похитивший ее китайский сундучок смылся с концами, она занялась восстановлением моей доли закупочной цены, пять тысяч долларов. И вот они лежали на столе между нами. Ее первый чек на пять тысяч. Теперь у нее на банковском счете было достаточно, чтобы его оплатить.

Вонг развернул стул, протянул ноги к окну и, сидя спиной к нам, сложил руки на затылке.

— Рени была мне другом, — сказал он. — У меня в банке было полно денег. Я заказал четвертую выпивку.

— О боже, — тихо сказала Мисси.

Вонг согласно вздохнул и медленно развернулся на стуле лицом к нам.

— Я с огромным удовольствием разорвал чек Рени на крошечные клочки. — Он показал рукой, на миллиметр разведя большой и указательный пальцы. — А потом… — Вонг уронил руку, — я сжег клочки в пепельнице, как деньги на счастье под Новый год.

Помолчав, он добавил по-китайски:

— Ганг хай фат чей, — и умолк.

Прошла, должно быть, минута, пока Мисси подтолкнула его:

— Ну?

Вонг покачал головой.

— Я спросил ее, нельзя ли что-то сделать, что-то предпринять, чтобы: уменьшить наши потери. Обратите внимание на множественное число — «наши» потери.

Он оперся локтями на стол и спрятал голову в ладонях.

— Я, как идиот, поднял свой стакан. И, как идиот, сказал: «Пью за будущие успехи!»

БАГЕТЧИК

XI

Иной раз мне выпадает случай сделать резную раму. Эта сложная работа доставляет мне самое большое удовольствие и требует употребления множества освященных временем атавизмов. Выбор древесины, например, и шиповые соединения. На верстаке появляются странные инструменты, такие как резцы для гравировки, буровые ложки, щипцы дантиста и резцы для выемки желобков. Аромат экзотических твердых пород сменяет ядовитую вонь столярного клея. Телефонные звонки остаются без ответа. День проходит тихо, его ритм размечается звуками ручных инструментов, а не механизмов. Единственное исключение в звуковой гамме — разметка, да еще выемки, скосы и фальцовка углов. Постукивание киянки, шепот наждака — возвращение в прошлое от нашего мира-хронофага.

Я слышал когда-то о японском подмастерье столяра, достигшего вершины ученичества, когда он представил деревянную стружку такой длины и амплитуды, что мог заворачивать в нее свой сэндвич. Художник Джон Пленти, сам гроза закусок и при том филистимлянин, заявил ошеломленно: «Пора, чтоб его, садиться на диету».

Все-таки самое большое удовольствие я получаю, затачивая лезвие рубанка до такой остроты, что оно снимает с доски молекулярный слой, и движение его прерывается только тогда, когда инструмент поднимают вверх. Тут требуется искусство, и я рассматриваю как привилегию возможность получить плату за такое великолепное развлечение.

Полный анахронизм, разумеется. Говорят, шестьдесят процентов американской рабочей силы, зарабатывая на хлеб, имеет дело только с информацией. Все равно, даже среди оставшихся сорока процентов не многие живут резьбой по дереву.

Так вот, я подклеивал слой красновато-каштанового дерева, которое зовется «кровавым» — Brosimium paraense — между двумя светлыми слоями клена «птичий глаз», подгонял их по толщине, прокладывал желобки вдоль наружного края и подрезал заднюю сторону, чтобы закрепить холст, планки растяжек и край стекла.

Потом я скашивал, соединял на шипах, подклеивал и выравнивал все четыре угловых соединения. В конце я получал ровный прямоугольник, готовый принять резьбу. После резьбы наступало время шлифовки и полировки, и пары пропиток тунговым маслом, и после каждого раза — шлифовка мокрым наждаком. Потом день-другой на просушку. Потом пять-шесть раз опрыскать светлым лаком, с получасовой просушкой после каждого слоя. Потом можно крепить полотно.

Ничего сложного не было в этой резьбе: гроздья винограда, перевитые лозой, и несколько листьев. Но это была большая рама, четыре на пять футов, так что на резьбу ушло несколько дней.

Я как раз выравнивал края десятимиллиметровой ложкой, когда услышал имя.


«Мэнни», вспомнил я ее голос.

Помимо того факта, что Рени была из тех дамочек, которые преспокойно запрыгивают на пассажирское сиденье к тому, кто им пришелся по вкусу, у нее, очевидно, на уме было много чего еще. Как мне представлялось, она отчаянно пыталась на время забыть свои тревоги, хотя бы с помощью нескольких часов пьяного секса.

Какой-то глубинный сбой в программе довел ее до слез. Я обнимал ее. Она опомнилась достаточно быстро, чтобы начать задуманное сначала, и Бодич был уверен, что знает, что случилось после этого.

Но на самом деле, когда она тихо всхлипывала, я предложил выслушать, если ей хочется выговориться.

Она отстранилась так, чтобы видеть меня в тени кабины.

— Ты милый.

Она провела мне по губам кончиками пальцев.

— Но это такая путаница. Столько игроков, столько… всего. Мэнни говорил мне, что настанет время… — она замолчала.

— Игроки и все такое, — пробормотал я. — Ты что, развозишь по стране грузы наркотиков? Или это что-то из кино?

Ее смех поначалу звучал искусственно, по постепенно убедил меня, что ей действительно смешно.

— Наркотики и кино, — повторила она наконец. — Нет.

Она взъерошила мне волосы пальцем.

— Это не мои проблемы. Лучше бы это были кино и наркотики.

Она нежно поцеловала меня. Я ответил на поцелуй.

— А я не мог бы стать твоей проблемой? — должно быть, сказал я.

Этот фрагмент забылся. В контексте того вечера он был именно случайным фрагментом. Мелким и неважным.

Или нет?


Я положил ложку на верстак и позвонил Бодичу. Автомат женским голосом попросил меня подождать, включил связь с вертолетом дорожного наблюдения где-то над Треси. Большая фура не вписалась в поворот на развилке пятьсот восьмидесятой автострады и хайвея номер пять и, перелетев через ограждение, сползла на восемь нижних зигзагов, раздавив столько-то машин. Движение в начале часа пик было перекрыто на четырех направлениях на две с половиной мили…

Компьютерный голос вернулся, чтобы сказать: «офицер», после чего голос Бодича проворчал:

— Чарльз Бодич…

И женский голос весело продолжил:

— …недоступен. Пожалуйста, оставьте сообщение после сигнала или нажмите кнопку ноль, чтобы связаться с оператором, или нажмите единицу для других вариантов.

Я оставил сообщение и повесил трубку.

Немного поразмыслив, я набрал другой номер.

— Мисси, это и в самом деле ты? Не автоответчик и не клон?

— А ты не можешь отличить?

— Нет. Я должен тебя испытать. Как дела у сорок девятого?

— Два и один.

— Две победы или два поражения?

— Не валяй дурака.

— Наверняка ты. Ни одна машина не выдала бы столь соответствующей эмоции после такой бессмыслицы.

— Да, — отозвалась она, — ты и в самом деле ужасно одинок со своими резцами.

Отец Мисси года с сорок девятого держал билеты на договорные матчи футбольных команд. Мисси унаследовала его дела и редко пропускала игры. Ради этих сезонных билетов не один ухажер пытался на ней жениться.

— Мэнни, — сказал я.

— Что?

— Парень по имени Мэнни. Он имел какое-то влияние на Рени.

— Хм.

— Да?

— Бодич спрашивал тебя о Мэнни?

— Нет. Мне только что вспомнилось имя.

— Может, я и знаю, кто это такой. Но не уверена. В мире не один Мэнни.

— В каком мире?

— В моем мире. Ты ведь не о своем мире говоришь? Не о том безрадостном месте, где люди работают?

— Это точно. У меня есть точильщик пил по имени Мэнни.

— Вряд ли это он.

— Так назови другого.

— Не стану, пока не разузнаю о нем побольше.

— Мисси, ты стала осторожной?

— Н-ну… Скажем, мне бы не хотелось, чтобы Бодич совал нос в некоторые адвокатские конторы — это просто к примеру…

— Адвокат по имени Мэнни.

— Он обитает в очень высоком доме в центре города. Если пойдут слухи, что известная в обществе пожилая девица нескромно ткнула своим измазанным в паштете пальчиком в его сторону, это может оказать долговременный нежелательный эффект на выплаты ее пособия.

— С каких пор ты беспокоишься об алиментах?

— Денежки стекаются из разных источников, нужно только поискать. Кроме того, я много о чем беспокоюсь, спасибо тебе. Некий невнимательный мужчина утверждал, что мне иной раз просто нечем больше заняться.

— О, Мисси! Мы чувствуем себя заброшенными?

— Чувствовали, — сладенько отозвалась она, — пока ты не позвонил.

— Я так рад, что развеселил тебя.

— Хорошо еще, ты не расспрашиваешь меня о женщине.

— Что ты можешь знать о женщинах!

— Покажи мне мужчину, и я расскажу тебе все о его женщине.

— Давай попробуем зайти с другого конца. Что могло понадобиться Рени от Мэнни? Ей нужен был адвокат по делу о разводе?

Мисси вздохнула:

— Рени не знала радостей развода.

— Этот Мэнни стреляет в людей?

— Он очень хороший адвокат. Обходится без стрельбы.

— Начинает походить на то, что сложности у тебя, а не у Рени.

Мисси обдумывала ответ. За моей спиной ждала меня большая рама.

— Мэнни Джектор, — сказала она наконец, — крупный делец в вопросах искусства и антиквариата.

А вот это звучит более обнадеживающе.

— О нем чего только не рассказывают. С одной стороны, он продюсер телефильмов. Он владелец беговых лошадей. Он живет здесь и в Лос-Анджелесе, в Нью-Йорке, в Европе; он говорит на трех или четырех языках; он женился, по меньшей мере, не реже меня — принадлежит в этом отношении к старой школе.

— В каком?

— Если он с ней переспал, он предпочитает на ней жениться, что автоматически обеспечивает возможность измены.

— Как насчет надзора?

— Как насчет рабства? Все его жены богаты. Но ни фильмы, ни лошади не дают настоящего дохода.

— Так что его настоящее занятие — женитьба на богатых?

— О, он поставляет порядочно европейского антиквариата: доколумбовскпе изделия, восточные ширмы и рисованные свитки и все такое. Он интересуется всем, что продается. Драгоценностями, например. Особенно любит драгоценные камни.

— Почему?

— Они ценные, удобны для перевозки, легко прячутся, с трудом находятся для взимания налогов и проскакивают таможню.

— Зачем тогда возиться с остальным барахлом?

— Ну, лошади и богатые женщины — для развлечения, прежде всего. Не менее существенно, что они обеспечивают ему связи с денежными людьми, среди которых он выделяет определенный тип. Он переломал чуть не все кости, играя в поло, и ему приходится ходить с тростью — их у него немалая коллекция. Говорят, ему случалось, напившись, угрожать той или иной жене той или иной тростью.

— Как надо понимать — выделяет определенный тип?

— Дэниел, — терпеливо проговорила Миси, — на людей производят впечатление самые разнообразные вещи.

— Он «деловой»? Да или нет?

— Он деловой. В широком смысле.

— Кажется не подходящим типом для Рени.

— В качестве мужа — безусловно.

— Тогда в связи с антиквариатом?

— Очевидно. Но у Мэнни в этой области хватает своих дел.

— Не могла Рени выловить что-то, что его бы заинтересовало?

— Или, скорее, кого-то.

— Женщину?

— Женщину, мужчину… Это безразлично и для Рени Ноулс, и для Мэнни Джектора.

— Не могло случиться, что ему Рени понадобилась просто для… ну, ты поняла.

— Для развлечения? Нет. Мэнни — милая штучка, но он — именно то, что он есть. Секс с… э…

— С лисой?

— Ты так думаешь? — Мисси рассмеялась довольно горько. — В ней не было ничего особенного, Дэнни.

Я сказал, выдержав паузу:

— Что думаю я, не важно. О чем мог думать Мэнни?

— Секс с лисичкой, как ты выразился, его бы не заинтересовал. Он — из хищников и спит с той женщиной, которую выбрал жертвой. Секс для него орудие. Он им пользуется, чтобы их подчинить. Более того, поскольку в целом он ненавидит секс почти со всеми женщинами, он может обвинить их в том, что они вынудили его к извращениям. Когда приходит время выкручивать им руки, он заводит себя до такой степени, что проделывает это эффективно и с удовольствием.

— Эй, Мисси. Что ты разумеешь под «извращениями»?

— У Мэнни открытый счет на одну оклендскую темницу.

— Как, черт возьми, к тебе попадают такие грязные сплетни?

— Милый, ты же не думаешь, что я целыми днями читаю Пруста.

— Кожа, цепи, зажимы на соски и все такое?

— Все такое плюс мольбы приколоть его язык к грязному полу острием стилета.

— Ты все выдумала, — сказал я с надеждой.

— Извини, нет. Но, раз уж ты об этом заговорил, у меня неплохое воображение.

— Смею спросить, что значит «воображение» в этом контексте?

— В моем случае это значит, что для того, чтобы что-то вообразить, не обязательно это проделывать.

— Давай пропустим это, — решительно предложил я. — Этот Джектор походит на мерзкого типа.

— Чушь, — фыркнула Мисси. — Ничего в нем особенного нет, верно говорю.

— Мисси, а ты уверена, что все это не выдумала?

— Чего ради? Пощекотать тебе нервы?

Я зажмурился.

— Я холоден и невозмутим.

— Ох, милый, в этом городе нет ничего тайного. Мэнни Джектор — вот тебе всего один дурной пример — слишком заметен, чтобы долго хранить свои мелкие грязные секретики. Слишком много жен у него перебывало; слишком многих он облапошил; он попадал в газеты, в суды, пользовался услугами адвокатов. Он бывает на всех приемах. Мэнни Джектор известен всем.

— И люди не отказываются иметь с ним дело?

— Коллекционер, который тратит деньги, рано или поздно обнаружит, что у Мэнни есть именно то, что ему надо. Тут тебе и всё. Если он делает дело, кого касается его личная жизнь? Скажем, твой папочка оставил тебе небольшую коллекцию банков или несколько нефтяных или газовых скважин, так что тебе ни одного дня в жизни не приходилось работать. День и ночь твоя главная забота как бы не спиться насмерть. Когда жизнь преподносит тебе все на блюдечке, то среди всего прочего она каждый день преподносит тебе коктейль в полдень.

— Давай вернемся к типу, о котором говорили.

— Ах, о нем… Ну, такие, как Мэнни, склонны изобретать интересы в жизни. Скажем, лошадиные бега. Он хорошо разбирается в лошадях. У него их было пять-шесть десятков — раньше, когда он был женат на Эллен Тэтчер. Если бы ей все это не наскучило, и она его не бросила, он бы, возможно, не стал пижонистым мелким воришкой, какой он сей… О господи, Мисси наговорила лишнего. Ты этого от меня не слышал.

— Маленькая птичка пропела что-то насчет воровства.

— Маленькая птичка хотела сказать — мошенник. Речь не о воровстве как таковом.

— Чем же он тогда занимается?

— Мошенничает.

— О!

— Это тонкое различие перед лицом закона. Но, в общем, Мэнни Джектор умеет достать все что угодно по сказочным ценам и знает, где продать, когда наступит время. Не обязательно кража. Он превосходный старьевщик.

— Как Рени?

— В точности. Взгляни правде в глаза, Дэнни. Джектор был ее наставником. И, до какой-то черты, какими бы скользкими, дешевыми и отвратительными он или она не представлялись людям, если у них есть товар, с ними имеют дело. Больше того, как ты мог бы заметить, кое-кому кажется увлекательным возиться со слизняками. Как иной актер любит водиться с отребьем.

— За какой-то чертой они, конечно, отправляются домой и поднимают подъемный мост.

— Раньше или позже. Скорее раньше.

— Еще какие-нибудь Мэнни числятся в твоей бальной книжечке?

— Двух более чем достаточно.

— Мы забыли об адвокате.

— Никакая доза прозака не заставит меня забыть этого парня, но Рени с ним знакома не была.

— Джектор выглядит довольно обнадеживающе.

— Не слишком удачно сказано.

— Так что теперь?

— Ну, давай посмотрим… — она пошуршала бумагой. — По-моему, сегодня вечером назначена презентация.

Я взглянул на календарь над верстаком. Пусто. Как мне и хотелось.

— Кто-то из моих клиентов?

— Там будет много народу. Не помню, чья именно. Какой-то тип, который расписывает холодильники.

— Холодильники?..

— Да. Де-Гамс, Гамц… А, вот: Генри Додд-Гампсон.

— Генри Додд-Гампсон. Ты это всерьез?

— Нет, конечно. Серьезность чем-то напоминает серость. Покажи мне девушку, которая хотела бы иметь что-то общее с серостью.

— Он расписывает холодильники!

— Дэнни, — терпеливо сказала она. — Всем нужны холодильники.

— Этот тип не сумеет нацарапать фломастером цифры на коробке.

— У него есть стиль. Там будет много народу.

— Я и на пороге этого шоу не появился бы, если бы…

— А если там будет Джектор?

— Откуда ты знаешь?

— Дорогой, — хихикнула Мисси, даже не пытаясь скрыть звон льдинок, — Мэнни Джектор — европейский агент Генри Додд-Гампсона. Если он в городе, то непременно будет на презентации своего клиента.

— А он в городе?

— Н-ну… Давай выразим это так: позапрошлой ночью у него было свидание с оклендской «хозяйкой». Что ты об этом думаешь?

В маленьком невскрытом пакете на моем верстаке скрывался новенький наконечник для распылителя. Я минуту поиграл с ним и отложил в сторону.

— Мисси, ты уверена, что никогда не читала Пруста?

— Дорогой, — в ее голосе слышался смех. — К чему мне читать Пруста, если я по нему живу?

XII

Галерея оказалась набита битком. Слоан и Пикеринг поднялись нынче так высоко, что даже держали обслуживаемую стоянку, а ведь я еще помнил времена, когда у двух женщин, начавших дело, не хватало денег отпечатать каталог. В то время когда Джон Пленти писал гигантские абстракции и ничего за них не получал, они первые дали ему место для персональной выставки.

Времена переменились. Молодые люди с красными эмблемами на белых куртках и переговорными устройствами отгоняли машины от входа на стоянку у Эберкадеро за десять кварталов, сновали туда-сюда и выглядели очень шустрыми. Двадцать долларов чаевых считались нормой, и ребятишки уводили гигантские Джипы, из которых едва видны были их макушки, — машины, выросшие из двухместных «жуков» Второй мировой, хотя и не доросшие до бронированных автомобилей государственных персон, на сходство с которыми претендовали, однако нарушавшие калифорнийские законы об охране среды воинственными выхлопными трубами.

Каждый такой танк для светских персон дорого обходится и в содержании, и в вождении и каждый еще напоказ разукрашен золотыми бляшками. При случае его владелец на своем четырехколесном звере сокрушит любую преграду, какую крестьяне возводят между убийственной анархией и своей отгороженной общиной. Первый шаг к победе — взрыв бензоколонки.

Паренек в ливрее забрал «ягуар», по телефон Мисси оставила, сунув его мне в карман куртки.

— Обслуга склонна звонить с чужих, — пояснила она, когда мы влились в толпу у дверей.

Если тебя беспокоит, во что это обойдется, значит, тебе это не по карману.

— Дэнни со своими вечными сентенциями! Беда в том, что ребятишки звонят по этим номерам для сексуальной болтовни. Потом приходит жуткий счет, да еще месяцами приходится разбираться с похотливыми сопляками, которые звонят на твой номер. Право, очень неудобно.

— Ты с ними разбираешься вручную?

Я краем глаза взглянул на нее. Губы у нее чуть выпятились, выявив по уголкам тончайшую сеточку морщинок, а ее хирургически подтянутые щеки слегка порозовели.

— Брось, — сказала она, проталкивая меня вперед. — Это мой недостаток.

Женщина в развратной гепардовой накидке со словами: «Мисси, дорогая!» проскользнула между нами и исчезла, не дожидаясь ответа.

Множество людей расхаживали по галерее. Четыре бармена разливали спиртное с такой скоростью, с какой в Руанде разливают воду. В воздухе смешивались ароматы белого вина и скипидара.

Галерея, бывшая некогда складом на втором этаже, с деревянными фермами и поддерживающими их цементными простенками, выкрашенная белой краской, сама по себе увеличивала и без того солидную суету.

Для этой выставки правление избрало светлую идею пропилить в некоторых перегородках дыры, достаточно большие, чтобы вместить холодильники Додд-Гампсона, которые большей частью были выкопаны на свалке Колмы, чтобы освободить место для новых могил.

Мятые, ржавые, облупившиеся, они были варварски разукрашены радугой основных цветов, с непристойными кляксами, передранными прямо с палитры.

— Холодильники! — недоверчиво произнесла какая-то женщина, оказавшаяся рядом с нами на верхней площадке лестницы.

— Вот именно, — рассмеялся ее спутник.

Он махнул пластиковой винной бутылкой в сторону большого плаката, висящего поперек прохода:

ГЕНРИ ДОДД-ГАМПСОН

БЕШЕНСТВО ДОМАШНЕЙ ТЕХНИКИ

— Правдивая реклама, — заметил он.

— Спасибо хоть, они не называют это искусством, — сказала его подруга.

— Искусство подразумевается.

— Как вино?

— Восхитительное.

— Нам надо здесь оставаться?

— Катрин один покупает.

— Что?!

— Я не должен был говорить. Но, по-моему, она собирается подарить его тебе.

— Она не посмеет сделать мне такую гадость!

— Я так и подумал, что тебе нужно время подготовиться.

Мисси просматривала толпу и здоровалась с каждым третьим, а я между тем скользил глазами по двадцати четырем пунктам пояснений, висящих рядом с баром.

…Погибшие механизмы как синекдоха технологии на выброс/ артефакты удобств среднего класса в век, лишенный уюта/ запашок фреона с оттенком ностальгии и протухшей пищи/ мать, купившая блок льда на августовской распродаже в Куинсе/ ярды обтекающих холстов, с кусочками обшивки и соломы/ рождение и материя искусства/ полная проницаемость желатиновых мембран между структуральным Прагматизмом и выпотрошенной Формой/ тухлая рыба в ветхом прототипе — катализатор новой эстетики…

— Сэр?

Молодая женщина в смокинге выжидательно смотрела на меня из-за стойки.

— Эти ньюйоркцы воображают, что из нас на Западе проще простого сделать мартышек, — сказал я.

Она перевела взгляд дальше.

— Следующий, пожалуйста.

— Два вина, — поспешно сказал я. — Одно белое, одно красное.

— У нас есть шардонне, шабли, каберне, мерло, пино, цинфандель…

Я покачал головой:

— Одно белое, одно красное.

Она налила сразу двумя руками.

— Следующий, пожалуйста.

Я пронес пластиковые стаканчики сквозь толпу к Мисси, которая сказала:

— Он здесь.

— Джектор?

— Вон тот, который разговаривает с блондинкой.

Джектор щеголял бритой головой, жилетом в черную с золотом полоску, честерфилдом, бордовым шарфом, сверкающими черными туфлями и тростью из черного дерева. Разговор выглядел оживленным.

— Идем.

Переходя от группы к группе, стоявшим в большинстве спинами к шедеврам, Мисси начала странный прерывистый вальс посетителя галереи. Писк узнавших ее, воздушные поцелуи, рукопожатия и нервный смех. Шум стоял ужасающий. А потом между нами и нашей целью втиснулась кучка парода, включавшая совладелицу галереи Оливию Слоан, художника Додд-Гампсона и еще полдюжины каких-то неизвестных. Мисс Слоан несла в руках картонку с ценами и рулон с наклейками в виде красных точек.

Маленькая компания задержалась, чтобы обозреть побитый холодильник, украшенный пластиковыми лекалами разных размеров, наклеенных толстыми слоями и закрашенных хромовым желтым с кляксами тусклого черного.

— Этот называется «Ледяная Диана», — проговорила мисс Слоан.

— Хм, — произнесла женщина, стоящая рядом с ней.

— Неужели вам не нравится? Если бы Генри уже не продал мне другой, я бы сама его взяла для своего дома.

— А других похожих нет? — спросила женщина, нащупав путь к спасению.

— О нет, ни одного, — снисходительно сказала мисс Слоан; она прижала свои конторские принадлежности к груди и осматривала творение с нескрываемым удовольствием. — Все работы Генри уникальны. Дело в том, что у него рождается множество идей, и если вы присмотритесь, то сможете проследить хронологию данного мотива в развитии его работ.

— О! — разочарованно вздохнула посетительница.

Она, видимо, слишком много выпила, чтобы увернуться от покупки без явной грубости, но была еще не настолько невменяема, чтобы решиться на нее.

Художник стоял рядом, глядя несколько свысока, заложив одну руку в задний карман оригинальных джинсов высокой брюнетки, стоявшей рядом с ним. На губах у обоих играла улыбка, напоминающая удовлетворенность соитием и свойственная насытившимся на время кокаинистам.

— Оно… Он подписан? — спросила потенциальная покупательница.

Мисс Слоан широко улыбнулась. В пинг-понге вопросов и ответов каждый торговец произведениями искусства держит ответ на такой вопрос под рукой.

— Мистер Додд-Гампсон предпочитает познакомиться с владельцем, прежде чем подписать работу. Точно зная, к кому уходит вещь, и, желательно, ознакомившись с тем, как она будет расположена, он может оставить индивидуальную подпись.

Додд-Гампсон, растянув губы поверх стиснутых зубов, бессмысленно кивнул.

— О, — сказала будущая покупательница, — может быть, мы сможем дать чек… но что, если покупатель — не окончательный владелец? Я хочу сказать, если вещь покупается в подарок или… как пожертвование. Да…

Мисси отвернулась от этой сценки, но наша добыча уже скрылась.

— Черт, — сказала она. — Пойдем дальше.

Она врезалась в толпу, расплескав пару стаканов и вежливо, но твердо расталкивая народ.

— Вот он.

Она остановилась так резко, что я налетел на нее.

— Ох, милый, — сказала она, прижимаясь ко мне, — ты такой нетерпеливый.

— Это я-то нетерпеливый?

Она взяла меня за руку и потянула вперед.

— Мэнни, вот человек, с которым ты просто обязан познакомиться.

Джектор перевел на нас взгляд и широко улыбнулся. Мисси, хоть и не была двадцатилетней блондинкой, которую он зажал в угол между собой и простреленным «кельвинатором», все еще оставалась очень привлекательной.

— А с вами мы где встречались, юная леди? В сумасшедшем доме?

Он великодушно улыбался.

— О, прекрати, Мэнни. Это Дэнни Кестрел, он делает рамы для звезд.

Ей не пришлось вкладывать мою руку в его, но она была на это готова. Джектор не сделал попытки согнать с лица скуку, сменившую улыбку, когда наши руки соединились. Я был для него бесполезен, так к чему тратить нейроны.

Мисси разглядывала блондинку.

— Я Марисса Джеймс.

— Тауна, — представилась девушка, взяв протянутую Мисси руку с еле заметным облегчением. — Тауна Спеллинг.

— Ваш дед на телевидении? — спросила Мисси.

Молодая женщина вспыхнула.

— О нет. Эта другая ветвь семьи. Мой папа разводит коз.

Она взглянула на меня и рассмеялась.

Я рассмеялся вместе с ней.

Мисси и Джектор остались серьезными.

— На самом деле, — сказал Джектор, — мисс Спеллинг изучает искусство здесь по соседству.

— Академия Искусства? — заключил я.

Улыбка Тауны погасла.

— Вы даже не видели моих работ.

— Но я и так могу сказать, — продолжал не смущаясь Джектор. — Вы очень серьезны, и ваши произведения не могут быть слабыми. Если бы они не удавались, вы бы занялись чем-то совершенно другим, чем-то, более соответствующим вашему чувству высокого предназначения.

Тауна замялась.

— Вечный вопрос — сбежать или зажать нос! — холодновато заметил я, — когда на тебя обрушивается цунами дерьма.

Джектор позволил своим чертам выразить нечто, сказавшее о нем больше, чем он сказал нам о Тауне, но быстро подавил порыв и сказал:

— Немного, как вы выразились, дерьма, мистер…

— Кестрел, — подсказал я, но смотрел я не на него.

Тауна снова покраснела.

— Кестрел, — повторил Джектор, — багетчик, работающий для звезд. Маленькая рама может, как я нахожу, завести очень далеко.

Я на короткое время прервал удовольствие от созерцания улыбки мисс Спеллинг, чтобы бросить взгляд на Джектора. В его стареющем лице было меньше угрозы, чем в голосе, но и оно было далеко не масляным.

— Мэнни обладает отличной интуицией, — вставила Мисси.

— Нельзя судить о работе по человеку, — сказала Тауна.

— А, — пропел я, — вы, может быть, читали Пруста — «Против Сен-Бева»?

Мисси медленно перевела взгляд на меня, потом так же медленно — на Тауну, которая, насупившись, слушала, как Миссси произносит, очень вежливо, чтобы, как я понял, сдержать смех:

— Вы совершенно правы, Тауна. Вы видели холодильник в том углу — в который Додд-Гампсон заложил гранату?

— Конечно видела, ответила Тауна, — а что?

— Просто по виду Додд-Гампсона никогда не догадаешься, что он так глуп, — сказала Мисси со сладкой серьезностью. — Ты бы догадался? — обратилась она к Джектору.

Дождавшись от него тонкой улыбки, она повернулась ко мне.

— О, — сказал я, кивая на группу, окружавшую художника-кокаиниста, — на мой взгляд, он выглядит соответственно.

Тауна Спеллинг уловила неприятный намек и немедленно свела брови. Она была настолько умна, что могла высосать яд из нормального разговора.

— Я изучаю пластику у Хэнка, — сказала она твердо. — Он очень одаренный, знающий человек. И прекрасный учитель, к тому же.

— Вы ни слова не сказали об уме, — заметила Мисси.

— Он очень умный, — огрызнулась Тауна. — Это одна из лучших галерей в городе. Посмотрите, сколько народу, посмотрите, сколько у него работ. Посмотрите на цены. И сколько наград он получил. Кстати, сегодня здесь много художников. Они уважают его и уважают его работы.

— Как это мы вышли на эту тему? — спросил я.

Тауна пожала плечами.

— Не знаю. Разве что дело в том, что мы стоим посреди персональной выставки Генри Додд-Гампсона.

— Да, но что можно сказать об испорченных холодильниках? — улыбнулась Мисси.

— Ну, — заговорил Джектор, обращаясь в основном к Тауне, — я продал два в Европе всего пару месяцев назад — из его прошлой коллекции. Мы очень недурно заработали. Одна доставка…

— Вы не забыли их застраховать? — вмешался я.

Джектор, собиравшийся развить тему, почтил меня взглядом, ясно говорившим, что он начисто забыл о состоявшемся знакомстве. К счастью или к сожалению, взгляд так же ясно показывал, что он понятия не имеет, о чем я говорю.

— Вот видите? — сказала Тауна.

Мисси, хмурившаяся на меня, теперь бросила девушке несколько резковато:

— Нет.

— Мисс Спеллинг понимает, что европейцы ценят своего Додд-Гампсона, — светски продолжал Джектор. — Я, в сущности, даже не был основным агентом продаж. Тем не менее я получил очень хорошие проценты. Действительно очень хорошие.

— Ты нанимал субагента, или как? — спросила Мисси.

— Да, именно так ее и следует описать, — подмигнул Джектор, и в его голос проникли явственные покровительственные интонации.

— Не подходит ли под описание брюнетка около пяти футов пяти дюймов ростом в маленьком черном платье? — спросил я.

Джектор перестал улыбаться.

— Вам платят?

— Мне заплатили, — тихо сказал я.

Тауна недоумевающе смотрела на нас.

— Дэнни был ее другом, — пояснила Мисси.

Джектор взглянул на меня, потом на Мисси.

— А вы, мисс Джеймс? Вы тоже были подругой Рени?

Мисси промолчала.

— Потому что если вы хоть немного знали Рени, мисс Джеймс, вы бы знали, что у нее не бывало друзей.

— Это та Рени, о которой в последнее время писали газеты? — спросила Тауна, переводя взгляд с одного лица на другое. — Которую убили?

— Да, дорогая, — ответила ей Мисси. — Которую убили. Та самая.

Мне бы держать рот на замке, но я сказал Джектору:

— Довольно жестоко говорить так о человеке, с чьей смерти не прошло и двух недель.

— Простите, — отозвался Джектор подчеркнуто смиренно, — но что именно вам о ней известно?

Чертовски мало, должен был признать я.

— Каждого кто-то любит, — сказала Тауна с надеждой.

— Я не был на похоронах, — буднично сказал Джектор. — Никто там не плевал на ее могилу?

Тауна невольно ахнула. Мисси усмехнулась.

— Никто, — ответил я, — одна-две женщины были сильно возбуждены.

— А другие одна-две, ручаюсь, наоборот.

— Верно, — признал я, — это была странная церемония.

— Вот это больше похоже на правду, — сказал Джектор. — Больше похоже на Рени, которую я помню.

Он сухо хмыкнул.

— Жаль, что меня там не было.

— Почему вы сожалеете?

— Ты был в городе, — благожелательно напомнила Мисси. — Я видела тебя на аукционе на Таунсенд-стрит.

Джектор слегка поклонился в ее сторону.

— Тебе следовало бы поздороваться.

Он повернулся ко мне.

— Право же, мистер…

— Кестрел.

— Да. Интересная фамилия. Вид маленького сокола, не так ли?

Я пожал плечами.

— Мой дед выбрал его на острове Эллиса вместо не поддающегося американизации венгерского имени, которое он носил от рождения. Он был орнитологом.

— Этого я не знала, — сказала Мисси. — В погоне за искусством узнаешь самые удивительные вещи.

Она взглянула на Тауну.

— Вы так не думаете?

Но Тауна уже изобразила на лице мину «взрослые такие скучные».

— Вы собирались рассказать о своих чувствах к Рени, — напомнил я Джектору.

Он смотрел на Тауну, но, кажется, не видел ее.

— Я думал, что она напрашивалась на это очень давно, — сказал он с осторожной, но искренней уверенностью. — Судя по тому, как она себя вела, по тому, как обращалась с людьми, по тому, с какими людьми она имела дело, я считал, что это только вопрос времени.

Он посмотрел на меня.

— Если бы вы знали Рени, вы бы поняли, о чем я говорю. Не поймите меня ложно. Мы живем в мире, где каждый хватает, сколько может унести. Но…

Он сжал кулак и тихо добавил:

— Рени подставляла людей.

Тауна слегка нахмурилась.

— Она и вас подставила? — спросил я.

Джектор слабо улыбнулся.

— О, Рени должна была попытаться. Убей отца и учителя и все такое. Такой она и была. Такие мы все. Она пыталась, но ей не удалось.

— Что она пыталась сделать?

Он медленно разжал кулак и покачал головой.

— Ей не удалось. Если бы она заранее послала мне поздравительную открытку, замысел был бы не более явным. Я просто ждал. Когда она споткнулась, как я и предвидел, я успел поймать ее. После этого, по крайней мере на время, — он медленно смыкал пальцы, пока они снова не сжались в кулак, — она была моей.

Тауна невольно вслушивалась и теперь заметно опешила, даже задохнулась. Все молчали. Все мы смотрели на Джектора. Шум в галерее как будто заглох, словно посетители держались на почтительном расстоянии.

— Моей, — прошептал Джектор.

— Э… — заговорила вдруг Тауна, — мне ведь надо еще найти… подружку.

Она пожала руку Мисси.

— Приятно было познакомиться, — быстро проговорила она и так же быстро ушла.

Джектор посмотрел ей вслед.

Выждав минуту, я настойчиво переспросил:

— Что же делала Рени, пока она была «вашей», Мэнни?

Джектор не двигался и молчал. Вдруг он моргнул, будто мы сию секунду возникли перед ним.

— Ничего, — сказал он так тихо, что я едва расслышал его. — В конце концов, эта чертова Рени так ничего и не сделала.

XIII

Чтобы заточить острие V-образной стамески, надо симметрично обрабатывать оба края. Я как раз приступил к делу, когда меня отвлек телефон.

— Кестрел?

— Это, — осторожно отозвался я, — зависит от того, чем вы не торгуете.

— Не трахай мне мозги, умник долбаный. Где оно?

— Прошу прощения?

— Не трахай мне мозги, умник долбаный. Где оно?

Вместо того чтобы последовать этому совету, я сказал:

— Слушай, голова в штанах! Ты бы лучше переписал текст и начал по новой? А еще лучше, нашел бы себе работенку по способностям.

На том конце провода звякнул приемник монет.

— Кестрел, — сказал голос, — ты сам себя уделаешь в задницу.

Из музыкального автомата рядом с телефонной трубкой донеслась фраза «Мимо башни с часовыми», и мой собеседник повесил трубку.

Часы над столом показывали без четверти пять.

Я позвонил Бодичу.

— Почему вы мне не перезвонили? Нашли другого любимчика на роль убийцы?

— Ты у меня в списке, — он дышал так тяжело, словно только что бегом одолел пролет лестницы, — но перед твоим именем стоит много более громких имен. Что стряслось?

— Две вещи. В обратном порядке: я только что поговорил по телефону с кем-то, кто уверяет, что я уделаю самого себя в задницу.

— Я и сам бы мог тебе это сказать.

— Вы можете проследить звонок?

— Не могу без веских оснований.

— Что под ними подразумевается?

— Разное. Скажем, сразу после его звонка кто-то попытался тебя пристрелить. Прежде чем впасть в кому, ты прошептал о звонке красавице-сиделке. Поскольку Эванса бросила жена, он приглашает сиделку на ленч, чтобы опросить ее. За два-три ленча могло бы набраться достаточно сведений, чтобы получить основание для ордера.

— Иисус Христос и броуновское движение юриспруденции!

— Предназначение закона — защищать людей, Кестрел.

— Эй… — я оглянулся через плечо: уличная дверь, как всегда, была распахнута настежь. — Я тоже человек.

— Это ты так говоришь.

Бодич громко глотнул неизвестный напиток. Звук напоминал хлюпанье в сточной трубе.

— Бодич, — нетерпеливо настаивал я. — Мы с вами знаем, что я не убивал Рени Ноулс. Так кто это звонил?

Бодич рыгнул.

— Не могу помочь. Ты сказал, случились две вещи.

— Неимоверно. Вы когда-нибудь слышали о Мэнни Джекторе?

— Угу. Парень чист.

— Этот подонок-то чист?

— В том, что касается этого дела, Джектор чист. Он провел ночь, когда Ноулс получила свое, связанным, в темнице своей любовницы. Забавно было вытягивать из него это признание.

Бодич издал звук, который среди его друзей, возможно, сходил за смех.

Я сказал:

— Должно быть, я последним в городе услышал о Мэнни Джекторе и его оклендских развлечениях. Слушайте…

— Откуда ты знаешь, что дело было в Окленде? Так Джектор сказал?

— Никоим образом. Но он…

— Ладно. Слушай, Кестрел. Рени Ноулс имела дело с разными людьми. Но, в отличие от тебя, те по большей части принадлежали к нижнему миру старьевщиков высокого полета или торговцев, которые расплачиваются исключительно наличными, не всегда платят налоги и заводят не один банковский счет и не в одной стране. В целом они — шайка средней руки жулья, но у них две общих черты: они пойдут почти на что угодно, лишь бы не зарабатывать на жизнь трудом, и они больше обычного любят деньги и то, что покупается за деньги. И хотя в качестве социологического феномена они могут высоко стоять на шкале хламометра, но процент убийц среди них очень низок. Очень. Практически ноль. Они могут долбать друг друга, но до перестрелки не доходит.

— Кто сказал, что тип, обвинивший меня в том, что «оно» у меня, имеет отношение к старьевщикам и торговцам?

— Ты должен был бы уже вычислить, что Рени была умелой старьевщицей, и единственные, кто согласился бы иметь с ней дело, были другие старьевщики, торговцы и их клиенты. Господи, да ее даже собственный муж не любил.

— А, так это вы тоже вычислили?

— Не трудно было.

— Однако Ноулс не испытывал к ней ненависти. Во всяком случае, не настолько, чтоб убить.

— Еще не все кусочки сложились, но, верно, на то не похоже.

Он минуту поразмыслил.

— Ты хочешь сказать, что парень, который тебе звонил, походил на Ноулса?

— Нет. У него какой-то южный выговор. И голоса я никогда прежде не слышал.

— Латинос?

— Нет. Скорее Луизиана или Восточный Техас.

— Ты после похорон нанес Ноулсу визит вежливости?

— Он прошел довольно странно. Ноулс тосковал по Рени, но не то чтобы читал кадиш.

За разговором я рассеяно ковырял стамеской доску стола, вырезая тоненькие завитые стружки треугольного сечения. Теперь ось стамески наткнулась на утопленную головку гвоздя и застряла. Прямое попадание. Острие загублено. Не меньше часа уйдет, чтоб его выправить. Я с досадой отбросил инструмент.

— О нем мало что можно сказать, — продолжал Бодич. — Ноулс с дворецким подтверждают алиби друг друга. Отсутствует орудие убийства. Ты был последним, кто видел ее живой.

— Неверно. Последним видел ее живой тот, кто ее застрелил.

— Во всяком случае, ты был последним, кто с ней трахался.

Это мне не понравилось.

— Откуда вы знаете? — выкрикнул я. — Анализы уже готовы?

— Все в свое время, Кестрел, — хладнокровно ответил он.

— Вам известно не больше, чем мне.

— Были вспышки ретроспекции? Когда-нибудь делился с агентом Апельсин?

Я переадресовал ему совет анонимного собеседника и повесил трубку.

Прогулявшись вокруг квартала, чтобы остыть, я взялся за оселок, чтобы привести стамеску в более или менее рабочее состояние. Позади меня на ковровой скамейке дожидалась большая рама. Резьбы еще не было. В большом шкафу у задней стены мастерской, завернутая в полиэтилен, стояла наготове предназначенная для рамы краска. Двое дельцов: один покупатель и один художник — и много денег — дожидались, пока я закончу эту раму. В контракт входило и размещение полотна. Картинная галерея покупателя представляла собой длинный зал между его библиотекой и столовой, протянувшийся по фронтону виллы в девять тысяч квадратных футов в Атертоне. Пока я не закончу эту работу, вокруг меня будет увиваться целое созвездие кредиторов.

Черт подбил мой телефон снова зазвонить. Думаю, он же подбил меня взять трубку.

— Дэнни, — сказал резкий голос. — Это Мишель Кантон.

— Да, Мишель, — любезно сказал я, — я как раз собирался разгромить твою раму.

— Я не хочу тебя подстегивать, Дэнни. Но эти самые слова ты сказал, когда я звонила в прошлый раз.

— Верно, — согласился я, нагоняя любезности в голосе, — но ты звонила мне в прошлый раз всего четыре дня назад. Искусство не любит спешки.

— Дэнни, — проговорила она, не скрывая раздражения. — Я звонила тебе не меньше недели назад.

Я заглянул в календарь. Мишель была взрывоопасная штучка, делавшая большие деньги на торговле предметами искусства. Проведя день-два на ее месте под ударами штормов, вызванных продажами картин в сотни тысяч долларов, и впрямь можно накопить стресс, какой обычный человек набирает за месяц жизни. В качестве средства тянуть время с такими клиентами, как она, я давно изобрел систему регистрации звонков. Каждый активный клиент обозначался определенным цветом. Мишель была серо-коричневой.

— Мишель, — сказал я, — ты звонила мне в час сорок пять ночи во вторник. Мягко говоря, ты двигалась чуть быстрее обычного. И все же со вторника прошло всего четыре дня.

— Не может быть! В какое время?

Я повторил.

— Над Тихим океаном в это время день, — добавил я.

И услышал шелест страниц.

— Не получается. Я провела всю вторую половину дня в «Конкорде».

— А что, в «Конкордах» теперь нет телефонов?

— Ты в своем уме? Минута разговора из «Конкорда» стоит пять долларов.

— С каких пор тебя это останавливает?

— Кроме того, — жеманно проговорила она, — пользоваться телефоном в горячей ванне не разрешается.

— Уверен, они скоро решат и эту проблему. Ты провела в горячей ванне весь перелет до Лондона?

— От Вашингтона всего два с половиной часа.

— Просто я не слышал плеска.

— Плеска было сколько угодно, — сердито сообщила она. — Время от времени.

— Мишель? Ты мне позвонила только для того, чтобы так тонко намекнуть, что во вторник ты принимала горячую ванну в «Конкорде»?

— И этим утром, — добавила она мечтательно. — На обратном пути.

— Поздравляю, — я вздохнул.

— Как ты считаешь, до завтра рама будет готова, Дэнни?

Я обозначил серо-коричневым сегодняшний звонок.

— Сегодня пятница, Мишель.

— И что? Ты ведь почти закончил?

Я даже не оглянулся на верстак.

— Слои древесины подклеены. Рама собрана и подготовлена. Рисунок резьбы нанесен. Резьба едва начата. Меня обвинили в убийстве. Суди сама.

— Вот видишь? Если ты проработаешь все выходные…

— Что случилось, Мишель, у нас нехватка наличности?

— Ты и наполовину не представляешь…

— Это ты ежедневником шуршала?

— Да.

— Сделай пометку. Ты звонила мне сегодня. Пятница. Записала?

— Предположим, — солгала она, — и что?

— Перелистай на следующую пятницу.

Я подождал. Тишина.

— Нашла?

— Нашла, — упрямо сказала она.

— Сделай пометку: «Позвонить Дэнни насчет работы для Штайнметца». Ну как? Готово?

— Готово, — ледяным голосом сообщила она и повесила трубку.

Я и сам сделал серо-коричневую пометку на следующей пятнице. «Позвонит Мишель». Потом я засунул карандаш ее цвета обратно в жестянку из-под кофе и взялся за искалеченную стамеску.

Лезвие каждого резца — это десять миллиметров золингеновской стали. Эта сталь долго держит заточку, но чтобы заточить ее, а тем более придать нужную форму, уходит немало времени. Сначала полируешь наружную сторону обычным плоским оселком, то есть не глядя и быстро. А вот обработка внутренней стороны требует узкого тонкого наждака, причем давление не должно быть сильнее, чем дают кончики пальцев. Заточка целого набора таких стамесок требует сосредоточенности и времени, каких по нынешним временам и представить невозможно. Именно этот аспект — заточка инструментов, отрицающий само понятие временности, так ценится в традициях английского и японского столярного искусства; и, выражая огромное восхищение им и даже платя солидные деньги за результат, достигающийся ценой этих усилий, именно этого совершенно не способны осознать такие люди, как Мишель Кантон.

Примерно через час стамеска была перезаточена настолько чисто, насколько я способен. Скоро вдоль рамы стали накапливаться стружки. Но обновленные воспоминания пробудили в растревоженном сознании архетипические образы. Под звон своих двух браслетов, под воображаемый разговор улыбка Рени приоткрыла пару клыков — длинных зубов. Я, работая с деревом, размышлял над воображаемым портретом ее личности, и до моего сознания далеко не сразу дошло, что я уже не один.

Заметить их присутствие не составляло труда. Одни курил сигарету. Другой жевал резинку с чесночным ароматизатором.

Я не поднял взгляда и не прервал работы. Я мало что мог сделать, кроме как протянуть время от момента, когда я их заметил, до их следующего движения, и мне вдруг вспомнился последний раз, когда я испытывал подобное чувство: на заросшей лианами тропке над водопадом. Тогда, как и теперь, быстро темнело. Я шел с полной выкладкой, но без рации, и отчасти это меня и спасло. Это, и то, что я вел себя так, будто не знаю об их присутствии. Это было плохое место, поэтому рацию должен был нести человек в середине цепочки. Ничего не было ни видно, ни слышно: водопад наполнял воздух туманом и нестерпимым шумом. Тропа заросла, была крутой и мокрой, чтобы карабкаться по ней требовались обе руки и все внимание целиком. Во всяком случае, не было смысла оглядываться назад. Видеть было нечего.

Сто ярдов я преодолел без остановки. Капрал Джонсон, единственный, кто раньше меня оказался наверху, уже знал. Он мрачно приказал мне продолжать движение. Если бы мы не закрепились на хребте над рекой до темноты, наше положение было бы не из лучших. Они бы дождались человека с передатчиком, а потом занялись бы остальными. Я ушел на полмили, когда началась стрельба. Прежде, чем все кончилось, они сняли двух наших, которых застали на склоне, и вдребезги разнесли выстрелами передатчик, но наш лейтенант вычислил их игру и одурачил их. Он вызвал подкрепление раньше времени, до того, как начали стрелять, а потом передал радио последнему в цепочке — то есть взял сам. Это был хороший ход, который стоил ему жизни.

С двоими в мастерской было по-другому. Я был так занят анализом характера Рени, что у них с запасом хватило бы времени убить меня. Но они этого не сделали. Они курили по обязанности, но, возможно, даже не захватили автоматов. И они были не такими крутыми, как те четверо в джунглях — в той засаде было всего четверо. Но и я с тех пор сильно размяк. Прошло тридцать лет, и всю мою группу поддержки составляла заточенная стамеска да больная спина. Не считая, конечно, мозгов.

— Здесь не курят, — наконец заявил я, изучая лезвие стамески. — Вы что, ребята, читать не умеете?

Окурок сигареты, отброшенный в стружки около рамы, сразу задымил. Я сбросил его на пол и затушил ногой, одновременно развернувшись к ним лицом.

Один был немного высоковат, а другой немного маловат ростом. Курильщик держал одну руку в кармане кожаной куртки, очевидно, лелея свое оружие. Высокий парень тоже курил: у него в руках была незажженная сигарета и бутановая зажигалка, и он жевал резинку, но с виду казался безоружным. На нем был твидовый пиджак поверх яркой рубашки и слаксы хаки, а потертые спортивные тапочки были надеты на босу ногу. В целом он напоминал тех парней, которые торгуют подержанными машинами, а прибыль вместе с налогом на продажу тратят на бегах. Второму подошла бы совсем иная профессия — он выглядел так, словно всю ночь глотал «экстази» и собирался вернуться к этому занятию, как только покончит с маленьким дельцем.

— Тебя кое-кто хочет видеть, — сказал Торговец Машинами.

— Да? И где же он?

Маленький обнажил в улыбке острые коричневые зубки, от которых передернуло бы и сосиску.

Его напарник вздохнул.

— Так что закрывай лавочку, рамодельщик. Нас там ждут.

Объединив два существительных в одно, этот торговец умудрился довольно точно определить мою профессию.

— Точно, — поддержал Экстази. — У нас там желтая зона, и билет, значит, не нужен.

Его ароматный смешок наполнил воздух между нами болотным газом.

Я шагнул к ним.

— Оставь резец так, чтоб мы его видели, — посоветовал Торговец Машинами.

Когда-то я попробовал бы взять этих парней и без резца. И для меня бы не играло роли, гожусь ли я для такого дела.

А теперь я потратил несколько секунд на раздумье, и тем дал Экстази время выхватить изящный маленький воронено-черный пистолет калибра 7.65. Его шестигранный ствол был не больше ручки стамески в моих руках.

— Я не спал всю ночь, — устало сказал он. — Не действуй на нервы.

Я положил стамеску рядом с рамой.

— Может, вас мучила совесть?

Торговец Машинами нашел это забавным.

Зазвонил телефон.

Я посмотрел на них.

Они посмотрели на меня.

Прозвонив четыре раза, он замолчал.

— Это, должно быть, звонила моя мать, — сказал я, — теперь она забеспокоится.

— Ей следовало подумать, прежде чем тебя заводить, — протянул парень с пистолетом.

— Прежде чем мы выйдем, — сказал Торговец Машинами, — ты ничего не хочешь нам показать?

— А что именно вас, ребята, интересует?

Я показал разложенные вокруг материалы.

— Алюминий? Твердые породы древесины? Валик для окраски покойных бандитов в серый цвет?

Малорослый закрыл глаза и повертел головой на позвоночном столбе — его шее явно пришлось плохо, отчетливо было слышно, как лопнул сосудик, и он поморщился.

— Ты знаешь, что нам надо, — сказал Торговец Машинами. — Прикинь сам.

Он показал свою зажигалку.

— Захвати товар с собой, раз уж все равно едем. Сэкономишь нам поездку. И, кто знает, — он грустно улыбнулся, — может, даже вернешься домой к ужину.

— Конечно, — сказал я. — Кстати, который час?

Торговец Машинами мгновенно перевел взгляд прямо на часы над столом у меня за спиной. И где я был, пока они осваивались в помещении?

— Шесть пятнадцать, — сказал он и перевел взгляд на меня. — А в какое время мамочка зовет к столу?

— Ну, — я пожал плечами, — часов в семь?

Он поднял бровь.

— Придется ей тебя подождать, я тебе скажу.

XIV

Машина у них была, «хамви», военный автомобиль, ставший популярным в Америке из-за войны с Ираком. Даже по американским меркам «хамви» — это широкий, длинный, низкий и приземистый, пуленепробиваемый, неудобный, дорогостоящий, смехотворный и нелепый боров.

— Эй, — сказал я. — Он же бросится в глаза первому встречному.

— Залезай, — сказал Экстази.

— Нет, в самом деле! На нас все будут глазеть.

Я махнул рукой на кучку туристов, обозревавших нас с Дальней стороны Фолсом-стрит.

— Давайте уж лучше угоним троллейбус.

Экстази пихнул меня в ребра дулом своего припрятанного пистолетика. С той стороны улицы это, вероятно, выглядело не более как сценой из боевика, когда двое парней под дулом револьвера загоняют в машину третьего. Должно быть, все дивились, где же спрятаны камеры.

Мы, знаете ли, кино снимаем.

Но если парочка развозчиков страдала склонностью к зрелищности, то меня интересовал их шеф, так что все вели себя спокойно. Я забрался на заднее сиденье вместе с Экстази, а между нами и водительским креслом протянулось десять ярдов открытой местности. Этот участок прерии был замусорен до невозможности — газеты, пенопластовые стаканчики, китайские вырезные картинки, CD в коробках и без, фланелевая рубаха, пара полосатых боксерских трусов, страницы, вырванные из порнографических журналов…

В этом хламе выделялись пустая обойма для 50-калиберного пулемета, телефон, панель CD-плейера и жидкокристаллические экраны. Вделанные в спинку каждого сиденья — в один из них, как видно, кто-то врезался головой. Кожаная обивка имела цвет отравленной гусеницы, странный зеленый оттенок, а устойчивый запах сигарет, кофе, подгнивших фруктов заставлял вспомнить о слабом желудке.

Едва тронувшись с места, Торговец Машинами набрал по встроенному телефону какой-то номер. Голос ответившего был слышен нам всем, а я уже слышал его раньше, без четверти пять, но теперь на заднем плане не слышалось шума бара. Торговец сообщил ему, что мы едем, и отключился.

Экстази закурил сигарету.

— Эй, — напомнил я, — а мне предложить?

Когда он взглянул на меня, я изобразил устаревший жест мира.

— В иных частях света это значит «…тебя», — заметил Экстази.

— Но ведь мы с тобой — братья во пороке, разве не так?

Он показал мне тот же знак.

— Заткнись.

— Брось, давай покурим. Я свои оставил на верстаке.

Он вытряхнул ментоловую «Кул» и зажег ее для меня. На вкус она была вроде мочки уха шлюхи. Я тридцать лет не курил, но ведь и рабочего конца пистолета я не видал столько же. Должно быть, некоторые вещи в жизни приходится делать дважды.

Торговец правил на восток, и правильно делал, потому что Фолсом-стрит — улица с односторонним движением. А вот мешка мне на голову никто не натянул. Поскольку в Сан-Франциско человек, возвышающийся на заднем сидении «хамви» с мешком на голове, не слишком бросается в глаза, отсутствие этой меры предосторожности означало, что никто не пытается скрыть от меня маршрут.

Возможно, это давало повод для озабоченности.

На Эмбаркадеро Торговец свернул направо и выехал на Третью улицу. Смотрите и дивитесь — разводной мост был разведен! Он пристроился к последней в очереди машине и встал. На две машины впереди нас ждал проезда полицейский автомобиль.

— Ну-ка, — сказал я, наклоняясь вперед и тыча сигаретой в ветровое стекло, — погуди, а я им помашу.

Экстази за шиворот оттянул меня на место, но болтать я не перестал.

— Ты, понятно, не виноват, что у тебя нервы разыгрались. На уме у тебя серьезные вопросы. Например, что, если «беретта» выстрелит прямо в кармане. Такое случается, знаешь ли.

Я оттопырил большой и указательный палец.

— Человек второпях лезет за своей пушкой. Ясно, он готов ко всему, поэтому патрон в стволе и предохранитель спущен. Он даже держит палец на курке. Но когда он тянет пистолет из кармана, тот зацепляется в кобуре — ба-бах, — ракета в кармане. Куда она летит, каждый может догадаться. Плюс затвор рвет ему перепонку между большим и указательным пальцем.

Я показал ему на своей руке.

— Бесплатное приложение. Пороховой ожог это уж в последнюю очередь. Дешевая курточка мгновенно вспыхивает. Дорогая медленно плавится. Ну а подкладка застревает в ползунке. Так что пистолет у тебя застрял, ты ранен и горишь. Знаешь, что бы я тогда сделал?

— Я уже слышал эту хохму, — заметил Торговец, глядя в зеркало заднего вида. — Давай, скажи ему.

— Чтобы потушить огонь и продезинфицировать рапы, — закончил я, — я бы на тебя пописал.

Экстази шутка не показалась смешной. Торговец ржал так, словно не смеялся со времен «эдселей».[6]

Я ткнул своей сигаретой в сторону Экстази. Тот слегка дернулся.

— Мастера быстро обнажать оружие то и дело попадаются. Они выдергивают пистолет из кобуры, — я шлепнул себя по бедру и указал пальцем. Экстази заерзал и принялся суетливо вытаскивать пистолет. Ко времени, когда он оказался нацеленным на меня, мы с Торговцем дружно хохотали. — Та же история. Прицел цепляет за лямку и — бум — борозда сорок четвертого калибра вдоль бедра. Тебе еще повезло, если цела коленная чашечка. Я знавал парня, который попал себе в колено дважды. До сих пор хромает.

— А, чушь, — сказал Экстази. — Всего и надо то подпилить прицел.

Я пожал плечами:

— Считай это тестом на ай-кью.

Торговец Машинами ржал. Экстази выпятил нижнюю челюсть. Я сделал движение, словно хотел пощупать его куртку. Когда он отбил мою руку стволом, за ним потянулась длинная капроновая нитка.

Экстази злобно оборвал ее, а Торговец между тем издевался:

— Рамодельщик прав. Надо бы тебе это все обдумать.

— А вообще-то славная штучка, — заметил я. — У тебя на нее разрешение есть?

Торговец фыркнул и перестал отвлекаться.

— Не требуется, — ощерился Экстази. — Он у меня одноразовый.

— Это как?

Он оторвал влюбленный взгляд от пистолета, и его глаза нацелились на меня, как две мухи на сэндвич.

— Раз используешь и выбрасываешь.

— Ах, вот оно что, — кивнул я, — тогда, значит, это не та пушка, из которой пристрелили эту Ноулс.

— Чего? Милашка, и шуму от нее не много.

Экстази рассматривал пистолет под разными углами, как гурман любуется оттенками вина в стакане.

— А в помещении и снаружи звучит по-разному? — поинтересовался я.

Какого черта. Мог же он случайно проговориться, как бывает в кино.

Экстази меня не слушал.

— Беда в том, что достать их не так уж просто. Надо держаться за эту, пока не раздобуду следующую. Понял, да?

Значит, действительно была возможность, что Экстази недавно использовал свой пистолет. Может, когда Кларенс Инг выковыряет пулю из моего затылка, баллистическая экспертиза сумеет связать мой случай с делом Рени Ноулс, и я буду реабилитирован.

— Круто, — похвалил я вслух.

Пропустив высокую мачту вниз по Мишшен-Крик к заливу, массивный противовес Лефти О’Дула тяжело лег на свое ложе. Предупредительные звонки смолкли, шлагбаум подняли, и цепочка машин потекла через мост.

От моста Торговец свернул влево к Китайской гавани и дальше держал на юг вдоль берега залива. По обе стороны от нас были разрушенные молы и складские здания, иные отгороженные цепными изгородями. Вокруг летал мусор. Обрывки поблекшего на солнце полиэтилена трепетали на ветру, застряв в акульих зубах проволочных спиралей, протянувшихся на сотни ярдов. Скелеты выгоревших машин попадались регулярно, многие из них были обитаемы. Один носил следы вивисекции частной собственности: хоккейная клюшка, коробка вентилятора, доска для серфинга и коллекция резиновых динозавриков, пасущихся на панели управления. Тощая собака лежала в тени бетонного блока, привязанная к ручке задней двери обрывком зеленого садового шланга.

— В вашем умопомрачительном экипаже пепельницы нет? — спросил я.

Экстази хрюкнул.

— Ты че, не слыхал? Долбаная армия отказалась от курения.

Он демонстративно стряхнул пепел на скомканные листы «Кроникл» под ногами. А секундой позже, когда он отвернулся, чтобы выкинуть окурок в окно, я попросту уронил свой. Экстази немедленно закурил по новой, и я тоже вытянул из него вторую.

— Смотри, осторожней, — ухмыльнулся он, сунув пачку в мою сторону, — можешь заполучить рак.

— Жизнь коротка.

Его взгляд на мгновенье столкнулся с моим:

— Стебная поговорочка.

Утешенный таким образом, я заложил запасную сигарету за ухо и прикурил у него вторую. Экстази пихнул в карман зажигалку и откинулся назад, стиснув зубами фильтр своей «Кул».

— Два, три, четыре гвоздя в гробу, — бормотал он, — какая к черту разница.

Торговец Машинами свернул к Иллинойсу. На Двенадцатой он повернул на восток мимо заброшенной сторожки у входа в старые мастерские «Юнион Айрон» и прохрустел по щебню на Семидесятом причале.

Под колеса то и дело подворачивались железнодорожные шпалы, а по сторонам торчали обветшавшие кирпичные стены с тысячами выбитых окон. Торговец, свернув к широкому заброшенному доку, нажал кнопку дистанционного управления рядом с солнцезащитным щитком пассажирского места. Дверь гаража откинулась наружу вверх, открыв пещеру деревянного ангара, не крашенного на памяти поколений. Окна его были забиты планками или затянуты проволочной сеткой.

Дверь за нами захлопнулась. Торговец Машинами выключил мотор и повернулся на сидении, улыбаясь в полутьме.

— Дом, милый дом, — пропел он.

Экстази указал пистолетом на ручку моей дверцы.

Холодный привкус соленого воздуха проникал между планками настила, подгнившими, несмотря на креозотовую пропитку. Ветер доносил скрип просевшего причала, журчание прилива, вонь солярки и сохнущих на солнце рачков, стылый запах ржавеющего железа, потрескивание металлических листов крыши высоко у нас над головами. У переднего бампера уродливого «хамви» один запах перебивал все остальные.

— Опять бобовая похлебка, — пробормотал Торговец, — чтоб ее.

— Давай покончим с этой работой и найдем для разнообразия по хорошему толстому бифштексу, — предложил Экстази.

— Дьявольски толковая мысль, — поддержал Торговец.

Тяжелый багровый театральный занавес висел перед нами по ширине гаража, отделяя его от остального помещения. Торговец сражался со складками, пока они не разошлись, открыв один из тех хипповых интерьеров, которые можно видеть на страницах журналов вроде «Дизайн анлимитед» рядом со статьями о жилищах, куда удаляются великие программисты, чтобы отдохнуть от погружения в будущее.

Рифленый металлический потолок служил одновременно и крышей здания, этажах в трех над нами. Вдоль периметра стен росли грибы бетонных колонн, пробившихся сквозь трехдюймовую деревянную палубу, предназначенную выдержать груз, гораздо больший, чем вес «хамви», или даже стопроцентно медной ресторанной кухни, или центра развлечений с широкоэкранным кинотеатром. Над вершинами колонн протянулись балки четырнадцатитонного мостового крана — артефакта давних времен строительной индустрии. Его мотор был сдвинут к дальнему фронтону. Под ним во мраке на массивном подъемном блоке висело рождественское дерево с полным набором светящихся гирлянд. Над деревом смутно виднелись цифры «14» — обозначение тоннажа крана, нанесенное по трафарету на блок. Над всем пространством перекрещивались деревянные полуфермы шестидесяти-семидесяти футов, от одной несущей стены до другой. Другие, футов двухсот, тянулись от фронтона к фронтону. Два симметричных ряда прожекторов были расставлены на каждом блоке крыши, их свет, затемненный полувековой копотью и пылью, не рассеивал полумрака внизу.

Мы вошли в кухню — участок, обозначенный большими стеллажами из нержавеющих решеток, какие можно увидеть в ресторане или отеле. Два духовых шкафа и газовая плита с восемью горелками стояли под листовой вытяжкой, развернутые к мясницкой колоде три на двенадцать футов на колесной подставке. Все, кроме духовок и плиты, можно было откатить в сторону, чтобы принимать толпу гостей, зажечь юпитеры, устроить репетицию оркестра или, может быть, жилье для слона. Большой цилиндрический котел томился на плите. За тридцать ярдов он благоухал вороньими тушками, черной патокой и луком, тмином и перцем, сельдереем и устрицами, полярной хижиной и дизентерией.

За прилавком толпилась мебель, которая, совместно с освещением, определяла различные более или менее традиционные помещения. Здесь был участок столовой, гостиная, центр развлечений.

Дальше лампа под абажуром освещала стол для пула, старомодный механический бильярд и музыкальный автомат. Его мигающие огоньки отражались в стекле над стойкой бара. Рядом с баром у восточной стены здания в устье натуральной печи уютно горели дрова.

Лампа отбрасывала конус света на круглый обеденный стол, рассчитанный на шестерых. У его дальней стороны стоял мужчина, его черты были скрыты тенью над лампой. Приближаясь к нему, просто чтобы показать вожаку стаи, кто из нас внизу пирамиды, Экстази грубо подтолкнул меня в спину.

— Мистер Кестрел, — сказал мужчина, и я узнал растянутый южный выговор, — садитесь пока.

Торговец Машинами подтолкнул меня краем стула под колени. Я сел.

Стол был завален любопытными вещицами. Стакан, бутылка джина, маленький складной нож, карта Сан-Франциско, шариковая ручка, розовый блокнотик, пейджер, сотовый телефон, брелок-тамагочи на цепочке, вскрытая пачка наркотиков и черная дубинка двух дюймов в диаметре и восемнадцати в длину с ручкой, как у полицейской дубинки.

Другой конец оканчивался головкой в форме обрезанного пениса.

Человек с южным выговором тоже сел.

— Выпьете, мистер Кестрел?

XV

— Не хочется, — солгал я.

Редкие медные волосы мужчины были собраны сзади в короткий хвостик, брови выщипаны, зато ресницы были длинными. В мочке левого уха продеты несколько маленьких золотых колечек.

— Mon vieux[7], вы гость моего… — он очертил в воздухе маленький круг лезвием ножа, — дома.

Он взял в руки бумажную пачку и улыбнулся. Руки у него были пухлые и мягкие.

— Мои гости всегда хотят пить.

Он положил складку бумажной пачки вдоль вытянутого указательного пальца и начал постукивать по краю лезвием ножа. Зернышки коричневого порошка с лавандовым отливом скатились по складке в пустой стакан. Мужчина прервал свое занятие.

— Понятно?

Я предполагал, что порошок — это героин, хотя он мог оказаться и размолотым «Книжным обозрением». Во Вьетнаме я навидался наркотиков, к которым обычно прилагались вырезанные словно для оригами газетные квадратики — порциями до бильярдного шара или семи граммов. Этот героин, если это был он, имел другой цвет, чем мне помнилось.

— Не замечал, чтобы порошком утоляли жажду, — заметил я.

Тамагочи пискнул.

Мужчина взглянул на него и со вздохом отложил пачку и нож, чтобы взять игрушку. Облизывая губы языком, он манипулировал кнопками на мордочке тамагочи толстыми пальцами.

Пока я наблюдал за ним, зеленый огонек скользнул сквозь мрак за его левым плечом и исчез. На миг мне подумалось, что в складе есть кто-то еще. Но огонек появился и пропал снова, и я догадался, что за окном проходит к причалу лодка.

— Ну вот, та petite Zou-Zou[8], — мужчина отложил тамагочи на стол и взялся за бутылку джина. — Теперь она поспит, — ласково сказал он.

— Какой у нее вес? — скучающе спросил Торговец.

— Шестьдесят пять фунтов, — с гордостью ответил мужчина, наполовину наполнив стакан джином.

— Ничего себе, я думаю? Ничего себе?

— Zou-Zou est formidable. Vraiment[9], — согласился мужчина, отставляя бутылку.

— Скоро придется пошире расставлять пальцы, — усмехнулся я.

Мужчина взглянул на меня.

— Tu as raison[10], — произнес он и дружелюбно рассмеялся.

— Подумаем, — рассудительно заговорил я. — Французский, плюс бобовая похлебка, плюс непритязательный юмор равно… креол?

Он невозмутимо размешал коктейль лезвием ножа.

— Джин плюс героин плюс креол плюс багетчик равно Большая ночь во Фриско.

Вынув из коктейля мокрое лезвие, он провел языком по обеим сторонам и причмокнул губами.

— Большая ночь во Фриско, — повторил он.

В животе у Торговца Машинами заурчало так, что моему правому уху пришлось плохо.

— Parle le patois?[11] — спросил меня креол.

— Даже в пинокль не играю, — ответил я.

Креол подтолкнул ко мне через стол коктейль.

— Выпей все.

Он снова сел на стул и с щелчком сложил нож.

— Потом посмотрим, кто дальше писает.

Я посмотрел на стакан. В прозрачной жидкости медленно кружились пылинки. Я посмотрел на хозяина.

Он посмотрел на меня.

— Пока мы не надрались в стельку, — предложил я, — может, вы объясните, чем я, среди всех прочих, заслужил ваше гостеприимство?

Казалось бы, это излишне, mon vieux.

Нож сам собой раскрылся в его пухлом кулаке.

— Вам дали возможность оказать любезность по телефону.

Нож, щелкнув, закрылся.

— Теперь мы попытаем счастья лично.

Я возвел глаза к крыше.

— Может, я чего-то не понимаю, мать твою… — и склонившись вперед, повторил: — Должно быть, я чего-то не понимаю.

Экстази с Торговцем дружно оттянули меня за плечи назад, заставив сесть прямо.

Креол поставил локти на стол и открыл нож, удерживая его кончиками пальцев. Его глаза над клинком казались до странности влажными.

Из глубины залива донесся протяжный стон туманного рожка.

— Ну, — сказал я, устраиваясь на стуле поудобнее, — вам желательно что-то узнать? Например, как спаять алюминиевые скосы, не оставив шва? Или как добиться для вас скидки у Джо Бишопа, который делает лучшие двусторонние ленты на свете?

Экстази опустил рукоять «беретты» мне на голову. Не сильно, слегка пристукнул. Я этого не предвидел. Впрочем, и неожиданностью это не стало. В ушах у меня загудело, и глаза на мгновенье расфокусировались по горизонтали. Раз уж они намерены настроить меня на нужный лад, независимо от того, сопротивляюсь ли я, я начал с того, что воткнул локоть под ложечку Торговцу. Экстази пришлось припасть на колени. В ответ мне расплющили ухо рукоятью пистолета, умело схватили за глотку и ударили каблуком по лодыжке. Все это заняло не больше нескольких секунд. Мне даже вставать не пришлось.

Креол наблюдал, не вмешиваясь. Торговец за спинку отклонил стул градусов на сорок пять от стола, чтобы Экстази удобнее было врезать мне в солнечное сплетение. Пока я хватал ртом воздух, они влили большую часть коктейля мне в глотку, хотя кое-что попало и в нос. Озвучено все это было, как десять вечера в баре «Экспрессо».

Экстази с Торговцем поставили стул на место, оправили на себе одежду и закурили по новой сигарете, пока я заканчивал давиться. Немного погодя я заметил, что сигаретка, пристроенная у меня за ухом, упала на стол, и жалобно закряхтел. Экстази, мой брат во пороке, понял. Он пристроил фильтр мне на нижнюю губу и поджег другой конец.

Потом он подождал. Примерно на половине расстояния до фильтра «Кул» приобрела восхитительный вкус. Еще пара затяжек, и восторг разлился у меня по всему телу.

— Ленни Брюс был прав, — промурлыкал я, ни к кому в особенности не обращаясь.

Креол, опустивший подбородок на полочку из переплетенных пальцев, теперь указал на меня кончиком ножика и сказал:

— Я умру молодым, но это подобно поцелую Бога.

Я кивнул в знак согласия и чмокнул губами.

— У тебя здесь, mon vieux, настоящий приют космополита.

Креол с видимым удовлетворением наблюдал, как моя голова мотается, задевая ухом плечо, поэтому я усилил эффект. Мне это не стоило труда. Семьдесят пять процентов моего существа ничего другого и не желало. Сигарета упала с губы мне на рубашку. Экстази сочувственно поцокал языком, смахнул окурок на пол и наступил на него.

Теперь креол, оценив мое состояние как среднюю готовность, отложил перочинный ножичек и взялся за дубинку. Его пальцы погладили ее по длине, остановившись на обрезанном конце, где задержались с пристальной гордостью могеля, исследующего свою работу, сделанную семнадцатью годами ранее.

— Рени отдала его тебе, Дэнни. А ты теперь отдай нам. Видишь, как просто.

— Рени, — прошептал я.

— Всего за час до смерти, — добавил креол, — так что скажи нам, куда ты его дел, — он протолкнул головку дубинки в колечко из большого и указательного пальцев, — и избавь себя от трещин в заднем проходе.

Я в изумлении уставился на дубинку. Свет отражался от нее так, что казалось, его можно ощупать. Это племя не любит бамбуковых щепок под ногтями. Я медленно кивнул головой — вверх-вниз.

— Слушай… mon vieux… тебе придется сказать, что оно такое… потому что ина…че… она-а-а…

Я сползал со стула.

Экстази спрятал пистолет в карман, чтобы помочь Торговцу усадить меня прямо.

— Сиди, мешок дерьма.

Я восторженно согласился, что это совершенно необходимо. К тому времени в глазах креола появилась искра сомнения.

— Я просто… что ж я такое?.. Ах да, багетчик. Рамодельщик.

Я засмеялся.

— Ничего… существенного, так что… оно такое… как его… а?

— Ты был последним, — осторожно проговорил креол, — кто видел ее живой.

У меня слипались глаза.

— Нет!

Я попытался пристукнуть кулаком по столу, но промахнулся.

— Это я уже… слышал. А последним был тот… кто ее убил… Я… я…

— Да?

— Рассопливился. Совсем рассопливился.

— Совсем рассопливился?

Креол покачал головой. Даже Экстази с отвращением вздохнул, а Торговец Машинами захихикал.

— Высморкайте меня… мне… последний ее сморкал… Не я.

— Надо было колоть, — заметил Торговец.

Тут пискнул тамагочи. Умело разрушая напряженность, что обычно свойственно рекламщикам, прерывающим телефильм, креол отложил дубинку и взялся за свою тамагочи.

— О, Зу-Зу, — приговаривал он, — моя маленькая надоеда.

И он суетливо защелкал кнопками Зу-Зу.

В шести дюймах от моего правого уха зарокотал, подобно дальнему грому, желудок Торговца Машинами.

— Уже проголодалась?

— Пятьдесят восемь фунтов, — креол внимательно прищурился. — У меня сто пять очков.

Торговец, томившийся от скуки, одобрительно присвистнул.

— Еще малость, — протянул Экстази, — и пора отправлять ее в колледж.

— Зу-Зу, ma petite[12], — сказал креол, — пришла в этот мир, только чтоб умереть.

Он отложил игрушку в сторону и скосил глаза на меня.

— И как ты себя чувствуешь, братец Кестрел? Честность не одолела? А не то переходим к допросу через задницу. Дошло, братец Кестрел? — Он похлопал по дубинке. — Допрос через задницу.

Экстази подавил смешок.

Глаза у меня стали как щелки.

— Героин еще туда-сюда, — прошептали, немного приподняв голову, — а вот джина терпеть не могу.

Креол поднял дубинку и похлопал себя по ладони: раз-два, раз-два-три.

Я позволил себе лениво, бессмысленно ощериться — и это было несложно. Губы у меня онемели вроде пары дохлых змей. Тонкая струйка слюны скатилась на нижнюю, протекла по подбородку и повисла над рубашкой на груди.

Креол стрельнул глазами на полупустую пачку. Силу действия уличного героина предсказать невозможно. Вот когда его легализуют, судить об этом станет легче. А пока, не досталось ли Кестрелу слишком большая порция наркоты?

— Дай мне эту малютку, — пробормотал я, разбрызгивая слюну по столу, — дай мне этот большой черный член.

Креол уставился на меня недоверчиво округлившимися глазами.

— Целиком.

Все вокруг странно изменилось. Лениво сдвинувшись влево от меня, руки в карманах, сигаретка на губе, Экстази застыл. Торговец Машинами, голодный, злой и надменный, может, и не обратил бы на него внимания, но и он ощутил перемену и замер, не донеся сигареты до рта.

Креол тоже недоумевал. Мне полагалось быть укрощенным, запуганным и забитым — нервной развалиной, обработанной самодельной сывороткой правды и готовой выплюнуть все, что знает.

Приступ похоти в программу не входил.

Креол медлил. Не могли он ошибиться? Его неуверенность так и тикала, отмеряя секунды. Дубинка, безусловно, срабатывала уже не раз. В прошлые разы довольно ему было показать ее, и жертва раскалывалась. Приходилось ли ему хоть раз доходить до того, чтобы на деле изнасиловать непокорного героя, превращая его — или ее — в болтливого доносчика? Во всяком случае, никто до сих пор не умолял его об этом. До сих пор.

Здесь он столкнулся с развращенностью, какой прежде не видал.

Далеко на рейде трижды прогудел сухогруз, и гудки эхом отдались в окрестных холмах — сигнал к неизбежному расставанию. Вода залива плескала об опоры здания. Временами все строение содрогалось от многотонной горы рассола. Пропитанное водой дерево, провисшие от времени проволочные канаты, заклиненные болты, ржавые железные стержни и перила стонали вокруг нас. На дальнем конце зала потрескивал в печи огонь. На плите булькала похлебка. Чайка с легким топотком опустилась на крышу.

Креол рассчитывал на растерянность и страх, а теперь он лишился их, своих ценнейших орудий. Как же это рычаг так провернулся? У него имелась жертва, накачанная наркотиком; их было трое на одного, была его здоровенная дубинка и не было, в пределах видимости, вазелина. Рамодельщик выпадал из колоды. Рамодельщик оказался тем одним из тысячи, кого не берет ни героин, ни джин, ни даже насилие?

Обвиснув на своем стуле, поглядывая сквозь щелки между ресницами, с глупой ухмылкой на лице, пуская слюни на рубашку, из-за своей маски накачавшегося извращенца я наблюдал, как проворачиваются колесики в голове креола под — крашеными, как я вдруг догадался — медными волосами.

Потом он сделал ход пешкой. Креол сказал:

— С этим придется погодить, братец Кестрел. Погодить, пока ты нам не расскажешь.

— Ох-х, — не скрывая разочарования, протянул я.

— Насколько мы знаем, — продолжал он, — а знаем мы немало, ты был последним, кто видел Рени Ноулс, когда при ней еще был… некий ценный предмет.

— Ценный!.. — повторил я, словно отчаянно шевеля мозгами. — Ты бы не мог выразиться чуточку точнее? Он был маленьким? Круглым? Или большим? Плоским или нет?

Лицо креола окаменело.

— Проклятье, братец Кестрел, ты бы и аллигатора вывел из терпения!

— Но я только и видел у нее предметов, что сотовый да бутылочка крепкого, — хныкнул я. — Почему вы мне не верите?

И тут креол сорвался. Он вдруг заревел:

— Оно не твое, ты, мудак!

И, приподнявшись на стуле, чтобы дотянуться через стол, он взмахнул дубинкой как косой, целя мне в голову.

Удар мог бы меня убить. Я пригнулся. Дубинка скользнула у меня по плечу, задев ухо — то самое ухо, которое уже кровоточило, — и ударила Торговца Машинами по левому локтю. При всех ее украшениях, она оставалась оружием, таким же опасным, как обрезок резинового шланга или плетеный хлыст. Если бы я не метнулся к Торговцу, если бы эта штуковина ударила меня прямо в висок, я бы точно очнулся под звук иных барабанов или не проснулся бы вообще. Экстази увернулся, и как раз вовремя, чтобы дубинка не покалечила какой-нибудь важный орган у него пониже ребер. Спинка моего шатнувшегося вбок стула ударила Торговца в бедро, и мы с ним и со стулом повалились на пол вместе. Сиденье прижало к полу его левую щиколотку, и она хрустнула, как мокрый сучок. Мы оба услышали этот звук. Торговец едва успел завопить, когда ребро моей ладони привело к встрече его нижней челюсти с диафрагмой.

— Отдай, — ревел креол, не замечая совершенного промаха, и со всей силы обрушил дубинку на стол, разбив бутылку с джином.

— Божье дерьмо, — возопил Экстази. — «Хамви» горит. «Хамви» загорелся!

Креол таращился в сторону «хамви», оставленного не более как в двадцати пяти футах позади нас, прямо у прохода в театральном занавесе. Тлеющий окурок сигареты сделал свое дело. Теперь «хамви» светился изнутри, как бессемеровская печь, и два треугольника, составляющие его ветровое стекло, пылая огнем, придавали ему демонический вид.

Дым, мусор и языки огня вихрем кружились внутри, и воздух с отчетливым свистом врывался в приоткрытые окна. Составная телефонная антенна на крыше покосилась набок, словно флагшток, воткнутый в обтаявший сугроб.

— Подонок! — взвизгнул креол. — Эта дрянь стоила сотню штук!

Экстази успел промчаться полпути до машины, прежде чем сложил два и два и развернулся на каблуках, одновременно пытаясь вытащить пистолет из кармана кожаной куртки. Один из его шлепанцев слетел с ноги и полетел к «хамви» без хозяина, а сам Экстази с приглушенным стуком растянулся на полу. Пистолет выпал из куртки.

Я выпрямился прямо под краем стола, перевернув его. Баллон висячей лампы взорвался, и упавшего креола накрыло столом. Надо сказать, это был добрый дубовый стол. Тяжелый, темный, возможно, фирмы «Стикли». Осознав слабый шанс на то, что Экстази уже не выпутаться, даже если он не ранен, я оттолкнулся ногой от края своего упавшего стула, подпрыгнул высоко и приземлился обеими ногами ровно на середину перевернутого стола. Послышался радующий душу хруст и короткий придушенный визг. Я опустился, спружинив коленями, и тут же прыгнул дальше.

Пробегая мимо плиты, я столкнул горшок с горелки и перевернул его, залив пол дымящимся супом. Из-под дубового стола вырвался прерывистый вопль. Я обогнул мясницкую колоду и направился к задней стене здания. Моя левая коленная чашечка в темноте наткнулась на ручку софы. Но я уже добрался до дровяной печи и, подстегиваемый приливом адреналина, перевернул и ее. Дымящиеся мескитовые головни и множество светящихся углей выкатились из кирпичного очага на восточный ковер. Рядом на корзине с растопкой громоздилась кипа газет и журналов, и я вывалил все это на тлеющие угли.

Первый выстрел пробил что-то слева от печной трубы, висевшей над местом, где недавно стояла печь. Я растянулся за печью, как раз когда вторая пуля срикошетила от нее. Третий выстрел попал в пластиковый пузырь над музыкальным автоматом. Я поднялся со стулом в руках и ударил им в окно. Стекло вывалилось из рамы, но оставалась еще проволочная сетка, привинченная к наружной стене. Двумя ударами о нее я превратил стул в обломки. Отбросив расщепившиеся ножки, я метнулся обратно к фронтону здания. Пуля скользнула по левой икре, но я едва заметил ее. Я подхватил табуретку от бара, и сетка уступила ей. Я метнул табуретку в сторону воплей и боком протиснулся в окно.

Снаружи было черно. Я падал гораздо дольше, чем ожидал, и уже решил, что серьезно ошибся в оценке высоты до причала, когда он ударил меня по левому плечу, немилосердно врезавшись как раз в то место, по которому уже прошлась дубинка. Потом с причалом столкнулась моя голова, и в ней звенело, пока я пытался заставить инерцию перекувырнуть меня, что она и сделала дважды.

«Шаг за шагом, — думал я, — с каждым оборотом я увеличиваю дистанцию между своей спиной и пистолетом. Вы когда-нибудь мешали адреналин с героином? Вам бы это понравилось, крошка». Все раны и удары воспринимались как шумная толпа сквозь двойное пуленепробиваемое стекло — они были очень далеко, от них страдал кто-то другой. Я перекатывался, пока внизу не оказались ноги, и тогда продолжил движение бегом.

Спринт на добрых шестьдесят или семьдесят ярдов в полной темноте. Я различал только огни Окленда перед собой, в восьми милях за заливом. Шума своих шагов я не слышал. Несмотря на борозду в икре, пробившую опиумный буфер, как стальное острие, я почти не спотыкался. Я мчался, как олимпиец, как удирающий вор, как будто я только что поджег короткий шнур у целого ящика динамита, и я начал помогать себе руками, когда причал кончился.

СМЕРТЬ ПРИНЦА

XVI

Я очнулся и обнаружил, что застрял в Х-образной опоре и промок, как ирландский торф. Было еще темно. Ноги мои ниже коленей плавали в воде по одну сторону опоры, руки бороздили пену на другой стороне. Поразмыслив, я сообразил, что нахожусь под восточным концом Семидесятого причала в паре футов над уровнем моря.

Кто знает, какие силы действуют в ночи.

Я обнаружил, что не могу двигаться, и в свою очередь припомнил, как сон, что, прежде чем вырубиться, сумел расстегнуть ремень в двух петлях джинсов и пристегнуться к болту на вертикальной оси опоры.

Одна из петель лопнула. Но если бы не другая, я бы сейчас был ниже уровня моря.

Мне было достаточно тепло, чтобы подтвердить, что я еще жив, но слишком холодно, чтобы в это поверить, поэтому я решил вздремнуть еще.

Что-то касалось моего плеча, звучал голос. Вторжение отозвалось раздражающим звоном, словно от камушка, брошенного в цистерну с пропаном. Я открыл один глаз. Багор на секунду завис перед моим лицом и отодвинулся. Второй глаз открываться отказывался.

Дневной свет. Густые клочья тумана проплывают в тени причала. Вода плещет в опору, и опора скрипит. Пахнет гниющими водорослями, сохнущими рачками, креозотом, мокрым пеплом и плесневелым бельем.

Голова старика показалась и тут же ушла вниз вместе с прокатившейся под причал волной.

— Сильная прибрежная гроза прошла ночью, — сказал старик. — Молнией сожгло все постройки на причале.

— Г-м, — поддержал я.

Голова показалась снова. Первой возникла заляпанная краской фуражка на копне седых волос. Затем появились седые усы, густые, нестриженые, с табачными желтыми пятнами, и последней — недельная щетина на лице, продубленном дочерна ветром, солнцем и алкоголем. Глаза с красными прожилками сияли ослепительной голубизной и гармонировали с лиловым носом.

— Ты в порядке, шкипер? Не холодновато? Кха-кха-кха!

— Ч-ч-ч…

— Ну, будь оптимистом. Если ты мерзнешь, значит жив, кха-кха-кха!

Он взмахнул багром.

— Я живу тут рядышком.

Голова снова скрылась из виду.

— Имею пропан, форель, яйца… — Голова появилась. — И горячий душ на палубе.

— С-мое время, — умудрился выговорить я.

— Что, торопишься на пикник и хочешь знать, сколько времени?

Он багром стряхнул рака-отшельника с моего плеча.

— Чертовски поздно, шкипер, кха…

Он причалил к опоре. Отчетливый запах, смесь солярки с ацетиленом, поднимался и опускался вместе с ним.

— Ты желаешь остаться здесь или как?

Я отрицательно помотал головой.

— Тогда давай спускайся.

Я заглянул через край балки три на двенадцать. Неструганая поверхность расцарапала мне щеку, отчего закрытый глаз открылся.

Соль обожгла царапину, свет бил в глаза, а гнулся я, как накрахмаленная простыня.

Старик стоял в алюминиевом ялике в нескольких футах подо мной. На дне было раскидано разнообразное снаряжение, и я принялся инвентаризировать его равнодушно, как страховой агент, сидящий на хлорпромазине. Высокие резиновые сапоги, красная пластиковая канистра, молочный бидон на один галлон, обрывки веревок, проволоки и прочего. Ржавый гаечный ключ, погнутый штопор, головка молотка. Армейский свитер с жирными пятнами, одно деревянное весло, кварта бензола. Две удочки, один маленький якорь, краболовка; моток желтой нейлоновой лески на блестящей катушке, дюйм забортной воды с радужной пленкой, в которой покачивались пенопластовые чашечки для наживки.

Коробка-холодильника без крышки, в которой плавали в мутной ледяной жиже краб, две рыбины и четыре бутылки «будвайзера» с длинными горлышками. Одно мое прикосновение, рассудил я, и эта жижа снова застынет льдом.

— Эй, шкипер? Спускаться собираешься?

Я попытался вылететь из гнездышка, но ремень позволил мне спуститься только на треть высоты, а потом я завис. Беспомощно извиваясь, я не мог дотянуться до пряжки, да и руки слишком онемели, а сил объяснить, в чем дело, у меня не хватало. Старик подтянулся на руках вместе со своей лодчонкой, перебирая руками балки, пока не сумел заглянуть между ними.

— Надо бы показать этот узелок морским скаутам!

Он извлек откуда-то нож в ножнах с пробковой рукоятью, тонкий и изогнутый от множества заточек, и просунул клинок между балками. Пояс подался, и я, пролетев три-четыре фута, свалился в челнок. Средняя часть меня пришлась точно в холодную ванну, нога треснула о планширь, зато голова мягко приземлилась на пластиковую канистру. Лодочка неуверенно закачалась, но старик легко с ней управился.

Боль была вне всяких пропорций к повреждениям, каковы бы они ни были — так, оказывается, дает себя знать переохлаждение. Проведите ночь под открытым небом, и вы отчасти поймете, как это бывает. Сердце билось бешено и неровно — еще один симптом переохлаждения. И дышал я слишком часто, так что пострадал бы еще и от гипервентиляции, если бы аритмия не прекратилась — вместе с биением сердца — и я больше не мог вздохнуть. В экзистенциальном смысле это было хуже всего, что случилось за ночь. Старик мог только наблюдать за моими конвульсиями. Я мог только переживать их. Мы не владели положением. Когда судорога миновала, сердце забилось снова, и я стал хватать ртом воздух.

— Может, ты в порядке, может, нет, — успокаивающе заметил старик. — Тебе решать.

Я хотел заговорить, но легкие свело, и звук, который вырвался из моих голосовых связок, напоминал скрип крышки мусорного бачка.

— Гипотермия — страшная вещь, — согласился старик. — Даже выпить нельзя.

Он вел лодку от опоры к опоре. У внешнего края причала сел и завел крошечный подвесной мотор.

— Выживешь?

Я сплюнул за борт сгусток желчи.

— Признак жизни, — сказал он.

Маленькое суденышко кружило по собственной воле, пока его капитан сворачивал колпачок с бутылки пива. Потом он выправил румпель, и мы пошли по дуге через залив. Поверх планширя я мог любоваться видом береговой линии с моря, проплывавшей мимо.

С двух сотен ярдов Семидесятый причал являл собой картину опустошения. Обугленные стропила, перекосившись, торчали над руинами, первоначальный вид которых уже нельзя было восстановить. Хотя пожарные, должно быть, затопили причал и пресной, и соленой водой, развалины все еще дымились. Временное цепное ограждение перегораживало проход с улицы. Длинная желтая лента трепетала над входом, отмечая место преступления, а перед воротами стояла полицейская машина. Вероятно, все это должно было немного остыть, прежде чем эксперты по поджогам смогут раскопать то, что осталось, например трупы громил и «хамви».

Солнце как раз вставало из-за Оклендских холмов за заливом, к востоку от нас. Значит, было не намного позднее семи утра. В шести футах под моим носом перекатывалась морская вода. Мозги у меня на минуту включились в работу: я ведь немало потрудился, чтобы найти этот склад.

— Телефон? — прошептал я.

— Это что, похоже на долбаный «лендровер»? Ты завис на краю прилива, шкипер. Кха-кха-кха.

И капитан глотнул пива.

Он спросил, как меня зовут. Я ответил и спросил его о том же.

— Дэйв — меня прозвали Две Лодки.

Он оторвал два пальца от бутылки.

— Потому что я владелец двух лодок.

— С-спасибо, Дэйв.

— Не за что. Меня и самого, бывало, вытаскивали.

— Со м-мной это п-первый раз.

Он хихикнул.

— Я тебя принял за морского льва. Они любят влезть на балку передохнуть. Вдали от своего гарема. Ты не этим занимался? — он прищурился на меня. — Не от гарема спасался?

Я попробовал улыбнуться, но только прикусил себе щеки изнутри.

Он кивнул на холодильник.

— Пива хочешь?

— Н-нет. Горячую в-ванну.

Он развеселился.

— Горячая ванна может тебя прикончить, Дэнни. Как и пиво, если на то пошло.

— Вы часто бываете у этого п-причала?

— Каждые два дня.

Он выхватил из холодильника краба.

— Здесь хорошо ловятся крабы.

Клешня чуть не цапнула его за палец, и он снова уронил краба в коробку.

— Вы ст-тавите под ним к-краболовку?

— Кое-кто говорит, мол, не дело есть из залива. Тяжелые металлы, знаешь ли, токсины, красный прилив, кишечные паразиты, промышленные отходы, селениум, бактерии, сток канализации…

— Г-господи.

— Конец света, нечего и говорить. Хотя я готов, приходи и бери меня, парень. Кха-кха-кха.

Он запрокинул бутылку и допил последний глоток.

— Что там горело ночью?

— Большой склад на причале. Ничего не осталось — он бросил пустую бутылку в холодильник. — Всего один сторож, понимаешь ли. Какое-то старье. Должно быть, мухлеж со страховкой. — Он выловил свежее пиво и вскрыл бутылку. — Старая мебель и прочее вправду хорошо горит, но лопнувшее дело горит еще лучше. — Он сделал глоток.

— Кха-кха-кха.

— Вы не помните названия компании?

— Да и не знал никогда.

— А откуда знаете, что там был антиквариат?

— Знаю парня, который доставлял сюда контейнер для компании по перевозке. Из Аламеды. Он не прочь провести часок в «Носовом люке» или на Третьей улице. Я тоже там выпиваю, когда в кармане звенит.

Я знал «Носовой люк». Атавизм. Спасательные круги с разобранных кораблей на стенах, потолок затянут сетью для крепления груза, бездонные миски с салатом за три девяносто пять, пиво с добавкой доброй текилы за доллар пятьдесят, шоу дамского белья перед закрытием каждую пятницу — бесплатно.

В дни Нила Кэссиди вокруг «Носового люка» сходились и перекрещивались рельсы, железнодорожные подъезды занимали большой участок, ограниченный с севера Таунсенд-стрит, с запада — Седьмой улицей, с юга — Марипоза-стрит и длинным рядом грузовых терминалов, тянувшихся по восточному берегу залива от Третьей улицы. Рельсы когда-то уходили далеко на север, в сердце Сан-Франциско, к Маркет-стрит, и землей под ними владела Тихоокеанская железная дорога. По выросшие в высоту здания и переменившиеся времена — короче, деньги, куда большие, чем можно получить за доставку скота и железной руды, — оттеснили рельсы вместе с докерами и железнодорожниками, которые в основном и платили по счетам в «Носовом люке». Теперь многие причалы превратились в ряды гниющих свай, неопрятно торчащих из залива и препятствующих навигации и развитию района. Рельсы сняли. Бывшие грузовые склады заросли сорняками и грудами шпал и пустовали, если только в них не разбивали лагеря бездомные. Предстоящее расширение города предвещало сооружение новых бейсбольных площадок от Третьей до Таунсенд так же верно, как цунами предвещает эпидемию тифа.

— Видели когда-нибудь людей на том причале?

— Еще бы. Они когда-то устроили настоящую гостиную в устье сорокафутового контейнера — лампы, кресла, ковры, даже решетка для барбекю. Вокруг сидели люди, пили коктейли. Кстати, о коктейлях…

Он извлек из кармана под фланелевой рубахой пииту темного рома.

— Курили, любовались закатом, ловили последний луч. Выглядело вполне культурно. Эрзац-гостиная. Хочешь немного?

— С-пасибо, н-нет.

— Все равно для тебя это смертельно, — кивнул Дэйв. — Кха-кха-кха. Тебе теперь только супу да в спальный мешок, Дэнни. В твоем бюджете на шлюху хватит?

Он отвинтил колпачок.

— Не рановато ли?

— Для алкоголика в самый раз, — ответил он, возвращая бутылку в карман.

— Этим д-делом н-не занимаюсь…

— Это не дело. Это развлечение, кха-кха-кха.

Я попробовал посмеяться, но смех звучал так, будто у меня в горле пересыпаются камушки.

— Вы живете на борту?

— Дом, милый дом на поплавке буйка, — он указал рукой, — на той стороне сухих доков.

— Знали кого-нибудь из этих антикварных деляг?

— Не моя компания.

— А ваша какова?

— Такие же алкоголики, — пожал плечами старик.

— Многие алкоголики имеют дело с антиквариатом.

Он упрямо помотал головой:

— Это на другом конце стола для канапе.

— На каком же это?

— На том, на котором меня нет. Мы с тобой вполне можем оказаться на блюде посреди стола со связанными ножками в белых носочках и с яблоком во рту. Этим все равно, что есть, лишь бы есть. Таков наш мир по Дэйву Две Лодки.

— Откуда вам столько известно об этих людях?

— Э, да я их за милю отличу, и запаха не надо. Понимаешь, есть такие, приспособленные, а есть мы, остальные. Там есть и хороший народ, не пойми меня ложно. Но тот народ на причале, вот, скажем так… — он склонился ко мне. — Они никогда и рукой не помашут. Слишком хороши для Двух Лодок. И хрен с ними.

— Вполне справедливо. А чего еще они не делают?

— Черт, да я не знаю. Они на меня и не глядят. Я проплывал прямо под ними, вытаскивал ловушки. Им наплевать. Пьют, курят, болтают. Мне все было слышно.

— Все?

— Еще бы. Я ж был прямо под ними.

— А они не слышали, как работает мотор?

— Я под причал прохожу на веслах. Там того гляди запутаешься в проволоке или в чем еще. Сплошной мусор. Они на старика Дэйва и внимания не обращают.

— О чем же они разговаривали?

Рука, держащая бутылку, дрогнула, и брызги пива улетели по ветру.

— Да ни о чем.

— Должны же они были о чем-то разговаривать.

— Да о том же, о чем все говорят. Эль Ниньо. Недостатки президента. Новые игровые площадки. Цены на недвижимость. Может, они и сожгли этот склад как недвижимость.

О причине пожара я знал лучше него, но спросил:

— Они сожгли собственное здание? Чего ради?

— Набережная. Здесь собираются строить новые игровые площадки, так что земля стоит целое состояние.

— Футбольные, да?

— Чего? Нет, это для гигантов.

— Баскетбольные?

— Нет, бейсбольные площадки.

Он нахмурился.

— Ты местный?

— Конечно.

— Местных это заботит, знаешь ли.

— Что? Бейсбол?

— Ну, понятно. Кто теряет интерес к бейсболу, теряет интерес к жизни.

— Говорите за себя.

— В общем, говоря за тех, других, портовая комиссия контролирует всю набережную и причалы. Новое строительство — это большие деньги. Так пока их не выставили, они жгут свое имущество. Чтобы получить страховку. Обычное дело.

Рыба выпрыгнула из холодильника и упала в двухдюймовый слой трюмной воды на дне лодки. Дэйв ловко подхватил ее пальцами за жабры и поднял в воздух.

— Не выйдет, дорогуша, ты теперь моя. Пора тебе исполнить свое жизненное предназначение. Ты любишь форель, Дэнни?

Он слегка подправил курс.

— А как насчет морского окуня? Ты вообще поесть по-настоящему сможешь? Две Лодки сам черт на камбузе!

— Н-нет.

Он бросил рыбу обратно в коробку.

— Ну а чего тебе хочется? Посмотреть телевизор?

Я скорчил гримасу. Оказалось больно.

— Капризный поганец. Ну, можешь посмотреть, как я ем. Жареный морской окунь, крабовый салат, горячий кофе с ромом, парень!

Он потер пузо бутылкой с пивом.

— Разве не жизнь?

— Кофе хорошо б-бы.

— И немного рома тебе тоже не повредит. Только смотри, осторожней.

— Я вообще осторожный.

— Да уж вижу. А что тебе по-настоящему нужно, так это шлюха в спальном мешке.

Военный госпитальный корабль, белый, как мел, с красными крестами на бортах, втаскивали в Бетлехемский сухой док. Грохот отбойных молотков, сварочных аппаратов и портальных кранов раздавался в облаке брызг вокруг него.

— К-какая у них была машина?

— Вроде железной коробки для завтраков, выкрашенной черной краской.

— А кто за рулем?

— Парни. Ты хоть раз видел, чтоб такую водила женщина?

— П-пожалуй, нет.

— Женщины для такого слишком умны. Зато была красотка на «бумере».

— Что за красотка?

— Маленькая брюнетка. Такая, знаешь… — он описал плавную линию своей бутылкой, — штучка. Всегда одета как надо, не то что те парни из «хамви».

— Те парни… Один повыше другого?

— Точно, да ведь это всегда так. То есть возьми любых двух…

— А женщину вы вблизи видели?

— Только в бинокль, кха-кха-кха.

— Какого цвета был «БМВ»?

— Черный и все стекла притемненные.

— Еще что-нибудь? Необычное?

— Ага. Один парень из «хамви» раз наставил на нее пушку.

— Пушку? Из-за чего это?

— Убей, не знаю. Я вытаскивал ловушки в полумиле от них, у меня своих забот хватало.

— На этой штуке?

— Не-а.

Мы уже обогнули сухой док, и он показал мне на деревянную лодку футов тридцати в длину.

— Я тогда плавал на «Рамми нэйшн». Если бы не посмотрел, и не увидел бы, что там девица.

— А брюнетка вас видела?

— Может, и нет. Я был в рубке. В общем, парень убрал свою зажигалку, и они дальше занимались своими делами. Хотя красотка выкинула забавную штуку.

— Мне п-полезно посмеяться.

— Рад служить. Когда она указала на мою лодку, парень с пушкой глянул в мою сторону, потом снова на нее, и пистолет вроде как опустил. И знаешь, что сделала эта крошка? Она рассмеялась ему в лицо.

— Правда? Она смеялась над человеком, направившим на нее пистолет?

— Преспокойнейшим образом. Я бы сказал, ей и вправду было смешно, и плевать, что на уме у того парня. Крепкая малышка.

— Вы ее никогда не встречали в «Носовом люке»?

— Нет. А вот двое парней из «хамви» пару раз заскакивали на глоток.

— В последнее время вы их видели?

— Вчера, — кивнул он. — Они проехали мимо бара, как раз когда я в него заходил.

Дэйв внимательно всматривался вперед.

— С ними был еще один.

— П-пож-жалуйста, расскажите.

Дэйв молчал.

— Сколько было времени, — спросил я наконец, — вы не помните?

— Как не помнить, — прищурился Дэйв. — Этак в половину водочного.

— Это когда же?

— Когда ром кончается, кха-кха-кха.

XVII

На борту «Рамми нэйшн» Дэйв размешал в чашке чая полную ложку меда. Он поил меня с ложечки и вспоминал рыбака, который провел ночь в воде, цепляясь за пенопластовый ящик холодильника.

— Когда его нашла береговая охрана, он был уже в пяти милях от Муир-бич. Пробыл в воде четырнадцать часов. Знаешь, что он надумал, чтобы согреться?

— Н-нет.

— Переехал жить в Коста-Рику, кха-кха-кха!

Сицилийские рыбаки занесли в Калифорнию средиземноморские фелуки, и «Рамми нэйшн», выстроенная по так называемому монгрейскому дизайну, сохранила большую часть старинных очертаний. Но ее латинский парус сменил одноцилиндровый дизельный двигатель, который только-только оставлял под собой место для провонявшего спального мешка и керосинки. Лодка снаружи выглядела как новенькая, а внутри была развалиной. Воздух под палубой пропитался запахом плесени. Здесь то и дело жужжала переносная донная помпа. На виду были разбросаны клеточки для Сверчков, ведра для наживки, пивные бутылки и всяческие рыбацкие принадлежности вместе с треснувшими бутылками из-под кетчупа и пустым ресторанным держателем для салфеток. Ржавая шлюп-балка для вытягивания ловушек на бушприте по правому борту выглядела так, будто прослужила все семьдесят пять лет. Единственными удобствами были: спальный мешок, судя с виду пострадавший от разрыва осколочной гранаты, стадионная подушечка, которую Дэйв подкладывал под голову, переносной телевизор и два ящика для льда. По полочкам и в ниши совершенно по-беличьи были распиханы консервные банки, лекарства, одежда и книги по морской тематике. Имелся здесь и приличный набор инструментов, потому что Дэйв работал на причалах механиком, специалистом по любым дизелям. На двери сходного трапа в дешевой рамке висело изображение злосчастного «Теймаунтского электрона» — исчезнувшего во время регаты тримарана Дональда Кроухерста. Яхта рассекала корявое море, с палубы свисали концы и тросы, на палубе ни души.

Просунув голову в сходной люк, я спокойно рассматривал эти покои, пока их владелец мазал йодом царапину у меня на бедре, что в свою очередь отчасти вернуло мне чувствительность. А когда Дэйв приступил к пулевой ране на икре с тампоном и горячим бритвенным лезвием, я обрел чувствительность сполна.

— Эти царапины, должно быть, от скоб на опоре, на которую ты вскарабкался, — сказал Дэйв. — И на руках то же самое. Конечно, я не слыхал, чтоб скобы стреляли пулями, но что можно услышать в полосе прилива.

Я переменил тему.

— Этот ялик и есть ваше второе судно?

— Не, — отозвался Дэйв, промокая йод пахнущей дизелем ветошью. — Заметил те буйки на входе?

Буйки я заметил. Но еще заметнее была десятифутовая верхушка мачты с такелажем, с антенной и радаром.

— Это мой «Полосатозадый окунь», — пояснил Дэйв, протирая рану свернутым в жгут кончиком ветоши. — Он отправился на подводные каникулы.

— Ваше второе судно на дне?

— Симпатичная, чистая дырочка, — сказал он, обозревая рану. — Должно быть, пуля в оболочке. Хоть кто-то еще соблюдает Женевские конвенции.

— Почему вы его не поднимете? — спросил я.

— А зачем? Все равно снова потонет.

Около половины десятого мы выгребли на берег, и я постоял под чуть теплыми струйками душа на причале, сколько мог вытерпеть. Потом я оделся, и Дэйв загрузил себя и меня в свой пикап — сухопутную версию всего его флота, — разъеденный коррозией полутонный «джи-эм-си», купленный на городском аукционе. Две тонны барахла — или три, если считать ржавчину, и одна — ценностей, кузов полон был ящичков для инструментов, аппаратов для дуговой сварки и двух футов мусора, включавшего вездесущие весла. Был еще стеллаж для материалов на железных уголках, заводная ручка для мотора, трубчатая струбцина на заднем бампере, грейдерный буксирный трос и вращающаяся оранжевая мигалка на крыше кабины.

Когда мы вышли на Фолсом-стрит, я от слабости и холода навалился на Дэйва, как пьяный, и стал ругаться. Дэйв, поддерживая большую часть моего веса, тоже ругался от всей души. Разодранные штанины моих джинсов, щедро измазанные кровью и йодом, клочьями болтались ниже колен. Волосы у меня свалялись и запеклись от соли. Прямой солнечный свет так больно бил в глаза, что Дэйв пристроил мне на нос очень темные солнцезащитные очки. Пешеходы обходили нас стороной.

Я все еще годился разве что на то, чтобы охлаждать дыни, поэтому Дэйв по моей просьбе достал ключи у меня из нагрудного кармана. Подходя к двери, он спросил:

— Зачем это коп припарковался там, напротив, не знаешь?

— Может, полиция нравов?

— Он куда-то звонит.

Дэйв только успел отпереть дверь, когда вторая неприметная машина зажала пикап в коробочку, и Бодич, кипя, вырвался из-за руля;

— Кестрел!

— О нет, — выговорил я, — только не «винегрет».

— Надеюсь, обойдется без стрельбы, — сказал Дэйв. — У меня йода не хватит.

Хотя на уме у него явно было другое, при виде нас Бодич резко затормозил.

— Господи боже, что за хрень с тобой случилась?

Я был тронут. Он провопил это так, словно заботился обо мне, и лицо у него побагровело, почти как прожилки в краснокочанной капусте.

— Всего лишь ласка одного из семи морей, — объяснил Дэйв, — не то бы он выглядел вроде меня, кха-кха-кха!

— Заходим, — сказал я, и Дэйв проволок меня в дверь.

— Хренов коп, — бормотал он, втаскивая меня вверх по лестнице.

— Дэйв… — сказал я поморщился, когда он уронил меня на кровать. — Что толку оскорблять полицию?

— Если ему не нравится, что его оскорбляют, зачем он стал копом? — стянув с меня ботинки, он добавил: — У тебя здесь где-нибудь есть суп?

— Нет.

— Наличные есть?

Я извлек из кармана джинсов размокшую двадцатку. На площадке лестницы появился Бодич и прислонился к косяку, сжимая в руках чемоданчик и пыхтя, как атлет, на которого он вовсе не походил.

— Разве в полиции не предъявляют требований к физической форме сотрудников? — спросил Дэйв, выжимая воду из мокрой бумажки.

— Это инспектор Бодич, — представил я. — Лейтенант, это Дэйв.

Дэйв показал Бодичу двадцатку.

— Вам купить пончик или еще что, офицер?

Взгляд Бодича прояснился.

— Это твой пикап под окнами?

— Агх…

— Регистрация просрочена на два года.

— Сукин сын слишком дымит, — немедленно отозвался Дэйв. — Ему нужен новый карбюратор, а его уже не переделаешь, понимаете. Так с завода и вышел коптящим. Я стараюсь не нарушать, лейтенант, но заводские запчасти стоят вдвое больше восстановленных. Пять сотен да еще эта хренова установка.

Никто не возразил.

— Я мог бы установить и сам, без проблем, но вот что… — Дэйв развел руками, — моя социальная страховка дает всего шесть тридцать семь в месяц.

Мы ждали.

— Купи бублик, — сказал Бодич.

Дэйв улыбнулся щербатым ртом.

— Непременно, лейтенант. Хотите к нему сливочный сыр? Лососины? Взрывчатки?

— Обычный большой кофе, — проворчал Бодич.

Дэйв вышел. Бодич спросил:

— Это что еще за алкаш?

— Он меня сегодня выловил из залива. Я его обожаю.

— Он и пахнет, как спасательный пояс.

— Вот что я вам скажу, лейтенант. Дайте мне чуть отдышаться, и мы с этим стариком выложим вам месячный объем работы. А пока просто помолчите и не мешайте мне дрожать, договорились?

Бодич погладил свой чемоданчик.

— Сегодня мне нужна только информация.

Он присмотрелся к моей ноге.

— Это не пулевая рана? Причиненная, возможно, выстрелом из огнестрельного оружия? Или это донные черви пробуравили?

— Глаза вас не обманывают.

Бодич хмыкнул, но все же заткнулся и воспользовался возможностью осмотреться в квартире — что не заняло много времени, потому что в ней было всего две комнаты, и он по обеим уже прошелся в ту ночь, когда забрал меня для допроса. Его любознательность возбудили книжные полки, протянувшиеся вдоль стен.

— Полно книг.

— Мне что, положено возражать?

Как раз в этот момент я ощутил, что терпение у меня на исходе. Усталость, какой я не испытывал с войны, расцветала пышным цветом, и перепалка с Бодичем отвлекала меня от этого ощущения.

Бодич вытащил с полки книгу и осмотрел обложку.

— Ты все это читаешь?

— Нет, — рявкнул я, — это просто звукоизоляция. По ту сторону этой стены, видите ли, расположена ванная комната публичного дома, а чего я не выношу, так это когда над ухом полощут горло в четыре утра. Это еще хуже телевизора.

Он вернул книгу на полку и открыл чемоданчик.

— Н-да, кстати, шлюхи напоминают мне о предмете сегодняшней церемонии.

— Что б вам жить и другим не мешать? — простонал я.

— Слышал когда-нибудь о царице по имени Феодора?

— Я з-знаком со множеством царственных особ.

— Эта уже умерла.

— Это едв-ва ли с-сужает…

Я не сумел закончить фразу. Все мышцы у меня свело судорогой. Если Бодич это заметил, то ничем не выдал.

— Имеется в виду шестой век нашей эры, Дэнни. Если ты знаешь каких-нибудь цариц того времени, то знаешь и эту Феодору.

— Л-лейтен-нант, мое тело в огне, ноги расп-пороты на л-ленточки, в одной п-пулевая рана, и я еще не рассказывал вам о гигантском мошенничестве. Но я н-никогда не с-слы-шал о царице по имени Ф-феодора.

Бодич странно посмотрел на меня.

— Гигантское мошенничество?

— Ч-черт в-возьми, я д-думал, люди не з-заикаются, к-когда злятся.

— Нет-нет, мне очень интересно. Если ты предпочитаешь обсудить последние события или даже физиологию, я далек от того…

— Это под-дождет. Погодите, п-пока в-вернется Дэйв.

Бодич покачал головой.

— Дэнни, — настойчиво проговорил он, — время — деньги. Так или иначе кому-то придется заговорить. Тебе или мне.

— Л-ладно, вам. Я пас.

Он извлек из чемоданчика книгу.

— Готов послушать сказку на ночь?

— Спасибо, я и так прекрасно усну.

Он открыл книгу на странице, отмеченной розовой закладкой «пока вас не было».

— Мне говорили, что это великая книга.

Любопытство оказалось сильнее меня.

— Как она называется?

— «История упадка и разрушения Римской империи».

— Ч-чтоб мне пров-валиться. Хорошая книга. С каких пор полицейские ч-читают Эдуарда Гиббона?

— С тех пор, как перешли с пончиков на бублики.

Хлопнула уличная дверь. Дэйв поднялся по лестнице, и только увидев, как он идет через комнату, я заметил, что старик хромает. Он выложил на стол мои ключи и пластиковый мешок для покупок.

— Эти китайцы заставили прихватить и пакет чипсов. Не волнуйся, суп я тоже взял, горячий и кислый. И чашечку кофейку для лейтенанта, чашечку для Дэйва и горячий бублик для лейтенанта.

Помолчав, он сказал с надеждой:

— У них кончилась приправа, так что пришлось взять луковицу.

Бодич закатил глаза.

— Я так и знал, что вам без разницы, — продолжал Дэйв, — сыр, джем, соевый соус…

Он выставлял на стол пакетики.

— Гренки для супа, банка сардин для Дэйва и…

Он торжественно, со звоном выставил коричневую бутылку.

— Пинта дешевого рома.

Он показал мне чек.

— Девятнадцать долларов шестьдесят четыре пенса.

— Как-нибудь спишу, — сказал я.

— Я его оставлю прямо на… эй, у тебя на холодильнике нет магнита?

Он снимал крышки с чашек с кофе.

— Как вам мысль, лейтенант?

Бодич кивнул. Дэйв выплеснул дюйм кофе в раковину и долил доверху ромом, после чего передал чашку Бодичу. Из своей чашки он выплеснул два дюйма, долил и ее и произнес тост:

— Пусть прилив хотя бы дважды в день выносит след красоты жизни на берег ваших душ.

Он длинно, громко глотнул.

Бодич осторожно пригубил кофе и поднял брови:

— Боже мой, неплохо! — Он показал нам пачку «Вэнтидж». — Не возражаете, если я закурю?

— И я с вами, — сказал Дэйв. — Угостите?

— Эй, — возмутился я, — вы в реанимации.

— «Вэнтидж» не дает дыма, — сказал Дэйв, прикуривая от зажигалки лейтенанта.

— Это все равно что бросить курить, — поддержал Бодич, закуривая сам.

Я подпихнул две подушки к стене и подтянулся в полусидячее положение.

— Как насчет того супа?

Кто-то застучал в уличную дверь. Зажав зубами фильтр, держа чашку с разбавленным кофе, Дэйв другой рукой открывал ящики, отыскивая ложку.

— Хотите, лейтенант?

Бодич пожал плечами и пошел вниз, дожевывая кусок бублика.

Посмотрев, как я пытаюсь удержать в руке ложку, Дэйв сказал:

— Я тебя покормлю.

— Я не голоден, — отозвался я с отвращением, уронив ложку в миску.

Дэйв подтянул стул к кровати и поднес ложку с супом к моему лицу.

— Открой рот, черт побери.

— Что здесь происходит?

Мисси, подбоченившись, стояла в дверях и критически осматривала сцену. На ней была шелковая блуза цвета чайной розы под черным жакетом, килт с большой булавкой, придерживающий разрез внизу, черные чулки и черные туфельки эльфа. Она выглядела на миллион долларов, хотя, возможно, я ее недооценивал. Бодич, поеживаясь, стоял несколькими ступеньками ниже.

Дэйв встал со стула с миской супа в одной руке, полотняной салфеткой в другой и смятением на лице, неуверенно хихикая. Ложка задребезжала по полу.

— Мисси, это Дэйв. И наоборот.

— Агх… — неуверенно выдавил Дэйв.

— Понятно, — сказала Мисси. — А почему в темных очках? — Тут она разглядела мои ноги. — Дэниел, что с тобой случилось?

— Маленький инцидент при к-купании.

Изящество выражения не помогло скрыть стук зубов. Я думал, чай Дэйва привел меня в норму, но, кажется, улучшение было временным. Меня всего била дрожь, и зубы громко клацали.

Мисси бросила позу или притворное легкомыслие и оттолкнула Дэйва в сторону.

— Ты дрожишь. Дай-ка мне.

Сняв с меня очки, она положила ладонь мне на лоб.

— Боже мой! Ты холодный, как папочкин процесс о разводе!

— Эт-то к-как?

— Да, — заинтересовался и Дэйв, — он насколько остыл?

Она набросилась на него.

— Что вы сделали с Дэнни? Кто вы такой?

— Но, маленькая леди… — начал Дэйв.

— Что вы сделали с Дэнни? — выкрикнула Мисси.

— Эй, потише, — рявкнул Дэйв, — я же его и вытащил из бутылки.

Я попытался закончить процесс представления:

— Л-лейтенант Б-бодич, М-марисса Джеймс. Я здесь охренел от…

На Бодича Мисси даже не взглянула.

— Мы встречались.

Она осмотрела Дэйва и наморщила нос.

— Замаскированный полисмен?

Дэйв хлебнул своего замаскированного кофе.

— Эй, — потребовал Бодич, — не оскверняйте чистоту штата полиции.

— Дэнни, что с тобой?

Мисси переводила взгляд с одного на другого.

— Что с Дэнни?

— Я сегодня утром выудил его из-под Семидесятого причала, — сказал Дэйв. — Он провел там ночь.

Бодич заметно встрепенулся.

— Всю ночь, — с ужасом повторила Мисси, — это правда?

— Н-ну, я н-н-начал д-д-д — черт — довольно п-поздно.

— Переохлаждение, — сказал Дэйв. — Чтобы появились симптомы, температура тела должна опуститься ниже 35 градусов. А ниже 33, — он прицокнул языком, — уже дело серьезное.

— Что с тем проклятым пожаром? — спросил Бодич.

Мисси перебила.

— Мой бог, гипотермия! Да? Вы хоть попытались его отогреть?

— Конечно, но дело идет медленно. Иной раз им ничего в себе не удержать. Чай, суп…

Дэйв неуклюже указал на свою миску. Мисси с подозрением принюхалась.

— Нельзя их отогревать слишком быстро, мэм. Тут надо осторожнее.

Мисси приложила ладонь мне ко лбу. Ладонь казалась горячей.

— Он же как ледышка!

— Не-а, — Дэйв оттопырил губы, — залив в том месте, где я его нашел, довольно мелкий. Наверняка он не холоднее, ну, шестидесяти-шестидесяти пяти градусов.

Мисси встала.

— Слушай, Дэнни, — сказала она, снимая жакет. — У тебя есть спальный мешок? Пуховое одеяло, пуховка?

Дэйв озадачено переспросил:

— Какая еще пуховка?

Я махнул рукой на свой единственный шкаф.

Мисси подскочила к нему и распахнула дверцу.

— На верхней полке, — сказала она, приподнимаясь на цыпочки, — черт, скорее же!

Она обернулась к Дэйву.

— Помогите мне.

Но у Дэйва руки были заняты супом и кофе.

— Лейтенант, снимите мне этот мешок.

Бодич, явно больше интересовавшийся тем, что мне известно о пожаре, неохотно повиновался. Мисси засунула мешок под мышку и указала:

— И тот лоскутный плед тоже.

Она вытряхнула спальник из нейлонового мешка, расстегнула молнию и накинула на меня как одеяло. Потом выхватила из рук Бодича лоскутное одеяло и ловко накрыла им спальник. И насупилась.

— Д-да, — сказал я. — Ты м-мне его подарила после той в-волшебной ночи…

— Совершенно не помню такого, — немедленно оборвала она. — Как мне лестно, что ты до сих пор сочиняешь обо мне сказки. Или гипотермия вызывает галлюцинации?

— П-пятнадцать лет.

— Не надо разговаривать. Ты бредишь и смущаешь меня.

Придерживаясь рукой за кухонный прилавок, она приподняла колено и стянула одну из своих туфелек с острыми носами.

— Агх-ха-ха, — прохмыкал Дэйв, отступая за прилавок.

— Эй! — Бодич явно тоже готов был запаниковать, — мне надо поговорить с этим парнем.

— Когда он будет пригоден для разговоров, можете поговорить, — отозвалась Мисси, расстегивая блузку. — Отвернитесь, вы оба. Закройте глаза.

Бодич чем-то напоминал бабочку, которую вот-вот расплюснут между страницами книги.

— Мисси! — запротестовал я.

— Помолчи, Дэниел. Береги силы.

Дэйв отчего-то неудержимо моргал.

— Отвернитесь, отвернитесь.

Мисси выпростала подол блузы из-за пояса килта.

— Мисс Джеймс, — сделал еще одну попытку Бодич, — это полицейское расследование. Я…

— Полицейское? Отлично. Делайте, что вам сказано, не то я спущу на вас мэра Брауна, — она нетерпеливо притопнула босой ногой, — и вы оглянуться не успеете, как ваш полицейский значок будет похож на бляшку, которая ночь провисела на троллейбусных проводах.

Бодич побледнел и невольно потянулся к тому месту, где, должно быть, уже лет двадцать пять висел его значок. Не прибавив ни слова, он повернулся к нам спиной.

— Я только вчера вечером виделась с Вилли, — добавила Мисси. — Он был с той манекенщицей, как ее там…

Расстегнув блузку, она обеими руками трудилась над застежкой юбки.

— Правду говоря, последний раз, когда я слышала о Борсалино, не то что видела его, был в кино на «Большом сне».

— «Он так же неприметен, как тарантул на бисквите», — процитировал Дэйв в кухонное окно.

— Этим о Вилли все и сказано, — согласилась Мисси, — но должна признать, у той манекенщицы ножки подлиннее, чем память букмекера.

Дэйв полуобернулся от окна, и она прикрикнула:

— Смотрите на улицу. У всех глаза закрыты?

Она шагнула из юбки.

Мисси остается женщиной, подумал я, когда она, сложив юбку, опустила ее на сиденье стула и накинула блузу на спинку. Потом с тем же непринужденным изяществом, как будто ей не более тридцати, а мне двадцать семь и мы любовники еще с колледжа, она нырнула под лоскутный плед и стала раздевать меня.

— Й-й-йа…

— Еще пару минут, джентльмены, — обратилась она к присутствующим в комнате и потом ко мне: — Ты умница. Постарайся собраться с силами.

Спуская разодранные джинсы по моим разодранным бедрам, она добавила:

— Господи Иисусе.

— Скобы, — сказал Дэйв в кухонное окно, — острые, как бабушкины присказки.

Сбросив мою одежду на пол, Мисси обхватила меня руками.

— Дэниел, — вскрикнула она, — ты ледяной!

— Н-не совсем…

Мисси встретилась со мной взглядом и храбро прижалась ко мне чем только можно. Спальник, плед и даже моя кожа начали согреваться ее теплом. Она потерлась о кончик моего носа своим:

— Ты хоть что-нибудь чувствуешь?

Я много чего чувствовал, но мой язык отказывался произносить соответствующие звуки.

Она приподняла край спальника и улыбнулась:

— Выше нос.

Я задрал голову, и она уютно подоткнула мне одеяло вокруг шеи.

XVIII

— Кто-нибудь из вас, бездельники, мог бы и раньше додуматься, — сказала Мисси.

— Я с-скорей бы умер, — возмутился я.

— Агх…

— Я не знал, что на пожаре люди замерзают, — как бы оправдываясь, прокомментировал Бодич.

— Истории, — пробормотала Мисси и поуютнее устроилась в постели. — Прямо как в летнем лагере.

Я, запинаясь, дал отчет о том, как провел вчерашний вечер: как выглядели те трое, на какой машине ездили, что это как-то связано с Рени и напрямую связано с моим вчерашним звонком Бодичу, что Дэйв в разное время видел Рени на ее «БМВ» и Экстази с Торговцем Машинами на их «хамви» на Семидесятом причале и что в развалинах может обнаружиться тело Торговца Машинами.

Когда я закончил, Мисси сказала:

— Просто ужас.

Бодич задумался:

— Посмотрим, что откопает в этой каше Кларенс. Может, все и сложится.

— С чем?

— Много всякого происходит… — Он взмахнул передо мной изданием «Истории упадка и разрушения Римской империи». — У тебя эта книжка тоже есть? Читал ее?

— Читал ли я ее? — недоверчиво переспросил я. — Да ее никто не читал. Целиком, во всяком случае.

— Au contraire[13], — сказал Дэйв.

Мы все уставились на него.

— И напрасно, — продолжал Бодич, — как объяснила мне сержант Мэйсл.

— Она ее прочла? — поразился я.

— Верно, — кивнул Дэйв, — это одна из величайших книг.

Бодич шелестел страницами.

— Сержант Мэйсл говорит нам, что в ней содержится множество интересных историй. Одна из них, почти в конце, особенно интересна для собравшихся здесь сегодня.

— Истории, — уютно пробормотала Мисси.

Я взглянул на нее.

«В летнем лагере, — сказал мне ее взгляд, — мы всегда забирались вместе в спальные мешки и рассказывали друг другу истории».

«Боже, — ответил мой, — как многого я лишился в детстве».

— Агх-ха-ха. Я приготовлю еще кофе для уюта.

— Он в хол-лодильнике.

Бодич надел на кончик носа очки для чтения с усеченными сверху линзами, повернул книгу к свету от кухонного окна и отыскал нужное место.

— Ну вот. История называется «Портрет императрицы». Она о римской царице по имени Феодора, жившей с 508 по 548 год нашей эры. Позвольте заметить, что столицей Римской империи к тому времени не был Рим, потому что Константин перебрался в Византий и переименовал его в Константинополь — теперь это Стамбул — за двести лет до рождения Феодоры. Феодора была женой императора Юстиниана, не путать с Юстином, его предшественником. На чем предисловие заканчивается. Перейдем к главному:

Он прокашлялся и прочитал:

Получив верховную власть, Юстиниан воспользовался ею прежде всего для того, чтобы разделить с женщиной, которую он любил, знаменитой Феодорой, чье странное возвышение не приходится рассматривать как триумф женской добродетели.

В регентство Анастасия забота о диких зверях, содержавшихся в Константинополе, была доверена Акакию, уроженцу острова Кипр, которого по этому назначению наименовали Владыкой Зверей. После его смерти это почетное место было передано другому кандидату, несмотря на старания его вдовы, которая уже подготовила мужа и преемника. Акакий оставил трех дочерей: Комито, Феодору и Анастасию — старшей из которых тогда было не более семи лет. На торжественном празднестве их отчаявшаяся и негодующая мать отправила этих беспомощных сирот выступить как просительниц на середину театра; зеленая фракция встретила их с презрением, синяя с сочувствием, и это различие глубоко запало в память Феодоры и в будущем сказалось на правлении империей.

— Медведей использовали в разных представлениях на ипподроме, — перебил себя Бодич. — В ту эпоху он был главной спортивной ареной. Зеленые и синие были политическими фракциями — подчиненные, конечно, прихоти монарха.

— О, незабвенная монархия, — вставил Дэйв.

Бодич прищурился и продолжил:

Три сестры, выросшие красавицами, были последовательно посвящены публичным и частным удовольствиям жителей Византии; и Феодора, после того, как ей пришлось вслед за Комито выступить на сцену в платье рабыни, сумела наконец найти применение своим собственным талантам. Она не играла на флейте, не пела и не танцевала: ее искусство заключалось в исполнении пантомим; она преуспела в клоунаде, и когда клоуны, надувая щеки, смешными звуками и жестами жаловались на нанесенные им удары, весь константинопольский театр разражался смехом и аплодисментами. Красота Феодоры заслужила более лестную оценку и стала источником более изысканных радостей. Черты ее были тонки и правильны, ее кожа, несколько бледная, имела естественный оттенок, ее живые глаза мгновенно отражали каждое чувство, легкость движений подчеркивала грацию маленькой, но изящной фигуры; и любовь или восхищение вызвали к жизни мнение, что ни живопись, ни поэзия не способны передать несравненное совершенство ее форм. Однако эти формы обесценивались легкостью, с какой их позволялось видеть публике, и податливостью развратным желаниям. Ее чары были выставлены на продажу перед толпой горожан и иноземцев всякого ранга и ремесла: счастливый любовник, которому была обещана ночь наслаждений, не раз бывал изгнан с ее ложа более сильным или богатым.

— Здесь сноска:

На памятном ужине тридцать рабов прислуживали за столом, десять молодых людей пировали с Феодорой. Ее милость распространялась на всех.

Он всмотрелся сквозь стекла очков:

— Курсив его.

Дэйв, раскладывавший коричневый сахар по двум кофейным чашкам, тихонько спросил:

— На всех — это на все четыре десятка?

Бодич продолжал:

Она весьма неблагодарно роптала на скупость природы…

— Опять сноска.

Она желала четвертого алтаря, на котором могла бы приносить жертвы богине любви.

Бодич всмотрелся сквозь очки.

— Курсив его.

Мисси подсчитала на пальцах:

— Один, два, три…

— Вроде как придала новое значение термину четырехполосный, — заметил Дэйв. — Курсив мой, кха-кха-кха!

Но ее ропот, ее удовольствия и ее искусство останутся скрыты пеленой иносказаний языка ученых.

— Ох-х, — разочаровано вздохнул трехголосый хор.

Но Бодич, отложив в сторону Гиббона, порылся в чемоданчике и извлек вторую книгу.

— К счастью, ученая сержант Мэйсл обеспечила нас источником непристойных намеков Гиббона.

— Ах-х, — в один голос произнесли три полных любопытства голоса.

— Историка-сатирика, на которого ссылается Гиббон, звали Прокопий. Он жил в одни годы с Феодорой и Юстинианом и оставил нам книгу под названием: «Тайная история».

Бодич показал нам потрепанную обложку издания «Пенгуин классик» и открыл его на розовой закладке.

— Хотя Прокопий не вполне беспристрастен, его нельзя полностью сбрасывать со счетов, потому что он был очевидцем событий — в некотором роде. Вот что он пишет о двенадцатилетней Феодоре — и я очень рад, что моя жена этого не слышит.

В то время Феодора еще не настолько сформировалась, чтобы разделять постель с мужчиной или иметь сношение с женщиной, но она действовала как продажный мужчина, чтобы удовлетворить клиентов низшего сословия и даже рабов, которые, сопровождая своих господ в театр, пользовались случаем развлечь себя столь отвратительным образом; и значительное время она оставалась в борделе, занимаясь столь противоестественной торговлей телом. Но как только она развилась достаточно и достигла подходящего возраста, она присоединилась к женщинам, выступавшим на сцене, и немедленно стала куртизанкой того типа, который наши предки называли «ошметками армии». Потому что она не была ни флейтисткой, ни арфисткой, она не могла даже присоединиться к танцовщицам, но просто продавала свой аттракцион каждому желающему, предоставляя в его распоряжение все свое тело.

Мисси шепнула:

— Как это понимать, Дэнни: «действовала как продажный мужчина чтобы удовлетворить клиентов»?

— Я… я…

Дэйв цыкнул на нас.

Позже она во всем присоединилась к актерам и постоянно участвовала в представлениях, играя грубейшую роль в их грубых буффонадах. Она была чрезвычайно умна и отличалась злым остроумием, так что в короткое время приобрела популярность. В ней не было ни крупицы скромности, и никто не видел ее смущенной: она без малейшего промедления соглашалась на самые возмутительные запросы и принадлежала к тому сорту девиц, которые, если кто-то отлупит их или даст затрещину, мигом переводят это в шутку и разражаются смехом; и она готова была сбросить с себя одежду и представлять перед всеми до одного жителями тех мест, показывая спереди и сзади то, что правила приличия требуют прикрывать и прятать от мужских глаз.

— Что это значит, Дэнни? — не отставала Мисси.

— П-пожалуйста, не п-перебивай.

Она обычно раздразнивала своих любовников, заставляя их ждать и постоянно изобретая новые способы совокупления, так что похотливцы оказывались у ее ног. Вместо того, чтобы ожидать приглашения, она сама грубыми шутками и движением бедер заманивала всякого, кто ей попадался, особенно молоденьких юношей. Никто до нее столь полно не потворствовал своим прихотям. Часто она устраивала пирушку, где каждый приносит себе еду, с десятью и более молодыми людьми в расцвете телесных сил, считающими блуд главной целью жизни, и сходилась со всеми своими гостями по очереди на протяжении всей ночи. Доведя же их всех до истощения, она переходила к их слугам, которых бывало до тридцати, и сочеталась с каждым из них, но даже это не могло удовлетворить ее похоти.

— Ее милость распространялась на всех, — напомнил нам Дэйв.

Однажды ночью она явилась в дом знатного горожанина во время попойки и, говорят, на глазах всех гостей, стоя у их ног перед ложем, задрала свои одежды самым отвратительным образом и неприкрыто объявила свою похоть. И хотя она заставляла служить три отверстия, но еще изъявляла недовольство природой, ворча, что природа не сделала отверстия в ее сосках шире обычного, так чтобы она могла изобрести новый вид совокупления и в этой области.

— Четыре, — сказала Мисси, обмахиваясь одной рукой, — плюс один получается пять.

Она помахала еще, привлекая прохладу.

— Кажется, здесь становится жарковато.

Она обмахнула и меня.

— Ты не согрелся, Дэнни?

— Н-нет, — сказал я, — м-мне хол-лодно.

— Что это значит, Дэнни, — спросила Мисси, щекоча меня, — жертвы Венере? Как это понимать, а?

— Мисси, пожалуйста! Я же больной!

— Прокопия, — сказал Бодич, — осталось совсем немного.

Три голоса разочарованно простонали:

— У-у-у!

И часто в театре, на виду всего народа, она сбрасывала одежды и стояла посреди сцены, имея лишь пояски на интимных частях и на груди, — не потому, однако, что стыдилась открыть перед всеми и эти части, по потому, что никому не позволено появляться там совершенно обнаженным: повязка на бедрах считается обязательной. Почти неприкрытая, она раскидывалась лицом вверх на полу. Специальные служители осыпали ее интимные части ячменными зернами, и специально обученные гуси склевывали их одно за другим и глотали. Феодора не только не казалась смущенной, но поднималась с видом гордости за это представление. Потому что она не только сама не знала стыда, но более всякого стремилась возбудить подобное бесстыдство в других.

— Кстати, о птичках, — заметил Дэйв, — кха-кха-кха.

— Лучшая в мире реклама изучения классики, — заметил Бодич, закрывая Прокопия. — Там есть еще в том же духе, но, думаю, основную мысль вы ухватили.

— Мы не прочь поучиться еще, — возразила Мисси.

— Что ты делаешь вечером, милочка? — ухмыльнулся Дэйв.

Мисси не полезла в карман за ответом:

— Первым делом еду в «Сити лайт» покупать «Тайную историю» Прокопия.

Бодич показал ей обложку.

— Проверьте, чтобы вам дали перевод Вильямсона. Остальные более пуританские.

Дэйв обдумал его слова:

— Вроде как начинаешь жалеть, что не учил в свое время латынь, верно?

— Вообще-то, — сказал Бодич, закуривая сигарету, — Прокопий писал по-гречески.

— Ох, — ругнулся Дэйв, — греческий — это холмик покруче.

Бодич выдохнул клуб дыма.

— А теперь, когда я полностью завладел вашим вниманием… — сказал он и снова открыл том Гиббона.

Завладев на некоторое время восторгом и презрением столицы, она снизошла стать спутницей Гекебола, уроженца Тира, получившего в управление африканский Пентаполис. Но их союз был непрочным и преходящим. Гекебол скоро отверг дорогостоящую или неверную любовницу: она была, к ее великому отчаянию, отправлена в Александрию, и на ее трудном дальнейшем пути в Константинополь каждый восточный город восхищался и наслаждался прекрасной киприоткой, чьи достоинства, очевидно, оправдывали ее происхождение с острова Венеры. Темные торговые сделки Феодоры и весьма отвратительные предосторожности сохраняли ее от опасности, которой она более всего боялась, однако однажды, и лишь однажды, она познала материнство. Младенца сохранил и дал ему образование в Аравии его отец, на смертном ложе открывший ему, что он — сын императрицы. Ничего не подозревающий юноша, полный честолюбивых надежд, немедля поспешил в константинопольский дворец и был допущен к матери. Более его никогда не видели, даже после кончины Феодоры, за что она вполне заслуживает низкого обвинения в убийстве, столь оскорбительного для ее императорской добродетели.

Дэйв, разливая кофе, задумчиво присвистнул:

— Собственного сынка…

— Это важный момент, — кивнул Бодич. — Мы прочтем еще кое-что о Феодоре, чтобы лучше уяснить фон происходящего. Потом вернемся к истории ее сына.

В самый отчаянный момент для ее судьбы и репутации некое видение, сон или фантазия нашептали Феодоре радостную уверенность, что ей суждено стать супругой могущественного монарха. В сознании предстоящего величия, она вернулась из Пафлагонии в Константинополь, где сыграла, как искусная актриса, более достойную роль: облегчая свою нищету похвальным искусством прядения шерсти, она вела добродетельную и одинокую жизнь в маленьком доме, который впоследствии превратила в величественный храм. Ее красота при посредстве искусства устраивать случайности вскоре привлекла и пленила патриция Юстиниана, который уже царствовал с полной властью под именем своего дяди. Быть может, она сумела преувеличить ценность дара, который так часто доставался низшим из людского рода, быть может, она воспламенила, поначалу — скромными отказами и наконец — чувственными приманками, желания любовника, каковой по натуре или благочестию был привержен долгим бдениям и воздержанной диете. Когда его первая страсть стала угасать, она сохраняла прежнюю власть над его мыслями более достойными заслугами умеренности и понимания.

— Другими словами, — перебила Мисси, — во всем виновата эта сучка. Своими мерзкими уловками она поймала несчастного монарха-аскета в свою липкую зловонную паутину.

— Гиббон был англичанин, — напомнил Бодич, — и притом англичанин восемнадцатого века.

— Историю Феодоры лучше бы писать феминистке, — проворчала Мисси.

— У Гиббона их можно найти, — серьезно ответил Бодич. — Выслушайте его.

— К-кто, — спросил я, — натаскивал вас в последнее в-время?

— Определенно, сержант Мэйсл. Она специализировалась в судебной антропологии с факультативами по классике и филологии — не забыли?

— Как я м-мог?

— А почему сама эта Мэйсл не читает нам Гиббона? — осведомился Дэйв. — Она уж, наверно, приятней на вид, чем вы.

— Ох, — сухо ответил лейтенант, — сержант Мэйсл временно изгнана в Парковый участок за обвинение нашего возлюбленного шефа в сексуальных домогательствах. Ее обязанности, скажем так, дают ей меньше свободы, чем прежде. Если бы не это, уверяю вас, ее бы и дикие лошади не удержали от этого расследования. И она могла бы мне помочь.

— Чем она его соблазнила? — сухо спросила Мисси.

— Понятия не имею. Но, кажется, он подарил ей пару сережек.

— Вот как?

— Так не вернуться ли нам к нашей истории? — брюзгливо спросил Бодич.

— Да, пожалуйста.

Мисси привстала, чтобы принять от Дэйва миску супа и ложку. Одеяла соскользнули с ее плеча. По комнате пролетел ангел молчания.

Дэйв решительно сунул ей суп и попятился к столу, тут же дотянувшись до пинты рома.

— Я что, похожа на змею?

Мисси взглянула на меня большими невинными глазами.

— Правда?

— Оп-пределенно н-не похожа.

Бодич поспешно приступил к чтению.

Те, кто полагают, будто душа женщины совершенно развращается с потерей чистоты…

— Ох, — утомленно вздохнула Мисси. — В его снах!

— Цыц, женщина! — прикрикнул Дэйв и поспешно добавил, увидев ее взгляд: — Кха-кха-кха…

— Слушайте же его, — напомнил Бодич.

…с жадностью выслушают все обвинения, которые зависть или общее презрение обрушило на добродетели Феодоры, преувеличивая ее пороки и вынося строгий приговор вольным и невольным грехам совсем юной блудницы…

Однако упрек в жестокости, столь мерзкий даже в сравнении с ее не столь страшными грехами, оставил несмываемое пятно на памяти Феодоры. Ее многочисленные соглядатаи подмечали и доносили о каждом поступке, слове или взгляде, направленном против их царственной госпожи. Тех, кого они обвинили, бросали в особую тюрьму, недоступную следствию и правосудию; и ходили слухи, что пытки на дыбе и бичевание производились в присутствии тирана женского пола, недоступного мольбам или голосу жалости. Некоторые из этих несчастных жертв гибли в глубоких зловонных темницах, других же, утративших члены, разум или состояние, являли миру как живые памятники ее мстительности, каковая обычно простиралась и на детей тех, кого она заподозрила или искалечила. К сенатору или священнику, которым Феодора объявила смертный приговор или изгнание, отправляли доверенного гонца, и его исполнительность подкреплялась угрозой из ее собственных уст: «Если ты не исполнишь мое повеление, клянусь тем, кто живет вечно, с тебя кнутом спустят шкуру».

— Это цитата, — заметил Бодич.

Мисси спросила:

— А «тот, кто живет вечно» — был тот самый бог, которого зовут Богом христиане, или какое-то другое божество?

— Хороший вопрос, — похвалил Бодич. — Будь здесь сержант Мэйсл, она могла бы ответить вам, хотя вообще-то это совершенно другая тема.

Он показал нам толстую папку.

— Я еще не все прочитал. Но этот раздел называется: «Восточная империя в шестом веке». К тому времени римляне переварили идею Бога, считая его единым божеством с сыном Иисусом. Но шло много споров о том, какова природа Иисуса. Был ли он вполне человеком? Или воплощением Бога? Или он был наполовину человек и наполовину Бог? Сержант говорит, что версии какое-то время держались наравне, ересь против ереси, и в конце концов вопрос стал скорее политическим, чем богословским.

— Не-ет, — протянул Дэйв. — Какое циничное утверждение!

— А может быть, — задумчиво предположила Мисси, — если Феодора была так умна, она угрожала так гонцу, который верил в одного бога.

Мы все посмотрели на нее.

— В самом деле, — кивнул Дэйв, — Константин ввел в империи христианство двумястами годами ранее.

Теперь все смотрели на него.

— Ну и что? — продолжал он. — При чем здесь Бог?

— Откуда это вы такой ученый? — неприятным тоном спросил Бодич.

— Я четырнадцать лет плавал на торговых судах, лейтенант. До изобретения видеоплееров и спутникового телевидения мы были самым начитанным меньшинством на планете. Я, пока был в рейсе, читал, наверное, сотни две книг в год. Спросите меня о Гарольде Роббинсе.

Бодич без промедления спросил:

— Кто убил Рени Ноулс?

— Брюнетку с Семидесятого причала, — подсказал я.

Теперь пришла очередь Дэйва переводить взгляд от меня к Мисси и от Мисси к Бодичу.

— А ее кто-то убил?

— Нельзя ли вернуться к этой чертовой истории, — перебила Мисси. — Она написана эротоманом, но отлично написана, и мне хочется узнать, что было дальше.

— Я должен признать, что кое-что пропускаю, — сказал Бодич. — Общий каталог добрых дел и все такое.

— Ничего страшного, — сказала Мисси. — Держитесь злодеяний.

Благоразумие Феодоры восхвалял сам Юстиниан, и свои законы приписывал мудрому совету своей почтенной супруги, которую он принял, как Божий дар. Ее отвага проявлялась среди смятения народа и ужасов двора.

— Ну-ну, — сказала Мисси.

— В особенности во время мятежа Ника, — вмешался Дэйв, — который был сравним с беспорядками, последовавшими за убийством Калигулы. За пятьсот лет…

— Но вы отклоняетесь от темы, — перебил Бодич.

— Никто не читал: «Я, Клавдий» Роберта Грейвса?

Никто не отозвался.

— Или, может, смотрел по телевизору? — спросил Дэйв.

Мисси подняла руку.

— Одинокая жизнь у начитанного человека, — уныло проговорил Дэйв.

Мисси спросила:

— Если я не ошибаюсь, это любовная история?

— Именно так, — подтвердил Бодич.

Ее чистота с момента ее союза с Юстинианом основывается на молчании ее непримиримых врагов, и хотя дочь Акакия могла насытиться любовью, однако следует отдать должное и твердости воли, способной пожертвовать удовольствием и привычкой ради более сильного чувства долга или выгоды. Несмотря на желания и молитвы, Феодора так и не смогла родить законного сына и похоронила в младенчестве дочь, единственное дитя ее брака. Несмотря на это разочарование, ее власть была крепка и абсолютна; она сохранила, благодаря искусству или заслугам, привязанность Юстиниана, и их видимое несогласие неизменно оказывалось гибельным для царедворца, который поверил бы в его искренность…

Возможно, ее здоровье было подорвано развратной жизнью в молодости, но оно всегда было хрупким, и по совету своего врача она отправилась принимать теплые пифийские ванны. В путешествии ее сопровождали префект преторианской стражи, хранитель сокровищницы, несколько вельмож и патрициев и большой караван из четырех тысяч слуг. При ее приближении приводили в порядок дороги и возводили дворцы для ее ночлега, она же, проезжая Вифинию, оделяла щедрыми пожертвованиями церкви, монастыри и госпитали, чтобы те воззвали к небу о восстановлении ее здоровья. Наконец, на двадцать четвертом году царствования, она была пожрана раком, и ее муж, который вместо площадной танцовщицы мог бы избрать самую чистую и благородную девственницу Востока, понес невосполнимую утрату.

Бодич закрыл книгу и стянул с носа очки для чтения.

— Она умерла, когда ей было лет сорок.

Мисси, поднося ложку супа к моим губам, оглянулась на него:

— Это конец истории?

Дэйв, и я тоже, в ожидании воззрились на него.

— Не совсем, — сказал Бодич. — Помните сына?

— Сына Феодоры? — переспросила Мисси.

— Сына, которого никто больше не видел, — сказал Дэйв, — даже после ее смерти?

Бодич указал сложенными очками на том Гиббона.

— Дело в том, что сын уцелел.

XIX

— Незаконный сын Феодоры, — повторила Мисси, — остался жив?

Бодич кивнул.

— Можно сказать и так.

— Но Гиббон пишет, что сын явился во дворец, и больше его не видели. Гиббон, должно быть, вычитал об этом у Прокопия, который был там. Вы же сказали, что он там был.

Бодич кивнул.

— Гиббон действительно узнал об этом из Прокопия.

Он добыл из чемоданчика аудиокассету и, прищурившись, прочитал этикетку.

— Тезисы доклада на магистерскую степень по филологии сержанта Мэйсл называются «Сиракузский кодекс». Мы с ней не раз обсуждали его за последний год или около того. Но, — он кивнул на коробку, запихнутую на книжную полку, — я вижу, здесь есть магнитофон. Жаль, что мы не сможем просмотреть слайды.

— Да черт с ней, с техникой, — перебила Мисси. — Расскажите сами!

— Право? — с наигранным простодушием спросил Бодич.

— У вас хорошо получается.

— Глупости, — сказал Бодич.

— Ну, в самом деле, попробуйте, — подхватил Дэйв. — Вы нас всех поймали на крючок.

— Ну, я полагаю, я…

— Давайте же, лейтенант!

— Потрясите нас своей эрудицией, кха-кха-кха.

— У вас, должно быть, есть веские причины зубрить эти сведения. Почему бы не попрактиковаться на нас?

Бодич рассматривал кассету.

— Ладно. Когда я собьюсь или охрипну, в зависимости от того, что случится раньше, мы перейдем на запись.

Он положил кассету на коробку и выкопал из чемоданчика студенческую тетрадку для сочинений.

— Я делал заметки.

Мне хотелось спросить, какое отношение все это имеет к моей гипотермии и к смерти Рени Ноулс, но Мисси подтолкнула меня в плечо, не дав высказаться.

— Давай дослушаем историю. Ты же никуда не торопишься.

Бодич предложил:

— Если что-то в этом повествовании отзовется звоночком у кого-то в памяти, говорите сразу. Ко времени, когда я закончу, вы поймете, почему я обращаюсь ко всем вам.

Дэйв удивился:

— И ко мне тоже?

Бодич открыл свою тетрадку и расправил ее на кухонном прилавке.

— Если вы видели Ноулс на Семидесятом причале — да, это относится и к вам, определенно.

Дэйв поставил табуретку снаружи от стойки и, проходя мимо Бодича, позаимствовал еще одну сигарету. Блюдце он поставил между собой и Бодичем вместо пепельницы, а кофе — на таком расстоянии, чтобы было легко дотянуться. Он пристроил пятки на перекладину табурета, оперся локтями о стойку, охватил ладонью кулак, небрежно зажав в пальцах сигарету.

— Самая естественная поза на свете, — удовлетворенно заметил он.

Бодич перелистнул взад-вперед свои заметки, разгладил ладонью страничку и начал.

— Существует рукопись. Впервые обнаружена в библиотеке разграбленного замка в разгар террора во Франции, в 1794-м, потом исчезла снова в 1830-м, когда ее похитили из витрины Национальной библиотеки в Париже вместе с мелкими предметами византийской древности: монетами, статуэтками, керамикой, поясными пряжками, оружием и тому подобным. Со временем удалось вернуть лишь немногое из похищенного. Но главная ценность, унесенная похитителями, — рукопись, названная «Сиракузским кодексом». В ней содержится история сына императрицы Феодоры, иногда называемого Иоанн, хотя настоящее его имя было Теодос.

— Отлично! — воскликнула Мисси.

В своем докладе сержант Мэйсл в первую очередь указывает на обстоятельство, которое она обозначает как историческую аномалию. Иоанн упоминается Прокопием в его «Анекдотах», которые мы называем «Тайной историей», а Прокопий — авторитет, на которого ссылаются все, включая Гиббона. Есть, конечно, и другие авторитеты, но Иоанна упоминает только Прокопий. Больше почти ничего не известно. Несмотря на это, основываясь лишь на одном отрывке из Прокопия, один автор зашел настолько далеко, что сочинил целый роман об этом Иоанне. Мы оставим пока в стороне вопрос об именах, замечу только, что сержант Мэйсл разбирает вопрос об «Иоанне» Прокопия в приложении, где довольно убедительно доказывает, что в то время, когда, как предполагают, «Иоанн» исчез в Константинополе — а этот момент установлен, — Прокопий находился в Италии с великим Велизарием, у которого служил секретарем. Следовательно, Прокопий — не прямой свидетель происшедшего. Однако ради научной строгости сержант Мэйсл полностью приводит отрывок из Прокопия. То же сделаю и я.

Бодич открыл свой том «Тайной истории» на второй розовой закладке.

Случилось так, что когда Феодора еще выступала на сцене, она забеременела от одного из любовников и, необычно поздно распознав свое состояние, постаралась всеми привычными ей средствами произвести выкидыш. Но как ни старалась, она не смогла избавиться от нежеланного ребенка, поскольку к этому времени он был уже недалек от совершенного человеческого облика. Так, не добившись ничего, она принуждена была оставить свои усилия и родить дитя. Когда отец младенца увидел, что она вне себя от досады, потому что, став матерью, не могла больше продавать свое тело как обычно, он, не без оснований опасаясь, что она дойдет до детоубийства, взял дитя, признал его своим и назвал мальчика Иоанном. Затем он уехал в Аравию, где проживал. Когда пришло время его смерти, а Иоанну было немногим более десяти лет, мальчик услышал из уст отца историю своей матери и, когда его отец расстался с жизнью, исполнил над ним все положенные обряды. Вскоре после того он прибыл в Византию и дал знать о себе тем, кто в любое время имел доступ к его матери. Те, не подозревая в ней чувств, отличных от свойственных другим людям, сообщили матери о прибытии ее сына Иоанна. В страхе, что это известие дойдет до ушей ее мужа, Феодора приказала привести мальчика к себе. Когда он появился, она только раз взглянула на него и предала в руки личного слуги, которому обычно поручала подобные дела. Каким образом несчастный мальчик был изгнан из мира живых, я сказать не могу, но никто с того дня не видел его, даже после кончины императрицы.

— Почти слово в слово Гиббон, — отметила Мисси.

— Верно, — продолжал Бодич, закрывая «Тайную историю». — И до начала девятнадцатого века ничего больше о ее сыне Иоанне известно не было. Потом обнаружился «Сиракузский кодекс» и открылись подробности.

— А что с той замковой библиотекой? — спросил Дэйв.

Бодич поднял руку, останавливая его.

— Все это работа одного мошенника-книготорговца, сговорившегося с шайкой мародерствующих по замкам санкюлотов.

Он указал на кассету.

— Оставшуюся часть истории вы сможете прочесть в книге сержанта Мэйсл.

— Что?

— У нас на это нет времени.

— Но вы…

Но Бодича не удалось сбить с темы.

— С точки зрения археологии, — твердо подытожил он, — «Кодекс», когда его видели в последний раз, выглядел вполне подлинным. Если бы нам сейчас удалось получить в руки оригинал, с помощью современной технологии и знаний мы могли бы точно датировать его — гораздо точнее, чем это было возможно в 1830 году.

Бодич пробежал пальцем по странице с заметками.

— Второе приложение к тезисам сержанта Мэйсл датирует «Кодекс» по греческому языку, на котором он был написан. Там, говорит она, использовалась скоропись, с ударениями, знаками придыхания, заглавными буквами и разделением на слова, что представляло исторически определенные нововведения в греческом письме. До того слова писались без пробелов, без знаков ударений и диакритических знаков и одними заглавными буквами. Строка шла через страницу слева направо, затем следующая под ней писалась справа налево.

— Бустрофедон, — вставил Дэйв.

Мы втроем оглянулись на него. Он описал сигаретой короткую синусоиду в воздухе.

— Как бык пашет, кха-кха-кха. Мне редко выдается случай применить это словечко, — добавил он скромно. — Я как-то испытал его на западном флоте, но, — он пожал плечами, — без успеха.

— Да, в «Сиракузском кодексе» не применялся бустрофедон, — подтвердил Бодич, споткнувшись на произношении. — Но это и не минускул — письмо, которое вошло в обиход тремя столетиями позднее предполагаемой даты написания «Кодекса». Кроме того, он был написан на листах простого пергамента, а не на свитке папируса или тонкого пергамента. Это серьезный аргумент в пользу его подлинности. Исторический переход от пергаментных свитков к несшитым листам, настоящим страницам определенного размера, устанавливает время создания. «Кодекс» — это переплетенный набор таких листов. Иными словами, «Сиракузский кодекс» — это книга. Никто из наших современников никогда не признавал, что видел его, во всяком случае не признавал открыто. Сержант Мэйсл делала свой перевод по греческой копии, хранящейся в Национальной библиотеке.

— Эта полисменша переводила с греческого? — переспросил пораженный Дэйв.

— Сестричка старалась для себя, — заметила Мисси.

— Ладно. Так мальчик… Ну, Теодос не был уже мальчиком. Прокопий пишет, что, когда он появился во дворце, ему было немногим больше десяти, но «Кодекс» дает ему семнадцать. Теодосом назвал его отец, которого звали Манар, — он любил мать мальчика, несмотря на то, что она в ярости отвергла их обоих. Иоанн Креститель был в то время в Константинополе яркой звездой, и Манар дал ему это приметное имя только на то время, какое требовалось, чтобы в целости увезти ребенка от матери. На самом деле Манар не был христианином.

Как и его родители, Теодос был «богато одарен»: хорош собой, сообразителен, умен и, что неудивительно при таких обстоятельствах, честолюбив. Его отец, как намекает Гиббон, был человеком состоятельным. Он был дамасским купцом. Вот почему, когда юноша явился в Константинополь, чтобы заявить о себе матери, при нем было достаточно денег и личный слуга. Надо признать, что никто из участников драмы не был ни вполне беспомощным, ни совершенно наивным. Репутация Феодоры была известна по всему Востоку, далеко за пределами ее империи. Страх перед ней был ничуть не меньше восхищения, и один только Юстиниан доверял ей. Слугу звали Али. Это он спас жизнь Теодосу, только чтобы мальчика на его глазах… ну, до этого мы еще дойдем. И годы спустя именно Али, сам не лишенный способностей, но уже умирающий, продиктовал свою версию истории Теодоса греческому писцу в городе Сиракузы на острове Сицилия. Надо упомянуть, что очень долгое время почти все жители Римской империи общались на греческом. Латынь была языком закона, двора и западной, то есть римской, части христианской церкви. Можно также отметить, что хотя империя все еще называлась Римской, ее столица и правительство находились в Византии с тех пор, как в 330 году нашей эры туда перебрался Константин и переименовал ее. Двести лет спустя страна, которую мы теперь называем Италией, постоянно переходила из рук в руки, чаще всего в руки остготов, и это непостоянство сохранялось все тридцать восемь лет правления Юстиниана. За годы, когда он был императором, город Рим осаждали трижды, и человек, которого мы теперь знаем как папу, был сравнительно мелкой фигурой, проводившей большую часть своей карьеры в стенах осажденной Равенны. Поэтому текст рассказа Али дошел до нас на греческом, а не на латыни и не на арабском или, ну, не знаю — на коптском. Это, в свою очередь, одна из многих причин, почему «Кодекс» остался неизвестен Гиббону, который, будучи настолько осведомлен в истории, насколько это было возможно в восемнадцатом веке, вынужден был иметь дело с источниками, правда обширными и разнообразными, но не вполне попятными и в действительности включающими немалую долю фальшивок и дезинформации.

— Особенно, — добавил Дэйв, — во второй части «Упадка и разрушения», то есть в истории Феодоры, не так ли? Многое в ней опровергнуто современной наукой, в особенности главы, относящиеся к так называемой Аравии.

Мы все уставились на Дэйва.

— Когда я подписался на «Тантрик Байпасс», который шел из Нью-Орлеана в дельту Меконга, — пояснил тот, — с грузом крема для ботинок и макарон, на борту оказалось больше двух тысяч пятисот долгоиграющих пластинок и пять тысяч книг. Шкипер все время твердил, что если чертова посудина уйдет на дно, то он утонет вместе со своей библиотекой — как ни неприятно признать, так оно и произошло.

После короткого остолбенелого молчания Мисси обижено проговорила:

— Хорошо вам, но у кого еще теперь есть время заниматься древней историей?

— Уж конечно, не у тех, кто так усердно воспроизводит ее в жизни, — хмыкнул я.

— Ох! — пискнула она, — удар ниже пояса!

— Не говоря уж о том, — добавил Дэйв, — что Гиббона побудил заняться историей интерес к происхождению христианства: так что, естественно, он исключал из рассмотрения Аравию, тем более после возникновения ислама.

Тишина.

— Появление ислама, сколь мне помнится, отсчитывается от бегства Магомета в Медину около, ну, шестьсот двадцать второго года.

Общее молчание.

— Всего семьдесят пять лет, — помог нам Дэйв, — после того как Феодора покончила счеты с жизнью.

Молчание.

— Вы думали, я простой алкаш, да?

— Нет, — сказал Бодич, — я думаю, вы пьяны. Сколько вам лет?

— Шестьдесят три.

Бодич ошеломленно взглянул на него.

— На два года старше меня.

Дэйв прищурился.

— Вам стоит почаще смотреться в зеркало, лейтенант. Синеватый оттенок губ указывает, что у вас в крови недостаточно кислорода.

Бодич тронул рукой губы.

— Вам могут помочь антиоксиданты, — любезно добавил Дэйв. — Попробуйте класть побольше оливок в свой мартини. В оливках полно витамина Е, кха-кха-кха.

— Я д-думал, это у меня синие губы, — сказал я.

— Существует каталог библиотеки Гиббона, — продолжал Дэйв. — Вам это известно, лейтенант?

— Вообще-то, — кивнул Бодич — сержант Мэйсл провела исследование каталога, чтобы подобрать материал по этой истории — как я пытался вам сказать.

— И?.. — спросила Мисси.

— Ничего, — ответил Бодич. — Очевидно, если бы Гиббон знал о Теодосе, Али или «Сиракузском кодексе», он бы на него сослался.

— А теперь, — задумчиво проговорила Мисси, — если я правильно экстраполирую намеки… «Сиракузский кодекс» нашелся?

— Ага, — сказал Бодич.

— И вы расскажете нам, что произошло?

— Все в свое время.

Он перевернул страницу заметок.

— Мальцу с большим трудом удалось добраться до Феодоры; ее охраняли с фанатичным усердием. Как и следовало ожидать, среди ее придворных шло соперничество, образовывались клики и велись интриги, и вся эта толпа окружала ее. Однако в конце концов Али удалось найти дальнюю родственницу, которая служила в дамской свите Феодоры. Интрига тянула за собой интригу. Али, например, чтобы укрепить основание дела, для начала переспал с той дамой, своей собственной родственницей. Он не слишком мучился по этому поводу, пишет он, потому что она была весьма привлекательна. С другой стороны, ни он, ни Теодос не могли знать наверняка, на что идут. Единственное, что они твердо знали — это что Феодора — мать Теодоса и что Теодос может это доказать.

— Доказать? — поразилась Мисси. — Каким образом?

— Его отец завещал ему драгоценный перстень. Это кольцо тогда — и теперь — потянуло за собой много бед. «Кодекс» предполагает, но не утверждает, что это был перстень самой Феодоры, и существует запутанный апокрифический рассказ из другого источника, будто она воспользовалась им, чтобы открыться перед Юстинианом, который затем ради него женился на ней. Хотя это сообщение загадочно расходится с тем, что мы находим в «Кодексе», оно, кажется, коренится в том же недоразумении, из-за которого Теодоса называют Иоанном. Не то чтобы в то время не было других Иоаннов — их хватало с избытком. Как и у их тезки Крестителя, их имени обычно придавалось определяющее прозвище. Иоанн Рубщик, например, был сборщиком налогов и получил свое прозвище за привычку обрезать монеты, проходившие через его руки. Были там Иоанн Каппадокиец и Иоанн Горбун — который, кстати, фигурирует в истории Феодоры. Но я уклонился от темы. Али в своем «Кодексе» упоминает не одно и не два, но три кольца и говорит, что Манар на смертном одре завещал одно из них Теодосу, вместе со взрывным известием, что императрица Римской империи, пресловутая Феодора, — мать мальчика.

Али с большими подробностями описывает перстень с маленьким, но очень красивым аметистом исключительно глубокого красновато-лилового оттенка. «Винно-красный» — вставляет греческий писец, очевидно предпочтя гомеровский эпитет тому, который мог использовать Али. Камень был скромного размера, но необычной огранки — то, что современные ювелиры называют «кабошон», то есть камень без граней, зашлифованный в полушарие или купол. Он был вставлен в золотую оправу, тоже скромную, но необычайно тонкой работы и большой ценности. Перстень был сделан ремесленником, говорившим на дравидийском, работавшим на торгового партнера Манара из Южной Индии.

— Нет, — перебила Мисси, — но как же Манар мог быть уверен, что Феодора узнает перстень столько лет спустя?

— Хороший вопрос, но ответ еще лучше.

— И каков же он?

— Манар знал, что у Феодоры имеется, или имелось раньше, его точное подобие.

— Откуда знал? — спросил Дэйв.

— Он сам его ей подарил, — в один голос догадались мы с Мисси.

— Именно так, — подтвердил Бодич. — У него было два перстня, изготовленных одновременно. Ирония в том, что первый перстень послужил выкупом Феодоре за жизнь сына. Манар заказал перстни, когда она была беременна, но ей показал только один из них. Когда ребенок родился, они заключили сделку.

— Перстень за ребенка. Для такого рода сделок должно существовать название, — сказала Мисси.

— Усыновление в благородном обществе? — предложил я.

— А Феодора знала о втором перстне?

— Очень проницательный вопрос, мисс Джеймс, и ответ на него, по-видимому: нет, — кивнул Бодич. — Не знала, пока не появился Теодос и не показал ей его.

— Семнадцать лет спустя.

— Верно.

— Этот Манар, кажется, сам был довольно проницательным типом, — сказала Мисси.

Дэйв кивнул.

— Он предусмотрел и задумал удар на семнадцать лет вперед.

— Ну, — подтвердил Бодич, — как указывает сержант Мэйсл, Манар был одним из очень немногих известных нам людей, которым удалось взять верх над Феодорой. Она считалась, и считается до сих пор, наиболее коварной фигурой в западной истории, исповедующей макиавеллиевские принципы.

— Все же Манар совершил ошибку, открыв сыну имя матери, — напомнил Дэйв.

— Верно, — признал Бодич. — Однако он, надо полагать, был весьма любопытным типом. К сожалению, как и многие герои этой истории, Манар затерялся во времени, остался мучительной загадкой. Но подкупить Феодору, чтобы она доносила ребенка, было, вероятно, не слишком трудно. Она выросла в балагане. Пожалуй, ей только и требовалось, что крыша над головой, еда два-три раза в день, да, может быть, немного денег. Манар мог быть уверен, что подобная драгоценность ее соблазнит. Кроме того, надо думать, Манар заверил любовницу, что ребенок не будет ей обузой.

— Так, значит, существуют — или существовали — два перстня с аметистами, — заключила Мисси. — Но вы упомянули третий.

— Терпение! — Бодич глотнул кофе, снова перевернул страничку своих записей и прочел:

— Аудиенция у Феодоры.

XX

— Али с ним не пошел. Теодос приказал ему остаться, предвидя возможность предательства со стороны Феодоры. Оба они не сомневались, что никакая любовная связь при дворе Феодоры не могла остаться незамеченной, и, позволив Али спать с родственницей, Феодора просто снизошла к слабости своей прислужницы. Они были уверены, что с наследником трона дело могло обернуться совсем по-другому. В самом деле, через одну-две недели с начала их связи Али ощутил перемену в отношении к нему родственницы, которую та объясняла, как он пишет, противоречием его чувства благопристойности и недостаточной деликатности любовницы.

— В постели, он хочет — хотел — сказать? — уточнила Мисси. — В отношении сексуальных запросов?

— Почти наверняка.

— Подробностей нет?

— Подробностей нет.

— Ну-у, — протянули три разочарованных голоса в унисон.

— Али был обращен в христианство и допускал связь с родственницей лишь постольку, поскольку считал ее своим долгом. Теодосу, пишет Али, было известно о каждом шаге в этой любовной связи — как и Феодоре, конечно. Ослабевший интерес любовницы оповещал о начале махинации, которая должна была привести к встрече парня с матерью. Так что, вероятно, скромность Али была вызвана более соображениями интриги, чем его принципами.

— Агх-ха-ха!

— Как мне это нравится! — воскликнула Мисси.

— Г-господи? Хоть что-н-нибудь в этой истории делалось попросту?

— Дальше! — потребовала Мисси.

— Теодос получил аудиенцию у императрицы. Однако он хитрым способом обеспечил себе возможность выйти из дворца живым. Феодору окружали сотни верных до фанатизма придворных. Али особенно опасался… — Бодич сверился с записками, — ста двенадцати убийц-лесбиянок.

— Это на греческом так? — спросила Мисси.

Бодич пожал плечами.

— Цель перевода — открыть тайны культуры, заложенные в ее языке, передавая их иной культуре via[14] ее собственного языка.

Он изящным жестом продемонстрировал: снял воображаемую тайну с одной страницы и переложил на другую.

Мы уставились на него.

— Вы уверены, что вы коп? — спросила наконец Мисси, щурясь, как от яркого света.

— Взгляните на его ботинки, — сказал Дэйв. — Конечно, коп.

— Женская стража набиралась из рядов перевоспитанных проституток, которые жили в монастыре по ту сторону Золотого Рога, содержавшемся на деньги Феодоры, и были безраздельно преданы своей освободительнице.

— Так как же два мужлана из Александрии обошли сто двенадцать убийц-лесбиянок?

— По мановению руки Феодоры, — сказал Бодич, — но важно здесь, что Теодос вошел во дворец, и вошел один. Тем временем он приказал Али скрыться вместе с аметистовым перстнем.

— Ах-х так, — протянул Дэйв.

— Х-хороший ход.

— Но как же Феодора могла без перстня отличить настоящего Теодоса от поддельного? — спросила Мисси.

Впрочем, она тут же взглянула на меня и мы хором воскликнули:

— Третий перстень!

Бодич кивнул.

— Теодос был истиной копией своего отца, походил на Манара как «два глотка вина из одного кувшина», как убедительно выразился писец Али. Должно быть, Теодос очень походил на отца, каким тот был семнадцать лет назад. Феодора не могла не заметить сходства.

— Так что же с третьим перстнем? — настаивала Мисси.

— Парень пошел в отца. Видите ли, когда Теодос прошел в огромные бронзовые ворота дворца, при нем была копия аметистового перстня.

— Дубликат дубликата! — восхитилась Мисси.

— Оч-чень по-в-византийски.

Бодич поднял два пальца:

— Точная копия, за двумя ключевыми различиями. Форма камня и выделка оправы повторялись в точности. Дело было непростое, так что Али возвращается назад, рассказывая, как они с Теодосом разыскивали мастера, способного повторить перстень и при том не проговориться.

— Где же они его нашли?

— Они отправились в Мадрас и отыскали старого партнера Манара. Я забыл записать имя того сукина сына, — Бодич сделал себе пометку. — В общем, тому была известна вся история. Оказалось, это он впервые нашел Феодору, когда она была еще шлюхой на ипподроме. Они не сошлись в цене, и вскоре он передал Феодору Манару, который имел неосторожность влюбиться в нее.

— Рассказ лучше, чем в «Тысяча и одной ночи», — подивилась Мисси. — И получше Пруста.

Она многозначительно глянула на меня.

— П-прошу прощен-ния.

Бодич кивнул.

— Если вам по душе истории, в этой есть все что требуется.

— Индийский купец, к тому времени уже состарившийся, наслаждался жизнью в Александрии. Манар наладил торговые связи с Индией, обогащавшие обоих, через его семью. Но как только до партнера стали доходить слухи о Феодоре и Юстиниане, распространявшиеся так быстро, словно тогда уже изобрели телеграф, а то и электронную почту, он счел, что жизнь в десяти тысячах миль от дома не так увлекательна, как была когда-то. Он свернул дело, распрощался с Манаром и направился обратно в Индию в уверенности, что рано или поздно переезд окажется полезен для его здоровья.

— Предусмотрительный человек — заметил Дэйв.

Бодич согласился.

— Старый партнер Манара благоразумно старался отговорить Теодоса от попытки восстановить законные права. Он бесился, вслух негодуя, какой дьявол подбил Манара рассказать Теодосу о матери. Он призвал астролога, который, как заверяет Али, составив гороскоп юноши, отказался предсказывать ему будущее и поспешно удалился. Старик готов был пойти на все. Он даже предложил Теодосу долю в своем бизнесе. Молодой человек вежливо, но твердо отказался. Как пишет в своем «Кодексе» Али, Теодоса невозможно было отклонить с пути, предназначенного ему судьбой. Он никого не хотел слушать. Не мог слушать. Он составил план, и никакие напоминания, что он смертен, не могли его остановить. Бывший партнер наконец согласился, вопреки своему желанию, помочь скопировать кольцо. Только тогда Теодос рассказал Али о своем честолюбивом замысле добиться участия в делах Феодоры. Он не мог представить, что она способна отвергнуть собственного сына.

— Глупый мальчик, — сказала Мисси. — На самом-то деле ему просто хотелось увидеться с родной матерью.

— Может быть, и так. Но честолюбие не сделало его безрассудным. Он изобрел пару предохранительных клапанов. Изготовление почти точной копии кольца было первым шагом. Али тоже был неплохим союзником.

— Вы сказали: «почти точной»?

Мисси вытянула левую руку ладонью вниз и рассматривала свои чуть согнутые пальцы. Она до сих пор носила три обручальных кольца и еще пару простых.

— Что в этой копии было «почти» точным?

— Теодос заказал копию аметистового кольца своего отца и просил золотых дел мастера соблюдать особую точность в оправе и огранке камня. Но оправа была не золотой, а медной. И аметист в перстне был заменен гранатом. Перстень получился очень похожим, но сравнительно дешевым. Цвета и выделка совпадали настолько точно, что тот, кто однажды видел оригинал, не мог не узнать копию. Но ценность была гораздо ниже… — голос у Бодича сорвался, и он закашлялся.

— Проклятье, — сказал Дэйв, отхлебывая из почти опустевшей пинтовой бутылочки. — Эта история напоминает мне тот случай, когда ураган отнес нас с капитаном Джошем к самой Кубе в тысяча девятьсот семьде…

— Тише, — предупредил Бодич, — это полицейское дело.

— И тогда было то же, — вздохнул Дэйв, — кха…

— Дэвид, — нетерпеливо перебила Мисси, — заткнитесь. Разве вы не видите, что Теодос с Али направляются в пасть смерти?

— В Гаване все было не так плохо, — признал Дэйв.

— Карты предсказывали смерть, — подтвердил Бодич. — В записях, сделанных при дворе Юстиниана, есть намеки на появление Теодоса. Пока дама-прислужница развлекалась и устраивала свидание, Феодора успела составить собственный план. Цель его была очень проста. Сын от кого бы то ни было, кроме императора, мог только подорвать ее положение. Ее особенно беспокоила реакция Юстиниана. Конечно, он хотел сына — какой монарх не хочет? — но Феодора оказалась неспособна подарить ему наследника. Из любви к ней Юстиниан смирился с отсутствием потомства. Теодос мог только раскачать лодку. Помимо всего прочего, Феодора и Юстиниан были исключительно близки. Они обсуждали все — или почти все. Они стремились приумножать состояние — оба были необычайно алчны. Они были изощренны и холодны. Не могло быть и речи о том, чтобы разделить власть, богатство, почести, дозволить нарушить хрупкое равновесие другому человеку. Кстати, Теодос назвался Иоанном в надежде, что под этим именем мать скорее узнает его. Имя было ей памятно. В конечном счете, это и ввело в заблуждение Прокопия, который, как уже было сказано, находился в то время в Италии со своим господином, полководцем Велизарием, и с римской армией. Впоследствии он услышал имя Иоанн, и это имя попало в его «Тайную историю», которая, в свою очередь, оставалась неизвестной — во всяком случае, на западе — еще тринадцать столетий после написания. Феодора, конечно, мгновенно узнала сына; и если бы не хитрые предосторожности юноши, приказала бы убить его немедленно. Только аметистовое кольцо, недоступное для нее, спасло парня. Если бы он не запасся несомненным доказательством ее прошлого и своего происхождения, представив фальшивое кольцо как доказательство существования подлинного, Феодора избавилась бы от него тут же. Капкан был расставлен. Сохранившаяся книга записей двора Юстиниана не объясняет почему, но упоминает, что бронзовые двери, обыкновенно открытые, закрылись за неким посетителем. В ожидании его прихода двух дворцовых львов три дня не кормили. Помимо угрозы, которую оно несло в себе, подлинное кольцо было истинной драгоценностью, а Феодора никогда не упускала случая приобрести что-либо ценное. Ей хотелось заполучить перстень. Теодос на это и рассчитывал. Третья деталь, продлившая жизнь юноши: Феодора знала о существовании Али. Али был для императрицы нежелательным свидетелем. Ее шпионы, заполонившие город, ничего о нем не доносили, и она предпочла действовать с осторожностью. Схватить Теодоса и затем, пыткой и прочесыванием округи, пытаться вывести на свет непокорного слугу — означало дать Али время для бегства. И потому, пустив в дело все свое немалое обаяние, а заодно танцовщиц и добрую трапезу, она, словно бы невзначай, заключила с Теодосом сделку. Хотя доказательство его происхождения выглядит надежным, сказала она, но, не осмотрев аметистового перстня и не сравнив его со вторым, она не решится представить дело перед императором. Он понял не сразу. «Со вторым?» — спросил Теодос. «Ну да, — отвечала его мать, — двойник перстня уцелел. Он давно был единственным и тайным знаком моего материнства. Я не вынесла бы расставания с ним». Затем она без обиняков высказала, что если Теодос подтвердит свои притязания, представив аметистовый перстень для формального сравнения с двойником, она примет его как сына. Она немедля представит его императору Юстиниану, как если бы он был их общим сыном. Было известно, что она обладает огромным влиянием на супруга. Искушение для Теодоса, как и было задумано, оказалось велико. Да, второй перстень. Феодора открыто объявила, что все семнадцать лет хранила его. Когда Феодор представит свой, парный, она прикажет доставить первый, хранившийся, по ее словам, в неком храме, посвященном реликвиям ее жизни до возвышения. Теодос с готовностью согласился на предложение. Однако, сказал он, предосторожности, принятые им, чтобы обезопасить перстень и его хранителя (доказательствами верности которого ее величество уже располагает), настолько сложны, что понадобятся три дня, чтобы извлечь их из тайника. О да, согласилось Феодора, такой верный слуга, безусловно, заслуживает великой награды, и, хитро добавила она, среди нас есть одно сердце, на которое Али стоит только предъявить права. «Я непременно скажу ему, — обещал Теодос и низко склонился, чтобы поцеловать порфир у ног матери. — Ожидай нашего возвращения с главными доказательствами не менее чем через три дня, но не более чем через пять», «Это будут самые долгие три дня в моей жизни», — заверила его императрица. И коснулась ладонью его щеки.

XXI

— Боже мой! — воскликнула Мисси, взвизгивая от восторга.

— Кха!

Бодич покачал головой.

— Я охрип. Мне нужно перекурить. Пусть рассказ закончит сержант Мэйсл.

— Но вы так хорошо справляетесь, — запротестовала Мисси.

— Под конец я читал прямо по ее тексту, — сказал Бодич, тщетно пытаясь скрыть кашель под привычной ворчливостью. — Мы, должно быть, уже на стороне В.

Он скормил магнитофону кассету и нажал кнопку перемотки. Потом показал нам сигареты:

— Не возражаете?

Никто не возразил. Дэйв взял одну для себя. К тому времени, как сигареты были раскурены, кассета прокрутилась. Мягкий ирландский акцепт в голосе женщины уравновешивал жестокость повествования.


«Теодос не намеревался возвращаться, потому что, увидев императрицу собственными глазами, он в ужасе распознал в ней свое рождение и свою смерть. Позже он говорил Али, что ни на миг не утратил отваги, и что разгадка этой шарады потребовала от него полной сосредоточенности. Ему оставалось только надеяться, что проделка с подложным перстнем оттянет конец его жизни. Он каждую минуту ждал, что императрица кликнет свою стражу и прикажет покончить с ним или, самое малое, нарезать с его тела дюймовые ремни, пока она не убедится, что он в самом деле не знает, где искать Али и аметистовый перстень, после чего все равно убьет его.

Мать поразила юношу красотой. Ее глаза лучились умом, и он чувствовал, что они видят его насквозь. То были, сказал он Али, глаза богини. Он разыграл разинувшего рот простофилю, что оказалось не слишком трудно: дворец был полон чудес. Евнухи, и девы, и „язвительные уроженки Амазонии“ тайком перешептывались под беседу матери и сына. Две огромные львицы возлежали по сторонам трона Феодоры. Шелковые занавеси, выкрашеные экстрактом пурпура — краски, дозволявшейся лишь царственным особам, — дышали вдоль стен. Входили и выходили люди, разодетые на все лады. Высоко под мозаикой купола лучи света пробивали дымный сумрак. Порхали туда-сюда редкостные птицы, кричавшие странными голосами, и иной раз одна из них плавно опускалась на пол, усыпленная экзотическими благовониями. Мягкие слои аравийских ковров невредимой принимали птицу, которую тут же подхватывал один из придворных бездельников, чтобы лаской и поглаживанием привести в чувство и снова отпустить в полет. И горе тому, — рассказали Теодосу — кто повредит хотя бы единое перышко. Короче, его окружали чудеса, и он без труда изобразил, что теряет голову.

Ранее мы обсуждали монофиситов и их влияние на Юстиниана и Феодору. Али говорит нам, что только вера, превосходящая, по его убеждению, любую ересь, какую могла исповедовать эта дьяволица, его мать, помогла Теодосу выдержать ее вопросы. Под конец, горячо напомнив о его обещании вернуться не более чем через пять дней, она одарила Теодоса кошелем, полным золотых солиди, и великолепным конем. Многократно заверив в своем скором возвращении и в страстном желании восстановить союз с возлюбленной матерью, он был выведен дворцовой прислугой на месенскую дорогу, уходившую на запад от города.

Она не станет целовать на прощанье странника, кокетливо заявила Феодора, в надежде вскоре приветствовать поцелуем принца.

Впоследствии Теодос рассказал Али, что, когда он садился на коня, которого звали Беллерофон — прекрасного горячего коня, достойного принца, — над дорогой прямо перед ним пролетели два ворона, своим карканьем словно призывая его поторопиться. Он едва ли нуждался в подобном знамении. Он был уверен, как никогда и ни в чем не был уверен прежде, что возвращение во дворец Феодоры означает для него, самое малое, никогда более не вдохнуть воздуха свободы. Каким глупцом он был, вообразив, что эта тигрица может признать права, принадлежащие ему по рождению! Но каков дворец! Какая роскошь! Девушки! Африканские птицы! Надушенные евнухи! Обстановка, самоцветы, благовония… Однако ясно: все это не для него. Недостижимо. Наивная мечта. Надо отдать ему должное: мгновенно отринув честолюбивые замыслы, Теодос обратил мысли к способу спастись из когтей императрицы.

Составленный ими план был прост. Али оставляет у себя аметистовый перстень и за три дня до аудиенции исчезает, так что Теодос не имеет понятия о его местонахождении. Такова была суть плана, в который Феодора, признав его гибкость, не посмела вмешаться. Пока не посмела.

Пройдя сквозь западные ворота города — называвшиеся, между прочим, Золотыми воротами, — Теодос двинулся вдоль стены по часовой стрелке, пока не вышел к воротам Харисия, откуда повернул прямо на север. Эта дорога вела к Анхиалу, маленькому порту на Черном море, где он надеялся найти корабль. Если бы бегство морем не удалось, он мог, выйдя на ту же дорогу, кратчайшим путем достичь реки Данубы — ближайшей границы империи.

Полтора дня он ехал на север, не оглядываясь ни назад, ни по сторонам. С какого-то момента — Теодос не знал, когда — Али начал наблюдать за ним. План был прост. Если Теодос не появляется в течение дня, Али волен скрыться, прихватив с собой перстень как дань благодарности за годы службы. Если Теодос покажется со следами пытки, если он не один, если за ним следят, Али тоже должен скрыться. Только убедившись, что помехи не будет, он мог показаться на глаза.

Почти сразу план оказался под угрозой. Вскоре после того как Теодос покинул город, его по дороге на север обогнал гонец — не верхом и не в колеснице, без знаков императорского герба, можно сказать, гонец в штатском. Этот скороход мог нести любое поручение? послание богатому купцу, сообщение военачальнику или письмо о свидании от патриция к его любовнице. Он мог иметь и поручение от императрицы, не имеющее к ним отношения.

Теодос, конечно, ни на минуту не поверил в случайное появление королевского гонца. Тот скрылся вдали, спустился в низину, появился как малая точка на следующем холме и исчез.

Часом позже в том же направлении пробежал второй скороход, В промежутке между ними Теодосу встретился молодой человек, бегущий на юг. Еще через час он встретил нового гонца на юг. Установился порядок, который уже не изменялся.

Вскоре после полудня второго дня, когда Теодос проезжал густую купу деревьев, рядом с ним возник Али, верхом на собственной лошади. В поводу он вел двух сменных.

— Славный копь, — сказал Али.

— Да. Его зовут Беллерофон.

— Они по этому коню узнают тебя, господин.

— Да.

Али наблюдал за дворцом. Гонцы начали появляться за час до того, как Теодос сел на Беллерофона. Не в силах отгадать уловок сына, императрица предприняла собственные меры предосторожности. За неделю до встречи с ним она собрала легион скороходов, чтобы в случае, если ему удастся почему-то вырваться из дворца, сын не ушел из ее рук. Как только Теодос показался во дворце, поэт, известный тонкостью описаний в своих стихах, возможно, некий Павел Силентарий, продиктовал подробное описание внешности юноши: одежду и повадку, лицо и возраст. Конь тоже был приготовлен заранее. Подробное описание Али было получено от его любящей родственницы. Еще до того как Теодос покинул дворец, поспешно заученные сведения начали расходиться по каждой дороге из столицы, разбегаясь, как капли по спицам все быстрее вращающегося колеса. Даже в кошельке, врученном Теодосу, монеты были особые, с профилем не Юстиниана, а его предшественника Юстина. Такие давно вышли из обращения.

В каждом передаточном пункте, на расстоянии около ста стадий, или десяти миль, ждали два гонца. Первый, выслушав описание Теодоса, отправлялся назад в Константинополь, второй же в направлении от столицы. Все они высматривали Теодоса, но еще пристальнее — приметного Беллерофона. Человек может изменить внешность. Но Беллерофон выиграл множество воскресных скачек на ипподроме и зачал много великолепного потомства. Такого знаменитого жеребца не спрячешь.

Эти посланцы не умели читать — более того, ради сохранения тайны им запрещалось овладевать этим искусством. Описание Теодоса передавалось из уст в уста. Заучив его со слов прибывшего, удаляющийся от дворца гонец получал свиток с письменным описанием и отправлялся в путь. Первый гонец дожидался возвращающегося скорохода, получая, таким образом, час на отдых. Тот же порядок повторялся на каждом следующем дорожном пункте до двенадцатого от столицы, примерно в ста двадцати милях от нее, и на каждой дороге, уходящей от него, ждали несколько гонцов. Здесь грамотный эскувитор принимал доставленный свиток и зачитывал его вслух. Таким образом, информация расходилось центробежно от дворца властителей, а известия стекались к нему центростремительно. Сборщики сведений во дворце быстро установили, что Беллерофона и Теодоса видели только на одной дороге — на дороге к Анхиалу.

Пока не было признаков отклонений от намерений, высказанных Теодосом, — вернуть перстень и Али, императрица не наносила удар. Она уверенно полагалась на жадность своего сына — еще одно доказательство их родства, — которая должна была вернуть его к дверям дворца, к самым вратам гибели.

Али с Теодосом, заметив гонцов, переменили свой план соответственно. Договорившись, что чем дальше они окажутся от столицы, тем лучше, Али снова скрылся из вида, и Теодос поехал на север один. Заметив время появления скороходов, Али выбрал момент. Поздно вечером второго дня Теодосу встретился ежечасный гонец на юг. Едва тот скрылся вдали, Али присоединился к своему господину. Они перевели своих лошадей на шаг, и очень скоро их обогнал новый бегун на север. Когда он поравнялся с ними, Теодос свалил его ударом меча плашмя. Они оттащили бесчувственного юношу в кусты. Поодаль от дороги Теодос переоделся в одежду гонца, а Али — в одежду Теодоса. Затем они убили обнаженного гонца и скрыли его труп, насколько позволяла спешка. Они расседлали и отпустили трех запасных коней, отогнав их к западу от дороги в надежде, что любой крестьянин, поймав хорошую ничейную лошадь без эмблем и значков, вряд ли станет сообщать о ней властям.

Беллерофон, однако, представлял отдельную проблему, и это великолепное животное они оставили при себе, как и ту малость неприметных денег, которая у них имелись. Оружие Али и лишнюю одежду закопали, прикрыв кошелем с золотыми солиди, в расчете, что если на захоронку наткнется кто-либо, кроме императорских агентов, улики вполне могут исчезнуть бесследно.

Потом Али с Теодосом вдвоем сели на Беллерофона, и скакун быстро наверстал потерянное время. Сочтя, что поравнялись с местом, которого должен был достичь убитый гонец, Теодос сошел с седла, попрощался с Али и пешком пустился на север.

Али вспоминает, как трудно было ему, сидя в седле, сдерживать Беллерофона, пока их общий господин не скрылся за следующим холмом, убегая, подобно скороходу, навстречу в лучшем случае неверной судьбе. Хотя гонцы, как и сам Али, не умели читать, все они слышали описание подлинного Теодоса. В его же пользу был факт, что эти посланцы, как того требовало их занятие, все были в расцвете юности и здоровья, так что Теодос легко мог затеряться среди них. Беллерофон же по своей исключительности оставался их лучшим прикрытием. Белый, как новенький парус, в шестнадцать пядей ростом — его невозможно было спутать с другим конем.

Следующий посланец, направлявшийся в Константинополь, явно принял Али за Теодоса. Пять минут спустя Али рискнул обернуться. Гонец уже скрылся на юге. Али тут же развернул Беллерофона и шагом двинулся на юг. Полчаса спустя, повстречавшись с гонцом на север, он сбил его, оттащил бесчувственного юношу от дороги в овражек, переодел в одежду Теодоса и убил. Отрубив голову и старательно изувечив лицо, он спрятал ее отдельно от тела.

Теперь, одетый в одежду убитого гонца и сохранив из имущества своего господина только его острый кинжал, Али снова сел на коня и погнал Беллерофона на север, пока не счел, что продвинулся на милю дальше того места, где оказался бы сейчас гонец, останься он в живых, между тем как со следующим посланцем на юг он еще не столкнулся. И здесь, говорит нам „Кодекс“, Али совершил самое трудное деяние.

Беллерофон был великолепен: горячий, послушный и благородный конь — по словам Али, достойный царя. И потому, заведя коня в гущу деревьев, Али прочитал молитву, как за царя, прежде чем перерезать ему горло.

Пешком, ровной побежкой профессионального бегуна, Али покрыл пять или шесть миль, направляясь к следующему передаточному пункту где, к своему облегчению, нашел у колодца Теодоса, дружно евшего оливки вместе с двумя-тремя другими юношами. Среди них был направлявшийся на юг гонец. Никто как будто ничего не подозревал. При появлении Али Теодос вскочил на ноги, словно заждавшись.

— Где Фанос? — громко спросил он.

— Он наступил на гадюку, — отвечал Али.

Они задержались ровно настолько, чтобы обменяться паролем, который понадобился бы каждому для свободного прохода на север: этот пароль Теодос успел выспросить у посланного на юг гонца. Если на последнем участке никого не видели, гонец должен был сказать „отис“ — по-гречески „никто“ или „никого“…»


— Ни хрена! — вырвалось у меня.

— В чем дело? — спросил Бодич, задержав зажигалку под очередной сигаретой.

— Ш-ш-ш, — шикнула Мисси.

— Тихо, — пробурчал Дэйв.

— Остановить запись? — спросил Бодич.

— Нет! — одновременно возразили Мисси и Дэйв.

— Нет, — тихо отозвался я и покачал головой.


«…видели одного Беллерофона, — продолжалась запись, — тогда паролем становилось слово „альфа“, а „бета“ означало Беллерофона с Теодосом. Ключевым же паролем служила „гамма“, означавшая двух людей и Беллерофона была ли при них вторая лошадь, значения не имело. И в случае „гамма“ он должен был заметить положение солнца и номер следующего верстового столба. Через час после получения сигнала „гамма“ императрица намеревалась нанести удар.

Расхаживая вокруг колодца, тяжело дыша и положив руки на пояс, Али провожал взглядом Теодоса, ставшего теперь очередным посланцем на север. Гонец на юг, успевший за это время перевести дух, был не прочь посплетничать, пока отдыхает Али. Разговор он вел о том, как глуп Теодос; о том, что станется с Теодосом, когда императрица сочтет, что пора вернуть его; и как замечательно будет посмотреть вблизи на Беллерофона. В его болтовне не проскользнуло ни намека на родство между императрицей и ее жертвой. Эта информация оставалась тайной.

Казалось, не прошло и минуты, как из сгущающейся темноты вынырнул следующий гонец на юг. Прозвучало слово „отис“, и отдохнувший бегун помчался на юг, к Константинополю.

Для Али „отис“ значило, что Теодос, встретившись с этим гонцом, остался неузнанным.

Новый гонец не желал разговаривать, чему Али был только рад. Ночной воздух стал душным и жарким, и, думая о шестидесяти или семидесяти милях, которые ему предстояло одолеть бегом, он старался воспользоваться каждой минутой отдыха.

Полчаса спустя показался следующий гонец на север. И от этого Али услышал слово „отис“. Никого из разыскиваемых. Не видел он ни Беллерофона, ни слугу Али.

Посланец торопил его, и Али пустился в путь. Он на час отставал от своего господина на его смертном пути».

XXII

— На смертном пути, — прошептала Мисси.

— Смертном, — кивнул Дэйв.

«Отис», — думал я.


«Они бежали всю ночь и весь следующий день, — звучала запись. — Теодос был впереди. На каждом передаточном пункте Али передавал ему слово „отис“, и Теодос начинал следующий отрезок пути. На каждой остановке они сплетничали с другими гонцами: направлявшимися на юг и сменными. Добыча скрылась. Паролем стало „отис“. Ни коня, ни человека никто не видел.

Весть о внезапном исчезновении Беллерофона и его всадника могла достичь конца цепочки, где гонцам дозволялось отоспаться, прежде чем пуститься в обратный путь — до Константинополя на юге или до Анхиала на севере — примерно через сутки. Иными словами, когда императрица Феодора услышала бы о внезапно оборвавшемся путешествии своего сына, Али с Теодосом были бы мучительно близки к свободе. Перед ними все еще маячили серьезные преграды. Вспомним, что двое гонцов были мертвы. Скороходы были рабами, а рабы принадлежали владельцам. Их внезапное исчезновение могло выдать двух самозванцев, и здесь им не помогло бы выигранное время. У Али и Теодоса не было времени на отдых.

Достигнув на следующую ночь Анхиала, где запах моря казался запахом свободы, Али приметил около лагеря несколько растений Delphinium stavisagria, и это навело его на одну мысль. Лекарственное растение, произрастающее в Южной Европе и в восточной части Средиземноморского бассейна, было известно Али под латинским именем, которое назвала ему бабушка: hierba vomita, или буквально „тошнотная трава“. Его семена, как известно в наше время, содержат алкалоид, гарантированно вызывающий рвоту. В древнем мире они использовались в основном при тяжелом нарушении пищеварения, дизентерии и отравлении. Конечно, сильная рвота могла быть принята за результат отравления, а не лечения, на что и рассчитывал Али.

Словно предчувствуя, к чему это приведет, сообщает Али, Теодос неохотно согласился на эту меру. Он спорил, предпочитая рискнуть, полагаясь на выигранное время. Но Али указал ему, что они безоружны, лишены средств передвижения и остались почти без денег и что на них одежда рабов. От нищеты их отделяли только два перстня, но именно эти перстни мгновенно выдали бы их. Они не смели и пытаться обратить драгоценности в деньги или взятку, пока не оказались бы далеко от владений императрицы.

Как бы то ни было, Теодос не сумел предложить ничего лучше затеи Али. Оба были подменными гонцами, и на следующий день их ожидал обратный путь на юг, назад в Константинополь. Хуже того, всего в шестидесяти милях от Анхиала лежали трупы двух людей и прославленного жеребца, и дневной свет неизбежно открыл бы их армии наемных охотников.

Теодос против воли согласился на предложенную уловку. Али торопливо, не давая господину времени придумать новых возражений, разжевал дюжину семян. „Лучше я, чем господин“, — думал Али, запивая горькую кашицу жидким вином, которое давали рабам. Он хорошо знал, какую слабость вызывает hierba vomita, потому что бабушка не раз лечила его этим средством, и считал, что его господину необходимо сберечь силы на случай, если что-то пойдет не так. Семена немедленно вызвали у Али тяжелое недомогание. Теодоса серьезно встревожила такая сильная реакция, и Али, хотя не показывал вида, тоже испугался. Он, говоря современным языком, опасался передозировки. Прием семян вскоре заставил его корчиться на земле. Его постигла не только тяжелая рвота, как ожидалось, но и судороги. Возможно, рассуждал Али много позже, диктуя „Кодекс“, семена в Анхиале имели большую силу, чем в Самане, где он вырос.

В обязанности элитных кадров экскувиторов, или имперских легионеров, помимо поиска жертвы императрицы входило поддержание порядка среди отдыхающих гонцов. К суровому и мрачному представителю этой касты воинов обратился за помощью Теодос, скрывая благородную осанку заискивающими манерами. Он рассказал, что они с заболевшим Али принадлежат одному семейству из Константинополя. Если легионер должен был освободить от службы Али, что, очевидно, представлялось необходимым, то, может быть, он позволит и Теодосу задержаться, чтобы выхаживать товарища, пока тот не наберется сил для возвращения домой.

Экскувитор отказал. Согласившись, что Али выглядит негодным к тому, чтобы пробежать сто двадцать миль, он приказал приковать того к дереву на ночь или на неделю, если столько понадобится ему для выздоровления. Приказ был поспешно выполнен. Что до Теодоса, экскувитор уверенно признал его годным отправиться в Константинополь, как только рассветет, и отдал соответствующее распоряжение.

Легионер повернулся, чтобы уйти. Теодос, как с тоской вспоминает Али, всегда готовый на широкий жест в их детских играх в театр, решился на последнюю актерскую импровизацию. Однако он совершил при этом промах, забыв свое место. Он упал на одно колено, склонив голову, но положил руку на запястье экскувитора. Представитель Рима, признававшийся по всему цивилизованному миру живым воплощением абсолютной власти, не позволял себя коснуться. Экскувитор, развернувшись, обнажил меч и с ловкостью, отточенной целой жизнью, проведенной на войне, снес Теодосу голову с плеч».


— Боже мой! — вскрикнула Мисси и прижала ладонь к губам, чуть не расплескав стакан.

— Порази меня бог, — шепнул Дэйв.

«Смерть», — думал я.

На пленке слышался взволнованный ропот зала, в котором читала свою лекцию сержант Мэйсл. Но она предвидела действие своих слов на слушателей: дав им несколько секунд на выражение чувств, она закончила рассказ.


«Али описал этот момент сиракузскому писцу в мучительных подробностях. Корчась в пыли от судорог в животе, со скованными лодыжками, потрясенный Али видел, как его надежды на будущее гибнут в неверных тенях сторожевых костров. Экскувитор невозмутимо смотрел, как обезглавленное тело выплескивает остатки крови. Прожив половину жизни, Али отмечает, что у солдата, конечно, были свои проблемы, не касающиеся какого-то докучливого раба. Наверняка императрица грозила снести голову самому экскувитору, если Теодос, Али, Беллерофон, аметистовый перстень и его гранатовая копия, а возможно, даже кошель с золотом уйдут из ее рук. Такая ответственность может лишить человека сна, а тут какой-то раб смеет не только оспаривать его суждения, но еще и касаться его. Ну что ж, придется заплатить компенсацию хозяину. Столь мелкая помеха в исполнении долга в столь неподходящее время заслуживала лишь короткой расправы».


Мисси всхлипнула. По ее щекам катились слезы, и она рассеянно разглаживала складки пледа.


«Тело Теодоса еще содрогалось, — договаривал голос на пленке, — когда экскувитор вытер меч о тунику мертвого раба и, не оглядываясь, ушел, ногой откинув с дороги отрубленную голову.

Али никогда больше не видел этого экскувитора.

„О-тис“ — диктовал Али писцу тридцать лет спустя.

В ночь убийства Теодоса он повторял это снова и снова, хотя слезы и рвота мучили его до рассвета.

Последняя строка, которую продиктовал Али писцу в Сиракузах:

„Отис — Никто — Мой принц“».

ЕЩЕ ЧЕТЫРЕ-ПЯТЬ МЕРТВЕЦОВ

XXIII

— О боже мой, какая… Какая печальная история. Остановите запись. Пожалуйста, остановите запись!

У Мисси дрожали руки.

— Никаких проблем.

Бодич выключил магнитофон.

— Пленка закончилась.

С Мисси как рукой сняло грусть.

— Что? — вскричала она. — Не может быть! А что стало с перстнями?

Я впервые видел ее в таком возбуждении.

— Подождите, — поспешно добавила она, — не рассказывайте, подождите. Мне надо попудрить нос.

Она взмахнула рукой.

— Отвернитесь, отвернитесь!

Дэйв и лейтенант Бодич повернулись спинами.

— Лежи под одеялом, — приказала она мне, потом взяла свою косметичку, прошлепала в ванную и закрыла за собой дверь.

— Как самочувствие, Кестрел? — спросил Бодич, закуривая следующую сигарету.

Меня удивила такая заботливость. Но не успел я ответить, как Бодич, выдохнув клуб дыма, прибавил:

— Стоит мне задуматься об отставке, как в этом городе кого-нибудь убивают.

— Так общество дает понять, что нуждается в вас, — предположил Дэйв.

Бодпч невесело рассмеялся.

— В ту ночь ты провожал Рени Ноулс домой, Кестрел?

— Она знала эту историю, — догадался я, — и вы тоже.

Бодич коротко кивнул, но сказал:

— Ты говорил нам, она оставила ключи от машины в галерее?

— У Джеральда Ренквиста.

— Ты их больше никогда не видел?

— Его? Или ключи? Нет, в обоих случаях.

— Ты говорил, Рени Ноулс показала тебе машину на стоянке.

— Это верно. «БМВ». Она сказала, что машина похожа на ее, и, видимо, гордилась этим.

— Похожа на ее или была ее? Какого цвета?

— Может быть, черная? — я оглянулся на Дэйва. — Было темно.

Дэйв сказал:

— Та, что на Семидесятом причале, была черная.

— Черная подойдет, — согласился Бодич. — Я видел регистрацию. Что-нибудь еще? Как насчет окон?

— У той, что она показывала, окна были тонированные.

Дэйв кивнул.

— Совпадает.

Бодич достал связку ключей с дистанционной сигнализацией и показал мне.

— Узнаешь?

— Нет. Где вы их взяли?

— Ренквист отдал, когда мы его опрашивали.

— Так вы уже знали про ключи, когда говорили со мной?

— Конечно. Мы уже побеседовали с Джеральдом.

— Вот как. Так в чем дело?

Бодич фыркнул.

— Известие о смерти миссис Ноулс выбило его из колен. Он сам отдал ключи, мы и спросить не успели. Держал их в конверте. Пока мы с ним говорили, появился посыльный.

— Чтобы вернуть ключи Рени?

— Правильно.

— Да уж, это снимает с Джеральда всякие подозрения, нет?

Бодич пожал плечами.

— Так где оказалась машина?

— Хороший вопрос. У нас есть ключи, а машины нет.

— Может, Ренквист ее переставил? Вы его не спрашивали?

Бодич покачал головой.

— Теперь уже поздно.

Я взглянул на Дэйва. Дэйв моргнул.

— Черт побери, — сказал я.

Бодич уныло кивнул.

— Где?

— На грязной стоянке на Свечном мысу.

— Когда?

— Этим утром, довольно рано. — Бодич прерывисто вздохнул. — Чертовски рано.

— Как?

— Его застрелили, его вскрыли, его «мерседес» подожгли вместе с ним.

Дэйв присвистнул.

— Скрупулезная работа, — отметил я.

Бодич швырнул ключи в открытую пасть чемоданчика — и промахнулся.

Я ни разу этого не сказал, но я знал Бодича как очень достойного копа, разрешившего множество дел об убийствах. Его имя год за годом регулярно появлялось в газетах. Но при ближайшем рассмотрении от честолюбивого борца с преступностью не оставалось и следа. Этот Бодич не выглядел человеком, который предвидит неизбежную победу правосудия над дурными поступками. Может, когда-нибудь он и был таким. Но теперь он видел только неизбежность дурных поступков, и главным для него стало держаться в стороне от них. Люди убивали и будут убивать, независимо от того, ходит ли он на службу. Такова жизнь.

Лысинка у него на макушке, должно быть, была протерта ладонью, которой он раз из раза бессильно проводил по голове. Наверно, когда он был моложе, этот жест предшествовал действию, шагу вперед в расследовании, раскрытию мелкой нестыковки в чьем-то рассказе. Теперь ладонь скользила по голове машинально, работал разладившийся механизм; если когда-то этот жест предсказывал озарение, то теперь он исключал таковое. И ладонь, вместо прядей рыжеватой шевелюры, теперь встречала веснушчатое лысое пятно, пахнущее средством для ращения волос.

Бодич поднял кассету с пола, опустил ее в чемоданчик и буднично добавил:

— Дантист Ренквиста на этой неделе отдыхает в Канкуне. Когда вернется, мы определим точно по зубной карте.

— Зубы, — буркнул Дэйв в свой кофе.

— Зато у него они были, — уколол его Бодич.

— И много ему теперь с них толку? — напомнил Дэйв.

Я спросил:

— Это все, что вы нашли?

— Все?

Бодич пожал плечами.

— Огонь хорошо поработал. Эту головешку не признала бы родная мать.

— Вы его ей покажете? — спросил я.

Он покачал головой.

— Эти двое связаны? — спросил я.

Бодич открыл пустую ладонь.

— Тот склад на Семидесятом причале брал в аренду Ренквист.

— Ух ты, — сказал я. — Что ж это, черт возьми, происходит?

Открылась дверь ванной и появилась Мисси. Дэйв с Бодичем оба округлили глаза, резко закрыли их и отвернулись.

Мисси бросила косметичку на пол у кровати.

— Интересное ты там держишь чтение.

Ее чулки, когда она скользнула под одеяла, прошуршали чуть ли не громче, чем шепот.

— Кто это: Эпсли Черри-Гаррад?

— Еще один замерзший тип.

Она оглядела комнату:

— Я помешала?

Бодич развернулся и открыл глаза, но ничего не сказал.

В глазах Мисси не осталось и следа пролитых слез. Но когда она предложила Дэйву разлить коктейль, ее веселость показалась мне вымученной.

Дэйв, не поворачиваясь, потряс бутылкой над стаканом. Пусто. Она разочарованно нахмурилась.

— Ох-х. Нет ли у нас шардонне?

— Только бутылка красного, — сказал я. — Самого обыкновенного.

Мисси выпятила губки:

— Для красного слишком рано.

— Не знаю, — заметил я, — по-моему, уже полдень миновал.

— Глупый мальчик!

Она пихнула меня в бок.

— У тебя гипотермия, ты в обсуждении не участвуешь. Как насчет водки?

— Агх-ха-ха.

— Ради бога, Мисси, этот человек — инспектор из отдела убийств. Попробуй отнестись к нему серьезно.

Она одарила меня миной полной серьезности.

— Дэнни Кестрел, ты хоть представляешь, как сложно правильно дозировать прозак?

Теперь все смотрели на нее. Она была привлекательна и свежа — хорошая кожа и мышечный тонус, подправленная косметика.

— Ах ты б-бедняжка, — сдался я. — В холод-дильнике.

— С лимонной цедрой, — улыбнулась Мисси.

Дэйв потер ладони.

— Лимон найдется?

— В корзине у раковины.

— А вы, лейтенант?

Бодич не взглянул на него.

— Так что, в любом случае, — обратился он ко мне, — поскольку прошлую ночь ты провел связанным, мы не подозреваем, что это ты покончил с Джеральдом.

— Спасибо, — сказал я.

— Покончил с Джеральдом? — повторила Мисси; ее улыбка погасла. — С каким Джеральдом?

— Тот, кто прикончил его, убил и Ноулс. Я бы сказал, практически наверняка.

— Как приятно б-быть не п-подозреваемым, а просто лед-дышкой.

Мисси отодвинулась от меня. Она, кажется, испугалась.

— Какого Джеральда?

Я сказал Бодичу:

— Где связь? Ключи от машины?

Бодич наблюдал за Мисси.

— Может быть. Мы не знаем. Ты можешь гадать с тем же успехом.

— Готова быть серьезной? — спросил я у Мисси.

— Кого-то убили…

— Джеральда Ренквиста. Да.

Глаза Мисси уставились в пустоту.

— Джеральда Ренквиста…

— Его нашли на Свечном мысу.

Мисси не отвечала.

— Мисси, ты в порядке? Джеральд был твоим другом?

Ее глаза ожили, и она ответила:

— Рени знала, на что идет. Но Джеральд?..

— Вы его знали, мисс Джеймс?

— Да. Не близко, но…

— Вы не знаете, были ли у него враги?

— Он был безобидным. Гей, конечно, ну так что? Бедная Герли. — Она посмотрела на меня, потом на Бодича. — Герли уже знает? Вы ей сообщили?

— Вы имеете в виду миссис Ренквист? Да, по телефону. Мы застали ее в Глен-Эллен.

Мисси незаметно кивнула.

— Да, у нее там дом.

— Я собираюсь побеседовать с ней сегодня вечером. — Бодич откашлялся. — Позвольте спросить, где вы провели прошлую ночь, мисс Джеймс?

— Прошу прощения? — ошеломленно переспросила Мисси. Потом, овладев собой, ответила довольно резко: — Я ужинала в Пострио примерно с двадцатью пятью ближайшими друзьями. В число которых, как я уже говорила, входит мэр Сан-Франциско.

Бодич и глазом не моргнул.

— Верно, говорили. Мне следовало бы записать.

— Вопрос о Мисси Джеймс, поджигающей Джеральда Ренквиста, снят? — уточнил я.

— Поджигающей? — выдохнула Мисси.

— Заткнись, — велел Бодич.

Дэйв подал ей большой стакан, до половины наполненный водкой с цедрой лимона и льдом.

— За Джеральда, — невыразительно сказала она и осторожно пригубила. — Восхитительно, — поблагодарила она Дэйва и понуро добавила: — Боже мой.

— Этот прозак, — спросил я, — и вправду сглаживает острые углы, как уверяют?

Мисси не взглянула на меня.

— Сожалею насчет вашего друга, — сказал Дэйв.

Мисси поблагодарила его за любезность.

XXIV

— Подумайте вслух. — Бодич вынул кассету. — Я слушаю.

— Что интересного мы можем надумать? — спросил я.

— Ты напрямую не замешан, Кестрел, — он указал на меня кассетой, — но ты оказался в гуще событий. Теперь, когда ты знаешь несколько больше, можешь вспомнить что-нибудь, относящееся к делу.

— Например, я мог заметить уголок «Сиракузского кодекса», когда Рени открывала сумочку?

— Это было бы неплохо.

— Еще бы! Единственное, в чем я вижу ее связь с историей Теодоса, это слово «отис». Ее поразило, что я тоже его знаю.

— Да. Когда оно прозвучал в записи сержанта Мэйсл, ты так и подпрыгнул. В чем дело?

— Рени удивилась, что я знаю это слово, а я удивился, что знает она. Само по себе оно редко звучит в речи — если не считать литературных ассоциаций. Словом, когда Рени услышала, что я узнал его из «Одиссеи», процитированной Эзрой Паундом, она расслабилась. Я полагаю, вполне можно считать, что Рени узнала его из другого источника, и успокоилась, услышав, что я его нашел не там. Можно ли быть уверенным, что она не слышала и лекции сержанта Мэйсл?

— Эту лекцию записывали в Кембридже, — сказал Бодич, сжимая кассету. — В Англии. Больше Мэйсл ее нигде не представляла, и она еще не опубликована.

— Где еще она могла его видеть? — спросила Мисси. — Где вообще его можно найти?

— В «Одиссее», — сказал я, — если вы читаете на гомеровском греческом.

— Чтобы найти его в «Кодексе», она тоже должна была знать греческий, — заметил Бодич. — Английских его переводов не издавалось. Национальная библиотека сделала копию с подстрочным переводом, на французский, разумеется, но та книга вышла из печати больше века назад. Какую роль играет «о-тис» в «Одиссее»?

— Когда Одиссей ослепил циклопа, — объяснил я, — он выбрался из пещеры гиганта, уцепившись снизу за шерсть его лучшей овцы. Слепой Полифем, выпуская стадо из пещеры, перебирал шерсть на спинах овец, но Одиссея упустил. Однако он хотел знать, что за человек ослепил его, порожденного кровосмесительной связью Урана и Геи, всю жизнь безнаказанно помыкавшего всеми. Одиссей ответил, что его зовут О-тис, что означает Никто. Но в гомеровском греческом слово звучит как имя Одиссея, так что получается игра слов. Так, не выдав себя слепому гиганту, он в то же время не устоял перед искушением дать ему ключ к истине, скрыв ее под игрой слов, — и скрылся под прикрытием не только шерсти, но и скромности.

Теперь все уставились на меня так, словно я только что выполз из пещеры.

— Ох, Дэнни, — вздохнула Мисси, — ты всегда был такой умный. Как ты умудряешься оставаться при этом таким бедным?

— Довольно хитрым способом, — сурово ответил я. — Кстати об истории, рассказанной сержантом Мэйсл, и связанных с ней деньгах. Я сам виноват. Возьмите сотню людей, знающих, что «отис» по-гречески — «никого» или «никто». Окажется, что девяносто семь знают об этом потому, что «Сиракузский кодекс» стоит больших денег. Оставшиеся трое будут мутанты, читавшие Гомера.

— О-о, — сказали Дэйв и Мисси.

— Итак, один из трех мутантов встретился с одной из девяносто семи солдат удачи, и, таким образом, твой телефонный номер оказался подписан «Отис», — устало подытожил Бодич.

— Очень вероятно, что так.

— В конечном счете, милое ничто.

— Милый никто, — поправила Мисси.

— Ни больше ни меньше, — согласился я.

— Ошибаетесь. Вы все слышали подсказку.

Бодич многозначительно встряхнул свой чемоданчик.

— Подсказку?

— Подумайте хорошенько.

— Пусть сержант Мэйсл думает.

— Она уже немало надумала. Ее перевод «Кодекса» с комментарием выйдет из печати следующей весной вместе с дополненным текстом лекции.

— Ну и прекрасно. Итак, Дэнни Кестрел, и сержант Мэйсл, и Рени Ноулс, и «Сиракузский кодекс», и Эрза Паунд, и Гомер связаны одним общим словом. Несомненно, это необыкновенное слово.

Мисси нахмурилась:

— А Джеральд Ренквист он тоже в этой петле?

Бодич ткнул в нее пальцем.

— Великолепный вопрос, мисс Джеймс, ответ на который, увы, связан с продолжением истории.

— Вы намного забавнее Шехерезады, — ослепительно улыбнулась Мисси.

— Кхе-кхе, зато не такой хитрый.

Я спустил ноги на пол и попробовал сесть. Комната закружилась, и я опрокинулся на колени Мисси.

— Иди к Мисси, — сказала она, приглаживая мне волосы. — Да, кстати… Чуть не забыла.

Она достала с пола сумочку.

Держа в одной руке сотовый телефон, а в другой выпивку, Мисси большим пальцем вызвала заранее введенный номер.

— Джером? Это Мисси Джеймс. Я никак не могу успеть на встречу на этой неделе.

Она взглянула на часы.

— Осталось всего двадцать минут. Очень прошу меня извинить. Увидимся на следующей. Чао.

Она отключилась.

— Чертов психиатр никогда не берет трубку. Он боится телефона.

Она уронила телефон в сумочку, а сумочку на пол у кровати.

— Садись-ка, Дэнни.

Не выпуская стакана, она одной рукой стала возиться с постелью. Устроив все по своему вкусу, откинулась на подушку, обхватила ладонями стакан на коленях и выжидательно взглянула на Бодича.

— Устроились? — сладко спросил тот.

— Да, лейтенант. Пожалуйста, продолжайте.

— В прошлом году, — начал Бодич, сдерживаясь с заметным трудом, — в Си-Клифе сгорел дом. Страшный пожар в большом богатом доме. Хорошие катализаторы, по словам экспертов, помогли пламени быстро распространиться. Соседи заметили, только когда огонь прорвался сквозь крышу. На тушение пожарные потратили шесть часов. В развалинах обнаружились два интересных предмета. Первый — труп. Мужчина южноевропейского типа, со следами пыток и смертельного огнестрельного ранения. Установить личность нам так и не удалось.

— Его пытали и застрелили? — повторила потрясенная Мисси.

— Вторым интересным предметом оказался фотоальбом, — продолжал Бодпч. — Сам по себе этот альбом был такого качества, что мы смогли проследить его до «Флакса», большого магазина, торгующего предметами искусства на Валенсиа и Маркет, но там след обрывался. Однако этот альбом лежал не на кофейном столике или в библиотеке, где ожидаешь найти такие вещи. Напротив, он оказался в кухонной духовке, черт возьми. Мы обоснованно предположили, что это был выбранный второпях тайник, альбом спрятали в первое попавшееся место и, возможно, нечаянно забыли там. Только благодаря этой случайности альбом уцелел.

Бодич пристально следил за нашей реакцией.

— Ничего не напоминает?

— В «Кроникл» об этом писали? — спросил я.

Бодич устало покачал головой.

— Ты же знаешь, как это бывает, когда занимаешься сексом. Это высший план существования. Во всяком случае, так они мне сказали, — угрюмо добавил он.

Я не совсем понял, какое отношение это имело ко мне — хотя лейтенант, по-видимому, целил в меня. Но черт меня возьми, если в эту минуту мне не вспомнились слова Рени, сказанные на вздохе: «От секса все делается лучше». Откровенное выражение чувств, с которым, пожалуй, согласилось бы большинство: но мне эта безличность показалась обидной. Конечно, мы с Рени почти не знали друг друга: наш секс был практически анонимным. Но я бы предпочел менее демократичную формулировку. Что-нибудь немножко более личное.

Мисси пропела:

— Обостряет восприятие, улучшает чувствительность, усиливает кровоснабжение, обостряет зрение… может быть, даже оргазм… Все это придает жизни остроту.

— Ты забыла баланс чековой книжки, — кисло вставил я.

— Ох-х-х! — выдохнула Мисси. — Ну, ты скажешь!

Я отрывисто спросил:

— Кому принадлежал дом?

— Хороший вопрос, и ответить на него даже слишком легко. Дом был арендован. С владельцем все в порядке. Он с тех пор продал участок. С агентством, оформлявшим аренду, тоже все законно — достаточно законно, чтобы привлечь их за ошибку. Потому что все сведения о погибшем съемщике — именно все — оказались фальшивкой. Предыдущее место жительства, работодатели, финансовый отчет — все, вплоть до паспорта и девичьей фамилии матери. Но чеки за аренду были вполне реальными — семь тысяч пятьсот в месяц, не считая первого и последнего месяца, плюс депозит за въезд, так что, что бы они ни говорили, остального никто всерьез не проверял.

— Эй, — одобрительно сказал Дэйв. — Это мой годовой доход по социальному обеспечению.

Мисси, не подумав, объявила:

— Вы не можете на это жить!

— Я только пахну, как покойник, — парировал Дэйв.

— Ты, кажется, с успехом требовала от второго мужа оплаты своих ежемесячных счетов за цветы? — вспомнил я.

— Тысяча долларов в месяц, — Мисси сделала глоток, — и, между прочим, не хватало.

Она нетерпеливо фыркнула.

— Да, припоминаю, — сказал я. — Об этом «Кроникл» писала.

Минуту все слышали только шум машин на Фолсом-стрит.

— О, черт, — сказал Дэйв, — может, вы заплатите за следующую бутылку рома… или еще за что.

— Под именем Меланофски, — без предупреждения продолжил Бодич, — этот арендатор успешно обошел процесс, специально разработанный, чтобы наблюдать за съемщиками по их финансовым связям. Вы, например, — Бодич обратился к Дэйву, — не пробились бы и к первой базе. Но с точки зрения кредита вы, возможно, надежны как кремень по сравнению с тем, что нам известно об этом анонимном мертвеце и его призрачной curriculum vitae.[15]

— С моим социальным обеспечением и двумя лодками, — спросил Дэйв, — разве я не безупречен в финансовом отношении?

— Единственным назначением банковского чека этого Меланофски было оплачивать аренду и случайные расходы в Сан-Франциско. Остальное?

Бодич издал резкий звук, с силой прогнав воздух спинкой языка между стиснутыми зубами:

— П-птю!

Дэйв идеально воспроизвел тот же звук.

Бодич кивнул.

— Он обошел обычный процесс проверки, выйдя на арендное агентство через швейцарскую службу найма жилья. Все в этом парне было враньем. Вне своей бумажной скорлупы он не существовал.

— А как насчет отпечатков пальцев? Счетов за телефон? Штампов прачечной на белье? И зубов?

— Отпечатки пальцев и белье сгорели. Мы взяли пробу ДНК, но когда не с чем сравнивать, ДНК ничего не стоит. То же самое с зубным профилем. Надо знать, где искать. Швейцарцы обычному копу часу не уделят по такому делу. Тем более мы даже не могли доказать, что он швейцарец. Телефон у Меланофски был сотовый, и то же самое можно сказать про остальное его добро. Неприметное и неизвестного происхождения. Вы в последнее время не покупали сотовый?

— Кому он нужен? — сердито спросил я.

— Ага, — согласился Дэйв.

Мисси рассмеялась.

— Речь о том, что его легко раздобыть. Тот парень купил телефон в большом магазине на Маркет-стрит. Конец нити, — сказал Бодич и поскреб кассетой отросшую за сутки щетину.

Звук был такой, будто собака лапой скребется по проволочной сетке.

— Стало быть, все, что у вас осталось, — заключил Дэйв, — это фотоальбом.

— Именно.

— Ну, — поторопила Мисси, — что же в нем было?

— Тот, кто сжег дом и убил Меланофски — я упоминал, что его убили?..

— Нет, — заверил я, — вы сказали, что его пытали, застрелили и сожгли дотла.

Бодич кивнул.

— Кто-то застрелил его выстрелом в лицо. И они порядочно помучили его, прежде чем убить. У него были тупые травмы обоих коленей и одного локтя, три сломанных ребра и внутреннее кровоизлияние — очень болезненное. Но тот, кто его убил, упустил фотоальбом. Может, они не знали, что он там, может, не считали важным, возможно, даже не искали его.

— Того парня не выпотрошили? — полюбопытствовал я.

— Нет, — ответил Бодич.

— Слава богу, — сказала Мисси.

— Тогда, черт побери, что такого интересного в этом фотоальбоме?

Бодич снова встряхнул чемоданчик.

— Все фотографии восемь на десять, цветные. Все делались со штатива. Тщательно выбрана пленка, объектив, освещение, фокусировка и выдержка. Все немного меньше, возможно, на восемьдесят процентов, чем снимаемый предмет. Каждый снимок воспроизводит одну страницу. Все снимки вместе целиком воспроизводят «Сиракузский кодекс».

XXV

Все заговорили разом:

— Но он же пропал в 1830 году!

— Даже сержант Мэйсл никогда его не видела!

Я напряг свои оттаивающие мозги.

— Кажется, в 1830-м еще даже не изобрели фотографию? Не говоря уж о цветной съемке?

— Ага, — сказал Бодич. — Мы вручим тебе кольцо дешифратора и маленький значок, Дэнни.

— Кха-кха-кха…

Мисси так разволновалась, что неожиданно утратила способность к связной речи.

— Это же значит… значит…

— Это значит, о фотографиях можно забыть, — заключил я. — Среди нас ходит живой оригинал. Так где же он?

Бодич ткнул в мою сторону пальцем:

— Дэнни всегда найдет подходящий вопрос.

— Это потому, что он никогда не знает ответов, — опомнилась Мисси. — Репродукции этого «Кодекса» должны быть в книгах, верно? Даже если книги не переиздавались. В библиотеках? В музеях?

Бодич покачал головой.

— Кестрел прав. Похищение 1830 года предшествовало изобретению фотографии, хотя и ненамного. Однако Национальная библиотека изготовила нечто, называвшееся электрографией, с восковой печати на задней обложке «Кодекса», до похищения. Так что фотография той же печати в какой-то степени подтверждает подлинность.

— Вы хотите сказать, — заключила Мисси, что законных фоторепродукций не существует?

— Совершенно верно.

— А сам фотоальбом ценный? — спросил я.

— Если это уникальный экземпляр — возможно. Но неизвестно, уникален ли он.

— В любом случае, фотоальбом — не великий улов, — вмешалась Мисси.

Бодич кивнул.

— Фотографии сделаны с оригинала «Кодекса». Они высокого качества и свежие.

— Можно определить их возраст? — заинтересовался Дэйв.

— Ну да, — кивнул Бодич.

— Тогда этот фотоальбом — нечто вроде… — Мисси задумалась. — Как это называют торговцы недвижимостью?

— Проспект, — подсказал Бодич.

— Проспект, — согласилась Мисси.

— По-видимому, так.

— Стало быть, этот Меланофски был продавцом? Работал за комиссионные? — прикинул Дэйв.

— Продавцом, — пожал плечами Бодич, — или покупателем.

— Повторите, когда украли «Кодекс»? — попросил я.

— В 1830-м.

— И с тех пор никто не видел ни его, ни остального похищенного?

— Я этого не говорил. Некоторые изделия были обнаружены за прошедшее время в самых отдаленных уголках света. С другой стороны, имелся медальон, с которого тоже сделали электрографию. Этот золотой диск, изображающий триумф Юстиниана над вандалами, так нигде и не всплыл. Официально не появлялся и «Кодекс». Однако неофициально его видели… — он сверился со своими записями, — в Гонконге, Монте-Карло, Базеле… — Он поднял глаза. — Откуда мы приходим к Ираку.

— Он стремится вернуться домой, в Византию, — мечтательно проговорила Мисси.

— Сержант Мэйсл начинает свой трактат с объяснения, каким образом «Сиракузский кодекс» оказался государственной собственностью Ирака. Она набрасывает историю его нелегальных странствий, пока он не оказывается в Багдаде, вскоре после убийства Фейсала Второго в 1958 году. — Бодич потер переносицу. — Пойдем сразу дальше. Кому-нибудь известно, чем грозит иракский закон похитителям национального достояния?

— Надают по рукам? — предположил Дэйв.

— По обеим рукам, и острым лезвием. Затем приговоренный вор с ампутированными руками целый день бродит по улицам Багдада — целый день в течение месяца, а кисти рук висят у него на шее как ожерелье.

— Почти неподражаемо, — выговорила Мисси.

— Агх…

— В исключительных случаях острым лезвием достается по шее.

— Но, — перебил я, — это, должно быть, всего лишь увеличивает ценность вывезенных контрабандой изделий?

— Тонкое замечание, — кивнул Бодич.

— И сколько же может стоить «Кодекс»?

Бодич выудил сигарету из кармана куртки.

— До нас доходила цифра десять миллионов зеленых.

— Недурная пенсия для старичка, живущего на причале, — заметил Дэйв.

— Ирак существует довольно давно, — стал вспоминать я. — Когда-то назывался Месопотамией. Там были сады Эдема — нет?

— Так говорит нам добрая книга.

— У них должно хватать своих еще нераскопанных артефактов.

— Верно. Если они когда-нибудь разберутся со своей политикой, при узкоколейных железных дорогах и хорошей администрации, морских вокзалах для круизных лайнеров, магазинах с кондиционерами и прочем, они станут самой горячей приманкой для туристов на Среднем Востоке.

— К восторгу коммерсантов, — вставил Дэйв.

— Я к тому, что они сидят на антиквариате и археологии, каких мир не видел с тех пор, как Наполеон заново открыл Египет.

— Смотрите-ка, — Дэйв поскреб щетину, — почему это мне приходит в голову война в Заливе?

— Может, у вас криминальный склад ума. Мне не хочется затягивать короткий рассказ и все такое, но в закоптелом баре отеля в разбомбленном Багдаде одному американскому тележурналисту предложили купить «Сиракузский кодекс».

— Погодите, — взмолилась Мисси. — Я что-то запуталась. А что с тем парнем из Си-Клифа?

— Он появляется позднее. Дэйв прав насчет войны в Заливе. Первой войны, я хочу сказать. Это целая история. Тот журналист пытался сделать из нее книгу. Пишет он ужасно.

Бодич скорчил гримасу.

— Ее издали?

— Нет, она осталась в рукописи — то есть в распечатке. Сначала мы обнаружили ее как черновые заметки на жестком диске обгорелого электронного блокнота того журналиста.

— Говорите, обгорелого? — вмешался я. — Опять?

Бодич кивнул.

— Данные эксперты восстановили по обгорелому диску. К тому же они были зашифрованы. Пароль был «Ширер».

Дэйв нахмурился:

— Как Уильям Л.?

Мы с Мисси перевели взгляды на Дэйва.

— «Взлет и падение Третьего рейха»?

— Да. У журналиста не было ни запасной дискеты, ни даже бумажной распечатки — или они пропали в огне. Но мы все-таки прочитали. Если верить его писанине — а верить можно не всегда, — иракский знакомец провел его вверх по переулку, вниз по древним каменным ступеням, через сырое подземелье в канализационную систему. При иракце был автомат и «звездочки ниндзя», он разряжал мины-ловушки и так далее и тому подобное дерьмо. Упоминаются даже кишащие крысами катакомбы.

— Похоже, он довольно далеко оторвался от вечерних новостей.

— И физически, и умственно. Он увязает в подробностях. Один весьма красочный абзац описывает, как он разорвал карман своего пиджака от Бриони о гвоздь.

— Ужасно, — согласилась Мисси.

— Надо отдать должное, он сознавал собственные недостатки и написал длинное и подробное вступление о том, как трудно ему было выбрать правильный тон повествования, которое он представляет историческим романом, — ему это так и не удалось. В общем, читается с натугой. — Бодич вздохнул. — Как бы то ни было, он, видимо, шел на определенный риск. Например, вставил сто тысяч долларов, уплаченные за «Кодекс», в счет за гостиницу их телевизионной группы.

— Погодите минутку! Он заплатил сто тысяч долларов за то, что стоит десять миллионов? Неплохая скидка!

— Ты рассуждаешь вполне разумно, Кестрел, и мы сейчас к этому перейдем. В их группе было двадцать пять человек, и все они ели, пили и спали в отеле четыре или пять месяцев, так что скрыть цену покупки оказалось не слишком сложно. Наличествовал, конечно, моральный аспект.

Бодич прокашлялся.

— Он вывез «Кодекс» из Ирака и ввез в Соединенные Штаты в солдатском сундучке, набитом техническими справочниками, документацией по спутниковой связи, сжатию данных, обработке сигналов и прочим. В своей рукописи, названной «Багдадский связной»…

В комнате в три голоса прозвучало: «О-у-у!»

— …Журналист клянется, что сделал покупку, только чтобы спасти «Сиракузский кодекс» для потомства. Он не мог решиться, куда его сдать: разрывался между Музеем естественной истории, Фриком, Смитсоновской лабораторией, Национальным географическим обществом, Гетти, Британским музеем и еще примерно пятьюдесятью вариантами. Он сделал схему преимуществ и недостатков каждого — с его личной точки зрения. Самый логичный вариант, Национальная библиотека, приходил ему в голову, но он его отбросил, решив, что дипломатическая шумиха по поводу пожертвования музеям родины пойдет на пользу его карьере. Он открыто признает, что никому не позволит взглянуть на «Кодекс», пока не подпишет договор на книгу. Ему всегда хотелось стать писателем. С тех пор как этот телевизионщик прочел «Взлет и падение Третьего рейха», он решил, что не хватает ему только сюжета, достойного его таланта. «Сиракузский кодекс» стал для него входным билетом.

Я подозрительно покосился на него.

— Бодич! Вы все это выдумали?

— Нет, и телевизионщик тоже не выдумывал. Он разработал детальный план маркетинга: выступления в книжных магазинах, подписка, чтения, самые подходящие ток-шоу тля интервью — даже наметил издателя. Он составил список людей в средствах массовой информации, которые задолжали ему услугу, которым он мог выкручивать руки ради интервью, статей и престижных аннотаций. Список агентов и издателей, из которых он мог выбить пристойное издание книги и упоминания в обозрениях. Он называет давнюю подружку, редактора журнала, на которую он мог положиться, чтобы, как он выразился: «расставить точки над i, выверить все до точки, чтобы привести сей фонтан спутанных впечатлений в связный и читабельный вид — короче, чтобы укротить этого левиафана, который маячит передо мной дни и ночи».

— Ей было бы чем хвастаться, — заметил Дэйв.

— Другая подружка, занимающаяся искусством, могла бы своевременно описать «утерянную древность» в своем воскресном журнале. В предвкушении спроса на свою биографию он составил три варианта: в сто слов, в тысячу слов и в две с половиной тысячи слов. За более подробную, пишет он, им придется ему заплатить.

— А есть в этой истории что-нибудь вещественное?

— О, еще бы, сколько угодно. Надо было только покопаться. Повествование начинается с того, что журналист сидит в Милл-Вэлли. Он намеревался представить историю в серии эпизодов и начинает с воспоминания о буколическом ноктюрне своего душистого сада. У него, видите ли, были гости. Они хорошо поели и еще лучше выпили, а теперь разошлись. Журналист сидит за бутылкой коньяка, некогда подаренной Уильяму Л. Ширеру пресс-атташе Анри Петэна. Он уставился в жаровню, где светятся тлеющие брикеты, и подобно им освещаются его воспоминания. Стрекот сверчков вливается в звон усеянных бусинами цепочек, свисающих с потолочного вентилятора в баре багдадского «Хилтона». Редкое покашливание далеких противовоздушных орудий не нарушает шумного веселья собравшихся здесь корреспондентов. Они собрались со всего мира, всякого рода тигры и шакалы пера…

Бодич все больше увлекался, погружаясь в глубины истории, и я начал понемногу видеть в нем молодого полицейского, каким он был когда-то. Это было все равно что узнавать лицо старого друга в чертах тучного незнакомца. Он сделал паузу, чтобы затянуться дымом сигареты. Когда она отказалась выдать порцию никотина, Бодич вынул сигарету изо рта и стал рассматривать. Он забыл ее зажечь.

— А у этого журналиста имя было? — спросил Дэйв.

Бодич оживил свою зажигалку.

— Имя… его звали… Кеннет Хэйпик.

— Боже всемогущий! — вскричала Мисси, заставив всех вздрогнуть. — Я же его помню. Он мелькал понемногу в какой-то программе новостей, пока не попал под ракетный обстрел, будучи одной из вещающих голов, застрявших в Багдаде, когда начались бомбежки. Выглядел он как клон многих поколений полузащитников и модных моделей.

Бодпч откашлялся.

— Их называют тележурналистами…

— Он погиб… при большом пожаре. Это было в новостях… Погодите-ка: Кен Хэйпик украл «Сиракузский кодекс»?

— Нет, — напомнил я, — он его купил.

Мисси взвизгнула:

— Но вы же описываете идиота!

— Нет, — снова напомнил я, — он купил его по дешевке.

— Слишком дешево, — заметил Дэйв.

Бодич указал на Дэйва сигаретой.

— Истинная правда.

Он повернулся ко мне.

— Ты никогда не слыхал о Хэйпике?

— Оглянитесь. Вы где-нибудь видите телевизор?

Не сводя с меня взгляда, Бодич откликнулся:

— Не вижу.

— Я никогда о нем не слышал.

— И не слышал, что с ним случилось?

— Нет.

Дэйв погрозил ему пальцем, но Мисси вдруг встрепенулась:

— Постойте… Он… Я припоминаю. Он… О! Как же ее звали?

Дэйв стал перечислять:

— Мира, Манта, Минна, Минола?..

— Каррингтон, — подхватила Мисси. — Ведущая «Прогноза погоды».

Теперь Дэйв прищелкнул пальцами:

— Мойра Каррингтон.

— Ведущая «Прогноза погоды»?

Я посмотрел на каждого из них по очереди.

Бодич пожал плечами.

— Так что с ней?

— То же, что с Хэйпиком, — сказал Дэйв.

— Они погибли при пожаре, — сказала Мисси. — Ужас.

— Опять пожар? Сколько же пожаров в этой проклятой истории?

— Четыре, — сообщил Бодич, — если считать Семидесятый причал. В случае с журналистом и погодницей ночное небо осветило уютное бунгало в Милл-Вэлли.

Он следил глазами, как дымок поднимается от его сигареты.

— Они и оно сгорели дотла.

— Но вы сумели их опознать? Не то что в случае с жильцом в Си-Клиф?

Бодвич сказал:

— В то время трудно было найти человека, не знавшего, кто они такие.

— Позвольте, я угадаю: в духовке не оказалось «Сиракузского кодекса»?

Бодич поджал губы:

— Насколько мы заметили, нет.

— А альбома фотографий?

— Забавно, что ты об этом вспомнил.

— Хэйпик делал снимки, — заключил Дэйв.

Бодич кивнул.

— Пожар в Милл-Вэлли начался в задней части дома, в кладовке, где Хэйпик обычно проявлял фотографии. Вместе с фотографическими химикатами, — добавил он невзначай, — он хранил там большой запас бензина.

Дэйв безмолвно провел себе пальцем по горлу.

Мисси содрогнулась.

— Я тогда проводила уикенд с Каплинами. У них был большой дом на Кливленд-авеню, развилка Тамальпайс, По телевизору это подали как вторжение в дом с ограблением и заставили всех понервничать. Сообщали, что Хэйпик и Каррингтон в тот вечер принимали гостей — ужин с напитками. Они не включили систему сигнализации, перед тем как лечь спать.

— Раз так говорили в новостях, — провозгласил Дэйв, — значит, это правда.

Бодич пожал плечами:

— Насколько я понимаю, Хэйпик свалял дурака.

— Его обвели вокруг пальца?

— Тот, второй тип?

— Из Си-Клифа?

— Возможно, но я так не думаю. Из телефонного прослушивания мы узнали, что Хэйпику и Меланофски было о чем поговорить. Тот, кто их убил, опередил нас на один шаг. Было сделано все возможное, чтобы оформить это как ограбление. Например, забрали все драгоценности девочки из «погоды». Но она на самом деле не жила с Хэйпиком, и в ее городском доме в Манхеттене осталось полно драгоценностей. Случайная подборка. Она запасалась ими на время, когда уже не будет так моложава, чтобы благополучно рассказывать телезрителям о погоде. Мы нашли торговца камнями, который подтвердил, что для мисс Каррингтон драгоценности были и развлечением, и серьезным вложением капитала. Колонки новостей, когда сплетничали о ее романе с Хэйпиком, отмечали ее вкус к драгоценным камням.

— Так что, если им нужна была ее коллекция, они выбрали неподходящее время?

Бодич отмахнулся:

— Этот проклятый «Сиракузский кодекс» стоит десять миллионов. Представляет собой научную и историческую ценность, и к тому же это вопрос престижа. Та парочка павлинов получала триста штук в год на двоих — и что из этого? Рядом с «Кодексом» это ничто. Конечно, они забрали камушки, какие у нее были с собой. Украли «ролекс» Хэйпика, и его джип заодно. Мы нашли машину через три недели на долговременной стоянке в оклендском аэропорту. Это согласуется с версией ограбления. Пожар в Милл-Вэлли дал нам телефонные записи, которые заставили вернуться в Си-Клиф. Остатки фотолаборатории можно связать с фотоальбомом. В электронной записной книжке остался жесткий диск, который дал нам багдадскую историю. Охотились наверняка за «Кодексом». Что Хэйпика подставили, можно не сомневаться. Он был достаточно туп, тщеславен и честолюбив — как раз то, что кому-то требовалось, — но главное, он мог выехать из Ирака и вернуться в Соединенные Штаты практически без досмотра. Для кого еще такое было возможно? Саддам Хуссейн хотел собрать побольше журналистов, союзникам нужны были журналисты, средствам массовой информации нужны были там журналисты — всякий, у кого имелся телевизор, желал, чтобы они там были. Идеальная ситуация. Хороший мошенник мог бы выловить этого Хэйпика в полночь на Хэллоуин на перекрестке Кастро и Восемнадцатой. Они в самом деле одурачили его. Позволили ему заплатить им за то, что он контрабандой вывез «Кодекс» из Ирака и доставил в Штаты. Красота! Сто тысяч зеленых! «Взлет и падение Третьего рейха», клянусь задницей!

— Кха… — закашлялся Дэйв.

Бодич покачал головой.

— Если верить наброску на диске, багдадский знакомец выдал Хэйпику историю, будто «Сиракузский кодекс» пропал из разбитого бомбой грузовика, на котором его вместе с Другими древностями вывозили из дворцов Саддама Хуссейна, на которые была нацелена «Буря в пустыне». Потому что он, конечно, помнил дворцы. Он освещал попадание в них ракеты. Он стоял перед дымящимися развалинами, весь мир видел это на телеэкранах. Он рассуждал, какой точный прицел требовался, чтобы не задеть госпиталь на той же улице. Хэйпик писал, что, по чистой случайности — не то чтобы я, инспектор отдела убийств, верил в случайности — он точно знал, что именно предлагает ему «багдадский связной». Ведь всего несколько недель назад он побывал на экскурсии и помнил «Кодекс» в витрине.

— Если ему так много было известно, — заметил Дэйв, — казалось бы, он знал довольно, чтобы, взглянув одним глазком, бежать бегом всю дорогу до вагончика-гримерной?

— Им-хрен-но, — подтвердил Бодич и оглянулся на Мисси: — Пардон за французский.

Мисси сделала недоумевающее лицо.

— Я не поняла.

— Наверняка поняли, — возразил Бодпч. — Хэйпик думал, что карты у него на руках, потому что он тот самый парень, который может вывезти «Кодекс» из страны. Зачем бы еще его в это втягивать? Но это была его единственная карта. Он должен был бы взять с них за услугу. Вывезти «Кодекс», вернуть им, получить сотню штук — и конец истории. Тогда бы он остался цел. Но в какой-то момент его заело честолюбие. И, словно чтобы доказать, какой он тупица, он отказался вернуть «Кодекс», когда за ним пришли. Может, он даже устроил скандал из-за своей телевизионной сотни штук. Но по какой-то странной причине те люди считали, что «Кодекс» по праву принадлежит им, а Хэйпик — просто лох и мальчик на посылках. Возможно, у них на всякий случай были пушки, но запаслись они и спичками, и бензином. Плохие люди. Хэйпику с самого начала было с ними не тягаться.

— Вы хотите сказать, — спросила Мисси, — что он имел дело не с обычными уголовниками? Хэйпик был покойником… с самого начала?

— Вы милашка, — вставил Дэйв, — кха-кха-кха.

— С той минуты, как он сказал «да», — подтвердил Бодич, — он превратился в жаркое.

— Так кто же на самом деле выкрал «Кодекс»? — спросила несколько ошеломленная Мисси.

— Не тот ли парень из Си-Клифа? — предположил Дэйв.

— Он был багдадским агентом? — нахмурилась, совсем запутавшись, Мисси.

— Не думаю, мисс Джеймс, — возразил Бодич.

Дэйв поднял бровь.

— Тогда у кого Хэйпик покупал «Кодекс»?

Мисси переводила взгляд с одного на другого.

— Кто был его «багдадский связной»?

— Джеральд Ренквист, — сказал я.

Мисси взвизгнула.

Дэйв рассмеялся.

Бодич едва ли не улыбнулся.

XXVI

— Я схожу с ума, — сказала Мисси. — Гипотермия не заразна?

— Что можно прямо сказать об этой истории, — провозгласил Бодич, — это что в ней все наперекосяк. Для людей, связавшихся с «Сиракузским кодексом», реальность искажается.

— Хэйпик вывез «Кодекс» из Ирака, — упрямо допрашивала Мисси, — потому что его в это втянул Джеральд Ренквист? Это вы хотите сказать?

Бодич кивнул:

— Почти наверняка. Ренквист говорил на арабском, английском, французском, фарси и немного знал русский. Вам это известно?

— Вообще-то известно, — признала Мисси. — Он в Стэнфорде специализировался по языкам. Талантливый парень.

— Зачем же он разносит напитки на презентациях выставок своей матушки?

— А как раз поэтому. Герли в начале семидесятых продавала много предметов искусства богатым иранцам. После революции она выкупила у них большую часть проданного по дешевке. Помните тех типов, что колонизировали Беверли-Хиллз после Хомейни?

Она прищелкнула пальцами и, покачивая руками, запела:

— Йа-йа-йа-йа — Сталин жив…

— Господи боже, Мисси, — сказал я, — я же еще болен.

— Откуда вам так много известно? — спросил Бодич.

— Об иранцах?

— Нет, о Ренквистах. Расскажите нам про Герли.

— Это прозвище Арлин. Фамилия Ренквист досталась ей от второго мужа.

Бодич извлек из нагрудного кармана куртки маленький блокнотик.

— Гарольд Ренквист? Предприниматель в области недвижимости? — Бодич нацелил карандаш на Мисси. — Тот, что владел участком под главным зданием «Скуэр бэнка»?

— Верно, лейтенант. Об этом я забыла.

Она обернулась ко мне.

— Между прочим, здание проектировал Томми Вонг. Его первый крупный заказ.

Бодич прищурился:

— Томми Вонг?

— Архитектор. Я как раз познакомила его с Дэнни… Неужто это было только вчера?

Я задумался:

— Представления не имею.

— Дэнни хотел расспросить Томми о Рени Ноулс, видите ли…

Она осеклась.

— Да? — сказал Бодич, всем видом выражая бесконечное терпение. — И что именно ты хотел узнать о миссис Ноулс, Кестрел?

— Хм, ничего особенного, инспектор. Я прикинул, что раз вы на меня охотитесь, а Мисси знает, что я невиновен, и Мисси с Рени вращаются — вращались — в тех же кругах…

— Прошу прощения, — оборвала меня Мисси. — Я не вращаюсь, как ты изволил выразиться, по помойкам.

— Что заставило вас выбрать это слово, мисс Джеймс?

— Какое слово?

— Помойка.

— Ну, — фыркнула Мисси, — это классовая проблема, понимаете?

— Вроде «иметь и не иметь»?

— Одной фразой? Именно так.

— Понимаю. Не позволите ли записать некоторые ваши определения?

— Среди прочих различий между нами — то, что я жива, а Рени Ноулс — нет.

Бодич поднял бровь.

— Мисси, — устало заметил я, — ты демонстрируешь инспектору одну из своих наиболее несимпатичных черт.

— А, понимаю, — ядовито отозвалась она. — Не успела я вдохнуть жизнь в твой замороженный труп, как ты кусаешь грудь, тебя вскормившую.

— Смешаными метафорами здесь занимаюсь я, — сказал Бодич.

— Эй-эй, маленькая леди, — вмешался Дэйв. — Метафоры готовят со льдом и цедрой и встряхивают, а не смешивают.

Мисси надула губы.

— Продолжайте, — заискивающе попросил Дэйв.

Мисси сделала маленький глоток водки.

— Ты часто принимаешь прозак? — спросил я.

— Каждый день, — отозвалась Мисси, ни на кого не глядя.

— И помогает?

— Этот рецепт им придется выдергивать из руки моего остывшего трупа.

Дэйв минуту присматривался к ней, потом неуверенно рассмеялся.

Мисси продолжала:

— Томми Вонг хорошо знал Ренквистов. Пока Герли была замужем за Гарольдом Ренквистом, она подбирала предметы обстановки для Вонга. Это не мелочь. Она брала в аренду или покупала картины и скульптуру для клиентов Вонга и до, и после того, как они занялись большими коммерческими зданиями. С Томми и Гарольдом она сделала не меньше дюжины проектов. Главное здание «Скуэр бэнка», например, шестидесятиэтажное, и каждый лифтовый холл украшен масляной живописью. И все эти работы проходили через руки Герли. Когда она развелась с Гарольдом — проект «Скуэр бэнка» был тогда примерно наполовину закончен, — ее телефон замолчал. Томми больше никогда не давал ей заказов.

— Муж велел Вонгу ее вышвырнуть? — спросил Бодич.

— О нет! — Мисси подняла взгляд. — Конечно же нет. Гарольд был только доволен, что мог доказать в суде по разводам, что его будущая экс-жена, благодаря своей обширной деятельности декоратора, прекрасно обеспечена. Томми выждал, пока контракт о разводе был утвержден; после этого он ее выкинул. Вот так. С точки зрения Томми, работа декоратора была лакомым кусочком, который он отдавал, кому считал нужным. Герли поставляла ему картины, пока была женой его самого крупного клиента. Потеряв связь с Гарольдом, она немедленно выпала из его списка субподрядчиков.

— Это стало для нее ударом?

— Стало. Герли не слишком сообразительна. Она внушила себе, что этот бизнес держится на ее достоинствах, а не на связях мужа.

— Можно ли сказать, что между ними возникла стойкая вражда?

Мисси улыбнулась:

— Стойкая вражда.

Бодич занес карандаш над скрепленными спиралью листками блокнота.

— Сколько мне помнится, — вздохнула Мисси, — здание «Скуэр бэнка» обошлось примерно в двести пятьдесят миллионов долларов. Это во времена, когда миллион долларов еще чего-то стоил. Не то что теперь.

— Это точно, — подтвердил Дэйв, — сегодня миллион долларов не стоит и куска дерьма.

— Томми получал три процента комиссионных. Или что-то в этом роде.

— Это семь с половиной миллионов долларов, — немедленно подсчитал Дэйв.

Мисси кивнула.

— Заказ обеспечил ему репутацию и состояние.

— А как все это сказалось на Джеральде Ренквисте? — спросил Бодич.

— Джеральд тогда учился в Стэнфорде. Соглашение о разводе нанесло его матери серьезный финансовый удар. Стэнфорд — очень дорогое заведение. Джеральду пришлось пойти работать. Ему было очень неловко.

— Да? — проворчал Бодич. — Паренек стеснялся, что ему приходится работать?

— Я всегда смущаюсь, когда мне приходится, — заметил Дэйв.

— Он никогда не работал, — пожала плечами Мисси. — Бедняжка вряд ли знал, с какого конца взяться.

— О-о-о, — три голоса вновь прозвучали, как один.

— Но он быстро учился.

— И за что он взялся?

Он отправился прямо к Томми Вонгу.

— Будь я сукин сын, — сказал Бодпч и сделал себе заметку.

Он сказал: «Слушай, Томми, я знаю, что ты терпел жуткий вкус моей матери много лет, и все только ради моего отчима, так?» Томми сказал: «Джеральд, ты очень проницателен. После того как я увидел, как она водит автомобиль с бархатным салоном в Барлингеме, я знал, что развод между вкусом Герли и моими зданиями — только дело времени». Тогда Джеральд напомнил Томми о викторианской гостинице «Бед энд Брекфаст»[16], которую Герли оформляла для него, и очень роскошно, два года назад. Томми, конечно, помнил ее и с готовностью признал, что работа была сделана хорошо, добавив, что эта работа помогла Герли продержаться лишнее время. «Я рад, что ты так считаешь, — сказал Джеральд, — потому что от конторки с ручной резьбой Гектора Гвимарда в библиотеке до литого цветочного орнамента замочных панелей все делал я — под именем матери, конечно, потому что мать все это время пролежала на детоксикации». Естественно, Томми отнесся к его откровению с недоверием — и с радостью. У него верный глаз — в этом ему не откажешь. Он, конечно, сразу заметил, что викторианская обстановка выполнена на порядок выше обычного уровня Герли. Тогда он заподозрил, что Герли втайне наняла субподрядчика, чтобы добиться качества, которое ей самой было не по силам. Его не пришлось долго убеждать, что там поработал Джеральд, а не Герли. С того дня и впредь они заключали сделку за сделкой. Я не уверена, что Герли осознавала, что происходит. Томми с Джеральдом были и любовниками, но недолго. Вскоре любовь уступила место чисто профессиональному сотрудничеству. Тем временем Герли винила во всем своего бывшего мужа. С тех пор как Гарольд умер от удара в той бане на Джири, никто не пожелал открыть ей глаза.

— Видали такое? — сказал Дэйв. — Отбил работу у собственной матери!

— Баня на Джири, — кивнул Бодич, записывая.

— Я, как обычно, слушаю, открыв рот, — сказал я.

Мисси сфокусировала взгляд на среднюю дистанцию.

— Это все пустяки. У вас есть время?

— Ваш рассказ весьма интересен, миссис Джеймс, — сказал Бодич.

Мисси победоносно улыбнулась:

— Мисс Джеймс.

Бодич вежливо склонил голову.

— Я совершенно никуда не тороплюсь.

— Все это значит, что была связь между Рени, Томми Вонгом, Джеральдом Ренквистом и…

— Багдадом? — подхватил Бодич. — Не знаю. Но почти не сомневаюсь, что человек, который при Хэйпике говорил без акцента самое малое на трех языках и который продал ему «Кодекс», был Джеральд Ренквист.

— Вы можете доказать?

— На Джеральда, из-за его интереса к теневому рынку антиквариата, имеется досье в министерстве финансов. Кроме того, мы точно знаем, что война застала Джеральда в Ираке. То, что вы сейчас рассказали о его беззастенчивости, — произнес он и кивнул Мисси, — указывает, что у него определенно хватило бы наглости обернуть такую мелочь, как война в Заливе, в свою пользу. Мы предполагаем, что именно этим он и занимался. Но доказательств, конечно, нет.

— Мы?..

— Городской департамент полиции, и не будем забывать об Ираке. Неофициально, разумеется.

— А что они могут сделать?

Бодич передернул плечами:

— Очень немногое. За одним, добавлю, исключением.

— Ну? — нетерпеливо поторопила его Мисси.

— Вольные охотники.

Бодич навел взгляд прямо на меня, и остальные тоже обернулись ко мне.

— Ох-х, — вздохнул я. — Вольные охотники. Изумительно! Это что, компьютерная игра?

— Как бы не так. Профессионалы, которых постоянно нанимают, чтобы вернуть похищенные произведения искусства и антиквариат — я не о тех, которые за плату истребляют вредных животных. Но есть и другие любители, которые отслеживают такие контракты, чтобы выйти на охоту в одиночку.

— Любители, — тупо повторил я.

— На кого из них ты бы поставил, Дэнни?

— Гм… на любителей?

— Я тебя спрашиваю.

— Они очень неуклюжи. Это помогает?

— Профессионалы почти не совершают ошибок. Да, кстати. Ты сильно стукнул того парня?

Все смотрели на меня. Через минуту я ответил:

— Довольно сильно.

Бодич достал из чемоданчика полароидный снимок и протянул мне. Я старался не показывать его Мисси, но она все-таки заглянула и, ахнув, отшатнулась.

Освещение безжалостно выявляло все подробности. Уцелевшая одежда сплавилась с остатками кожи. Волос не осталось, сгорели не только брови и ресницы, но даже веки. Глазные яблоки сварились в глазницах. Уши, нос и губы сгорели. Слепой череп уставился на фотографа — и на нас.

Вокруг трупа валялись обгорелые обломки дерева, куски стула, ножки стола. Задохнулся он прежде, чем огонь до него добрался, или оставался в сознании?

В любом случае Торговец Машинами встретил ужасную смерть.

— Ну? — пожелал узнать Бодич.

— Может быть, и тот. Трудно сказать.

Я отодвинул от себя снимок.

— Он, конечно, доигрался до смерти, — равнодушно сказал Бодич.

— Видите там черное? — спросил я, помолчав.

Бодич заглянул в снимок, не касаясь его.

— В верхнем левом углу?

— Это его игрушечный пенис.

— Что? Дай мне посмотреть. — Мисси выхватила у меня снимок.

— Понятно.

Бодич едва заметно кивнул. Я задумался, когда ему в последний раз случалось удивляться на службе.

Мисси передала снимок Дэйву. Он взглянул на него, потом на нее. Оба кивнули. Дэйв вернул фотографию Бодичу.

— Если вы раздобудете приличный снимок этого парня, — сказал я, — попробуйте показать его Дэйву.

Бодич не стал увиливать.

— Если это был любитель, он, ручаюсь, не в первый раз терял груз.

— Зато в последний, — заметил я.

Бодич сделал заметку.

— Где-нибудь должен найтись тюремный снимок.

— Игрушечный пенис, — сказал Дэйв.

— Скандал, — сказала Мисси.

— Очаровательно, — сказал Бодич.

ПРИДОННАЯ ФАУНА

XXVII

Студию Джон Пленти переделал из старого гаража на Портреро-хилл, пристроив в задней трети его чердачок вроде антресолей.

Иногда он разрешал загнать машину прямо внутрь. Но его «форд-эксплорер» с приводом 4x4, размером с мою квартиру, обычно захапывал себе все место для парковки. Иной раз по ночам, подвыпив, Джон включал фары «эксплорера», направляя их на портрет очередной светской бродяжки, над которым работал. Он сидел в водительском кресле, подхлестывая свое художественное восприятие квартой виски и рок-н-роллом, включенным на полную мощность. Час или два он сидел, играя в гляделки со своей работой сквозь ветровое стекло, и ненавидел себя.

Джон писал светские портреты, и писал хорошо. Он запрашивал высокую цену, каждый раз немного повышая ее по сравнению с прошлым, и завел привычку ворчать, как мала эта компенсация за портреты, которые обходятся ему дороже, чем владельцу. И Дориан Грей помог миловидной модели отказаться спать с Джоном, чтобы темная сторона его артистической натуры не отразилась на портрете, на котором модель представала тогда похожей на покойницу, от которой на полном серьезе шарахались зрители.

Танатос, смерть как философская идея, смерть как образ жизни, живая смерть, становилась темой портрета, а модель — последней метафорой, каркасом для идеи. Талант Джона особенно ярко разгорался от этой неудовлетворенности, которую многие назвали бы яростью, и эти портреты расхваливали те, кто способен был оценить, чего он в них достиг. Большинство клиентов, разумеется, просто бесились, хотя и остались без рогов. Иной раз кто-нибудь приобретал полотно, только чтобы иметь право его уничтожить. Это раздувало шумиху, и цены на работы Джона взлетали вверх.

Беда была в том, что перед Джоном, представлявшим, казалось, само воплощение гения — пусть второстепенного — Ренессанса, продававшегося то папе, то Медичи, эти женщины устоять не могли. Пусть второстепенный, он так близок, как большинству из них и не снилось, к некой стихийной силе, к подлинному творческому стимулу. Многие из них сознавали это, и действовали единственным способом, каким умели: они с ним спали. Точные, подробные, нежные, полные изысканной тонкости портреты тех, кто уступил ему, и сводили Джона с ума. Алкоголь, поглощавшийся в огромных количествах, добавлял масла в огонь.

Были и некоторые психологические факторы. Например, его отец сделал карьеру в морской пехоте и презирал сына, ставшего художником. Джон, чувствительный мальчик, все детские годы слушал, как отец пилит мать за то, что та защищала, и тем более развивала, яркий талант их единственного сына. Когда добродушный местный портретист, случайно оказавшийся гомосексуалистом, взял Джона к себе под крыло, давая ему уроки и материалы, бесплатно или за особую цену, трещина в семейной жизни внезапно превратилась в раскол. Отец Джона, серьезно и неподдельно стыдившийся компании, с которой водился Джон, пришел к странной, но навязчивой идее, что мальчик, которого он растил как своего, не мог быть — и в действительности не был — его плотью и кровью.

Простейшим побочным эффектом всего этого стало стремление Джона посредством сурового и редко нарушаемого режима остаться в свои пятьдесят три года в такой же форме, в какой его отец был в двадцать, когда выпрыгивал с плавучего танка на остров Иво Джима, неся на себе пятьдесят пять фунтов выкладки. Впрочем, возраст и выпивка брали свое.

Клиентам Джона ни к чему была картина без рамы. Поэтому рама Кестрела входила в цену покупки. «Портрет. Джон Пленти» гласили выставочные этикетки, а ниже и мельче шло: «с лакировкой, рамой, доставкой и размещением». Рамы бывали и простого багета, и со сложной резьбой; цены, которые запрашивали Джон или его агенты, основывались на моей оценке и эстетическом вкусе Джона. Нас обоих это устраивало. Прежде всего, если им не приходило в голову явиться в мастерскую и проинспектировать все в натуре, я мог не иметь дела с клиентами Джона, которые в большинстве своем были утомительны, избалованны и однообразны. Мне эти черты представлялись нежелательными, а вот Джону нравилось с ними спорить и даже издеваться над ними. Мне не было дела до его хищных забав, а мое скромное финансовое положение не касалось его. Уже много лет, в промежутках между щедрыми чеками и бутылками изысканных вин, мы оставались в каком-то смысле друзьями.

Когда я пришел стучаться в проржавевший фасад студии Джона, давно стемнело, и он был уже изрядно пьян.

Он приветствовал меня невнятным ворчанием и явственным запашком ружейного пороха. Закрывая дверь, Джон махнул мне на пару стульев в углу студии, а сам отправился за стаканом и льдом. Между стульями на низком столике, рядом с ополовиненной бутылкой «Джемисон», лежала коробка патронов и длинноствольный автоматический пистолет 25-го калибра. Вокруг на столе и под ним валялись гильзы. Одна залетела даже в стакан с виски и тускло поблескивала под кубиками льда.

На дальнем конце студии подвешенная к потолку лампочка бросала направленный луч на портрет без рамы, висящий на высоте человеческого роста на стене. Я подошел посмотреть. Картина располагалась в добрых пятидесяти футах от стула, с которого стрелял в нее Джон. Если он поставил себе целью обвести пунктиром пробоин милое нарисованное личико, то работа была выполнена на треть и выполнена неплохо. На портрете была Рени Ноулс.

— Лед, — глухо сказал Джон. — Стакан.

Он был сильно пьян.

— Спасибо.

Я вернулся к столу и Джон подал мне выпивку. В стакане лежали два кубика льда, остальное — виски. Крепкий коктейль.

Он наполнил свой стакан, после чего бутылка опустела на три четверти, и упал на стул.

— В ближайшее время больше не получишь.

Немного виски выплеснулось из стакана на его свободную итальянскую рубаху и осталось незамеченным.

— Если мы не выберемся за новой.

— Я за рулем, — бодро сообщил я и уселся на стул.

Джон сделал длинный глоток, поставил стакан на стол и поднял пистолет. Не сказав ни слова, навел его на мишень и спустил курок. Раздался щелчок, по выстрела не было.

— Дрянь!

— Терпеть не могу, когда такое случается, — из вежливости поддержал я.

— Я как раз перезаряжал, — пояснил он, выщелкивая пустую обойму, — когда меня грубо прервали.

Он пальцем выталкивал патроны из пенопластовых гнезд и забивал в обойму.

— Что, заряженных нет? — равнодушно спросил я.

— Увы.

— Но ты бы мог их достать.

— Дэнни, — устало проговорил Джон, — достать можно все что угодно. Неужели ты до сих пор не замечал?

— Нет, — задумчиво отозвался я, — не замечал.

Он ладонью забил обойму на место, загнал патрон в ствол и послал пулю. Со шлакоблочной стены за портретом осыпалось немного пыли. Пустая гильза звякнула о бетонный пол.

— У тебя двадцать пятый? — спросил я. — Для стрельбы по мишеням?

— Да.

— Пристрелян хорошо?

Он выстрелил.

— Очень.

Он выстрелил еще и еще раз. После короткой паузы опустошил обойму — еще пять или шесть патронов, — все по портрету.

— Пойди, посмотри, — сказал он, прихлебывая виски.

— Мне плевать, — сказал я.

— Точно, — сказал он, — так и надо.

Я оглядел длинное помещение.

— Тебе тоже?

Он обдумал вопрос.

— Трудно рисовать то, чего больше нет.

Джон никогда не мог рисовать по представлению по той простой причине, что свой запас воображения он исчерпал во Вьетнаме — еще один побочный эффект конфликта с отцом. Так что модель должна была ему позировать, и сеансы затягивались надолго. Это только подогревало близость, которая неизбежно возникала между ним и его моделью.

— Ты уже писал Рени.

— Уже писал.

— Два или три раза.

— Верно.

— Ноулс заплатил за картины?

— За эту — нет.

— Она не закончена.

Джон поставил виски и выщелкнул пустую обойму.

— Нет, еще не закончена.

Я подумал.

— Почему бы не всадить ей пулю в лоб?

Он посмотрел на меня. Я посмотрел на него.

— И покончить с этим.

Его глаза угрожающе вспыхнули, но он овладел с собой, и взгляд снова стал тусклым.

— Я художник, а не мясник.

В этом был смысл. Он знал, о чем говорит. Это различие удерживало его на грани здравого рассудка.

Я ждал. Когда стало ясно, что ждать нечего, спросил:

— Значит, так?

Он возился с коробкой боеприпасов.

— Кто ее убил?

Он пальцем заталкивал патрон в пружинную обойму.

— Парень с пушкой.

— Парень?

Он пожал плечами.

— Расскажи мне о ней.

— Тебе какое дело?

— Ты разве не слышал? Возможно, это я ее убил. И хотел бы знать зачем?

Он резко рассмеялся.

— Рени Ноулс на тебя бы и не оглянулась.

— Почему бы и нет?

— Потому что у тебя нет того, что ей нужно — было нужно, — вот почему.

— Так просто?

— Так чертовски просто, Дэнни бой.

Он вставил обойму и перебросил мне пистолет.

— Заряжен и взведен.

Я поймал оружие и бросил обратно, даже не взглянув. Он поймал.

— Так чертовски просто.

— А ты где оказываешься?

— Впереди тебя, Дэнни.

— По дороге куда?

Он навел пистолет на портрет.

— А это, Дэнни, дьявольски хороший вопрос.

Он выстрелил.

— Но не тот вопрос.

Новый выстрел.

— Ты, как обычно, задаешь не тот вопрос, не в то время и не в том месте.

Он сделал еще два выстрела.

— А пока ты задаешь не те вопросы.

Выстрел.

— Не в то время…

Выстрел.

— …и не в том месте…

Выстрел.

— …людей убивают.

Он палил, пока не опустела обойма.

— Ничего себе, — сказал я в наступившей тишине. — Что подумают соседи?

Он уронил дымящийся пистолет на стол и выругался. Взял бутылку, отозвался:

— Соседи боятся меня до усрачки.

— Это не улучшает стиль, — заметил я, пока он наливал себе.

Он предложил мне бутылку. Я отказался. Он перевернул ее над своим стаканом. Серебристая капелька упала из горлышка и бутылка опустела.

— Чем была для тебя Рени, Джон, что ты так завелся?

Он поставил бутылку на стол.

— Она была совсем ребенок, Дэнни. Это ты наверняка заметил.

— И что с того? С каких пор ты заботишься о женщинах, которых писал? Прежде я от тебя слышал одни жалобы.

— Верно, — признал он, — с морфологической точки зрения все они — несовершенные копии Мэри.

Мэри была первой и единственной женой Джона, и эта пластинка проигрывалась не в первый раз. Я знал мотив наизусть.

Он махнул стаканом.

— Большой дом, большие машины, большие путешествия. Большая семья, большой бассейн, еще один большой дом, еще одно большое путешествие. Попробуй не спиться до смерти, живи стильно, не поднимай слишком большую волну, присматривай за счетом, не промотай его на фиг, постарайся высидеть яйцо в инкубаторе, не разыгрывай простака, никому не доверяй, не попадай в газеты.

Он смотрел на меня.

— Попробуй тут не спиться до смерти. Время, понимаешь ли, девать некуда. И делать нечего. Забота о деньгах занимает час-другой, не больше, даже если относиться к ним серьезно. Сколько можно играть в теннис? Сколько можно посетить заседаний Общества Кусто? Сколько можно мотаться на каяках у Борнео?

— На мой взгляд, — с намеком сказал я, — чтобы спиться до смерти, не надо иметь столько денег.

Он поднял стакан в мою честь и прикончил его одним глотком.

— Нет, но деньги помогают.

Поставив пустой стакан на стол, он взялся за пистолет.

— Самое милое и страшное тут, что после того, как выпивка свела тебя с ума или погубила почки, деньги не только выкупят тебя из сумасшедшего дома, но и купят новую почку, чтоб ты мог снова ее губить. При небольшом разумном вложении капитала, — он рассеянно хихикнул, — пить можно вечно.

Он передернул затвор, всухую щелкнул курком, снова передернул и снова щелкнул впустую.

— Ты ее полюбил.

Улыбка погасла.

— Кого? — спросил он неприятно надтреснутым голосом. — Мэри?

— Рени.

Прошла целая минута.

— Рени? — спросил он. — Рени?

Джон заглянул в пустой ствол пистолета.

— О, не знаю. Любовь вроде как…

Он не стал договаривать. Осторожно опустил пистолет на стол и провел пустой ладонью по лицу.

— Пожалуй, так.

Он разглядывал свою ладонь.

— Ты знаешь, что есть разновидность клещей, живущих исключительно в складках на лбу человека?

Он заглянул в мой стакан.

— У тебя осталась выпивка?

— Не говоря об этом, — сказал я, передавая ему стакан, — все было примерно, как ты сказал, верно?

Он заглянул в стакан и кивнул.

— Я получил семьдесят пять тысяч долларов за две картины, которые сумел продать. Ты делал для них рамы.

Я пожал плечами.

— Тогда я не знал, кто она такая. Просто очередная работа. Хотя хорошая работа, — добавил я слишком поспешно.

— Вот именно, просто очередная работа.

Он чуть ли не хохотал. Он наклонил кран стакана в сторону мишени.

— Я за это собирался написать еще три десятка, знаешь?

— Ты бы писал их все бесплатно?

Мои слова потрясли его, как разительное прозрение. Он привстал, потом снова опустился на стул.

— Я бы писал их все бесплатно.

— Почему?

Он поморщился.

— Все начиналось просто как очередная работа, ты сам сказал. Богатый тип желает получить портрет хорошенькой молодой жены и не торгуется. Столько-то авансом, столько-то по окончании.

Он пожал плечами.

— Раму хотел попроще.

— Пусть тебя это не огорчает.

— Парень, — сказал он, — ты хоть иногда думаешь о деньгах?

— Конечно.

— Тогда почему ты ничего не делаешь, чтобы их получить?

— Я работаю.

— Ага. Вот именно. Ты работаешь.

Я мог сказать что-нибудь вроде: если тебя так волнуют деньги, почему ты не остался с Мэри? Но я и так знал ответ.

— Долбаный буддист, — буркнул Джон.

— Так работа превратилась в контракт с мечтой?

— Да. Так и вышло. Она приходила сюда дважды в неделю, позировала. Потом два дня превратились в три, потом в четыре. Она стала приносить бутылку вина и какую-то еду. Я сказал ее старику — как его?

— Крамер Ноулс.

— Точно, Крамер. Так его звали. Я сказал Крамеру, что с работой кое-что не ладится, но беспокоиться не о чем. Ему это не будет стоить лишних денег, просто времени уйдет немного больше. Я предложил за ту же цену приложить наброски. Сказал, что результат окупит ожидание. Он взял наживку. Очень скоро Рени проводила здесь все время. Она даже перевела сюда звонки.

— Звонки? Какие звонки?

— Деловые. Она занималась разным мошенничеством.

— Так все-таки мошенничеством или делом?

Он рассмеялся:

— Какая разница? Покупай дешево, если уж вообще покупаешь; продавай дорого в любом случае. Вот вся суть. Больше всего она водилась с тем архитектором.

— Томми Вонгом?

— С ним самым. У них было много общих дел.

— Он отпирается.

Джон нахмурился:

— Да ну?

— Да ну.

— Ну, после того как ее убили, и все…

Я указал на дальнюю стену.

— Похоже, твои чувства это не притупило.

— Ну да… Она мне нравилась.

— А Вонгу?

— Не знаю. Никогда его не видел. Но что бы он ни говорил, они с ней занимались всякими мошенничествами.

— Почему ты говоришь: мошенничеством?

— Мошенничество, дело… — нетерпеливо сказал он, — все равно они на самом деле ничего не делали.

— Ты хочешь сказать, не работали, как ты?

— Да, — с горечью согласился он, — как я.

— Ладно. Итак?

— И ничего. Спустя какое-то время все стало очевидно. Мне показалось, я должен как-то возместить это мужу.

— И Рени так казалось?

— Рени было все равно.

— С каких пор ты заботишься о мужьях?

Джон поерзал на стуле.

— Эй, Джон, ты же не чувствовал себя виноватым?..

Я нахмурился.

— Или чувствовал?

— Виноватым — не то слово. Мне хотелось… хотелось показать кому-то, всем и каждому — как бы это объяснить? Что я плачу свою долю. Что я честно расплачиваюсь честной работой?.. Нет. Мне хотелось написать портрет, на котором видны были бы мои чувства к Рени. Настоящие. Видно было бы, что дело не в деньгах. Не во лжи и обмане. Что это… — Он запнулся. — Друг, — сказал он наконец, — я здорово влип.

Стало быть, нас таких двое.

— И ты пошел к мужу?..

— Картина была готова. Я показал ему, и ему понравилось. Тогда я предложил ему сделку. Крамер, сказал я, картина хорошая. Но, простите, что я так говорю, в вашей жене есть что-то, что меня заинтриговало. С эстетической точки зрения, разумеется. Как насчет повторения? Я срежу цену вдвое. Я пойду еще дальше. Если картина вам не понравится, я оставлю ее себе, и вы не будете должны мне ни цента.

— Он снова взял наживку?

— С ходу. Сделка пришлась ему по вкусу. Герли Ренквист вечно нашептывала ему в ухо, какое хорошее вложение капитала — мои картины. И покупать за полцены в его стиле.

— У меня еще вопрос: ты тогда ничего не заподозрил?

Он глянул на меня и отвел глаза:

— Тогда — нет.

— Хорошо было?

— Хорошо? — он кивнул. — Жарко было, Дэнни. Я рядом с ней становился мальчишкой. Чувствовал, что на все способен. Я даже заговаривал о том, чтобы бросить эти игры с портретами, убраться из города, поселиться где-нибудь в горах, заняться настоящей живописью…

Он безрадостно рассмеялся.

— Настоящей живописью…

— Это если бы она все бросила и уехала с тобой, как я понимаю?

— Ну да. Не мог без Рени. Не мог без своей милой музы. Это было бы совсем не то… без моей милой музы.

Вспомнив Уэса, ковбоя Рени, я сказал:

— Она рассмеялась тебе в лицо. Нет?

— Нет, — вздохнул он, — она тянула время.

— Ага… Зачем?

Джон покачал головой.

— Возможно, это был мой проигрыш в сделке. Я так и не узнал. Наверняка, во всяком случае.

— Что произошло?

— Мы занялись дополнительным портретом — который, кстати, оказался хорошей картиной. Беда в том, что я написал его за две недели. Две недели! Никогда я такого не делал. Хотя вышло неплохо. Я писал, даже когда ее не было. Все эта чушь, которой я обычно прикрываюсь, вылетела в окно.

— Насчет распорядка работы? И подходящего освещения?

— Да. Все эти разговоры, что стул или кушетка должны быть задрапированы именно в тон освещению и что я работаю с 11:30 до двух, а зимой даже меньше, и только при северном свете — все это. Я раздобыл осветитель с регулятором температуры и писал, и писал… Картина стояла у меня перед глазами, парень. Я мог рассматривать ее в любой момент. Это было потрясающе. Знаешь, Дэнни?

Он выпрямился на стуле.

— Если бы она уехала со мной в горы… — Он замолчал.

Я только смотрел на него.

Джон снова откинулся на спинку стула. Через минуту он стал постукивать пальцами по краю стакана.

— Что еще?

Он двигал шеей взад-вперед, словно разминая усталый позвоночник.

— Я даже не показывал ее мужу. Поставил у стены, напротив своей кровати.

Он кивнул на антресоли.

— Была она со мной или нет, я каждый вечер видел ее портрет, прежде чем уснуть, и утром, просыпаясь. Это было мое любимое полотно. Таких картин я прежде не писал. Я тут ж заставил Рени позировать для следующего.

Он кивнул на дальнюю стену.

— Для этого. Не помню даже, говорил ли я ей, как доволен. Хотя, конечно, говорил. Наверняка я повторял это снова и снова.

Он выловил из стакана кусочек льда и расколол его зубами.

— Как сейчас.

— А что тем временем затевала Рени?

Он махнул рукой.

— Черт, Рени садилась позировать с телефонной трубкой в руке. Голая, даже замерзая, держала позу, но не выпускала и телефон. Я зарисовал ее с телефоном. Жуть. Она смеялась, когда я показал ей набросок. Я тоже смеялся. Пожалуй, я совершенно не обращал внимания, чем она занимается. Никакого. Сука.

— Тем и кончилось?

Он заглянул в пустой стакан.

— Она попросту перестала приходить. К тому времени я показал Ноулсу второй портрет, и он его зацапал. Он был на выставке в ту ночь, когда ее…

— Не похоже на тебя, Джон.

— Что на меня не похоже?

— Ты наконец создал что-то вечное и продал, да еще за полцены?

— Верно, Дэнни. Я был не в себе. Я бы что угодно сделал для Рени. Но мне вдруг стало все равно. Мне казалось, я чем-то обязан этому типу. Черт, я бы и в нормальном состоянии был ему благодарен, что он позволил мне столько месяцев валять свою жену. А новый я хотел избавиться к черту от этого портрета, вместе со всем, что мне о ней напоминало. Кажется, самое малое, что я мог сделать, — это отдать ему обещанную работу. Может, Ноулс и деревенщина, но он только взглянул на портрет и проворно полез за чековой книжкой…

Он остановился. Пьяный или трезвый, Джон держал себя в узде касательно вьетнамских ассоциаций. Он никогда их не использовал.

— Но не скорей, чем Рени от тебя ушла.

— Это точно, — сказал он. — Еще вчера она практически жила здесь. Натягивала чистые одежки из химчистки, разговаривая по телефону с этим Вонгом. А потом раз — и я не могу ее найти. Сотовый телефон отключен. Я сжег ее проклятые тряпки и пустил наброски на растопку.

Он мотнул головой в сторону выхода.

— Прямо там, на улице.

Он кивнул на простреленный портрет.

— Оставил только эту последнюю картину.

— Почему?

Он не ответил.

— Ты ее с тех пор видел?

Он покачал головой.

— Последний раз был последним. Ты там тоже был.

— На твоей презентации. Ты с ней говорил.

— Она была пьяна. И я тоже.

— Она сказала что-нибудь запомнившееся?

— Не много. Я не знал, чего ждать, и, что бы она ни сказала, не был уверен, что смогу это перенести. В тот момент меня здорово встряхнуло. Никогда не видел ее такой пьяной. Мне показалось, ей нужна помощь. И думаю, она готова была попросить меня помочь. Конечно, мне не было интереса ей помогать. Один раз укушен, второй — мазохист, верно? Я уже знал ее — лучше некуда. Как только она меня бросила без объяснений, на середине работы над картиной, у меня шоры упали с глаз, да и пора было, черт возьми. Я увидел все, что она говорила и делала, в другом свете, Дэнни. Это все было… Но дело обернулось забавным образом. В ту ночь, ты помнишь, было полно народу, и надо было заниматься бизнесом. Я вроде как договорился с собой, что отвечу «нет», что бы она ни говорила. Но не могу отрицать, меня к ней тянуло. Я вообразил, что пока она станет проверять, может ли по-прежнему вертеть мною, я смогу выведать, что у нее на уме. Я твердил себе, что если она вздумает попытаться, я разберусь с ней, прежде чем отказать. Как-нибудь выжму из нее. Я не отказался бы от маленькой мести после того, через что она заставила меня пройти. Но она едва принялась за меня, как кто-то или что-то заставило ее передумать. Сомнение отразилось у нее на лице. Я знал ее достаточно хорошо, чтобы его уловить.

— Что заставило ее передумать? Кто-то, кого она увидела в галерее? Чего она хотела?

— Не знаю. Мы в ту минуту погрузились в разговор, остались наедине среди толпы, так сказать. И не думаю, что дело было в чьем-то присутствии, хотя могло быть и так. И не думаю, чтобы она пыталась преодолеть свою привычку использовать мужчин, или в какой-нибудь подобной романтике. И что она стала меня опасаться, тоже не думаю.

— Так в чем же дело?

Он осторожно вздохнул.

— По-моему, Рени понимала, что впуталась в дело не по своим силам. И, думаю, знала, что для того, кого она в это дело втянет, оно тоже окажется не по силам.

— Все равно кого?

— Все равно кого.

Я вспомнил креола с его подручными.

— Ты мог бы ее защитить. Физически, я хочу сказать.

Он покачал головой.

— Я не успел понять, к чему она ведет, как Рени свернула разговор.

— Ты, в сущности, и не хотел знать, что происходит.

— Верно.

— Но в определенных обстоятельствах, может, и попытался бы ей помочь?

— Может быть.

— Что если бы ее жизни грозила опасность, без объяснений?

Он кивнул.

— Я попытался бы ей помочь без объяснений.

— Можно ли сделать вывод, — осторожно предположил я, — что Рени, отказавшись от твоей помощи, возможно, спасла тебе жизнь?

— Именно так, — сказал он, не глядя на меня и продолжая задумчиво кивать, — и потеряла свою.

Я не стал высказывать мысль, что, хотя Джон, вероятно с готовностью спас бы жизнь Рени или даже отдал за нее свою жизнь, он предпочел бы умереть вместе с ней.

Он перестал кивать и поднял глаза, но не на меня. Его взгляд скользнул по полу студии к дальней стене, поднялся сквозь нерастаявшие струйки порохового дыма к пробитому пулями незаконченному портрету Рени Ноулс. Многочисленные пробоины доказывали, что Джону давно уже не удается задача очертить ее лицо.

— Дэнни; — тихо сказал он, — ты не подвезешь меня к винному магазину?

XXVIII

Джон получил свой виски. Я высадил его у студии и поехал через город на север, пока не оказался на берегу. Оттуда я свернул к западу, мимо Форта Мэйсон и Газовой бухты, мимо конторы начальника порта и яхтклуба Сан-Франциско, мимо Крисси Филд к въезду на мыс Форт. Ворота, перекрывавшие дорогу вдоль волнолома, были заперты. Надпись гласила: «Стоянка закрыта от заката до восхода». Ну что ж, не могли же власти предвидеть неожиданных ночных прозрений.

Или для властей невыносима мысль, что граждане часок погуляют по берегу, созерцая звезды? Смотреть, впрочем, особенно не на что. Орион, Бетельгейзе, Телец, Полярная, Медведицы и Млечный Путь, иной раз комета, раз в год метеоритный дождь Персеид, черные дыры, которых увидеть нельзя, но хочется верить, что они там, и всегда хватает спутников, чтобы напомнить астроному-любителю о необходимости избавиться от акций телекоммуникационной связи, как только он вернется домой.

Все идет к тому, что все пути спрямляются, кроме тех, что остаются в твоем мозгу, и которые, как тебе непременно объяснят, ведут прямиком к социопатии. Или так, или остается всего один, Большой Окольный Путь, по которому ты можешь гнать всю жизнь, который не дает тебе жить, — и результат получается тот же самый. Алкогольные испарения в твоем мозгу? Дыши глубже. Спутники в глазах? Закрой их. Наслаждайся звуком туманной сирены в свежем соленом воздухе. Не это ли называют когнитивным диссонансом?

Перепрыгнув забор, я вдоль ограды из старых якорных цепей пошел по волнолому с железными кольцами, походившими от разъевшей их ржавчины на окаменевшее дерево.

Было заполночь. Если верить объявлению, четверть мили Морского проезда принадлежали только мне. Мигал маяк Алькатраса. Движение по мосту Золотые Ворота в далекой вышине почти прекратилось; вопреки гулу сирены, только тонкие щупальца тумана плавали на фоне ртутной охры огоньков наверху. В темноте под ними монотонно и неумолимо рвались сквозь Ворота тонна за тонной беспокойной, взбаламученной соленой воды: свинцовой, божественной, вспыхивающей бриллиантами.

Чтобы прорваться сквозь узкий проход, вся вода, двигавшаяся на просторе водяной оболочки планеты, вынуждена увеличить скорость. Но именно в теснине этого Золотого Автопровода воды Тихого океана встречаются с пресными потоками рек Сан-Хоакин и Сакраменто. Столкновение этих и других сил образует стремнину, в которой прибой часто становится громадным.

Так было и этой ночью. Прибой грохотал. Фосфоресценция волн, высота волн, брызги волн, гребни волн — все стало мощным.

Тяжелые гребни, взрываясь от удара о волнолом, выбрасывали на высоту человеческого роста соленые брызги, заливавшие обе полосы Морского проезда. В этом и крылась истинная причина закрытия дороги. Администрации стоянки нет никакого дела до ваших прозрений. Она отвечает за вращение бюрократических колесиков, а не задушевное здоровье — чего нет, того нет.

Я мало знаю вещей на этой земле, которые заставляют человека забыть о своих тревогах так быстро, как вид и шум Тихого океана. Но на этот раз лекарство не помогало.

Я многое услышал за последние две недели о Рени Ноулс. Хотя она даже после смерти продолжала вызывать все новые романтические всплески в душе Джона Пленти, но, кажется и он, вместе со всеми прочими, пытался поставить меня перед фактом, что Рени Ноулс была из тех, кому нельзя доверять, кого нельзя даже любить, что в ней огромное честолюбие питалось почти полным отсутствием таланта. Хотя даже человечность можно рассматривать как фишку в лотерее талантов, может ли хоть какая-то человечность прорастать исключительно из жадности?

Была эта моральная позиция наивностью? Или простым ухищрением? Я не знал наверняка. Если теоретически стоять в стороне, когда побеждает мерзость, представляется трудным, то на практике это может оказаться опасным. И ухищрения, достойные Бартлеби[17], могут подвергнуться трудной проверке. Годы Вьетнама дают тому отличный пример. Я был не то чтобы совершенно безразличен к войне, по, безусловно, вел себя подобно Бартлеби по отношению к поддерживающим войну политикам и в результате неожиданно для себя и вправду оказался призван в армию. И не просто стал свидетелем разгрома, самого полного со времен первых месяцев Первой мировой, но и получил отличную возможность самому в нем погибнуть.

А теперь я запутался в синекдохе микроклимата мира Рени Ноулс, если мне позволено ввести подобную категорию прямо здесь, на берегу. Мир с мерзкой экологией, населенный почти исключительно людьми, с которыми мне не хотелось бы иметь ничего общего. Но становится все яснее, что если я не признаю, что оказался во что-то втянутым с той минуты, когда встретил эту женщину, то меня сомнет так же непреложно, как если б я вздумал пересекать автостраду, притворяясь, что на ней вовсе нет движения.

Камень скатился с темного обрыва за моей стеной и прокатился через дорогу.

Быть может, прогулка по пустынному, отгороженному забором берегу в час утра была не такой уж замечательной идеей. Я развернулся и внимательно всмотрелся в темноту, повернувшись спиной к прибою. Если зло подкрадется на водных лыжах, так тому и быть.

Но вокруг никого не было. Правда, за шумом прибоя я не услышал ничего, кроме шептавшихся на ветру кипарисов. Прислушавшись, я, кажется, понял из их сплетен, что мы с ними одни на этом берегу, потому что остальные жители Сан-Франциско слишком заняты охотой за «Сиракузским кодексом».

Не успел я сформулировать сию утешительную мысль, как ощутил движение в нескольких ярдах дальше по волнолому и боковым зрением поймал движущуюся тень.

Я упал на асфальт. Жесткий.

Тень медленно проплыла над-головой, взмыла вверх и снова опустилась на столб в тридцати ярдах от меня.

Цапля.

Добрая птица, говаривал мой отец.

Я встал и стряхнул с себя соленые крошки. Лучше оцарапаться об асфальт, чем подорваться на осколочной гранате, но про себя мне пришлось признать, что ситуация, какова бы она ни была, начинает действовать мне на нервы. Обычно я не подпрыгиваю при виде цапли.

Проверяя, не потерял ли свои ключи, я вспомнил о ее ключах.

На первый взгляд это представлялось слишком очевидным. Но основная директива была: все, что казалось естественным в ту ночь в галерее Ренквист, все — заслуживает подозрений.

Разговор о самоубийстве, опьянение, ласки, поцелуи, слишком краткие часы в кабине грузовичка — забудь о них. Хорошо. Во всяком случае, все это лишнее. Нужно быть проще, выйти на подлинно простую, но существенную деталь. От нее можно переходить к более сложным теориям. Неохотно, как любой пьяный, вынужденный смущенно признать, что он слишком пьян, чтобы вести машину, Рени отдала ключи Ренквисту.

Но что если Рени в самом деле не хотела отдавать Джеральду ключи от своей машины?

Что если тому были другие причины, кроме опьянения?

И, если подумать, так ли сильно она была пьяна? Может быть, и опьянение было обманом?

Предположим, речь шла о деле жизни и смерти — что надо было не просто удержать ее от пьяного вождения, но вообще не допускать к машине.

Что если Джеральд об этом знал? Неужели Рени и Джеральд убиты из-за этих ключей? Или несмотря на них?

В любом случае, ключи теперь у Бодича. А где машина?

События той ночи, когда погибла Рени, этот вопрос осветил по-новому. Одна мысль, что за передачей ключей стояло что-то, кроме обычной любезности, изменила мой взгляд на множество других мелочей. Например, я знал, что она подумывала заручиться помощью Джона Пленти, прежде чем спустить его с крючка — во всяком случае, как ему это виделось, — и прежде чем позволить себе напиться так — или притвориться настолько пьяной, — что стало невозможным принимать сколько-нибудь разумные решения… В этом свете стало казаться, что у Рени были более веские причины прийти на презентацию выставки, чем простое желание еще раз повидать пару «ню», предоставленных ее мужем и написанных бывшим любовником, которые обычно и так висели у нее в доме, и повидать бывшего любовника, с которым не виделась со времени разрыва.

Я сидел на мокрой якорной цепи и обдумывал все это.

В пятидесяти ярдах к западу большой вал взметнул обильный фонтан пены и откатился назад.

Цапля с криком сорвалась с опоры и скользнула обратно в ту сторону, откуда прилетела.

Я направился обратно к грузовику.

К двум часам ночи я проезжал стоянку позади галереи Ренквист. Среди параллельных рядов пустых участков остались три-четыре машины, разбросанные вокруг клумбы с геранью, разбитой посреди площадки. Как ни странно для демографии этого района, среди них не было ни одного «БМВ».

Ладно. Я просто проверил.

Джеральда нашли на Свечном мысу — в самой дальней точке, какую можно найти от Штайнер и Гринвич, не покидая города. Но там не было ни следа «БМВ» Рени. Ключи были в руках Бодича с утра убийства Рени.

Мог кто-то убить Джеральда за ключи, которых у него не было?

Или его убили за машину, которую он не мог найти?

Я повернул к югу по Штайнер к Юнион.

Если бы копы нашли «бумер», он бы теперь отдыхал в сборном гараже на углу Одиннадцатой и Мишшен. И за ним бы: присматривала немецкая овчарка. Кларенс Инг уже вычистил бы его от лобковых волосков и оторванных пуговиц рубашки. И Бодич, конечно, рассказал бы мне об этом.

Я свернул на восток по Юнион, проехал квартал и повернул на юг по Филлмор.

Полиция нашла мой телефонный номер в руке Рени и немедленно вышла на меня. На следующее утро они допрашивали Джеральда Ренквиста и, между прочим, спросили о ключах Рени. Джеральд их сразу же отдал. А почему бы и нет? Если на то пошло, что ему еще оставалось? Но вопрос не в том. Вопрос: что он уже успел сделать до того? Или, может быть, еще более важный вопрос — чего он не сделал?

Могло ли случиться, что он не сделал того, что должен был сделать, потому что ему не хватило времени? Если так, не потому ли это, что Рени опередила его?

Что если: (а) передача ключей была задумана как уловка? Что если (б) Джеральд так или иначе должен был получить ключи, потому что (в) он должен был что-то сделать с машиной, но (г) не смог найти машину, потому что (д) Рени солгала, говоря, где она оставлена, так что (е) Джеральд не смог выполнить задания, (ж) за что был убит, (з) как и Рени.

Значит, Джеральд вовсе не лгал, когда говорил Бодичу, что не знает, где машина. Однако ему потребовалась немалая выдержка, чтобы не показать, как он испуган.

Джеральд с самого начала намеревался получить ключи, независимо от того, устраивало ли это Рени. Впрочем, чем больше я размышлял, тем вероятнее казалось, что передача ключей, даже если Рени сопротивлялась этой идее, была запланирована заранее.

Может быть, Джеральд действовал от имени другой стороны?

Вот теперь ты начинаешь соображать, Дэнни.

Проехав перекресток с Филберт, на полпути к Гринвич я оказался у поворота на Пиксли, южную границу стоянки. Свернув, я проехал по ней мимо стоянки галереи до тупика в дальнем конце. Ничего.

Развернувшись на 180 градусов, я вернулся по Пиксли назад, повторив проверку. Улица уходила еще на два квартала за Филлмор, и я проехал по ней до конца. Опять ничего. Ничего — это не считая по меньшей мере восьми «БМВ», что, несомненно, более точно отражало демографию района; и ничего, учитывая, что я мог потратить сколько угодно времени, убеждаясь, что ни один из этих «бумеров» не тот, который мне нужен. Когда мыслями заправляет паранойя, они упираются во что-то и гудят, как старый радиоприемник. Ведомый ими, я совершил объезд района, оставляя галерею Ренквист в центре. Я проехал по Пиксли обратно к галерее, свернул направо по Штайнер, заехал на квартал дальше Юнион к Гринвич, свернул обратно по Филлмор к Филберт, проехал направо мимо Штайнер к Пирс и направился через Юнион к Грин, где свернул налево.

Я нисколько не привлекал внимания: всякий бы принял меня за несчастного недавнего обитателя района, обалдевшего от сидения за компьютером до поздней ночи и абсолютно неспособного найти место для парковки. Видимость — это все.

Сорок пять минут спустя я ехал по Лагуне в трех кварталах восточнее Филлмор и проезжал поворот к Гаррис-плейс.

На карте Гаррис выглядит как тупиковое продолжение Пиксли на восток. Пиксли закапчивается на западной стороне Вебстер-стрит и не пересекает Лагуну. В одном квартале на восток, на противоположной стороне Лагуны, имеется проезд на полквартала под названием Гаррис-плейс.

И здесь, на северной стороне, в трех припаркованных машинах от Лагуны, между въездами в два гаража, на совершенно законном месте для стоянки я увидел новенький, с иголочки «БМВ» с тонированными стеклами.

Точно посередине заднего бампера виднелась треугольная голубая наклейка с черными буквами.

«Когда я в тебя врежусь, взгляни на меня».

Может быть, его оставила здесь Рени. А может, и не она.

Может быть, его оставил здесь Джеральд. А может, и не он.

Джеральд и Рени мертвы.

Никто, кроме меня, не знал, где машина.

XXIX

Просто чтобы напомнить себе, что я не какой-нибудь бездомный, я запарковался параллельно проезду прямо перед «бумером», смазав по его переднему бамперу задним бампером пикапа. «БМВ» возопил о насилии.

У этого сорта автомобилей клаксоны не менее визгливые, чем v какого-нибудь «мерседеса». Они орут, словно им проводят операцию на позвоночнике электропилой без наркоза. Фары «бумера» мигали в такт завываниям, как будто татуировочная машинка в тюремной колонии выкалывала на его лакированной коже не тот грех. Совершенно излишняя чувствительность. Я всего-то хотел его взломать. Какой-нибудь вор мог бы и возмутиться.

Сколько бы не разорялся «БМВ», окрестные жители страдают некрозом слухового нерва. Не говоря уж о том, что любой из когорты бумерщиков, потревоженный таким образом, заткнет ухо подушкой и будет дожидаться, пока шум затихнет. Никто не станет вызывать полицию. Местный девиз: «Все ни за кого и никто за всех».

Не говоря уж о том, что мне было бы страшно неловко оказаться единственным в истории человеком, пойманном на взломе машины только потому, что сработала сигнализация.

Я завел свой грузовичок и задним ходом выбрался из тупика на угол Лагуны. Здесь я стал ждать и думать.

Через шестьдесят секунд «БМВ» прекратил истерику и вернулся в состояние торжественного покоя.

Неподалеку, на Ломбард-стрит, есть работающая всю ночь пышечная. Покупаешь коробку пышек и термос, а паршивый кофе тебе наливают в термос бесплатно. Вы по праву можете спросить, зачем кому-то понадобится травить себя чашкой поганого пойла в Сан-Франциско — в городе, молекулярное строение которого включает по кофейне «эспрессо» на каждые сорок ангстрем, где поят кофе таким крепким, что потребителя передергивает от каждой капли напитка — не говоря уже о том, чтобы дать волю тиграм бессонницы. Ответ прост: поскольку они могут себе позволить брать за чашку своего ракетного топлива по три, а то и по четыре доллара, им не приходится работать по ночам. Между тем как тот, кто продает пышки с шоколадной глазурью по дюжине за доллар, должен работать двадцать четыре часа в сутки. Это закон. Это движущая сила капитализма.

Через сорок пять минут я снова остановился перед студией Джона Пленти. Было уже пять утра, но рассветом еще и не пахло.

Две больших бутылки виски — солидная доза, так что я приготовился громко барабанить в дверь, чтобы привлечь внимание Джона. Но от первого же удара дверь широко распахнулась.

Она была не заперта. И даже не закрыта.

Только петли скрипнули.

Я решил, что Джон встряхнулся от меланхолии и собрался с силами, чтобы пригласить одну из многочисленных подружек вместе разгонять тоску и, оставив для нее открытую дверь, сам, чтобы протрезветь, устроил себе инъекцию камфары и ванну со льдом. Просто, правда?

Нет.

Здесь случилась хорошая драка. А после драки — тщательный обыск. Со значительными разрушениями. Трудно было определить, чего лишился Джон после обыска, зато чего он лишился в бою, было очевидно.

Он лежал там, где пал, наполовину сполз на пол со стула, на котором я видел его в последний раз. Кровь на костяшках пальцев влажно блестела в смутном свете. Вместе с клоком волос, зажатых у него в левом кулаке, она должна была обеспечить Кларенса Инга работой.

Джон Пленти был из тех парней, которые сами захотели драться во Вьетнаме. Подобно многим мальчишкам во все времена, он считал, что из него получится хороший вояка. Он записался добровольцем в морскую пехоту, потому что в ней служил его папаша. Потом он добровольно вызывался на рискованные задания и какое-то время специализировался в дальней разведке. Он устраивал взрывы, убивал людей, видел, как люди умирают. Политика Джона не касалась. Он считал своим долгом то, что называло долгом начальство. Он делал все, что мог, а мог он немало.

Где-то на втором сроке что-то изменилось. Можно сказать, известия стали просачиваться из Штатов, где антивоенные протесты попали в программы новостей. Ребята, возвращаясь из отпуска, стали обсуждать с приятелями, что хорошо бы вернуться куда угодно, лишь бы не домой. Выпивка и героин появились в местах, которые едва ли кто-нибудь счел бы подходящими — например, в стрелковых ячейках на периметре. Людям стало наплевать, что станется с ними и с теми, кто рядом.

Джон стал много времени тратить на зарисовки. Быстрые лаконичные наброски друзей, местных крестьян, сгоревших танков, разрушенных здании, но больше всего — людей. Детей и женщин, стариков, солдат и штатских. Он рисовал много портретов пленных. Услышав, что кто-то, кого он рисовал, убит, он перелистывал назад блокнот и ставил вторую дату рядом с первой, добавляя к ней крестик. Сначала крестики были очень простые, всего лишь две черточки. Ко времени окончания его срока они стали более сложными: мальтийские кресты, преувеличенно угловатые, какие он видел в детстве в комиксах на изображениях «Штука» и «Фоккервульфов»; кельтские кресты в круге, старательно заштрихованные так, словно они высечены на древних камнях.

Как-то раз Джон рисовал пехотинца, которого уговорил попозировать. Рисовать модель не в движении, а позирующей было для него еще внове. Паренек собирался послать портрет родным. Они сделали несколько попыток, но Джон никак не мог добиться, чего хотел. Паренек не прочь был сидеть в джунглях по часу в день, потому что, какого черта, он все равно был мертвецки пьян. В их части искусство Джона уже получило известность. Его рисунки украшали солдатскую столовую, и ему не приходилось платить там за пиво. Несколько зарисовок он опубликовал в «Старс энд страйпс»…[18]

Они уже подобрали позу и получили набросок, который понравился обоим. Еще один сеанс, и работа закончена. В сущности, как рассказывал мне совершенно пьяный Джон, портретная часть была готова. Он старался теперь поточнее изобразить листву на заднем плане и так увлекся, что не услышал падения снаряда. А снаряд упал и испарил предмет его рисунка. Попросту стер мальчишку. Прямое попадание.

Джона взрывная волна только приподняла и опустила обратно в нескольких ярдах дальше, контуженного и временно оглохшего. Из ушей текла кровь, он потерял ориентацию, форма немного порвалась, обморок, а в общем он остался цел и невредим.

Ко времени, когда его эвакуировали в тыловой госпиталь, Джон пришел в сознание и рисовал. Кто-то положил блокнот с зарисовками вместе с остальным его имуществом. Однако он оставил в покое портрет и растительность на заднем плане и сосредоточился на кресте.

Когда его отмыли, очевидных повреждений не обнаружилось. Всем известно было, кто он такой, так что ему не пришлось поднимать большого шума, чтобы оставить при себе блокнот. Попав в число не нуждающихся в неотложной медицинской помощи, Джон бродил по госпиталю, расспрашивая, не знает ли кто, какое сегодня число. Почти все знали и говорили ему, но он никак не мог заставить себя написать дату рядом с крестом. Как только уголек касался бумаги, наступал мозговой блок. Он ничего не помнил. Придя в себя, он понимал только, что пора написать вторую дату на кресте того паренька. Так что он добавлял к кресту несколько штрихов и спрашивал очередного встречного, какое сегодня число, и все начиналось сначала.

Через пару недель он угомонился. Ему давали транквилизаторы и подержали какое-то время в психиатрическом отделении, но буйствовать он начал, только когда пришли ему сообщать, что пора возвращаться на передовую. Тогда он попытался убить посланца. Лейтенант-новичок послал другого новичка повторить сообщение. Остальные оказались умнее. Так что в Файетвилльской военной тюрьме Джон настолько хорошо научился красить, что смог перейти на портреты маслом, и там же он постиг слесарное ремесло, так что умел вскрыть любую машину — например, «БМВ».

Много мне теперь с того было проку.

Он получил не меньше, чем выдал, — больше, сказал бы я, учитывая, что убитым оказался он. На лице и черепе осталось множество ссадин. Рубашка превратилась в лохмотья, один ботинок пропал, левая нога была прострелена, но убила его пуля в грудь. Баллистическая экспертиза покажет, была ли это та же пуля, что пробила ладонь правой руки.

— Сколько же у нас уже набралось? Рени, Торговец Машинами, Джеральд Ренквист — это три. Джон Пленти стал четвертым.

А я даже не был уверен, за что.

А если добавить двух телевизионщиков? И неопознанного типа из Си-Клифа? Это уже семь.

А я все еще не знал, за что.

Я стоял, глядя на тело Джона, и думал: мне бы надо развернуться и пойти отыскать этого креольского сукина сына. Его и его подручного, любителя пострелять. Конечно, не было доказательств, что это они: просто никакие подонки, кроме них, в меня в последнее время не стреляли. Это и еще разгром, который устроили в студии. Пришлось потрудиться, чтобы так все перевернуть. Он был жестоко избит и неумело убит. Экстази и тот креол подходили на роль подозреваемых. Я вблизи рассмотрел их тупость и неуклюжесть.

Однако я не совсем доверял этому выводу. Те парни никак не годились в профессионалы. К тому же оставался вопрос об их заказчике. Тот, кто нанимал халтурщиков-костоломов, но не возражал против серьезных увечий. Эти были не более чем дешевыми головорезами и никуда не годились против некоторых из людей, с которыми их посылали управиться. Убийство — дело хлопотное. Оно привлекает внимание. Для таких деликатных дел профессионал нанимает умелых профессионалов. Кто же послал шутов на работу для диверсанта?

Такой же шут?

Всего двумя часами раньше — и Джон был бы со мной. Вместе мы с Джоном точно справились бы с креолом и Экстази, сколько бы пушек у тех не было: похоже на то, что Джон, даже пьяный, едва не отбился и сам.

Может, они дожидались, пока я уеду?

Стул, на котором он сидел, был перевернут, и стол рядом с ним тоже. Пол засыпали стреляные патроны. Блестела лужица пролитого виски. Они вломились к нему или попытались — хотя трудно сказать, потому что разгром захватил всю студню, что-то около тысячи пятисот квадратных метров. Похоже, они застали его почти вырубившимся, на стуле, спиной к входной двери — которую он, возможно, даже не потрудился запереть.

И все же инстинкт, который сохранял ему жизнь большую часть двух сроков службы, предупредил его и теперь, мертвецки пьяного, отделенного от джунглей тремя десятилетиями мирной жизни. Я несколько раз наступил на осколки бутылки из-под виски. Ее горлышко обнаружилось у ножки большого мольберта. Я подцепил ее ручкой кисти и поднял. Острые осколки в один-два дюйма длиной торчали, как струнки стекла. Их края потемнели от крови.

В безмолвии теней, отбрасываемых светом на чердачке, я представлял себе развитие событий. В страхе и ярости, вынужденный снова сражаться после долгих лет, когда приходилось сдерживать себя, и, если правда когда-нибудь станет известна, немало наслаждаясь схваткой, Джон Пленти, ведомый одним инстинктом, оказался серьезным противником, убивавшим направо и налево. Обычный враг не смог бы противостоять ему в одиночку. Гораздо вероятнее, что их было двое, а может, и трое или четверо. Он дремал в кресле, наверно с бутылкой в руке. Он метнул бутылку, еще вставая, разворачиваясь в броске, и она, набрав основательную скорость, ударилась — о голову? или о плечо? о пистолет? — и разбилась.

Но это был еще не конец. Джо, прежде чем упасть, нашел применение и отбитому горлышку. Его умелое обращение с бутылкой вынудило пришельцев защищаться. На ком-то этой ночью остался кружок диаметром два дюйма, оставленный бутылкой, вошедшей в плоть, как ключ в смертный замок. Вместе с кровью на осколках стекла виднелись клочья мяса. Того, кто останется жив после такой раны, определенно хранит судьба. Здесь было чем заняться хорошему судебному медэксперту вроде Кларенса Инга. Кларенс воспроизведет сцену с замечательной точностью. Кларенсу в последнее время хватает работы.

Крик, верно, был страшный. Джон, если расслышал его в адреналиновом бешенстве, должен был узнать в нем свой успех. И драка, должно быть, стала еще более жестокой.

Но убийство Джона не входило в их планы, и в этом смысле он победил в сражении. Может быть, они опять убили, не добившись желаемого. Без сомнения, быстрая реакция Джона поторопила его смерть. Можно было надеяться, что его инстинкты сильно отяготили положение креола. Быть может, сознание этого и вызвало улыбку, застывшую на лице Джона. Может быть, сдаваясь смерти, он сознавал, что по меньшей мере один из врагов тяжело ранен.

Большой мольберт, стоявший слева от места, где сидели мы с Джоном, остался стоять, хотя его развернуло на треножнике.

На полу рядом с ним я нашел обойму, полную патронов двадцать пятого калибра. Подняв перевернутый стул, нашел коробку из-под патронов, смятую и пустую. Гильзы, смятые тюбики с краской, одежда, страницы блокнота и разбитое стекло разлетелись по всему полу. Я и сам оставил в избытке следов. Найдутся и следы ног в крови, и волокна в виски, и отпечатки пальцев повсюду. Кларенс их отсортирует. Но ко времени, когда Бодич до меня доберется, будет уже все равно. К тому времени все кончится, так или иначе.

Под стулом, оставшимся на месте, на котором я сидел во время последнего визита, я нашел пистолет для стрельбы по мишеням. С пустой обоймой. Я заменил ее на полную и загнал патрон в ствол. Не пушка, конечно, но ведь пушки нужны тем, кто не умеет стрелять. Я заткнул пистолет за пояс. Назовите меня глупцом: мне сразу стало легче.

Потом я еще раз обошел студию.

Они перерыли все. На чердачке из бюро и гардероба выбросили всю одежду; матрас был вспорот, пружины вырваны с корнем. Вся коллекция компакт-дисков оказалась на полу; экран телевизора разбит. Они сорвали занавески душевой кабины и оторвали от стены мыльницу. Крышка туалетного бачка, разбитая, лежала на полу. Две-три картонные перегородки проломили ногами.

Внизу, в свете опустошенного холодильника я рассмотрел, что они дошли до того, чтобы вывернуть из-под раковины сифон. Коробку с чистящими и моющими средствами свалили на пол. От микроволновки оторвали заднюю панель. Две проволочные решетки для гриля лежали на полу перед открытой дверцей духовки. Баночки со специями и майонезом, пакетики из фольги, вскрытые и скомканные, валялись на столике для нарезки мяса. Все ящики остались открытыми: ложки, вилки и битая посуда усеивали пол. И здесь тоже пролилась кровь. Некто с двухдюймовым проколом в организме вложил в свой труд излишки гемоглобина.

В студии они перерыли папки, кисти, краски, вертящуюся подставку для слайдов и книги, которых здесь было порядочно. Обивка мебели вспорота, не забыли и запасную нишу на заду «эксплорера».

Сумей они захватить его живым, Джон, может, и сказал бы посетителям, где искать.

А может и нет.

Губы Джона растянулись, приоткрыв зубы.

«Нет, — словно бы насмехался рот, — они не получили того, за чем пришли. И кое-кого я достал, не дурно для расслабленного пожилого пьянчужки, а, Дэнни?

А?

А, Дэнни?..»

XXX

Хотя «Рамми нэйшн» стояла на приколе всего в двадцати кварталах от студии Джона Пленти, их разделял целый мир. Без четверти шесть студию Джона, выходившую на восточный склон холма Портреро, скрывала ночь. А пять обветшалых причалов лодочной гавани Майка смотрели прямо на холмы Окленда за десятью милями залива. По этому гладкому водному пространству скользили лучи показавшегося солнца, отскакивая, как от стекла, от шелушившейся фанерной вывески.

ОБРОСЛО ДНИЩЕ?

ЗВОНИТЕ В «УСЛУГИ МАЙКА»

Мы ныряем

Мы скребем

Мы недорого берем

Винты, днища, течи, буксировка, запчасти, ремонт

ТЕЛ. 1-800 WET-BUTT

ОЦЕНКА БЕСПЛАТНО.

Картинка изображала двух ныряльщиков в масках с трубками, оглаживающих оторопевшую русалку.

У причала Майка в любой день можно было увидеть два десятка лодок, яхт и катеров: полуразобранные, на разных стадиях ремонта и реставрации, лишенные мачт, выпотрошенные, недокрашенные, армированные, фиберглассовые, некоторые уже готовились затонуть. Одни оставались здесь на неделю, другие навсегда. Желтые и оранжевые кабели тянулись вдоль трапов и сходней, перекрещивались над неровной щебенкой. На береговом конце у каждого стояли сварочные и пескоструйные аппараты, механические дрели, заляпанные краской ведра с инструментами и три или четыре пустые длинногорлые пивные бутылки — одна из них превратилась в террариум для сигаретных окурков.

Было шесть утра, но Дэйв уже разложил какие-то детали на ржавом столе из листового железа в тени каретки крана и не скрыл радости при виде двух кварт кофе и коробки с пышками.

— Кха! — только и сказал он, когда я выставил угощение на стол, и тут же добавил две чашки, протерев их края уголком рубахи. Он без церемоний разлил кофе из термоса в обе чашки, не забыв оставить место для порции темного рома.

Мы сделали по глотку. Железный корпус, зажатый в челюстях сварочных тисков, блестел свежей красной краской.

— Чертов насос, — он кивнул в сторону солнца, — вон с той штуковины.

Я взглянул из-под козырька ладони. Несколько «штуковин» покачивалось на утренней зыби. Почти всем явно пригодился хотя бы насос высокого давления.

Дэйв снял с шины крана на уровне своего плеча пачку «Кэмэла» и газовую зажигалку.

— Прикольная штуковина.

Он шумно отхлебнул кофе.

— Почему прикольная?

— Старье хреново. Их перестали выпускать в 1948 году.

Я подумал.

— А это капитальный ремонт?

Он кивнул.

— Чуть ли не все части приходится изготавливать вручную.

— Кому-то придется потрудиться.

— А Дэнни получит хорошую денежку, кха-кха-кха.

— Так в чем дело?

— В реставрации. Требуется воспроизвести все в точности. Иначе нарушится… Кха-кха-кха.

Он изогнул руку с сигаретой — воплощение элегантности.

Астматически просвистел сигнал смены из сухого дока, где все еще стояло госпитальное судно. Крошечные человечки в шлемах собрались под его кормой, задрав головы к полудюжине тросов лебедок, прицепленных под разными углами к одному из двух массивных гребных винтов.

— Этот винт в поперечинке, пожалуй, футов сто, — заметил я.

Дэйв кивнул, добавив:

— Они его снимут еще до того, как мы переключимся на пиво.

— Ясно, — сказал я, понятия не имея, когда это случится. — Они всегда снимают винты?

— Только когда корабль побывал на рифе.

— Кто-то посадил эту штуковину на риф?

— Бывший капитан, — подтвердил Дэйв, — кха-кха-кха.

— И вал погнут?

С места, где мы стояли, вал выглядел куском стали около двадцати футов в диаметре.

Как ему не погнуться? Его ж загнали тому бывшему капитану прямо в зад.

Его смех прервался приступом кашля.

Мы наблюдали, как рабочие верфи следили за работой блоков. Вскоре я созрел для пива. Дэйв просунул руку под крышку пенопластового холодильника под тисками и вытащил ледяную бутылку. Когда крышечку содрали, струнка тумана поднялась над горлышком, как змея из корзины.

На вкус пиво оказалось куда лучше кофе. Через несколько глотков, когда солнце осветило Пьемонтские холмы, я перешел к делу.

— Никогда не пробовал перехитрить сигнализацию «БМВ»?

Дэйв без запинки отозвался:

— Типовую?

— Не знаю. Кажется, теперь они прямо с завода выходят с сигнализацией?

— Обычно. Какая модель?

— Почти новый. Вообще-то, — я прищелкнул пальцами, — ты его видел. Тот, что появлялся на Семидесятом причале.

— Версия «365i», конец девяностых годов. Сигнализация, значит? — он задумался. — А тебе очень надо попасть внутрь?

— В каком смысле?

— Ты не против, если машина пострадает?

— Совершенно не против. Лишь бы она не орала, пока я с ней разбираюсь.

Дэйв думал о своем.

— Где он стоит?

Я описал Гаррис-плейс.

— Ты захочешь его разобрать?

— Не знаю. Я даже не представляю, что ищу.

— Тот проулок, похоже, не самое подходящее место, чтобы это узнать.

— Да, неподходящее соседство.

— Так что сначала нужно перегнать машину;

— Я не против.

Дэйв ткнул большим пальцем через плечо.

— В лодочной гавани свежий воздух, солнце, инструменты и холодное пиво под рукой…

Он похлопал по вытершейся до основы громадной шине.

— Даже кран есть.

Он закашлялся.

— Здесь всегда кто-нибудь возится с машиной.

— Да? А Майку очень нужна краденая машина на его участке?

Дэйв отмахнулся от моего возражения, сочтя его смешным, и прежде, чем смех перешел в кашель, успел сказать, что мы всегда можем вернуть машину на место, когда покончим с ней. Опершись обеими руками на скамью, не выпуская из одной руки кофе, а из другой — сигареты, он два-три раза прочистил горло, каждый раз откашливаясь все глубже. Это звучало так, будто он вытаскивает цепь из люка: три фута, пять футов, потом семь футов за раз. Наконец он собрал и сплюнул продолговатый комок мокроты, формой и размером напоминающий рукоять отвертки, лазурно-зеленого цвета с кофейными прожилками. Мы проследили глазами, как он, перелетев железную скамью по дуге, упал в залив в пятнадцати футах ниже опоры крана и закачался на мелких волнах, расходившихся от свай. Мы уже готовы были отвести глаза, когда узкая с оливковыми пятнышками рыбина вышла из глубины прямо к поверхности, изогнувшись, взлетела в воздух, с плеском упала обратно и ушла в глубину, унося с собой плевок.

Я посмотрел, как расходятся круги, потом повернулся к Дэйву.

У него блестели глаза.

— Кха-кха-кха! Люблю это хреново море. С ним не соскучишься. — Он ткнул пальцем туда, где в последний раз видел комок. — Вот потому-то я никогда в нем не купаюсь.

— Никогда?

Он скорчил гримасу.

— Смотри.

Порывшись среди инструментов и деталей, лежавших на скамье, он вытащил пружинный зажим около восьми дюймов длиной.

— Это что?

— Это двухсотамперный «крокодил».

— Вот как?

— Вот посмотри сюда. — Двумя руками раскрыв зажим, он показал мне металлический шип, торчавший на одной из челюстей. Он походил на выросший не на месте зуб. — Знаешь, для чего он?

— Похоже, этот шип проткнет все, что окажется в зажиме. Например, палец.

— Точно. А если зажать им электрический кабель?

— То же самое.

Высвободив одну руку, отчего челюсти зажима, лязгнув, сомкнулись, он показал на одну из рукояток.

— Что если подвести провод — вот сюда?

— Можно подавать ток в проткнутый кабель или откачивать из него.

— Опять верно. Мне его подарили киношники. Они его прозвали своим шефом.

— И где он применяется?

Дэйв взмахнул зажимом.

— Здесь вечно что-нибудь снимают. Режиссерам кажется, что эти места похожи на настоящую лодочную гавань, кха-кха-кха.

Он наставительно воздел палец.

— Всегда дружи с техниками. У них полно крутых инструментов.

— Вроде двухсотамперного «крокодила»?

— Они через него воруют электричество. Их технике нужен большой ток. Если воткнешь ураганный вентилятор в пятнадцатиамперную стенную розетку, вылетят предохранители, и все тут. Вот «шефа» и прицепляют между столбом и пробками. Кстати, и счетчик не крутится. И они вытягивают столько ампер, сколько им надо. Черт возьми, они всю бухту осветили как-то через один зажим. И кофеварки, вагончики-гримерные и все прочее. Бесплатно, между прочим.

— Ладно, — медленно проговорил я, — теперь, когда мы знаем, что это за штука, скажи, зачем она нам?

В глазах Дэйва мелькнул огонек.

— Где, ты говорил, стоит тот «бумер»?

Полчаса спустя Дэйв поставил своего «джимми» борт о борт с черным «БМВ», не касаясь его. Потом он выставил оранжевый треугольник на улицу позади «бумера», и второй — перед грузовиком.

— Выглядит очень официально, — заметил я.

— Страховая компания работает, — отозвался Дэйв.

В нескольких футах от кабины со стуком открылось окно.

— Эй, мистер, — произнес женский голос, — это частный проезд.

Мы подняли головы. Женщина в сверкающем модном свитере, сжимая в руке трубку радиотелефона, сердито разглядывала нас. Она, очевидно, на чем-то сидела.

— Частная собственность, — повторила она, указав прямо вниз. — Вы читать умеете?

К двери гаража была прибита дощечка: «Даже НЕ ДУМАЙТЕ здесь запарковаться!»

— Простите, мэм, — сказал я, указывая на «БМВ», — у меня машина не заводится. Этот парень пытается ее раскачать. Если это не сработает, придется отбуксировать обратно к продавцу. Смею заметить, это уже третий раз со времени покупки. Будь он оплачен, они бы и на мои звонки не отвечали.

— «Бумер»… — она покосилась на мусор в кузове грузовика и задумчиво добавила: — Наверно, дорогой.

— Пять сотен в месяц, — сообщил я, — только потому они его и чинят.

— Да, влипли вы, — посочувствовала она.

— Точно, — согласился я самым похоронным тоном. — Но в любом случае, это всего на несколько минут.

— Я пенсионерка, — сказала она. — Можно мне посмотреть?

Я покосился на Дэйва. Он размотал один из отводов сварочного аппарата и тянул его через мостовую к водительской дверце.

— Всегда рад зрителям, — заявил он, растягиваясь на спине рядом с машиной. — Я всегда говорил, что землю вращают люди, — добавил он, обращаясь к днищу автомобиля.

— Я сам только этим и занимаюсь, — сказал я. — Присоединяйтесь.

— Чем? — рассеянно спросила она.

— Смотрю, — повторил я, задумавшись, видела ли она когда-нибудь, как заводят машину, и, представляя, что, возможно, они с покойным мужем тридцать пять лет владели автомастерской.

Эта работа, мягко говоря, редко проделывается с помощью сварки. Но она, кажется, пока не склонна была нас критиковать. Закрепив контакт заземления на голом металле шасси прямо под водительским местом, Дэйв вернулся к грузовику за горячим контактом. Он открутил его удлиненный наконечник и насадил на медную ручку «крокодила». Посвистывая, он разматывал провод, чтобы дотянуть его до дальней стороны «БМВ», к пассажирскому месту, которое, кстати, плохо просматривалось из окна.

— Куда он пошел?

Она высунулась на пару дюймов наружу.

— Не знаю, леди. «Три-A» заверили меня, что он у них лучший. И к тому же забавный.

— О, — заинтересовалась она, — они ввели услугу «Комической техпомощи»? Вроде «Комической школы вождения»?

— Кха-кха-кха, — донеслось из-под машины.

— Похоже на то, — уклончиво сказал я.

Лежа лицом вверх на мостовой, Дэйв вслепую шарил под днищем «бумера» позади колеса, весело ругаясь при этом. Женщина в окне засмотрелась на него, как в телевизор.

Почти во всех машинах аккумулятор соединяется проводом со стартером мотора. Дэйв нащупал этот провод и сомкнул на нем челюсти аллигатора. Из кармашка комбинезона он извлек маленькую струбцину и закрутил ее на рукоятях «крокодила», пока шип не прошел кабель насквозь. Вернув струбцину в карман, он встал, отряхнулся и вернулся, посвистывая, к кузову однотоннки. Я прохаживался взад-вперед, старательно изображая нетерпеливого владельца «БМВ».

— Не напомнить ли, что у меня назначена встреча с брокером?

— Не стоит, если вы не намерены действовать мне на нервы, — ответил Дэйв.

Я беспомощно пожал плечами. Дэйв как раз собирался нажать стартовую кнопку сварочного аппарата, когда у женщины в окне зазвонил телефон. Она дала ему позвонить, как будто не желая отвлекаться, но в конце концов ответила. Дэйв свободной рукой просемафорил ей: «закройте окно». Женщина явно поняла и так же явно проигнорировала просьбу. Дэйв склонил голову набок и шевельнул бровями в сторону выхлопной трубы над сварочным аппаратом, которая заканчивалась в каком-нибудь футе от подоконника. Она по-прежнему игнорировала знаки. Он выдвинул заслонку и нажал кнопку стартера, но не включил зажигания. Двигатель провернулся, не заводясь, и мы вскоре почувствовали запах бензина. Дэйв прекратил мучить залитый мотор.

— Хороший денек, — сказал он.

— Нет у тебя «БМВ», — проворчал я.

— Что правда, то правда. Зато у меня есть две лодки.

Он задвинул заслонку, включил зажигание и нажал стартер. Двигатель мгновенно завелся и выбросил из трубы клуб иссиня-черного дыма прямо в открытое окно. Женщина взвизгнула и захлопнула раму, ударив по ней трубкой беспроводного телефона.

— Ты как думаешь? — заорал Дэйв, перекрикивая шум мотора; его рука лежала на регуляторе силы тока. — Двести? Двести двадцать пять? Или полную дозу?

— Запускай на всю катушку.

— Я немного беспокоюсь за бензобак.

— Что?

— Бензобак!

Я поднял вверх указательный палец и описал им полный круг.

Дэйв, пожав плечами, повернул регулятор на все 240 ампер и подключил контакт. Мотор сразу сбавил обороты, но регулятор быстро вывел его на полную мощность, решив, что везет тяжелый груз.

— Пошло дело, — прокричал Дэйв.

Сигнализация «БМВ» вскрикнула раз и быстро перешла на писк, чуть громче ультразвука, а потом и вовсе пропала. Автоматические замки в дверцах подпрыгивали вверх-вниз в неровном темпе самбы. Потом замерли и они. Загорелись и все огни машины, внутри и снаружи: сигналы поворота и стоп-сигналы, противотуманные фары и плафоны, подсветка в кабине и верхний свет. Они горели, и горели, и горели — то есть свет нарастал до неимоверной яркости, заметный даже в дневном свете, пока контакт сварочного аппарата, прогонявшего импульсы в сотни ампер по всем цепям автомобиля, в каждую лампу и компьютерный чип, во всю аппаратуру, в шаговый электродвигатель, в датчики, не испарился облачком атомов меди, как перегревшийся предохранитель, стоивший, правда, семьдесят тысяч долларов.

Мотор сварочного аппарата, освободившись от нагрузки, внезапно взревел. Регулятор, включившись, быстро вернул его на спокойный холостой ход. Крышечка на выхлопной трубе весело позвякивала, празднуя окончание операции. Дэйв заткнул ее.

Мы постояли минуту в некотором обалдении, наблюдая за едкими голубоватыми дымками, поднимавшимися из-под крыши «бумера».

— Глянь на замки, — шепнул мне Дэйв.

Мы опасливо приблизились. Внутри машины виднелись оранжевые колышки замков. Дэйв нажал наружную ручку пассажирской дверцы. Она открылась, а сигнализация промолчала. Он снова закрыл дверь.

— Кха-кха-кха.

Когда Дэйв полез под машину, чтобы отцепить «крокодил», окно опять распахнулось.

— Подожди, Ширли. Молодой человек! — женщина, не потрудившись закрыть микрофон ладонью, театрально закашлялась. — Вам следует иметь в виду, что у меня астма.

— Я пытался вас предупредить, леди, — сказал Дэйв, сматывая плюсовой провод сварочного аппарата. — Но вам приятно будет узнать, что этот мотор работает исключительно на соевой солярке. Одна хренова органика. Это облачко дыма повредит вам не больше, чем трубочка опиума.

Он бросил моток провода на пассажирскую половину скамьи в пикапе.

— Разве что удовольствия поменьше.

— Он говорит, это органика, — сообщила женщина в трубку.

— Будь у меня время, я бы выпил чашечку в доказательство, — сказал через плечо Дэйв.

Выдернув провод заземления из-под водительского места, он демонстративно протянул мне связку ключей и предложил:

— Попробуйте оживить этого сукина сына.

Женщина закрыла ладонью микрофон.

— Молодой человек, как называется ваша компания?

Я открыл дверцу и сел на место водителя. Внутри воняло горелой электроникой. Я изобразил, будто вставляю ключ зажигания и поворачиваю его.

— Не выходит! — гаркнул я, хотя Дэйв стоял совсем рядом.

— Сдох? — крикнул он.

— Начисто! — проорал я в ответ.

Он попятился на тротуар, сматывая провод заземления.

— Отоприте капот.

Я нашел под панелью кнопку запора и нажал ее.

— Молодой человек! — повторила дама.

Дэйв взглянул на нее.

— Я уже не молод, — сурово сказал он.

Она перестала кашлять.

— Но и не так стар, — добавил Дэйв, — чтобы отказаться угостить леди выпивкой. И я говорю о чем-нибудь покрепче, чем соевая солярка. Даже если дама слишком больна, чтобы закурить.

Женщина бессознательно поправила прическу.

— Ну…

— Зовут меня Боб, — сказал Дэйв.

Забросив несколько витков провода настойку, он вернулся к «БМВ» и поднял капот.

— Фью! — присвистнул он, отшатнувшись, — картинка не из привлекательных.

— И звука нет, — согласился я, огибая передний бампер.

— Похоже, аккумулятор сдох, — сказал Дэйв. — Кха-кха-кха.

— Господи боже! — произнес я, едва заглянув под капот.

— Вам на нем уже не ездить; — сказал Дэйв и, повысив голос, добавил: — Придется отогнать ублюдка к нам.

— И черт с ним, — согласился я.

За несколько минут мы прицепили проволочным тросом бампер «БМВ» к кузову пикапа. Я забросил в кузов пластиковые треугольники и молча пошел рядом с грузовиком, который Дэйв выводил из тесного проулка с такой легкостью, словно всю жизнь только тем и занимался. Когда он вывернул на Штайнер, я сел к нему в кабину. Дэйв нажал гудок и помахал даме рукой.

— Я еще вернусь угостить вас коктейлем, — прокричал он.

Она нерешительно махнула в ответ, и мы уехали.

Через сорок пять минут две машины стояли в лодочной гавани в двадцати футах от рабочего места Дэйва. Пятиярдовый мусорный контейнер, десять лодок и забор из рваной проволочной сетки отгораживали нас от улицы. Вокруг вроде бы никого не было.

— Где Майк?

— Появится к полудню, — сказал Дэйв, — если не слишком перебрал.

Мы даже не отцепили буксирный трос. Мы вынули из «БМВ» все сиденья, вспороли обивку и выкинули остатки в мусор. Мы сорвали внутреннюю обивку, и ее тоже выбросили. Дэйв снял радио, кондиционер, ящик для перчаток и центральную консоль. Мы заглянули в воздушные фильтры, и под взорвавшийся аккумулятор, и под прогоревшую панель управления. Дэйв, забравшись под машину, пошарил пальцем в оребрении трансмиссии. Я сорвал решетки со всех четырех динамиков и вырезал из них диффузоры. Дэйв принялся вскрывать внутренние дверные панели. В багажнике лежала запасная шина. Я взрезал ее вдоль, запустил руку внутрь и обшарил целиком, после чего и ее отправил в контейнер. Под ковриком оказалось закрытое крышкой углубление, и я открыл его.

Нашел.

— Эй!

Дэйв обошел машину сзади. С кончика носа у него стекал пот.

— Надо было сразу здесь посмотреть.

Его не пытались прятать, зато приняли меры к сохранности. Коробка четырнадцати дюймов в ширину, двадцати четырех в высоту и три дюйма в толщину из слегка тонированного «лексана» или какого-то другого прочного пластика. Все грани были промазаны эпоксидкой или силикатным клеем, полудюймовым слоем, плотно удерживающим крышку. Вдоль периметра крышки через каждые три дюйма чернели головки алленовских болтов. Эти болты прижимали к крышке изнутри какой-то прокладочный материал, охватывающий все стороны коробки. На крышке была наклейка со штрих-кодом и еще две — с инвентарными номерами или номерами серии.

Вдоль двух длинных сторон коробки тянулась надпись, дублировавшаяся на арабском и греческом. Английский вариант читался так:

«Затягивайте болты поочередно по диагонали

динамометрическим ключом,

прилагая давление 2 фута на дюйм за один шаг

не превышая 24 фута на дюйм».

С одной стороны коробки виднелся ниппель, похожий на ниппель шины. Под прямыми углами к стержню клапана в стенку коробки была вмонтирована круглая белая шкала с черными метками от 0 до 200 чего-то, с тонкой стрелкой датчика-сигнализатора повреждений.

— Герметичная коробка?

— Вакуумная упаковка, — поправил Дэйв. — Эти «мик» обозначают микроны.

Он кончиком пальца постучал по шкале. Стрелка сдвинулась на один-два градуса, не больше.

Через этот клапан воздух откачивают из коробки вакуумным насосом.

Оргстекло было полупрозрачным, но все же позволяло заглянуть внутрь. Дэйв протер крышку тряпкой.

— Это что еще за чертовщина?

«Это» походило на пачку мятой бумаги, такой толстой, что ее можно было принять за ткань. На верхнем листе были оттиски печатей, пара росписей и много написанных от руки чернилами греческих букв. Несколько строк располагались на листе симметрично. По-гречески я не читаю, но у меня не осталось сомнений, что мы нашли «Сиракузский кодекс».

ПРИМАНКА

XXXI

В такую рань вполне можно было застать Томми Вонга дома, поэтому я поискал его в справочнике в телефонной будке. Не числится, как и следовало ожидать. Полусонная Мисси взяла трубку, услышав мой голос на автоответчике. Хоть и в полусне, она отказывалась назвать мне адрес Вонга, пока я не скажу ей, зачем мне нужно с ним увидеться. Я сказал, что это не ее дело.

— Нам надо поговорить, — настаивала она.

Я сдался. Я повесил трубку с мыслью: «Что ж, можно покончить со всем разом».

Мы встретились в русской чайной на Клемент-стрит, у дворца Легиона Чести. Я пришел первым, заказал кофе, занял столик в глубине зала и заснул. Проснувшись, я увидел Мисси, которая смотрела на меня как обычно сверху вниз, но озабоченно.

— У тебя нездоровый вид.

Я и чувствовал себя не лучшим образом. Прошла уже пара дней с тех пор, как я спал, мылся, брился и ел что-нибудь, кроме виски, кофе и пышек. Мисси между тем выглядела на отлично. Превосходно сидящие джинсы, шелковая блуза под шерстяным жакетом, шарф и берет. Воплощение душевного и телесного здоровья. Я так ей и сказал.

— Спасибо, — отозвалась она. — Теперь я точно знаю, что тебя что-то «томмит» — я хочу сказать, мучает.

— Очень смешно!

— В Томми нет ничего смешного. Он же архитектор, не забыл?

— И убийца тоже?

— А теперь кто пытается шутить? — она села. — Ну, что, черт возьми, стряслось?

Я показал ей три пальца:

— Рени Ноулс, парень на складе, Джеральд Ренквист.

— Да?

Я поднял четвертый палец.

— Добавь в список Джона Пленти.

Мисси побледнела так, что двадцать тысяч долларов пластической хирургии проступили четко, как на карте. Я, конечно, знал об их связи — я же делал раму для ее портрета.

— Что, мир так тесен? — спросил я. — Или просто приближается к бесконечной плотности?

Она тусклым голосом спросила, знаю ли я, кто убил Джона, но на меня она не смотрела и даже ответа не услышала бы. Я и не стал отвечать. Немного погодя она сказала:

— Это те же, кто убил Джеральда?

— Не-ет, — протянул я, разглядывая ее, — это те, кто убил Карен Силквуд.

Она отвернулась.

— Нас здесь обслужат или нет?

— В чем дело, Мисси? Ты не в духе для дружеской беседы? Мы составляли список убитых за последнее время.

Я потрепал ее по руке.

— Не обязательно вносить в него все имена. Только тех, кто убит, скажем, в последние два-три года.

Она отдернула руку. Я подавил искушение поймать ее и стискивать до тех пор, пока она не выдаст мне имя своего хирурга.

— Ты была рядом с самого начала, Мисси, задолго до того, как втянули меня. Сколько прошло времени с нашей последней встречи — лет пятнадцать? И вдруг ты появляешься у меня на пороге только потому, что, увидев мое имя в газетах, вспомнила о том, что ты в данный момент не замужем?

Она покачала головой.

— Дэнни, ты…

— Не морочь мне голову; лучше ответь на один вопрос. Вонг так сильно хочет заполучить «Сиракузский кодекс», что может ради него убить?

Я редко видел Мисси в растерянности, но сейчас она растерялась до такой степени, что даже простой лжи не могла придумать.

— Я знаю, что ты знаешь, чего я не знаю, милая.

Я мягко ущипнул ее подтянутый подбородок большим и указательным пальцами.

— Может, тебе хочется услышать это в такой форме? Готова? Я следующий. Понимаешь? Я, Дэнни Кестрел, твой друг-приятель, старый резчик-багетчик. Кто бы ни убивал этих людей, он, если еще не ищет меня, так начнет искать к вечеру. Черт возьми, я один и остался. Рано или поздно мои мозги забрызгают ту ковровую скамеечку, на которой ты однажды так уютно устроилась, глядя, как я работаю. Я не так глуп, чтобы думать, будто моя смерть что-то значит для тебя, Мисси. Но, дорогуша, — ласково сказал я и постучал ей кончиком пальца по копчику носа, — не будь и ты так глупа, чтобы думать, что она ничего не значит для меня.

Она отбросила мою руку при появлении официантки. Мисси заказала чай с вербеной — для успокоения нервов, как она сказала. Я попросил еще кофе.

— Адрес Вонга, Мисси. А потом тебе лучше отправиться домой и подождать вечернего выпуска новостей. В какое время он уходит на работу? И, если ты не знаешь, избавь меня от уверток.

И вместо простой лжи ей пришлось сказать мне простую правду.

— Он жил в конце Двадцать девятой авеню, сразу за Эль Камино Дель Мар, в Си-Клифе.

— В Си-Клифе? Обычное совпадение, верно?

— Не знаю, Дэнни. Сегодня утром все ответы у тебя. У него большая вилла цвета сиены, с темно-зеленой дверью, ставнями и отделкой. Сразу заметишь. На работу он уходит шесть дней в неделю в восемь тридцать, точно как часы. Но я случайно знаю, что сегодня он дома.

— Спасибо. А теперь объясни мне, зачем все это.

Подали наш заказ. Мисси уставилась в свой чай и не пригубила его, затерявшись в раздумьях. Часы на стене показывали девять сорок пять. Я попросил девушку принести булочку, чтобы немного «заморить червячка». Не помешал бы и глоток рома Дэйва. Я мечтал снова согреться. Я мечтал перечитать всего Чехова. Я мечтал стать муравьедом, работающим на дератизатора в Боливии.

В пять минут десятого Мисси обрела дар речи.

— История начинается с моего второго мужа, ты его знал.

— Да, помню. Карнес. Нормальный парень.

— Не торопись с оценками. У Кевина хватало проблем.

— Например, с женой.

— Он так больше и не женился, — она слабо улыбнулась. — У нас было хорошее время, но Кевин не умел долго радоваться. Он жил в тени своего отца — и так и не преодолел шока от двадцати миллионов, полученных в наследство в двадцать один год. Призрак этих денег преследовал его все годы юности.

Я помотал головой:

— Господи Иисусе!

— Нет, правда. Он боялся жениться, пока не встретил меня. Женщин хватало, конечно. Но с таким состоянием и с такой… назовем это уязвимостью брачных контрактов, он никак не мог решиться. А в остальном он хорошо справлялся с деньгами. Жил, ни в чем себе не отказывая, а состояние росло.

— Сильно ли оно выросло, после того как ты с ним покончила? Или мы отклоняемся от темы?

Она пожала плечами.

— Я не жадничала. Не то что некоторые. Получила приличное содержание, и все. Мы расстались почти по-дружески. И, несмотря на развод, у Кевина осталось больше денег, чем когда он начинал.

— Больше двадцати миллионов?

Она кивнул.

— А у тебя, смею спросить?

— Я осталась с приличным содержанием и без мужа.

— Вот это наша Мисси! Всегда судит по справедливости! Всегда держится золотой середины. Так к чему все это?

— К тому, что Кевин очень умело разыграл карты, которые сдал ему Бог.

— Сперва Кевин, теперь еще Бог. Сколько персонажей в этой истории?

— История, которую ты хотел услышать, — ровным голосом произнесла Мисси, — такова: ты имеешь представление, как Кевин развивал свое состояние?

Я не имел. Кевин Карнес — опять же один из тех, чьи имена находишь на газетных страницах, когда они в городе. В неизменном смокинге, с неизменной инженю под ручку, вечно проездом из Лондона в Сидней или из Гонконга в Париж.

— Понятия не имею, чем он занимался. В сущности, я всегда полагал, что он вообще не работает. И почему-то, не помню уж почему, у меня сложилось впечатление, что он гей. Разве он живет не в Нью-Йорке?

— Сейчас в Бангкоке. И, между прочим, он не гей. Я просто сказала об этом в каком-то интервью, когда была страшно зла на него. И теперь это вроде как записано на скрижалях.

— Еще глупее, чем выплескивать свою выпивку.

— Пардон?

Я отмахнулся.

— Ты хотела мне рассказать, как Кевин развивал свое состояние.

— Ты знаешь, что такое поклонение знаменитостям?

— Еще о каких мерзостях ты расскажешь?

— Есть люди, — упрямо продолжала она, — которые устраивают святилища. Обычно у себя дома, но если коллекция разрастается, они отдают ему целое здание, наполняя его предметами, связанными с объектом обожания. Уверена, что даже ты, Дэнни, замечал, как популярен этот Элвис Пресли, Грэйсланд стал национальной святыней. Плакаты и фотографии идут нарасхват. Но у кого-то хранится тот маленький черный гибсон, с которым Элвис всегда оказывается на этих фотографиях, а за него платят большие деньги. Даже всякие мелочи могут стоить очень долго. Вот смотри. Как насчет чего-нибудь совершенно уникального, скажем, рукописной афиши, объявляющей о самом первом появлении Элвиса в радиопрограмме «Луизианский пикник»? Она стоит хороших денег. Костюмы для выступлений, рукописные любовные записочки, залитые слезами рецепты на обезболивающее, чек на продажу его пуленепробиваемого «кадиллака», даже сам «кадиллак»… Улавливаешь?

— И к чему ты мне это рассказываешь?

— Кевин всегда хотел доказать, что он способен на большее, чем полагал его папенька. Он вложил большую часть наследства в рынок знаменитостей-однодневок. И не просто купил несколько пластинок. Он отыскивал уважаемых коллекционеров и скупал полные дискографии. Торговался он умело, и у него хватало ума отложить их и забыть лет на пять, после чего они продавались в десять-пятнадцать раз дороже, чем были куплены. Это считается неплохой скоростью оборота. Очень скоро он раскрутился на полную катушку. Составил инвентарный список подобного барахла. Какое-то время занимался музыкальными инструментами знаменитостей, особенно электрогитарами, но скоро обнаружил, что этот участок рынка слишком ненадежен. Цены то непомерно вздувались, то падали. Так что он бросил это дело. Но даже и там он успел сделать деньги.

Мисси пригубила чай.

— У него с самого начала были деньги, и это ему помогло. Но он и распоряжался ими с умом. К тому, кто платит наличными, в мире однодневок относятся совсем по-другому. Куда бы он ни отправился, находились люди, предлагавшие Кевину избранные раритеты. Товар для знатоков. И очень скоро он перешел от поп-музыки к действительно уникальным товарам.

— Я начинаю улавливать связь — наконец-то.

— Посмотрим. Существует высокий спрос на товар, практически неизвестный. Вот например, как насчет первых гидродинамических моделей Боба Симмонса?

— Первые доски для серфинга?

— Вырезанные вручную еще в 1948-м.

— Их еще можно найти?

— Одну или две.

— Дорого стоят?

Она подняла руку над столом, покачала ладонью вправо-влево.

— Не слишком?

— Нет, но и не слишком дешево. И потом, смотри. Может, ты слышал про кинозвезду, которая недавно заплатила крупную сумму за товар, объявленный как «Дождевик Джека Керуака»?

— Нет, не слыхал.

— Ты, верно, в то время читал своего Пруста на каком-нибудь астероиде. А как насчет режиссера, заплатившего двадцать пять тысяч за один из трех снежных подъемников Розбада, использовавшихся на съемках «Гражданина Кейна»?

— Для меня это новость.

— А как насчет разбитого «порше» Джеймса Дина?

— Я смутно что-то слышал, но… и вправду!

— Как насчет… ботинка Джона Леннона?

Мисси поиграла чайной ложечкой.

— Извини?

— Когда Леннона убивали, — осторожно сказала она, — он потерял ботинок.

Я повидал немало потерянных ботинок. Значит, и Джон Леннон ими бросался. Я не изменился в лице.

— На нем остались пятна крови, — добавила Мисси.

— В самом деле? — холодно отозвался я. — И ты видела этот… ужасный предмет?

Она промолчала.

— Ладно. Ближе к делу, надо полагать: за сколько он ушел?

Она пожала плечами.

— Общее правило: следующий покупатель удваивает цену, или вещь не продается. Но с некоторыми из этих ценностей, дорогой, предел ставит только небо.

Она хитро улыбнулась.

— Похоже на то, что только небо ставит предел разврату, дорогая.

— Это как посмотреть.

Она пожала плечами.

— И как ты на это смотришь?

— На мой взгляд — прежний, — мой умный муж вел доходный и успешный бизнес.

— А он как на это смотрел?

— Так же.

— Он не испытывал никаких чувств к своему товару?

— Никаких.

— А его клиенты?

— Для некоторых это было чисто деловое предприятие. Других Кевин называл «конечными потребителями».

— Они покупали, чтобы упиваться?

Она кивнула.

— Возьми, к примеру, парня, который купил ванну Джима Моррисона.

— Повтори?

— Ванну Джима Моррисона.

— Джима Моррисона? Мы возвращаемся к рок-н-роллу. Ты о том Джиме Моррисоне, который выступал с «Дорс» целых три года?

— Четыре, — поправила она. — Тот самый паренек. Тебе, конечно, известно, Дэнни, что Джим Моррисон умер в ванне в Париже.

Я неуверенно кивнул.

— Черт знает почему, мне запомнилось, что он похоронен на Пер-Лашез.

— Вот видишь! Слава знаменитостей проникает в самые толстые черепа.

Она нацелила ложечку в центр моего лба и улыбнулась.

— Хотя бы некоторых из них. Не могу поверить, что ты не слышал про дождевик Керуака. Это так романично. Словом, позволь тебя заверить, Дэнни, что конечный владелец ванны Моррисона испытывал совсем особенные чувства.

— Пока он не лезет с ними ко мне, может испытывать особенные чувства к чему пожелает.

— Ох, Дэнни, как ты не понимаешь? Люди идут на все, чтобы примазаться к славе. Это их способ самоидентификации. Они…

— Пропусти эту часть. Ванна Джима Моррисона интересует меня не больше, чем налоговые льготы республиканцев. Откуда, между прочим, она взялась? Есть хоть один шанс на десять тысяч, что Моррисон и вправду умер именно в ней?

— Ну, ее, конечно, доставили из Парижа. И, как ты помнишь, или не помнишь, мой невежественный друг, утонул ли он, или перебрал наркотиков, или был убит Ли Харви Освальдом, однако все соглашаются, что Моррисон скончался в ванне в своем гостиничном номере. Кевин обычно покупал гашиш — исключительно для себя, разумеется, — у парня, который был знаком с другим парнем из алжирского бара на Монмартре, который был знаком с водопроводчиком, который перестраивал ванную в номере этого отеля, чтобы его можно было снова сдавать, со скидкой на осквернение.

— Такое впечатление, что это самое малое, что они могли сделать. Скидку на осквернение, я хочу сказать.

— У меня впечатление, что они начисто лишены воображения. Эта скидка дается за дурную славу. Дурная слава — продажный товар. Она неподвижна, и за нее можно брать наличными, потому что она относится к милой маленькой комнатушке, которая, за неимением динамического потенциала, не отпугивает народ. Я хочу сказать, что на нее можно глазеть сколько влезет, не опасаясь, что тебя укусят.

Я уставился на нее.

— Честно?

— Ради таких же нестрашных ужасов люди водят детей в Музей восковых фигур мадам Тюссо и глазеют на Эдуарда Тича, Джека Потрошителя, Жиля де Рец или Эндрю Ллойда Веббера.

— Ладно, ладно, убедила, эта ванна неподвижная дурная слава.

— Как только закончилось полицейское расследование, водопроводчик в одну ночь заменил ванну. Снятую он отвез в свою мастерскую в каком-то пригороде и просидел на ней десять лет.

— Ты не собираешься сказать мне, что вы с твоим бывшим мужем вместе развлекались в этой бесполезной ванне?

Она улыбнулась:

— Времени не хватило. А насчет бесполезности? Когда Кевин заплатил за нее пятьдесят тысяч франков, можешь мне поверить, водопроводчик сразу убедился, что она очень даже полезная.

— Пятьдесят тысяч франков? — недоверчиво переспросил я.

— В то время франк шел примерно по пяти за доллар, — гордо прибавила она.

— Десять тысяч долларов? — я невольно присвистнул. — И Кевин умудрился продать ее вдвое дороже?

Мисси гордо выпрямилась.

— Ты начинаешь разбираться, Дэнни, но еще далек от понимания. Кевин продал ее за пятьдесят тысяч долларов три месяца спустя.

Она прихлопнула ладонью по столу.

— В пять раз дороже, чем купил.

Я моргнул.

— Я выбрал не тот бизнес.

— Конечно, дорогой. И ему не пришлось даже перевозить покупку. Водопроводчик за дополнительные две тысячи франков с восторгом согласился упаковать ванну и отправить ее в Америку.

— Она была застрахована?

Мисси с улыбкой кивнула:

— Можешь не сомневаться.

— Но как же покупатель мог быть уверен, что это та самая ванна, в которой умер Моррисон?

— А в этом-то самая красота — как бы ты это назвал — этой аферы.

— Я бы точно назвал это аферой, но ведь ты скажешь, мол, зелен виноград.

— Еще бы. Мы, разумеется, получили письмо и расписку от водопроводчика. Но сразу после трагедии фотографии ванны обошли газеты всего мира. Средства массовой информации не всегда бесплодны — иной раз они приносят богатые плоды, я знаю, о чем говорю. При удачных обстоятельствах они вполне заменяют тебе собственную рекламную фирму — и притом ничего не стоят.

— С башмаком Леннона, надо понимать, то же самое?

Она кивнула.

— Отличные фотографии. Под разными углами. Исчерпывающие.

— И дождевик Керуака? Наверняка он в нем снимался?

— О, именно так. Что и подводит нас к главному: это совсем особенная фотография, сделанная Алленом Гинзбергом.

— Я мог бы догадаться. Отчего дождевик вырастает в цене, отчего фотография вырастает в цене, следом дождевик, за ним опять фотография…

— Ты уловил суть, Дэнни. Это называется ассоциацией предметов. Между нами — это петля с обратной связью.

— Каждый предмет придает ценность другому, чья ценность снизилась?

— Коллекционеры книг любят иметь у себя книги, подписанные знаменитыми авторами, — кивнула она. — Но особенно им нравится, если книга подписана знаменитым автором для другого знаменитого автора. Или для знаменитого художника, знаменитого музыканта или для разорившейся аристократки, стрелявшей в самозванного императора.

— Всегда есть надежда на Реставрацию, так, Мисси?

— Что-то в этом роде, мой червячок-большевичок.

— Так эти ценности становятся все более и более ценными?

— В отношении скорости оборота, — сладко улыбнулась она, — это выгоднее, чем целый холодильник кругеррандов.[19] — Улыбка исчезла. — Это подводит нас к следующей теме. — Она открыла сумочку. — Взгляни.

Конверт скользнул ко мне через стол. Девять на двенадцать, манильская бумага, металлический зажим, без адреса, без штемпеля, без винных пятен или щепок — конверт был девственно чист. Внутри одна-единственная фотография.

Я некоторое время разглядывал ее. Подняв голову, увидел, что Мисси наблюдает за мной.

Стоявшие по обе стороны от нее Экстази и креол тоже наблюдали за мной. Оба сложили перед собой ладони и напоминали пару небритых серафимов с расстегнутыми ширинками, служащих фоном для светской Магдалины. Они материализовались в чайной, подобно голограммам гигантских доисторических вшей, беззвучно, как будто скрытый фонарь нарисовал их изображение на местной дешевой диараме. На сей раз оба были при оружии.

Мисси постучала по снимку и спросила:

— Где он, Дэнни?

XXXII

— Привет, ребята. Заблудились по дороге к границе?

Ребята не ответили. Однако я не огорчился, увидев их. Я только пожалел, что не из чего их пристрелить. Может, удастся уговорить одного сбегать к грузовичку и принести мне пистолет Джона? Беда с оружием в том, что его вечно не оказывается под рукой, когда оно тебе понадобится. А у других оно как раз оказывается под рукой.

Креол был теперь вооружен — возможно, чтобы подбодрить себя вопреки красноватому стручковому ожогу на левой стороне лица. Экстази работал на впечатление. Его пистолет уже не лежал в кармане куртки, на которой имелось подозрительного вида выходное отверстие на уровне середины молнии: пистолет теперь поселился в левом рукаве в чем-то вроде пружинного нарукавника. Этот фокус мог выглядеть достойно в учебном видеофильме, но рукав Экстази вздувался, как змея, только что проглотившая крысу.

— Эй, Мисси, где ты раздобыла этих героев? В игрушечном магазине?

У креола оказалась неплохая память, так что он держался уважительно. А вот Экстази при его месте в пищевой цепочке политеса не полагалось, поэтому он попытался взять на крик:

— Последний, кто вздумал поиграть со мной…

— Заткнись, — прикрикнул креол.

— Вот это правильно, — сказал я. — Молчание и размышление Могут еще помочь вам выпутаться из этой истории. Поскольку ни один из вас не выглядит нынче утром более побитым, чем обычно, я предполагаю, что рыльца у вас не в пушку?

И в самом деле, ни один из них не носил следов недавнего столкновения с разбитой бутылкой. Мое разочарование удивило Экстази не меньше, чем меня самого.

— О чем разговор?

Мисси решила вмешаться.

— Погоди, — остановил я ее. — Мы избавимся от множества хлопот, если каждый из вас расскажет, где он был в половине третьего этой ночью. Индивидуально или коллективно, мне все равно. Если рассказ окажется правдивым, нам больше не придется раздражать друг друга.

Экстази нахмурился так, будто не способен был вспомнить, что случилось пять минут назад. Креол мечтательно улыбался, словно только об этом и вспоминал. Мисси обиженно проговорила:

— Это им полагается задавать тебе вопросы.

— Они слишком торопятся умереть, чтобы задавать вопросы.

— Ага, — продолжая хмуриться, произнес Экстази.

— Так вот, четвертый покойник остался на холме Портреро, — сообщил я им.

— Где этот хренов Портреро?

Экстази, несомненно научившийся по передовицам журнала «Уолл-стрит» прикрывать неуверенность воинственностью, поднял шишку на рукаве. Она походила на рычаг катапульты. Одно из первых значений слова «катапульта» — «угроза». Этимология часто вызывает у меня улыбку: Экстази, заметив ее, так и зарычал.

Но креол оказался умнее и явно не желал получить срок. Он перехватил руку Экстази и сказал:

— В два тридцать этой ночью я занимался с болтливой шлюшкой в отеле «Шамбур, Эдди и Тэйлор», номер шестьсот пять по фасаду. Примерно в восемь тридцать, когда штучка засохла, потому что кончилось зелье, мне позволили и сказали отправляться на Клемент-стрит в эту забегаловку. Все, что я знаю, — это что немного наличных поможет мне снова оказаться на коне. Хотите с ней поговорить? Можете поговорить. Правда, она далеко не Эйнштейн и из носу у нее течет все время.

Он ткнул большим пальцем в Экстази и повел глазами на Мисси.

— Об этих двоих ничего не знаю.

— Благодарю вас, друг мой, вы сказали больше, чем было необходимо. А ты?

Экстази стряхнул с себя руку креола и разгладил рукав, словно раковую опухоль в надежде на исцеление.

— Не то чтобы я считал тебя способным уйти недотрахавшись, — добавил я. — Разве что тебя выгонят.

— Давай. Выкладывай свои жалкие новости, — поторопил его креол.

Экстази оскалился.

— Я был наедине со своей футбольной командой в номере чуть ближе к холлу, чем у него.

Он кивнул в сторону креола.

— Та же сторона, тот же этаж, только номер другой. Стены такие тонкие, что мне пришлось смотреть, как «Девятка» опять обыгрывает «Супербул», с наушниками на голове: Во всяком случае, пока не кончилась моя треть шарика. Я так и не заснул.

— Ни хрена себе, — встрепенулся креол. — У тебя еще осталось?

— Очень может быть. — Экстази зевнул. — А тут и на работу пришлось идти. Примерно с час назад.

Я посмотрел на одного, на второго:

— Эта трущоба «Эдди и Тэйлор» поставила в номера видеоплееры? Куда, интересно? К батареям приварили?

Экстази сварливо пояснил:

— У меня мой плеер всегда с собой.

Он сложил пальцы четырехугольником.

— Экран с высоким разрешением, стереонаушники, кассета вставляется снизу. Мы его взяли…

— Кто выиграл? — неожиданно перебил креол.

— А? Хренова «Девятка», понятно.

— Опять? Ну разве не восхитительно?

Экстази пожал плечами:

— В финале было круто. Да еще после игры около часа показывали драку.

— Знаете, — сказал я, — по-моему, вы оба слетели с крючка.

Экстази нерешительно отозвался:

— С какого еще крючка? Нет никакого крючка.

Потом он оскалился:

— Это ты висишь на крючке.

— Кто? Я? Из-за чего бы?

Мисси, торопясь возобновить разговор, постучала пальцем по снимку.

— Из-за этого.

Я взглянул на снимок, потом на нее.

— Что ты задумала, Мисси? Велишь, чтоб меня пристрелили? Прямо перед самоваром? Как его на Портреро-Хилл?

Мисси моргнула.

— Кого пристрелили? — заинтересовался Экстази. — Где этот Портреро-Хилл?

Креол заявил:

— Мы ни в кого не стреляли.

— Если что и стрельнули, — вставил упрямец Экстази, — так только для себя.

Они обернулись к побледневшей Мисси.

— Это правда, мисс Джеймс? На вас еще кто-то работает?

Впервые в жизни Мисси Джеймс не находила слов. Зато крепко задумалась, это было заметно.

— Мисси, — позвал я.

Она рассеянно помотала головой.

Мисси всегда принадлежала к тому разряду богатых, не столь уж малочисленному, как некоторым хочется думать, которые ни разу не усомнились в своем месте в этом мире. Они ни на секунду не задумывались о своих женихах, мужьях, автомобилях с шоферами, ресторанах и отелях, многочисленных домах, ложах на футбольных стадионах, трехмесячных турах по Европе — если, конечно, что-то из перечисленного не оказывалось некачественным или негодным.

А теперь она усомнилась в своей правоте. И пора уже было. Я предполагал, что Джона Пленти довело до гибели его безумное увлечение Рени, но ясно, что Мисси тоже присутствовала в уравнении. Разница была в том, что Рени Ноулс, даже мертвая, больше знала о том, что случилось с Джоном Пленти, чем Мисси когда-нибудь узнает. Мисси вдруг догадалась, что она как и Рени, впуталась в дело не по своим силам. Что-то откровенно вышло из-под контроля.

Почему она продержалась так долго?

Если повесть о ванне Джима Моррисона правдива, неужели у Карнеса не хватило ума прихватить пистолет, когда он с незнакомцем отправлялся среди ночи на окраину Парижа с пятидесятью тысячами долларов в кармане? Или он прятал от Мисси пистолет? Был ли он так глуп, чтобы брать ее с собой на такие прогулки? Или они оба выкрутились исключительно благодаря слепому везению?

Во всяком случае, никто у столика в глубине маленького русского кафе на Клемент-стрит не пережил столкновения с разбитой бутылкой, убивая Джона Пленти. Судя по разгрому на студни, Джон до самого конца оставался крутым парнем. Что наводило на мысль, что все мы взялись за дело себе не по зубам.

Раздумья Мисси отражались у нее в глазах. Она сломалась. Она ждала, чтобы кто-нибудь сказал ей, что делать.

Я сказал:

— Вели этим парням сматываться.

Челюсти у креола разжались чуточку слишком быстро для парня, который мечтает отделаться от срока за убийства. Но смотался бы он хоть сейчас.

Мисси помедлила.

— Бога ради, Мисси, заплати этим шутам, что ты им должна, добавь хорошие чаевые и отошли их восвояси.

Она смотрела на меня.

— Давай-давай, — поторопил я, у нас еще дела.

Она взглянула на них. Те дружно уставились на нее, как две собачки в ожидании угощения.

— Они больше не нужны, — терпеливо сказал я. — Тут людей убивают, а у этих кишка тонка.

Креол с Экстази даже не стали обижаться. Мисси сдалась. Она достала из сумочки бумажник из тонкой кожи и отсчитала пять стодолларовых бумажек. Креол взял деньги и пересчитал их. Экстази смотрел, как он считает, и шаркал ногами.

— Я поговорил с нашим другом, лейтенантом Бодичем, — вслух размышлял я, — из отдела убийств… Дайте-ка вспомню, когда это было. Да, кажется, вчера вечером, как раз перед тем, как прилег вздремнуть. Он рассказал, что их лаборатория выявила после того пожара на причале достаточно отпечатков пальцев. Отчетливых, помнится, сказал он. Отчетливых отпечатков. Он, кажется, очень доволен работой лаборатории и — тот большой компьютер, которым они обзавелись, — он тоже был счастлив. Бодич собирался допросить подозреваемых не позже как завтра. Может быть, стоит упомянуть, особенно для вас, ребятки, что завтра уже сегодня?

Экстази возмутился:

— Ни хрена он нам не пришьет. Это же ты…

— Заткни хлебало, — приказал креол равнодушно и прихлопнул две банкноты на грудь партнеру. — Пересчитывай свое счастье.

Экстази пересчитал: одна, две — и сонно улыбнулся.

Креол вытолкал его на Клемент-стрит.

— Желаю нескорого свидания, — крикнул я им вслед.

Экстази, уже на пороге, подался ко мне башкой. Креол протолкнул его в дверь.

— «Хамви» чей был? — спросил я, когда дверь за ними закрылась.

— Томми, — все еще рассеяно отозвалась Мисси. — Он такой нелепый, что мы решили, никто и за миллион лет не догадается, что это его.

Появилась официантка с вопросом, не подать ли нам счет. Она нервно стреляла глазами в сторону двери. Мы попросили добавки, и она разочарованно отошла.

Я раздумывал над фотографией. Это был зернистый черно-белый снимок, возможно, переснятый с другой фотографии.

— Где это девочки достают пару, а то и тройку таких патентованных идиотов?

Мисси пожевала губу.

— В чем дело, дорогуша? Кончается действие прозака?

Она попыталась улыбнуться.

— Боюсь, оно уже кончилось, Дэнни.

— Я думаю! Так эти помощнички тоже от Томми?

— Тоже от Томми, — подтвердила она.

— Это уже серьезно. Ты сильно запуталась с этим Вонгом?

Она покачала головой.

— Я уже ничего не знаю.

— А он знает, что мы здесь?

Она не ответила.

— Сукин сын. — Я оглянулся на улицу. — Эти двое?..

— Нет, — сказала она, — они ни малейшего представления не имеют, в чем дело. Томми связал меня с ними через одного из своих бригадиров на стройке. И больше ничего не знает.

— Мне что-то не верится.

— Про отель они не соврали, — торопливо заверила она; голос у нее начал немного вздрагивать. — Я позвонила Эмилю сразу после твоего звонка.

— Эмилю? Этого креола зовут Эмиль?

— Да.

— А когда ты звонила Томми?

— После того, как позвонила ему.

— Что ты ему сказала?

— Что собираюсь встретиться с тобой и что ты о нем спрашивал.

— Черт побери! — я опустил кулак на стол.

— Что-нибудь не так, сэр?

Озабоченное лицо официантки выглянуло из-за прилавка.

— Все отлично! — рявкнул я. — Подайте счет.

— Не волнуйся, — тихо проговорила Мисси. — Он меня ждет.

— Дома?

— Да.

— Зачем?

— Чтоб я тебя к нему доставила.

Я взглянул на нее.

— Ты собиралась это сделать?

Она ответила умоляющим взглядом.

— Он всего лишь интересуется…

— Отлично, — сказал я. — Он тебя коварно обманул? Уверял, что никому не причинят вреда? Ты что, не слушала, что я говорил? Джон Пленти убит. А это, — я ткнул пальцем в снимок, — как раз то, из-за чего его убили. И знаешь что?

— Э… — трепеща, откликнулась Мисси, — что?

— У него этого не было, вот что. Он даже не знал, что это такое. Как и я. Я не знал, что это такое, пока не явился Бодич с безумной историей своей ученой сержантши. Как там ее звали?

— Мэйсл, — несчастным голосом напомнила Мисси. — Она — знаменитость.

— Сержант Мэйсл знаменита? Чем же?

— Своим переводом «Сиракузского кодекса», — несколько удивленно пояснила Мисси. — Он широко цитировался еще до выхода боллингеновского издания.

— Что?

— Я не вру, — проскулила Мисси. — Пожалуйста, поверь мне.

— Ни за что. Успокойся. Разберемся, так или иначе. Оставив в стороне этот светоч учености в лице сержанта департамента полиции Сан-Франциско, изгнанной на Парковый участок за то, что у нее хватило дерзости обвинить своего шефа в сексуальных домогательствах — что, кажется, не приостановило выпуска боллингеновского издания ее перевода «Сиракузского кодекса», — ты-то откуда все это узнала? Ведь уже ясно, что ты все знала уже давно и, лежа со мной в постели, слушала, как Бодич объясняет то, что тебе было прекрасно известно. И почему, черт побери, это настолько интересует Томми Вонга, что он готов убивать?

Мисси безнадежно возразила:

— Убивает кто-то другой. Томми бы пальцем никого не тронул.

— Это как посмотреть. Он подсовывает тебе тройку переулочных костоломов, или кто там они такие; они вооружены и похищают людей, а ты полагаешь, что Томми Вонг никого не обидит? Маленький вопрос: каким образом он бы помешал им обижать людей?

— Это не Томми, — упрямо твердила она. — Он просто коллекционер.

— И что он коллекционирует?

Она указала подбородком на снимок:

— Он когда-то принадлежал ему.

— Принадлежал ему? Великолепно. Может, ты теперь хоть скажешь мне, что это за чертовщина?

Я бросил снимок через стол.

Она в искреннем изумлении переводила взгляд со снимка на меня и обратно.

— Ты правда не знаешь?

Я покачал головой.

— Правда не знаю.

— Это крупный план шлифованного граната.

У меня вздернулась вверх бровь.

— Это камень, — объявила Мисси, — из перстня Теодоса.

XXXIII

— Что ты говоришь?

Я взял фотографию и стал рассматривать ее с возросшим интересом.

Мисси пристально наблюдала за мной. Теперь, когда мы перешли к обсуждению ее излюбленного предмета, она отчасти обрела прежнюю уверенность.

— Дэнни, ты меня не обманываешь? Ты правда совсем ничего ни о чем этом не знаешь? Правда-правда-правда?

Я уронил снимок на стол.

— Никогда в жизни не видел этого перстня. Я в полном мраке. — Я откинулся назад. — И знаешь что, Мисси? Если ты оставишь меня во мраке, я могу однажды дозреть, как писал некогда поэт Филип Вален, будто помидор или сумасшедший.

Она поджала губы.

— Во мраке, — горестно заметила она, — ты мог бы еще дожить до старости.

— Ты не следишь за логикой современной жизни. Во мраке жить до старости противопоказано. И дело не только в этом.

Я опять постучал по фотографии.

— Все говорят, что «Кодекс» сгорел в пожаре в Милл-Вэлли, но никто его там не видел. В то же время девочка из службы погоды собирала драгоценности. Не попал ли этот перстень в ее коллекцию? И не из-за него ли началась вся суматоха?

— Ладно-ладно, — вздохнула она, приподняла фотографию, так что она стояла перпендикулярно столу, посмотрела на нее и снова уронила.

— «Сиракузский кодекс» пропал из Национальной библиотеки лет сто семьдесят назад.

— В 1830-м.

— Это точная дата. А в подпольном мире искусства его местонахождение известно по меньшей мере пятьдесят лет. С тех пор, как он исчез с виллы на побережье Греции во время Второй мировой.

— Из греческого музея?

— Разве я говорила о музее?

— Но я думал, тот телевизионщик…

— Кен Хэйпик.

— Верно. Господи, ну и имечко!

Мисси пожала плечами.

— Это был его сценический псевдоним. Ты не о том думаешь.

— У ведущих новостей бывают сценические псевдонимы?

— Дэнни, — Мисси улыбнулась. — Ты, бедняжка, и вправду обитаешь в невероятно крошечном мирке.

— Если в новостях выступают под сценическими псевдонимами, — тупо повторил я, — осталось ли в мире что-нибудь святое?

— Уж конечно, не в программах новостей, — возразила Мисси.

— Словом, я думал, он украл…

— Купил, — поправила она.

— Купил, а потом украл «Кодекс» у Джеральда Ренквиста. Где его взял Джеральд?

— Это вопрос семантики. Забудь о Хэйпике. Вся история правдива, но это ложный след.

— Ложный след? Парень со своей подружкой сгорели заживо…

— Послушай меня. Хэйпику показали «Кодекс» в частном музее. Не в городском, не в государственном, не в национальном, а в частном. Он находился в частной коллекции.

— Такой, как Гетти? Музей Гуггенхейма? Какая разница…

— Нет-нет, Дэнни. Частная коллекция. Особая коллекция. Коллекция, которая закрыта для всех, тем более для публики. Коллекция, принадлежащая одному человеку исключительно для его удовольствия.

— И закрытая для проверок, инспекций, налогообложения?

Она согласно кивнула.

— И следовательно, лишенная также и защиты закона.

— Верно.

— Что означает, что пираты, и воры, и подпольные коллекционеры покупали и перепродавали друг другу «Кодекс»?..

— Много-много раз.

— С первого похищения? То есть из Национальной библиотеки?

— Имеются сомнения и в законности покупки Национальной библиотеки. Но та покупка, по крайней мере, производилась публично.

— Так или иначе, этот «Кодекс» в списках краденого уже сто шестьдесят лет.

— Точно так.

Я поднял фотографию.

— Как она попала к тебе, Мисси?

— Так и знала, что ты спросишь.

— И откуда, черт возьми, тебе так много известно?

— И об этом тоже.

Одним ответом меня осенило:

— «Кодекс» прошел через руки Кевина?

— Почти так, — с сожалением ответила она.

— Почти?

— Его перекупили.

— Кто?

— Догадываюсь, что кто-то из Багдада.

— Так когда это было? Десять-двенадцать лет назад?

Она пожала плечами.

— Я еще была замужем за Кевином.

— Пятнадцать или двадцать?

— Дэнни, прошу тебя!

— Речь не о твоем возрасте, — сказал я суховато, — но о деле, почти столь же важном.

— Я рада, что ты это понял. Когда Кевин приобретал известность на том или ином рынке, ему предлагали самые разные предметы. Одно вечно тянуло за собой другое.

— Сколько просили за «Кодекс»?

Она поджала губы:

— Кевин остановился на семи с половиной миллионах.

— Франков?

Она улыбнулась тонкой снисходительной улыбкой.

— Долларов. Это был международный аукцион. О форме оплаты договорились заранее: американские доллары наличными.

— Наличными? Господи Иисусе!

— На семи с половиной наш бюджет был исчерпан. Сказать по правде, пока он имел дело с глупостями вроде ботинка или ванны, Кевин считал все это забавным. Он считал, что люди заслуживают, чтобы их ободрали как липку, если готовы тратить деньги на такой товар. Это было все равно что игорное предприятие или что-то в таком роде. Он был прекрасно осведомлен и в то же мере хладнокровен. Хороший бизнесмен в нехорошем бизнесе. С «Сиракузским кодексом» вышло по-другому.

— Почему?

— По нескольким причинам. Первая — слишком большие деньги. Вторая: люди, которые участвовали в деле, сразу превращались из смешных в опасных. Аристократы, оригиналы, тайные коллекционеры и безумно успешные производители программного обеспечения, коллекционировавшие сувениры рок-н-ролла, превращались в торговцев кокаином, торговцев оружием, политиков третьего мира с кровью на руках, жадных ростовщиков — в нелегальный, агрессивный, вульгарный люд. У них деньги насчитывались тоннами, и все в наличных. Но то, что он повидал у них в гостях… — Она вздрогнула. — Ух! И ему, и мне дело разонравилось. К тому же, изучив историю, Кевин забеспокоился о — скажем так — карме «Кодекса».

— Карма, — заметил я, — на санскрите «деяние» или «действие».

— Да? — отозвалась Мисси. — Ну так вот, возвращаясь к Теодосу, многие, связанные с «Кодексом», умирали неестественной или безвременной смертью. Существует целая апокрифическая повесть… Но дело было даже не в этом. Настоящая причина состояла в том, что «Сиракузский кодекс» был совершенно незаконным, явно краденым, как говаривал Кевин, сплошная международная контрабанда, похищения и уклонение от налогов, так что ему совершенно не хотелось с ним связываться.

— А тебе почему захотелось?

Она пропустила вопрос мимо ушей.

— Наконец ясно обозначилась развилка дорог. У нас была пара по-настоящему близких друзей: муж и жена. Она родилась в богатой семье. Он был адвокатом по делам о наркотиках, составил себе репутацию, защищая в шестидесятых курильщиков марихуаны и добиваясь оправдания. Специализируясь на наркотиках, он начал подбирать клиентов, способных ему заплатить. Сперва это означало высококлассных торговцев ЛСД и химиков. Потом появились торговцы кокаином, сперва мелкие, потом крупные поставщики, а там дошло и до главарей синдиката. В конечном счете ему пришлось защищать в суде наркодельцов, о которых он точно знал, что те убивали людей, или заказывали убийства, или то и другое. По-настоящему могущественных и опасных людей. Они платили ему сотни тысяч долларов за то, чтобы он вытащил их из-за решетки — и он вытаскивал. Но в то же время он презирал их и в конце концов возненавидел самого себя. Стало непонятно, зачем он живет. Ты понимаешь, что я имею в виду?

— Понимаю, что ты имеешь в виду относительно адвоката, но не вижу здесь связи с «Кодексом».

— В один прекрасный день адвокат решил, что с него х