Book: Дом без номера



Дом без номера

Мария Бережная

Дом без номера

Купить книгу "Дом без номера" Бережная Мария

Предисловие, или Инструкция по применению романа

Название препарата

«Дом без номера».

Лекарственная форма

Книга 300 стр. с иллюстрациями. Доступна электронная версия.

Фармакологические свойства

«Дом без номера» является естественным стимулятором положительных эмоций, повышающим общий уровень радости, защищающим душу и сердце от вредных воздействий окружающей повседневности. Содержит мысли, приводящие к усилению интенсивности размышлений о смысле жизни в глобальном и локальном масштабе.

Состав

См. «Содержание».

Показания к применению

Дефицит положительных эмоций, хроническая потребность вырваться из серых будней и взглянуть на свою жизнь другими глазами.

Противопоказания

Прогрессирующий цинизм, аллергия на романтику.

Способ применения и дозы

При первом применении возможно употребление романа как целиком без остановки, так и дозированно по 1–3 главы последовательно 1–2 раза в день. Случаев передозировки не выявлено.

При повторном курсе рекомендуется обращаться только к избранным главам, оказавшим максимальное впечатление.

Наибольший эффект дает применение препарата в комплексе с приглушенным светом, теплым пледом, уютным светом и чашкой горячего чая или шоколада.

Побочные действия

Желание улыбаться чаще, повышение уровня доброжелательности к людям.

Анна АнтоноваРедактор издательства "Фантаверсум"

Пролог

Сначала на улице одного мегаполиса, известного своей склонностью давать приют существам творческим и нестандартным, появился рыжий кот.

Он некоторое время бродил по набережной, принюхивался, словно что-то искал, потом завернул в самую незаметную подворотню, прошел через арки, которые своим хитрым расположением напоминают дырки в сыре, и очутился в уютном дворе. Кот огляделся, удовлетворенно кивнул и сел умываться.

А потом в этом дворе возник Дом без номера.


Дом без номера

* * *

Разрешите представиться – Варцлав. Да-да, тот самый кот. Да, я умею разговаривать. Это не самое удивительное в нашей истории, поверьте. Дальше я собираюсь рассказать вам о более занимательных вещах. Но сначала…

Если бы вы только знали, как я боялся! Уже очень много лет мне не случалось создавать Дома. А предыдущий опыт закончился так печально. Я даже думал, что больше никогда не рискну вернуться к этому занятию.

Вот только, если у тебя есть какое-то предназначение, ты никуда от него не денешься. Можно пытаться убежать или спрятаться, но рано или поздно ты обязательно почувствуешь, что тебе чего-то не хватает – как будто вместо сердца черная дыра и в нее с холодным свистом всасывается любая радость, а удовлетворения всё нет и нет.

Кроме того, во время своих странствий я видел так много людей, которым неуютно в обычном мире, обычных домах, с обычными соседями. Кто-то же должен помочь и создать Дом, где им будет комфортно, правда?

Словом, я решился. Но даже когда Дом без номера уже стоял готовенький, поскрипывая половицами и постукивая дверными защелками, я не переставал волноваться.

А вдруг я что-то сделал не так? Вдруг людям здесь не понравится? Или… что если в мой новый Дом вообще никто не придет?!

Но они приходили – поодиночке, семьями, странными компаниями. Занимали квартиры, обустраивались. И оставались.

Я до сих пор иногда боюсь вздохнуть, когда о них думаю. Многие из них только кажутся сильными, а на самом деле такие хрупкие. Мы с Домом оберегаем их как можем.

Я расскажу вам о наших жильцах, ладно? Они необычные, и, наверное, поэтому в Доме без номера время от времени случаются настоящие чудеса.

И начну я, пожалуй… начну я с… Ага! Вот и она!

Глава 1

Обычное утро тетушки Софы

По утрам одной из первых во двор Дома без номера выходит тетушка Софа. Такие тетушки есть почти в каждом уважающем себя доме, а тем, у кого их нет, я искренне сочувствую.

Тетушка Софа умеет жить в любом времени, и в Доме она – вроде справочного бюро: знает всё обо всех и всегда вовремя оказывается в нужном месте.

Каждое утро тетушка Софа идет на базар. Она приветственно машет рукой знакомым, тяжело спускается по лестнице и при этом, очаровательно грассируя, без передышки сетует хорошо поставленным голосом на свою тяжелую жизнь. Сетований хватает с восьмого по третий этаж. С третьего по первый тетушка Софа ругает домоуправление – и градоправительство за компанию, – потому что «они стгоют такие высокие дома, что погядочному человеку уже и на базаг хлебушка купить не выйти».

Грузной походкой тетушка выходит во двор, обводит глазами пространство, снова кивает сама себе, и начинается:

– Гуфочка! Добгого здоговьица!

– Ась? – переспрашивает Руфочка.

– Здоговьица, говогю, тебе добгого! Когова глухая! – повышает голос тетушка.

Руфочка кивает и продолжает заниматься своим делом, а именно – развешиванием простыней на детских турниках. Где же еще сушить белье в таком маленьком дворике?

– Софочка! Ты на рынок?

Это дедушка Хаим. Общительный старик редко кого пропускает мимо своего замечательного балкона без вопроса или замечания вослед.

Почему балкон замечательный? О, это вы еще его квартиру не видели! Я об этом обязательно расскажу, но позже.

Обычно каждую свою фразу Хаим заканчивает вопросом: «А не подскажете ли вы, который час?» – но с тетушкой Софой этот номер не проходит. Вот и сейчас старик только открыл рот, как тетушка уже отвечает сразу на оба вопроса и задает свой:

– Конечно. Хаим, купить тебе гыбки? Кстати, сейчас уже пгактически обед, а я всё еще здесь с тобой болтаю!

Хаим довольно улыбается и кивает.

Тетушка Софа проходит мимо двух абрикосовых деревьев – они, непонятно как, не только выросли во дворе, но еще и плодоносят каждый год – и качает головой, глядя на желтые плоды в траве. Ах, какая знатная наливка получится из них! Надо не забыть собрать на обратном пути.

В раздумьях о наливке Софочка не замечает, как ошибается аркой и выходит на огромный проспект. Солнце отражается в окнах зданий и стайкой зайчиков накидывается на тетушку. Она щурится. Мимо с шумом проносятся машины, куда-то спешат люди.

– Стганно! Куда они так тогопятся? Боятся, вдгуг пожить не успеют? Вот же глупые!

Она еще некоторое время охает, дивясь на огромный блестящий мир будущего, и возвращается в свой родной старый двор. Кому нужно это будущее, когда надо успеть на базар? И не забыть про рыбку для Хаима! А вечером придут гости… Но тетушка Софа знает, что в своем вечном 1989 году она всё успеет.

Глава 2

Циля рассказывает о себе сама…

До переезда в Дом без номера я никогда не слышала о пани Цецилии Зельбельдермайер.

Возможно, она жила в этой квартире до меня, хотя хозяйка, когда я пытаюсь отдать ей письма, приходящие на имя пани Зельбельдермайер, утверждает, что никогда не слышала об этой даме. Соседи тоже с ней незнакомы, даже тетушка Софа молча и невнятно пожимает плечами.

И всё же я их получаю. Письма. Каждые два-три дня я достаю из своего почтового ящика очередное письмо, адресованное неуловимой пани.

Я начну сначала, хорошо?

В Питер я переехала, когда у меня кончились силы жить в городе, который я до сих пор называю про себя «Москва-мин-герц».

Именно так представил нас с городом друг другу мой муж Алекс. Я всё еще считаю его своим мужем, ведь мы так и не развелись. Интересно, а что он думает по этому поводу? Спросите у него, если встретите, хорошо?

Как сейчас помню – мы вышли из здания Рижского вокзала, Алекс обвел рукой лежащее вокруг пространство и сказал: «Москва, мин герц!»

«Алиса, это пудинг! Пудинг, это Алиса!» – сразу же захотелось рассмеяться мне, но я сдержалась.

Прошло два года, а Москва для меня по-прежнему оставалась «Москвой-мин-герц». Алекса, правда, уже не было рядом: через несколько месяцев после знакомства с городом, он, решив, что в огромном мегаполисе для него недостаточно декаданса, уехал искать этот декаданс сначала на Кубу, а потом, кажется, в Париж.

Затем и я поняла, что тоже срочно нужно куда-то деться из Москвы. Ну, знаете, бывает такое – просыпаешься и понимаешь, что нужно срочно что-то изменить. Теперь живу в прекрасном городе на Неве. В Москве я оказалась никому не нужна, а здесь я тогда еще не знала, нужна ли я кому-нибудь, вот и решила попробовать. Вы не подумайте, я любила Москву и продолжаю искренне ее любить. Но жить предпочитаю в Питере.

В квартире, которую я сейчас снимаю, раньше жила балерина. После нее здесь остались огромные зеркала и несколько старых театральных афиш, но главное для меня – огромное окно, через которое можно выйти на крышу. Если в солнечный день пройти по крыше и постучаться в окно соседнего подъезда, то на улицу выглянет Дядюшка Солнце – художник, иллюстратор детских книжек. Его так прозвали за ярко-рыжий цвет волос и теплую улыбку, которая то появляется, то исчезает – как солнышко в небе! А когда появляется, то словно светлее вокруг становится.

Когда я во время нашего традиционного понедельничного чаепития на крыше спросила у него, знает ли он, кто такая пани Циля Зельбельдермайер, он лишь пожал плечами и хитро сощурился, но тогда я не придала этому значения. Кстати, да, это у нас такая традиция: мы празднуем каждый понедельник особым чаепитием на крыше. Все обычно празднуют приход Пятницы, а ее мужа – Понедельника никто не любит, вот мы и решили поддержать этот день. А то нельзя же так: все остальные дни недели кем-то любимы, а понедельнику – ни улыбки, ни крошки печенья обычно не достается!

Размышляя обо всем этом, я спрыгнула с последней ступеньки лестничного пролета и кивнула Варцлаву, очень серьезному коту нашей консьержки. Каждый день он встречает и провожает нас, сидя на почтовых ящиках в позе фарфоровой кошечки, и так внимательно смотрит и кивает в ответ на наши приветствия, что начинает казаться, будто консьерж на самом деле Варцлав, а не его хозяйка. Хотя, сказать по правде, его хозяйки никто никогда не видел. Но все знают, что консьержка должна быть: у нас в подъезде даже специальное место для нее есть – стол и очень удобное кресло. Со временем на столе поселились цветы, а кресло в солнечный день вытаскивается на крыльцо и на нем сидит Руфа с седьмого этажа.

Сегодня в почтовом ящике меня ждали: письмо от сестры, большой привет от друзей и, конечно же, неизменное письмо для пани Цили.

Обожаю почту – не электронную, а простую: в бумажных конвертах и с красивыми марками! Обязательно с яркими цветными марками, которые я храню вместе с конвертами, не отпаривая и не вырезая их, как это делают другие любители. Конверт и марка – это единое целое, скажу я вам. Может быть, это немного несовременно, но я и сама такая – несовременная, как старинная машинка «Зингер» с чердака, да еще и очки всё время теряю. В детстве мне всегда казалось, что очки могут постоянно терять только очень рассеянные старушки, как моя бабушка и тетя. Теперь я сама стала такой же, хотя до старости мне еще далеко.

Я сунула конверты в сумку до вечера, решив, что, если сегодня никто за письмами пани Цили не придет, я распечатаю их и прочитаю. Нехорошо читать чужую почту, но должна же я понять, кто эта неуловимая пани Зельбельдермайер! Надо же вернуть ей все письма и договориться, что делать, если будут приходить еще.

Но время летело так быстро и суматошно, что про письма я вспомнила только через неделю, когда пришло очередное послание. Была суббота, и я решила не откладывать дело в долгий ящик, поднялась к себе, достала все конверты… И только я открыла первый, как мне нестерпимо захотелось крепкого черного кофе. Странно: обычно я вообще не пью кофе, а если пью, то с очень большим количеством сливок или молока. А тут – черный!

Пришлось встать, сварить кофе и снова начать. Или уже продолжить?

Писем, открыток и приглашений оказалось много.

«Пани Зельбельдермайер, ждем Вас на бармицву Гани по адресу…»

«Уважаемую пани Зельбельдермайер приглашаем на открытие клуба “Кофейная книга”…»

«Цилечка, где ты, друг мой? Я так волнуюсь…»

«Госпожу Зельбельдермайер приглашаем на свадьбу…»

«Пани Циля, вы можете забрать ключи от кафе у меня в магазине. Ремонт там уже закончили…»

Дом по адресу, указанному на последнем письме, располагался на соседней улице, и я решила начать розыск неуловимой пани именно с него. Собрав все письма, я сунула их в сумку и направилась туда.

Идти оказалось совсем недалеко, и через десять минут я стояла у дверей кафе. Правда, пока пустого. То есть людей в нем не было, а были только большое окно-витрина, деревянная дверь, вывеска «Кафе…». Вот именно это таинственное многоточие после слова «кафе» понравилось мне больше всего: вроде как это кафе, но решите сами, как вы хотите сегодня его называть! Почему-то показалось, что и окно, и дверь, и вывеска, и всё остальное ждали именно меня. Свет нигде не горел, кафе стояло запертым, и как я ни стучала, мне никто не открыл. А потом я заметила прикрепленный к двери строительным скотчем небольшой конверт, который я вначале по причине плохого зрения (опять забыла очки!) приняла за объявление.

В конверте обнаружился ключ. Опять вспомнилась «Алиса в Зазеркалье» – может, не по ситуации, но по настроению. Уже не удивляясь, я открыла дверь кафе предложенным ключом.

Внутри всё оказалось именно так… как сделала бы я сама, если бы решила открыть кафе.

Я даже позволила себе пофантазировать, что поставлю на полки, какие будут светильники на столиках и какой будет вывеска. «Кафе “Москва-мин-герц”». Или оставить всё как есть? Многоточие так… многообещающе! Нет, это для посетителей хорошо, а свое кафе я назову именно так – без многоточий.

На стойке лежало письмо: «Цилечка, дорогая, прости, что не дождалась тебя! Внутри вроде бы сделали всё, как ты просила. Только не успели поставить светильники и кассу. Они лежат в кладовке. Посуда, скатерти и салфетки тоже».

Как мило! Они всё сделали как я просила.

Я заглянула в кладовку. Там в самом деле стояли какие-то коробки, но одной мне их ворочать не под силу, нужно найти помощников.

Я быстро добралась до квартиры и, пробежавшись по крыше, постучала в окно к Дядюшке Солнцу.

– О Циля, дорогая, как ты быстро вернулась сегодня! – поприветствовал он меня.

– И не говорите, Дядюшка! Бросайте ваши кисти – пошли смотреть мое кафе!

С «Москвой-мин-герц» мне предстояло очень-очень много дел. А потом надо и на бармицву к Ганечке успеть, и тетя Софа давно звала меня в гости…

А всё остальное… Остальное теперь подождет.



Глава 3

…а вот о Мими придется рассказать Варцлаву

Как в доме появилась Мими, никто не помнит, даже тетушка Софа. Возможно, она приехала в Дом совсем малышкой, а может быть, здесь и родилась. В ней есть нечто такое, что заставляет взять с полки «Мастера и Маргариту». Или подарить Мими желтые тюльпаны. Или мимозу.

Думаю, Дому о ней известно больше, чем даже мне. Но он умеет хранить чужие секреты.

– О! Ты слышишь? Опять Мими буянит, – заговорщицки улыбнулась пани Циля и понеслась по лестнице вверх.

Я не смог сдержать улыбки – уж больно смешно она при этом подпрыгивала, а то и перескакивала через ступеньки. Не ходится ей нормально.

Пани Циля у нас такая – душа всего Дома. На самом деле никакая она не пани, ей лет двадцать пять – двадцать семь, не больше, и рыжие волосы торчат в разные стороны гибкими пружинками. Так, паненка. Но зато какая паненка! Про всех всё знает, с каждым поговорит, погладит, приведет к себе в кафе и накормит-напоит. Половина нашего Дома у нее столуется.

Я ей говорю:

– Циля, ну ты хотя бы деньги с нас бери!

А она смеется и отмахивается:

– Авось не обеднею с одного-то обеда, Варцлав!

И ведь правда, не обеднеет – у нее от посетителей отбоя нет. Дядюшка Солнце знаете как ей стены разукрасил в кафе? Чисто в сказку попадаешь! Он на каждой стене нарисовал окна, а за ними – улицы. Там тебе и Париж, и Берлин, и Варшава. Москвы, правда, нет, но это и понятно почему: Москва внутри – в самом Цилином кафе.

Циля опять через ступеньки прыгает – поскакала на работу. А Мими успокоилась. На самом деле это не настоящее имя. Она – Марина, но имя Мими подходит ей гораздо больше. Вы ее как увидите, только так потом и сможете называть. У нее густо подведенные черным карандашом глаза, чулки в сеточку, перчатки до локтей и черная шапочка на прилизанных каштановых волосах. И глаза у нее карие. Задорные, лукавые, с искорками.

Мими, как и многие жильцы Дома, немного несовременна. Она поет романсы глубоким, чистым голосом и курит длинные сигареты.


Дом без номера

Она совсем не выходит из дома. Никогда. Деньги, кажется, ей кто-то присылает. Раз в месяц наверх, к ней в квартиру, приходит почтальон. Такая роскошь у нас только для Мими, всем остальным он просто раскладывает письма по ящикам. А потом она берет все деньги и отдает их Софе. Ну, вы знаете Софу? Та идет на рынок и забивает холодильник девушки продуктами.

Мими долго и с упоением готовит под шипение и тарахтение патефона, а потом кормит весь дом. Это настоящий пир.

А мне достается мое любимое шафрановое суфле.

Ну разве можно Мими за это не любить?

Но бывают такие дни, когда мир слишком уж сильно стучится к нашей «француженке» в окно. Тогда она начинает страшно и пронзительно кричать. Вот, в прошлый раз Мими упала на колени, зажала ладонями в черных перчатках уши, раскачивалась из стороны в сторону и выталкивала из себя крик. Я понесся за Цилей – она живет этажом ниже.

Циля прибежала сразу, а Мими всё раскачивалась из стороны в сторону и кричала: «Не хочу! Не хочу!» Потом она вскочила и начала кидать предметы об пол. А на полу-то у нее толстый претолстый ковер, поэтому все эти фарфоровые мальчики с гусями, девочки-пастушки и встревоженные борзые никогда не бьются. Мими специально ковер такой постелила – знает же себя: побьет всё об пол, потом жалеть будет.

Иногда она хватается за ножницы и пытается разрезать себе вены, поэтому Софа уже давно накупила где-то много пластмассовых детских ножниц и разложила их по всей квартире Мими.

Успокоить девушку можно только крепким черным кофе и черно-белыми картинками. Знаете, такие – контурные, из черного бархата, на белой бумаге? У Мими их тысячи. Она будет долго рассматривать их, гладить пальцами, разговаривать с ними – непременно по-французски.

А потом и я появляюсь на пороге. Мяукну – само собой, тоже по-французски: разве можно с Мими мяукать по-русски? Она увидит меня, улыбнется сквозь слезы и похлопает рукой по ковру рядом с собой. А потом свернется вокруг меня калачиком, зароется носом в мою шерстку и уснет. И во сне будет долго и горестно вздыхать.

У Мими есть мы и наш Дом. Это ее мир, здесь ей хорошо. А другого мира – что за окном – она боится. Очень-очень. Вы уж не осуждайте ее, ладно?

А вообще, у нас в Доме всё в порядке. Я за этим слежу.

Глава 4

Алина и Карина, или Ночные посиделки

Однажды Джеффери привел к нам в Дом Хлою. Она поначалу была странным, немного диковатым созданием. Они поженились, и скоро в Доме появились дети.

И мы с Домом этому рады. По крайней мере, он мне никогда не жаловался, хотя, конечно, хлопот у него прибавилось. Мне-то не всегда удается поспеть за этими шустрыми близняшками. Так что, если нужно закрыть дверь в подвал, когда там чинят трубы с горячей водой, или припрятать опасный провод, – это всё Дом старается.

И я его понимаю, потому что девчушки у Хлои с Джеффери очаровательные получились! Совершенно очаровательные!

– Ш-ш-ш! Чем ты гремишь?

– Сама гремишь! А я тихо иду!

Какая же Каринка шумная!

Мы с сестрой крались в темноте к холодильнику вместе с нашей общей подружкой Катей и всехдомним котом Варцлавом. Сегодня в подъезде делали де-зеф… в общем, рассыпали какую-то гадость против мух и клопов, и Варцлав ночевал у нас. Его хотели взять и Мими сверху, и тетя Циля, и даже дядя Генрих, отставной полковник с первого этажа, но Варцлав выбрал нас и теперь крался со всеми на кухню.

Что мы делаем ночью в коридоре? Глупый вопрос! Конечно же, прячемся от родителей. Они ж думают, что мы спим!

Когда к нам с Алинкой приходит Катька, нас переселяют в гостиную и кладут всех трех на огромный диван.

– Ты совсем не спишь? – шипяще спросила Каринка.

– Совсем…

– И я не сплю. Есть очень хочется… – шепнула Катька.

Варцлав, лежавший у нее в ногах, мяукнул – тоже проголодался.

– А ведь мы еще не всего «Негра в пене» съели! – мечтательно протянула я.

«Негр в пене» – это самый вкусный в мире торт. Коронное блюдо нашей мамы, папа говорит, что она научилась печь его где-то в другом мире. И если в этом мире все готовят такие торты, то мы с Каринкой и Катькой перебрались бы туда не задумываясь. Торт состоит из четырех шоколадных коржей, и в нем ровно столько крема, сколько нужно. Коржи пропитаны вареньем, крем – взбитая сметана и шоколад, а потом весь торт мама заливает сначала растопленным шоколадом, а потом сметанным кремом. Миски из-под крема и шоколада – причина наших постоянных споров с сестрой, но сегодня Катька прищемила палец дверцей тумбочки, очень больно – до крови, поэтому и ту и другую миску отдали ей.

Мама сказала, это справедливо.

Мы сначала хотели в ответ себе тоже что-нибудь прищемить, но, получив по куску торта, решили, что это мы как-нибудь переживем. Тем более, нам досталось еще оставшееся от коржей варенье.

Когда к нам приезжают гости, то мама готовит торт размером с поднос, и именно пол этого подноса сейчас не давали нам спокойно спать.

По непонятной причине утром торт становится гораздо вкуснее, чем вечером. Мама и папа говорили, что он за ночь пропитывается, но мы с Каринкой в это не верили – это было особенное, мамино волшебство.

Полподноса торта вытеснили из наших голов всё остальное, и мы решили пойти «на дело».

Впереди шел Варцлав – он же лучше нас видит в темноте и всегда найдет еду по запаху. За ним белым привидением, пришлепывая босыми пятками, кралась нескладная худая Катька, и после нее шли мы с Каринкой – в одинаковых ночнушках, носках и с одинаковыми косичками. В темноте нас даже папа путал. Правда, он и при свете нас путал. Хорошо быть близнецами!

– Ш-Ш-Ш! Это ты так громко сопишь? – заволновалась Катька.

– Кто сопит? Это ты сопишь! – возмутилась Карина и ткнула меня в бок.

– Сама сопишь! А я дышу! – зашипела я и стукнула сестру, не глядя. Попала, конечно же, по Катьке.

Пока выясняли, кто же сопит громче, дошли до кухни. Не включая свет, мы открыли холодильник и осторожно достали поднос с тортом.

Если бы кто-то случайно заглянул к нам в окно, то ничего бы не увидел, потому что свет мы не включали и сидели на всякий случай под столом. Мы устроились на коленках вокруг миски и тихо поедали торт, аккуратно отрезав себе по маленькому кусочку. По краям подноса скопились двойные ободки белого и темного крема, и мы украдкой друг от друга подбирали его пальцами. Варцлав управился со своим куском быстрее всех и теперь умывался лапкой.

И вдруг мы с ужасом услышали приближающиеся шаги – и замерли, даже не дожевав! Выглянуть из-под скатерти и посмотреть, кто это, смелости не хватило ни у кого.

Наконец на кухне появились босые папины ноги. Сам папа, конечно, тоже был, но мы видели только ноги и следили за ними с ужасом. Он прошествовал к холодильнику и на ощупь открыл дверцу.

– Мяу? – вопросительно раздалось оттуда.

Мы даже не заметили, как кот выбрался из-под стола, и тем более – как он оказался в холодильнике, но мама всегда говорит, что Варцлав – чудо. Поэтому мы-то как раз и не удивились, в отличие от папы, который уронил себе на ногу баночку с горчицей.

– Ну что ты там шумишь? Девочек разбудишь!

Рядом возникли еще одни босые ноги – мамины. А еще появился возмущенный мамин голос и кусок халата. То есть пришла вся мама, и она была недовольна.

– Девочки-то спят. А где торт? – шепотом отозвался папа.

Мамины ноги подошли поближе к холодильнику. Торта они там не нашли.

– Может, на балконе?

– Сходи посмотри!

Мы под столом прижались друг к другу и обреченно молчали, понимая, что рано или поздно нас найдут. Вместе со следами преступления.

– Вы бы его хоть запивали, а то кое-что точно слипнется! – сказала мама в пустоту.

– А как ты узнала? – пискнула Каринка.

– Ага! Попались! – оказывается, с другого конца кухни к нам беззвучно подкрались Циля и Катькин папа.

– Папа! Тетя Циля! – завопила Катька, пытаясь вывернуться из рук отца.

Торт мы все-таки прикончили, когда наш папа вернулся. И еще какао допили, и хлеб доели.

Циля и Доктор – Катькин папа – пришли на партию в бридж. Почему-то они это делали только по ночам. Циля говорила, что для правильной игры нужна темнота и свечи, а Катькин папа на самом деле в карты не играл – он, я думаю, приходил только ради компании. Знаете, что самое обидное? Когда тебя отправляют спать, а дома начинается всё самое интересное! Но сегодня торт вполне нас с этим примирил.

А потом, уже на диване, нам опять приснился Бродяга. Он тоже живет в нашем Доме, но не в квартире, а в подвале. Нам бы так – жить в настоящем подвале! Бродяга приходит, когда хочет, и уходит совсем незаметно, до такой степени тихо, что обычно недели через две только замечают, что его подвал снова пуст. О том, когда он уходит, знаем только мы, потому что сразу же после этого он начинает нам сниться. Во сне он собирает всех детей Дома вокруг себя и рассказывает сказки.

Сегодня, стоило нам только закрыть глаза, как мы сразу оказались в его подвале. Катька подпрыгнула от радости, как надувной мячик: она обожает у нас ночевать, когда Бродяга уходит, – значит, можно снова услышать настоящую сказку. Самую настоящую!

Бродяга уже ждал нас, сидя на перевернутой коробке и неторопливо набивая трубку.

– Долго хо́дите! – сказал он, приветливо улыбаясь, потом погладил Варцлава, запрыгнувшего ему на колени (ну конечно же, куда в нашем доме без Варцлава!) и начал свой рассказ.

Глава 5

Сказка Бродяги о слепом Стэне

Вы даже не можете себе представить, какая на самом деле Ночь любопытная особа! Часто она просто ждет не дождется той минуты, когда сможет спуститься и посмотреть, что произошло за день, где всё самое интересное, как оно случилось и чем все вокруг живут. Она заглядывает в наши окна, ходит по улицам, обменивается таинственными улыбками с домами, обнимает случайных прохожих и даже напевает песни – колыбельные. На рассвете Ночь созывает своих не менее любопытных и не менее веселых детей, чтобы увести их с собой. Но часто бывает, что маленькие дети Ночи, заигравшись, забывают дорогу домой и тогда прячутся на чердаках и в подвалах, принося радость самим домам, но иногда – проблемы их обитателям. И вовсе они не привидения, а просто заблудившиеся дети!

Так однажды, спрятавшись в кармане старшего брата, самая младшая дочка Ночи решила спуститься и посмотреть: ну что же там такого интересного? А спрятаться пришлось, потому что мама строго-настрого запретила ей соваться на землю.

О как же прекрасен оказался этот мир! Люди – такие необыкновенные, и все такие разные, и все идут куда-то. Спешат или спокойно прогуливаются, о чем-то разговаривают друг с другом. А еще можно усесться снаружи дома на карнизе и, прижавшись лбом к стеклу, подглядывать за тем, что происходит в квартирах.

Но самое главное – она обнаружила совершенно необыкновенную вещь, о которой мама ей никогда не рассказывала! Оказывается, можно пролететь сквозь человека и увидеть то, что он видит, его глазами! Если, конечно, малышка не ошиблась и мама называла это именно глазами. Вроде видят ими, хотя…

Так младшая дочка Ночи летала, заглядывала в окна и в души людей и очень скоро уже знала о нашем мире много – гораздо больше нас, я думаю. Ведь мы быстро привыкаем ко многим вещам и перестаем их замечать, а она узнавала всё впервые и искренне удивилась, когда вдруг выяснила, что мы-то этого совсем не видим.

И тут, как это всегда случается – на самом интересном месте, – совершенно неожиданно для малышки День решил вступить в свои права. Как полагается истинному джентльмену, он сначала проводил леди Ночь с ее детьми до дома, а потом уже пошел по земле.

Ну а малышка в этот момент пролетала через душу, которая не просто переливалась всеми цветами радуги, а еще и постоянно играла волшебную музыку. Младшая дочка Ночи увлеклась и пропустила момент, когда нужно было прыгать обратно в карман брата.

Когда она вынырнула, мама уже ушла (ведь она не знала, что ее младшая тоже здесь), и брат ушел, и кругом всё стало совсем по-другому. Малышка не знала, что делать, и попросту нырнула в первое попавшееся плотно зашторенное окно, в которое День еще не успел заглянуть. За окошком оказалась маленькая спальня – скорее всего, детская, как догадалась повзрослевшая за эту ночь малышка. Заметавшись в поисках убежища, она нырнула под кровать и затаилась.

Только она отдышалась, как в комнату кто-то вошел. Вернее, вошла. Женский голос говорил что-то ласковое и тихое.

Потом…

– Можешь выходить, мама уже ушла! – раздался детский голосок.

Почему-то сразу перестав бояться, путешественница вылезла из своего убежища.

– А откуда ты знаешь, что я тут? Вы, люди, обычно нас не видите! – храбро шмыгнув носом, спросила она.

– Просто я вообще не вижу. Никого и никогда, с рождения. А ты кто? – маленький мальчик сел на кровати и повернул голову к источнику голоса.

– Я малышка Ночь. Есть мама Ночь, а мы – ее дети. У меня нет имени, нам их не дают. А почему ты не видишь? А как тебя зовут? – вопросы посыпались из нее, как сокровища из перевернутого сундука.

Конечно, ее можно понять – ведь она впервые разговаривала с человеком.


Дом без номера

Мальчик с удовольствием отвечал, а уловив, что она младше, Стэн (его звали именно так) постарался успокоить девочку. Скоро они уже весело болтали, прерываясь лишь когда заходила мама Стэна. Малышка рассказала о том, что ей удалось увидеть и услышать за эту ночь, и просто всё, что узнала об этом мире.

– Жаль, что я не могу увидеть всё то, о чем ты рассказываешь! – Стэн грустно вздохнул.

Тут малышка вспомнила, как она пролетала через души людей и видела их глазами, и вдруг ей пришла в голову мысль: а что если сделать наоборот? Тогда Стэн сможет увидеть мир с ее помощью! И малышка рассказала ему об этой идее.

– А ты сможешь? Нет, а ты правда сможешь? – Стэн в нетерпении подпрыгнул на кровати. – А если…

– Нет! Обязательно должно получиться!

Почему-то малышка была в этом абсолютно уверена.

– А что я должен сделать?..

Он не успел договорить, потому что вихрь впечатлений обрушился на него, закружив водоворотом, а потом куда-то пропало дыхание и…

Стэн очнулся на полу в комнате. И… и… он видел! Он действительно видел – комнату, руки, дверь. Немного причудливо, как будто в странных узорах, серебристой дымчатой паутине, – ведь Ночь видит немного не так, как видим мы. Сердце мальчика стучало с такой силой, что казалось, еще немного – и оно выпрыгнет из своей тесной маленькой клетушки.

– Малышка? Ты тут? – тихо спросил он.

– Тут, тут! – зазвучал веселый голос у него в голове. – Подойди к странной штуке, в которой вы обычно себя видите. Кажется, она должна висеть в ванной.

– Зеркало… Зеркало! – засмеялся Стэн и пошел. Впервые пошел, не держась за стены.

Там, в ванной… Там из зеркала на него смотрел растрепанный, бледный, худенький мальчуган со странным светом вокруг головы и серебристыми, но при этом бездонными глазами.

– Ну как видок? Нравится? – весело спросила малышка.

– А… м-м-м… Да! Только слова куда-то делись! – Стэн провел рукой по светлым – светлым! – волосам. А потом с удивлением посмотрел на свою руку. Просто потому что ему нравилось смотреть.



– А ты не против, если я теперь буду жить здесь и смотреть на мир твоими – или ты моими?.. а, какая уже разница! – глазами?

– И я всегда буду видеть?

Стэн запрыгал по комнате, кружась в диком танце, который знают и умеют танцевать только дети и редкие взрослые, получившие очень радостное известие.

Такой вот конец у этой истории: Малышка нашла новый, уютный и чудесный, дом, а Стэн теперь смотрел на мир изумительными серебряными глазами.

Мама Ночь узнала во взгляде мальчика тщетно разыскиваемую младшую дочь и одобрительно кивнула, радуясь, что с ней всё в порядке. А родители Стэна до сих пор не могут поверить в чудо, каждый раз с испугом и надеждой смотря в светящиеся глаза сына.

Глава 6

Теперь у Дома есть свой пророк

Подойдя к Дому, Йохан кивнул мне и присел рядом на теплые, согретые солнцем камни крыльца. Почему бы и не отдохнуть, не выкурить сигаретку-другую? Я-то, конечно, не курю, но людей понять могу. Бывают такие дни, после которых особенно хочется тишины. Только настоящая тишина живет внутри человека, а не снаружи. Я об этом уже знаю, а вот Йохан – еще нет.

Йохан задумался – похоже, вспомнил свой первый день здесь, когда, придя в себя, обнаружил, что стоит на Московском вокзале.

По одной из главных улиц города носился нищий, крича, вырывая у себя клочья волос и заламывая руки. Очень странной была на нем одежда. Если приглядеться внимательнее, то видно, что она добротно сшита, хорошо сидит, просто очень и очень грязная, как будто этот человек нашел самую большую лужу в городе и долго в ней валялся.

– Закрывайте двери, закрывайте окна, люди! Идет Большая охота! Придет Тот, у Кого множество лиц! От Него не уйти – Он бежит быстрее вас; не спрятаться – Его гончие найдут вас везде; от Него не спастись, умоляя о пощаде, – жалость давно осталась в прошлом. Бегите же! Бегите, глупые! Разве вы не слышите меня? Эй! Ну ты же! Стой! Нет, беги, дурак, спасай свою семью! Он – предвестник Рагнарёка!

Закаленные жизнью огромного города, являющего своим обитателям по двадцать, а то и больше чудес на дню, люди не обращали внимания на кричащего человека. Сказать по правде, никто и не вслушивался в слова. Мало ли что там вещает этот грязный сумасшедший!

Крики перешли в хрип: даже голос решил отказать странному человеку.

Нищий остановился, поняв, что никто его не услышит.

– Вы же погибнете! Он придет и приведет с собой всю свою стаю! – прохрипел он и начал надрывно кашлять.

В этом городе живут либо очень смелые, либо совершенно глупые люди. А скорее всего, он просто выбрал не очень удачное время – девять утра: люди торопятся на работу и им начхать с высоты собственного офиса на все дикие охоты вместе взятые.

Кто-то протянул нищему теплый картонный стаканчик. Он, не глядя, взял и с удовольствием глотнул горячий напиток.

– Вы слышали меня? Дикая охота приближается…

– Да-да, а от нее и до ларька-рагнарька недалеко! Кстати слово «Рагнарёк» не склоняется, – поморщился сердобольный незнакомец.

Нищий поднял глаза и посмотрел на человека, который стоял рядом. Высокий рост, длинное пальто и шляпа с широкими полями делали незнакомца похожим на великана из скандинавских сказок. Хотя вряд ли северные великаны ходили в таких шляпах и пальто. Но первая мысль, которая возникала при взгляде на этого человека – именно о скандинавских сказках. На его руках были надеты обрезанные перчатки, хотя на улице довольно тепло. Но, может быть, ему просто так больше нравится?

– Пойдем, Йохан! Здесь неподалеку есть отличное кафе. Посидим, послушаем музыку – там сегодня играет гениальный импровизатор.

Нищий что-то пискнул, но человек в пальто твердо сжал его плечо и повел вперед, легонько подталкивая другой рукой в спину.

Они зашли в неприметную дверь и оказались в уютном кафе.

– Два сегодняшних, Циля!

Девушка за стойкой кивнула и ушла на кухню. Странный человек снял пальто и шляпу, жестом велел Йохану сделать то же самое и, развернув стул спинкой к себе, сел и уставился на испуганного человечка черными, без белков, глазами.

– Циля потрясающе готовит. Тебе надо поесть, а то уже еле держишься на ногах. Здесь умеют создавать настоящие шедевры из мяса. Тебе понравится!

Но нищий, казалось, его не слышал. Он смотрел в черные глаза и пытался вытолкнуть из себя слово, застрявшее в ободранном криками горле:

– Т-т-тот?!

– Тор! – иронично глядя на него, подсказал незнакомец. – Да. Ну, я пришел, и что с того? Неужели ты думал, что я нагряну в этот город со своей свитой, натравлю на людей гончих и покрошу всё в кислую капусту? Кстати, ее здесь тоже прекрасно готовят. Заказать?

Нищий кивнул еще испуганнее и, кажется, сделал попытку то ли пасть на колени перед предводителем Дикой охоты, то ли упасть в обморок от ужаса встречи с ним же.

Тор перегнулся через стол и, взяв Йохана за шкирку, легко посадил на стул. Или плюхнул – тут будет уместнее объединить в одну картину стул, грязное пальто и мешок с картошкой.

– Вот ведь чудила! Кстати, Рагнарёк тоже уже в прошлом. Поздновато ты спохватился. Мы встретились с остальными, выпили по кружечке эля и набросали небольшой планчик, как жить дальше. Современная политика, знаешь ли, вещь довольно забавная. Думаю, не стоит говорить о том, что весь эль на вечеринке был отравлен? Как и еда. Мы, конечно, к ядам невосприимчивы, но ведь это дань политической традиции, сам понимаешь.

Тор задумчиво почесал небритый подбородок.

– Что же мне с тобой делать? Да не беги ты никуда, сейчас еду принесут! А я пока подумаю.

Нищий нашел в себе силы кивнуть и жалобно посмотрел на дверь. Тор тем временем продолжал размышлять вслух:

– Жаль тебя, чудака, – ты ведь один из последних пророков. Вот раньше – в какой город ни сунься, обязательно пророк попадается. И ведь уважаемые были люди: как такого сила накроет, так весь город на него молится, ждет сведений из божественной базы данных!

Пока он думал и говорил, принесли еду, и Йохан, одурев от потрясающих запахов, с жадностью набросился на мясо. Он не ел уже дня три, с тех пор как ему снизошло откровение. Или тут будет уместнее большая буква – Откровение?

– А ты раньше кем работал?

– Бфокефом, – просипел с набитым ртом Йохан.

– Брокером, говоришь? А знаешь что… В этом кафе есть тотализатор. Вот на нем ты мог бы неплохо заработать. А что ты еще умеешь? Полы мыть сможешь?

Йохан закивал так, что еще немного – и у него бы отвалилась голова.

Тор тяжело встал.

– Значит, решено. Удачи, Йохан! Смотри, следующий Рагнарёк не проспи. Заведешь мобильный телефон – свистни: может, извещу заранее. Мой номер есть у Цили.

Йохан вышел из бара и замер. Куда идти? Он понял, что даже не помнит, как оказался в этом городе. Ведь еще вчера он жил в родном Колле, в Финляндии, а теперь стоит в центре огромного Петербурга и не знает, что в данный момент ему делать дальше. Йохан поднял глаза на вывеску кафе, где они сидели и куда ему предстояло прийти завтра на работу. Кафе называлось «Москва-мин-герц». Главное, не забыть еще и имя хозяйки – Циля Зельбельдермайер.

Откуда-то из подворотни гордо вышел огромный рыжий кот, посмотрел на Йохана умными зелеными глазами, потерся о ноги и милостиво разрешил пойти за собой. Видимо, у него тоже имелись планы относительно дальнейшей жизни проспавшего Рагнарёк пророка.

Глава 7

Руфа и ее сны

Иногда Руфе снятся сны. На самом деле Руфу зовут Раисой, но после первого такого сна она решила сменить имя – и уже более двадцати семи лет зовет себя Руфой. И да, Руфа практически глухая – результат старой травмы головы.

Обычно по утрам Руфа встает, когда солнце заглядывает к ней в окно: окна в Доме без номера показывают для каждого жильца свое. И солнце всегда заглядывает к Руфе, поэтому она привыкла вставать только вместе с ним.

За завтраком Руфа старательно записывает свой сон простым карандашом в особую тетрадку и только после этого начинает свой обычный ритуал.

У Руфы есть кресло.

Это особенное кресло. Когда-то в молодости его подарил поклонник. Руфочка была известной певицей, она выступала по клубам и кабакам и пела еще никому тогда не известный джаз. Музыка новая, непривычная и неизведанная, да и названия такого люди еще не знали, но ритмы и мелодии оказались понятны каждому сердцу и Руфочку принимали на ура.

Кресло-качалка – это трон Руфы и ее наблюдательный пункт. Оно стоит в подъезде, и первый из мужчин Дома, кто выходит утром на улицу, заодно вытаскивает и кресло.

Руфа берёт свою тетрадь, коробку гаванских сигар (на день ей едва хватает трех), спички, термос с кофе и две чашки и спускается вниз. Когда-то давно врачи запретили Руфе курить, и тогда она перешла с сигарет на сигары, которые у нее почему-то никогда не кончаются.

Руфочка с удовольствием устраивается в кресле, укрывает ноги пледом и раскуривает сигару. Многочисленные кольца, украшающие пальцы Руфы, блестят на солнце, но ее глаза блестят еще ярче – в термосе больше ямайского рома, чем крепкого черного кофе. А сон ей сегодня приснился действительно интересный.

Сегодня Руфа была Анжеликой.

– Вот ведь наградила судьба именем – Анжелика! Ангел, лик… Ангелоликая!

Только вот лицом-то на ангела она совсем не тянула. Хотя кто знает, может быть, ангелы именно такие и бывают: не высокие и не низкие, с темными волосами и плотным телосложением, с серыми глазами, да еще и забияки?

Драться Анжелике приходилось с детства. Она воевала за любовь отца и матери, потому что те больше любили старших близнецов. Как же! Тройняшки, да еще такие похожие, – это такая редкость! А что Анжелика? Девочки часто рождаются.

Анжелика воевала за хорошие оценки, за место, где можно спокойно делать уроки, потому что все горизонтальные поверхности в доме оказывались всегда заняты. В университете она быстро вышла замуж и продолжала воевать уже по инерции, находясь в вечной конфронтации с окружающим миром.

Окружающий мир быстренько подписал капитуляцию, и очень скоро ангелоликая Анжелика осталась одна с сыном в крошечной квартирке в районе, даже название которого стыдно произнести, настолько далеко от центра он находился.

Но она не сдалась и продолжала воевать, выгрызая у судьбы свое непростое счастье. Она воевала утром в автобусе и в метро, продолжала воевать на работе – в университете. Она воевала со студентами и коллегами, с окнами и дверями, которые либо не открывались, либо, наоборот, не закрывались, или вообще были совсем даже не окнами и не дверями. А Анжелика без очков-то и не видела.

И когда она входила домой, заряженная энергией для очередной войны, ее встречал Ангел. Это Анжелика так сына звала дома, потому что по-другому пятилетнего Максима называть невозможно. Как же еще называть сына Ангелоликой, как не Ангелом?

Он открывал маме дверь, улыбался сначала только глазами – такими огромными, что в них отражалась вся наша Вселенная и парочка соседних; потом, заметив, что мама начинает отвечать на его улыбку, Максим улыбался ей губами. И смешно оттопыренными ушами. И даже каждой веснушкой на лице он тоже ей улыбался. И от этой улыбки весь боевой запал Анжелики проходил. А еще Максим делал ей смешных зверей из половинок лимона и вареных яиц. И очень любил слушать. Садился напротив мамы на кухне перед чашкой чая и, положив голову на руки, слушал обо всём, что хотела рассказать ему Анжелика.

Но вечерне-утреннее счастье быстро заканчивалось, и Анжелика снова выходила на ринг. А то как же! Мир-то уже заждался: вон в противоположном углу разминается, делает пробные замахи руками в синих боксерских перчатках. Первый удар гонга – будильник! Анжелика опять шла в бой.

Как-то раз одна из уцелевших подруг сказала Анжелике, что ей нужен мужчина. Чтобы «ого-го!» и «эге-гей!». И чтобы было кому картошку помочь до дома донести и машину отремонтировать. Правда, самой-то машины не имелось, но будет муж – будет и машина.

Анжелика подумала немного и согласилась. Тем более что вокруг твердили: сыну нужен отец и мужская рука в доме. Которая и гвоздь вобьет, и пиво правильно пить научит.

Ангелоликая подошла к делу обстоятельно: нанесла боевую раскраску на лицо, надела форму, расчертила план баталий. И очень скоро у них дома появился мужчина! И не просто мужчина, а настоящий «ого-го!», и «эге-гей!», и даже «ох…». Сосед. Очень обстоятельный мужчина. И гвозди бил, и пиво пил. И даже мешок картошки как-то раз притащил домой. Чужой. Украл у кого-то из гаража.

Анжелика даже расслабилась и подумала, что больше воевать ей ни с кем не придется. Только вот… Только вот перестал встречать ее Ангел у порога. Куда-то делась та самая лучистая Максимкина улыбка, попрятались вселенные в его глазах. Да и самой ей как-то улыбаться хотелось всё меньше. Анжелика подумала-подумала немного и решила, что лучше она еще повоюет, но сын ее пусть улыбается.

И снова они остались одни.

Пришла Анжелика как-то раз домой, улыбнулся ей сын, она уткнулась носом в его вкусно пахнущую макушку и поняла, что устала. Что не хочет она больше воевать.

– Знаешь, мама… А давай заведем собаку, а?

И в самом деле!

И появился в их доме настоящий «дворянин» – двортерьер с блестящей родословной нескольких «дворянских» семей. То есть во всех дворах района жили его братья и сестры.

Щенок Анжелике приглянулся родственной борцовской душой и смешной улыбкой. Так и прижился – с именем Боксер.

А очень скоро в доме появилась еще одна собака. И привела с собой своего хозяина, которого боевая Анжелика случайно уронила в сугроб, когда воевала с Боксером, поводком и скользкой дорогой. Посмотрел хозяин на дом Анжелики, улыбнулся Максиму – сам, первый. Да так, что в его голубых глазах отразились все те самые вселенные, которые до этого только у Ангела и отражались. Провел он пятерней по растрепанным седым волосам, да и перевез одним махом всё семейство в большой дом в Подмосковье.

И перестала Анжелика воевать. Стала она Ангелоликой, и Ангел всё чаще улыбался, потому что ему нравилось всё: и снег, и собаки, и елки.

А очень скоро в семье появился еще один боец. Девочка только открыла глазки, а все сразу поняли: в маму! Бойцом будет!

Только Максим посмотрел на сестру и тихо-тихо сказал ей на маленькое розовое ушко, чтобы мама не услышала и не расстроилась: «Девочки не должны воевать!»

Руфа улыбнулась и раскурила сигару. Да… Хороший сон!

Глава 8

Хлоя и Джеффери

Ох, люди, люди… Всё-то они суетятся, всё-то воюют! Словно без этого жизнь невозможна. Нет чтобы оглянуться по сторонам, посмотреть, как же это бывает – счастливая семья!

Наши жильцы о таком не задумываются. Они просто живут. И, как правило, именно счастливо. Как у них это получается? Я бы спросил у Дома, но, боюсь, он в ответ только удивленно пожмет… гм… Чем же могут пожимать дома? И не посыплются ли при этом в квартирах с полок разные предметы? Лучше не будем рисковать.

Насколько я знаю, Дом уверен, что счастливая семья – это естественно. А иначе зачем она вообще нужна?

И зачем тогда нужен Дом?

Они сидели на диване. Смешные оба: такие разные, а так похожи. Две пары черных глаз, две потрясающие улыбки. Вьющиеся волосы, смугловатая кожа. Можно сказать, что они брат и сестра. Но на самом деле – муж и жена.

Йохан сидел в кресле напротив и смущенно таращился по сторонам. Он еще ни разу не бывал в гостях у Хлои с Джеффери, хотя близняшки уже давно зазывали. Да и хозяйка каждый раз приветливо здоровалась и то и дело приглашала заглянуть на чашечку кофе с вафлями.

– А как вы познакомились?

Хлоя смущенно улыбнулась. Джеффери улыбнулся отражением.

– О, это настоящая мистическая история! – нарочито тихим и загадочным голосом начала рассказывать Хлоя.

Она выдержала театральную паузу, но Джеффери, рассмеявшись, прижал к себе любимую и поцеловал ее куда-то в макушку. А после этого ушел на кухню готовить кофе и вафли. Он вообще не очень разговорчивый.

Хлоя вздохнула, устроилась поудобнее и начала рассказывать.

– Это началось шесть лет назад. Я готовилась к выставке на ежегодном фестивале городских фотографий. И обратила внимание, что на нескольких снимках в отражениях – то в витринах, то в окнах – всё время один и тот же мужчина. Улыбается или просто задумчиво смотрит. Как будто преследует меня. Несколько фотографий даже пришлось убрать – он маячил у меня за спиной и во всем отражался.

Джеффери громко прокомментировал с кухни:

– Это еще кто кому и где отражался! Я как-то прихожу с одной вечеринки не очень трезвый, стою у себя в гостиной – и в стекле буфетной двери вижу, что у меня за спиной, в комнате, стоит девушка и разглядывает фотографии на каминной полке. Я чуть заикаться не начал. Оборачиваюсь – никого нет!

– У меня он появлялся только на снимках, в отражениях. Я одно время увлекалась фотографированием отражений в лужах и озерах. И вот что получалось, – Хлоя показала на фотографию, висящую на стене. – Эта – моя любимая.

На снимке в большой луже виднелись очень красивое, разноцветное закатное небо, солнце – и высокий лохматый мужчина, заглядывающий в лужу, как в окошко. Он упирался руками в колени и весело смеялся.

Джеффери не усидел на кухне и теперь стоял, опираясь о дверной косяк, – так ему было видно и кофейник, стоящий на плите, и всех, кто сидел в гостиной.

– Это как наваждение! Там, на антресолях, еще целая коробка таких же фотографий-отражений, – сказала Хлоя, оглядываясь на мужа.

– Меня это наваждение чуть с ума не свело, – Джеффери повернулся к Йохану. – Эта девушка проявлялась то тут, то там. Стоило пройти мимо любой отражающей поверхности, и вот она – пожалуйте! Еще и рожицы мне строила!

– И как же вы все-таки познакомились? – если в первый раз Йохан задал этот вопрос из вежливости, то сейчас он действительно заинтересовался.

– Да случайно, как всегда в таких историях! – пожала плечами Хлоя.

– Ага, случайно, держи карман шире! Всё было точно кем-то задумано. Я решил походить по выставкам – всегда любил фотографии. И вот, случайно забрел с сестрой в какую-то арт-галерею. Сестра мне все уши прожужжала, что я должен пойти с ней именно туда. Я пришел – а там мое отражение на снимках! Целый стенд фотографий: отражения в лужах, витринах, окнах… И везде я. Это очень необычное чувство, Йохан, – словно я вдруг стал не собой, а кем-то очень известным. Потом мы с Хлоей друг друга увидели, а сестра нас познакомила. Вот с тех пор и не расстаемся.

– Самое смешное не это. Смотри!

Хлоя медленно и, как и положено, немного неуклюже, подошла к буфету. Там в стеклянной створке вместо очаровательной, сильно беременной девушки отразился высокий плотный мужчина с вьющимися темными волосами и татуировками на обеих руках.

– И в зеркалах – то же. Поэтому, чтобы побриться или причесаться, нам приходится подходить к зеркалу вдвоем, – сказал Джеферри.

Хлоя обернулась и посмотрела на мужа, положив обе руки на живот. А он откровенно любовался ею, прижав пальцы к губам, как будто хотел послать ей воздушный поцелуй.

– Хлоя, а кто у вас будет – мальчик или девочка?

– Должен быть мальчик. Девочки у нас уже есть, близняшки. Алина и Карина или Марина. Невероятно похожи друг на друга, даже я их иногда путаю.

– А почему вы так говорите – «Алина, Карина или Марина»?

– У них на двоих три имени. Дети сами так решили, а мы согласились, – улыбнулась Хлоя.

Глава 9

Цилино кафе – это тоже часть Дома

Йохан только кажется тихим и скромным. Проспавший пророк чем-то походит на кота. Сначала он принюхивается, прислушивается, а потом устраивается поудобнее – и кажется, что он живет здесь с незапамятных времен.

Он уже давно отошел от шока, когда вдруг попал из Финляндии в Питер, заговорил по-русски и встретился с предводителем Дикой охоты. И возможно, теперь при встрече Йохан угостил бы того кофе. Когда еще выдастся шанс снова пообщаться с Тором?

Йохан освоился в Цилином кафе, и не только в качестве букмекера. То полы помогает мыть, то заболевшую официантку подменит, а то и зазывалой себя назначит. Циля не против, да и посетителям нравится: непривычные они к тому, что естественно для жителей Дома. И всегда уносят из кафе частичку чего-то чудесно-восхитительного.

– Заходите, заходите! Куда же вы пошли мимо? Может, хотя бы после работы зайдете? Наше кафе – самое новое в городе!

– Так и самое новое?

– Только вчера открыли.

– И точно, вас же вчера тут не было! Хорошо, уговорили – зайду. Правда, я могу на работу опоздать…

– Что вы, прекрасная сеньорита! В нашем кафе время течет медленнее. Вы ведь сеньорита, да? Конечно, я угадал – у меня глаз и нюх, как у…

– Орла?

– Как пожелаете, моя красавица! Вы ведь моя первая посетительница.

– А где ваше меню?

– У меня нет меню, чаровница моя. Распустите волосы, пожалуйста, прошу вас!

– С чего бы?

– Ну прошу вас, уважьте старого человека. О небо, вы же настоящая испанка! Гордая, прекрасная, неприступная. Признайтесь, вы танцуете фламенко? Ваша жизнь похожа на пряный огонь?

– Да что вы! Я просто клерк на фирме. И жизнь у меня пресная, как… как растворимый кофе. С заменителем сахара и порошковыми сливками.

– О! Тогда я знаю, что вам подать. Горькую, крепкую новую жизнь. С острым пряным вкусом и жарким ароматом!

– Разве можно подать новую жизнь на подносе?

– Подать можно всё! Другой вопрос – сможете ли вы найти в себе смелость и попробовать её?

– Кофе – это «он».

– А разве это так важно, сеньорита? Вы чувствуете запах пряностей? Ощущаете жаркий ветер на вашей коже? Это готовится ваша новая жизнь. Вам самую большую чашку?

Глава 10

Пара слов о Мишке (пора уже и его представить)

Я всё время говорю о Доме и о жильцах. А вам, наверное, хочется знать, чем я-то тут занимаюсь? Так вот, я – Привратник.

Увы, кроме меня, в Доме без номера Привратников больше нет. Поэтому я никогда не оставляю его обитателей без присмотра надолго – Дом все-таки может далеко не всё. Пусть они живут не закрывая дверей, пусть помогают друг другу кто чем может.

Вон как Мишка. Он напоминает Циле, что лед уже давно сковывает по утрам лужи и пора переобуваться в зимнюю обувь, вырезает для Мими новые контурные картинки (и где только он достает эту черную бархатную бумагу?), слушает рассказы бравого вояки Генриха, присматривает за близняшками Алиной и Кариной или Мариной, таскает сумки с базара для тетушки Софы…

Я даже подумывал, не передать ли ему свою роль Привратника. Но Привратник Дома – это всё же несколько большее. Пока никто из пришедших к нам людей и прочих существ на эту роль не годится, так что я привязан к Дому накрепко.

Иногда я вижу сны, что я и есть Дом, и временами верю в это. Хорошо, что Дом пока не верит в то, что он – кот!

Лишь изредка мне удается ускользнуть и послушать флейту на старом кладбище… И тогда…

Но об этом я расскажу вам позже.

А пока – о Мишке.

Мишке было шестнадцать, когда погибли его родители. Сразу оба. С четырнадцати лет он подрабатывал в автомастерской на Фонтанке и очень быстро прижился там. Ездил на ночные нелегальные гонки, чинил машины, помогал друзьям, если нужно сделать что-то быстро и не всегда законно. Бывают домовые, а Мишка стал «автомастерским».

Когда родители Мишки погибли, то опеку над ним взяли его кузина и главный заводила в компании гонщиков, коренной обитатель автомастерской – Стас.

Мастерская находилась в собственности отца Мишки, и чтобы ее не отобрали в пользу государства, а от парня поскорее отстали разного рода чиновники и прочие «желающие ребенку добра», Стас и Алёна выложили почти все свои наличные деньги.

Им удалось провернуть это дело невероятно быстро, и очень скоро Мишку оставили в покое. Алёна и Стас стали его патронажной семьей и переехали в Дом без номера.

Там они и жили счастливо и спокойно четыре года, пока всё та же тетушка Софа не высказала вслух очевидную уже для всех жильцов вещь. Мишка не рос, ему всё так же было шестнадцать. И он оставался всё тем же высоким нескладным подростком с огромными серыми глазами и длинными светлыми волосами.

Алёна и Стас пожимали плечами: они любили и будут любить Мишку таким, какой он есть, поэтому, если «ребенок» пока не хочет расти, то пусть не растет. Придет время – вырастет. Это его дело и его желание.

Точно так же решили Циля и Дядюшка Солнце, и неожиданно к ним присоединилась Мими.

И в самом деле, где написано, что люди должны расти тогда, когда нужно?

Так Мишка остался шестнадцатилетним.

Он работает в мастерской, помогает по дому и играет с детворой.

Но у Мишки есть еще одна тайна – иногда на него что-то накатывает. Какая-то страшная сила бросает парня на пол, заставляет говорить странные вещи. Мишка – современный пророк. Еще один пророк Дома. Примерно раз в месяц он выдает пророчества, а педантичный Генрих всё записывает в ярко-синий блокнот.

А Мими по утрам перекладывает их на стихи. Ей так больше нравится. Она забирается на табуретку с ногами, и пока Полина варит кофе, Мими нараспев читает, что у нее получилось. Как будто пробует Мишкины пророчества на вкус. Иногда даже причмокивает губами и мечтательно закатывает глаза. Видимо, у сегодняшнего пророчества вкус ее любимого малинового десерта.

– Ты – мой Нострадамус! – говорит Мими и гладит Мишку по густым светлым волосам.

– Хорошо, если хочешь, сегодня я буду твоим Нострадамусом, – спокойно соглашается Мишка.

Конечно, дар предсказывать будущее (тем более вот так – с криками и кровавой пеной от прокушенных губ, катанием по полу и головными болями) больше подошел бы Мими, сделав ее фигуру еще более роковой. Но как сложилось, так сложилось. Может быть, спокойный, надежный Мишка – лучший носитель для дара.

Однажды Хлоя и Джеффери вынуждены были уехать на несколько дней к бабушке Джеффери и оставили детей на Мишку. И вся компания собралась у Мими. Алина и Карина играли с Варцлавом на полу – благодаря толстому пушистому ковру они не мерзли. Мишка чистил камин, а Мими сидела на подоконнике, прижавшись носом к стеклу, и смотрела на дождь. В кресле-качалке дремала Циля с вязанием – она давно хотела научиться вязать, но пока только успешно путала нитки.

Сегодня Мими надела фиолетовое платье, такую же фиолетовую шапочку и неизменные перчатки по локоть. Алина как-то раз шутки ради рассказала Катьке и Каринке, что Мими – заколдованный ангел: под перчатками у нее не кожа рук, а тонкие перышки, которые покрывают все руки и тыльную сторону ладоней, и вместо ногтей у Мими маленькие коготки. Вспоминая эту историю, Алина толкнула локтем сестру, показывая глазами на серое перышко, лежащее на ковре.

– Мишка, а Мишка! Почему ты не предскажешь Мими мужа? – снова завели свою шарманку близняшки.

У барышень наступил период первой влюбленности, и они везде и всем искали пару.

Мими легко, по-кошачьи, спрыгнула с подоконника, подскочила к Мишке, сосредоточенно выскребавшему уголь из камина и, прихватив уголек, одним движением нарисовала себе роскошные гусарские усы.

– О да, Миша, предскажи мне мужа – бравого полковника! С во-о-от такими усами! – засмеялась Мими, и вместе с Мишкой они пустились в пляс, кружась по гостиной.

Через пару секунд к ним присоединились сестры, которые не умели танцевать, но зато умели прыгать и крутиться на одном месте, а согласитесь, что это, может, даже веселее. От смеха проснулась Циля и, подхватив Варцлава, тоже пустилась в пляс.

И кого могло волновать, что музыка играла только внутри танцоров? В нашем Доме – никого.

Глава 11

В Доме появляются всё более и более странные персонажи

Вас удивило упоминание мною в прошлой главе «существ», которые приходят в наш Дом? «Существа» – это гости, а потом и жильцы, которые просто чуть более странные, чем все остальные. Пора и о них рассказать.

Клик-клак, клик-клак.

Он двигался из последних сил. Клик-клак-клик… Казалось, что от арки до крыльца дома он шел целую вечность, хотя там всего одиннадцать шагов. Считать он умел очень хорошо – лучше, чем что-либо другое. Клик…клак… И только у самого входа в подъезд, когда оставалось всего лишь сделать один шаг и протянуть руку к двери, он понял, что не может поднять ногу, чтобы взойти по ступенькам. Уже совсем не было сил… клак…

Не было сил идти…

Не было сил звать на помощь…

Он так и стоял, протянув руку к двери, а ночью пошел сильный дождь.

Он просто закрыл глаза и ждал.

– Вот так вот вышла, а он уже стоит. Ни тебе здгасте, ни добгого утгечка! А только я до него дотгонулась – упал… Пгетставляете, как я пегепугалась?

Когда Софа волновалась, то ее говорок становился еще более заметным. Сейчас тетушка напоминала встревоженную наседку, бегая вокруг лежащего тела, которому она под голову подложила свою сумку.

Генрих и Мишка одновременно склонились над человеком. В его лице что-то казалось невероятно неправильным. Никто не мог выразить, что именно, но оно было, это факт.

– Надо занести его внутрь, – предложил Мишка.

Вместе с Генрихом друзья затащили странного посетителя в Дом, по пути решив отнести его на второй этаж: там пустовала однокомнатная квартира. Правильнее сказать, студия, а не квартира: одна комната без перегородок, обычно отделяющих кухню и коридор, только ванная с туалетом закрыты дверью, выкрашенной предыдущим жильцом в веселый синий цвет.

Кровать отсутствовала, но на полу лежал огромный, небывалых размеров матрас, куда и положили бесчувственное тело. Тихими, осторожными шажками сверху спустилась любопытная Мими, а лицо незнакомца уже обнюхивал Варцлав. Кот, как обычно, появился будто из воздуха.

Клик… Клак…

Незнакомец порывисто вздохнул.

– Опять без тапочек? – с нежной суровостью сказал Мишка, показывая на ноги Мими.

Та опустила глаза и смущенно кивнула. Ну, выскочила из квартиры в одних чулках – с кем не бывает?

Клик-клак.

Незнакомец открыл глаза и тут же устало закрыл. Оказалось, что «неправильность» его лица распространяется и на глаза. Радужка густого стального цвета, обычной черной точки-зрачка не было вообще, и это немного пугало, но и завораживало одновременно.

Незнакомец поежился и попытался встать, но Мишка и Мими одновременно положили руки ему на плечи, призывая лечь обратно.

– Он же весь мокрый! Насквозь! Вы что? – воскликнула Мими, когда ее пальцы коснулись одежды незнакомца.

Уже через пару минут Мими принесла из своей квартиры два пледа, Софа – старый свитер и шерстяные носки «с базага»; Генрих принес коньяк, вино, специи и сварил зелье, благо плита в студии имелась, а вместо стола он использовал широкий подоконник. Мишка осторожно снял пальто с незнакомца, который только дрожал крупной дрожью и тихо стонал, если его сильно встряхивали. Оказалось, что вся его одежда пропитана не только водой, но еще и какой-то маслянистой жидкостью.

Клик…

– Генрих, помоги мне! А вам, дамы, лучше выйти, – попросил Мишка.

– А что мы там не видели, молодой человек? – ехидно поинтересовалась Софа, но все-таки вышла и вывела за собой Мими.

– Вам помощь нужна? – через пару секунд у двери появился не отражающийся в зеркалах Джеффери.

Генрих вернулся к приготовлению своего зелья, а Джефф и Мишка быстро раздели незнакомца до белья и, растерев полотенцем, которое принес с собой Джеффери, переодели в чистую Мишкину футболку.

– Как ты думаешь, кто его так?

– Хотел бы я знать, и как его так, и что он такое вообще!

Действительно, разве это не удивительно, когда ты раздеваешь человека и обнаруживаешь, что его кожа удивительного золотистого оттенка местами как будто срезана чем-то острым, а вместо крови и сукровицы из ран сочится та самая прозрачная маслянистая жидкость, которой перепачкана вся одежда? Больше всего мужчин пугали даже не его раны и мерцающие там золотистые нити, а то, что он очень странно дышал – как будто каждый вдох давался ему с огромным трудом и болью – и при этом в груди что-то отчетливо скрежетало.

Клик-клак-клак…

Мишка приложил ухо к груди незнакомца.

– Вроде дышит… Эй! А вот теперь просыпайся! Хотя бы глаза снова открой и моргни! А то мы даже не знаем, чем тебя лечить. Вдруг на вашей планете Железяка не действует наша медицина?

Мишка легонько потряс парня за плечо. Тот приоткрыл глаза и осторожно улыбнулся. Еле-еле.

– Нет… планеты… Железяка… Я человек… – еле слышно прошептал он.

– Человек так человек. Это же хорошо! Сейчас лечиться будем, – жизнерадостный Генрих принес свой эликсир, который аппетитно булькал на плите, и при помощи Мишки и Джеффери влил его в незнакомца.

– Слушай, как он у тебя кружку-то не прожег? – спросил Мишка, понюхав остатки.

– Ну так она же железная!

Спасенный парень тем временем побледнел еще сильнее, широко открыл глаза и попытался вдохнуть воздуха открытым ртом, но вдруг его глаза закатились и он потерял сознание.

– Может, все-таки позвать врача? – с сомнением глядя на обмякшего пациента, высказался Джеффери.

– Или механика? – прислушиваясь, как клик-клакает сердце пришельца, съехидничал Мишка.

– Ах ты, стагый дугак! – раздалось от двери, и в комнате появилась тетушка Софа, которая несла две миски.

За ней торжественно шествовала Мими с двумя буханками хлеба и молоком. Последней вошла любопытная Хлоя с двумя чашками, тарелкой и столовыми приборами. Почему-то женская половина Дома без номера прихватила всего по два.

– Ты ему своего пойла на голодный желудок налил?

– Тебя как звать-то, Железяка? – спросил у приходящего в себя незнакомца полковник.

– Клик…

– Клак! – радостно дополнила Мими.

У плиты уже кипела бурная деятельность. Клик-Клак был накормлен и обогрет. Все уже поняли, что он будет жить в Доме. Клик-Клак оказался часовщиком, что оказалось очень кстати, потому что в Доме не работали ни одни часы. Вообще!

Джеффери с Хлоей даже ставили эксперименты – вносили в дом нормальные, работающие часы. Обычно они даже до квартиры не успевали дойти, как те останавливались. Может, теперь что-то изменится?

Клик-Клак смущенно улыбался, не разжимая губ. Его удивляло всё: забота, с которой его приняли в Доме; ржаво-рыжий Варцлав, который устроился у него на коленках и тарахтел, как трансформаторная будка (на самом деле одобрение Варцлава – это решающее слово в Доме); пойло Генриха (помесь глинтвейна, и грога, и еще чего-то непонятного, но сердце от него точно билось гораздо быстрее); нежная Мими, которая сняла с его рук обрезанные перчатки и с детской непосредственностью разглядывала полупрозрачную кожу на его ладонях и тонкие золотистые нити-проволоки вместо вен. Всё это было удивительно.

Близняшки, радостно хихикнув, прошептали ему, когда Мими куда-то выскочила:

– А у нее у самой перышки под перчатками!

Клик-Клак улыбнулся уголками губ и заговорщицки подмигнул, давая понять, что он не выдаст тайну Мими. Та, кстати, уже вернулась и смущенно протянула ему пару новых перчаток, у которых она обрезала пальцы – так же, как у его старых.

Клик-клак… Клик-клак…

Теперь всё будет по-другому.

Глава 12

Какой же Дом – и без привидений?

Как и во всяком уважающем себя доме, в Доме без номера есть свое привидение. Точнее, их два.

И эти двое могут по праву называться классическими представителями призрачного мира. Я зову их именно так, а не иначе. Про себя, конечно: ведь я же кот и вроде как не должен говорить. На людях, во всяком случае, стараюсь этого не делать. Разве что с Цилей парой слов иногда перекидываюсь, но она меня не выдает. Правда, мне кажется, Джеффери тоже что-то подозревает. Ну, пусть. Рано или поздно мне придется открыться хотя бы еще одному из них – тому, кто сможет заменить меня на посту Привратника…

Но сейчас-то я хотел рассказать вам о привидениях!

В Доме без номера живут Белая Дама и Черный Господин.

У них даже есть своя жилплощадь. Мансарда, конечно, – где же еще жить призракам?

Сначала они жили в обычной квартире Дома – напротив тетушки Софы. Но той вскоре надоело по утрам шлепать на площадке по морю слез, которое наплакала за ночь Белая Дама, и тетушка в ультимативной форме посоветовала призракам быстренько уматывать куда подальше от ее квартиры. И призраки ее послушались, что, в общем, совсем не странно. Мало кто может не слушаться тетушку Софу без ущерба для каких-либо частей тела, даже призрачных.

Обычно Белая Дама начинает плакать где-то с трех утра, и уже к семи по лестницам Дома, с восьмого и до первого этажа, бегут веселые пенные ручейки. Почему слезы Дамы пенятся, никто не знает.

Кое-кто, как всегда хором, предположил, что ее утопили в шампуне в квартире на восьмом этаже, но Хлоя и Джеффери быстро объяснили близняшкам, что издеваться нельзя, даже над призраками, и что Дама – привидение приличное и очень хорошо воспитанное, поэтому ее слезы смывают всю грязь с лестниц. Что, кстати, чистая – и немного пенная – правда.

После того как, вдоволь пошлепав по лужам (которые не исчезли даже с переселением призраков на чердак), тетушка Софа удаляется на «пгоменад», в двери Мими вежливо стучат. Она надевает на традиционные перчатки – резиновые, меняет изящные балетки на ярко-оранжевые сапоги и выходит из квартиры. У дверей ее ждет верный Мишка с тряпками, а позади него всегда застенчиво маячит призрак Черного Господина.

Клик-Клака предупреждают заранее, чтобы он не выходил из квартиры до обеда. Мало ли – вдруг он заржавеет, если наступит в лужу слез? От воды ему всегда становится плохо. Даже когда на улице идет дождь, несчастный лежит у себя в студии и дрожит крупной дрожью. Близняшки Алина, Карина или Марина прибегают к нему и, сидя на его кровати, рассказывают смешные истории. На три голоса.

Еще во время дождя к нему приходит Прядильщица. Она же Вышивальщица и Вязальщица. Настоящее имя этой девушки никто не знает, но зато точно известно, что, если нужно что-то вышить, зашить или связать, – милости просим к ней. Прядильщица варит Клик-Клаку горячий шоколад с ромом и молча протягивает ему горячую кружку, позволяя осторожно погладить ее пальцы, когда передает чашку из рук в руки, а потом садится на пол у окна, уткнувшись подбородком в колени. Она смотрит в окно и слушает сказки близняшек, а Клик-Клак смотрит на нее. И обожание, светящееся в его взгляде, можно собирать в банку и продавать вместо меда на рынке.

Но сейчас история не про них.

Как и всех обитателей, призраков в этом Доме очень любят. Белая Дама всегда предупреждает мам, если у них плачут дети или убегает молоко. А еще, если взять белую вещь, на которую вы случайно посадили пятно, вынести ее перед сном на лестницу, аккуратно повесить на перила и уйти, то утром вы найдете ее идеально чистой, возможно даже накрахмаленной.

С Черным Господином всё гораздо сложнее. Молодой человек с самого начала проявил свой тяжелый характер. Его убили где-то в соседнем районе. Дом притянул его, как притягивал другие чудеса, и первые дни юноша тихо и яростно сходил с ума. Оказывается, для призрака сумасшествие тоже возможно. Жильцы Дома время от времени вздрагивали, просыпаясь по утрам и видя Черного Господина сидящим у них на кровати и смотрящим на живых черными от ярости глазами. Он любил время от времени появляться за спиной человека и читать ему свои стихи, которые были так хороши, что разрывали сердце на мелкие кусочки.

Все думали, что он приживется у Мими. Чем-то неуловимым эти двое казались похожими друг на друга, точно брат с сестрой.

В один прекрасный день всё совпало: Мими кричала особенно громко, Мишка катался у нее по ковру во власти новых видений, исторгая из себя пророчества вместе с темной кровью, которая шла у него носом, а Черный Господин читал стихи страшным сиплым шепотом. Неожиданно в комнате стало тихо. Из стены величаво выплыла Белая Дама, погладила по волосам плачущего Мишку, поцеловала в лоб притихшую Мими и подошла к Черному Господину. Взяла его за руку и увела за собой. С тех пор они жили вместе.

Когда Дама плачет, Черный Господин сидит на ступеньках, а потом идет за Мими и просит ее о помощи. Когда Господин читает свои стихи, Белая Дама записывает их изморозью по всем зеркальным поверхностям в Доме. И если подышать на стекло, то можно даже прочитать несколько строчек.

– Наверное, они глубоко несчастны, – сказала как-то Мими на традиционном понедельничном суаре.

– Напротив, моя дорогая, мне кажется, что только теперь они по-настоящему счастливы! – жизнерадостно прогудел Генрих.

Наверное, Генрих прав. Иногда, раз в год, ночью в Доме играет чудесная музыка. Она соткана из дыхания ветра, перезвона хрустальных капель люстры, шелеста развевающихся юбок, чечетки каблуков по паркету, скрипа карандаша по бумаге, ласкового шепота и нежных прикосновений. Весь Дом замирает, и жильцы боятся лишний раз вздохнуть, пошевелиться, только бы не спугнуть это щемящее душу наваждение. Мелодия всегда разная, а музыка играет до утра, и эту ночь, как и все другие подобные, невозможно забыть.

Так Белая Дама и Черный Господин благодарят жильцов Дома без номера за понимание и любовь.

Так Дама и Господин празднуют годовщину их встречи.

Глава 13

О Безликом и Полине

Я уже говорил, что жильцы Дома без номера никогда не запирают дверей? А еще они часто ходят друг к другу в гости, устраивают суаре и чаепития и всегда знают, в какой квартире сегодня будет весело или хотя бы просто интересно.

Нового жильца сразу зовут к кому-нибудь в гости, где в теплой семейной атмосфере представляют другим жителям Дома. Дают возможность согреться, узнать что-нибудь интересное, и возможно, это «что-нибудь» – о самом новеньком.

Мими перевернула чашку с кофейной гущей и таинственно посмотрела на Цилю. Тетушка Софа демонстративно фыркнула, глядя на то, как зачарованно смотрит на чашку Полина, новая жиличка их Дома. Она пришла только вчера, и Циля сразу позвала ее в гости к Мими. С первых же слов стало понятно: Полина приживется в Доме. У нее ведь тоже есть своя странность – дорога, которой она сюда попала.

Мими всегда гадает не о будущем, а о прошлом. Вот и сейчас она перевернула чашку, закатила глаза и начала вещать. Софа внешне-то усмехнулась, но подвинулась поближе. Кто же не любит интересные истории? Тем более что в «гаданиях» Мими половина вымысел, а половина – правда. И попробуй угадать, где что.

А история получалась, и правда, интересная.

* * *

– Вон он! Смотри, смотри! Правда, он похож на большую старую ворону?

Полина обернулась. По бульвару медленно шел Черный Человек. Его все так звали: в любую погоду на нем было черное пальто, черные брюки и черная шляпа-котелок. На руках – черные перчатки. Балтийский ветер любил играть, развевая полы длинного пальто, и тогда Человек становился похож на нескладного старого ворона.

– Странный он, правда? – Мигеллито требовательно дернул девчушку за руку, привлекая внимание.

– Очень, – ответила она, а про себя подумала: «Интересно, что он напевает?»

Ветер дул в сторону детей и приносил обрывки странной мелодии и запах, такой знакомый…

– Подожди! – Полина упрямо мотнула головой и поспешила к Черному Человеку. – Простите… Простите, вам не жарко?

Черный Человек опустил голову, чтобы посмотреть на девочку, – он оказался очень высоким. И Полине пришлось привстать на цыпочки, чтобы заглянуть ему в лицо.

– Нет.

Ветер задул еще сильнее, и Полина разглядела дорогу у незнакомца за спиной – совсем-совсем не тот бульвар, на котором они стояли. Незнакомец передвинулся вправо, и дорога переместилась туда же. Это была настоящая, хорошая, утоптанная дорога, выложенная по краям камнями. Как такое могло получиться, Полина не понимала, но решила спросить об этом у Черного Человека когда-нибудь потом.

– У вас очень теплое пальто, вам должно быть жарко.

– Без пальто она не узнает меня.

– Кто – она?

– Полина, – тихо ответил Черный человек и рассеяно погладил девочку по голове.

– Полина! Сколько тебя можно ждать? – закричал Мигеллито.

– Простите, мне пора!

– Да-да, – не отрывая глаз от морской глади, ответил Черный Человек и сделал шаг вправо, пропуская девочку. И она снова заметила, что дорога у него за спиной опять переместилась.

– До свидания.

– Мигеллито, а кто он? – страшным шепотом поинтересовалась Полина, когда они отбежали подальше.

– Никто не знает.

– Старый цирк. Тут был старый-старый цирк…

Нищенка сливалась со стеной, и дети ее не сразу заметили – только когда она заговорила невероятно красивым голосом. Он завораживал, гладил мягкой рукой, переливался разными цветами, как радуга, и казался вкуснее всех сладостей мира.

Полина и Мигеллито сели на землю и требовательно уставились на женщину.

– Расскажите!

– А есть у вас плата, достойная хорошей истории?

– Есть! – хором ответили дети, выворачивая карманы, полные самых настоящих сокровищ: пол-яблока, слива, две розовые ракушки и кусок янтаря.

– Достаточно, – кивнула нищенка и начала рассказ.

Она рассказала Полине и Мигеллито о цирке, который приехал в портовый город, о женщинах-сиренах с прекрасными голосами и змеиными телами, о силачах, что поднимали по пять человек на одной руке, о хозяине цирка и его жене Полине.

Хозяин был очень красивым, а жена у него – еще прекраснее. Их маленькая дочка – вся в родителей! – с детства росла настоящей артисткой. Она так потешно кувыркалась и ходила на руках, что публика аплодировала ей гораздо больше, чем клоунам, с которыми она выступала. Очень дружная семья, а у мужа с женой имелось даже свое тайное рукопожатие – надо три раза легонько сдавить ладонь.

Но однажды… Однажды хозяин цирка увлекся сиреной, и его жена, взяв дочку, села на корабль и уплыла. Говорят, что корабль так и не доплыл до другого берега, но обломков не нашли. Цирк уехал. А хозяин остался. С тех пор он каждый день ходит на берег моря и ждет, когда корабль вернется.

– А почему он в черном пальто?

– Полина смеялась, что по черному пальто она всегда узнает его издалека.

Нищенка вздохнула и замолчала.

– А что с той сиреной? – не отставал Мигеллито.

– Она вышла замуж за прекрасного и богатого принца и уехала! – быстро проговорила женщина и отвернулась к стене.

Дети встали и собрались уходить, когда Полина дернула Мигеллито за руку.

– Она врет про сирену! – шепнула она и показала глазами на лохмотья нищенки – из кучи тряпья торчал длинный змеиный хвост.

Дети что есть духу рванули домой.

* * *

Мими помолчала, переводя дух. Софа аж заерзала, заинтригованная неоконченной историей. Циля прокашлялась, поторапливая рассказчицу. И только сама Полина сидела замерев и уставившись в одну точку. Мими бросила на нее быстрый взгляд и продолжила.

* * *

Полина стояла в начале бульвара и смотрела вдаль, ища глазами Черного Человека. За много лет город так и не удосужился измениться, он оставался таким же, как и сто лет назад, пятьдесят, десять. Только Мишка-Мигеллито давно работал врачом в Москве, да и сама Полина приехала впервые за много лет.

«Где же ты?»

Она на секунду отвернулась, а когда посмотрела на бульвар, Человек уже стоял там.

«Я знала, что сработает!» – Полина обрадованно подбежала.

Сегодня он уже не казался таким высоким. Она встала перед ним, но Черный Человек по-прежнему смотрел вдаль. Дорога всё так же дрожала в мареве за его спиной.

– Привет!

– Привет.

– Ты не узнал меня? Это же я – Полина! Я вернулась! – Полина привстала на цыпочки и требовательно заглянула Черному Человеку в глаза.

Он медленно перевел на нее невероятно, немыслимо, невозможно усталый взгляд.

– Полина? – не веря, переспросил он.

– Конечно!

Полина взяла его за руку и три раза легонько сжала ладонь, с замиранием сердца ожидая отзыва. И вот она почувствовала, как ее ладонь сжали один раз, второй… третий.

– Ты простила меня, Полина? – тихим, как шелест листьев, голосом спросил Черный Человек.

– Да. Давно уже! Но не могла вернуться раньше. Прости меня и ты, мне просто надо было…

Договорить она не успела. Черный Человек посмотрел на нее, и девушка увидела, как в его тусклых серых глазах загораются веселые огоньки, как бледная кожа расцветает загаром, как прямые, торчащие из под котелка волосы завиваются тугими локонами. Он весело подмигнул ей… и вдруг стал рассыпа́ться. Еще один миг, еще один удар сердца – и сильный ветер закружил вокруг Полины хоровод листьев, песка и пепла, обрывки афиш, сдувшиеся шарики и попкорн – всё, что осталось от Черного Человека. Полина узнала и запах, и музыку – так звучит цирк.

– …подрасти, – Полина машинально докончила фразу и посмотрела вперед.

Та дорога, что раньше виднелась за спиной Черного Человека, лежала теперь у ее ног, и Полина сделала шаг.

* * *

– Я пойду к себе, можно? – тихо прошелестела Полина и встала.

Никто не стал возражать. Она еще придет, и еще не раз все соберутся за небольшим столом и вкусным чаем. Только разговоры будут уже совсем другими. И о ком-то другом.

А сейчас пусть идет: когда при других людях вытаскиваешь из дальних уголков души самое сокровенное, после такого надо немного посидеть в одиночестве, привыкнуть к тому, что твои воспоминания стали не только твоими. И история в устах кого-то другого звучит настолько настоящей, что к этому тоже нужно привыкнуть.

Пусть посидит одна. Немного.

Глава 14

У каждого должен быть свой дом

Раиса была, как сказала бы тетушка Софа, «стганной девочкой». Действительно странной, даже по меркам нашего Дома. Она пришла сюда три месяца назад, а теперь уходила.

Про всех, кто появляется в Доме, мы всегда говорим «пришел», а не «переехал». Пришел – и всё тут. Разве можно в наш Дом переехать?

Честно говоря, я не до конца понимаю, как они находят Дом без номера. У меня есть подозрение, что на самом деле Дом сам их отыскивает. Только не просите меня объяснить, что он для этого делает: даже если бы я знал, всё равно не стал бы говорить. Это его, Дома, личный секрет, понимаете?

Главное, что те, кому это надо, находят сюда дорогу, вселяются в свободные квартиры (а такие есть всегда, уж об этом мы с Домом позаботились!) и живут. Живут подолгу, многие даже всю жизнь.

Но иногда – очень редко – они уходят.

– Раиска, а куда ты? – Мими забралась с ногами в кресло.

Я вздохнула:

– Ты же знаешь, Мими, у каждого должен быть свой дом. Он может быть чьим-то еще, но человек должен с уверенностью про него сказать: «Это мой дом!» Так вот, я его нашла. Уже по-настоящему мой.

– Значит, все-таки уезжаешь? – вздохнула тетушка Софа.

– Простите. У вас тут хорошо. Даже слишком. Или по-другому хорошо. А мне нужно, чтобы по-моему хорошо было.

– Расскажи!

Я кивнула и села на диван.

* * *

Этот дом пугал меня с детства. Знаете, такие дома есть почти в каждом городе: мрачные, разрушающиеся, пустые и так далее.

Частенько около него можно увидеть одну и ту же картинку: стайка детей жмется у калитки и подначивает друг друга войти внутрь. И вот находится один, который проспорил кому-то что-то и теперь не может отказаться, показать свой страх – и должен пройти до конца. Испуганный донельзя ребенок медленно открывает калитку (само собой, она громко скрипит), делает несколько несмелых шагов по тропинке к дому и уже добирается до крыльца, когда обязательно – подчеркиваю: обязательно! – что-то его спугивает, и он бежит вместе с визжащими от страха и удовольствия друзьями.

Такой дом не любит гостей. Он терпит, пока дети толпятся у его калитки, наблюдает, как дрожащий от ужаса и собственной храбрости ребенок идет по тропинке, и в последний момент с грохотом распахивает дверь. Или опускает деревянную ставню. Можно, конечно, еще поскрипеть ступенями или спугнуть стаю ворон с крыши, но обычно хватает и двери, чтобы детская стайка с воплями сорвалась с места.


Дом без номера

Так было и со мной. Я подошла к дому, поднялась на ступеньку, и та ответила мне довольно мелодичным скрипом. Прежде чем протянуть руку к поцарапанной ручке двери, я обернулась. Мои друзья спорили, войду я или нет. Они так увлеклись, что не заметили человека, стоявшего позади них. Я тогда смутно запомнила его – только взгляд карих глаз и легкая полуулыбка, которой он подбадривал меня, сохранились в памяти. В тот момент я отчетливо почувствовала запах сырой земли и поежилась: для меня он не самый приятный на свете. Моя тетя фанатично предана своему саду и часто заставляет меня рыхлить землю и выпалывать сорняки.

А всё, что произошло потом, я помню так отчетливо, словно оно случилось только что. Я поворачиваюсь к двери, касаюсь ручки, и внезапно все звуки пропадают. Я не слышу грохота проваливающегося подо мною крыльца, не чувствую боли оцарапанных коленей и рук. Я занята более важным делом – тону. Ледяная вода обжигает кожу. Очень хочется сделать вдох. Я не понимаю, что происходит, я ничего не вижу в этой темноте и все-таки делаю вдох, после чего вода, хлынув в легкие, обжигает их и я теряю сознание – скорее от страха, чем от боли.

Потом оказалось, что под высоким крыльцом старого дома откуда-то взялась яма с водой. Доски прогнили, и я провалилась. Яма неглубокая, но много ли надо ребенку, чтобы утонуть? Да еще и с такого перепугу?

Меня вытащили. Потом вокруг дома поставили забор; правда, для любопытной малышни он всё равно не помеха. Я вышла из больницы, и всё пошло своим чередом. И если вы думаете, что с тех пор я боюсь воды, старых домов, высоких молодых людей с карими глазами или не выношу запах сырой земли, то вы ошибаетесь. Дети быстро забывают страшные истории, которые приключились с ними на самом деле, а не в их воображении.

И вот недавно я поехала в тот самый город – проведать могилу тети.

– Тебя не было много лет, – раздался голос за моей спиной.

Обернувшись, я столкнулась взглядом со смутно знакомым человеком.

– Ты – Раиса. Из-за тебя тогда дом закрыли.

Вот так и сказал. Не «ты тогда чуть не погибла в старом доме» или «давно не виделись, как ты?», а вот так – просто и немного обвиняюще: «Из-за тебя тогда дом закрыли». Вежливость явно не его основная добродетель.

– Угу. Ну, здравствуй, голый барабанщик! Я тебя тоже помню – ты, кажется, стоял и наблюдал, как я чуть не погибла.

– А почему – голый барабанщик? – удивился человек из детства.

– Да так, просто дурацкая присказка.

Вся прелесть этой фразы – в ее недосказанности и непонятности окружающим. Это что-то вроде тайного приветствия у нас с моей лучшей подругой. «Ну, здравствуй, голый барабанщик!» – говорим мы всегда, когда встречаем нечто неожиданное. Как сейчас, например.

– Ты надолго в город, Раиса?

– На пару дней. Только на кладбище сходить да по окрестностям прогуляться.

– И купить дом.

Он не спрашивал – утверждал. Я из вредности попыталась спорить, но бесполезно: он не слышал.

– Тебе холодно? Тут неподалеку есть хорошее кафе. Я помогу тебе оформить покупку, это быстро. Нынешнему владельцу дом не нужен.

– А ты невежлив, – еще сопротивлялась я. – Ты знаешь мое имя, а я твое – нет!

Мой спутник предложил руку, я обреченно вздохнула, и мы пошли по направлению к кафе. Я вспомнила это заведение и даже вкус земляничного поп-корна, который там продавали. В этом городе ничего не меняется. Но это ненадолго. Кое-что я все-таки поменяю – когда куплю дом.

– Меня зовут Дин. Прости мою невежливость.

Мы добрались до кафе, где оказались единственными посетителями. Дин рассказал мне о том, как пытались ремонтировать дом и сколько раз его уже продавали – всякий раз дешевле.

Он говорил ровным, спокойным голосом, излагал факты, но по коже от его слов бегали мурашки. Уже тогда я почувствовала – это мое! Весь этот старый, заброшенный, никому не нужный дом со скрипящими дверями.

– Где ты остановилась?

Решив меня проводить, Дин галантно подал мне плащ и подхватил сумку, в которой у меня лежали некоторые необходимые мелочи.

– Нигде. Ты сказал, что дом ремонтировали… В него уже провели электричество?

– Да. Ты хочешь там переночевать сегодня?

– Конечно.

Мы в молчании дошли до калитки, и Дин протянул мне ключ. В его глазах плескалась странная тоска.

– Хочешь, пошли вместе? – предложила я.

– Нет. Ты ведь уже заметила, что я не постарел?

– Ага. Значит, ты не можешь туда войти?

Дин грустно кивнул, а я, погладив его по плечу, открыла калитку и пошла к дому. Моему дому.

Историю Дина я узнала потом. Он – первый владелец этого дома. Правильнее будет сказать – этой территории, потому что раньше здесь располагалось большое поместье с галереями, колоннадой, двумя флигелями и главным особняком. Нынешний дом – это перестроенный флигель для прислуги; всё остальное, к сожалению, не сохранилось. А Дин с тех пор оставался его добрым хранителем. Пусть он действительно не мог туда заходить, зато всегда был рядом. А иногда и оставлял какой-нибудь сувенир для смельчака, дошедшего до крыльца, – музыкальную шкатулку или старинную открытку.

Внутри дом оказался именно таким, как я его представляла: старым и бесконечно красивым. Пусть здесь когда-то жила прислуга, но явно с господским шиком. В гостиной я зажгла свечи, решив всё же не пользоваться электричеством, пока оно мне не нужно, и открыла окна. Поставила канделябр на старое пианино, посмотрела на дыру в полу (видимо, кому-то приглянулся наборный паркет), села в старое бордовое кресло – облако пыли окутало меня с головой.

Когда я прочихалась, то смогла разглядеть еще и остатки люстры. Прекрасно! Люстра – это прекрасно. И всё остальное тоже. А главное, дом был просторным – места хватит всем.

Больше десяти лет я собирала их. Впитывала, подчиняла себе, а иногда советовалась и просила помощи. Все самые жуткие, самые отвратительные страхи я забирала у детей, у взрослых, выпрашивала, выведывала, преследовала и коллекционировала.

Теперь пора нам обустраиваться – во мне им уже становится тесно.

Так! С чего начать?

Часы в моем доме всегда будут бить только тринадцать раз.

В гостиной я поселю призрачную пару – Ромео и Джульетту одного подмосковного городка. Он убил ее и себя – из ревности, понятное дело. Думаю, им здесь понравится. И пианино есть. Ее зовут Анна, если я не ошибаюсь. Или Алёна? Неважно, побренчать она вроде любила.

Для библиотеки я приглядела Баньши. О, как я долго за ней охотилась! Ее крики до сих пор звенят у меня в ушах, а когти впиваются холодом в сердце. Это очень больно, но больно им всем, и я согласна потерпеть.

А на чердаке будет жить Пряха – она доставляет мне больше всего хлопот. Сто́ит на минуту задуматься, как она тут же вырывается на волю: путает волосы спящим или разбросанные нитки. Сколько раз я обнаруживала себя во сне в чужих домах, старательно спутывающей чьи-то длинные локоны! Люди-то никогда не просыпались, а вот я, когда видела себя в зеркале после таких пробуждений, потом несколько дней не могла уснуть. Да, сплю я днем – по паре часов, не больше. Ночью нельзя – самое время, когда страхи рвутся наружу.

В одной из комнат я оставила безумную Старушку, которая пела колыбельные на немецком, усыпляя до бесчувствия, а потом душила подушкой. Злобная бабуля, но она здорово помогла мне с языком, когда я подрабатывала переводами. Чужие страхи умеют делиться знаниями.

Само собой, у меня есть и призрачный Дворецкий. Когда-то он напугал одну девочку до смерти – в прямом смысле этого слова. Я прихватила его машинально, и, сказать по правде, это мой самый тихий страх. Иногда он выручает меня безукоризненными манерами.

Высокая фигура в старинной ливрее с достоинством поклонилась и скрылась в коридоре, а я пошла на кухню.

Так, кто следующий?

Кровавая Повариха? Надо же придумать такую пошлость, но детская фантазия иногда столь банальна! Полная огненно-рыжая женщина в залитом кровью фартуке, вооруженная большим ножом и разделочной доской, – как же еще ее назвать? Она неплохо готовила – ее мужу нравилось. А потом она его отравила, воспользовавшись тем, что я отвлеклась на Плачущую Девочку.

Девочка – самый капризный призрак, из-за нее мне всё время холодно. Порой, даже надев на себя три свитера и закутавшись в плед, я не могу согреться. Кстати, это один из первых встреченных мною страхов. Самое лучшее место для нее – то самое крыльцо, где я впервые познакомилась с этим домом.

Я чувствую, как они выходят из меня, бродят по дому, выбирают понравившиеся места.

Я довела дело до конца: коснулась штор – и они ожили, зашелестели… Поднимаясь на второй этаж, я усмехнулась: кого можно напугать шевелящимися шторами? Оказалось, что это один из самых любимых детских ужасов. Из-за этого страха я даже юбки носить не могла – развевающаяся материя жила на моем теле своей собственной жизнью. Представляете, каково это? Идешь себе по улице в юбке, и вдруг она начинает сама собой шевелиться!

Остановившись, я приложила руку к груди и прислушалась. Никого не забыла?

Ах, да… Зеркало без отражения. Как я и ожидала, зеркало нашлось в спальне. Я подошла к старому темному трюмо и, положив руки на стекло, выпустила и этот страх. Теперь оно никогда и никого не сможет отражать. Если вы думаете, что такое зеркало не страшно́, попробуйте как-нибудь в него посмотреться. Поверьте, и взрослый содрогнется, увидев пустоту вместо собственного лица.

Внутри стало легко и пусто. Я с размаху прыгнула на старую кровать. Умели же раньше делать – она даже не скрипнула! Новые обитатели обживались в доме, а я блаженно закрыла глаза. Наконец-то смогу выспаться…

* * *

– Теперь понимаете? Не могла же я выпустить все эти страхи тут, у вас. И не могу же я бросить их там без присмотра!

Тетушка Софа и Мими переглянулись и пожали плечами. Сказать по правде, они сами не поняли, верить ли им в эту историю. Но почему бы и нет? Почти у каждого в Доме есть своя история, в которую сложно поверить.

Только Варцлав, сидевший на окне, смотрел на Раису долгим, немигающим и слишком понимающим взглядом. Со стороны могло показаться, что кот прощался и сочувствовал. А что на самом деле было в его взгляде, известно только самому Варцлаву.

Глава 15

Современная Мойра

Да, у каждого должен быть свой дом. И у каждого рядом должен быть «свой» человек – тот единственный, без которого жизнь все-таки не совсем живая. Даже если «каждый» – это Дом, а «свой» – Привратник с ушами и хвостом.

Да-да, дорогой Дом, я понимаю, что со многими проблемами ты и сам неплохо справляешься, но согласись, без помощника тебе пришлось бы туговато. Посмотрел бы я, как ты бегаешь по собственным этажам, утешая, исцеляя, подталкивая к принятию каких-то важных решений! Все-таки это работа для кого-то… поменьше размерами, я бы сказал. И если не с ногами, то хотя бы с лапами.

Так, я опять о своем! А нашим подопечным тем временем нужна моя помощь. Вот как их оставишь?

– Да постой хотя бы ты спокойно, Катерина! – Прядильщица, она же Вязальщица и Вышивальщица, пыталась снять мерки с неугомонной троицы.

Каждый год к зиме она вязала близняшкам и Катьке, которую звала только полным именем – Катерина, новые свитера. Дети ходили в них всю зиму и к весне из них непременно вырастали. Зато все холода их родители могли быть спокойны: дети не будут мерзнуть и болеть. А сами родители получали по большому пестрому шарфу из тех же ниток. Пусть они уже не дети, ну и что? Разве это повод оставлять их без подарков?

Плату Прядильщица брала упаковками горячего шоколада. И обязательно заказывала себе маленькую бутылочку ямайского рома на Рождество.

– А где ты научилась вязать?

– А шить?

– А вышивать тебя кто учил?

– А где ты нитки берешь?

Дети задавали вопросы один быстрее другого, Прядильщица на них никогда не отвечала. Она улыбалась и записывала мелом на черной доске размеры девочек. Значит, скоро будут новые теплые свитера.

В корзинке с шерстью негромко мурчал Варцлав. В то же время он сидел на коленках у Мими и дегустировал сливки в кафе у Цили. И, возможно, находился где-то еще – коты так умеют.

Скоро детвора, выпив по чашке горячего шоколада и получив по вязаному зайцу, побежала хвастаться подарками к Генриху, хотя Прядильщица искренне считала, что хвастаться нечем. «Зоопарк» она создавала машинально: кто-то рисует закорючки на обоях, кто-то обгрызает ногти – а она вязала игрушки. Около окна у Прядильщицы стояла большая корзина, и, закончив очередного мишку, жирафа или зайца, мастерица не глядя бросала игрушку в общую кучу, где новенькая устраивалась поудобнее и ждала своего часа быть подаренной.

– Знаешь, Варцлав, порой мне кажется, что я совсем невидимка, – начала разговор Прядильщица.

Кот приподнял голову, готовый выслушать и помочь.

– Даже к зеркалу иногда приходится подходить – здесь ли я еще? Наверное, я такой и родилась. Родители, заходя ко мне в комнату, не видели меня. Звали, а не видели.

Варцлав понимающе кивнул, хотя на самом деле он думал, что Прядильщице еще повезло: у некоторых не было ни родителей, ни своей комнаты, ни даже детства. И они не жаловались.

– Нет, я не жалуюсь, мне это совсем не мешает! Просто иногда немного надоедает. Хожу по улицам, и люди смотрят сквозь меня. Ношу яркую-яркую одежду, а они меня всё равно не замечают. Я могу пойти в любой магазин и взять всё, что хочу. Меня никто не остановит. Поэтому я и вяжу, и пряду, и вышиваю. Так меня видно, понимаешь?

Варцлав, конечно же, понимал.

Прядильщица подхватила кота на руки и подула ему между ушей.

– А знаешь, кем я работала? Белошвейкой. И еще плела кружево на коклюшках. А еще раньше я придумала фриволите. Это когда мне надоело прясть. Когда-нибудь потом я снова возьмусь за веретено, а то, кажется, уже забыла, как это делается.

Кот покорно терпел, когда девушка то прижимала его к груди, то опускала на колени и дула на шерсть.

– Меня ведь всё раньше устраивало. А вот сейчас – что-то не так. Я хочу, чтобы меня видели… Понимаешь?

«Ты хочешь не чтобы тебя видели, а чтобы тебя увидел он», – подумал Варцлав, а вслух только согласно мяукнул.

Прядильщица, подобрав подол длинного свободного платья цвета небелёного льна, не спуская кота с рук, стала нетерпеливо расхаживать по комнате. Вязальщица, Прядильщица и Вышивальщица не понимала, что твориться внутри нее. Веками она пряла, плела и шила, вязала и вышивала, и ее всё устраивало! Даже то, как люди раньше звали ее и сестер. Она с радостью свалила бремя могущества на чужие плечи и родилась человеком. Но что-то пошло не так: плотный кокон, который мастерица связала вокруг себя, вдруг стал тонким и прозрачным, и ей захотелось чего-то большего.

Прядильщица думала.

И Варцлав думал: «Срочно нужен дождь!»

Прядильщица наконец-то отпустила кота и, вытащив одну из спиц, которыми она, как шпильками, удерживала тяжелую косу, начала рыхлить землю в горшке с единственным цветком. Его как-то раз привез Генрих. Цветок любил солнце, а его листва отливала чернильной синевой.

Потом девушка села за пяльца. Ничто так не успокаивает, как вышивание крестиком! Про кота Прядильщица уже забыла, и Варцлав поспешно выскользнул из квартиры: ему еще надо договориться с Хлоей, чтобы та вытащила нужную карту из колоды и пошел дождь.

Хлоя не подвела – и скоро над домом нависла большая туча.

Вышивальщица (а сейчас она была именно Вышивальщицей, а потом уже Прядильщицей и Вязальщицей) взяла пакетик шоколада и, накинув палантин, выскользнула из квартиры.

Клик-Клак, открыв дверь, уже ждал ее.

Сталь его взгляда утонула в теплом золоте ее глаз.

Очень стараясь не дрожать – ведь он кожей ощущал каждую каплю дождя, падающую снаружи, как болезненный ожог, – Клик-Клак осторожно поцеловал тонкую ладошку девушки, погладил длинные пальцы с коротко обрезанными ногтями. Самая большая смелость, которую он мог себе позволить.

– Я сварю шоколад, – тихо сказала Прядильщица, глядя, как и без того белое лицо Клик-Клака становится еще бледнее.

– Я нашел мандариновые цукаты. Давай попробуем добавить их в шоколад?

Прядильщица кивнула.

А потом она снова сидела у окна, уткнувшись подбородком в колени, и смотрела на дождь, а Клик-Клак – на нее.

Глава 16

Помолвка Мими

Дом, ты слышал? Иногда они все-таки справляются сами! Это довольно неожиданно, особенно когда уже привык быть нужным всегда и везде.

Но я всё равно присмотрю за ними немного. Что? Да просто, для порядка. Мало ли. Нет-нет, я им не помешаю! Я тихонько.

«Старый Генрих… Старый-старый вояка Генрих!» – полковник смотрел в окно и с удовольствием предавался грустным мыслям. Когда их количество дошло до такой степени, что голова отяжелела и кресло-качалка начало раскачиваться без участия в этом самого Генриха, полковник встал.

Почему-то все в этом доме любят смотреть в окно. Как ни зайдешь к кому-нибудь из соседей в гости – хозяин обязательно стоит или сидит у окна.

Вот и сегодня, когда Генрих прошелся по соседям, чтобы прояснить планы на Рождество (этот праздник они всегда встречают всем Домом), он успел заметить, как шумная Софа с удовольствием переругивалась с Хаимом через окно – и у них было «пгактически лето»; Мими мечтательно сидела на подоконнике и общипывала герань; Клик-Клак настраивал телескоп.

Каждый смотрел в окно. Только Варцлав сидел на своем обычном месте – на самом верхнем ряду почтовых ящиков.

– Интересно, почему? – спросил полковник самого себя, чтобы хоть чем-то заняться.

На самом деле сегодня он принял одно очень важное решение. Безумно важное и неподъемно тяжелое. И теперь, когда он наконец-то наметил себе дорогу, как человек военный, полковник не мог с нее сойти, но как человек влюбленный, Генрих искренне пытался найти причину, чтобы отложить всё на потом.

Ну хоть как-нибудь!

Можно сначала прибраться.

Можно еще разок пройтись по соседям.

Или разгадать загадку с окнами…

– Деда, мы за хлебом! Чего тебе купить? – хором пропели близняшки, влетев в квартиру Генриха.

– Какой я вам дед?! – громко рыкнул тот и подхватил на руки сразу обеих девочек.

На самом деле полковнику было всего сорок девять, хотя выглядел он гораздо старше. Военные люди все такие – время для них поначалу идет немного быстрее, но зато потом долго стоит на одном месте.

– Марина? А ты Карина или Алина? – шутливо спросил он, взъерошив одну из лохматых голов.

– О! А у тебя тут листья падают! А у нас уже зима! Очень Новый год хочется! – заявила Карина или Алина, подойдя к окну полковника.

Люди в Доме без номера очень любили свои окна – они показывали именно то, что в этот момент хотел увидеть человек. Или же показывали для каждого свой город и свой мир.

– А когда мама с папой подходят к вашему окну, они тоже видят зиму? – осторожно спросил Генрих.

– Да. Поэтому сегодня нас слишком тепло одели, – ответили девочки и, шумно попрощавшись, оставили Генриха наедине с его загадкой.

Вернее, уже отгадкой. Получается, что окна – отражение души и желаний хозяина.

Интересно, а что там видит она?

Грустные мысли снова заполнили голову.

Генрих закурил трубку. Привычно скрипнула дверь, и в гостиной появился Черный Господин. Он теперь всегда, прежде чем возникнуть в комнате, тактично скрипел дверью, чтобы не помешать живым. Последнее время призрак приходил, когда Генрих начинал раскуривать трубку, и оставался, пока аромат табака витал в воздухе.

Сегодня призрак был так же молчалив, как обычно. С тех пор, как он бросил читать вслух свои жуткие стихи и в его после-жизни появилась Белая Дама, Черный Господин перестал говорить. Видимо, им с Дамой невероятно уютно вдвоем, там – в их молчании.

– Да. Ты прав, мой друг: я отчаянно трушу. Никогда не трусил, а сейчас, не поверишь, даже поджилки трясутся… Вот ведь старый олух!

Господин кривовато улыбнулся. Собеседник из него так себе. Обычно он смотрел на говорящего в упор, прожигая насквозь взглядом черных глаз. «Как душу поджаривает», – описала как-то его взгляд Прядильщица, Вязальщица и Вышивальщица. Иногда призрак смотрел на человека вскользь, взглядом рассеянного гения. Он и стал бы гением, но увы – умер и оказался лишь одним из обитателей Дома. Только когда рядом появлялась Белая Дама, лицо Господина смягчалось.

Он вдруг усмехнулся, порывисто встал и сочувственно, словно был в курсе грустных мыслей полковника, похлопал того по плечу. А там, где он сидел, на подоконнике осталась лежать невероятно прекрасная фиолетовая роза. Видимо, таким образом призрак давал понять, что одобряет решение Генриха.

Полковник осторожно взял цветок в руки.

– Двум смертям не бывать, одной не миновать! – подбодрил он себя и вышел из квартиры.

Ему нужно было подняться всего на один этаж, но каждая ступенька казалась ему персональной Голгофой.

Генрих панически боялся потерять ее, изменив что-то в своей и ее жизни. Боялся, что она перестанет доверять ему и так же нежно и чуть покровительственно улыбаться.

А если она…? Хватит «если»!

Генрих решительно подошел к двери.

Поправил свитер.

Взъерошил волосы и осторожно постучал.

– Входите! – пропел любимый голос.

Из квартиры Мими, прежде чем полковник успел сделать шаг внутрь, царственно выплыла Белая Дама и ободряюще кивнула ему. Генрих проводил фигуру взглядом, а когда обернулся, его плеч коснулись две теплые ладони.

Мими, по мнению Генриха, умела улыбаться так, что можно забыть обо всем на свете. Поэтому он даже хотел записать на ладони цель своего визита.

Но ему это не понадобилось.

Через некоторое время из квартиры Мими вышел уже не просто «старый вояка Генрих». Вышел счастливый жених – человек, с плеч которого свалился огромный груз, и теперь он прикладывал все усилия, чтобы не взмыть к потолку, как огромный радостный воздушный шар. Или дирижабль? Он же все-таки солидный мужчина, полковник, – не пристало ему парить в воздухе, как всякие там воздушные шарики!

Глава 17

Блюз для Агаты

Билли появился в Доме сам. И привел Агату. Они были настолько гармоничной парой, что казалось, будто порознь их никогда и не существовало.

Они принесли с собой разноцветные осенние листья, терпкий виноград, немного ветра, песка и идеально вписались в кофейно-шоколадную идиллию Дома.

А еще Билли научил жителей Дома по-настоящему слышать музыку. Ощущать ее всем сердцем, душой, телом – так, чтобы кончики пальцев зудели от желания прикоснуться к музыкальному инструменту; так, чтобы сводило скулы и одновременно хотелось плакать и смеяться…

Но всё это общие слова.

На самом деле Билли писал блюзы, а остальное для них с Агатой неважно.

Я всегда был очень послушным ребенком. Родители говорили мне, что делать, я кивал – и делал всё по-своему.

В результате все оставались довольны: родители были уверены в моей послушности, а я спокойно занимался своим делом – писал блюзы, рождающиеся под солнечным сплетением. Только там: сердце, душа и мозг тут ни при чем. Настоящий блюз рождается глубоко в груди, под солнечным сплетением, и ворочается там горячим комком до поры до времени – ждет своего выхода. Правильных слов.

Когда я вырос и вроде бы пришло время снять отдельное жилье, заболел мой отец. Мать одна не справлялась.

Маме я бы поставил памятник. Она и до этого терпела все папашины выходки: поздние гулянки, работу по ночам, возвращения с концертов с друзьями в очень нетрезвом состоянии… Сам я почти вымерший вид – трезвый блюзмен. Мне достаточно музыки.

Потом отец поправился и ушел от мамы, и она опять одна не справлялась… История была долгой и вязла в зубах, как кусок теплого гудрона.

Я остался дома. Я по-прежнему делал вид, что слушаюсь, а мама по-прежнему делала вид, что верит.

Когда мне хотелось спокойно поработать, подумать или побыть одному, я шел на крышу.

В Петербурге крыши домов – отдельная история, отдельная жизнь и территория. Часто я видел таких же любителей неба, как я, и даже нашел себе подружку. Черноволосая девушка в нелепых, смешных балахонах часто выходила на соседнюю, самую близкую ко мне крышу. Мы кивали друг другу и продолжали заниматься каждый своим делом. Смотрели в небо и молчали – это было нашим основным занятием.

Так что можно с чистой совестью сказать, что у нас общее хобби.

К слову, у моей матушки хобби тоже имелось – она всё время пыталась меня женить. Но это нормально, согласитесь. В мечтах она уже нянчила моих детей, а я… Я и моя предполагаемая жена в мечтах матушки отсутствовали. Видимо, мы в этот момент находились на работе.

Сидя на кухне, она в очередной раз печально сказала мне:

– Сынок, я хочу внуков.

– Да, мама.

– Что значит «да, мама»?

– Ты хочешь внуков.

– Ты должен жениться!

– Да.

– В этом году!

– Да.

– У тети Фаи Александр уже женат.

– Дважды.

Мама ушла в комнату, где ее ждали тетя Фая, тетя Рая и моя бабуля. Стратегический совет. Сенат и Высший Синод. Под разное настроение я называл их по-разному. Иногда даже «верхушкой Рейха», когда мама с тетушками особенно усердствовали.

Но сегодня, наверное, что-то совпало с моим настроением, блюзом, который всё настойчивее стучался в солнечное сплетение, ища выхода.

Я отложил альбом. Вышел на крышу, вдохнул вечернего воздуха и, перешагнув через разделяющий нас узенький парапет, подошел к подруге. Я имел право так ее называть.

– Привет.

– Привет.

Она подняла голову и улыбнулась.

– Слушай, а ты не замужем?

– Нет.

– Прекрасно! Выходи за меня!

Я знал, что она согласится. Наверное, если бы я был влюблен или хотя бы увлечен ею, то не решился не то что сделать предложение, а даже перешагнуть через парапет. Так бы и стоял там, и мял шляпу в руках, как последний мямля на планете.

А так…

– Хорошо. Выйду, – спокойно ответила она и, отложив альбом, встала (наверное, у нее затекла шея смотреть снизу вверх). И добавила, видимо, чтобы порадовать меня: – С удовольствием!

Сначала я посмотрел в альбом, лежащий у наших ног. Не понял ни слова, потому что там было написано на немецком. А потом посмотрел на свою будущую жену, и знаете что? Я был горд ею, как гордятся кем-то бесконечно родным. Я гордился женщиной, которая после полугода кивков и молчаливых встреч на крышах вот так просто согласилась выйти за меня замуж.

Я молча протянул руку, и она вложила в мою ладонь свою – испачканную черными чернилами, со смешными пальчиками с коротко остриженными ногтями и множеством серебряных колец. Кольца она, видимо, надевала по принципу «не для красоты, так для самообороны». Их можно с успехом использовать как кастет. Я так засмотрелся на ее руку, что машинально сказал вслух:

– Одно кольцо все-таки придется снять.

– Освободить место?

– Да. Для обручального. Хочешь, оно будет из белого золота, чтобы подходило под остальной ансамбль?

– Хочу. Сначала знакомимся с моей семьей или с твоей?

– А у тебя кто?

– У меня мама, бабушка и две тети.

– И у меня тот же комплект. Кстати, я Билли.

– А я – Агата. Мама Шекспира читала, да?

– Да. А твоя?

– «Занимательную минералогию». Она геолог.

– И ее любимый камень – агат?

– Да.

– Тогда я сочувствую твоему брату. Он, кстати, у тебя есть?

– Нет. Если б был, его назвали бы Аметистом или Опалом.

– И у меня нет.

За разговором мы сами не заметили, как дошли до моего дома, прошли на кухню и сели пить чай. Как будто мы жили с Агатой уже много лет.

– Не боишься?

– Немного, – она робко улыбнулась и уткнулась мне в плечо носом, набираясь храбрости.

Я погладил ее по волосам, привыкая чувствовать их под пальцами, дал ей пару минут собраться с силами – и мы вошли в гостиную. Выглядели мы, наверное, весело. Я – всё еще в кедах и в рубашке навыпуск (как пришел с работы, так и не переоделся), и Агата – в огромном цветастом балахоне, тоже в кедах и моем пиджаке. Я его накинул ей на плечи еще там, на крыше: холодно же.

А еще мы по-детски держались за руки.

– Мама, тети и бабушка! Сбылись ваши самые страшные сны. Знакомьтесь, это Агата – моя будущая жена!

– Добрый вечер! – дружелюбно сказала Агата.

И, послушав воцарившуюся тишину в гостиной, она сделала книксен.

Обожаю ее!

Пожалуй, если взять сцену, что потом произошла в нашей гостиной, – когда мама, тети и бабушка говорили хором, качали головами, всплескивали руками и что-то спрашивали, – и совместить с той, что происходила в гостиной Агаты, то вы не найдете и десяти отличий. Может, вообще только одно: моя мама блондинка, но красилась в брюнетку, а мама Агаты – наоборот.

Над всем этим мы потом весело смеялись, лежа у меня на кровати и глядя в потолок.

Пожалуй, у меня идеальная жена.

– Кажется, у меня идеальный муж, – сказала Агата вслух, когда мы распаковывали вещи в новой квартире в Доме без номера.

Этот Дом одинаково хорошо видно с моей крыши и с Агатиной. Мы оба часто на него смотрели и решили там жить.

Вы спросите про страстную любовь, про привязанность, которую мы испытывали друг к другу? Про белое платье и слезы, которые обязательно должны наворачиваться на глаза у всех, когда мы рассказываем нашу историю, и так далее?

Думайте как хотите. Я не буду вам ничего говорить: ведь это наша с ней жизнь, согласитесь! Да и всю придуманную вами романтику рушить не хочется. Ее и так не слишком много в жизни.

Я мотался по гастролям, Агата ездила по работе в Германию. Мы возвращались домой и радовались друг другу.

Мы изменяли друг другу, но всегда возвращались. Наверное, где-то наверху в наш семейный комплект забыли доложить страсти и ревности. А может, из-за природной торопливости мы решили перескочить через этап бурного выяснения отношений.

Мы по-прежнему держимся за руки, только Агата больше не носит столько колец. Для самообороны они ей теперь не нужны – у нее все-таки есть я.

В любом случае, лучшего друга, чем моя жена, у меня никогда не было. И лучшей жены, чем моя Агата, небеса еще не смогли придумать.

Глава 18

Об удобной девочке Наташе, или Сказки бывают разными

Да, повезло Билли с женой! Она удобная, и она полностью его. Наверное, каждый мужчина мечтает о такой женщине рядом – об удобной.

Счастлива ли она с ним? Об этом я ее спрошу когда-нибудь и обязательно расскажу вам.

А пока мне хочется познакомить вас еще с одной удобной девочкой.

Наташу в Дом без номера привез муж. В один прекрасный день, еще до того как они поженились, он решил, что в жизни иногда надо что-то менять. И если всё в жизни кажется каким-то неправильным, то менять надо тоже всё. И обязательно в лучшую сторону.

Жила-была на свете девочка по имени Наташа. Само собой – трепетная и прекрасная. Само собой – умница и красавица.

И само собой – невероятно одинокая. Иначе эту историю просто незачем рассказывать.

Наташа жила в доме с мамой, бабушкой и котом. Это нормально. Одинокие женщины часто сбиваются в стайки, чтобы просто «было с кем». Было с кем поспорить на кухне, долго ругаться из-за ерунды, а потом так же дружно и слаженно пить чай и мириться. Наверное, девочка Наташа оказалась слишком мудрой с самого рождения, потому что всё это она хорошо понимала. И когда окружающие хотели с ней спорить – она спорила, когда хотели мириться – мирилась, когда люди рядом с ней хотели молчать – она молчала, и так далее.

Очень удобная девочка росла.

Потом она стала не менее удобной девушкой и однажды, по сущему недоразумению, – не менее удобной женщиной. Потому что бабушка так хотела правнуков, а мама внуков, что Наташу отдали – чуть ли не силой, буквально взяв измором рассказами о нем, – «очень милому мальчику» сорока с хвостиком лет.

Тому как раз была нужна именно такая Наташа.

Пока мама и бабушка сидели на кухне и курили, представляя, как они будут волноваться и плакать на свадьбе Наташи, сама она лежала в чужой квартире на неудобной кровати и слушала, как за стеной он разговаривает по телефону и делает ей зеленый чай – «по всем правилам и с молоком, чтобы бодрил». Еще она думала о том, что с нее сейчас, наверное, лучше всего рисовать паклю.

Наташа в детстве ходила в художественную школу и очень хорошо запомнила рассказ преподавательницы о том, что паклю рисовать труднее всего: ее мало кто видел, но зато все точно знают, как именно она должна выглядеть. А на самом деле пакля – очень трудная и прихотливая модель. Так вот, с Наташи в данный момент паклю можно было рисовать «на ура». Девушка лежала на кровати такая лохматая и такая мятая, а за окном кто-то жил, пил, ел, и даже радовался жизни, и совсем не походил на паклю.

Тогда Наташа аккуратно встала, поцеловала в губы этого чужого ей мужчину, делавшего для своей удобной женщины зеленый чай, приняла душ, расчесала волосы и снова стала белой, уютной и пушистой. А потом оделась и вышла из дома, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Была ночь, шел снег, и Наташа просто гуляла по улицам ночного, никогда не спящего Петербурга. Когда она совсем замерзла, а домой всё еще идти не хотелось, Наташа присела на скамейку на остановке автобуса и взяла в руки какой-то предмет, лежавший рядом.

Предметом оказалась перчатка. Простая черная мужская перчатка. Наташа даже не поняла, зачем она это сделала – поднесла ее к лицу и вдохнула запах, а потом провела перчаткой по губам. Она пахла кожей и чем-то еще, очень приятным и почему-то родным.

Тогда Наташа вырвала листок из блокнота и написала там свои координаты и слова о найденной перчатке. Карандашом для глаз, которым, к слову, она никогда не пользовалась, носила с собой просто так, на всякий случай – вдруг ей срочно захочется накраситься именно этим карандашом, а его с собой не будет?

И пошла домой легкой походкой удобной женщины. Она даже тихо рассмеялась, представляя, как чужой мужчина кладет ее, Наташу, в карман и достает, когда она ему нужна.

Раньше она мечтала о том времени, когда будет не просто Наташей, а чьей-то лично любимой Наташей. И он обязательно будет богатым и красивым. А сейчас у нее есть и богатый, и красивый, и он даже делает зеленый чай с молоком, но только почему-то ей о нем совершенно не мечтается. Наверное, потому что она не любит зеленый чай. Другие причины в голову как-то не приходили.

Наташа пришла домой и таинственно улыбнулась в ответ на ожидающе-предвкушающие взгляды мамы и бабушки. Ведь они ждали от нее именно этого, а Наташа привыкла отвечать ожиданиям окружающих, вот и улыбка вышла у нее легко и просто, без напряга.

Потом Наташа зашла в комнату, переоделась и села на окно – посмотреть, что там интересного произошло без нее. И представилось Наташе много-много людей, самых разных. Одинокий мужчина, который всегда говорил про себя «мы» и даже про собаку – «наша собака». Ему так было легче, а потом он вдруг проснулся – и их стало двое! И теперь он может легко говорить «мы» без тени лжи.

Представилась ей женщина по имени Лиза, которая брала поводок, гуляла с ним по улицам и время от времени звала несуществующую собаку. Потому что на кошек и собак у нее аллергия, а так хочется с кем-то погулять… А потом Лиза шла-шла и вдруг увидела чудесную игуану в витрине магазина. И пусть не собака и не кошка! Зато на игуану аллергии не бывает и с ней можно даже гулять.

А потом Наташа увидела новый образ. Она смотрела перед собой, пытаясь приблизиться. Вначале ей показалось, что это очень грустная молодая женщина, но потом Наташа пригляделась и поняла, что женщина совершенно счастлива. Образ постоянно мерцал, словно та женщина вечно что-то искала, находила, становилась счастливой, а потом снова начинала искать.

Наташа потянулась к увиденной душе, и вдруг та исчезла. Не умерла, не уехала куда-то, а просто исчезла.

Наташа и дальше могла представлять эту женщину, но тут зазвонил телефон. Номер был неизвестный, но Наташа всё равно взяла трубку, хотя раньше никогда не отвечала на такие звонки. Почему-то она очень их боялась.

– Алло, добрый вечер! Вы – Наташа? Вы писали объявление о перчатке? Мне очень нужно с вами встретиться!

И Наташа кивнула, оделась и пошла на встречу с человеком, которому очень нужно было прямо сейчас с ней увидеться. Бабушка с мамой не удивились, что она ушла куда-то среди ночи. Ведь она теперь чья-то! Значит, ей можно.

Они встретились в уютной кофейне. Он пах точно так же, как его перчатка, и смотрел на Наташу с непонятным отчаянием. Когда она вошла в кафе, Илья – так его звали – вскочил, поцеловал обе ее руки, усадил за стол и так благодарил, что Наташе стало не по себе. Но это «не по себе» как-то быстро ушло на задний план, а потом и вовсе растаяло в теплом воздухе кафе.

– Скажи, а ты ждала моего звонка? – спросил Илья, когда они уже сели в его машину.

– Нет, если честно. Совсем не ждала, – искренне, как всегда, ответила Наташа.

И только потом, через два дня, когда Наташа лежала в его кровати, завернувшись в его одеяло и опираясь спиной на его грудь, он рассказал, почему так боялся опоздать в этот день на встречу.

– Понимаешь, несколько лет назад мне позвонила одна женщина и рассказала обо всем. Я тогда в парке точно так же потерял перчатку. Только другую… Нет, не думай, я не часто их теряю! Ее нашла очень хорошая девушка. Она собирала потерянные варежки и перчатки и вешала объявления, веря, что потерянное находит тот, кто является второй половинкой потерявшего…

Илья замялся. Ему вдруг показалось, что это очень странная история – с флером совершенно ненужной в данный момент романтики. Ненужной, потому что настоящая романтика рядом. И о ней не обязательно рассказывать.

– И когда она нашла мою перчатку, то очень хотела или сама ее вернуть, или передать той, которая будет идеальной парой для меня. Я часто проезжал мимо того парка и видел объявление, и даже сорвал его и положил в бардачок, чтобы позвонить, но всё время забывал. А она, оказывается, ждала моего звонка. Но когда я все-таки набрал номер, она не подошла к телефону… Трубку взяла ее подруга и рассказала, что эта девушка пропала. Совсем. Никто не знает, где она.

Наташа вспомнила увиденный ею образ и покачала головой:

– Я думаю, что она исчезла… Может быть, кто-то нашел потерянную ею перчатку?

– Не знаю, милая. Не уверен. Так вот, я специально оставил эту перчатку на остановке. Сказать по правде, я даже не знаю, на что надеялся. А когда увидел тебя, понял, что мечтал о тебе точно так же, как она мечтала обо мне. Всё это время представлял, как ты найдешь эту перчатку, напишешь объявление, и я обязательно позвоню, и ты будешь именно такая… такая волшебная. Такая моя, понимаешь? Моя вторая перчатка!

Наташа улыбнулась Илье и вдруг поняла, что вот теперь она действительно женщина. И уже не просто удобная, а чья-то любимая Наташа.

И это благодаря ей – той девушке, которая соединяла души и сердца с помощью найденных перчаток.

Глава 19

Две истории о крыльях

А еще у Наташи потрясающий талант рассказывать истории. Ей, как и героине фильма «Сувенир из Африки», достаточно только дать первую строчку, пару первых слов. Она садится чуть в стороне от всех, прикрывает глаза и начинает рассказывать, плести воображаемое кружево.

Чаще всего жители Дома собираются на четвертом этаже, в гостиной у Мими – там камин, огромный ковер и много-много подушек. Тетушка Софа приносит булочки, Прядильщица, Вязальщица, она же Вышивальщица варит шоколад во всевозможных емкостях, и даже молчаливая Полина устраивается у камина, поближе к теплу.

Сегодня у Наташи попросили две истории – обе о том, что люди могут летать.

Последнее время все жильцы Дома только и говорят, что о полетах. Циля даже интерьер своего кафе хотела оформить чем-нибудь крылатым. Почему так? Не знаю. Хотя и мне всё чаще хочется взглянуть в небо и…

Странные мысли для кота? Вы считаете, что нет? Надо же. Может, и вас именно сейчас зовет в небо какая-нибудь мелодия?

Тогда давайте вместе послушаем Наташу! Ее истории того стоят.

Наташа задумалась на минутку, прикрыла глаза, пожевала губу и только потом начала рассказывать.


История первая

Долгая история Игоря


У него была невероятно долгая история. Знаете, как говорят: «О, я расскажу тебе, но это очень долгая история!» – и многозначительно замолкают: дескать, ну давай же, уговори меня рассказать ее!

Так и у Игоря. У него – такого, как вы видите сейчас: спокойного мужчины тридцати девяти – сорока лет, загорелого дочерна, с ярко-голубыми глазами и длинными, собранными в хвост и выбеленными солнцем волосами, – есть очень долгая история. Только он вам ее не расскажет. Поэтому придется отдуваться мне.

Сейчас Игорь сидит на бортике бассейна, весело щурится от яркого солнца и смотрит то на море, которое отлично видно с его места, то на плещущихся в воде детей. Можно было бы написать, что его глаза озаряются счастьем или светятся любовью, но на самом деле он просто смотрит. На ребятишек – временами с недоверием и даже чуть качая головой, а иногда – с улыбкой и гордостью. И мы сразу понимаем, что он отец по крайней мере одного из них.

Их двое: мальчик-мулат и девочка с ярко-рыжими волосами и светлой кожей. Просто двое абсолютно счастливых детей.

А вот теперь я расскажу вам ту самую, долгую, историю.

Как он пришел к этому, никто не знает. Так бывает, когда начинается кино: камера врывается в жизнь человека с определенного момента, а то, что происходило с ним до этого, не показывают и часто даже не рассказывают. Додумывайте сами, дорогие зрители!

Вот так и с ним. Камера сначала показывает нам улицы города: пробки, автобусы, грязный снег под ногами. Потом автомобиль, а потом – сидящего в нем мужчину. Он откуда-то вернулся, судя по сумкам на заднем сидении.

Когда-то его звали Игорек, потом – Гарик, а скоро будут звать Гарри.

А пока он просто Игорь, менеджер крупного звукозаписывающего лейбла, и он только что вернулся с переговоров в Германии. Он устал, очень хочет домой и потихоньку всех ненавидит. Почему у него так муторно на душе, никто пока не знает (мы же как в кино, помните?) Он просто всё ненавидит: улицы, дома, людей и даже эту планету.

Устал. Достало всё.

Он приходит домой, бросает ключи на стол, а сумки под стол. Камера захватывает квартиру и, пока хозяин принимает душ, приглашает нас прогуляться по его жилью.

Плотно задернутые шторы, толстый слой пыли, небрежно брошенные вещи. Квартира человека, которому давно на всё наплевать. Он устал.

Игорю бы, конечно, выспаться, уехать в отпуск или взять больничный – что угодно, лишь бы отдохнуть от серой повседневности, перестать ненавидеть окружающий мир. Но… Мы не знаем, то ли он почему-то ничего этого не делал, то ли делал, но не помогло, – нам не показали.

Пока мы тут с вами рассуждаем, Игорь уже вышел из душа, даже успел налить себе воды в стакан, и теперь стоит у окна. Смотрит.

Он гораздо моложе того человека, сидящего на бортике бассейна. Моложе лет на десять, а выглядит гораздо хуже. Даже сейчас, у себя дома, Игорь никак не может расслабиться. О чем-то с кем-то мысленно разговаривает, шумно отхлебывает воду из стакана, сжимает и разжимает пальцы рук.

Потом отходит от окна и берет со стола письмо. Он получил его давно, еще на Рождество, но вскрыл только сейчас и теперь стоит и смотрит на лежащую у него на ладони маленькую открытку.

Такие делает мама – перед Рождеством она рисует и подписывает не меньше сотни очаровательных открыток и рассылает их семье и друзьям. Рисунки никогда не повторяются, как и теплые слова. Слова, идущие от самого сердца, души, мира: множества кисточек и красок, домика в Ирландии и белой кошки, которая живет у нее уже десять лет.

Вот такая вот у Игоря мама.

И в этой открытке она написала сыну о здоровье («главное, чтобы мальчик хорошо кушал») и о детях, которые у него когда-нибудь будут.

Игорь рассматривает открытку, читает пожелание, невесело смеется и, сунув маленькую пеструю картонку в карман пальто, выходит из квартиры.

Почему-то после маминых писем или звонков ему всегда хочется гулять. Но не обычным маршрутом: машина, паркинг, торговый центр, улица около торгового центра, кафе, паркинг, дом. Лучше в парке, а еще лучше – в лесу. Чтобы простор, как в Ирландии. Мама там сидит на крыльце, ей видны и горы, и вересковый заповедник, а у него здесь – паркинг и машина.

Так что он одевается и идет на улицу. А в городе уже вечер, уже снежинки, и люди торопятся домой, и в такие минуты знай себе обожай свой город: он прекрасен вообще, но особенно прекрасен сейчас! Правда, Игорю всё равно. Он не только не любит свой город. Он вообще ничего не любит.

* * *

В парке он сел на скамейку под желтым фонарем, брезгливо смахнув перед этим снег, достал из кармана мамину открытку и долго смотрел на забавный рисунок – детей, плещущихся в бассейне.

– Да уж… Дожить бы тут… до детей! – пробормотал он себе под нос.

– Доживешь. Куда ты денешься? – произнес детский голос по-русски, но с мягким, непонятным акцентом. Как будто большая кошка мурлыкает.

Игорь лениво повернулся и медленно оглядел того, кто это сказал. Оказалось, что рядом с ним сидит мальчик лет семи: кожа цвета кофе с молоком и очень яркие голубые глаза – даже под скудным светом фонаря видно, какие они яркие. Очень необычное и невероятно притягательное сочетание. Еще у ребенка оказалась очаровательная улыбка, ямочки на щеках. Из одежды – только джинсы и свитер крупной вязки.

– Тебе не холодно?

– Нет. Свитер бабушка вязала, а они у нее всегда теплые, – пожал плечами ребенок и стал смотреть на снег, который попадал в круг света от фонаря и очень старался там остаться. Конечно – кому охота лежать на земле в тени? А тут красиво, всё светится.

– А где твои родители? – спросил Игорь, просто потому что надо было хоть что-то спросить.

– Ты тут. А мама дома. Она меня к тебе послала, потому что тебе нужна какая-то «отправная точка», я специально запомнил. А вообще она говорит, что ты раньше часто так делал.

– Как? – постарался не сильно удивиться Игорь.

– Ну… Вот так. Сидел и дулся на весь мир. Ты как маленький, пап. Ну не нравится тебе тут, иди куда-нибудь!

Игорь нахмурился, но не удивился. А чему удивляться? Ну сидит какой-то пацан-мулат без куртки и говорит, что он его сын. Хочется – на здоровье. Мысленно Игорь уже просчитал сразу несколько выходов из этой ситуации и даже порадовался за маму, которая хотела внуков – если этот мальчик всё же решит, что Игорь должен стать его отцом, и не отвяжется.

– И куда мне идти?

– А что тебе тут не нравится?

– Да всё! Люди, город, работа, дом… Всё надоело и приелось.

– Тогда летай или плавай.

– Что?

Ребенок пожал плечами. Совсем как Игорь. Один в один.

– Летай или плавай. У тебя деньги есть?

– Есть.

– Тогда сядь на самолет и летай туда-сюда. Так ты будешь уже не тут и еще не там. Даже не на планете, а в воздухе. А потом плавай на корабле. Так ты тоже будешь не там и не тут.

Игорь удивленно замолчал, а мальчик вдруг встал и заторопился:

– Мне пора, мама зовет. Ты уж подумай, пап! И приходи домой скорее, ага?

– Ага, – машинально кивнул Игорь и остался один.

Даже маминой открытки у него в руках не осталось. Мальчик забрал ее с собой, потому что коллекционировал бабушкины открытки.

Некоторое время Игорь еще сидел на скамейке, а потом… Потом он пошел домой. Даже в кино люди не спешат сразу выполнять советы, которые им дали незнакомые пророки.

Еще пару недель он по инерции ходил на работу, ездил по делам, жил и даже ходил на какие-то вечеринки. На самом деле он давно уже всё для себя решил и просто давал жизни шанс отговорить его. Не удалось.

В одну прекрасную среду Игорь собрался, положил вещи в сумку (совсем небольшую – он умел брать с собой необходимый минимум), прихватил ворох электронных билетов. Два вечера он висел на сайтах авиакомпаний и скупал билеты на распродажах: ему было совершенно всё равно, куда лететь, но при этом не хотелось задерживаться нигде на земле больше двух часов. В результате, потратив почти всю заначку и уйму сил, он получил для себя неделю времени в небе. Только где-то в районе Венесуэлы у него будет полдня на земле.

Первый самолет до Калининграда. Там Игорь должен провести полтора часа, потом – перелет в Бонн и дальше, и дальше, и дальше… Только воздух.

Через день, где-то над Парижем, Игорь понял, что ему больше не скучно с самим собой, и самое главное – он почувствовал себя счастливым. Но ведь невозможно всё время летать! Даже если Игорь выучится на летчика, всё равно какое-то время надо проводить на земле. Значит, пока он еще полетает, а потом посмотрит. В крайнем случае, у него получился действительно неплохой отпуск.

Игорь бывал во многих аэропортах. Но сейчас, во время «воздушного отдыха», всё ощущалось иначе. Он лениво смотрел на снующих туда-сюда людей, знакомился с обитателями терминалов, снова летел куда-то, смотрел на землю из окошка самолета и был абсолютно счастлив.

И вот Игорь долетел до Каракаса.

До следующего самолета оставалось полдня, и впервые за неделю он решил выйти из аэропорта.

Мельком глянув в паспорт, сонный таможенник выпустил Игоря из терминала, и тот, щурясь на солнце, оказался на шоссе, совершенно не понимая, куда ему идти. Не мешало бы, конечно, найти небольшую гостиницу, принять душ и поспать лежа, а не сидя, но…

В таких историях всегда есть какое-нибудь «но».

Игорь шел по городу, напевая себе под нос привязавшуюся в аэропорту песенку, и внезапно остановился.

Он остановился не так, как останавливаются громом пораженные или остолбеневшие люди, – тогда у окружающих есть хоть какой-то простор для маневра и возможность их сдвинуть. Игорь остановился, как человек, который внезапно превратился в стену и раз и навсегда врос фундаментом в землю. И никакие громы и молнии, не то что прохожие, не могли ему помешать смотреть на Неё.

Она была живой скульптурой. Такое можно встретить на площадях или крупных улицах больших туристических городов: группа актеров разыгрывает разные сценки для развлечения публики.

Девушка-мулатка – чуть полноватая, чуть тяжеловатая, но это ее совершено не портило – стояла на бортике фонтана, изображая то ли бабочку, то ли птицу: руки-крылья заведены за спину, тело напряжено, словно в прыжке или в полете, – и только глаза, фантастические глаза колдуньи, оставались живыми на ее лице.

Игорь стоял. И был готов стоять весь день. Она превращалась в бабочку-птицу, кошку, танцевала с бубном и играла с детьми, а он стоял и смотрел.

А потом, когда девушка заметила его (на самом деле она обратила на него внимание еще бабочкой-птицей, но нам этого, как всегда, не покажут), она подошла и протянула Игорю термос с кофе, прощебетав что-то на неизвестном ему языке.

– Я не понимаю, – по-английски прошептал Игорь.

– Я говорю, вы, наверное, пропустили свой поезд или самолет – весь день стоите! Кофе? – ответила на английском, с мягким мяукающим акцентом, девушка-бабочка-птица.

Игорь посмотрел на часы. Кажется, это его первое движение за несколько часов.

– Надо же, пропустил! Неважно. Вы не хотите выпить со мной кофе? Знаете, я уже целую неделю почти не бывал на земле. Летал туда-сюда, а на земле – не больше двух часов…

– Тогда вам нужно в душ и спать! И кофе наверняка там, в небе, поганый?

– Так вы составите мне компанию? – снова серьезно спросил Игорь.

Кофе поганый. В душ и спать обязательно нужно, но позже. Всё позже.

Сейчас он точно знал, что не уйдет с этой площади без Неё. Так и останется стоять под жарким Венесуэльским солнцем – как памятник.

Девушка невыносимо долго смотрела на него.

– Конечно.

Она взяла его за руку и сдвинула с места.

Ани, так звали девушку, тараторила всю дорогу, рассказывая Игорю всё то, что ему совершенно необходимо знать о ней. А потом он, незаметно ставший не Игорем, а Гарри, точно так же тараторил, рассказывая то, что ей совершенно необходимо знать о нем…

Прошло много лет.

Гарри сидел на бортике бассейна своего небольшого отеля, смотрел на море вдали и на плещущегося рядом сына. Маленький Лёша (Ани настояла на том, чтобы назвать его этим русским именем: ей нравилось его мягкое звучание) совершено не умел плавать. Но это не мешало ребенку задорно брызгаться, нырять и всплывать, как мячик. Так делают все дети – на самом деле они прекрасно умеют держаться на воде, но боятся в это поверить.

А Гарри улыбался и думал, что покупка этого отеля была отличной идеей. Для этого пришлось очень много сделать, много куда ездить и много работать. Но нам с вами этого, опять же, не покажут. Как всегда.

Но одно нам точно дали понять – этот Гарри уже никогда не станет Игорем.

* * *

Наташа глотнула чаю, улыбнулась притихшим друзьям и склонила голову набок, обдумывая следующую историю.

– Циля, а вот эта сказка – точно для тебя!


История вторая

У людей есть крылья


Весь день меня преследовало странное наваждение. Или нужно говорить «очередное наваждение»? Потому что, сказать по правде, они бывают у меня довольно часто.

Но это оказалось сильнее всех: стоило только на миг прикрыть глаза – задуматься о чем-то или даже просто моргнуть, – и перед моим внутренним взором появлялась картинка. Желтоватая бумага и яркие цвета, но изображение расплывалось и поначалу мне было трудно его разглядеть.

А потом я решила не сопротивляться. Села поудобнее и закрыла глаза.

Картина тут же появилась передо мной во всей красе. У художника очень интересный стиль: контуры фигур обозначены в карандаше, а всё остальное – широкими, немного неряшливыми мазками.

Кажется, на картинке было изображено поле хлопка и собирающие его люди, все в ярких одеждах, а еще почти безоблачное небо, солнце… И пахло чем-то непонятным – какой-то травой и чуть-чуть мускатным орехом…

Стоп! Как картина может пахнуть?

Я щелкнула по носу своего внутреннего Скептика и опять поддалась наваждению. Фигурки на картине были похожи на статуэтки из черного дерева, и на какое-то мгновение мне показалось, что они двигаются.

– В то лето он поехал с родителями в Индию…

Ну, всё понятно! Какое же наваждение без голоса в голове? Он звучал словно старая пластинка. Я даже слышала шорох ее вращения.

Я открыла глаза – скорее от неожиданности, чем по необходимости, – и невидимый рассказчик тут же замолчал. Осторожно, чтобы не спугнуть наваждение, я встала, закрыла дверь комнаты, поставила поближе чашку с чаем и снова закрыла глаза. Пусть рассказывает. Кто я такая, чтобы мешать?

Я снова мысленно посмотрела на картину: фигуры вокруг костра медленно и плавно танцевали… Странно – они же только что собирали холопок!

Мне показалось, что я смотрю мультфильм, а голос невидимого рассказчика объясняет мне, что происходит:

– В то лето он…

Погоди минуту, Голос, – телефон звонит!

Я быстренько ответила и снова, устроившись поудобнее, приготовилась слушать. Зашуршала невидимая пластинка…

– В то лето он поехал с родителями в Индию, – тяжело вздохнув, видимо, набираясь терпения, в третий раз начал Голос.

На всякий случай я решила Его или Ее (голос-то женский!) не злить и быть паинькой. В Индию так в Индию. Правда, не знаю, собирают ли там хлопок?

Голос предостерегающе замолчал. Мы с моим Скептиком подняли руки в знак того, что сдаемся. Хлопок, Индия…

– …Новая страна, такая интересная и загадочная, новые знакомства… Но для ребенка, который и старые-то не очень запомнил, это неважно. Важнее было то, что они снова куда-то едут. Вернее, откуда-то уезжают, и свой день рождения на следующей неделе он отпразднует в незнакомом месте, без друзей, которых, правда, и в старом доме, в Африке, он успел завести немного. Мальчик отчаянно грустил и с трудом сдерживал слезы.

– Тебе обязательно понравится в Индии! Что ты стоишь надутый?

Мамин голос пощекотал ему ухо. Понравится, конечно. Ему везде нравится, тем более в стране с таким красивым названием – «Ин-ди-я». Его можно петь. Но пока мальчик хотел стоять у борта и обижаться на весь мир.

Индия встретила их сильным дождем, громкими голосами и очень яркими одеждами людей. Отец взял его, еще сонного, на руки и понес сквозь толпу встречающих корабль: носильщиков, зевак, громких зазывал и моряков.

Правда, он всего этого не различал. Он видел только шумное разноцветное море – его волны разошлись, пропуская их, и снова сомкнулись у них за спиной. Испугавшись этого людского моря, мальчик прижался к отцу и прошептал ему на ухо:

– Пожалуйста, папа, давай выйдем отсюда, а то оно нас поглотит!

В ответ отец гулко рассмеялся – прижимая ухо к папиной груди, можно услышать, как внутри него рождается смех, – и так же прошептал:

– Не волнуйся, не поглотит!

После чего внезапно дунул в ухо, заставив сына дернуть плечами и рассмеяться от возникшей в голове щекотки.

А потом они куда-то шли и ехали, и мальчик снова уснул, убаюканный дорогой, разноцветным морем и просто движением, которое возникало вокруг само собой, без какого-либо его желания.

Следующие два дня прошли в обычной для семьи суете: обустраивании дома, знакомстве с соседями и с самим новым жилищем. День рождения отпраздновали на улице, в саду – очень красиво и немного шумно. Ему подарили много подарков, в том числе и нового друга – ирландского сеттера Кэрри.

Но вот уже дом обжит, знакомства установлены, и мир заполнила обычная суета, которая всегда сопровождала работу его родителей. Мама занималась с учениками. Отец… ну, название того, что он делает, выговорить сложно. Сын знал только, что папа что-то строит и проектирует. Ему всегда представлялось, что отец возводит дворцы для королей. Родители были вечно заняты, и мальчик большую часть дня оказывался предоставлен сам себе, что его вполне устраивало: у ребенка ведь тоже дел невпроворот.

Проснувшись пораньше, он еще до завтрака забирался по лесенке на чердак, а потом через чердачное окно – на крышу. Видели бы родители… (На самом деле, конечно, видели, и отец уже давно нарастил на крыше перила и укрепил всё, что только можно укрепить.) Там мальчик обозревал свои владения – где что нового произошло за ночь. Ведь ночь – это так много… или так длинно? В определениях он до сих пор путался. Причем, как любой смышленый ребенок, постоянно ездящий по разным странам и городам, он путался в определениях еще и на разных языках.

Как всегда, оказывалось, что за ночь всё поменялось и требуется срочно проверить, насколько сильно, тем более что верный оруженосец и просто друг – сеттер Кэрри уже заждался прогулки. Только еще нужно успеть позавтракать.

Он сбега́л по ступенькам, иногда сбивая с ног горничную – миниатюрную блондинку Сьюзан. Ее пытались приставить к нему в качестве гувернантки, но хрупкая англичанка, невесть как попавшая в Индию (первое время он был уверен, что ее принес ветер, как Мэри Поппинс), категорически за ним не поспевала и ужасно расстраивалась, когда теряла мальчика в очередной раз. Родителям, привыкшим к способности своего чада мгновенно исчезать, но всегда вовремя появляться, приходилось успокаивать и отпаивать няню бренди. В конце концов отец решил, что его запасы бренди небезграничны, поэтому Сьюзан стала помощницей мамы и заодно кем-то вроде горничной.

На кухне мальчика ждала Беатрис – высокая негритянка, которую он втайне считал очень могущественной колдуньей (она, в общем-то, таковой и являлась).

В тот день он быстро проглотил завтрак (как обычно, даже не разобравшись, что ел), прихватил сверток с бутербродами и поспешил прочь.

– Ату его, ату! – настиг и обогнал его уже в дверях веселый окрик Беатрис.

Она всегда так провожала его в дорогу.

Цель сегодня была интересная, впрочем, как и всегда. На востоке, около его любимых развалин, появился холм, и мальчику срочно требовалось выяснить, всегда ли он там находился или вырос за ночь.

– Конечно, вырос за ночь! Здесь такое часто бывает, – с крайне серьезным видом сказала Беа за завтраком.

– А ты точно решишься пойти туда на разведку один? Может, лучше с кем-нибудь из взрослых? – по привычке спросила мама, заранее зная, что сын пойдет и никого с собой не возьмет. Мальчик-то уже взрослый и ничего не боится.

Мама в поисках поддержки оглянулась на Беатрис. Но мудрая колдунья успокаивающе кивнула ей.

Беа с ними давно. Он еще не родился, когда негритянка появилась в их семье. И она всегда всё знает. В том числе и куда сбегают самые необходимые вещи, что согласитесь, при постоянных переездах очень важно!

И вот он вместе с Кэрри уже летел к холму. Именно летел, эти моменты он любил больше всего – когда можно бежать наперегонки с ветром, ноги становятся такими легкими, еще шаг – и ты словно взмываешь над землей!

Он уже забрался на вершину, когда увидел их.

Лежа на траве, уже отдышавшись и поделившись бутербродами с Кэрри, мальчик зачарованно смотрел вниз.

Там была долина, а в ней – много танцующих людей.

Они казались необыкновенными: очень красивыми, сверху похожими на существ из сказок – эльфов или фей, только с темной кожей. На головах – платки самых ярких цветов. Несмотря на то, что стояло утро, в долине царили сумерки и горел костер.

Сложив большие заплечные корзины вокруг костра, люди танцевали – легко, почти не касаясь ногами земли. И от этого танца без музыки, и костра, и всего остального у мальчика по спине побежали мурашки. Одна из женщин сделала шаг, другой, плавный поворот вокруг себя, взмах руками – и вот у нее уже не руки, а крылья, и она взлетает…

– Ты видел, Кэрри?! Ты тоже это видел? – возбужденно зашептал он в ухо собаке, отпрянул, а потом снова наклонился, вглядываясь.

Вот уже следующий танцор взмывает в небо, на этот раз это мужчина, потом еще и еще, и через пару мгновений на земле вокруг костра не остается никого. На долину опускается туман. Плотный и густой, как серая шерсть, он скрывает ее буквально на глазах, за считанные секунды, и только неяркий огонек костра напоминает о загадочном танце.

Перевернувшись на спину, мальчик посмотрел вверх – на разноцветные парящие фигуры. Они так высоко, что кажутся обычными птицами, но он уверен – там, в небе, люди (или кто там был?) продолжают свой красивый и завораживающий танец.

– И мне, конечно же, никто не поверит… Разве что Беа – уж она-то точно должна знать! У нее и кожа такого же цвета.

Кэрри согласно чихнул. Наверное, пес тоже очень удивился, поэтому лежал так тихо.

– Мама, а у людей могут быть крылья?

– Конечно!

– А они появляются, когда человек становится взрослым, или с ними нужно родиться?

– Крылья человеку дарит любовь и радость.

На кухне Беа уже приготовила ему молоко и шоколадное печенье. Подперев рукой щеку, она ждала, как ждала каждый вечер, когда мальчик придет и расскажет, как прошел его день и что он видел нового.

– Ты сегодня какой-то тихий. Увидел что-то странное или просто устал?

– Беа… А ты когда-нибудь видела крылатых людей?

– Видела.

– А у тебя тоже есть крылья? – спросил мальчик, не решаясь рассказать ей о том, что видел в долине, как будто те люди этого не хотели.

И еще ему почему-то казалось, что если он начнет рассказывать, то яркие краски померкнут, как на старой картине.

– Есть. Крылья есть у каждого. Просто они спрятаны глубоко в душе и надо уметь их расправлять. Какого цвета твоя душа, такого же цвета будут твои крылья.

Беа хитро усмехнулась, повернулась к нему спиной, и внезапно мальчик увидел ее крылья – густого синего цвета. Словно снял темные очки вроде тех, что как-то раз взял поносить у папы.

– Ух!

– Просто раньше ты не умел их видеть. Не все умеют.

– И у меня тоже такие есть? А я смогу их выпустить из души, как ты?

– Не знаю. Это покажет время.

Время показало…

Мальчик рос. Он видел крылья у многих людей, но его собственные как-то не торопились появляться, и он просто подсматривал за другими.

Сначала ему попалась смешная девушка с растрепанными, забавно торчащими в разные стороны волосами. Собственно говоря, именно ее волосы и бросались в глаза первым делом. А потом уже он заметил ее спутника, который что-то ей рассказывал. Они стояли на балюстраде дворца в старинном парке, где любил гулять наш повзрослевший мальчик. Ее крылья были радужными и прозрачными, сложенные они походили на накидку; у него же – густого черного цвета и очень тяжелые, но не угрожающие, а, скорее, спокойные, просто приковывали взгляд, как все насыщенные цвета.

А однажды он увидел серые крылья, похожие на большие клочья пыли. Ему подумалось, что у хозяина этих крыльев, темноволосого молодого человека, что сидел на земле, прислонившись к бетонной опоре моста, наверняка что-то случилось. Так и оказалось: этот парень потерял память. Он теперь жил под мостом, и наш герой с тех пор стал часто заходить к нему в гости.

Сидя у окна в кафе во время сильного дождя, он увидел пожилую пару, которая прогуливалась с большим зонтом по набережной. У обоих крылья были яркого янтарного цвета. Люди держались очень близко друг к другу, и невозможно было понять, где кончаются ее крылья и начинаются его, словно у них на двоих один большой солнечный плащ.

– Вот это единство душ! – позавидовал он тогда.

А у его преподавателя математики, солидного джентльмена в сером костюме и с постоянно суровым взглядом сквозь толстые стекла очков, крылья оказались несерьезного голубого цвета с вкраплениями белого. Как небо с облаками.

Когда у него родилась сестра, мама вернулась из роддома с изумрудно-зелеными полупрозрачными крыльями. А отец уже больше года щеголял терракотовыми, на вид такими же тяжелыми, как у того парня из парка.

«Интересно, а те, кто носят эти крылья, сами знают о них?» – размышлял он.

С родителями проще – у них он просто спросил, не скрываясь. Оказалось, что они не знают, каким украшением наградила их душа.

Его приятель из-под моста был в курсе. Он пожал плечами – думал, будто у всех такие есть, просто владельцы о них забыли. А то, что окружающие в большинстве своем не замечают чужих крыльев, даже если наступят на них, он понял еще в детстве.

Как-то раз наш герой встретил двух девушек, выходящих из зала игровых автоматов, куда он и сам часто заглядывал. В одной, с полупрозрачными радужными крыльями, он узнал девушку из парка, а у другой серебряные крылья мерцали тоже радужной каймой.

– Хорошие подруги, очень близкие, – решил он.

Но окончательно тоска по крыльям поселилась в его сердце, когда он увидел девушку с жемчужно-белыми крыльями. Она прошла мимо, послышался мелодичный перезвон не то серебряных, не то хрустальных колокольчиков.

– И такое бывает? – остолбенев на мгновение, пробормотал он.

– Это звенят ее серьги, – буркнул стоявший рядом друг из-под моста.

В тот же вечер, у него дома, они напились.

Вернее, напился друг – то ли в тоске по утраченной памяти, то ли еще из-за чего-нибудь, он не захотел рассказать. А нашего героя хмель не брал ни в какую. Друг уже давно спал, а он всё курил у окна и вел молчаливый диалог со звездами, судьбой и парочкой духов, случайно подслушавших беседу.

– Не спится? – пробормотал друг сквозь сон.

– Ага. Крылья хочу. Еще с Индии, понимаешь?

– Конечно.

Друг, покачиваясь, встал с дивана, подошел к окну и резким движением оторвал занавеску. Встряхнул ее, подняв облако пыли, и повязал на шею нашему герою.

– Вот твои крылья! И дай мне спокойно поспать – без твоих мысленных стенаний!

– Нашелся телепат на мою голову! – фыркнул он, пожал плечами и вышел из комнаты.

Импровизированные крылья волочились за ним пыльным покрывалом. И снова, как в детстве, он забрался на крышу – только уже другого, трехэтажного дома и с другой целью. Раскинул руки, глубоко вздохнул и сделал шаг вниз… на козырек второго этажа, где у него было своеобразное «гнездо». Там наш герой поерзал, устраиваясь поудобнее, с удовольствием потянулся до хруста в костях, разминая сначала руки, потом ноги, выгнул спину, как сытый кот, растянул крылья до предела…

КРЫЛЬЯ?!

Он вскочил на ноги и попытался заглянуть себе за спину, смешно подпрыгивая. Крылья! Белые, как у той девушки с колокольчиками!

Шальная мысль, вежливо постучавшись, появилась в голове и тут же заняла всё пространство.

– А почему бы и нет?

И, распахнув крылья, он шагнул – на этот раз с крыши…

Его друг как раз выглянул в окно, чтобы стряхнуть пепел с сигареты, и ехидно поинтересовался, глядя на то, как он, чертыхаясь, выбирается из кустов:

– Что, слава Икара не дает тебе покоя? Низковато летаешь!

– А на них вообще летать-то можно? Или это просто так – деталь одежды?

– Можно, только с большей высоты. Да и от дождя хорошо защищают.

Как только Голос договорил, картинка сразу пропала.

Я открыла глаза, потянулась и мысленно поблагодарила наваждение за хорошую сказку. Крылья так крылья, почему бы и нет?

Иногда их может подарить просто хороший друг. Даже если его об этом не просить.

Глава 20

История Оловянного солдатика на новый лад

В Дом без номера снова заглянул Бродяга, и опять вокруг него сгрудилась вся детвора. И не только. Заглянули молчаливая Полина и задумчивый Мишка, а в углу устроились Прядильщица и Хлоя.

Я уже давно заметил, что свои сказки Бродяга рассказывает не просто так. В его историях каждый может услышать отголосок собственной жизни, а иногда – найти ответ на какой-то очень важный вопрос. Может, таковы все сказки, но Бродяга ухитряется рассказывать их вовремя, что, согласитесь, не каждому дано.

В последнее время во многих его историях упоминаются музыка, музыканты или актеры. И дороги… Как нарочно! Конечно, он очень многое обо мне знает. И может быть, какая-то часть его сказок адресована лично мне… Да, я скучаю по… музыке. Да, меня тоже ждут где-то там, далеко. Но я же не могу просто так оставить Дом и его обитателей! Не могу.

Бродяга хитро взглянул на меня – ну, точно! – и начал…

Они вместе уже несколько десятков лет. Правда, когда они только встретились, их звали по-другому. И выглядели они тоже по-другому.

Она в то время носила пошлые эстрадные платья с дурацкими блестками и танцевала в кабаре.

А он был солдатом. Только вернулся из армии, и друзья посоветовали ему сходить развлечься.

Под Рождество, когда одиночество особенно сильно давило на сердце, он выбрал относительно недорогое заведение, где играла веселая музыка, и вошел. Как раз начинался ее номер.

Она изображала балерину, танцующую у озера под неуместно веселую песенку. Ужасный номер – пародия на «Лебединое озеро».

Он не видел ни короткого платья, ни пудры, которая толстым слоем покрывала ее лицо и плечи – пот начинал течь уже через несколько минут, проведенных на сцене (софиты жарили невыносимо).

Он видел ее усталые глаза, натянутую улыбку и танец. Танец, который она вела, несмотря ни на что.

Их роман был обречен с самого начала: хозяин кабаре тоже любил ее. Точнее, не любил – желал, как самую неприступную из всех «птичек». Она всегда ускользала из его рук в самый последний момент. Ускользала к своему стойкому солдату.

Они гуляли по улицам, покупали жареные каштаны, и он дул на каждый, чтобы его – его! – балерина не обожглась.

Он обожал ее молча, когда она танцевала.

Он обожал ее молча, когда по утрам, в маленькой квартирке, она готовила завтрак.

Он обожал ее молча по ночам, когда вся она принадлежала только ему, а не тем, кто бывал вечерами в кабаре.

Он всё делал молча, потому что был немым от рождения. А она говорила, что в этом есть особый шик: сразу видно – мужчина не разменивается на слова, просто делает, и всё.

Но рано или поздно должна наступить развязка. А то бы они так и гуляли вечно по парижским бульварам и ночевали в его маленькой квартирке.

Зрители замечали, что ее танцы стали еще прекраснее – появилась страсть, игра, энергия. И хозяин кабаре всё чаще выходил в зал именно на ее выступления. И как-то раз, уже под утро, когда она собиралась уходить, закрылся с ней в гримерке. Никто не знает, что тогда произошло, но кабаре загорелось и сгорело до самого фундамента. На пепелище нашли изорванное платье балерины и куртку от военной формы с оловянными пуговицами.

А наши герои пропали.

В далеком прошлом один писатель-сказочник увидел эту историю во сне. Он не знал, что такое «кабаре», он видел только Балерину и стойкого Оловянного солдатика. И пожар, который поглотил их обоих.

– Это они, да? – Алина или Марина всё это время просидела, затаив дыхание.

– Да.

– То есть они не погибли?

– Они погибли для своих друзей, для хозяина кабаре и для Парижа того времени. Потом они немного пожили на страницах книг Андерсена, но им это быстро надоело. И тогда Солдатик и Балерина сменили платье и военную форму на джинсы и свитера и отправились в современный Петербург.

Они так и ходят где-то здесь.

Глава 21

Самая настоящая русалка

Извините, я всё же отлучусь. Ненадолго.

Бродяга умеет рассказывать сказки так, что после них обязательно нужно что-то сделать. А я слишком давно не слышал флейту, и мне начинает казаться, что она уже звучит где-то здесь. Но это неправда, разумеется.

Пока меня нет… Я вам не рассказывал про нашу русалку? Да, всё приберегал на попозже. Вы тогда загляните к ней сами, ладно? Она любит гостей, хотя не всегда это показывает.

Если бы он только знал, как же ей бывает холодно!

Лорелей сидела на своем любимом камне и слушала, как он играет. Она не знала имени музыканта, но куда бы ни шла, всегда стремилась обязательно пройти мимо его дома. Даже когда окна были темными, Лорелей всё равно приходила сюда, садилась на камень, поджимала колени и огромными серыми глазами смотрела на море.

Раньше ей говорили, что море – это ее родители: ветер – отец, а вода – мама. Отец гладил ее по длинным волосам, мама играла и пела.

И кажется, он тоже слышал эту музыку! Иначе как объяснить то, что совсем недавно он напевал песню про русалку, которая вылавливала тонущих моряков и, касаясь их губ, выпивала последний вздох? Только он пел, что так она питалась, а на самом деле это всего лишь способ согреться.

Этот холод жил внутри нее с рождения, он терзал ее утром и вечером, не давал передышки и ночью. Даже когда она говорила, ее зубы выбивали дробь. Раньше ее звали Лролей. Но из-за вечного озноба она никогда не могла выговорить имя правильно, отсюда и родилось – Л-ло-ре-лей.

И лишь недавно, лет двести назад, ей ненадолго удалось согреться. Именно так, как пел музыкант – Лорелей спасла случайного моряка: его грудь была пробита деревянной реей и он умирал у русалки на руках. Моряк бредил. Увидев Лорелей, он решил, что она ангел, и попросил его поцеловать. И коснувшись его губ, с которых тут же отлетел последний вздох, Лорелей впервые в жизни избавилась от ненавистного холода.

Но это случилось только однажды. С тех пор она жила как прежде: грела озябшие руки в лучах солнца, спала, свернувшись клубочком где-то в лесу, гуляла по полям, плавала в море.

А музыкант опять пел про русалок, и Лорелей поморщилась – он всё же поет неправильно!

Дождавшись, когда он замолчал и выключил свет, Лорелей подошла к дому. Она легко забралась на третий этаж, спрыгнула с перил балкона и вошла в гостиную.

Лорелей коснулась пальцами струн гитары, стоявшей у дивана, покрутилась у большого зеркала. Темнота русалке не помеха, она видит всё – даже то, чего, на человеческий взгляд, в комнате нет.

«Он мой!» – беззвучно ощетинилась Лорелей на темных существ, ютившихся по углам. Их тоже привлекала энергия сердца и тепло души музыканта. Существа сгрудились в кучу, но Лорелей всё равно зашипела на них, почувствовав, как ногти на руках твердеют и становятся длинными острыми когтями, а рот наполняется слюной.

Хоть и редко, но бывает, что Лорелей жаждет крови. Боя, когда жизнь побежденного врага можно высосать до капли вместе с его кровью, и неважно, чья жизнь и какого цвета кровь.

Почувствовав это, существа в ужасе разбежались, в комнате снова стало тихо. Желание воевать тоже исчезло.

Лорелей одернула платье и пошла дальше, тихо шагая по деревянному полу босыми ногами. Она приподняла подол, осторожно вступила в блестящую полоску лунного света, присела и… легко проскользнула сквозь половицы в том месте, где луна прочертила ей дорожку. И так же невесомо, по-кошачьи, опустилась в спальне.

Музыкант спал в одежде, лежа на спине поверх покрывала. На тумбочке стоял недопитый бокал белого вина, рядом примостилась вторая гитара. Он спал неспокойно, вертел головой, вздрагивал всем телом и временами шарил около себя рукой, как будто хотел что-то нащупать.

А возможно, он просто чувствовал присутствие русалки.

Лорелей взяла бокал с тумбочки и пригубила. Вкус ей не понравился, а вот ощущение мужской руки на ножке бокала (предметы довольно долго помнят прикосновения человека) оказалось просто восхитительным. Русалка остановилась около кровати и протянула озябшие ладони к музыканту, потом осторожно устроилась рядом – покрывало даже не примялось.

Лорелей какое-то время просто сидела и любовалась. Его волосы, собранные в сбившийся хвост, были такой же длины, как у нее, и примерно такого же цвета. Она провела по ним рукой и не выдержала – наклонилась и потерлась щекой. Коснулась пальцами гитары, лаская, провела по грифу и дальше – по бедру мужчины, такому упоительно теплому, по животу – и дошла до груди. Лорелей выдохнула сквозь зубы, почувствовав, как отступает холод. Она вытянула обе руки и, сделав их почти прозрачными, погрузила в грудь музыканта. Тепло потекло по ее венам, от нахлынувшей энергии Лорелей тихонько застонала, откинув голову назад. Она упивалась тем, как рушится лед внутри, как согреваются вечно холодные пальцы, как начинают гореть губы…

Но вдруг… Музыкант хрипло застонал, вздрогнул всем телом и стал тихо и часто дышать, словно пытался вдохнуть, но что-то мешало. Лорелей быстро выдернула руки из груди мужчины и напряженно вгляделась в его лицо. Тот успокоился.

Тогда она наклонилась к уху музыканта и рассказала, как всё на свете устроено на самом деле, и как было до него, и как будет после. Она говорила не голосом, а душой и сердцем, поэтому никто кроме музыканта и самой русалки не слышал этих слов.

Он нахмурился во сне, а Лорелей, не удержавшись от искушения, осторожно коснулась губами, которые снова стали ледяными, мочки его уха, по-кошачьи потерлась носом о щеку. И неожиданно у нее вырвалось тихое гортанное мурлыканье.

Лорелей беззвучно засмеялась, поймала звук, не давая ему вырваться, а потом сунула руку под вторую подушку на кровати и, разжав пальцы, отпустила. Русалка представила, как музыкант будет ворошить постель в поисках кошки, и улыбнулась.

После этого она быстро выскользнула в окно. Легко приземлившись со второго этажа, Лорелей одернула платье и побежала вперед, танцуя и подпрыгивая от греющих ее новых ощущений.

Через два дня русалка обнаружила, что музыкант уехал, а на ее любимом камне стоит термос с глинтвейном и лежит его теплая черная куртка. В эту куртку можно было уместить трех Лорелей, и она совершенно не подходила к длинному платью. Но разве от этого куртка грела меньше?

Глава 22

Дом не впускает Зло, а Хлоя рассказывает о себе

Сегодня очередь Лорелей прибирать подъезд, и русалка, весело насвистывая разухабистую матросскую песенку, мыла ступеньки.

– Вы, наверное, консьержка, да? – внезапно раздалось сзади.

Лорелей обернулась на голос и с удивлением посмотрела на странную пару. Она, конечно, привыкла к тому, что в Доме ничего просто так не случается и сюда часто приходят странные личности, но эти двое были странны именно своей обыкновенностью. Высокий мужчина в светлом костюме смотрел с дружелюбной хамоватостью и вертел на пальце ключи от машины. Его дама – это она приняла Лорелей за консьержку – с удивительным мастерством балансировала на мокрой плитке пола на высоких шпильках, напоминающих палочки для суши.

– Нет, она такой же жилец дома, как мы все. Вы к кому? – сверху осторожно спустилась беременная Хлоя.

– Мы хотели квартиру себе здесь посмотреть. У вас мансарда свободна? – спросила женщина без тени улыбки.

– Нет. А как вы сюда попали?

– Что значит – как попали? Через дверь! – мужчина поставил ногу на ступеньку, чтобы подняться, но неожиданно во дворе заорала сигнализация машины.

Пара обернулась к входной двери и пропала. Вернее, не пропала – оба просто оказались по ту сторону двери в подъезд. Лорелей и Хлоя заметили, как они досадливо поморщились и, синхронно махнув руками, пошли к машине.

– Кто это был? Это Дом их выгнал? – осторожно спросила Лорелей.

Она втайне полагала, что бывшая гадалка знает о Доме столько же, сколько и Варцлав.

– Это было Зло. Ты не устала, Лорелей? Пойдем попьем имбирного чаю, и я всё тебе расскажу.

Хлоя увела русалку к себе в квартиру, где оказалось на удивление тихо и спокойно, что в принципе не случается там, где проживает хоть один ребенок.

– Дети в садике, а Джеффери на работе, – пояснила Хлоя, разливая чай.

Лорелей кинулась помогать забавно переваливающейся при ходьбе, как все беременные, хозяйке, и через несколько минут они уже сидели за столом и пили ароматный имбирный чай с вкусным шоколадным печеньем.

– Понимаешь, Лорелей, в наш Дом попасть очень сложно, – начала рассказывать Хлоя. – Он защищает всех, кто пришел сюда. Ты уже заметила, что здесь живут необычные люди? Хотя обычных людей не бывает, это я тебе не раз говорила… Но у нас здесь слишком много слишком необычных, а их Зло считает особым лакомством. Ведь не зря ж чем ты страннее, тем больше бед и проблем на тебя сваливается – это как раз Зло и старается.

Странно, зло в ее рассказе называлось именно так – Зло с большой буквы. Как будто оно живое.

– Обычные люди просто не видят входа в Дом – той самой арки с проспекта. Но если подкараулить, когда кто-то из жильцов проходит через нее, то можно успеть нырнуть внутрь. Сегодняшние посетители наверняка так сюда и попали.

– Но сейчас всё в порядке? – встревоженно спросила русалка.

– Да. Тут главное – не задумываться и не анализировать.

– Что? – Лорелей удивленно подняла брови.

Хлоя положила руку на живот.

– Как с той сороконожкой. Ну, смотри – среди нас хватает странных существ, большинство из которых вообще не люди, так? Если раздумывать и анализировать, как, что, почему, кто мы такие и как сюда попали, то почему-то всё хорошее вокруг начинает куда-то исчезать. Не пробовала? И правильно, и не надо. Вот я и говорю, что нужно действовать не думая. Понимаешь?

Лорелей отрицательно покачала головой.

– Я тоже не очень. Вернее, головой понимаю, а внутри – не до конца. Знаешь, чем я раньше занималась? Давно-давно, еще до Джеффери?

– Чем?

– Гадала, – грустно улыбнулась Хлоя. Почему-то она не очень любила вспоминать свое прошлое. – Раньше я жила в одном… в одной стране и гадала на картах Таро. Ко мне приходили люди, я открывала им одну-единственную карту и рассказывала судьбу. Конечно, немного сглаживая. А потом, когда человек уходил, с помощью той же карты я могла увидеть, что у него в ближайшее время произойдет в жизни на самом деле. А в тот день… В тот день по крышам домов стучал дождь, создавая особую, ни с чем не сравнимую мелодию. Много людей: музыкантов, писателей и художников – пытались ее запомнить и передать то чувство, что рождается в душе у любого живого существа, когда приходит время дождей. Лучше всего это получается у блюзменов.

Да, конечно, это любимая музыка Билли.

Когда небо надевает платье самого совершенного – дымчато-серого цвета, когда дождь-непоседа, дождь-волшебник дарит людям минуты тишины, минуты отдыха от постоянного бега, от необходимости куда-то идти, что-то делать: работать, любить, учиться, – тогда не надо воевать с собственной совестью, доказывая ей, что это не приступ лени, а просто возможность перевести дух. Куда торопиться, если на улице дождь?

Это наше время. Время романтиков и мечтателей, время, когда можно замереть и просто смотреть на дождь, стоя у окна, а лучше – сидя на подоконнике и завернувшись в свое умиротворенное настроение, как в старый родной плед. Да-да, я знаю, дорогая, еще вчера я говорила, что самое главное – никогда не врать самому себе! Но это – другое: это возможность дать себе передохнуть. Научишься, не переживай, ведь я тоже была похожа на тебя.

И еще, в отличие от солнечной погоды, дождю можно верить. Он никогда не соврет, самые твердые обещания даются в дождь, и слово, сказанное тобою, не улетит по воздуху в другие страны. Нет, оно превратится в тяжелую радужную каплю и уйдет в землю, чтобы потом прорасти довольным жизнью цветком, а может, высоким надежным деревом, которое защитит нас от нескромных взглядов окружающей реальности.

Раньше я смотрела на мир с любопытством первооткрывателя, смотрела глазами карт, которые уже давно стали частью меня самой, частицей моей души. Кстати, сейчас я к ним почти не притрагиваюсь. А тогда еще гадала, да…

В тот день первой картой моего путешествия оказалась Колесница, ее значение – «поиск и нахождение своего места в жизни, самопознание, сила воли» – с готовностью подсказала мне старая книга тетушки Грей. «Дорога… Передо мной открыты все дороги!» – подумала я тогда.

Я открыла тяжелую скрипучую дверь. За ней тоже шел дождь. Серые улицы приветливо улыбнулись умытыми, блестящими окнами домов.

– Передо мной открыты все дороги! – как заклинание для придания храбрости, повторила я и храбро шагнула в объятия уже знакомого мира.

Сколько раз я бесплотной тенью гуляла по этим улицам! Каждый дом, каждую душу, каждое дерево я знала, как говорится, «в лицо». Но я ни разу здесь не была. Да, я немного походила на нашу Мими. Кстати, недавно Мишка предсказал ей большое путешествие… Как ты понимаешь, бедняжка Мими теперь сидит на диване и боится.

Тогда, жадно вдыхая полной грудью незнакомый свежий, ароматный воздух и не оглядываясь, я сделала еще пару шагов вперед. Потом еще пару, запахнув поплотнее плащ. Я носила такой большой серый плащ, кажется, в нем раньше ходил кто-то из моих родственников.

Дверь за спиной захлопнулась, и я знала – для меня она больше не откроется, поэтому не надо оглядываться, втайне лелея надежду когда-нибудь вернуться. Если человек хоть раз оглянулся, он рано или поздно захочет повернуть назад, а это невозможно: нельзя вернуться в мгновение, которое ты уже прожил. И в счастливых воспоминаниях нет будущего – ни капли. Честно-честно! Да и поворота назад нет, это иллюзия. Но приятная и правдоподобная, не спорю.

Тогда меня ждал новый, но уже такой родной мир. В кармане лежали верные карты – оставить их в доме рука не поднялась: как я же без них? И как же они без меня?

Ласково потрепав меня по щеке, ветер полетел по своим делам. У него их много: пока никто не мешает, надо поболтать с деревьями, постучаться в окна и двери, напоминая людям всё, о чем они забыли.

«Влюбленные», – сказали мне карты, когда я машинально вытащила из кармана плаща первую попавшуюся, на ощупь. Какие «Влюбленные», если я только пришла? Я помню, что подняла глаза, спрашивая совета у неба, но взгляд уперся в окно, где очень серьезная парочка – он и она, лет трех-четырех, – прижавшись носами к стеклу, самозабвенно строили рожи прохожим. Вырастут – и забудут друг друга, потом снова встретятся и поженятся, придут в этот переулок – увидят, вспомнят, посмеются и купят здесь дом для своих детей.

Потом выпала «Звезда» – этим карты меня уговорили. «Звезда» – это место, где тебя если не всегда, то именно в эту минуту ждут. Ниточка такая, очень важная.

Я постучала в первую попавшуюся дверь, из-за которой гостеприимно пахло кофе. Зазвенел колокольчик – ну куда же без него? Внутри, подперев кулаком голову, сидела скучающая хозяйка. Услышав, что я вошла, она встрепенулась и тепло, с улыбкой, поприветствовала меня.

Она сразу поняла, что я не случайная посетительница, забежавшая спрятаться от дождя в уютной тишине ее кофейни. Нет. Как и положено порядочной хозяйке кафе, она была немножечко ведьмой. А как же иначе? Ведь именно здесь люди оставляли свои беды, сбрасывали с плеч тяжелые одежды усталости и дневных недоразумений, а уходя, уносили с собой звонкие подарки, которые хозяйка спрятала у них в карманах. А сама хозяйка, крякнув, вылезала из-за стойки, забавно переваливаясь (я только потом узнала, что она разменяла уже не первый век), шла в центр комнаты и с веселым окликом выметала все неприятности, горести, усталость и бедность на улицу. Как тараканов. И чужие проблемы и беды, сердито шевеля усами, разбегались кто куда.

Так я нашла себе очередной дом.

Я варила кофе, пекла сладкие булочки, а иногда, услышав зов, подходила к случайным посетителям и предлагала им погадать; и они, как ни странно, никогда не отказывались.

Потом я научилась фотографировать, и это снова полностью изменило мою жизнь.

А дождь всё барабанил по крышам домов, умывал улицы и напевал под нос свой любимый блюз, и ему не было никакого дела до меня. В этом отличие волшебников от людей: они сами разбираются со своей судьбой, предназначением и прочими сопутствующими их рождению событиями. И до окружающего мира дождю тоже не было никакого дела: он здесь не просто гость, а член семьи и вообще, самый важный на свете. Дожди – они такие: редко считаются с общественным мнением. Оно и к лучшему: представь себе дождь, спрашивающий у нас совета!

Хлоя закончила свою историю и грустно улыбнулась Лорелей. Та, подперев рукой щеку, смотрела в окно.

Русалка не скучала по родному дому – как большинство подлунных детей, она считала своим домом весь мир. И все же Лорелей немного жалела подругу. Пусть они и познакомились недавно, но уже успели проникнуться какими-то общими тайнами, любовями и общим смехом. Если Лорелей, при всей своей русалочьей неулыбчивости, в душе всегда пребывала в хорошем настроении, то Хлоя, несмотря на яркую улыбку, всё больше скатывалась в бездну мизантропии. При этом она не переставала искренне любить окружающий мир, мужа, детей и друзей. Просто…

Просто у беременных так бывает. В какой-то момент они начинают видеть всё вокруг болезненно ярким и подсознательно побаиваются выпускать в эту реальность своего ребенка. А может быть, включается сигнальная лампочка легкой ревности: как тот, кого ты столько времени носила под сердцем и кто был только твоим, вдруг станет «всехним»? Все смогут на него смотреть, играть с ним и любить его… Вроде и хочется разрешиться от бремени поскорее и посмотреть на того или ту, в ком смешались две родительские жизни, заглянуть в глазки, подуть на личико, – и в тоже время не хочется ни с кем делиться. В общем, у женщин так бывает.

«Это нормально», – решила для себя русалка.

Глава 23

Психолог и его пациентка

Доктор зашел в свой кабинет и через пару минут вышел крайне озадаченный.

– Анна, – спросил он медсестру, – вы не видели новый справочник по синдромам, который я привез с саммита?

– Нет, пан доктор.

– Как жаль! Жаль, но ладно, поищу… Кто у нас следующий на прием?

– Пани Стерлигова. Ох…

– Ничего, Анна. Ничего страшного. Всего лишь еще одна наша пациентка.

Через какое-то время в кабинет доктора влетела растрепанная пани Стерлигова. Буквально вчера она сидела в Интернете, просматривая модели новых траурных шляпок: ведь ей же нужно знать, в чем на ее похоронах будут все четыре сестры! А если эти кошелки посмеют заявиться вовсе без шляпок? Если они – страшно сказать – повяжут косынки?! От этой мысли пани Стерлигова так расстроилась, что после продолжительной медитации, пяти таблеток от шести разных заболеваний и чайника травяного чая от запоров, смешанного с коктейлем для страдающих нервными расстройствами, тут же обнаружила у себя сразу два новейших недуга. Их открыли только в прошлом году – ах, как нерасторопно искали! Спросили бы у нее – у Дарьи Стерлиговой, она б всё-всё объяснила! Ведь она мается ими уже пятнадцать лет!

– Пан доктор!

– Приветствую вас, пани Стерлигова!

– Мне не до приветствий, пан доктор, я умираю!

– Отлично, пани Стерлигова, расскажите мне, от чего именно вы умираете три месяца, что мы с вами не виделись, – доктор достал блокнот и приготовился записывать.

– Ах, пан доктор, вы такой внимательный! Смотрите, в прошлом месяце у меня подозрительно кололо в правом боку и ныл верхний зуб слева. А недавно я почувствовала, что у меня как-то странно бьется сердце. Вот практически не бьется, и я никого не люблю! Представляете, пан доктор?

– Да-да. И что у вас, как вы думаете?

– Синдром бессердечия! А как только я начала пить сердечные капли, у меня в голове тут же стали возникать целые фразы на иностранных языках. Я даже заговорила с французским акцентом. Правда, Фаечка утверждает, что акцент одесский, но что она понимает, глухая клюшка! Это синдром иностранного акцента!

– У вас были травмы головы?

– У меня постоянные травмы кошелька от этих ужасных цен на рынке! Даже Фая повысила свои расценки, а раньше стригла совсем задешево. Совершенно напрасно повысила, кстати, – она отвратительно стрижет. Вот к этому я и веду!

– К плохой стрижке?

– Нет, доктор, – к моим волосам и депрессии. Ах, у меня такая депрессия, вы не представляете! Просто вообще ничего не хочу. Как позавтракаю с утра – сразу начинаю не хотеть. Это синдром синестезии.

– Разве? Что вас раздражает?

– Да доктор, меня всё раздражает! И меня, и мою больную печень. Я уверена, что она уже зеленого цвета!

– Ваша печень?

– Конечно, ведь этот цвет мне совершенно не идет! Как может такое не раздражать? Я иду, вся такая в красном, но у меня внутри прячется зеленая печень! Это просто выводит из себя! У меня тут же начинают трястись руки, я принимаюсь всё хватать и кидаться предметами… Родственники спорят со мной и осуждают, но мы-то с вами знаем, доктор!

– И что же это, по-вашему?

– Синдром чужой руки! «Тяжелое психоневрологическое расстройство, сложно поддающееся контролю и лечению», – старательно процитировала научную статью пани Стерлигова.

– О! – улыбнулся доктор.

– Пан доктор, я скоро умру, да? Но я никак не могу умереть до зимы – как же мое новое зимнее пальто? Хоть я и купила его на распродаже, но у него чудный воротник, просто чудный! Пан доктор, сделайте что-нибудь, чтобы я дожила до весны и успела как следует поносить мое пальто! Думаю, оно будет модно еще пару сезонов, но столько я точно не протяну. Только если Рафик привезет в свой магазин новую коллекцию из Италии. Мне там никогда не побывать…

– Почему, пани?

– Потому что у меня хронический паранойяльный синдром. Я постоянно брежу какой-то паранойей! Лететь в Италию? Очень страшно! А если стюардесса в самолете продаст мне холодный кофе – а я ненавижу холодный кофе, – я начну чесаться и бредить совершенно нецензурными словами. Вы же знаете, когда обостряется моя паранойя, я всё время чешусь и брежу нецензурными словами.

– Это синдром Жиля де Ля Туретта, – машинально поправил ее доктор.

– Вы думаете, я все-таки не доживу до новой коллекции Рафика? Пан доктор, я должна срочно переписать завещание! Давайте перенесем нашу встречу. И выпишите мне тех желтых шариков – они мне так помогали, так помогали!

– Конечно-конечно, я на сегодня уже всё записал. Рецепт отдадите Анне.

Когда пани Стерлигова выбежала из кабинета, Анна уже протягивала ей лекарство. В пузырьке крайне таинственного вида, с этикеткой на греческом (рекламой острова Крит, переписанной неразборчивым почерком с буклета), лежали желтые шарики аскорбинки.

– Помните, пани, это очень сильное лекарство! – абсолютно серьезно шепнула Анна.

– Конечно-конечно.

Пани Стерлигова вышла из подъезда совершенно счастливая. Ах, какой внимательный доктор! Всё записал, лекарство выписал! Так, теперь нужно успеть на чай к Розе. На трамвае никак, придется ехать на поезде, а потом еще час на автобусе. И как всё успеть?

– Ох, пан доктор! – вздохнула Анна.

– Перестаньте. Это всего лишь еще одна несчастная женщина, которая вместо того, чтобы заглянуть себе в душу, таращится совсем в другие стороны.

* * *

Ну вот как их оставлять без присмотра?!

Только отлучился, как сразу же столько всего напроисходило… Хорошо хоть сами справились, да и Дом помог. А если бы не смогли? Ох, надо, надо срочно подыскивать нового Привратника!

И кстати, что это за посторонние персонажи появились? Ну, дамочка-то просто не в себе, причем не в самом хорошем смысле. Такие в Дом без номера не попадают, а если и попадают, надолго не задерживаются. У нас свои странности. Если вы поняли – хорошо. Если нет – то и объяснять незачем.

А вот к доктору стоит присмотреться. Как его там зовут – Адам? Интересно…

Глава 24

Адам и другие его пациенты

– Девушка, вы прыгаете или так, на вид полюбоваться вышли? Не создавайте очередь!

Лиза отпрянула от края крыши и обернулась. Ну вот. Даже покончить с жизнью не дадут спокойно!

Неподалеку от Лизы, опираясь на трость и добродушно глядя на девушку, стоял мужчина.

– Прыгаю! И какое вам дело! – на всякий случай с вызовом в голосе ответила Лиза.

Но вызова не получилось. Получилось плохо скрываемое отчаяние.

Мужчина равнодушно пожал плечами и посмотрел вниз, прикидывая высоту.

– Вам тогда нужно отойти вон туда, левее. Тут вы не разобьетесь сразу – упадете на железные ящики помойки, видите? Кости переломаете, а жить еще будете. Пару месяцев.

– Какой вы добрый! И не отговаривайте меня!

– Какой уж есть. А вам обязательно разговаривать одними восклицательными знаками?

– Да! – снова с вызовом ответила Лиза.

Но от края крыши отошла. На всякий случай.

Мужчина склонил голову набок и улыбнулся.

– Вы бы пожалели дворников, что ли. Тут убирает бабуля, божий одуванчик. Выйдет с утра во двор с метлой – а там вы, Лизонька. Неприглядное это зрелище, скажу я вам.

– Я вам разве представлялась? – угрюмо спросила девушка.

– Нет. А позвольте полюбопытствовать, какова причина вашего… гм… желания прыгнуть с крыши?

Лиза угрюмо молчала. Мужчина вздохнул.

– Всё понятно. Давайте я сам предположу. Вы расстались с молодым человеком?

Лиза мрачно посмотрела вниз и не ответила.

– Отлично.

– Что в этом отличного-то?

– Ничего, просто так. И теперь вы решили покончить с собой, но как бы не до конца. Чтобы он успел приехать и спасти вас, да?

Лиза красноречиво промолчала и не менее красноречиво покраснела. До самых кончиков волос и, кажется, дальше. В этот момент она показалась себе такой глупой, что немедленно сиганула бы с крыши, только б не думать об этом.

– Что, так заметно?

– Просто вы у меня уже одиннадцатая, Лизонька! – рассмеялся мужчина.

– И что мне теперь делать?

– Ну, мы можем пойти ко мне, выпить чаю, всё обсудить и решить, как быть дальше. Если мои советы вам не понравятся, то я сам провожу вас на эту крышу. Согласны?

Девушка кивнула. В самом деле, что ей еще оставалось? Тем более что причин покончить с жизнью у нее не убавилось. Скорее, наоборот. К чему жить на свете такому никчемному и пустому существу? Ведь она даже с крыши прыгнуть не может!

Дома у Адама оказалось довольно мило. Просторная гостиная, не менее просторная кухня, и ванная – с окном. Мебели немного, а все стены увешаны карандашными набросками. Лиза пригляделась.

Чаще всего на рисунках повторялась одна и та же сцена: мужчина на мосту собирается прыгать в воду. Еще внимательнее присмотревшись, Лиза поняла – это один и тот же человек, один и тот же мост, просто разные моменты прыжка. Если собрать все наброски в одну стопку, правильно их расположить, а потом быстро пролистать, то получится маленький мультик: мужчина подходит к перилам, перешагивает через них, сбрасывает в воду трость и летит сам…

– Загляделись, Лизонька? Чай уже готов.

– Вы ведь ненамного старше меня, а говорите как глубокий старик. Например, мой прадедушка!

Адам рассмеялся и взъерошил короткие седые волосы.

– Я гожусь вам в отцы. Где-то так, наверное.

Лиза кивнула и взяла чашку и наспех приготовленные хозяином бутерброды. Весь запал куда-то делся, и теперь она просто сидела и пила чай. Молча.

– Итак, Лиза… Ваш молодой человек вас бросил?

– Бросил.

– А что еще?

– Ну, жить негде… Я не работала. Вернее, работала, но дома. А теперь работать негде, да и компьютер я забрать не могу… И еще… – Лиза с остервенением почесалась и грустно посмотрела на Адама, уверенная, что последней причины он точно не поймет.

Но Адам понял и весело рассмеялся.

– Лиза! Блох можно смыть мылом и обыкновенным шампунем. Идите в душ, а чистый халат я дам.

Девушка покраснела еще гуще, чем там, на крыше. Последние три дня она ночевала на вокзале и в парке и сегодня поняла, что где-то подцепила блох. Это стало последней каплей.

Когда чистая и от этого уже почти довольная жизнью Лиза вышла из душа, Адам разговаривал с кем-то по телефону. Увидев девушку, он кивнул на дверь в гостиную и продолжил беседу.

Она послушно села на мягкий диван, потом подтянула под себя ноги, обхватила большую плюшевую подушку, пригрелась и сама не заметила, как задремала.

Закончив разговор, Адам заглянул в гостиную, укрыл гостью пледом и вышел в библиотеку.

Что же с ней теперь делать? С прошлыми было как-то легче…

Появилось огромное искушение пойти по пути, уже проторенному многими до него, и оставить Лизу у себя – хотя бы в качестве помощницы по хозяйству. Но это слишком просто.

Адам закурил трубку, сел и стал думать. К утру решение нашлось.

– Лиза, а кем вы работали?

– Писала разные статьи для сайтов.

– Понятно. Вам надо сменить профиль работы. Знаете ли, творческие люди больше других склонны к меланхолии и самокопанию. Вы разбираетесь в медицине?

– Ни капельки.

– Тем лучше. Одна моя знакомая работает в нашей больнице. Станете ей помогать – дежурить в регистратуре. С бумагами, полагаю, вы обращаться умеете. При больнице есть общежитие, там вас и поселят. Первые пару недель ваша голова будет прочно занята новой работой, а дальше… Надеюсь, вы и сами раздумаете прощаться с тем, что дается людям с таким трудом.

Лиза вяло кивнула. Когда всё решают за тебя, жить как-то проще.

– А с чего вы решили, что ваша знакомая будет мне помогать?

– Анна? Я с ней уже созвонился, так что к двум она вас ждет. У нас еще много времени. Успеем съездить на вашу старую квартиру и забрать вещи.

До конца дня Адам играючи решил все Лизины проблемы, не выходя при этом из образа доброго, но строгого дядюшки. Когда Лиза была сдана с рук на руки Анне, он наконец вернулся домой.

Еще в коридоре он стал меняться. Воткнул в подставку для зонтиков ненужную на самом деле трость, снял очки, с усилием провел руками по лицу и волосам… И из чудаковатого седого профессора превратился в усталого тридцатипятилетнего мужчину. Только серые глаза остались прежними – старыми и мудрыми.

– И много у меня их еще? – спросил он непонятно у кого.

Непонятно кто, само собой, не ответил. Он никогда не отвечал.

Даже тогда.

Очень много лет назад (такую цифру и называть-то неприлично) Адам тоже пытался покончить с собой. Ему казалось, что уж у него-то имелась причина!.. Правда, сейчас он и сам ее не помнил. Наверное, какая-нибудь глупость. Кажется, что-то связанное с несчастной любовью.

В то время это казалось естественным: увидеть любимую женщину на прогулке с другим, заболеть «от нервов», а потом, когда она даже не осведомилась о его здоровье и вышла за этого другого замуж, – пойти топиться. Тьфу ты, а не мужчина! Даже романтические барышни так не поступают. Ведь разбухший труп утопленника – это такой моветон!

Адам усмехнулся. Лиза была у него одиннадцатой «прыгуньей». Встречались и «рельсовые» – те, кого ему удавалось вытащить из-под поезда, и «водяные», и даже парочка «висельников». Можно уже статистику вести.

А его всё не отпускали.

Уже более ста лет он безошибочно приходит к очередному месту предполагаемого самоубийства и спасает тех, кто собирается его совершить. А потом сиди, ломай голову, что делать со спасенным! Решение всякий раз находилось, несостоявшиеся самоубийцы вроде не торопились повторять свои попытки; только вот всё чаще и чаще Адам чувствовал усталость.

Но ведь когда-нибудь назначенное ему время кончится? Когда-нибудь он сможет вздохнуть спокойно, почувствовать себя свободным и наконец-то заняться своей жизнью?

Время от времени Адам подрабатывал психотерапевтом. Иногда – знахарем, специалистом по биоэнергетике или шаманом. Пытался перехватить своих клиентов до того, как они дойдут до ручки и решат что-нибудь с собой сделать.

Сегодня Адам был психологом.

Два часа ушло на то, чтобы войти в образ. И вот – первая гостья.

Напротив Адама сидела молодая девушка. Темные волосы собраны в косичку, но на висках и за ушами кудрявились и, кажется, даже развевались, точно пытались выбраться из тесной прически. На девушке красовался пуловер в полоску, такие же, в полоску, носки и мешковатые брюки. Еще она носила холщовую сумку на длинном ремне. Этакая женщина, искренне считающая себя еще подростком (так решил про себя Адам).

– Итак, начнем. Вы – Мария, да?

– Да, – девушка кивнула и, склонив голову набок, с любопытством посмотрела на него.

Адам машинально напрягся: темные глаза Марии смотрели так внимательно, что на мгновение доктору показалось, будто это он явился к ней на прием, а не наоборот.

– Скажите, Мария, зачем вы пришли ко мне? – мягко спросил он.

Мария улыбнулась – спокойно, без тени смущения – и так же мягко ответила:

– Честно говоря… мама велела.

– Мама? – Адам приподнял бровь.

– Ага. Она сказала, что у меня есть проблемы и надо их решать с помощью другого человека, – Мария скопировала Адама, тоже приподняв бровь, только правую.

– Мария… Сколько вам лет?

– Двадцать шесть.

– И вы до сих пор слушаетесь маму?

– Я ее слушаю, – спокойно ответила Мария, улыбаясь без тени того напряжения, которое обычно вызывали провокации Адама на тему «такая большая девочка (или такой большой мальчик) – и слушается родителей!».

– Прекрасно. И что именно говорит ваша мама?

Мария улыбнулась очень мило, нежно и загадочно-предвкушающе. Так очень голодный человек улыбается своему обеду. Или книголюб – новой книге. Только сейчас Адам отметил детали, на которые не обратил внимания вначале, когда давал девушке психологическую оценку: очень хороший, хоть и яркий маникюр, изящный браслет, охватывающий запястье, тонкая цепочка на шее, а на цепочке подвеска – серебряное перышко, выполненное с таким мастерством, что казалось, будто оно ничего не весит. Всё это говорило о том, что первое впечатление о пациентке ошибочно.

– Мама… Проблема в том, что вся моя семья очень влюбчива. Влюбляются, женятся, с шумом разводятся – и снова женятся, увлекаются и страдают… Ну и так далее. А я вот ни разу не влюблялась и не выходила замуж. Даже не спала ни с кем, кроме плюшевого медведя.

Мария смотрела на Адама иронично, но без кокетства. Не как на последнюю надежду – так обычно взирали на него другие пациенты. Ее на самом деле интересовало, что он скажет. Это подкупало.

А вот косичка девушки уже расплелась окончательно.

Адам прищурился. В Марии он чувствовал не начало будущего романа – конечно, нет, он же доктор! Но и не пациентку. Скорее, родственную душу.

– Неужели вы действительно никогда не влюблялись?

– Никогда.

– Почему?

– Я не знаю… Вы психолог?

– Психолог.

– Влюбляетесь много?

– Почти каждый день.

– Везет же вам! – девушка наигранно вздохнула.

Адам улыбнулся и протянул ей чашку с чаем.

– А может, это просто венец безбрачия или порча какая-нибудь? – с притворной надеждой спросила Мария, начиная входить во вкус беседы и от души веселясь.

– Нет, не думаю. Вы красивая, умная. Наверняка у вас высшее образование. Вполне возможно, даже не одно. И вы верите в венец безбрачия?

Мария задумалась, глядя в окно, и пока она молчала, Адам смотрел в чашку и тоже думал. Сколько же он успел перевидать таких, как она, – уверенных в себе, целеустремленных, умных и язвительных! Тех самых «маленьких балерин», которые на людях всегда на высоте, а дома плачут в подушку от одиночества. Сам образ такой женщины уже стал стереотипом…

Адам спохватился и мысленно обругал себя за то, что и сам начал примерять к девушке шаблоны и штампы.

– Не знаю, – наконец сказала Мария. – Я много во что верю. А вы?

– Я – нет. А что еще говорила вам мама?

– Например, что нужно пойти в группу, где собираются такие же люди, как я. Или найти себе мужа с похожими проблемами. Вроде как вдвоем их будет легче победить.

– Мария, ну скажите мне – зачем вам муж с такими же проблемами? – весело поинтересовался Адам.

– Не знаю. Факт остается фактом: я не вызываю у нормальных мужчин желания со мной общаться и заниматься любовью.

– Вы в этом уверены?

«Откуда ей знать, что она вызывает?»

– А вы хотите попробовать? – с любопытством орнитолога, увидевшего редкого оранжевого гуся, спросила Мария.

– Нет, – невольно вырвалось у Адама.

Мария фыркнула:

– Вот видите!

Адам поймал себя на мысли, что еще секунда – и он бы начал оправдываться, объясняя этой девчонке, почему именно он ее не хочет. Не хочет, потому что не может вот так сразу, надо познакомиться поближе, и вообще, секс между врачом и пациентом – это неэтично. К тому же, он за свою практику насмотрелся на таких, как она, наслушался похожих историй! Не может же он хотеть каждую… Ну и так далее. И вообще!

– Мария, мне кажется, что вы играете со мной… Вернее, играете сами с собой.

– Во что?

– А во что вы умеете? – специально, чтобы вывести девушку из привычного образа, сменил тему Адам.

– В длинные нарды, в шахматы, в покер… Терпеть не могу преферанс, но тоже умею, – не поддалась на его провокацию Мария.

– Вы играете в классическую старую деву. Умную, очень образованную, временами язвительную, ироничную, но не злую. Вы так тщательно создавали и вылизывали этот образ, что и сами искренне в него поверили. А вам бы больше подошли деловой костюм или свободные черные брюки с темным пуловером, французский маникюр и очки… Думаю, в темной оправе.

– На самом деле я ношу линзы. Когда глаза устают – очки в бордовой оправе. Французский маникюр – никогда: предпочитаю яркие цвета или черный лак. Деловой костюм – не мое, каким бы хорошим он ни был. Иронию обожаю! Но один и тот же образ изо дня в день мне надоедает.

– Прекрасно! – предвкушающе улыбнулся Адам.

Беседа становится всё интереснее и интереснее. Адам успел сделать несколько бутербродов на кухне, а Мария варила кофе на его плите в большой джезве. Раньше Адам никогда не допускал пациентов в свою кухню, а тут как-то само получилось.

И ее волосы… Они успокоились и теперь вились крупными локонами вокруг ее лица, пребывая в относительном порядке.

– Мария, расскажите мне про свое детство.

– Хорошее у меня было детство. Правда. Тут без обмана. У меня даже Крёстный – самый настоящий сказочник!

Мария следила за кофе и вела себя как любопытная кошка: осматривала кухню, изучала детали интерьера. Адам же, пользуясь расслабленностью девушки, вытягивал из нее разные подробности жизни, мысленно делая пометки, о чем нужно будет спросить подробнее.

Помада нежного телесного цвета на губах Марии делала их бледными, но шла к общему макияжу. Адам сначала думал, что девушка вообще не накрашена, пока она не сунула нос в банку с виноградным сахаром. Тот был измельчен в пудру, а Мария неосторожно выдохнула – и крупинки сахара прилипли к помаде, очерчивая контуры губ. Адам поймал себя на том, что с каждой минутой всё меньше и меньше думает о врачебной этике.

– Мария, а вы сами-то как думаете – у вас есть проблемы с мужчинами?

– У меня есть проблемы с общением. Знаете, такое бывает: вроде потом найдешь десятки остроумных ответов, а в нужный момент мямлишь, как мурмель какой-то…

– Мурмель?

– Да. Это такой зверек, который собирает зонтики и живет в норе.

– У вас богатая фантазия, Мария. Но знаете, проблемы с общением есть у всех. И все часто говорят совсем не то, что нужно.

Адам улыбнулся, разводя руками, как будто извинялся за всё человечество, что оно такое косноязычное.

– Кофе будем пить здесь или в гостиной?

– А давайте тут!

На кухне имелся удобный французский подоконник с кучей подушек. Адам очень любил сидеть там и смотреть в окно: вид открывался восхитительный, его не портила даже старая крыша, с которой он недавно снял Лизу. Про такой подоконник (пришлось ломать стену и объединять два окна в одно) Адам вычитал в блоге у одной писательницы. Она разметила заметку о том, что сидеть на окнах любили «последние романтики»: мол, так и появились широкие и низкие подоконники. Адам проникся и решил сделать у себя такой же.

– Мария, а вы с рождения живете в Питере?

– Да. А вы?

– Нет, – Адам специально стал отвечать чуть короче, чтобы Мария поняла, кто из них психолог и кто к кому пришел.

Он отпил кофе, помолчал еще пару секунд, собрался и начал работать:

– Расскажите мне о вашем последнем необычном поступке!

– М-м-м… Это было смешно. Я заглянула в магазин за точилкой для косметического карандаша. И пока, глубоко задумавшись, бродила между прилавками, ко мне подошел консультант и предложил попробовать новый крем для душа – «манговый с нежными сливками», который должен как-то волшебно увлажнять кожу. Мое сознание уловило только «крем», «манго» и «нежные сливки»… Ну, я и попробовала крем на вкус! Кстати, он оказался довольно приятным. Правда, его мыльный привкус я смогла потом победить только несколькими чашками кофе. Ну, и эти мыльные же пузыри…

Мария смущенно потупилась, а Адам от души рассмеялся.

– Мария, у нас с вами непродуктивный разговор! Давайте придумаем хоть одну проблему, для решения которой вы пришли сюда.

Девушка облизнула губы и кивнула.

– Я думаю. Но и вы придумайте что-нибудь! Вы видите мои проблемы?

– Гм… Расскажите-ка мне про своего крёстного отца.

– Он странный. Например, он потрясающе играет на баяне. Иногда по ночам он берет меня с собой на прогулки – будит за пару часов до рассвета и ведет на улицу. Мне было шесть лет, когда это случилось в первый раз. Мама спокойно разрешала, и мы ходили, гуляли, встречали рассвет… Крёстный всегда говорил, что двух одинаковых рассветов не бывает, и я должна запомнить каждый. А потом мы шли до ближайшей булочной и покупали свежий хлеб. Горячий – настоящая вкуснотища!

– И это вся его странность? – Адам постарался скрыть горькую усмешку, вспомнив свою жизнь.

– Нет, не вся… У моего Крёстного всегда разные лица. Вернее, лицо-то одно, но как-то раз он задумался или просто устал – и пришел не с лицом молодого парня, с длинными волосами и серыми глазами, а блондином старше отца. Мне было лет семь, и я шепотом напомнила ему: «Крёстный, ты лицо надеть забыл!» Роман, так его зовут, долго смеялся, а потом быстренько зашел в туалет и вышел уже в привычном облике.

– А где он сейчас?

– Не знаю. Уже лет пять, а то и больше, я его не видела… А еще у него странные меха для баяна – звездное небо! И еще как-то раз… Я возвращалась домой уже под утро и прошла одним двором: там старые ворота, и полуразрушенное здание, и растут какие-то деревья. И у этого здания, метрах в ста от него, горел костер. А у костра сидел мой Крёстный, только опять с другим лицом. Он играл на баяне, а рядом сидели женщина и парень и слушали. А звезды на мехах мерцали и словно танцевали… Я удивилась, а Крёстный мне подмигнул и качнул головой, чтобы я не останавливалась и шла дальше… Похоже на сны, да?

Адам, склонив голову набок, слушал рассказ Марии, действительно больше похожий на фантастический сон, и у него создалось впечатление, что он почти нащупал ниточку, которая ведет к ее душе. Именно сейчас, говоря о своем Крёстном, она ушла от образа, в котором явилась к нему на прием: тараторила, сбивалась, перескакивала с одной мысли на другую.

Как крёстный отец Марии менял лица, так сама Мария меняла свой внутренний облик.

– Да, и впрямь похоже. Вы хорошо рисуете, Мария?

– Я художник по шелку.

– Прекрасно, – Адам улыбнулся и поставил у себя в ежедневнике хитрую закорючку. – А вы хотели бы стать птицей? Чуть что – раз! – и улететь от всех проблем?

– Точно нет. Представьте себе, каково это – махать крыльями. Попробуйте подтягиваться на турнике несколько часов! А еще и ветер встречный, и волосы лезут в глаза… Хотя птицы, конечно, по-другому не могут. На то они и птицы.

Адам нарисовал вторую закорючку и, подумав, дорисовал маленький чайник: теперь две закорючки в его блокноте пили чай.

– Мария, я не вижу у вас проблем. И венца безбрачия тоже нет. И даже трудностей с общением.

– И? – Мария снова приподняла бровь.

– Поужинаете сегодня со мной?

– Поужинаю – у меня дома. Я живу в Доме без номера. У нас там уже есть один Доктор… Я думаю, вы подружитесь.

Адам склонил голову набок. Мария тоже. Она явно «зеркалила» – повторяла каждое его движение так, чтобы через некоторое время он не мог отличить свои жесты от ее, – и добилась нужного эффекта. Такой прием используют во время сдачи экзамена, при личных беседах или устройстве на работу.

– Значит, встретимся вечером?

– Да. Я буду ждать вас у арки, вот здесь, – она быстро набросала на салфетке схему, – чтобы вы ненароком не свернули куда-нибудь не туда.

Мария улыбнулась и ушла. Когда дверь за ней закрылась, Адаму показалось, что в его квартире пахнет цветущими апельсинами и теплым южным бризом.

Он вновь подошел к окну – девушка уже вышла из подъезда и, вставив в уши горошины наушников, направилась по тропинке к выходу на улицу. А когда она скрылась за поворотом, то во дворе, где минуту назад было тихо и спокойно, вдруг задул сильный ветер.

Глава 25

Уроки рисования с Дядюшкой Солнцем

Мария – умница! Хоть я и не уверен, что у них с Адамом что-то получится. Мишка ей подходит больше. Ну, поживем – увидим. Главное, что этот доктор от нас теперь никуда не денется, останется жить в Доме без номера.

Психолог? Хм… Неплохой вариант для Привратника. Вроде бы. Время покажет. Хотя его у меня уже не так много…

Кто такая Мария? Да-да-да, совсем забыл представить! Знакомьтесь – племянница Дядюшки Солнца!

Дядюшка Солнце рисовал восход. Это одно из его самых любимых занятий. Напоить Понедельник шоколадом, поболтать с Цилей, почесать Варцлава за ушком – и нарисовать еще один восход. Что может быть лучше?

К тому же, сегодня к нему придут ученики – близняшки, у которых на двоих три имени. Чтобы не мучиться и не выбирать, каким именем он хочет называть их в этот раз, Дядюшка Солнце говорил просто «дочки». Еще, вроде, сегодня будет соседский мальчишка – паренек, которого Дядюшке всё время хотелось раскрасить. Если уж природа произвела на свет такое прозрачное создание, то это непременно нужно использовать!

Ник, он же Николай, действительно казался совершенно бесцветным: блеклые волосы, серые глаза, светлая кожа… Пройдете мимо такого и не заметите. Зато в мастерской Дядюшки Солнца, вместе с неукротимыми в своей любви к хаосу «дочками», Ник мог превращаться в Человека-невидимку и спасать мир. Мог воображать себя таинственным супергероем, который много лет изучал науку сливаться с окружающим миром и, естественно, должен был кому-то помогать и кого-то защищать. Так что, сами понимаете, дел у него навалом!

Еще, возможно, заглянет Мишка. В последнее время он притих после очередного пророчества, и как нельзя кстати придется то, что сегодня же придет Мария – племянница Дядюшки Солнца, которая, кроме многих достоинств, обладала еще и взрывным характером.

По-настоящему взрывным. Когда она злилась, предметы вокруг нее закручивало ураганом. Взлетали занавески, ветер затягивал в воронки чашки и блюдца, свистел и гудел, а в центре безобразия бушевала Мария. Все, кроме Дядюшки, считали это настоящим кошмаром. А ему нравилось: ведь где еще найдешь столько ветров в одном человеке?

Мария могла быть западным ветерком, поющим по-французски, – и превращалась в ходячий цирк, звенела тысячами колокольчиков, смеялась на десятки голосов и танцевала под оперные арии, звучавшие у нее в голове.

Порой она пахла цветущим шиповником и напевала баллады на немецком. В карманах у нее неизменно находились кусочки необработанного янтаря, которые она с радостью дарила окружающим.

Иногда Мария превращалась в скандинавский зимний ветер, и сама становилась ледяной принцессой. Ее руки в такие дни были невероятно холодными даже в двойных перчатках, а губы отливали синевой.

А иногда – как сегодня – Мария, словно южный бриз, влетала в мастерскую и приносила с собой ароматы апельсинов, цветущих магнолий и горького кофе.

Так что будет кому развеселить мрачного Мишку.

Дядюшка Солнце закончил очередной восход и пошел готовить шоколад – легкие шаги по крыше уже оповестили его о приходе первых учеников. Топ-топ, блямс-блямс – с рубероидного покрытия близняшки перепрыгнули на листовое железо, потом раздался приглушенный скрип деревянной лесенки – и они уже стучались в окно.

Им первым достается по большой кружке шоколада с зефиром. Сказать по правде, сам художник не понимал, как можно пить шоколад, но если ученикам нравится – на здоровье. Ему не жалко.

– А мы сегодня убирались в комнате и мыли пол, – пожаловались девочки.

Они терпеть не могли прибираться, а мытье полов в их исполнении обычно выглядело как размазывание грязи.

– Какой кошмар! Вы же убирались на прошлой неделе! – ужаснулся Мишка, входя в окно мансарды сам и галантно помогая забраться Марии.

Вечный подросток сегодня выглядел старше и совсем не мрачным. Судя по всему, из шестнадцати лет он решил перескочить сразу в двадцать, и довольное выражение лица ясно говорило, что Мишку это вполне устраивает.

– Михаил, ты решил взрослеть сразу пятилетками?

– Нет. Просто нам кажется, что так мне больше пойдет, – смущенно улыбнулся парень, пытаясь пригладить волосы Марии.

Растрепанная прическа – эта девушка дружна со всеми ветрами мира. Чтобы она ни делала с волосами, они всегда, всегда торчали в разные стороны! А иногда еще и немного развевались, как будто в них запутался какой-нибудь ветерок и решил пока не улетать.

Дядюшка поставил на стол еще две чашки шоколада.

В Доме без номера у каждого свой напиток. К тетушке Софе приходили пить наливочку из ста смородиновых и малиновых листьев. У Клик-Клака всегда был горячий куриный бульон. Мими угощала гостей крепким черным кофе. Хлоя и Джеффери заваривали экзотические чаи. Вязальщица, она же Прядильщица и Вышивальщица, готовила кальвадос и какао с ромом. А у Цили в кафе были собраны рецепты со всего Дома плюс особенный сливочный латте, который оставлял после себя нежное кремовое послевкусие.

Кстати, шоколад Прядильщица и Дядюшка Солнце готовили по-разному. Художник нагревал молоко, растапливал в нем целую плитку молочного шоколада, наливал в получившуюся массу немного теплой воды и добавлял сливочный зефир и две ложки какао. А Прядильщица, Вышивальщица и Вязальщица варила какао с добавками и обязательной ложкой крепкого ямайского рома.

Когда все получили по чашке и расселись за столом, Дядюшка Солнце расставил в окнах новые восходы так, чтобы в кухню почти не проникал свет с улицы, выдвинул мольберт, снял с него покрывало и повернулся к ученикам.

– Сегодня мы поговорим о голландцах…

Глава 26

Мексика Старого Хаима

Помните старого Хаима? Ну, того, у которого замечательный балкон и который всегда спрашивает про время? Я еще обещал рассказать про его квартиру.

Не помните? Тогда повторю, и про жирафов со страусом тоже. А вы уж больше не забывайте мои истории, ладно? А то мне придется рассказывать одно и то же целую вечность. Поверьте, это время можно провести с большей пользой!

Он, возможно, очень стар. И, возможно, одинок. Когда-то он хотел детей и внуков, но как-то не сложилось.

Сначала Хаим не жалел, но, видно, пришло время, и теперь каждого ученика, приходящего учиться игре на скрипке, он гордо провожает к выходу по парадной лестнице и говорит, что это его внук. Старший. Вон какой красавец стал! И деда не забывает – приходит к нему два раза в неделю, всегда приносит свежие фрукты и играет на скрипке… Потом Хаим всё забывает и следующего ученика тоже представляет своим внуком. И гордости в его голосе с каждым разом не убавляется: ведь и этот внук тоже очень хороший мальчик!

При этом Хаим даже не интересуется у собеседника, который час, хотя обычно спрашивает об этом раз восемь. Он вообще считает восьмерку магическим числом.

А еще у него очень необычная квартира. Когда его новый сосед, Йохан, постучался к Хаиму знакомиться, то в первую минуту мог только молчать и разглядывать стены. А Хаим улыбался и, как ребенок, радовался такой реакции.

Еще бы не удивляться! Когда-то он покрасил стенку на кухне сначала в два разных цвета: правая половина стены стала желтой, а левая – оранжевой. Потом подумал – и желтый перекрасил в оранжевый, а оранжевый – в фиолетовый. Но фиолетовый ему не понравился, и этот кусок стены стал синим. А потом Хаим прошелся шкуркой по всем стенам, и теперь из-под одного цвета проглядывает другой, да еще и меняется время от времени с третьим. Иногда Хаим широкими мазками кладет сверху еще немного белой, синей или какой-нибудь другой краски и тоже шкурит. Любит он яркие цвета, что уж тут поделать.

Это на кухне. А в спальне у него вся стена в соломе! А еще у него в каждой комнате разный пол. И шесть разных стульев вокруг кухонного стола – ему нравится каждый день сидеть на другом стуле. Если хотите порадовать Хаима – подарите ему какой-нибудь новый, но обязательно забавный или интересный.

Стулья в квартире постоянно путешествуют. Если какой-то стул в чем-то провинился, то его «ссылают» на балкон. Там старик сидит на нем и смотрит во двор. Иногда свой любимый – плетеный, больше похожий на кресло, – Хаим ставит в дверном проеме так, чтобы видеть одновременно окно в спальне и то, как солнце играет на кухонной стене. Хаим любит окна.

А еще Хаим любит жизнь, и здесь, в его маленькой квартире, она светит ярче всего.

Свою квартиру Хаим гордо называет «Мексика!» – именно так, с восклицательным знаком на конце. Хаим никогда не бывал в этой стране, но мечтает о ней. Даже нет, не мечтает – он откладывает Мексику на совершенно особенное время. Именно так: «совершенно особенное»! И тоже с восклицательным знаком.

Просто Хаим любит яркие цвета. И часы.

Иногда он долго собирается и, громко шаркая ногами, спускается по лестнице, чтобы все слышали: старый Хаим пошел по делам, ему куда-то надо, где-то его очень ждут.

Но далеко от Дома он не отходит. Сначала Хаим проходит восемь кругов в одну сторону, а потом восемь кругов в другую. Потом добредает до книжного магазина, потом – до магазина с табаком и только после этого возвращается домой. В книжном он покупает свежие газеты, а в табачном – трубочный табак, который, кстати, давно нигде не производят. Эту марку невозможно было купить уже лет десять назад, но для Хаима она всегда есть. И еще в одном месте он покупает особенный молочный шоколад. Шоколад – это его тайна: сам старик его не ест, но покупает. Потому что нужно.

Некоторые жильцы Дома думают, что Хаим очень одинокий старик. Некоторые иногда по ошибке думают, что он еще и несчастный старик. А на самом деле он просто старик.

Он любит пить кофе, очень сильно разбавленный молоком, и, жмурясь от радости, смотреть, как солнце ползет сначала по оранжевой части стены, потом по желтой, потом – по синему пятну на фиолетовом фоне, а потом окончательно путается в цветах и сдается, уверяя, что такого оно еще не видело. Хаим любит удивлять. Солнце или гостей – это уж кто заглянет к нему в квартиру. Он даже подумывает перекрасить стенку в ванной в зеленый цвет. А потом – в малиновый и тоже пройтись по ней шкуркой. И ему не надоедает, нет.

Кстати, вы еще не видели балкон – тот самый балкон, где Хаим выложил пол разноцветной плиткой? Сам выложил! Каждая плиточка имеет свой оттенок голубого или синего. Почти год он ходил по разным магазинам, высматривая плитку с нужным цветом и рисунком, и покупал по одной штуке. Целый год у него было очень увлекательное занятие – искать плитку. Он хотел таким образом сделать на балконе море. А теперь он ищет соломенного страуса и двух деревянных жирафов. Страуса он поселит на кухне, жирафов определит на балкон. Если вы где-нибудь увидите такие фигурки, обязательно скажете старому Хаиму, ведь правда? И кстати, который час?

Сегодня к Хаиму пришла тетушка Софа и, улыбаясь, сказала:

– Ну хогошо, стагый дугак! Согласна я. Согласна и хотела бы тепегь знать, что ты будешь с этим делать! А?

Она воинственно вскинула подбородок, но глаза ее при этом счастливо сверкнули.

Хаим пододвинул тетушке свое самое любимое кресло и поцеловал руку.

– Самое время, дорогая! Завтра… Нет, сегодня! Сегодня мы полетим в Мексику!

Тетушка Софа покачала головой, но Хаим не позволил ей ничего сказать, а невозмутимо продолжил:

– Ты только представь себе: смотрят на нас удивленные люди, а мы, два старых перца, проводим свой медовый месяц в Мексике! И, кстати, я даже знаю, который час!

А потом он хитро улыбнулся и достал из тумбочки ее любимый молочный шоколад.

Глава 27

Доктор, который уже живет в Доме без номера

Ну, вот и эти двое нашли друг друга… Как-то они жили бы вне Дома? Почему-то мне думается, что никак.

Я уже говорил, что жильцы Дома приходят сюда не только потому, что им самим нравится Дом, но и потому что Дом принимает их. Иначе бы они его просто не нашли. Но и от Привратника тоже зависит, кто здесь появляется и кто остается жить. Конечно, вряд ли у меня есть что-то общее с Софой или Хаимом. Но пришли они в Дом точно не зря.

К чему это я? Ах, да – Доктор. Нет, не Адам, другой – он уже давно живет здесь.

Интересно, каким бы стал Дом с таким Привратником? Но, боюсь, сам Дом будет против. Понимаете, Доктору сложно приглядывать за всеми, потому что…

Иногда Доктору удается не просыпаться неделями. Ходить на работу, делать домашние дела и даже ездить к родственникам – и в то же время не просыпаться. Он улыбается, общается, и те, кто ни разу не видел Доктора в другом состоянии, считают его при этом совершенно нормальным.

И вот так он живет и живет во сне…

А потом в какой-то момент Доктор вздрагивает, оглядывается и замечает, что вокруг всё снова стало подозрительно ярким и невероятно прекрасным. Тогда он потягивается, улыбается и…

…иногда – бывает и такое – ему приходится огромным усилием воли гасить желание громко закричать. Согласитесь, когда человек вдруг ни с того ни с сего кричит на работе, это выглядит странно. Особенно, если дело происходит в морге – а наш Доктор работает именно там.

Но если он просыпается дома, то ему ничто не мешает встряхнуться, взлохматить шевелюру – и без того не образец порядка и аккуратной стрижки («Не то что у других мальчиков», – как говорила его мама) – и от души завопить:

– Я ПРОСНУЛСЯ!

И жильцы Дома без номера улыбаются. Доктор проснулся! Это действительно хорошая новость. Особенно радуется его дочь – пятилетняя Катя по прозвищу Кит Кат.

На самом деле его, конечно, зовут не Доктор. Он Кшиштоф Забровежский, патологоанатом. Сами понимаете, с такой профессией действительно захочешь проспать хотя бы часть рабочего времени.

Но в Доме все зовут его «Доктор». Кит Кат спросила как-то раз:

– А почему?

– Это уважительнее звучит.

– Гораздо увлажнительнее! – согласился ребенок.

На том и порешили.

Доктор лечит весь дом, а когда не лечит, то консультирует по всем существующим и несуществующим болезням, даже если ничем не болеешь, но просто очень хочется пожаловаться.

А еще никто не знает, есть ли у него жена. Он появился на пороге Дома в один прекрасный день вместе с еще совсем маленькой дочкой, и они остались здесь жить.

Конечно, Доктор засыпает не буквально – не ходит с закрытыми глазами и не храпит. Просто время от времени перестает следить за течением жизни. Устает. Болеет. Словом, у него притупляются все чувства. Говорят, это последствия давней травмы. Возможно.

Когда Доктор погружается в сон, то перестает замечать, какое яркое небо над головой. Ему не хочется играть с дочкой в геометрические магнитики. Нет, он не раздражается и не злится – всё так же покупает еду, делает свою работу, готовит завтраки для Кит Кат, помогает друзьям. Улыбается, даже смеется. Но при этом кажется, что его окутывает невидимый сонный кокон, сквозь который к окружающим людям не может пробиться тепло его души.

Этим теплом Доктор легко делится с пациентами, друзьями и семьей, когда просыпается. Он прикосновением руки снимает головные боли и останавливает приступы кашля, а ласковой улыбкой убивает на корню любую панику. Мими шутит, что если б Доктор всё время пребывал в состоянии бодрствования, то все его «пациенты» в морге ожили бы.

Итак, Доктор в очередной раз проснулся. Не успел он сварить первую чашечку кофе, чтобы поздравить самого себя с пробуждением, как в дверь к нему поскреблись.

– Можно?

В комнату робко заглянула беременная Хлоя, у которой не хватило терпения ждать, пока Доктор позавтракает.

Его квартира – копия студии Клик-Клака: просторное помещение, где комната начинается сразу от входной двери, только ванная и туалет отделены. Еще Доктор поставил небольшую ширму, отгородив уголок для дочери, на этом все переделки закончились. Поэтому Хлоя, сделав пару шагов от двери, сразу оказалась на «кухне».

– Конечно, милая моя! Погоди, ты же вроде не была такой беременной?

– Была, была!

После небольшой консультации по поводу суставов и связанных с ними болей, Доктор усадил Хлою пить кофе, специально для нее сильно-сильно разбавленный молоком, и обсуждать детей. Как же без этого-то?

– Знаешь, на самом деле я всё равно боюсь. Вроде у меня уже есть две дочки, а вот каким будет этот ребенок? Кто он будет?

– Она! – с улыбкой поправил ее Доктор.

– Девочка? Ну и хорошо.

– Ну, кто она будет – понятно: либо Алина, либо Карина, в крайнем случае – Марина, но тогда она окажется невероятно рассудительной и слегка занудной, ясное дело. И очень-очень взрослой. Сказать по правде, я тоже иногда побаиваюсь моей Кит Кат. Особенно, когда она пользуется косметикой.

Хлоя удивленно посмотрела на Доктора.

– Катя пользуется косметикой?

– А то!

В этот момент из-за ширмы вышла счастливая девочка, на лице которой красовались огромные сине-зеленые усы.

– Боже…

– Что ты, это просто гуашь! – воскликнул Доктор и, достав из кармана брюк пачку влажных салфеток, вытер чаду лицо и руки.

– А это что? – спросила Хлоя, показывая на саму ширму, на которой явно детской рукой было нарисовано странное рыже-зеленое создание, всё в пупырышках и перьях.

– Автопортрет двумя ладошками! – с гордостью объяснил отец девочки.

– Да-а-а… – протянула Хлоя, провожая взглядом Кит Кат. – Значит, мы не будем бояться?

– Не будем!

Когда Доктор просыпается, он даже шепотом умудряется говорить так, что после каждого его предложения стоит восклицательный знак.

Хлоины близняшки утверждают, что когда Кшиштоф Забровежский спит – он Доктор, а когда просыпается – Кшись. И ему, наверное, просто неинтересно всё время быть кем-то одним. Весь дом соглашается с девочками, но продолжает звать Кшиштофа Доктором – им хватает путаницы с именами близняшек.

Следующей к Доктору пришла Вязальщица, она же Прядильщица и Вышивальщица. У нее был свой, какой-то очень деликатный вопрос. И освещать его тут мы, пожалуй, не будем. Вдруг эта праправнучка всемогущих мойр подумает, что мы слишком бесцеремонно влезли в ее личную жизнь?

Глава 28

Бендер и Карла

Бендер и Карла еще не переехали в Дом без номера. Но это не повод не рассказать об этой удивительной во всех отношениях паре. Тем более что они скоро станут непосредственными участниками многих событий.

Откуда я это знаю? Дом поведал. Вы же помните, что время здесь идет совсем по-другому.

Я не знаю, почему Дом выбрал эту пару, но, наверное, ему виднее. Это Привратники приходят и уходят, а Дом и его жильцы остаются.

Бендер – очень непростой призрак и на первый взгляд кажется слишком колючим, яростным и агрессивным. Но когда-то таким же был и Черный Господин.

И кто знает, вдруг именно Бендера с Карлой не хватает Дому? Зачем-то же он их позвал.

Каждое утро, когда Карла просыпалась, он смотрел ей в глаза. Бендер надеялся увидеть там хотя бы тень сожаления. Сейчас он уже не нуждался в слезах раскаяния, истериках и заламывании рук, недельных голоданиях и любых других внешних проявлениях мук совести – во всём, что он с таким удовольствием представлял себе первые несколько дней.

Полторы недели назад мечты об этом являлись основным занятием призрака. О, как же он жаждал справедливости тогда, в первые дни после смерти! Тело Бендера нашли и захоронили, а дух остался бродить по миру, привязанный к своей, как он думал, убийце.

Каждое утро призрак смотрел ей в глаза, надеясь увидеть там раскаяние. Сегодня ему было достаточно хотя бы тени, просто тени сожаления по поводу его гибели… А она, похоже, даже не помнила о нем.

Призраки не спят. Этот вывод Бендер сделал в первый же день после смерти и порадовался – теперь у него появится много свободного времени. Конечно, он мог бы побыть с родней, хотя бы просто невидимкой, но рядом; мог подумать о прожитой жизни или сделать что-нибудь полезное для своего нового, призрачного существования. Но вместо этого он решил максимально испортить жизнь Карле. Бендер легко нашел ее и теперь ходил следом.

Как же ему хотелось обладать умением двигать предметы! Пусть не все, но хоть один! Одного бы хватило. Когда Карла спала, Бендер вспоминал фильмы о призраках и то, как эти призраки вели себя на экране. Чаще всего они крушили всё подряд. А если не могли этого сделать сами, то находили медиума и крушили всё подряд уже с его помощью.

А он не мог ни того, ни другого. Всё, что ему оставалось, – сидеть на кровати Карлы и ждать, когда она проснется. Вот как сейчас.

– Как спалось, дорогая? Надеюсь, снились кошмары? – спросил Бендер.

Он всегда разговаривал с Карлой так, будто она могла его слышать.

Девушка легко спрыгнула с кровати и, потянувшись, пошла в ванную.

– Легкого пара, милая! Чтоб ты мыльной пеной захлебнулась! – доброжелательно крикнул Бендер.

Пока она принимала душ и готовила себя к новому дню, призрак привычно подошел к окну и спугнул кошку, которая каждое утро приходила к девушке за едой. Это единственное, что он мог теперь делать, – пугать животных.

Карла вышла из ванной, напевая. Бендер обернулся и с усмешкой посмотрел на нее.

– Ты действительно красива, дорогая. Жаль, что фен не упал в ванну с водой!

У Карлы всегда превосходное настроение. Каждый день, во сколько бы девушке ни приходилось вставать, она просыпалась жизнерадостной.

Сейчас она включила кофеварку и, прикрыв глаза, начала танцевать. Бендер подошел к ней так близко, что каждый раз, когда Карла оборачивалась вокруг своей оси, ее развевающиеся волосы пролетали сквозь него. Он чувствовал запах ее шампуня с лавандой. Вопреки распространенному заблуждению, призраки ощущают запахи, и даже очень хорошо. Это одно из немногих чувств, которые у них остаются.

Бендер глубоко вздохнул и подошел еще ближе. Когда Карла, сделав очередное танцевальное па, резко повернулась и открыла глаза, то оказалась нос к носу с призраком.

Девушка замерла. Пару секунд она настороженно смотрела перед собой, пытаясь понять, что ее остановило, а потом, пожав плечами и встряхнув длинными волосами, пошла к кофеварке. Но эти несколько секунд рассказали призраку многое.

Конечно, он и раньше их видел: ее глаза были цвета темного шоколада, с крапинками, и Бендер точно знал, сколько крапинок украшают радужку левого, а сколько – правого глаза. Обычно по утрам он видел веселую, только что проснувшуюся женщину. Но сейчас ему удалось заглянуть чуть глубже. И там за веселостью и бравадой пряталась затаенная тоска. Просто, как и многие в современном мире, Карла не могла позволить себе поддаваться этой тоске, поэтому она пела, просыпаясь, и танцевала на кухне в одиночестве.

– Значит, депрессируем помаленьку? – зло усмехнулся Бендер.

Карла налила себе кофе и села за маленький круглый стол. Пока она пила кофе и просматривала женский журнал, лежавший всю неделю у нее на кухне, Бендер сидел напротив, копируя ее позу и пытаясь поймать взгляд.

– Что пишут интересного, подружка? Может, о том, что, когда ты поздно вечером идешь по мосту и видишь человека, которому плохо, не нужно проходить мимо? Тем более, когда он зовет тебя на помощь… А, Карла? Или в этом дрянном глянцевом уродце пишут, что человек действительно может умереть? Карла, Карла, ты же могла меня спасти! Остановиться и позвонить в «скорую». Но ты прошла мимо… Слушала свою мерзкую оперу, и не было тебе никакого дела, что кто-то совсем рядом потерял сознание и, перевалившись через перила моста, упал в реку…

Моя красавица, читаешь о модном сером маникюре! А знаешь, отчего я умер? Можешь представить себе более нелепую смерть, чем, стоя на мосту, мучиться от острого аппендицита, а потом… потом, когда спасение протопало мимо на высоких каблучках, не удержать равновесия и упасть в воду? Кстати, коронер сказал, что я умер от разрыва аппендикса при сильном ударе. Вот так-то, Карла! Но тебе гораздо интереснее, какой цвет волос будет самым актуальным в этом сезоне…

Карла допила кофе, помыла за собой чашку.

Пока она одевалась, Бендер рассматривал содержимое шкатулки с украшениями, которую Карла открыла, чтобы подобрать сережки к новой блузке, – на работе строгий дресс-код. Бендер фыркнул, глядя на ее выбор.

– Где твой вкус, Карла? Сюда нужен жемчуг!

Словно услышав его, девушка отложила серебряные кольца и достала жемчужные пуссеты.

Скоро Бендер уже ждал ее около двери.

– Ключи, – скучным голосом напомнил он, словно Карла могла услышать.

Девушка всё время забывала ключи, выходя из квартиры. Каждый раз прикрывала за собой дверь, а потом спохватывалась и возвращалась.

– Карла, тебя следовало бы назвать Машей-растеряшей!

Лифт, в котором они ехали, внезапно остановился между этажами. Свет погас.

– Какой интим – и всё зря!

Карла вздрогнула и беспомощно повертела головой.

– Ты нервничаешь, милая?

Бендер уже знал, что она очень боялась замкнутого пространства, но по лестнице в своем доме боялась ходить еще больше: слишком часто там коротали время наркоманы и пьяницы. На самом деле их было не так уж и много, но бурное воображение Карлы всякий раз рисовало ей картины таких оргий, что она, забыв про свою клаустрофобию, бежала к лифту.

От дома до работы Карлы ровно двадцать минут ходьбы – через тот самый мост, на котором погиб Бендер.

– Ну как, Карла, у тебя внутри ничего не вздрагивает, когда ты здесь проходишь? – безнадежно спросил призрак.

Он знал, что нет. В тот день Карла даже не услышала всплеска воды, когда он упал – музыка оперы, льющаяся из наушников, заглушала звуки окружающего мира. К тому же Бендер подозревал, что Карла не очень хорошо видит, но стесняется носить очки. Впрочем, это совершенно не мешало призраку винить Карлу в своей смерти.

Просто он был зол. Зол постоянно.

Больше всего Бендеру хотелось развернуть Карлу к себе, как следует встряхнуть – и трясти до тех пор, пока наушники не выпадут из ее изящных ушек. Призрак так хорошо представлял, как бы он это сделал: как моталась бы из стороны в сторону голова, а ее глаза цвета темного шоколада смотрели б на него с откровенным ужасом…

Карла работала врачом – одна из самых худших ироний судьбы, которую только мог представить себе Бендер. Пусть детский педиатр – всё равно врач.

– Здравствуй, Александра, хорошее сегодня утро… – пробормотал он себе под нос, входя вслед за девушкой в просторный холл.

– Здравствуй Александра, хорошее сегодня утро! – звонко поздоровалась Карла с сестричкой за стойкой регистратуры.

По пути она налила себе горячего шоколада из автомата в коридоре. Бендер тихо прошептал:

– Ну вот… Опять нет зефира…

– Ну вот! Опять нет зефира! – расстроенно воскликнула Карла и пошла к себе в кабинет.

Когда она открыла дверь, призрак уже ждал ее там.

Он молча показал на шкаф. Карла открыла дверцу и, достав вешалку, повесила пальто. Бендер так же молча указал на стул. Карла села и начала переобуваться. Она сменила высокие черные сапожки на балетки. Потом Бендер уселся на окно и показал на зеркало.

Казалось, что призрак дирижирует девушкой – так и было, по сути. В такие минуты Бендеру нравилось представлять, что Карла – его кукла, от его рук к ее рукам и ногам тянутся тонкие нитки и, дернув за любую, он может заставить девушку сделать всё что угодно.

– Что пишут, Карла? Что-то новенькое? Давай же, поговори со мной! – Бендер резко спрыгнул с окна, подошел к столу Карлы и, опершись руками на столешницу, требовательно заглянул девушке в глаза.

Одиннадцать крапинок в левом и шесть в правом. И она не видит его.

Раздался робкий стук в дверь. Первый пациент.

Бендер снова уселся на окно и приготовился наблюдать. Женщина принесла младенца и, пока его раздевали на пеленальном столике, а Карла тихим голосом что-то спрашивала у матери, призрак смотрел в глаза малышу. С первых дней он понял, что младенцы его видят и для них он не отличается от живых людей.

Иногда он говорил с ними, иногда дразнил. Сегодня он подошел совсем близко и, резко дернувшись вперед, попытался напугать ребенка, чтобы обе женщины всполошились.

Но младенец только улыбнулся и потянулся к нему ручками.

– Даже дети меня ни во что не ставят! – разочарованно буркнул Бендер.

Зато его боялись птицы. С тех пор как Бендер стал ходить за Карлой, ни один голубь не посещал крышу больницы, хотя раньше их было так много, что охрана боялась курить под козырьком.

– Карла, Карла, – пробормотал себе под нос Бендер и снова уставился в окно.

Он знал: сейчас, когда поток пациентов начнет иссякать, в кабинет заскочит Нина и предложит выпить кофейку. Девушки будут пить кофе и обсуждать нового любовника Нины – страстного португальца Серджио…

Через кабинет Карлы за день проходило много людей, и Бендер быстро впадал в легкое оцепенение, глядя на вереницу лиц.

Начало смеркаться.

– Какие планы на вечер? – спросил Бендер.

Он спрыгнул с подоконника и потянулся. Карла встала с кресла и скопировала его жест. Она улыбнулась, распустила волосы, которые на работе стягивала в тугой хвостик, и начала собираться.

– Значит, мы идем домой, – констатировал Бендер.

Пока Карла одевалась, напевая под нос простенькую песенку, Бендер старался перебить ее мелодию. Он не просто пел – он орал во весь голос песню на немецком, которая и сама по себе была чудовищной, а в его исполнении звучала как строевой марш и могла легко распугать всех ворон в округе.

– Карла, ключи! – раздраженно крикнул Бендер.

Девушка вернулась за ключами и заперла кабинет. Бендер ждал ее у кофейного автомата, насмешливо глядя перед собой:

– А телефон опять в кармане халата?

Карла порылась в сумочке и, раздраженно топнув каблучком, пошла обратно.

– Вот балда! – поведал коридору и потолку Бендер.

Вместе они спустились и пошли к мосту. Начался дождь, зонтик Карла забыла на работе и старалась идти быстрее. Бендеру на дождь было наплевать.

Он приблизился к перилам моста и замедлил шаг: потом стоило только подумать о двери в квартиру Карлы – и он оказывался там раньше девушки. Еще одно приятное свойство новой призрачной жизни. Телепортация, или как там это называется? Бендер пока не разобрался, да и желания не возникало. Ему больше нравилось ходить.


Дом без номера

Внезапно за его спиной раздался шум, возня, потом топот убегающих ног и тихий стон. Бендер медленно обернулся.

Что произошло – он понял сразу. Поздней осенью ночь наступает рано. Воспользовавшись темнотой, двое догнали Карлу, отобрали у нее сумочку и, судя по пятну на светлой ткани пальто, ударили ножом, чтобы не кричала. Или, возможно, она не хотела отдавать сумочку…

Карла тихо стонала и пыталась позвать на помощь.

– Вот зараза! – Бендер рванулся обратно к больнице.

Он знал, что охранники в это время обходят территорию: Карла как-то раз задержалась допоздна и Бендер наблюдал за ними из окна. Может быть, как-то удастся привлечь их внимание?

Призрак мгновенно оказался у больницы. Из-за угла показался Стэн – пожилой охранник, на поводке он вел такого же старого пса.

Ура, собака! Животные чуют призраков!

И вдруг…

– Эй, парень! Больница закрывается! – окликнул Бендера охранник.

– Вы меня видите? – изумленно проговорил призрак.

Раньше Стэн, как и остальные взрослые люди, не замечал его в упор.

– Ну да. А ты что – шапку-невидимку потерял?

– Там Карла! Ее ранили на мосту! – крикнул Бендер и бросился обратно на мост.

Думать, почему его вдруг увидели, было… некогда? Не хотелось? Да какая разница, когда Карла в беде!

Она лежала всё там же, а рядом уже стояли две машины. Кто-то подкладывал ей под голову свернутое пальто, женщина из красного «рено» вызывала «скорую»… Значит, девушка жива. И всё будет хорошо. Должно быть хорошо!

И Бендер улыбнулся – вопреки всему.

Карлу увезли в больницу. Ранение, к счастью, оказалось не серьезным.

Через неделю девушка уже вернулась домой.

Она снова открыла глаза утром. И Бендер опять требовательно заглянул в них. Одиннадцать крапинок в одном, и шесть – в другом… И никакого раскаяния!

Да он и знал, что не увидит его. И почему-то не сильно расстроился.

Интересно… Бендер тоже упал с моста, но не сам, в отличие от Адама. А Карла тоже врач, как Адам. Что-то Дом хитрит, темнит. Неужели ему не нравится новый доктор в качестве нового Привратника? Сказал бы сразу, чем такие истории заворачивать!

Или он тоже подыскивает, помогает мне?

Ничего не понимаю… А еще Привратник. Фр-р-р! Ну, погоди у меня!

Глава 29

Новая сказка Бродяги, опять рассказанная вовремя

Каждые десять лет отшельники начинают собираться в путь. Кто-то выходит раньше, кто-то позже, но, как муравьи к муравейнику, они стремятся к единой цели. Высокие, с отрешенными взглядами, гордо несущие себя и свой внутренний мир; маленькие и подвижные, как колобки, смотрящие на всё вокруг сквозь лукавый прищур, – такие разные, но у всех один пункт назначения.

Отшельники, что же с них взять!

Сначала этого никто не замечал. Ну, исчез старец, который вот уже десяток лет сидел в своем шалаше, ските или домике на горе, в лесу или на берегу реки, – в чем проблема-то? Может, он просто дремлет на боку, как медведь, решив, что спать ему гораздо интереснее, чем жить!

Но как-то раз нашелся бойкий журналист, который заметил, что отшельники исчезают не просто так. Они все куда-то уходят, в какое-то таинственное место. Журналист написал длинную проникновенную статью, и люди стали присматриваться к отшельникам гораздо внимательнее. Но те всё равно раз в десять лет умудряются забрасывать на плечи котомки и куда-то исчезать.

Отследить их, как вы понимаете, никто до сих пор не смог. Любой отшельник умеет так сливаться с окружающей средой, что вы легко пройдете сквозь него и не заметите, даже если он будет сидеть у вас на пути. Если отшельник в этот момент не будет спать, то вы, может быть, услышите невнятное ворчание и то, если хорошо прислушаетесь.

Возвращаются отшельники из своих путешествий еще более просветленными – до такой степени, что в деревнях и городках, мимо которых они проходят, можно смело выключать все фонари.

Куда же они ходят? И что же там происходит?

Да ничего особенного! Не верите – сами поглядите.

Вот, со скрипом и пыхтением продравшись сквозь густой лес, на поляну выходит последний отшельник.

А там уже расстелены полосатые простыни и разлит душистый травяной чай. Для братьев, которые мучаются мигренями и больными костями, чай сдобрен изрядной порцией хорошего бренди. Кому-то – немного молока, кому-то – ломтик лимона; печенье и хлеб, который отшельники прекрасно пекут сами; бельгийский шоколад – горным отшельникам его приносят в обмен на разрешение прикоснуться к их мудрости. Источники мудрости ею охотно делятся, а сам шоколад припрятывают для этих традиционных посиделок.

Как же приятно скинуть кеды после долгой дороги и дать ногам отдых! Да-да, большинство братьев для дальних путешествий по лесам и горам все-таки предпочитают кеды; хотя сторонники старой школы носят резиновые сапоги – их удобнее быстренько снять, когда появляются особые люди. Особые люди – это те, кто считает, что отшельники до сих пор ходят босиком, «для большего соприкосновения с природой». Старцы не хотят их разочаровывать и, услышав издалека такого человека (а слух у отшельников отменный), быстренько разуваются. Им это не тяжело, а человек уходит довольный – веря, что в мире остались островки, где ничто и никогда не меняется. Особым людям так спокойнее.

Сами-то отшельники знают, что истинное спокойствие находится внутри человека, а не снаружи.

Так вот, собравшиеся братья рассаживаются на поляне и обмениваются последними новостями. Обсуждают новейшие техники медитации, рассказывают, кто что слышал от камней и деревьев. Деревья-то поболтать любят, еще как! Только спроси – они тут же и расскажут обо всем. А вот камни – народ неразговорчивый. Приходится лет по десять доказывать, что ты достоин доверия, прежде чем какой-нибудь валун соизволит шепнуть тебе пару слов.

И наконец – самое главное…

Самое главное – это особенные круглые черничные пироги. Без них не обходится ни одно чаепитие. Круглый черничный пирог умеет готовить каждый отшельник, и если вы застанете его врасплох и хорошо попросите… что ж, вполне возможно, и вам достанется немного просветления, кусок пирога и чашка крепкого травяного чая. Но только если вы на самом деле будете верить, что самое главное, ради чего стоит идти за просветлением – особенный круглый черничный пирог.

Глава 30

Тай – Хозяйка тайги

Все говорят: «Хозяин тайги»! А почему не Хозяйка?

Наверное, кто-то там, наверху, тоже об этом задумался. Так и получилось, что в этот раз родилась Хозяйка.

В детстве она была шкодливым белым котенком с коричневыми полосками. Да-да, в семье простого тигра родилась такая смешная штуковина! И спустя несколько лет бегала по тайге Тай – белая тигрица с коричневыми полосками и голубыми глазами, любопытная – страсть! Как почувствует, что рядом стоянка охотников или туристов, – обязательно выйдет, сунет нос куда-нибудь, всё послушает, всё обнюхает и уйдет довольная. Охотникам вроде бы только и нужно, что прибавить очередную диковину к своей коллекции трофеев. Но тайга хранила Хозяйку, и тигрица всегда умудрялась уходить в самый последний момент, хоть и подпускала к себе людей на расстояние вытянутой лапы. А те стрелять в нее почему-то не решались и потом говорили, что у нее очень человеческий взгляд.

«Почему меня боятся?» – удивлялась Тай и совсем по-человечески пожимала плечами.

И в самом деле – чего бояться огромную белую тигрицу? Особенно, когда она беззвучно подходит к сидящему у костра человеку, а потом шумно дышит ему в плечо.

Однажды Тай услышала странную музыку. И, разумеется, сразу побежала смотреть, кто же играет ночью на флейте, да еще и в тайге. Откуда она знала, что это флейта? Не знала, конечно, – просто пошла на звук, вот и всё.

– Привет! – сказал огненно-рыжий флейтист и отложил инструмент.

Тигрица удивленно наклонила голову и чихнула, что на ее языке, видимо, тоже значило «привет».

– Эге, ошибочка вышла! Подожди немного, а? Я доиграю – и потом всё решим, хорошо?

Хозяйка легла и стала слушать. Музыка рыжего человека действовала на нее странно. Тигрице казалось, что кто-то разминает ей все мышцы, а ветер расчесывает шерсть… Тай даже зажмурилась и подставила большую голову под теплые переливы музыки.


Дом без номера

А когда открыла глаза, то долго разглядывала голые руки вместо привычных лохматых лап.

– Кто я? – спросила тигрица.

– Человек.

– Я же была… р-р-р?

Рыжий музыкант пожал плечами и улыбнулся.

– Понимаешь, у тайги должен быть Хозяин. Он рождается человеком, вся тайга подчиняется ему, а он умеет становиться тигром. А тут случилось наоборот – родилась ты, да еще сразу тигром! Вот я и дождался случая, чтобы превратить тебя в человека – сегодня как раз родился новый Хозяин.

Бывшая тигрица озадаченно потерла рукой подбородок.

– А почему я умею говорить? И знаю много странных вещей?

– Умница! – умилился рыжий. – Я дал тебе эти знания с помощью музыки.

– И что я теперь буду делать?

Рыжий вздохнул.

– Есть у меня один Дом на примете, где за тобой присмотрят. А ты поможешь им.

– Как? В чем?

– В борьбе со Злом, – торжественно заявил рыжий.

Пару секунд он сохранял серьезное выражение лица, но потом не выдержал пафосности фразы и весело рассмеялся.

Глава 31

История Слегка Безумной Шляпницы

«Тай справится! Она тоже кошка!» – твердил я, успокаивая себя.

Я же ненадолго их оставил. Тай справится. А если нет, ей всегда помогут остальные жильцы Дома. Там есть на кого опереться.

Ох уж этот Бродяга! После его сказок так и тянет прочь из дому – вслед за ветром, воспоминаниями и музыкой, которая не слышна никому, кроме тебя, но от этого только сильнее щемит сердце.

Ладно, хватит терзаться: я всё равно уже далеко от Дома. Заодно проведаю Слегка Безумную Шляпницу – что-то давно она не появлялась у нас.

Возможно, наша Шляпница – родственница тому самому Шляпнику. А если не родственница, то уж точно славная коллега. Она редко бывает в Доме, еще реже остается надолго. Ее жизнь проходит в приключениях и странствиях. И каждый раз из своих путешествий она привозит чудесные истории и новые шляпки. Но об этом – как-нибудь в другой раз.

Чаще всего Шляпница живет в Париже и занимается тем, что сводит мужчин с ума. Впрочем, лучше меня о ней расскажет один из ее давних обожателей.

Это случилось поздним осенним вечером в одном из баров Парижа. Конечно, где же еще можно встретить Слегка Безумную Шляпницу осенью, как не в Париже?

Она сама подсела ко мне и пару секунд молчала, разрешая беспардонно себя разглядывать. Я по натуре не наглец, но внешность Шляпницы располагала к тому, чтобы делать это именно жадно и беспардонно, впитывая сочные цвета, как губка, чтобы потом раскрашивать этими красками серые будни.

Волосы Шляпницы, собранные в замысловатую прическу, переливались всеми оттенками шоколада: от карамельно-ирисового до почти черного, горького. Длинное темно-вишневое платье из какой-то тяжелой материи не скрывало фигуру, а, скорее, давало простор для воображения. В руке незнакомка держала самую странную шляпку из всех, когда-либо виденных мною.

Наконец Слегка Безумная Шляпница решила, что хватит ее разглядывать, кинула шляпку на стол, улыбнулась и заговорила:

– Ах, если бы у меня был миллион!..

– Миллион чего, мадам?

– Неважно. Ну, не будьте же скучным! Просто миллион… Разве я бы делала тогда эти шляпки?

Я медленно кивал, делая вид, что соглашаюсь с ней. А на самом деле просто слушал.

– Если б у меня был миллион, я бы курила длинные тонкие сигареты и загадочно молчала при этом. Зачем говорить, когда есть миллион? А еще я бы пила кофе – черный, густой, крепкий кофе из маленьких фарфоровых чашечек. Возможно, я бы его и не любила, но когда есть миллион, нужно пить только такой!

Решив, что это намек, я заказал нам кофе по-турецки, но Слегка Безумная Шляпница только рассмеялась:

– Что вы! Я ж совсем не об этом! Если б у меня был миллион, я бы гуляла по улицам Марселя, Парижа… Монако! Нет, в Монако я бы не поехала…

– Мадам, но вы уже в Париже!

– Конечно. Но согласитесь, просто быть в Париже и быть в Париже с миллионом – это большая разница!

Я засмеялся, и Слегка Безумная Шляпница тоже. По-другому ее называть невозможно. Я мысленно видел, как она делает свои шляпки и сама же их носит, как напевает во время работы и разглядывает каждую свою шляпку, будто любимое дитя.

– Жаль, что у вас нет миллиона, мадам!

– Действительно, жаль. Мой муж Генри говорит, что деньги должны «вращаться». Куда вращаться и как? Вокруг Солнца по орбите? Знаете, что такое орбита? Я теперь тоже знаю. Генри говорит, что пока не может просто взять и вытащить… забрать… О! Изъять! Изъять из оборота такую сумму и дать мне. Но к Новому году он обещал. И тогда у меня будет миллион…

Она почти ложится на стол и, подпирая голову руками, заглядывает мне в душу глазами кофейного цвета. Два огромных, глубоких кофейных озера с оттенком вишни и корицы.

– Но знаете что? Тогда он мне будет уже не нужен. Ах! Если бы у меня сейчас был миллион!

Она вздыхает и уходит. Я еще долго буду вспоминать мою Слегка Безумную Шляпницу. Ведь она же права! Зачем нужен миллион потом, когда хочется его прямо сейчас?

Но подождите, не расходитесь!

Вы знаете, что после финальных титров еще много интересного? Там создатели фильмов обычно прячут самое вкусное, конфетку для терпеливого зрителя. И вы, вы… и еще вы – тоже получите свою конфетку от меня за то, что досидели до конца моего рассказа о Шляпнице!

Я встретил ее еще раз через год в аэропорту Барселоны. Она сидела в кафе – не женщина, а легкий бриз, размытая пастель с картин Моне. Светлые волосы с рыжиной, зеленые с солнечными зайчиками глаза, белая кожа и персиковый сарафан. Это действительно была она, хотя даже голос в этот раз звучал по-другому: в нем слышались размытая акварель, и флейта, и еще сливочный латте. Вот по этой нотке латте я ее и узнал. А еще по тому, что напротив нее с отрытым ртом застыл очередной болван и зачарованно слушал ее слова. И, конечно же, по шляпке – светло-бежевой, украшенной огромными живыми маками.

– Знаете… Нет, вы не знаете, вы даже не представляете! Ах, если бы у меня был самолет! Правда, не смейтесь, настоящий самолет! Я б ни от кого не зависела, и мой дом всегда бы путешествовал со мной… Вот о чем я мечтаю – о доме, который, когда я захочу, поднимет меня в воздух. Я буду завтракать в облаках! Вы завтракали в облаках? Я тоже пока нет. Но буду обязательно! Недавно я хотела миллион, и он у меня появился, но теперь я хочу самолет. Ах, если бы только!..

Глава 32

Чем еще занимается Варцлав, когда уходит из Дома

Однажды, отдыхая в Карпатах и гуляя по горам, я увидела странного человека. На самом деле здесь только странные люди и попадаются, но этот, как мне показалось, побил все рекорды. А может, дело в том, что сама я с детства была удручающе нормальной.

Парень, на первый взгляд, ничем особенным не выделялся. Только глаза у него оказались рыжие. Не карие и не желтые, а именно рыжие.

А еще он ставил на вершине очередной взгорки – маленького холма – большую деревянную стрелку, указывающую на юг.

– Что вы делаете? – спросила я, подходя ближе.

Он улыбнулся, откинул со лба чересчур длинную челку и посмотрел на меня сверху вниз.

– Как хорошо, что вы пришли! Подайте мне вон ту веревку, пожалуйста!

Он махнул рукой и, когда я передала ему клубок, продолжил свое занятие.

– Так что же вы делаете? – повторила я свой вопрос.

Парень спрыгнул с холмика, отряхнулся и обезоруживающе улыбнулся.

– Это указатель для птиц, летящих на юг. Природные навигаторы, чувство направления и прочее – хорошо. Но вдруг у какой-нибудь птицы всё это откажет и она потеряется? А тут стрелка есть!

И он опять махнул рукой, словно указывая, куда лететь заблудившимся птицам. Я рассмеялась.

– А вы уверены, что птицы умеют читать и поймут, зачем эта стрелка?

– Так я же ничего не писал! Птицы поймут. В крайнем случае, они просто посидят на ней и отдохнут перед дальним перелетом.

– По-моему, это ничего не меняет. Если у птицы отказали внутренние указатели направления, то ей не поможет и ваша стрелка. Я уверена.

Странный парень опять улыбнулся.

– Вы просто никогда не были птицей, сбившейся с пути. Тут за любую подсказку ухватишься!

Девушка удивленно посмотрела на меня, кивнула, неохотно соглашаясь, и ушла.

Не думаю, что я её убедил. Но, знаете, Карпаты – это такое странное место… Я уверен, если она поживет здесь еще чуть-чуть, указатели для птиц перестанут казаться ей чем-то удивительным. Как и многое другое. И домой она вернется уже иная – с пригоршней новых идей и совсем-совсем другим взглядом.

Глава 33

Дом сам выбирает, кому он хочет присниться

На обратном пути я решил заехать в кафе к Джаду. Джад не живет в Доме, но частенько видит его во сне.

Я уже говорил, что Дом сам решает, кому в нем жить. Еще добавлю, что время от времени он зачем-то специально кому-нибудь снится.

И я даже подозреваю, что он способен сам выбрать нового Привратника. Но я не знаю этого наверняка, и мне бы не хотелось рисковать.

Иногда Джаду становится по-настоящему грустно. В такие моменты он не спешит признаваться себе в том, что среди карнавала курортной жизни, всеобщего праздника и фейерверка восторгов упивается своей тоской, как самым дорогим вином.

Джад живет на берегу Балтийского моря, в одном из самых старых городов-курортов. Сюда приезжают этнотуристы, добытчики янтаря и те, у кого не хватило денег на более дорогие здравницы. Всюду звучит русская и немецкая речь – два неродных ему, но любимых языка, и скупаются изделия из янтаря в промышленных масштабах. Жизнь здесь бьет ключом примерно шесть-семь месяцев в году, а потом замирает, и город впадает в зимнюю спячку.

По ночам в каждом доме слышно, как шумит обожаемое Джадом Балтийское море.

Коренной американец по происхождению, Джад Нильсон приехал в Кранц, когда ему было восемнадцать. Он бежал от семейных проблем: с детства отец колотил его за любой проступок и просто так. Немудрено, что Джад вырос задирой и разгильдяем. Многие учителя в школе считали, что ему не закончить учебу. Но он все-таки умудрился это сделать, правда, не без помощи двух подруг-отличниц, с которыми его свел не иначе как ангел-хранитель собственной персоной.

Однажды ночью отец с дружками, хорошенько накачавшись в ближайшем баре, решили в очередной раз «проучить» Джада, но парень уже закалился в драках и смог уйти на своих двоих, непобежденный, хоть и сильно потрепанный.

На улице ему встретилась Алекса – одна из подружек-отличниц. Алекса родом из России и носила полное имя Александра, которое давно укоротила из-за слишком претенциозного звучания. Она смеялась, что Александрой она станет тогда, когда сможет добиться в жизни чего-то большего, чем работа в библиотеке с целью накопить на колледж.

Алексе нужно было ехать в Кранц, чтобы вступить в права наследования небольшой виллы в центре этого маленького городка. Промывая многочисленные ссадины Джада, она успела пожаловаться, что немного побаивается ехать одна. Может быть, она лукавила, может, и вправду боялась, а может, снова вмешался ангел-хранитель Джада, но парень поехал с ней.

Они провели несколько веселых недель, вместе осматривая город. Алекса помогала Джаду делать первые шаги в изучении русского языка, научила собирать янтарь на берегу моря, варить глинтвейн и слушать прибой по ночам. А потом она уехала, а Джад остался. Он окончил университет в Калининграде, выучил русский и открыл небольшой бар в Кранце, благо туристов в городе всегда предостаточно.

По утрам Джад Нильсон ходит встречать рассвет на берег моря и убеждает себя, что, когда ты один – это совсем неплохо. Гораздо хуже, когда ты – ноль. Игра слов в русском языке Джаду очень нравится, и он с удовольствием придумывает собственные афоризмы.

Он стал меланхоличен, спокоен и задумчив, а в его светло-серых глазах плещется северное море. Когда ветер приносит тоску, Джад наслаждается своим одиночеством. По ночам ему снятся жильцы Дома без номера, а утром он записывает их приключения.

И, пожалуй, что да – Джад счастлив.

Глава 34

Боль можно продать и купить

Микро – еще один персонаж, который не живет в Доме. Он вообще редко задерживается на одном месте подолгу. Стоит ему где-то по-настоящему осесть, как чувства и эмоции соседей проникают ему под кожу, всасываются в кровь и заставляют его жить сотнями жизней одновременно. А он слишком рассудителен, чтобы так расходовать жизненные силы.

Но в Дом без номера Микро наведывается часто – наверное, потому что здесь он может не только впитывать чужие переживания, но и делиться своими. Да и просто расслабиться.

Тут живут брат Микро – Доктор, его любимая племянница Катерина и друзья. Как и у многих жильцов Дома, в большом мире у Микро никого нет.

А еще ему нужен я. Тай слишком большая, на кровати не поместится, да и за ушком ее вряд ли захочется почесать. Почему людей это так успокаивает? Впрочем, неважно.

Микро опять пришел, а значит, мне пора домой. Тем более что флейта, увы, в этот раз мне только почудилась…

Ох, Коломбина, Коломбина… Я ничего не забыл, поверь! Я стремлюсь к тебе изо всех сил, просто мне нужно время. Прошу тебя, потерпи еще немного!

Микро лежал на крыше Дома и смотрел на звезды. Осталось буквально несколько секунд, чтобы собраться с силами. Микро положил руки на живот, выдохнул, прикрыл глаза и сжал в руке медальон, который ему дала Нина. Тут же на Микро нахлынули страх перед будущим, нежелание жить дальше… Никаких картинок или образов – только чужая боль и ужас. Зато Нина – там, у себя дома, – теперь могла спокойно встать с кровати, где лежала уже третий день, приготовить себе завтрак и, пока поджариваются тосты, принять душ. Обычные действия, но они стали такими трудновыполнимыми для девушки после смерти тетки. Тетка ее поддерживала – и в то же время не давала вдохнуть полной грудью. Она считала себя стержнем, дубом, вокруг которого обвилась лиана-паразит. Так и говорила: «Нинка, ты – лиана-паразит! Тебе нужна опора. Ты слишком бесхребетная для того, чтобы жить своим умом». Нина верила и так и жила: не своей жизнью, а той, что придумала для нее тетка. Но теперь придумывать стало некому…

Микро корчился на крыше, царапая ногтями покрытие и борясь с желанием завыть в голос. Мысленно он считал минуты до завершения приступа, который обычно длился около часа. Зато потом Нина сможет жить спокойно: боль притупится, как будто после трагедии прошло не три дня, а год. Один час – один год.

Приступ закончился. Микро встал, вытер густую темно-красную кровь под носом, провел пятерней по встрепанным волосам и пошел в Дом.

Много лет назад он обнаружил в себе этот странный талант – брать на себя людскую боль, самую острую, самую страшную. Микро не забирал ее всю, а делил на две части, и человеку, пережившему трагедию, становилось легче. А Микро, перенеся за один час то, что у других растягивается на год, спокойно пил кофе, промывал нос и проглядывал состояние своего личного счета. Никакого альтруизма – голая выгода. Измученные болью и переживаниями, люди передавали друг другу телефон Микро как самую сокровенную тайну, последнюю надежду на спасение. И потом очень хорошо ему платили. Заранее плату Микро не брал: вдруг именно сегодня его дар не сработает? Но пока осечек не было.

– Микро, а почему ты не Макро или не Макси? – хором спросили Алина и Карина.

В отличие от остальных, он умел отличать близняшек. И кого родит Хлоя, тоже знал.

– А вы откуда здесь? Хотя можете не говорить. Доктор послал?

– Конечно. Должен же кто-то за тобой, олухом беззаботным, приглядывать! – беззлобно усмехнулся Доктор, выходя на лестницу следом за девочками.

– Ты проснулся?

– А ты не почувствовал? – Доктор присел рядом с братом на ступеньку.

– Нет. Старею?

Доктор озабоченно покачал головой, приложил руку к шее Микро и сосчитал пульс. Он оказался нечеловечески быстрым. Но, с другой стороны, кто в этом Доме был человеком? И, в то же время, кто им не был?

Дом позвал обоих братьев – каждого в свое время.

Микро начал бить озноб. Сердцу всё тяжелее и тяжелее удавалось справляться с чужими бедами. Доктор помог брату встать и отвел к себе.

Невозмутимый Варцлав уже сидел на кровати и ждал их.

– Ложись и спи! А я подумаю, что делать. Может, бросишь уже это дурацкое занятие?

– Я помогаю людям.

– И берешь с них деньги.

– Я помогаю людям за деньги, хорошо. Но только тем, кто сам не может справиться. Деньги есть, а душевных сил нет, – прошептал, уже засыпая, Микро.

Варцлав лег ему на грудь и затарахтел, движением ушей давая понять Доктору, что его помощь больше не требуется.

Доктор кивнул, встал, поправил брату одеяло и вышел из квартиры. Он постоял немного на лестничной клетке, прислушиваясь к себе и к Дому, пытаясь понять, где он сейчас нужен. Судя по всему, нигде.

На первом этаже на ступеньках сидел Черный Господин, а рядом что-то весело булькала Лорелей.

– Привет, ребята! Грустите или веселитесь?

– Мы ждем!

– Чего? – Доктор сел рядышком с русалкой и улыбнулся.

– Хлоя рожает! Джеффери у нее в больнице, а мы ждем. Как ты думаешь, кто будет?

Глава 35

Для кого семья Хлои и Джеффери приготовила запасное имя

Ох, вовремя я вернулся! Разве может Привратник пропустить появление в Доме нового жильца? Тем более, если этот жилец не приходит извне, а рождается здесь?

Тай молодец, но все-таки не быть ей Привратником, разве что его помощницей. А мне казалось, что ее кошачья суть удивительно подходит для этого… Жаль, что я ошибся!

Может, Адам всё же придет? Что-то он не торопится с визитом.

Но давайте вернемся к нашей паре и ко всем остальным, кто переживает ничуть не меньше.

А ты, Дом, говорил: «Справимся!» Да на Джеффери просто смотреть жалко!

Бледный Джеффери уже выкурил все сигареты и теперь пытался скурить соломинку для напитков, которую ему украдкой дала одна из дочек. До этого ему подсовывали конфету и карандаш, но бдительный Мишка успел конфисковать их прежде, чем Джеффери не глядя поднес к ним зажигалку.

Тетушка Софа фыркнула и отобрала сначала соломинку у Джефа, а потом у девчонок всё, что они еще собирались подсунуть папе.

– Софа, ну почему она так долго? – прошептал будущий отец трех дочек.

В больницу, чтобы поддержать Джеффери и Хлою, пришли Мишка, который приглядывал за девочками, и тетушка Софа, которая уже вернулась из Мексики и теперь взяла на себя и девочек, и Мишку, и Джеффери. Последний был способен только переставлять ноги для ходьбы, курить и волноваться.

– Ша, успокойся! Чай, не в пегвый газ гожает!

– Но она же не совсем человек… – тихо простонал Джеффери, намекая на происхождение любимой.

Когда Хлоя плохо себя чувствовала, он всё время боялся, что это прошлое плохо влияет на ее здоровье. И на роды в том числе.

– Успокойся, мы все тут «не совсем люди». Годит как миленькая, еще с ностальгией вспомнишь тихие вгемена!

– Поскорее бы уже начать их вспоминать…

Мишку в это время отвлекла по телефону Мими, которая вместе с остальными друзьями готовила подарок для семьи Хлои и Джеффери. Так как это был настоящий сюрприз, то, понятное дело, о нем знали все.

– Слушай, тут что-то странное творится – роды никак не закончатся! Джеффери уже даже не бледный, а зеленый. Может, Микро позвать?

– Когда посинеет, тогда и позовем. Микро тоже нужно передохнуть. И чего ты хочешь – чтобы он вместо Хлои родильные муки на себя взял?

– Да нет, это я сдуру ляпнул. Прости. Пойду девочек поищу.

Девочки нашлись сами – они стояли у кофейного автомата и препирались с очередью. Очередь возмущалась тем, что близняшки вздумали сцедить из автомата чуть ли не весь шоколад. Им хотелось проверить, сколько его может влезть в судно, которое они прихватили из процедурной. В процедурную девчонкам запретили входить, но, естественно, именно туда они первым делом и забрались. Это же дети!

Казалось бы, у подобных автоматов просто не может быть очереди, ведь внизу есть кафе и можно спокойно купить кофе и шоколада там, но когда в дело вступают дети…

Во-первых, около автомата уже находился один пострадавший – местный охранник. Судя по подтекам на форме, на него пролили молоко. Рядом с ним стояла тетушка Софа и темпераментно объясняла, что если ее девочки решили, что фикус в коридоре нужно поливать молоком именно из этого автомата, значит, этот фикус действительно нужно поливать именно этим молоком. И кому какое дело, что фикус пластиковый, а молока в автомате мало – неужели жалко для бедных крошек молока? И нет, тетушка Софа совсем не мама этим малолетним… девочкам. Но неважно!

Очередь потихоньку разделилась на тех, кто хотел кофе; тех, кому интересно, сколько в судно влезет шоколада и что будет с пластиковым фикусом; тех, кто искренне болел за охранника, и тех, кто не понимал, зачем пристали к бедным детям.

Мишка уже раздумывал, кого спасать – то ли очередь от Софы и девочек, то ли наоборот. Но кофейный автомат решил всё сделать сам: он фыркнул и пронзительно засвистел. Мишка, испугавшись, что сейчас девочек и тетушку Софу обольет кипятком, в два прыжка очутился рядом и отвел их в сторону. Автомат, видимо, обидевшись, что о нем так думают, прицельно выстрелил в Мишку несколькими монетками. Все затаили дыхание – в кого же попадет кофейный фонтан? – но автомат замолчал.

Девочки подобрали монетки и под грозным оком тетушки Софы вернулись к Джеффери. Тот уже перестал бегать между коридором и курилкой и стоял у стены.

– Может, домой пойдете? Сказали, ждать еще долго, – через силу улыбаясь, он обнял близняшек, как всегда обеих сразу, чтобы никому не было обидно.

– Нет! – хором ответили Алина и Карина.

И тут вышел врач и что-то показал Джеффери. Началась суматоха. Все смеялись и поздравляли друг друга; тетушка Софа кому-то звонила, Мишка довольно улыбался, а близняшки пытались подпрыгнуть и рассмотреть, что же там – на руках у папы. Один Джеффери стоял спокойно и лишь переводил взгляд со стены коридора на сверток в руках и обратно. Казалось, всякий раз, когда он поднимает голову и смотрит вперед, то видит не стену, а Хлою за ней. К жене пока не пускали, но мысленно он был рядом. И она, наверное, это чувствовала.

Если бы ребенок тихонько не заворчал, Джеффери, видимо, долго стоял бы так.

Подошедшая, как всегда вовремя, тетушка Софа забрала ребенка из рук отца и наконец-то показала его притихшим близняшкам. Мишка улыбался и удивленно качал головой. А Джеффери всё так же смотрел на стену, только уже не с надеждой, а со странной смесью счастья, благодарности и легкого оттенка страха во взгляде.

Все-таки имени «Марина» придется еще некоторое время побыть запасным, потому что Хлоя родила Джеффери сына. Чему, кстати, никто особо не удивился. При всеобщей уверенности, что родится девочка, обязательно должен был родиться мальчик.

Просто это такие люди и такая семья.

Глава 36

В Джеффери, как в настоящего волшебника, верят все

Вы думаете, что у одинаковых людей одинаковая жизнь? Фр-р-р!

Даже у одного, самого обычного человека она может быть разной, что уж говорить про жильцов нашего Дома. Конечно, у нас есть близняшки и Доктор с братом. Первые родились в Доме, вторые пришли каждый своим путем. Но даже для родных братьев-сестер приход сюда не является правилом. Если человеку не всё равно, где жить, он найдет свой собственный дом. Как Раиса – помните ее? Главное – знать, что он есть. И необязательно этот дом будет тем же, что у близнеца.

Вот как у Джеффери с сестрой – это случилось еще до того, как появилась Хлоя.

Когда у меня будет время – не чье-то, а мое собственное, – я еще подумаю над тем, кто и почему сюда приходит. Но пока у меня есть дела поважнее. И у вас тоже – например, послушать историю Джеффери. Обыкновенного волшебника.

«Просто я работаю волшебником» – в моем случае это звучит совсем не смешно. Я играю волшебника в театре уже одиннадцать лет. Только вдумайтесь – одиннадцать лет играть героя, который исполняет чужие желания! Хотя… Знаете, я не жалуюсь. Видимо, у меня хорошо получается, потому что люди мне верят. И в театре, и в жизни.

Я живу в центре города, на самом последнем этаже одного очень старого дома. Квартира мне досталась от сестры, которая пропала много лет назад. Менять я ничего не стал – здесь по-прежнему обитают две ее канарейки и попугай, хоть и говорят, что птицы так долго не живут; валяются фиолетовые подушки на французских подоконниках круглого эркера, стоит кресло-качалка, развернутое к окнам. У меня иногда спрашивают, не тяжело ли мне жить в бордовых и фиолетовых тонах, а я как-то и не замечаю.

И – да, вы угадали. Сестренка пропала ровно одиннадцать лет назад, как раз тогда, когда я стал работать волшебником. Правда, она и раньше говорила, что я волшебник.

Хотите, расскажу вам эту историю? В ней нет слез и, поверьте мне, нет ни капли сожаления ни с чьей стороны.

Мы с сестрой – двойняшки, я родился на четыре минуты раньше. Вроде бы ерундовая разница, но это здорово сказалось на наших характерах, да и на судьбах тоже. Мы очень-очень разные.

Только не спрашивайте, где наши родители. С этим всё сложно. Нет, они не погибли, просто уехали, когда нам исполнилось шестнадцать лет. Видимо, страстью к путешествиям мы обязаны им. Из этого могла бы получиться долгая и печальная история, но кто рассказывает печальные истории в праздники? И еще больше мне интересно, кто их в праздники слушает?

Я рос этаким перекати-полем: мог пройти вечером после работы мимо туристического агентства – и на следующий день улететь на Камчатку. Правда, с деньгами поначалу существовали определенные проблемы, но сестренка – дама рассудительная и умная, гораздо умнее меня, – посоветовала мне сделать хобби работой, и я стал фотографом. Быстро пошел в гору, много путешествовал, дома бывал очень редко.

У нас сестрой был свой способ связи, мы называли его «телемост» – телепатический мост. Каждый день ровно в десять по питерскому времени я писал ей: «Я выхожу на мост, а ты?» И она отвечала: «А я уже тут! Жду тебя». И мы с ней обсуждали, как прошли дни.

Аля, Алевтина, – совсем другая, непохожая на меня. Она очень спокойная, задумчивая, может часами сидеть у окна и смотреть на улицу. И работа у нее такая же вдумчивая: она гравер по золоту. Создает потрясающие, невероятные шедевры из простого куска желтого металла: эльфийские узоры, кубические картины, целые сонаты и пьесы в золоте. Она садится, закрывает глаза, улыбается, сначала набрасывает рисунок – почему-то на стекле, а не на бумаге, – и только потом начинает работать с золотом. Не поправляйте меня, она не «работала», а именно «работает». Я знаю – все-таки уже одиннадцать лет как волшебник.

Когда я возвращался, то приходил к ней в эту квартиру, и мы вместе забирались на крышу и смотрели на звезды. Я рассказывал ей о том, где был, а она очень внимательно меня слушала.

– Ты – волшебник.

– Я?

– Конечно. Ходишь по своим, неведомым дорогам с тростью и мешком и привозишь разные страны тем, кто не может их увидеть собственными глазами.

Как-то раз я обнаружил потрясающий дом – памятник архитектуры девятнадцатого века, даже не усадьбу, а настоящий маленький дворец. Этот дом так надежно спрятался в лесу, что о нем почти никто не слышал. Я до сих пор не знаю, кто там жил раньше.

А сейчас он принадлежит мне. Я купил его для Алевтины. Но не будем торопиться: истории любят порядок и размеренность.

Я привез Алю в этот дом после ее очередного неудавшегося романа.

– Что мы тут делаем? – всю дорогу ворчала сестренка.

По тропинке она шла как маленький генератор недовольства.

– Скоро узнаешь, – когда нужно, я умею быть живым воплощением терпения.

Мы вышли на поляну, и Алька увидела этот дом: парадную лестницу, потемневшие окна и побитые вазы на крыше. Стены выкрашены в зеленый цвет, но местами краска облезла и стало видно, что раньше дом был желтым. Входная дверь приоткрыта… Вернее, сломана. Она висела на одной петле.

Моя сестра замерла в восхищении.

– О-о-о! Войдем? – глаза Али теперь горели очень знакомой мне страстью. Эту страсть я часто вижу в зеркале.

Мы вошли в дом, и…

Я видел просто дом. Старую, покрытую паутиной люстру, деревянные ступени и пианино – настоящее пианино! – под лестницей. Пол местами проломлен, как будто там тащили что-то тяжелое. Но Аля явно видела нечто другое: она пританцовывала и даже подпевала, смотрела в потолок и рисовала в воздухе узоры. Надо же. На серьезную, спокойную и уравновешенную Алевтину снизошло вдохновение. Она обследовала весь дом, прошлась по спальням, заглянула на кухню, что-то непрерывно напевая.

Пока она ходила по дому, я наклонился и поднял с пола… Я вам потом расскажу, что именно, хорошо?

Вдвоем мы побывали в этом доме еще раз пять или шесть. Сколько раз Аля приезжала сюда без меня, неизвестно, но приезжала.

Долго она не выдержит, я знал. Мне знаком этот блеск в глазах, эта распирающая изнутри энергия, это желание действовать – во мне оно горело всю жизнь. Кажется, теперь его огонек проклюнулся и у сестренки.

– Аля, ну? Ты опять ездила в тот дом?

Она улыбнулась и вытащила паутину из волос. Потом тихо рассмеялась и ушла в ванную. Я успел задремать и проснулся оттого, что почувствовал, как Аля забралась ко мне в ноги, на диван.

– Накупалась, русалка?

– Да. Ты должен мне помочь.

– Как, милая?

– Ты же волшебник! Ты всегда был моим волшебником. Помоги мне, а? Понимаешь… Может, я схожу с ума, но я знаю этот дом! Нет, я не жила в нем в прошлой жизни, я только буду в нем жить. Я брожу по дому и знаю, как там бывает осенью или летом, как скребутся ветки яблони – там есть яблоня, ты ее просто не видел, – в окно спальни на первом этаже. И пианино – я знаю, как оно звучит. И даже знаю, где мой шкафчик… Ну, куда я инструменты складываю.

– Где будет твой шкафчик?

– Нет… уже есть. Я схожу с ума? Нет? Это так сложно объяснить… Вроде я тут, сижу у тебя в ногах, и в то же время я знаю, что живу там. Просто я на время ушла из дома, и он начал стареть. Я проснулась сегодня с мыслью о том, что пора вызвать сантехника: ванная на втором этаже течет. И еще у пианино педаль заедает, надо позвонить мастеру… Я точно знаю, что не схожу с ума. Ты всегда говоришь: «Я знаю», и я злюсь. Но сейчас и я знаю! И думаю, что ты меня поймешь.

Мы с сестрой всегда вместе. Даже когда она в детстве спорила с кем-нибудь, и я был уверен, что она не права, я всё равно принимал ее сторону. Мы вместе, понимаете? Иногда мы вдвоем против всего мира, но это не страшно, потому что у нас есть свой мир. А вместе сходить с ума гораздо интереснее. И теперь я действительно понял и снова встал на ее сторону.

– Ты не сходишь с ума. Смотри! – я встал и протянул ей предмет, найденный во время нашего первого визита в дом.

Перчатку. Лиловую перчатку, которую я подобрал там. Пару таких я привез Але из Марвежоля, и сестренка с ними не расставалась. Она потеряла их год назад, и я точно знал, что это одна из них – сразу после покупки я попросил вышить Алины инициалы по краешку каждой перчатки.

Так что мы опять вместе – на пару сходили с ума.

Я сел напротив Али и спросил:

– Ну что? Поехали?

Сестренка растерянно улыбнулась.

– Куда?

– К тебе домой.

Мы быстро собрались, сели в машину и поехали, хотя уже темнело. Дом был всё так же пуст. И в то же время краем сознания, изнанкой глаз, если хотите, я скорее ощущал, чем видел, что в доме горит свет. Что дверь приоткрыта и на ней висит рождественский венок. И даже слышал, как играет джаз.

– Иди! – я подтолкнул Альку в спину, когда она замерла в испуге.

– А как же ты?

– Это не мой дом, а твой. Я буду приезжать к тебе в гости, если смогу. И не забудь про наш «телемост»! Каждый день в десять вечера, хорошо?

– Я буду… буду стараться. А ты оставайся волшебником, ладно? Пусть не для меня, но хоть для кого-то другого. И не бросай мою квартиру, лучше живи там. Мой дом – он тоже волшебный! – сестра волновалась и спешила выдать мне напоследок побольше ценных указаний.

Я поцеловал ее в нос, и она быстро ушла. Вошла в дверь – и всё.

На всякий случай я обошел весь дом: где-то в глубине души сидело откровенное нежелание верить в чудо. Так бывает – вроде веришь и в то же время пытаешься рационально объяснить увиденное.

С тех пор каждый Новый год я играю в театре волшебника.

Алю я больше не видел. Я потом много раз бывал в этом доме – он выглядит пустым. Но каждый год в наш общий день рождения я приезжаю и оставляю на столе подарок, а на пианино забираю свой. Затейливые хрустальные зверюшки, маленькие пластины с гравировкой… Один раз я нашел там деревянную погремушку и хрустальную люльку – и понял, что стал дядей двух близнецов.

Я всё еще много путешествую и из одного такого путешествия привез Хлою, мою жену. Она очень необычная и отражается в зеркале вместо меня, а я – вместо нее. Но это совершенно другая история, которую вы уже знаете.

Я купил дом для Али, чтобы никто ей не мешал.

Я играю волшебника в новогоднем спектакле, а потом возвращаюсь в квартиру сестры, кормлю птиц, поднимаюсь на крышу смотреть на звезды.

И знаете что? Сегодня у меня родился сын. И там, в роддоме, я получил СМС: «Выходи на мост! Я уже тут!»

Глава 37

Соседний дом

Людям в Доме без номера не живется спокойно. Разве это может не сказаться на домах, что стоят рядом? Я частенько наведываюсь в соседние дворы и порой наблюдаю, как там появляются принцы или принцессы, драконы или оборотни. Это зависит от дня, настроения и даже снов обитателей нашего Дома.

Соседи проходят мимо, сталкиваются на улицах города с нашими жильцами, а иногда попадают через арку в наш двор и случайно, на секунду, заглядывают в сказку. И сказка, прилипчивая особа, тут же начинает с удовольствием повсюду следовать за таким человеком.

Иногда мне кажется, что эти сказки придумывает Бродяга. Иногда – что дело не обошлось без волшебства Джеффери. А может быть, это Хлоя снова решила взяться за старое и вытащила карту из колоды?

Бывает, эти чужие сказки отзываются и в моей душе.

Ну вот, как праздники – так всегда «веселье»!

На этот раз оно заключалось в сломанном мусоропроводе. Пришлось напялить куртку на футболку и джинсы и ворча выползти во двор в обнимку с полным пакетом мусора. Пакет собирался вот-вот порваться, но, видимо, наслушавшись моего ворчания, передумал.

На улице по только что выпавшему снегу ко мне беззвучно подкралась зима и, мягко похлопав по плечу, поинтересовалась: «Ну что ты ворчишь? Что тебе не нравится?» И правда, вокруг царила сказка! Стояла ночь, снег лежал вокруг нетронутым белым полотном, кружился в воздухе вокруг фонарей – искрил, играл, хвастался своей красотой.

Минуту, а может, и две я стояла на ступеньках и, запрокинув голову, любовалась разноцветными искрами. Если смотреть вверх, то снег кажется живым: снежинки гоняются друг за другом, носятся в замысловатом танце. Потом, правда, они нашли занятие поинтереснее – и, собравшись в приличный комок, скопом нырнули мне за шиворот.

Бр-р-р, холодно же!

Погрозив им кулаком и загребая ногами снежный пух, я пошла к помойке, освещенной сразу двумя фонарями. Причем работающими, что было, несомненно, мило с их стороны.

– Ой-ёй!

– Извините, пожалуйста! Я не хотел вас напугать!

Из-за помойного короба вынырнула мужская фигура, закутанная в длинный черный плащ. Вынырнула, напугала, извинилась, а потом еще и душераздирающе вздохнула.

– Еще раз п-п-прошу прощения! Вот, вы уронили…

Незнакомец протянул мне мой пакет с мусором, который я тут же без раздумий швырнула в контейнер.

– Ой…

– Да ладно, не волнуйтесь – не так уж вы меня и напугали!

– Тогда, надеюсь, я вас не очень побеспокою вопросом…

– Гм… Ну, побеспокойте.

Мне стало интересно. Незнакомец, словно набираясь смелости, шмыгнул носом. Еще бы – холодно, снег, слякоть, а он в какой-то легкой хламиде…

– Вы, случайно, принца не ищете?

– Кого?!

– Принца.

– Да вроде нет.

– Жаль… – он снова то ли вздохнул, то ли засопел. – А вы уверены?

– В чем можно быть уверенной, стоя у помойки зимним вечером в кроссовках и пуховике, надетом на пижаму?!

После моей гневной тирады незнакомец окончательно сник.

– Еще раз прошу прощения! – прогундосил он и отступил в тень.

Да он заболевает на глазах!

– Эй, а зачем вам принц?

– Мне? Мне он не нужен… Просто я подумал: вдруг вы ищете прекрасного принца. А я, собственно говоря… Я и есть… принц…

Последовавшие за этим сморкание и шмыганье сделали фразу невнятной и несколько подпортили драматический эффект.

– Вы?! Принц?

– А-а-апчхи! Принц, – подтвердил он, вошел в круг света и стянул с головы капюшон.

И точно – принц! А кто еще может поздно вечером стоять под снегом у помойки в плаще и рубашке с жабо? Мужественное лицо, длинные, рассыпавшиеся по плечам русые волосы, гордый взгляд светло-серых глаз. И сильно распухший красный нос.

Мой взгляд опустился ниже. Мама дорогая – меч! И начищенные сапоги.

– А… А что вы тут делаете, ваше высочество?

Принц оглушительно, но от этого не менее мужественно чихнул.

– Я ищу свою принцессу и будущую королеву. Понимаете, сегодня праздник. Есть поверье, что, если в праздничный вечер выйти из дома и пойти вслед за ветром, то придешь к своей мечте… Я говорю что-то неправильное или смешное? А-а-апчхи!

Стараясь сдержать рвущийся наружу смех, я протянула Принцу носовой платок, который лежал в кармане пуховика, похоже, именно на такой случай.

– Вы правы, ваше высочество: сейчас именно то время, когда исполняются желания. И раз вы проделали такой путь… К сожалению, вы не мой принц, но я точно знаю чей!

Во всяком случае, мне так показалось в ту минуту. И как выяснилось в дальнейшем, я не ошиблась.

– Кстати, меня зовут Наталья. А вы можете не представляться – останьтесь для меня просто Принцем!

При моих словах глаза его высочества просветлели. Впрочем, может, он просто уже окончательно простудился и у него поднялась температура?

– А пока мы будем вызванивать вашу принцессу, прошу вас воспользоваться моим гостеприимством! – я сама не ожидала от себя такой изящной формулировки.

– Спасибо. Гм… Что, простите, вы будете делать с моей принцессой?

Приведя Принца на кухню и всучив ему чашку чая с изрядной долей коньяка, я позвонила сестре.

– Не спишь? Срочно приезжай ко мне!

– Ага, – сказала сестра, совершенно не удивившись, и отсоединилась.

Она давно привыкла к моим закидонам.

Через час я их познакомила, разбудив пригревшегося в кресле Принца. А еще через два месяца в одном очень милом маленьком королевстве, выход в которое по странной иронии судьбы находится прямо за нашей помойкой, сыграли большую и шумную свадьбу.

Глава 38

Карла без Бендера

Карла совсем недавно пришла в Дом без номера и очень скучает по своей прошлой жизни. Ей кажется, что всё здесь – не ее: и жизнь, и дом, и вообще всё не так. Кроме того, она уже совсем не помнит, что заставило ее сделать этот шаг… Депрессия? Желание двигаться дальше? Карьера?

Последние несколько недель она жила в беспробудной тоске.

Жильцы Дома помогали ей как могли. Ходили в гости, приносили печенье и конфеты, варили шоколад и рассказывали сказки. Карла улыбалась всем, кивала и радовалась подаркам как ребенок, но внутренне продолжала жить как жила.

Пришлось вмешаться мне. Я просто лег перед дверью в ее квартиру так, что все сразу поняли: к ней нельзя. Пусть побудет одна.

Это ее Дом, что бы она там себе ни думала. Просто рядом нет ее человека. Пока нет.

Именно в этом и кроется причина тоски Карлы – она осталась одна. Сама Карла даже не подозревала о том, что всегда, куда бы она ни пошла, за ней ходил Бендер. Эмоционально неуравновешенный, ироничный и, на первый взгляд, злой призрак несколько месяцев – со дня своей смерти – ходил за девушкой. Он был рядом с ней, когда она засыпала и просыпалась, изучил все ее привычки и даже иногда подсказывал, что и как делать. И Карла, ничего не зная о его существовании, жила и даже не задумывалась, почему у нее на душе так легко и спокойно.

А потом Бендер исчез. Просто однажды девушка проснулась в совершенно пустой квартире и, хоть никогда не видела и не слышала Бендера, вдруг оглушительно звонко почувствовала свое одиночество.

Вот так-то. Сам того не зная, Бендер дарил Карле иллюзию, что она не одна. И это вдруг оказалось очень важным…

Одиночество и привело Карлу в Дом без номера. Бывает и так.

А вот куда подевался Бендер?

Глава 39

А тем временем Бендер…

Мне пришлось попотеть, прежде чем я нашел призрака. Он же, кажется, ничуть не переживал по поводу Карлы и развлекался как мог!

Нет, не дело это. Надо его вернуть, иначе Карла не будет счастлива в Доме. И что бы там Бендер о себе ни думал, там и его место. Конечно, он далеко не сразу со мной согласится – при его-то характере, но и я не отступлюсь.

Вы спросите: откуда я знаю, что Карле нужен именно Бендер? Так ведь я же Привратник! У меня особое чутье на такие вещи.

Фотограф сидел на краю стола и грустно смотрел на лист бумаги.

Опять отказ! Из всех мест, куда он рассылал фотографии, – отовсюду отказы.

Он так устал каждый раз ждать ответа, надеяться… Вернее, сам-то он уже ни на что не надеялся, это всё Голос. Тот всегда был жизнерадостен, оптимистичен и постоянно что-то советовал.

Голос появился в жизни фотографа недавно. Пару недель назад подруга Стаса (так зовут нашего героя), уходя от него с вещами, насмешливо бросила через плечо:

– Ты бы карму почистил, что ли! А то ведь так неудачником и помрешь…

Будь Стас чуть поувереннее в себе, он послал бы свою, уже бывшую, подругу вместе с ее большим чемоданом куда подальше и спокойно занялся поисками новой девушки и новой судьбы.

Но именно уверенности Стасу и не хватало. Об этом ему не раз говорили отец, брат и даже бабушка, которая в такие минуты довольно презрительно смотрела на него поверх очков. А Стас – что? Ему скажут, он и делает. Даже рыбки в аквариуме прекрасно научились им управлять.

После ухода девушки Стас сидел на краю ванны и изо всех сил пытался не жалеть себя. Увы, получалось плохо. И вот тогда в его голове зазвучал Голос.

Услышь такой Голос мы, наверное, даже не обратили бы на него внимания. Или спорили до хрипоты. Или напились в дым и Голосу налили – за компанию. Но нам бы и в голову не пришло доверять каким-то там голосам.

А Стас поверил.

Голос оказался прекрасным собеседником. Он рассказывал фотографу, что и где снимать, приводил его в очень красивые места, советовал, как печатать и какие фотографии в какой журнал отсылать. В общем, Стасу достался очень активный Голос.

Временами Стас начинал сомневаться в этих советах, но каждый раз убеждал себя, что Голосу виднее.

Неделю назад один влиятельный человек согласился посмотреть фотографии и сказал, что ему безумно понравилось и кое-какие снимки наверняка удастся напечатать. Всю неделю Стас уже мысленно давал интервью и в то же время не верил своему счастью. Только сегодня он узнал, что фотографии не взяли. И не возьмут. Потому что всё, что он делает, «не то чтобы совсем плохо, но…»

И вот теперь он сидел на столе и смотрел на письмо с очередным отказом. За всё время ни одной фотографии Стаса никуда не приняли. Он и сам теперь увидел, что его снимки ужасны, но Голос… Голосу-то лучше знать!

– Ты здесь? – устало спросил Стас.

– А где мне еще быть? – жизнерадостно отозвался Голос.

– Опять не приняли. Всё-таки снимки у меня получаются какие-то дурацкие…

– Я вижу. Ты прав, пожалуй.

Стас обомлел.

– А зачем тогда ты мне всё это советовал? Зачем таскал меня по улицам и подсказывал ракурсы?! – выкрикнул он.

– Скучно мне было. Просто скучно.

– Значит, на самом деле я плохой фотограф? – еще надеясь услышать обратное, прошептал Стас.

– По правде сказать, ты отвратительный фотограф. Займись чем-нибудь другим, – фальшиво посочувствовал Голос.

– А ты?

– Что – я? У меня и без тебя дел полно. Развлекся – и хватит. А ты… О! Попробуй испечь пирожки, что ли! Вдруг полегчает?

– Но я не умею печь пирожки! – Стас чуть не взвыл от отчаяния.

Две недели Голос был его поводырем, помогал во всем, а теперь, как ему казалось, откровенно издевался.

– Фотографировать ты тоже не умеешь. Посмотри в Интернете рецепт и попробуй. Чай, не маленький! – раздраженно и уже совсем невнятно проговорил Голос и исчез.

У него и вправду дел по горло, а этот бестолковый смертный… Ну, может, теперь он поймет, что надо жить своим умом – хотя бы иногда, для разнообразия. Пока не появился кто-то еще, кто с удовольствием заберется ему в голову или в душу прямо с улицы, в грязных ботинках, даже не вытерев ноги у входа.

Спустя короткое время бывший фотограф Стас уже сидел на крыше.

Сколько сил он вкладывал в каждую фотографию, сколько стараний, надежд! И каждый раз у редакций и галерей обязательно находились причины для отказа. А теперь еще и Голос его предал.

Но на крыше Стас сидел вовсе не для последнего полета: он и раньше прятался здесь от окружающего мира. Мечтал, как отключит телефон, вырубит компьютер и будет рисовать черной краской на черном листе бумаги что-нибудь очень мрачное, совсем как его сосед художник.

– Нет справедливости в этом мире! – вздохнул Стас.

– Конечно, нет, – флегматично отозвался Призрак.

Что? Ах, да!

Стас очень любил приходить на эту крышу еще и потому, что там жил Призрак. Сказать по правде, фотограф искренне считал его своим воображаемым другом. Может, он и Голосу-то не особо удивился, потому что привык к невидимым собеседникам.

– Фотографии опять не взяли.

– Так это не в первый раз.

– Да, но что мне теперь делать? Я как будто каждый раз бьюсь головой о стенку, пытаюсь ее сдвинуть, и вроде как даже начинает получаться… А потом опять ничего! Это как… как орать в вакууме!

– А ты пробовал орать в вакууме? Хотя с твоей фантазией… Я бы, конечно, мог дать тебе мудрый совет, как полагается призракам по законам жанра. Но знаешь, о чем я думаю?

– О чем?

– О том, что я умираю как хочу курить! Но, во-первых, призраки не курят; во-вторых, воображаемых друзей с сигаретой я тоже как-то не встречал. В-третьих, умереть еще раз мне уже не светит.

– Я так надеялся… – Стас вздохнул.

– Да? На свою девушку ты тоже надеялся. Потом на что-то еще… Погоди, я забыл… Ты давно не заходил, вот я и расслабился, перестал вести список… О! Вспомнил! Одно время ты надеялся встретить на улице эльфа. Это как, по-твоему, – нормально?

Жалко, что Призрака нельзя стукнуть! И скидывать с крыши его тоже бесполезно.

– Я могу очень достоверно притвориться, что падаю. А вот задушить меня не получится – я неосязаемый, – прочитал его мысли Бендер. – Ладно, не дуйся. Так уж и быть, скажу. Справедливость на самом деле есть!

– И где она?

– Вот прямо тут, на крыше. Сидят два гаврика и жалуются друг другу. Я – что хочу курить, а ты… Слушай, ты уже вроде как взрослый, а до сих пор веришь в воображаемых друзей, да еще и плачешься одному из них на вселенскую несправедливость! Разве это не смешно? Что скажешь?

– Гм… Слушай, а может, мне комиксы начать рисовать? И наряжать героев в придуманную мною коллекцию одежды?

– Боже милосердный! Ты придумал коллекцию одежды?! А вдруг твои комиксы станут популярными и люди действительно вздумают это носить? Стас, хорошо, что я призрак – меня ты переодеть не сможешь! – очень правдоподобно изображая испуг, воскликнул Бендер.

Стас вздохнул и поплелся обратно в свою квартиру, где даже рыбки им командуют. И так никогда и не стал дизайнером – потому что поверил Призраку.

А Бендер хмыкнул, покачал головой… и вдруг резко обернулся.

Позади него сидел рыжий кот и смотрел с укоризной.

Призраку почему-то стало стыдно. И Голосу тоже.

Глава 40

Кот и Ворон

А вы заметили, что, кроме меня, в Доме нет других животных? Даже птичек-рыбок? Ну, Тай не в счет.

Жильцы Дома без номера не видят смысла заводить домашних питомцев – им и так есть кого любить. А для тех, кому этого всё же не хватает, у нас есть занятная парочка. Они стали, можно сказать, талисманами нашего Дома.

Его, крошечного, подобрали на улице дети, но мама запретила им нести в дом «эту гадость» – примета плохая, да и вообще… «Вообще» в таких случаях было любимым маминым словом.

И Вороненок снова попал на улицу, только уже за три квартала от своего гнезда.

Потом его принес домой подвыпивший муж в надежде, что жена умилится маленькому черному чуду, но и здесь птенца посчитали плохой приметой, да и у дочки могла начаться аллергия.

Так он опять оказался под холодным осенним дождем. И вдруг услышал:

– Привет! Иди сюда, под крышу, тут не капает!

– Ой, привет!

Так черный Котенок и черный Вороненок познакомились и спрятались от дождя и людей под «крышей» – козырьком водосточной трубы. Вместе они не так мерзли. Со временем Котенок научился царапаться, а Вороненок – летать. Они выжили, стали друзьями, а потом выросли и разбежались каждый по своим делам.


Дом без номера

Но каждый год под «крышу» приходил наглый черный Кот, чей бойцовский характер знали обитатели всех дворов в округе, и прилетал встрепанный черный Ворон, которого побаивались даже полностью отмороженные голуби.

– О, ты опять с рваным ухом?

– А у тебя опять перьев в хвосте не хватает?

Они прятались под козырьком от дождя и делились последними новостями. Иногда, в солнечную погоду, Кот грелся на спинке дворовой скамейки, а Ворон чистил перья рядом. Потом друзья снова расходились.

Каждый умел сам за себя постоять, но обидчики Кота всегда знали, что нужно ждать опасности еще и с неба, а те, кому вдруг чем-то не нравился Ворон, частенько удирали, заслышав поблизости угрожающий кошачий вой.

Так продолжалось довольно долго. Но однажды…

– О, ты что – решил окраску сменить?

Ворон яростно выдернул светлое перо из хвоста:

– Ты на себя посмотри!

Его приятель изумленно заглянул в лужу. Оттуда на него с таким же изумлением смотрел черный Кот, шевеля седеющими бровями.

А на следующий год под козырьком не было ни Кота, ни Ворона…

Жильцы Дома без номера, которые считали этих двоих кем-то вроде своих соседей, долго горевали. Близняшки даже отказывались убирать блюдца, которые поставили для друзей (Кот и Ворон считали себя существами независимыми, так что даже ели из блюдец наоборот: Кот – из вороньего, а Ворон – из кошачьего).

Только Варцлав оставался спокойным.

Прошел еще год. Под козырьком, нахохлившись, сидел птенец Ворона, а рядом с ним, прижавшись к другу, – черный Котенок.

Глава 41

Во что на досуге играют жильцы Дома

Жильцы Дома без номера любят играть. В шахматы или карты, домино или «Монополию» – неважно.

Как-то в их Доме пару месяцев жил Мудрец. Уезжая, он на прощание сказал, что жизнь – это просто игра.

Само собой, ему никто не поверил.

Она любила Его так сильно и так безнадежно! И всегда-всегда старалась сделать шаг первой. Это было очень нелегко, но получалось же…

Скоро все уже привыкли к тому, что во время Большой Игры Пегги делает первый ход.

Именно это и приводило ее к быстрой смерти. Другие участники Игры шушукались у нее за спиной: мол, Пегги не любит играть, поэтому всегда шагает первой и чаще всего первой же выбывает из Игры. А ей стало уже всё равно, лишь бы Он заметил ее! Выделил из толпы близнецов, братьев и сестер, и не глядел так строго, а тоже сделал шаг. Всего один шаг – к ней!

Пегги знала, что ее судьба – стоять на этом месте и оставаться безликой. Таких, как она, в Игре много, и все они слишком похожи друг на друга.

Но как-то раз, когда Пегги в очередной раз убили и она сидела на краю земли, к ней подошла Его Сестра – гордая красавица. Призраки всех Королев помогали ей держать голову и осанку и смело, с черной яростью, бросаться в бой, расчищая дорогу своему Брату, чтобы тот нанес последний удар. Удар, завершающий Игру, которая для них была жизнью.

– Пегги! – позвала Сестра.

Та вздрогнула и пригнулась. Как Она может знать ее имя, да еще и отличать ее от других?

– Малышка Пегги… Ты всегда идешь первой, храбрая девочка, да? – спросила Сестра, гладя ее по голове. – Но почему ты так быстро сдаешься и умираешь? Тебе действительно больше нравится быть убитой, чем жить сражением и волей к победе?

Она в ответ виновато пискнула и хотела что-то сказать, но тут Большая Игра закончилась и Его Сестра ушла.

Пегги вздохнула. Вдруг она услышала Его. Он что-то говорил кому-то из слуг, и ее сердце запело. Ах, если бы она могла слушать этот голос вечно! Она почувствовала на себе чей-то взгляд, но отмахнулась от него, как от назойливой мухи. Разве будет Он смотреть на нее?.. Что же ей делать?

И она решилась.

В этот раз она снова пошла первой, но не сдалась сразу. Пегги уклонялась, отступала, смело рвалась в бой. Решив наплевать на всё, она старалась не отводить от Него взгляда. Легкая улыбка, надменный профиль и черные глаза сводили ее с ума. Он медленно повернул голову и посмотрел Пегги в лицо. И ободряюще кивнул.

Ее снова убили.

Это повторилось еще сотню раз, но Пегги не отчаивалась. Остальные удивлялись переменам, произошедшим с малышкой, но ей вдруг стало на них наплевать. Он заметил ее! Он смотрел на нее во время Большой Игры! Его взгляд и едва заметная ободряющая улыбка, адресованная только ей, оказались лучшим стимулом для борьбы.

И Пегги не сдавалась.

Но снова и снова ее, растрепанную, злую и рычащую, царапающуюся и плачущую от обиды, убивали.

Пегги почти потеряла надежду.

Но вот началась очередная Большая Игра. Все собрались на поле боя. Он снова смотрел на нее. Сердце забилось; вдруг стало неважно, каков будет исход битвы и как быстро ее убьют на этот раз. Пегги будет видеть Его, а остальное не имеет значения. Всё равно другого пути для нее нет.

Она снова сделала первый шаг. И вдруг… Вдруг Он сам пошел навстречу!

Остальные игроки с изумлением наблюдали, как Черный Король шагнул сквозь ряды своего войска, снял корону и положил ее к ногам Белой Пешки…

Друзья сделали небольшой перерыв и потянулись к столу, где их ждали два чайника с имбирным чаем и кофейник.

Сегодня играли: тетушка Софа – после Мексики она решила начать курить трубку и теперь с удовольствием попыхивала вишневым табаком, и Мими, которая, как всегда, была без тапочек.

Мишка успел сбегать к ней в квартиру и принести ей несколько пар, но ни одну Мими не одобрила. Конечно, иногда и тапочки у ног могут стать той самой короной, но у Мими уже есть свой король, свой полководец – бравый вояка Генрих.

Глава 42

Все мы очень зависим от доброты незнакомцев

Бывает у меня такое. Нечасто, но бывает.

Когда меня никто не видит, я забираюсь на крышу и начинаю спорить сам с собой. Одна моя часть говорит, что жильцов Дома надо оставить в покое. Что я слишком заигрался в демиурга и что один раз такое уже было. А другая моя половина возражает, что люди не всегда могут справиться сами. И я вовсе ими не управляю, просто слегка подталкиваю в нужном направлении.

Я умею учиться на своих ошибках. Во всяком случае, я так думаю. И Дом вроде не возражает. И вообще…

Но в этот раз всласть поругаться самому с собой мне не дали. Я прислушался: тихо и отчаянно звучала песнь чьей-то души.

– Спасибо вам… Я всегда так завишу от доброты незнакомцев!

Она сидела на скамейке и корчилась от страха. Герда привыкла к боли, и к странным голосам, звучащим в голове, и к вечному холоду, уже давно поселившемуся у нее внутри.

Страшно и холодно!

Ей никто не верил. Сегодня она чувствовала себя такой счастливой, что не выдержала и поделилась радостью с продавщицей мороженого на улице: он наконец-то написал ей! Написал, что скоро приедет и заберет ее к себе. У него прекрасный дом. Огромный великолепный дом около моря. Он так написал в письме, и это было такое письмо! Такое нежное, такое красивое, такое милое, она столько раз его перечитывала! Хотите, она покажет его? Только вот… она потеряла его где-то… Но это неважно! Он за ней приедет и увезет ее.

Вот только глупая продавщица всё испортила своими вопросами.

А у Герды в голове снова заиграла страшная музыка; и этот старик с тележкой снова таскается за ней… Ах, зачем, зачем она вчера рассказала продавщице, что выходит замуж за прекрасного незнакомца, с которым встретилась на улице? Но ведь он, и правда, остановил машину, упал к ее ногам, прямо в грязь, и умолял стать его женой. Ведь это же было, Герда помнит! Герда всё помнит – они все были, и будут любить ее сильно-сильно…

Просто Герда немножко запуталась, и ей нужно с кем-то поделиться этим. А еще ей надо идти на работу, а там тоже все не верят, не верят!

Герда думала, что кричит, но на самом деле ни одного звука не вырывалось из ее горла. Внезапно наступившая тишина оглушила, и в этой ватной, осязаемой тишине она услышала звук шагов и скрип тележки страшного старика – того самого, что преследовал Герду с тех пор, как утонул ее муж.

Она точно помнила, что он утонул. Но, кажется, перед этим он все-таки застрелился? Точно! Он выстрелил себе в грудь и утонул. Ах, зачем, зачем Кай так поступил с ней? Бедный Кай, он так любил ее!

Герда улыбнулась сквозь слезы.

Кай… Кай так любил Герду! Он любил ее с детства, и они всегда были вместе. Он клялся, что вечно будет с ней, но пришла эта… Даже имя ее отравлено и заставляет рот Герды наполняться горечью. Она пришла и увела Кая. И бедный, бедный Кай застрелился, когда понял, что не может жить с Гердой после всей боли, что причинил ей…

Герда погрузилась в воспоминания, не замечая, что сидит на коленях на холодной зимней земле, зажав руками уши, и тихо поет, раскачиваясь из стороны в сторону. Кай пел ей этот вальс: «Моя звездочка, ты звездочка в моем сердце». Сколько же лет прошло?

Герда посмотрела на свои руки с грязными обломанными ногтями. Ох, нет! Это не ее руки, у нее не может быть таких рук! Что с ними случилось? Ах…

Измученное воображение Герды тут же подсунуло ей картинку – это цветы! Точно! Герда пересаживала цветы на балконе: она всегда пересаживает фиалки весной, чтобы они тоже порадовались теплому весеннему солнышку. Она стояла на балконе, и там было так красиво, так светло… А почему кругом снег и елки? Рождество! Точно – она пересаживала не фиалки, а… пуансетию, к Рождеству. Как это мило!

Герда улыбнулась и замурлыкала рождественскую песенку. Она так любит Рождество!

Герда пела и улыбалась. Нет никаких проблем. Будет рождественский ужин в их большом доме, и она обязательно наденет прекрасное голубое платье со снежинками по подолу и станет кружиться, кружиться со своим женихом… Да-да, тем самым, с которым недавно познакомилась в ресторанчике, куда забежала выпить вина. Ах, это земляничное вино, оно так искрилось солнцем и счастьем! И он сказал, что любит ее уже много дней, с той самой минуты, как увидел в ресторане, и что они обязательно поженятся.

Герда счастливо засмеялась. Счастье распирало ее, и надо было срочно поделиться с кем-нибудь. Вот ее любимая подруга, продавщица мороженого, Герда обязательно ей всё расскажет! И этот ужасный старик наконец пропал. Он всё время ходит за ней и скрипит, скрипит этой ужасной тележкой…

– Простите, я могу вам помочь? – какой-то человек с улыбкой смотрел на нее странными глазами густого стального цвета.

Герда прислушалась. Это он так кликает и клакает?

– Я спешила к своему жениху, а за мной шел этот ужасный старик… Спасибо вам, что прогнали его! – Герда горячо благодарила доброго господина.

Клик-Клак посмотрел в горящие, безумные глаза Герды. Варцлав, сидевший у него за пазухой, высунулся и, совсем как собака, обнюхал руку женщины, когда та со звонким смешком потянулась погладить его по рыжей голове.

– Какой милый кот!

– Да. Вы голодны?

– Ой… Очень-очень!

Клик-Клак протянул ей локоть и улыбнулся:

– Пойдемте, леди, нас уже давно ждут! Что мы им скажем, а? Давайте скажем, что стояли в пробке, и они не будут на нас сердиться, а просто подогреют обед.

– Я так завишу от доброты незнакомцев… – Герда взяла Клик-Клака под руку и пошла с ним по улице.

Вечером в Доме без номера собралась вся компания. Прядильщица, она же Вязальщица и Вышивальщица, помогла Герде принять душ (у той болели суставы). Мими притащила несколько платьев и перчатки и причесала гостью. Когда Герда вышла из ванной, ее было не узнать: светлые волосы уложены крупными локонами, длинное фиолетовое платье подчеркнуло стройную фигуру, а перчатки скрыли неухоженные руки.

– О, Герда, дорогая! Вы так прекрасны! – Джеффери и Генрих усадили ее за стол.

Герда действительно оказалась красивой, будто сошла с киноэкрана, выпорхнула из черно-белых фильмов двадцатых-тридцатых годов. Она смотрела с беспомощностью Одри Хепберн, двигалась с грацией Мерилин Монро, в ее голосе звучала хрипотца Марлен Дитрих, высокие скулы и сияющие глаза напоминали о Грете Гарбо, а из уголков губ дерзко улыбалась Вивьен Ли.

Герда так тянулась к людям, пригласившим ее в Дом! Они слушали ее и радовались, и Герда пела. Она спела все песни, которые знала, и, устав, свернулась калачиком на диване.

Даже Белая Дама и Черный Господин спустились и теперь смотрели на спящую.

– И что нам с ней делать?

Все задумались, и тут Мишка подпрыгнул: новые идеи – они, как внутренние пружинки, не дают усидеть на месте.

– Я знаю, знаю, что делать! Рядом с Дядюшкой Солнцем живет Алиса. Давайте поселим Герду к ней!

– Кто-то звал меня? О! Какая вы красивая! – Герда открыла глаза и улыбнулась Белой Даме.

Та улыбнулась в ответ и, протянув обе руки, погладила Герду по голове.

Джеффери подался вперед и под ободряющим взглядом Хлои сел на пол рядом с диваном.

– Герда, у нас есть соседка, Алиса. Они пожилая женщина, и временами… Вы не могли бы… Мне неловко просить, но… – он притворно замялся, но Герда уже всё поняла и продолжила сама:

– Вы хотите, чтобы я помогала ей?

– Да. Понимаете, она живет одна в огромной мансарде. Если б вы согласились пожить с ней, то и Алиса, и все мы…

– О! Я с удовольствием!

Вот так Алиса обрела верную подругу. А Герда… Герда была счастлива! Она рассказывала Алисе обо всех своих женихах, а по вечерам они играли в покер у камина. И люди на улицах больше не обижали Герду, и старик, этот жуткий старик с тележкой, не мог пробраться в Дом.

Мими сказала, что Герде можно вообще не выходить из Дома, если ей страшно.

Глава 43

Ведьма Алиса

Да, вот и еще один человек нашел свой дом! Это я про Герду.

А Алиса нашла то, что так долго искала, но всё время не там. Она просто шла не той дорогой. Правда, в конечном итоге она получила от находки гораздо больше удовольствия, чем могла бы, если б обрела ее в начале. Звучит запутанно? А у настоящих Ведьм всегда так!

Гм… Может, и я ищу напрасно? Может, Дому не так уж и нужен Привратник: он вполне может справляться сам? И жильцы – тоже? Ведь я не всесилен.

А что если новый Привратник уже есть, только я его еще не опознал?

Может, мне просто стоит поменьше внимания уделять этим людям и существам и подумать наконец о своей жизни? И всё решится само собой? Ведь они уже столько раз удивляли меня!

Может, не может… Наверное, мне лучше не задавать столько вопросов, а просто внимательно осмотреться. И подождать, что же будет дальше.

До появления Герды Алиса собиралась написать мемуары. Она готовилась к этому долго и всерьез, даже купила красивую бумагу и разноцветную тушь, чтобы украшать историю своей жизни правильными картинками.

Но потом появилась Герда с рассказами о своих женихах, и Алиса подумала, что ее-то обычная жизнь мало кому интересна. Поэтому она наскоро записала парочку историй на простых листках из блокнота – например, о том, как она стала ведьмой, – и дала Герде.

Герда взялась за дело обстоятельно. Она сварила кофе, достала маленькие пирожные, села в кресло, положила ноги на пуфик и погрузилась в чтение. Пока она внимательно вглядывалась в каракули Алисы, та, понятное дело, невероятно волновалась.

* * *

Она считала себя настоящей Ведьмой. Ну, или хотя бы волшебницей. На самый крайний случай, она бы согласилась называться и феей, но какая может быть фея с такими длинными, выкрашенными черным лаком ногтями? С низким хрипловатым голосом и потусторонней усмешкой? Эту усмешку, кстати, Алиса репетировала четыре часа дома у зеркала. И с тех пор, если вдруг чувствовала, что задумалась или расслабилась, – бегом к зеркалу снова прилеплять ее на лицо. Без потусторонней усмешки никак – Ведьма все-таки, не абы кто.

В последнее время на черную одежду спрос повысился и купить черный балахон или платье в стиле миссис Адамс стало очень и очень трудно. Но с остальным у Алисы был полный порядок: черные волосы, бледная кожа. Правда, фигура немного подкачала. В школе девочке все предлагали заниматься баскетболом из-за высокого роста и дразнили великаншей. И комплекция у нее – на зависть любой валькирии: щит в руку, меч на пояс, кольчугу – и вперед, на стены города, защищать слабых, сирых и убогих. Это – одна из причин, по которой Алиса хотела быть Ведьмой. Комплексы есть у каждого, да-да!

Зато имя самое то – Алисия. И глаза – темные, почти черные. Правда, с подводкой тоже обнаружились проблемы: в огромном мегаполисе полно магазинов, но на некачественную косметику у Алисы была аллергия, а качественную разбирали мгновенно. Подводка только-только начала входить в моду. Одновременно в моду стали входить дамы, увлекающиеся декадансом. В нынешние времена их бы звали готами.

Но ведь Алиса – не гот, Алиса – Ведьма! Слышите вы? Настоящая Ведьма!

Она ставила будильник на двадцать минут раньше, чтобы утром успеть напустить на себя величественный вид. Потом завтракала, чистила зубы и добавляла к величественному виду потустороннюю усмешку, пару килограммов устрашающего макияжа, корсет, платье, ботинки с пряжками. Всё, можно идти.

Идет она по улице, и все видят – Ведьма.

Еще Алиса пила каркадэ и ройбуш, потому что в прозрачной чашке они напоминали подогретую кровь.

Вот только с координацией движений у нее тоже не ладилось, и, разбив восьмой хрустальный шар, Алиса всерьез задумалась об оптовых заказах.

Клиентов у нее было хоть отбавляй, но все какие-то… несерьезные. Одна дамочка всё время просила сделать то отворот, то приворот, то снова отворот – не семейная жизнь, а сплошная карусель. У Алисы дама ассоциировалась с детской игрушкой – деревянной лошадкой-качалкой. Поэтому и приворотов серьезных наша Ведьма для нее не делала – так, чтобы на пару дней хватило. А то ведь замучает мужа до смерти, мегера.

Еще Алиса делала талисманы на удачу. Помогали, наверное: за вторым обычно никто не приходил.

Ну, и гадала понемножку. Правда, карты у нее тоже как-то несерьезно себя вели. Дамы бегали к валетам, тщательно избегая королей, а те смотрели на Алису грустно и осуждающе, как будто в прогулках «налево» королевских дам винили именно ее.

Но ведь она же Ведьма! А Ведьмы не сдаются.

Когда Алиса хотела немного подучиться – книжки почитать или, там, альбомы колдовские полистать, – оказывалось, что и тут всё непросто. В магазинах ей говорили, что все колдовские книги скупили псевдоготы. Они по ним писали тексты для своих песен, надеясь быть похожими на кумиров. Кумиры пожимали плечами и качали головами, но молчали. Им обожание фанатов дороже.

«Если бы у нас существовал какой-нибудь ковен или совет Ведьм!» – мечтала иногда Алиса, представляя себе древние ритуалы Силы, темные подземелья, где можно проводить обряды. Но увы! Судя по тому, что с ней до сих пор никто не связался даже на предмет профсоюзных взносов, никакого ковена поблизости не имелось.

Когда, зацепившись за гвоздь, Алиса порвала последнее черное платье и, обегав все магазины, поняла, что такое больше нигде не купить, то опять вспомнила, что она Ведьма, и решила сшить себе платье сама. И что же? Черную ткань она нашла только одного вида – обивку для дивана! Алиса представила себя в платье из такой ткани, вздрогнула и пошла домой.

На следующее утро она спала на полчаса больше. Потом отстригла длинные ногти (сказать по правде, они ей невероятно мешали), собрала волосы в хвост, надела любимый свитер и джинсы и пошла на работу.

Вместо хрустального шара Алиса положила на стол любимые книги и газеты и села читать новости, сварив себе кофе вместо травяного чая, а то от одного запаха каркадэ и ройбуша у нее уже начиналась чесотка. И чувствовала она себя при этом превосходно!

Первой посетительнице вместо зелья красоты она предложила попробовать крем от угревой сыпи собственного приготовления.

Мегеру с однодневными отворотами и приворотами Алиса решила не отваживать. Мало ли – попрется, дурында, к другой Ведьме, и та, не разобравшись, угробит ее мужа.

А робкой девушке, заглянувшей за «каким-нибудь порошком, чтобы сегодняшний мужчина остался насовсем», Алиса написала несколько хороших рецептов приготовления мяса и даже отсыпала карри и шафрана из личных запасов. Просто так. Пусть хоть у кого-то сложится личная жизнь!

Когда в очередной раз звякнул дверной колокольчик, то… там никого не оказалось. Только на пороге лежал букет полыни с приложенной запиской:

«Вот теперь ты настоящая Ведьма. Поздравляем!

Приглашаем на еженедельное чаепитие в ближайший четверг.

Выпечка собственного приготовления приветствуется.

Целуем.

Искренне твой, ковен Ведьм».

* * *

Герда закончила чтение и тихо рассмеялась.

– Опять что-то не так, да? – смутилась Алиса.

– Это прекрасная история! – улыбнулась Герда.

Глава 44

Просить надо осторожнее!

Пока я решал наши с Домом внутренние проблемы, Бендер, оказывается, пытался разобраться со своей любовью. Той, прежней, еще до встречи с Карлой. Слишком сильное чувство не исчезло даже после его смерти. Может, еще и поэтому призрак столь агрессивен?

Хотя и при жизни характер у него был, как выяснилось, далеко не сахар. Только присутствие возлюбленной смягчало нрав Бендера.

Когда он покинул Карлу, ему показалось, что вот теперь всё можно начать сначала – насколько это слово вообще применимо к его призрачной жизни. Но не получилось. Призрака преследовали призраки прошлого!

А может, надо просто еще раз пережить свою любовь и отпустить ее – как если бы он был живым? И вернуться туда, где его так ждут? Пора бы уже.

Странное это ощущение! Вот так живешь, живешь – и вдруг обнаруживаешь, что совершенно не помнишь три месяца своего прошлого. Потом узнаешь, что ровно столько рядом с тобой находился человек, которого ты очень любила. И он тебя.

А потом всё это почему-то кончилось и ушло из твоей жизни и памяти. Совсем.

– Но ты же должна хоть что-то чувствовать! Три месяца жизни испарились! Ты не лежала в коме, не болела, не попадала в аварию.

– Надин, я помню… Я помню, как ездила в этот город, помню, что делала и с кем общалась. Но я совсем не помню Бендера. Ты говоришь мне о нем, рассказываешь, как мы любили друг друга, но я даже лица его не могу представить!

– А ощущения? Он же прикасался к тебе. И не раз. Это ты должна помнить! А его голос? Запах?

– Нет. Не помню…

Я передернула плечами и пошла на кухню. Очень хотелось затянуться ароматной сигаретой – вот что осталось от тех воспоминаний. Друзья говорят, что когда я вернулась из отпуска, то бросила курить. Как отрезало.

Закрыв глаза, я в который раз восстановила свое пребывание в том городе по дням. Это несложно – вы как будто отматываете события назад по ключевым точкам. Мы так в детстве играли с мамой. В каждом дне надо ставить как можно больше ключевых точек – мгновений, которые хочется запомнить. Например, вы с подругой входите с холодной улицы в теплое кафе, и вас сшибает с ног запах кофе и выпечки. Даже если вы бываете в этом кафе постоянно, аромат всегда разный.

Или вы идете на работу – и вдруг под песню, играющую в голове, вам становится легко и приятно. На работе – дела, коллеги, друзья, а вы стоите на перекрестке, ждете зеленого сигнала светофора, и вам хорошо.

Или вы спешите домой к любимому фильму. Он еще не начался, но предвкушение счастья – оно важнее.

Слышите – словно щелчки фотоаппарата? Это ключевые точки.

Детская привычка осталась со мной. Итак, я закрыла глаза…

Вот я приехала. Одорка – счастливая, сияющая, как только что начищенная лампа Аладдина, – встречает меня в аэропорту. Вот мы уже сидим у нее дома…

Дом. Город. Люди. Каждый день. Нет там никакого Бендера! Нет!

– Слушай, Надин, а ведь я всё записывала в дневник! Где он?

– Ты не вела его в отпуске. Я звонила Одоре, спрашивала.

– Печально.

Как можно забыть человека, когда все вокруг утверждают, что мы надышаться друг на друга не могли? Как?!

Мысленно я пыталась его представить, зацепиться хоть за что-то – за какой-то образ, ощущение, прикосновение… Нет даже чувства пустоты. Ведь если я любила кого-то, эта любовь наполняла меня! И потом, когда всё ушло, внутри должно было стать пусто. А там вроде всё в порядке.

Я даже приложила руку к груди и прислушалась. Всё действительно в порядке. Видимо, я и в самом деле такая – бесчувственная и холодная.

– Надин, а фотографии, где мы с ним вместе, остались?

– Нет.

– Как в кино про шпионов, честное слово! А фото Бендера отдельно есть?

– Есть. Но попытайся пока вспомнить его сама.

Я снова закрыла глаза. Кто же ты, Бендер? Как ты выглядел? Как говорил? Почему ни одного воспоминания не… Хотя… Стоп!

Глаза сами собой широко распахнулись.

Когда я вернулась после отпуска, мне стал сниться один и тот же сон. Начинался он всегда одинаково – я от кого-то убегала. Разгонялась и неслась с невероятной скоростью, а ты всегда меня ловил. Я не помню лица (во сне лиц часто и не видишь), но помню это чувство: как же приятно знать, что – прыгай, беги, лети – ты никогда не упадешь. Тебя кто-то обязательно поймает. Помню, как утыкалась носом в плечо, а ты мне говорил… Вот это пусть останется между нами. Если ты, конечно, существуешь. Интересно, а во сне можно ощутить запах кожи? Я чувствовала его.

Я решила больше не спорить с собой и окружающими и позвонила Одоре.

– О, привет, дорогая! Что, Надин тебя уже озадачила?

– Да еще как! Слушай, если этот Бендер был, почему ты мне ничего не сказала?

Я бы возмутилась громче и сильнее, но надо знать Одору. Если не сказала – значит, так надо.

– Да вы вроде как расстались. И расстались не очень хорошо. Я не поняла, в чем суть, но первые два дня ты ходила совершенно невменяемая.

– Расстроена?

– Держи карман шире – расстроена! Ха! Зла, как сто тысяч чертей, у которых отключили отопление! Ты так буйствовала, что я попрятала все острые предметы.

– А потом?

– А потом – всё. Как выключили. Ты пошла гулять, а когда вернулась, то улыбалась, и смотрела, и говорила, словно никогда ничего и не происходило. Знаешь…

– Что?

– Ты влюбленная и ты в своем обычном состоянии – два разных человека. С Бендером ты была такая… трепетная, нерешительная. Постоянно думала, понравишься ли ты ему. И, по-моему, на «тебя обычную», которую «ты влюбленная» спрятала, всё это действовало угнетающе.

– Какой-то психологический триллер получается! И что мне теперь делать?

Я задумчиво расхаживала по комнате с телефонной трубкой. Дурацкая привычка, знаю, но ничего не могу с этим поделать. Когда меня переполняют эмоции, я начинаю ходить кругами, зигзагами – неважно как, лишь бы не загнуться от передозировки энергии.

Одора на том конце тоже задумалась.

– Слушай, а тебя это вообще расстраивает?

– Честно? Нет. Просто мне безумно интересно посмотреть на человека, которого, по словам Надин, я так любила. И куда теперь делась эта любовь? Я что – ее на булочку и кофе обменяла?

Одора засмеялась.

– О да! Вместе со своей совестью. Хотя надо было брать деньгами. А ты приезжай и посмотри на него. Вживую, без фотографий, – так будет гораздо интереснее!

Ну что сказать? Я поехала.

Всю дорогу, в самолете, я пыталась не думать об этом. Это оказалось непросто. Потом Одорка отвезла меня к себе домой, подождала, пока я переоденусь, и куда-то потащила.

– Куда мы идем?

– На выставку Пикассо. Если там будет твой Бендер, ты посмотришь на него издалека и всё решишь. Вдруг ты его увидишь и – бабах! – сразу всё вспомнишь?

При входе в музей, где проходила выставка, у меня вспотели ладони и задрожали ноги. Я внезапно очень хорошо представила ситуацию с точки зрения этого Бендера. А если он меня до сих пор любит? Причем любит именно так, как описывала Надин? Каково это? Вдруг мы с ним столкнемся, и… Что он будет чувствовать, глядя на любимую женщину, которая даже не помнит его лица? Помнит его друзей, город и каждый день, проведенный здесь. Всё, кроме него!

И я буду смотреть на него и вежливо улыбаться (а это я умею так хорошо, словно у меня черный пояс по таким вот гаденьким вежливым улыбочкам), а он пусть стоит как дурак…

Я прислонилась к колонне. Внутри стало холодно.

Как же тебе будет тяжело! Как ты вообще смог полюбить меня? И почему мы расстались?

Одора, как всегда, всё решила по-своему. Вместо того чтобы просто показать мне Бендера, она приволокла его сюда, совершенно не подумав о его собственных чувствах и желаниях. Вдруг он не хотел меня видеть? Вдруг я его чем-то обидела?

Меня похлопали по плечу, я обернулась… и вот уже стою напротив него. Мир разбился вдребезги, и я всё вспомнила? Меня накрыло волной эмоций?

Нет. Ничего подобного.

Первая мысль – он совершенно не в моем вкусе: высокий черноволосый мужчина чуть старше меня. Что-то смутно знакомое мелькало в насмешливых серых глазах.

Насмешливых? Сейчас-то он смотрел на меня совсем не насмешливо. Значит, когда-то было иначе. Я вспоминаю?

Пауза неприлично затянулась.

Бендер улыбнулся и осторожно взял мою руку в свои ладони.

– Привет, Офелия!

Офелия? Ну и ну! Так меня называют только очень близкие друзья. Когда я была маленькая, то, первый раз посмотрев «Гамлета» (недетскую, в общем-то, постановку), кричала до хрипоты, что Офелия не могла умереть. Просто не могла, и всё: ведь умирать просто так – это глупо! С тех пор меня в шутку зовут Офелией.

– Привет, – промямлила я, судорожно пытаясь понять, знает ли он, что я ничего не помню. Помнит ли сам? И вообще, что делать-то?

Бендер поцеловал мою руку и, не отпуская ее, что-то сказал Одорке. За звоном в ушах я уже ничего не слышала. Мое сознание решило сделать мне подарок и отключилось. Я успела только сказать:

– Я вас на минутку покину… – и упала в обморок. Как оказалось, на три часа.

Я открыла глаза в какой-то странной комнате. Везде, где только можно, лежали книги. Листы бумаги и гравюры висели на стене в полном беспорядке. Ничего знакомого. Логично предположить, что я у Бендера дома. Меня очень сильно знобило, и я завернулась в плед.

Сначала надо найти хозяина, потом попросить у него кофе, а потом посмотрим. Иногда, когда мир переворачивается с ног на голову, опорой могут стать простая чашка кофе и чья-то рука. И никакого рычага не нужно, честное слово.

Страшно-то как, господи! Почему тяжелее всего разбираться в человеческих отношениях? Страшно услышать, увидеть, понять что-то, связанное с другим человеком и тобой. Легче ночью пойти на кладбище, полное монстров, чем сейчас выйти из комнаты и столкнуться с Бендером. Монстров хотя бы можно убивать. А что делать с этим мужчиной, я понятия не имела. Вообще.

Поэтому я открыла дверь и вышла. Мне вообще свойственно как можно быстрее делать то, чего я больше всего боюсь, – чтобы это быстрее прекратилось.

– Бендер?

Он вышел из кухни и приветливо, немного робко мне улыбнулся.

– Ты, наверное, хочешь кофе?

– Да.

Он подал мне чашку с капучино, сваренным в кофейной машине.

Прошел год с тех пор, как мы встречались в последний раз. Откуда ему знать, что я уже давно не пью капучино, только латте?

– Спасибо. Бендер?

– Да, милая?

Он сел напротив меня и терпеливо вздохнул.

– Как бы тебе это помягче сказать…

Бендер поправил на мне плед и усмехнулся, грустно так. Усмешка была адресована, скорее всего, не мне, а ему самому.

– Ты меня не помнишь. Я знаю.

– Откуда?

– Одора рассказала.

Одора? Рассказала? Да не смешите меня! Она кремень. Скорее, Надин разболтала. Все-таки это она нас познакомила.

Я снова внимательно на него посмотрела. Как же мне всё вспомнить? Вот сидит напротив меня мужчина, смотрит с любовью, знает, какой кофе я тогда любила. У него даже моя фотография на столе стоит. А мне только как-то странно внутри: и смешно, и пусто, и очень больно, и еще заплакать почему-то хочется.

Плачу я очень и очень редко. Крайне редко. А тут – просто сил нет терпеть.

Я решительно отставила кофе.

– Бендер, можно я кое-что сделаю?

– Да.

Я сбросила плед, подошла близко-близко, вдохнула воздух и решительно обняла незнакомого мне мужчину. Он не задумываясь обнял меня. Именно так, как делал это во сне – так тепло, и надежно, и ласково одновременно. И как бы я ни дышала до этого – тяжело, запыхавшись или сонно, – у нас становится одно дыхание на двоих.

Значит, это все-таки ты пытался пробиться ко мне, хотя бы во сне.

– Вот так бы и стояла…

– Да, – дыхание Бендера обожгло мне ухо.

Он коснулся своим виском моего и как будто хотел поцеловать, но передумал в последний момент.

Я отстранилась первая. Закуталась в плед и села диван, как сидела раньше. Даже вспомнила, как дышать самостоятельно, и отхлебнула кофе. Потом подняла глаза и выдержала долгий, тяжелый взгляд.

Видишь, какая я умница.

– Скажи… А у тебя есть кто-нибудь? Может… я тебе мешаю?

Бендер засмеялся, только как-то слишком уж горько.

– Нет.

– Прости. Я ничего о нас не помню и, кажется, немножко схожу с ума. Хотя те, кто меня знает, говорят, что это нормально. Но… Я ведь любила тебя? Значит, могу заново полюбить.

– А ты хотела бы?

– Что?

– Хотела бы заново меня полюбить?

– Ты мне только расскажи всё, хорошо? Или, наоборот, лучше не рассказывать? Попробовать по-новому? Нет. Расскажи мне. Как мы познакомились, и как всё это было, ладно? Только рассказывай в деталях – запахи, цвета, вкус…

– Хорошо. Начнем сейчас или сначала поужинаем?

– Погоди! У меня есть еще одно очень важное дело.

Я завернулась поплотнее в плед и все-таки заплакала. Выплакала свою несостоявшуюся любовь. Внутри как-то уж слишком сильно заворочалось, пытаясь обжиться, счастье. И его излишки – те, что в меня не помещались, – выходили слезами.

* * *

Уже утром, когда любимая все-таки уснула, свернувшись калачиком на диване и так и не сняв платье, Бендер укрыл ее пледом, осторожно поцеловал в висок, в плечо, а потом осторожно ушел на кухню.

Там он плотно прикрыл за собой дверь и прислонился лбом к стене. Потом сел, поджав под себя ноги, и сдавил ладонями виски. Зачем он это сделал? Зачем?

Не только сейчас – зачем-то разворошил прошлое, но и тогда…

А ведь поначалу идея казалось прекрасной: не можешь быть с девушкой, которая, по-твоему, слишком сильно тебя любит, – попроси о том, чтобы она тебя забыла!

Видимо, он просил слишком сильно, и это случилось.

Бендер с упреком посмотрел вверх. Ведь могли бы, могли бы и не послушать, а? Что им стоило?

Ему все тогда говорили, что, влюбившись в него, Офелия невозможно изменилась. Невозможно… А кто захочет быть для любимой злом? Вспомнил, как сидел на этом же месте и уже знал, что они должны расстаться – чем скорее, тем лучше.

– Ты запаниковал, старик, – признался он себе.

И что теперь делать? Офелия его вспомнила или думает, что вспомнила, и собирается полюбить снова. Кого – призрака? Который волею судеб и страстным желанием временно обрел телесную оболочку – надолго ли?

Нет, надо закругляться, пока не стало слишком поздно. Им было неплохо друг с другом, и хватит с него и с нее этих воспоминаний. Девушка справится – она живая, ей проще. А вот он – что получил от встречи? Какого чёрта он вообще это затеял?

Бендер несколько раз стукнулся затылком о стену. Полегчало. И даже отпустило – словно в груди разжались ледяные тиски, которые вымораживали его душу с той самой последней встречи.

Призрак вошел в комнату и посмотрел на мирно спящую девушку. А любит ли он сам Офелию? Или это всего лишь фантомные боли?

Иногда надо вернуться, чтобы отпустить. Чтобы убедиться: это – не твое. Уже давно не твое, чтобы ты ни думал.

Всё, теперь и в этой истории, как и во всей его прошлой жизни, поставлена точка. Пусть дальше каждый живет сам по себе. Ему, например, пора возвращаться на свое место.

Послав Офелии воздушный поцелуй, Бендер исчез.

Рыжий кот, наблюдавший за призраком с березы за окном, от души чихнул и тоже пропал.

Глава 45

Последний герцог королевского рода

Герцог появился в Доме без номера совсем недавно и тут же включился в обсуждение загадки с таинственными письмами, которые вот уже полгода приходят в Цилин почтовый ящик.

Я же только ухмылялся в усы, чтобы никто не заметил, и молчал. Кого-кого, а одного из двух братьев, от которых приходили эти письма, я знал очень хорошо, хотя и только по рассказам Бродяги. Но последний давно собирался познакомить нас лично – уж больно здорово этот братец играет на саксофоне.

Он был последним герцогом королевского рода. Самым последним.

За окном выл ветер, уже стемнело. Не самое лучшее время для прогулки, но у Герцога имелись свои планы.

Впрочем, он не торопился. Даже, наоборот, тянул время. Сидел у остывающего камина и листал старый альбом с фотокопиями портретов его предков, сами портреты уже давно висели в музеях или частных коллекциях. Были в альбоме и настоящие фотографии членов его семьи, родителей и прародителей. Иногда, когда Герцогу требовалась поддержка родственников, он листал старые страницы и по выражениям лиц пытался угадать, правильное ли решение принял. Чаще всего ему казалось, что родственники им довольны: они смотрели с фотографий дружелюбно и благожелательно и даже как будто чуть-чуть кивали или улыбались. Но сегодня все портреты взирали на него строго. Печальные, серьезные, упрямые – так или иначе, предки не одобряли того, что он хотел сделать.

Он был последним герцогом королевского рода. Самого рода уже давно не существовало, да и королевство исчезло. Остались только предки на портретах и ненужная фамильная гордость, которая в наше время только мешала, как кость в горле.

И еще осталось имя – такой длины, что оно не помещалось на одной строке. Нет ничего хуже длинного имени обедневшего королевского рода, особенно для ребенка школьного возраста, когда дети бывают особенно жестоки.

Это всегда очень сложно – соответствовать своему имени.

Жизнь Герцога коротка по сравнению с историей семьи, но столь же богата событиями, как некогда были богаты сокровищами его предки. Так, последние десять лет он жил затворником, из последних сил писал генеалогический труд и воевал с молью, изрядно расплодившейся в шкафах и портьерах дома. Обе войны он проиграл. Моль продолжила свое победное шествие по напольным коврам, а исследование жизни предков привело к тому… К тому, что Герцог собирался сделать сейчас.

Он вздохнул. Посмотрел на камин и подышал на озябшие руки. Снова глянул на фотографии – предки по-прежнему не одобряли его намерений. Тогда последний герцог королевского рода встал, потянулся и… улыбнулся, впервые за много лет искренне и радостно.

Сегодня ему пришло письмо – ответ на запрос, сделанный им несколько недель назад. Осталось только закрыть двери дома, который он уже передал местному краеведческому музею, сесть в самолет и, прилетев в другой город, открыть другие двери. Двери новой жизни, нового Дома.

И с этого момента носить новое имя, на получение которого он и просил разрешение. Как хорошо стать просто Томом! И у него будет фамилия, в которой всего пять букв! Что может быть лучше?

Это так просто – стать прародителем нового, своего собственного рода!

Глава 46

Загадочные письма

Первой, кто встретил Герцога в Доме без номера, оказалась Циля. Правильнее сказать, она не встретила его в Доме, а сбила с ног у арки.

Как вы помните, с самого начала в почтовый ящик пани Цили приходили всякие странные письма. С теми она разобралась, но появились новые. И сейчас они стали настолько странными, что совет Дома без номера собирался по этому поводу уже несколько раз, но так ничего и не решил.

С недавних пор письма приходили от обеих сторон, как будто два неизвестных лица переписывались через Цилин ящик без всякого ее на то разрешения!

В тот день, когда в Дом прибыл Герцог, Циля как раз летела с почты домой и, как всегда, очень торопилась. В результате они столкнулись и оба оказались на земле.

– Простите, – сконфуженно пробормотала себе под нос Циля, пытаясь встать.

Герцог тоже извинился, поднялся и подал ей руку.

Тут, конечно, можно написать, что стоило ему посмотреть Циле в глаза, увидеть, как солнце тщетно пытается выбраться из ее рыжих кудряшек, услышать ее голос, как он тут же сделал свой выбор. Или что Циля проницательно разглядела фамильную тайну в серьезных серых глазах Герцога, услышала музыку в его голосе…

Конечно, можно написать и так.

Но пока Герцог просто держит Цилю за руку и не может оторвать взгляд от пальцев девушки – тонких, белых, с коротко обрезанными ногтями, таких длинных, что они могли бы принадлежать пианистке.

– Простите? – переспросил Герцог, обнаружив, что пропустил какую-то часть из монолога незнакомки.

– Я говорю, тетушка Софа с утра сказала Руфе, а та передала мне, что скоро у нас появится новый жилец. Вы заблудились? Вы музыкант? Вас проводить? – протараторила Циля обычной скороговоркой.

Скоро Герцог привыкнет к ней.

– Да, – не растерявшись, ответил сразу на все вопросы последний герцог королевского рода.

Пока Циля вела Герцога к Дому, знакомила его с Варцлавом и показывала квартиру, она успела рассказать и про письма, и про соседей. И даже не очень удивилась, заметив, что Герцог так же приветливо, как всем живым, кивнул вышедшему сквозь стену Черному Господину.

Герцог за всё время не произнес ни одного слова, кроме приветствий.

– Если хотите, можете побыть один. Устраивайтесь поудобнее, а я пока кофе сварю. Вы любите кофе? А может, вы, как Клик-Клак и Прядильщица, и кто там она еще сегодня, предпочитаете шоколад? У меня еще чай есть, его дети пьют. И, если хотите, могу найти для вас молока. Вы любите молоко?

– Мне чай. Спасибо, я… как дети.

Циля оставила Герцога ровно на одиннадцать минут.

А еще через четырнадцать минут он уже пил чай и читал те самые таинственные письма, которые так взбаламутили Дом без номера.

* * *

«Здравствуй, милый братец!

Я больше не в Париже. В этом городе слишком много романтиков: они ходят по улицам, сидят в кафе, на уличных скамейках, у фонтанов и в парках – везде, и на их лицах светится такая надежда на чудо, что я в конце концов не выдержал. Наверное, потому что больше не могу делать чудеса сам.

Поэтому я поехал в Рим. Вечный город всегда чем-то привлекал меня. Но и здесь всё оказалось слишком банально. Рим банально прекрасен. Да и зачем я тебе о нём рассказываю? Ты же сам живешь в Риме!

Ты спросишь, почему я не зашел к тебе? Признаться честно, с деньгами было не очень. Не хотелось заявляться к тебе в таком виде, ведь я же твой старший брат. Ты привык видеть меня с рюкзаком, полным сказок, огромным зонтом и карманами, набитыми звонкой монетой и конфетами. А сейчас я уже не знаю, когда последний раз чистил ботинки. Ты помнишь, раньше в начищенных носах моих штиблет отражалось звездное небо? Но, сказать по правде, кеды гораздо удобнее.

Прости, брат.

Я даже устроился работать и некоторое время бегал официантом в ресторане на какой-то «плаца». Или это уже была «стрит»? Не помню. Мне это быстро надоело.

В общем, не волнуйся за меня, братец. Я даже отсюда слышу, как ты ругаешься и бежишь к телефону. Это ты зря: мне сюда невозможно позвонить.

С деньгами у меня теперь хорошо. Золото для меня никогда не имело большого значения, ты же знаешь, – был бы кофе в чашке и конфеты в карманах. И саксофон… Брат, видел бы ты мой новый саксофон – он прекрасен! У меня нет слов ни на одном языке, чтобы описать этот инструмент. Мне его подарила одна слепая женщина в обмен на рассказы о Париже и чистку камина. Кстати, моя помощь по хозяйству понравилась ей гораздо больше сказок. Вот так вот.

Сейчас я в Таллинне, по утрам играю на саксофоне свинцово-серому небу. Здесь любят уличных музыкантов. А по вечерам брожу по городу и подслушиваю чужие сказки.

Я вернусь, брат, обязательно вернусь, как только наберу новых историй!

Ты уж прости, что я свалил на тебя свои обязанности, но кто-то же должен этим заниматься. У меня пока нет сил.

Я привезу тебе новый зонт взамен того, что когда-то позаимствовал да так и не отдал. Он гораздо лучше твоего старого – с ним бродил по Нью-Йорку сам Том Уэйтс! Он потом забыл свой зонт в одном кафе, где я его и нашел. Это роскошный, огромный черный зонтище, и тебе он обязательно понравится! Может быть, ты даже простишь мне ту дурацкую историю, когда я прихватил по ошибке твой и все стали думать, что я всегда ходил с ним.

Я скоро вернусь, брат. Береги себя и не волнуйся. Ты всегда слишком много беспокоишься».

* * *

«Здравствуй, братишка!

Спасибо за письмо, получить от тебя весточку было очень приятно.

А не зашел ты все-таки зря. Хотя не мне это решать: ты же старший брат и всегда всё лучше знаешь… Ладно-ладно, не хмурься! Можешь поворчать на меня, если тебе станет от этого легче.

Спасибо за зонт. Посылка пришла вовремя, у нас начался сезон дождей. Я говорил тебе, что переехал? Конечно же, не говорил – мы не болтали уже не одну сотню лет.

Говорят, у вас в Таллинне погода не очень. Когда надоест музицировать в пустоту, приезжай ко мне на Маури. Здесь яркое солнце, синее небо и белый песок. И вулкан поблизости! Когда становится грустно, я поднимаюсь на его вершину и, спустив ноги в кратер, смотрю на горячую лаву. Ты же знаешь, мне всегда нравился жар. А ты любишь дождь и сырость – наши тропические ливни должны прийтись тебе по вкусу.

Сколько лет прошло, как мы поменялись местами? Уже и не помню.

Знаешь, мне понравилось быть добрым! Это странное, немного щекотное чувство, как будто под кожей у меня растут перья, не причиняя боли, и всё время хочется смеяться.

Ты спрашивал, не злюсь ли я на тебя. Не злюсь. Наверное, ты правильно сделал. Твоя музыка действует на людей не хуже придуманных мною снов. И я уже не такой беспокойный, как раньше. Каждый день смотрю на море, на солнце (я единственный, кто тут смотрит на него без очков), и мне хорошо – тихо и спокойно.

Так что не торопись, братишка. Возвращайся, когда сможешь. А я буду, как последний пижон, бродить под ливнем с зонтом, с которым гулял по Нью-Йорку сам Том Уэйтс. Сказать по правде, я всегда мечтал немного побыть пижоном.

А ведь мы с тобой похожи, несмотря на разницу в пять сотен лет, правда?

Хорошей ночи, братишка! Возвращайся, когда в твоей душе наступит утро».

* * *

«Ты и есть пижон!

Рад, что ты наконец-то нашел себе местечко по душе. Иметь свой дом – это очень важно.

Ты прав, мы действительно вовремя поменялись местами. Знаешь, меня сейчас совершенно не тянет философствовать. Давай-ка я лучше расскажу тебе, где я.

Я в Питере! Удивлен? Вижу, что не очень. Сижу в пабе и смотрю на людей, которые выходят из зала после моего концерта. Это ведь так просто – отыграть концерт, стереть лицо и выйти в паб. Я закрываю глаза и настраиваюсь на души проходящих мимо. Это непередаваемое чувство. Знаешь, похоже, из меня получился хороший музыкант. Почти в каждой душе звучит фрагмент какой-нибудь из моих сегодняшних песен. И это хорошо, потому что завтра будут другие. Эти, сегодняшние, забуду даже я сам.

Вот сейчас допишу письмо и сяду сочинять новую песню. Пожалуй, она будет про яркое солнце, синее небо и уснувший вулкан, в жерле которого живет один волшебник. И пока спит вулкан, этот волшебник тоже дремлет…

Никого не напоминает?

Хорошего тебе утра, брат! Спи. Даже отсюда я смогу посторожить твой сон».

* * *

Герцог дочитал последнее письмо и задумчиво посмотрела на притихшую Цилю.

– Знаете, я думаю, что вы должны положить все эти письма обратно в ящик. Наверное, только так они и могут получать весточки друг от друга. Я не знаю, как это работает. Но, должно быть, дело в этом.

Циля подумав, кивнула. Новый жилец ей нравился всё больше и больше. Вечером, когда он, распаковав вещи, позвал ее на прогулку по городу и оказалось, что двое приезжих знают Петербург гораздо лучше его коренных жителей, она уже была готова в него влюбиться.

Но и здесь Герцог опередил ее.

Глава 47

Блюз старушки Дейзи

Вы, часом, не подумали, что один из этих братьев, музыкант, – это Билли? Конечно, нет!

Каждый музыкант чем-то похож на других, но каждый сам по себе. Если он, конечно, по-настоящему талантлив. Те из них, кто не тарабанит по клавишам и не рвет струны, а рождает музыку душой, частенько приходят в Цилино кафе, а порой и устраивают в нем концерты. Платы при этом не берут: внимание слушателей – лучшая награда. А посетители в этом кафе особые. Да вы и сами это знаете.

Каждый приходит к музыке своим путем, вот как Билли. Кому-то помогают. Иногда тебя направит на нужный путь дружеский тычок или даже хороший пинок. А иногда ты сам укажешь кому-то дорогу к настоящему мастерству.

Опять я про путь… Когда же я-то наконец смогу вырваться?! Моя флейта становится всё тяжелее, словно она уже не верит в меня.

Иногда я слышу, как вздыхает Дом. Он тоже притих и ждет чего-то. Это не похоже на привычное ожидание чуда или подарков на Новый год, если так вам будет понятнее.

Я и хотел бы уйти, но по-прежнему не могу. Прости, Коломбина! Поругай меня, может, тебе станет легче.

Ладно, хватит уже мне жаловаться. Давайте просто послушаем блюз!

Конечно, никакая она была не старушка. Но когда тебе одиннадцать, люди старше тридцати кажутся по-настоящему старыми. И ты думаешь, что уж им-то никогда не было одиннадцать лет, а если и было, то давным-давно – еще когда по земле ходили динозавры.

Дейзи было тридцать четыре. Она жила у реки, в старом доме с круглым окном. В городе этот дом пользовался дурной славой из-за своей непохожести на другие жилища. В частности, из-за огромного окна в гостиной: куда бы вы ни пошли, дом словно наблюдал за вами этим круглым глазом. А еще из-за странной таблички с надписью «Регина», прибитой над входом. И, конечно же, у него имелась башенка. Какой загадочный дом без башенки? Кривоватая, она как будто осталась от другого здания, которое раньше стояло на этом месте.

Дейзи любила шутить, что ее дом когда-то был за́мком: и башенка, и окно остались с тех времен. Она гордо звала его поместьем «Регина» и чувствовала себя совершенно счастливой.

В детстве Дейзи пострадала на пожаре, и что-то тогда случилось с ее глазами – с тех пор она не могла смотреть на яркий свет. Поэтому даже в пасмурный день ходила в стареньких темных очках, которые в обрамлении коротких и жестких рыжих волос придавали ей особый шарм. Сама Дейзи клялась, что такими волосы стали после пожара, раньше она была блондинкой цвета спелой пшеницы и меда. Кстати, именно мед и пшеницу она не ела. Зато всегда носила с собой гитару, которая висела за спиной в черном чехле, украшенном тряпичными листьями. Она говорила, что на самом деле это настоящие осенние листья, которые так любят блюз, что решили путешествовать по миру, притворившись украшениями на чехле гитары. «Они мои самые верные поклонники!» – смеялась Дейзи.

Я впервые познакомился с ней, когда по просьбе Ба бежал в магазин. Дети редко передвигаются как-то иначе, только бегом. Дейзи стояла под деревом, закрыв глаза руками, рядом лежали ее сумки (наверное, она шла из магазина), а чуть подальше, на самом солнце, валялись черные очки. Видимо, кто-то из подростков постарался. Некоторые ребята в нашем городе так развлекались – ловили того, кто слабее, и издевались над ним. В этой группе маленьких волчат верховодил пятнадцатилетний Джим. Он ненавидел буквально всех и понимал, что, пока он несовершеннолетний, ему всё сойдет с рук.

Промчаться мимо Дейзи на велосипедах и на ходу сбить с нее очки – любимое развлечение этой компании. Но та на них не злилась. Иногда она смотрела на Джима так, словно видела его будущее и что-то в этом будущем ей настолько не нравилось, что она не хотела создавать парню проблемы здесь и сейчас.

Итак, я поднял очки Дейзи, вытер их о футболку и протянул ей. Пока она пристраивала их на носу, я взял сумки. Почему-то стало стыдно и неловко.

– Давайте я провожу вас!

Дейзи поблагодарила.

Вот так, с неловкости и стыда за чужую жестокость, с благодарности и яркого солнечного дня началась наша дружба.

Мы дошли до дома с круглым окном. Дейзи напоила меня лимонадом, а потом мы сели в два старых скрипучих шезлонга, которые, как она сказала, «сбежали с пляжа в поисках свободы». Шезлонги, по ее словам, шли очень долго, поэтому краска на них облупилась. Они голосовали на дорогах, но никто не хотел останавливаться, пока Дейзи, проезжая мимо, не подобрала их. И вот теперь они живут здесь.

– Хочешь, я тебе сыграю их песню?

Я кивнул. Сказать я ничего не мог. Поверьте мне на слово: малиновый лимонад Дейзи – это самое вкусное, что я когда-либо пробовал. Невозможно говорить, пока его пьешь.

Дейзи взяла в руки гитару и сыграла для меня первый блюз, блюз двух старых шезлонгов. Она играла, а я видел, как они стояли – новенькие, покрытые белой краской – на пляже, как, решив сбежать, оказались на шоссе… Под музыку Дейзи можно поверить во всё что угодно.

Под блюз прошло лето, потом еще одно. Дом с круглым окном стал для меня родным. Я не присоединился к стае Джима и его дружков, и думаю, в основном благодаря Дейзи.

Я звал ее «старушка Дейзи», а она меня – «Странный Билли». У нас получилась своя, особая банда. Два старых шезлонга и гитара тоже были ее частью.

Дейзи любила путешествовать. Как я приезжал сюда на лето, так и она уезжала в Европу на зиму. И когда я возвращался в город, Дейзи играла мне блюзы Парижа, Кракова, Кранца и Пиллау. Она играла мне «Берлинскую ночь» и «Утро в Риме». Я видел и слышал все города, блюзы которых играла Дейзи. Больше всего мне нравилось идти рука об руку с ней босиком по нагретым солнцем плитам Монмартра.

И она по-прежнему готовила самый вкусный лимонад в мире.

– Тебе нравится этот дом, Странный Билли? – спросила меня как-то раз Дейзи.

– Да.

– Когда я уеду и забуду сюда вернуться, позаботься о нем, хорошо? И приглядывай за шезлонгами.

– А если им снова захочется путешествовать?

– Тогда смажь их машинным маслом. Они стали сильно скрипеть. Представляешь, какой шум будет стоять, когда шезлонги вновь пойдут по дороге?

Смеясь, Дейзи сыграла блюз скрипящих, крадущихся в ночи шезлонгов.

Потихоньку я научился играть блюз на второй гитаре. Дейзи звала эту гитару «Чарли» и сказала, что когда-нибудь подарит ее мне. Пока я умел играть только «Дождь в Питере» – блюз моего города.

– Это просто, Странный Билли! Закрой глаза, коснись пальцами струн, но зажми их так, чтобы они не звучали, пока ты будешь вспоминать. Потом возьми свое путешествие – один, но самый счастливый момент – и выпусти его на волю. Твои руки всё сделают сами.

Когда мне было тринадцать, я подарил Дейзи новые темные очки. Копил на них два месяца и выбрал в магазине самые лучшие.

– Ого! Ого! Это просто два «ого» по цене одного! Они слишком шикарны. Я буду носить их, когда перееду жить в Париж или в Канаду.

– Или в Китай.

– Или в Китай! Я никогда не играла Китай!

Когда мне исполнилось четырнадцать, я сам настоял, что хочу приехать к Ба и Де. И к старушке Дейзи. Я побывал в Москве на каникулах и мечтал сыграть Дейзи этот город…

Дом стоял пустой. На столике около шезлонгов лежали старые очки Дейзи. Я взял их и сунул в карман.

Под ковриком я нашел ключ от дома, в гостиной на диване лежала моя гитара. Чарли покрылся пылью, но ждал меня.

Вздохнув, я взял машинное масло, смазал суставы шезлонгов и снял выцветшие покрывала.

– Вы свободны, – сказал я и ушел в дом.

Я был уже слишком большой не только для того, чтобы верить в сказки, но и для того, чтобы отказываться от тех сказок, в которые привык верить.

Взяв гитару, я сел на ступеньках крыльца, закрыл глаза, надел старые очки Дейзи. А потом сыграл для нее самое счастливое путешествие, которое только мог себе представить. Мне показалось, что сквозь музыку залитых солнцем полей Канады, улочек Парижа и мостов Амстердама слышится тихий скрип. Но я не мог остановиться – я ведь как раз играл для Дейзи малиновый аромат и крепкий черный кофе…

Когда я открыл глаза, шезлонгов уже не было.

Глава 48

Хельга и Хольга Владимировна

Я вам рассказал про всех жильцов Дома без номера, кроме двух. Просто они самые спокойные. Хотя это не значит, что с ними не случается чудес.

Я исправляюсь. Слушайте!

Смешную девушку звали Хельга.

Хельга поселилась в угловой квартире под самой крышей. Когда-то она жила в другом доме, где жильцы почему-то не особо стремились дружить с ней. Такое бывает, знаете ли. Забавный чудак живет во дворе и, подходя к каждому, доверчиво предлагает ему свое сердце на ладошке: мол, не тушуйся, мил человек, у меня таких еще много! А люди пугаются: мало ли – прикоснешься к чужому сердцу, а вдруг потом два своих придется отдавать? У кого из нас есть лишние сердца?

Но однажды Хельга пришла в Дом без номера. Ее сразу же приняли как свою, и никого особо не интересовало, откуда взялась эта смешная девушка с круглыми глазами.

Глаза у Хельги действительно круглые, словно при рождении она сильно удивилась всему происходящему, да так удивленной и осталась. Кроме круглых глаз и доверчивой улыбки у Хельги были невероятные волосы, как будто у нее на голове выросли перья разных цветов: белые, рыжие, желтые и даже черные.

Первой, с кем Хельга подружилась, если можно так сказать, стала Черная Старуха. Они появились в Доме почти одновременно.

Странная это была дружба. Всегда в черном, ворчливая бабушка ковыляла, опираясь на палку. Ее раздражало всё: неубранный двор, весенние лужи, люди вокруг… И Хельга, конечно, тоже. Вертится всё время, не может на месте постоять!

Ворчливую даму звали Ольга, но Хельга быстро переименовала ее в Хольгу – в самом деле, не величать же ее Черной Старухой, нехорошо как-то! Хельга знала, что Хольга любит халву в шоколаде, винтажные брошки, камеи и кружевные платки. И вовсе она не злая. Злых людей не существует.

Вскоре люди начали звать их Пятнистая Хельга и Черная Хольга. Сами того не замечая, жители Дома настолько привыкли доверять девушке, что их доверие и любовь распространились и на старуху. Ее прежнее прозвище забылось, и она стала «нашей Черной Хольгой». Местной достопримечательностью.

Только сама Ольга-Хольга никак не могла с этим свыкнуться. Она и к Хельге не особо хотела привязываться, но девушка ее об этом не спрашивала. Она, как птица, сноровисто свивала гнездо в любом человеческом сердце.

В редких разговорах выяснилось, что Черная Хольга в молодости работала учителем музыки. У нее в квартире стоял настоящий рояль – не пианино, а именно рояль, – который занимал полгостиной, вальяжно раскинувшись посередине, как сытый кот.

Дети, за которыми частенько присматривала Хельга, привыкли ходить за ней шумной стайкой и всё чаще стали заглядывать к Хольге. Как-то раз та, посмотрев на эту галдящую толпу, заполнившую ее тихую квартиру, вздохнула и убрала в комод фотографию сына и внука, которые жили в далекой Австрии и не особо рвались общаться с мамой и бабушкой; потом решительным жестом открыла крышку рояля, размяла пальцы, поморщилась, потому что «рояль в квартире не звучит – ему нужно больше простора, больше воздуха», и заиграла. Ребячий гомон затих. Круглые глаза Хельги, кажется, стали еще круглее.

Черная Хольга за роялем была прекрасна! Исчезли палка, согнутая спина, ворчание, гневные взгляды – всё то, за чем, как за ширмой, пряталась настоящая Ольга. Мама-бабушка Ольга.


Дом без номера

– Да ты не Сорока! Ты – Ворон! – удивленно пробормотала себе под нос Хельга.

Это была их с детьми любимая игра: они вместе придумали, что Дом – это большой птичий двор и у каждого человека в душе живет своя птица. Сама Хельга, например, была Сойкой.

Скоро многие в доме узнали, что Черная Хольга учит детей музыке. На самом деле она не хотела никого учить. Она собиралась по-прежнему вставать рано утром, жаловаться фотографии сына на боли в руках и ногах, идти на рынок, опираясь на палку… На рынке ее уже давно все знают и можно долго и придирчиво выбирать лимоны и творог. Она собиралась по-прежнему ненавидеть весь мир за то, что никогда не держала на руках внука. А теперь ей приходится давать уроки музыки и общаться с этими шумными детьми, и они наверняка в конце концов раздолбают весь рояль, а такого инструмента уже не сыскать… К тому же она не знает, сколько брать за уроки. Поэтому пусть платят, если хотят. А если не хотят – ей всё равно. Просто она любит музыку и давно не играла.

В самом Доме без номера детей было не так много – всего три девчонки и бесцветный Ник. Но скоро стали подтягиваться ребята из соседних домов. Иногда заглядывал Стэн, в глазах которого серебряными искорками веселилась малышка Ночь, но он больше любил смотреть, а не слушать, поэтому чаще всё же приходил к Дядюшке Солнцу.

Она не собиралась отзываться на Хольгу Владимировну. И совершенно точно она не хотела доставать из шкафа старое синее платье с высоким воротником и снимать с антресолей коробку с любимым сервизом из фарфора цвета слоновой кости с золотыми рыбками. Если налить свежезаваренный чай в чашку из этого сервиза и пустить туда в свободное плаванье ломтик лимона, а потом поймать лучик солнечного света, то покажется, что золотые рыбки на пузатых боках чашки – живые, шевелят плавниками и хвостами.

– Чай будешь заваривать ты! У меня уроки. Час музыки, чай, потом следующий ученик, – сказала Хольга Владимировна вместо приветствия, открывая Хельге дверь.

Черная Старуха ушла куда-то очень далеко. Она унесла с собой утренние боли, тяжелую палку, ортопедические ботинки и ненависть к самой себе. У Хольги Владимировны на всё это просто не осталось времени.

В один прекрасный день Хельга уехала. Видимо, перелетела в другой дом-гнездо, где еще кому-то нужна была помощь веселой Сойки.

А Хольга Владимировна в тот день надела свое самое любимое платье, взяла пачку лучшего чая и постучалась в дверь к сестре, с которой не разговаривала больше двадцати лет, хотя уже давно жила в соседней квартире…

Да, Хольга – сестра тетушки Софы.

Глава 49

Влюбленный Адам

Опять, опять я ошибся! Сначала Тай, теперь – Адам. Ошибаться – это очень человеческая привычка, но, похоже, она прилипла и ко мне. В обычное время я бы отнесся к этому спокойно: с кем не бывает? В конце концов, я ведь не совсем обычный кот, как вы уже поняли.

А сейчас… Сейчас я чувствую себя, как человек, которому пора на вокзал, а он не может оторвать от пола здоровенный чемодан. Уже и таксист устал ждать, и поезд скоро тронется, а незадачливый пассажир тщетно пытается и уехать, и с драгоценным багажом не расстаться…

Я же сказал «драгоценным», Дом, так что не обижайся!

Что там с Адамом? Да, вы правильно догадались, он потерял голову. А разве бывает Привратник без головы?

И нечего хмыкать! Ты, Дом, прекрасно знаешь, что моя голова на месте, иначе меня бы здесь уже не было! На месте… в отличие от сердца…

Нет, с этими жильцами совершенно невозможно долго тосковать и предаваться грустным мыслям! Самое большее – час или два.

Советчиком в таком трудом деле, как покорение сердца возлюбленной, для Адама стал Микро.

В Доме имелся особенный балкон, даже правильнее сказать – два балкона, объединенные в одну застекленную и утепленную лоджию. Когда Микро приезжал, они с Адамом курили здесь и разговаривали обо всём, что творится вокруг. А сейчас вокруг творилась Большая Любовь Адама. Именно так – каждое слово с большой буквы.

– Знаешь, если сократить это до аббревиатуры, то как-то не очень прилично получится, – задумчиво протянул Микро, выпуская в ночное небо тонкую струйку табачного дыма.

Мария не удержалась и фыркнула, представив это сокращение:

– Да, неприлично, но с иностранным акцентом. БЛА! По-моему, звучит.

– Вам бы только издеваться! – с грустью сказал Адам.

Никогда еще он не чувствовал себя так глупо, как сейчас. Даже когда был сильно влюблен в ту девушку… Кажется, ее звали Александра.

Страсть, пылкая юношеская влюбленность. Казалось, видеть ее, слышать, поцеловать кончики пальцев – уже ни с чем не сравнимое счастье. Адам не очень хорошо помнил то время, но представлял его примерно так.

А сейчас его счастье казалось действительно огромным, особенно когда его возлюбленная почему-то ненадолго обернулась тигрицей. Потом она опомнилась и снова стала человеком, но Адам уже запомнил ее большой любопытной белой кошкой, которая первой встретила его в Доме и приняла без всяких вопросов.

Когда Тай опять стала девушкой – очаровательной, любопытной, но упрямо молчаливой, – он спросил, как же ее называть. Ведь родители-тигры в тайге не могли дать ей имя? Или дали какое-то свое, тигриное? Спросил и тут же обругал себя за далеко не лучшее начало беседы. Но Хозяйка тайги не обиделась, только посмотрела на него с любопытством.

С легкой руки Адама ее стали звать Тай, и он этим очень гордился.

Эта любовь – совсем другая. Теплая, огромная и бесконечная. Этой любви, которая сейчас разгоралась внутри, он верил: она просто была и никуда не девалась. Но как добиться взаимности, Адам не знал и чувствовал себя очень неуютно.

– Вы оба невыносимы! Я тут ломаю голову, как ей понравиться, а вы… Где советы? Где дружеское участие? – Адам попытался пробудить в друзьях сочувствие.

– Невыносимых людей не бывает. Бывают узкие двери, – заявил ему Микро и довольно улыбнулся.

– Ну, попробуй пригласить ее куда-нибудь, – неуверенно посоветовала Мария.

– А куда ты сама любишь ходить?

– Я – в зоопарк. Но туда не пускают со своими… Адам, не злись! Ну прости, пожалуйста!

Мария и Микро подтрунивали над Адамом по-дружески, поэтому он только рукой махнул и, рассмеявшись, встал. И тут же почувствовал, как вместе со смехом уходят остатки плохого настроения.

Он хотел пойти к себе, чтобы сделать чаю, но навстречу попалась Тай. Она шла на крышу с большой чашкой отвара шиповника, Адам определил напиток по запаху.

– Привет, – улыбнулся он.

Тай приветливо кивнула.

– Ты всё время пьешь травяные чаи… Любишь их?

– Не люблю черный чай и кофе, – Тай, как всегда, была немногословна. И, как всегда, прекрасна.

– Ты на балкон?

Тай кивнула, и Адаму ничего не оставалось, как пойти за ней. Вернее, не пойти, а поплестись, если уж называть вещи своими именами.

Этот Дом нравился ему всё больше, но, в отличие от остальных жильцов, которые просто принимали странности друг друга и происходящие здесь чудеса, Адам хотел во всем разобраться. Ну, если не во всем, то хотя бы понять, как их притягивает сюда и почему. И что ему делать?

Когда они вышли на лоджию, Адам немного помялся, раздумывая, куда сесть. Хотелось поближе к Тай, но для этого нужно, чтобы она первая выбрала место. А вдруг девушка решит устроиться между Микро и Марией?

Слегка рассердившись на себя за такую нерешительность, он плюхнулся на пол – напротив друзей. Ничего, не последний вечер на балконе! В следующий раз он обязательно что-нибудь придумает, чтобы…

Тай села рядом с Адамом и уютно прильнула к нему.

«Просто ей так теплее, не обольщайся!» – осадил он себя, осторожно приобнимая девушку.

А она, посмотрев на него янтарными тигриными глазами, смело поднырнула под его руку и прижалась уже крепче.

«Я дурак!» – счастливо подумал Адам.

Глава 50

Влюбленности и любови Слегка Безумной Шляпницы

Сегодня в Цилино кафе забрел чудак, который передал нам весточку от Слегка Безумной Шляпницы. Как он рассказывал!

Я слушал его, а в ушах звучала флейта, мелодия которой плутала меж вековых деревьев старого кладбища… Всё ближе и ближе, как наваждение.

Дом! Помоги мне! Я так устал искать и ошибаться. Еще немного, и я просто уйду.

Я знаю, ты в силах мне помочь!

А может быть, ты просто-напросто ждал всё это время, когда я перестану пыжиться и метаться – и наконец попрошу?

Она любила влюбляться в тех, кто был уже женат или сам безнадежно влюблен, но не в нее. Сначала несколько недель она упивалась своим чувством, мечтала о том, как будет с Ним вместе и, может быть, даже родит кого-то (ей казалось, у нее это должно неплохо получиться).

Потом начинала понимать, что Он – не ее. Он уже чей-то. Тогда она погружалась в пучину отчаяния и страдала так самозабвенно, что всякий раз сама себе удивлялась: оказывается, в прошлый раз она настрадалась не до конца, можно зайти еще дальше! Шляпница обожала, когда внутри горят эмоции – желание, страсть и сладкая боль, которая гораздо вкуснее вина и какао; и потом, как кульминация, – взрыв! И недавний огонь красиво оседает хлопьями пепла.

Она искала сведения об их женах и подругах, жадно впитывала, как губка, истории чужой любви, упивалась чужими страстями как своими, проживая за один-два дня несколько лет чужих жизней. Не завидовала – переживала и восхищалась. Как же можно так любить друг друга, а не ее? Проходила за пару месяцев путь от нежной влюбленности до страсти и глухой ненависти.

Она горела, желала, страдала.

Смеялась сама над собой и плакала, размазывая тушь по щекам.

Ей можно.

Упиваясь своим горем, Слегка Безумная Шляпница приходила в бар, пила бурбон, танцевала на столе и, забираясь на сцену, рассказывала истории, одну прекраснее другой. Она примеряла каждый образ как новую шляпку, но вскоре забывала о нем, с точно таким же пылом погружаясь в следующий сюжет.

Шляпница чувствовала – тем особым чутьем, которое вкладывается в душу каждой женщины при рождении, – как красит ее влюбленность, как ей идут страсть и ненависть, как лучше всех бриллиантов мира украшает ее ревность.

Ее привозили домой на такси, уставшую, с осипшим голосом. Ее на руках выносил из машины очередной кавалер, на пару дней опаленный этим безумным огнем. Он клал уже спящую Шляпницу на диван и уходил, позволив себе лишь коснуться губами кончиков ее пальцев.

Еще несколько дней он будет мысленно слышать ее голос, ощущать запах ее сладковатых духов, тосковать по аромату ее сигарет и вкусу бурбона, который они пили вместе. А потом всё забудет, потому что такая женщина – она не на каждый день.

А Шляпница проснется утром, приложит руку к груди – и почувствует, что вместо похмелья и усталости внутри нее живет что-то новое и срочно требует выхода. Прямо в вечернем платье, не замечая, что по чулкам ползет стрелка (наверное, вчера где-то зацепилась в баре), Шляпница побежит к себе в мастерскую. Она может не выходить оттуда несколько дней. И из ее новой любви рождаются новые шляпки.

Потом за них будут драться, любоваться ими и тщательно повторять в других коллекциях, но Шляпнице уже всё равно. Закончив работу, она, шатаясь, пойдет в ванную, смоет старый, уже никуда не годный макияж, соберет каштановые волосы в хвост, возможно, понежится в банановой пене…

Она выйдет на балкон в свежем белом халате, огромном и махровом, заберется с ногами в кованое кресло и будет пить кофе с большим количеством сливок. Чувствуя приятную, уютную пустоту внутри, Шляпница вновь приложит руку к груди, мысленно зачерпнет немного пепла, оставшегося от ее сгоревшей любви, и, подув на ладонь, отпустит его на волю.

Уже не больно и не страшно. Пару месяцев можно спокойно прожить, а потом… Потом обязательно придет новая страсть. Скорее всего, Он будет снова не ее, а чей-то, но Шляпница будет любить. И создаст новые шляпки.

А пока пусть спокойно догорает ее вселенная! Пеплу не нужны свидетели-люди, ему достаточно ветра, солнца и города под балконом. А Шляпница будет пить кофе и, покачиваясь в кресле, мечтать, что она сделает с миллионом и куда полетит, когда у нее появится свой самолет.

Она придумает себе другую внешность и даже выйдет замуж. У нее это получается так же хорошо, как новые шляпки.

Глава 51

Кризисы жильцов Дома без номера

Кризисы бывают у каждого человека, и жильцы Дома без номера не исключение. Их кризисы не длятся долго, но иногда носят разрушительный характер. Особенно когда Варцлав в таком настроении, как в последнее время.

Когда злится Мария, вокруг нее возникает настоящий ураган и не утихает пару часов. Девушка в тесной дружбе с ветрами, и, видимо, таким образом они пытаются защитить свою подругу.

Мишка предсказывает будущее, корчась в припадке.

Мими боится окружающего мира и, захлебываясь криками, пытается выгнать его из себя.

Доктор засыпает, продолжая ходить и улыбаться. Дети в Доме искренне считают киборгом его, а не Клик-Клака.

Джеффери в такие моменты просто редко бывает дома. Правда, у него теперь трое детей и он не может позволить себе кризисы. Как и Хлоя, хотя для некоторых быть мамой троих детей – это уже нечто экстремальное.

Тетушка Софа направляет собственное плохое настроение в правильное русло. Она одевается как на парад и идет ругаться в ЖЭК или домоуправление. Тема не важна – пока тетушка дойдет до места, повод сам найдется.

Микро… У него каждый день кризис, только чужой. Впрочем, свои кризисы у него тоже бывают, и в такие дни он счастлив, потому что чувствует себя самим собой, а не теряется среди обилия чьих-то проблем.

Циля – самая спокойная. Когда она понимает, что внутри нее что-то зреет и вот-вот прорвется, то маленьким рыжим тайфуном убегает к себе в кафе и устраивает там санитарный день, самолично перемывая все чашки, стаканы и блюдца, перестирывая скатерти и выметая пыль из самых мелких щелей.

Лорелей в те дни, когда ей становится особенно тоскливо, запирается в ванной, где, не включая воду, просто лежит, свернувшись калачиком.

Тай превращается в тигрицу. Этого достаточно, чтобы кризис начался у всех остальных.

Клик-Клак пьет литрами горячий шоколад.

Генрих тоскливо смотрит в окно и курит трубку. Иногда он начинает готовить свое фирменное зелье, и в день кризиса оно получается особенно забористым.

Старый Хаим смотрит альбомы с фотографиями Мексики и ждет тетушку Софу из ЖЭКа.

Алиса и Герда слушают старые песни и тихонько плачут, радуясь, что их слез никто не видит.

Дядюшка Солнце рисует совершенно черные картины и сам потом забывает, что хотел сказать тем или иным рисунком, где на черном фоне стоит или идет кто-то совершенно черный.

Прядильщица, Вязальщица или Вышивальщица требует от мира совершенства – чтобы и изнанка, и лицевая стороны совпадали в своей красоте. Но Клик-Клак напоминает ей, что такого добиться невозможно. Когда успевает перехватить разбушевавшуюся правнучку всесильных мойр – тогда и кризис проходит мимо.

Билли пишет хорошую блюзовую музыку назло плохому настроению. Когда-то он клятвенно пообещал фанатам, что не будет коллекционировать свои плохие дни. И дни, и фанаты поверили.

Что касается Карлы, то она уже давно не может выйти из своего кризиса. И никто, кроме Варцлава, не знает, чем ей помочь. Но Бендер еще не вернулся. Карла – единственная в Доме, кому удается так долго пребывать в унынии. Правда, она уже почти убедила себя, что с ней всё хорошо.

Ладно, хватит перечислять, иначе эта печальная глава станет самой длинной в истории о Доме без номера, а это неправильно. Кризисы – совсем не то, о чем хочется долго говорить.

Глава 52

Возвращение Бендера

В Доме без номера сегодня всё не ладилось.

Мими с утра разбила себе лоб во время очередного приступа, и ее жених, бравый полковник Генрих, долго отпаивал бедняжку чаем и искал по всему Дому пластырь. Пластырь нашелся у Мишки, которому снова было пятнадцать лет (а это значило, что у парня тяжело на душе), и теперь у Мими на лбу красовались герои «Улицы Сезам».

Тетушка Софа, которая умела прекращать любые беспорядки одним взглядом (даже половицы, когда она проходила мимо, сами собой расправлялись и аккуратно укладывались под ноги), который день сидела у своей сестры. Зачем она там нужна, тетушка не говорила, но, видимо, имелись причины. Софа и ее сестра крупно поссорились много лет назад и помирились только на прошлой неделе, когда старая Хольга сама постучала в дверь к тетушке.

Белая Дама опять рыдала, и никто не мог понять, как же остановить этот поток призрачных слез. Черный Господин сидел на ступеньках парадной лестницы и с отчаяньем смотрел на свою возлюбленную. Он тоже чувствовал – что-то не так, но не знал, как это исправить.

Клик-Клак который день не вставал. На улице шел мокрый снег. Видимо, на него у Клик-Клака такая же реакция, как на дождь, потому что всё, на что был способен сейчас механический человек, – это с трудом передвигаться по своей квартирке-студии.

Циля целыми днями пропадала в кафе: там случился пожар и теперь приходилось всё ремонтировать.

Лорелей разрывалась между ней и Клик-Клаком. А еще Хлое надо помочь с малышом…

Всю ватагу детей взяла на себя Прядильщица, она же Вышивальщица и Вязальщица. Ей даже удалось усадить неугомонных близняшек ткать гобелен, и в Доме на пару часов воцарилась тишина.

Болел Дядюшка Солнце, и Мишка с Марией бегали в аптеку за лекарствами.

Снова впал в спячку Доктор, так что Катька тоже переселилась к Прядильщице.

Давно не появлялся Бродяга, и все тосковали по его сказкам.

Карла, как могла, заменяла Доктора: она наложила швы на лоб Мими, выписала пару рецептов для малыша Хлои и Джеффери, составила длинный список лекарств для Дядюшки Солнца и даже приготовила общеукрепляющее средство для Клик-Клака.

Бывшая Хозяйка тайги, поначалу почти не выходившая из своей квартиры, теперь бегала с тряпкой по коридорам и, подвернув джинсы, собирала с пола ледяную воду. Прорвало трубы сразу в нескольких пустых квартирах, а она единственная не мерзла в таких условиях. Алиса и Герда хотели бы помочь, но Герду замучил артрит, и Алиса помогала ей передвигаться по квартире, топила камин и готовила еду.

Было мрачно, бестолково и грустно.

С Домом явно что-то творилось…

Карла с трудом открыла примерзшую дверь и вошла в подъезд. Прошлепала по лужам призрачных слез (горестно застывшие привидения всё так же сидели на ступеньке), увидела, что еще в одной квартире прорвало трубу и на полу снова полно холодной воды, помахала рукой Тай и пообещала примчаться на помощь, как только доберется до своей квартиры и скинет сумки. Сказать по правде, когда случались авралы, ей становилось легче – не надо было оставаться один на один со свой тоской. Тут поможешь, там подскажешь, и вроде бы ты почти на своем месте. А после того, как повозишься со всеми больными, вообще рухнешь на кровать и спишь без снов.

Следом за Карлой в Дом вбежала Мария. Она сейчас жила по соседству, и девушки постепенно становились подругами – присматривались, привыкали, не спеша раскрывать друг другу секреты, но уже с удовольствием делясь радостями и увлечениями.

– Карла, ты дома?

– Пока да. Потом собираюсь помочь Тай, а то мы все утонем! – ответила из ванной Карла.

Первые дни ее смущала сплоченность жильцов этого Дома, как и то, что некоторых здесь называют по именам, а некоторых – по прозвищам. К золотым нитям вместо вен у Клик-Клака она привыкла гораздо легче.

Мария кивнула и уселась на комод.

– Тогда я пойду с тобой, втроем справимся быстрее!

Карла вышла из душа, подруги захватили тряпки и ведра и, разувшись, пошлепали по лужицам в коридорах.

– Вот уж кому тут раздолье, так это Лорелей! Самая подходящая для нее обстановочка.

– Ага, только надо еще соли добавить. Она говорила, что жила в море.

– Может, устроишь небольшой ураган и выдуешь отсюда всю воду?

– Не могу. У меня по заказу не получается.

Варцлав, весь мокрый, сидел на распределительном щитке и сердито вылизывался. Тай вытирала пол, скинув на пол огромное покрывало.

– Вода не кончается! – пожаловалась бывшая тигрица.

– Ничего, вместе справимся! – бодро откликнулась Мария.

Они, конечно, справились, но устали невероятно и в конце концов собрались в квартире у Карлы. Мария сварила глинтвейн, и они с кружками в руках устроились вокруг стола.

Следующие события произошли почти одновременно.

С грохотом упала огромная картина на первом этаже. Слышимость в Доме была отменная, так что звук услышали все.

Тай вдруг ни с того ни с сего опять превратилась в тигрицу.

Открылась дверь, и кто-то вошел.

Это был не кто иной, как Бендер, который весело оглядел компанию, усмехнулся в ответ на недоуменный взгляд своей подопечной – она-то его не видит, помните? – и вышел обратно в подъезд.

– Что ревём? Есть повод? – насмешливо поинтересовался призрак, проходя мимо Белой Дамы и Черного Господина.

Он даже похлопал Господина по плечу. Тот от удивления не нашелся, что сказать, а возмущенная Дама мгновенно перестала плакать.

Но Бендер этого не заметил, он спешил наверх, радуясь возвращению. Не в Дом, конечно, ведь он тут никогда еще не был.

– Карла, тебя совсем нельзя оставлять одну! Где ты нашла эту веселую компанию? – Бендер вновь возник рядом со своей подопечной и с тревогой отметил ее худобу, синяки под глазами и затравленный взгляд. – Дорогая, чрезмерное увлечение диетами до добра не доведет. Смерть от голода перед подносом с выпечкой – это такой моветон!

Он говорил насмешливо, но был сегодня… добрее?

Карла подняла голову и прислушалась. Бендер осторожно присел на корточки рядом с ней.

Он только сидел и смотрел, привычно пересчитывая крапинки в ее глазах, но Карлу вдруг стало заполнять невероятное счастье. Она словно увидела себя со стороны: сидит тут, тоскует, а на свете столько всего замечательного!

И у нее такие удивительные соседи!

И Дом!

И призраки!

И тигрица свернулась калачиком!

И вообще!

Бендер улыбнулся знакомому выражению ее глаз. Как бы он ни злился на Карлу, всё равно по ней скучал. А насмешничать и ерничать – его обычное занятие. Кто сказал, что он добрый призрак?

Карла схватила с подноса плюшку и подмигнула Адаму, который стоял у окна и осторожно чесал за ушком довольную тигрицу. Тай улыбалась во всю морду и норовила потереться о его ногу, при этом, правда, дважды чуть не свалила на пол.

Потом, прихватив кофе, глинтвейн и печенье, все дружно перебрались к Мими, потому что у нее был настоящий камин.

Бендер сидел рядом с Карлой и язвительно комментировал каждое ее действие. Как будто и не исчезал. И Карле стало так хорошо, словно она полгода проходила в темных очках и только сейчас, сняв их, увидела, насколько всё вокруг яркое. Наверное, именно так просыпается Доктор.

Теперь все всему удивлялись. Удивлялись Тай, ставшей тигрицей; разноцветным пластырям на лбу у Мими; искренней улыбке Карлы, которой ни разу не видели у нее раньше. Призрачное семейство, просочившись в квартиру к живым, потихоньку подглядывало за новым соседом. Бендер, заметив это, приветливо кивнул, приглашая присоединится к общему веселью. Черный Господин приглашение принял и, ласково подтолкнув Даму в спину, вошел в гостиную.

Туда же пришли уставшие Циля и Лорелей. Пока они рассказывали, как идет ремонт в кафе, вернулся и Йохан и радостно сообщил, что акции опять ползут вверх. Проспавший пророк оказался неплохим финансистом. Жильцы Дома доверяли ему часть своих сбережений, на которые он покупал акции разных компаний.

В тот вечер за стенами Дома без номера воцарилась Зима – именно с большой буквы. Она покрыла инеем окна, свистела и выла в щелях, промораживала двери, но в Дом попасть не могла.

Вы, наверное, уже поняли – почему.

Глава 53

Новый Привратник?

После кризисов часто происходят чудеса.

А я боялся в это поверить…

Во всех зеркалах Дома отражались море и пустынный пляж; в каждой квартире слышался шум прибоя.

Опытным путем Алина, Карина или Марина выяснили, что из всех зеркал виднеется одно и то же место, будто вы смотрите на тот же самый пейзаж из разных окон. Близняшки прихватили с собой Кит Кат и рванули по всем квартирам – изучать и сравнивать.

Больше всех повезло Клик-Клаку: в зеркале, что висит у него в ванной, можно было разглядеть кусочек балкона из белого камня и какой-то красный цветок. Зато в зеркальной дверце шкафчика Мими отражалось дерево, на ветках которого зрели настоящие апельсины! А еще время от времени детям удавалось услышать чей-то смех или увидеть мельком то прядь светлых волос, то краешек пестрой юбки, то мужскую ладонь.

А из зеркала Адама, которое стояло на полу, намело приличную кучу хрустящего белого песка. Адам разрешил близняшкам забрать его весь, и это стало настоящим счастьем – полные карманы теплого солнечного песка посреди зимы и холода! Кит Кат тут же предположила, что это пляж другой планеты, которая отражается во всех зеркалах. Идею приняли на ура и вскоре донесли до всех живущих в Доме.

Но в середине дня стало еще интереснее – Белая Дама переоделась! Она сменила обычное бальное платье на легкий сарафан и распустила волосы; они оказались у нее очень длинные – почти до колен.

Оба призрака лежали на люстре в парадном. Люстра в Доме без номера особенная: огромное деревянное колесо, которое кто-то из умельцев – то ли Генрих, то ли старый Хаим – приладил к потолку. И сейчас Черный Господин и Белая Дама покачивались, лежа на этой люстре, как будто плыли куда-то на лодке.

Волосы Белой Дамы струились вниз, и через некоторое время в них стали распускаться цветы, словно Черный Господин набрал где-то сказочных лунных лилий и вплел их в волосы любимой.


Дом без номера

Иногда Белая Дама вытягивала руку, будто показывала что-то на потолке. Черный Господин тоже поднимал руку, и когда он обхватывал запястье Дамы и гладил ее пальцы, их кисти сливались в одно целое.

А один раз Черный Господин привстал, перегнулся через край люстры, подтянул к себе длинную прядь волос Дамы и завязал там хитрый узелок. Он понянчил его в руке и через пару секунд – Катьке даже пришлось ущипнуть себя – появилась птица! Яркая и смешная, похожая на колибри. Черный Господин немного подержал ее и выпустил. Птица, весело посвистывая, сделала круг под потолком, вернулась и зацепилась за пряди, которые свисали ближе к полу.

Потихоньку все жильцы Дома вышли из квартир и расселись на ступеньках, любуясь сказочным зрелищем.

Дама лежала на спине, а Господин – на боку, так, чтобы хорошо ее видеть.

На пол то и дело опускались полупрозрачные лепестки цветов.

Потом Белая Дама села и принялась заплетать волосы в косу, а Черный Господин, посмотрев тяжелым немигающим взглядом куда-то через плечо любимой, поцеловал ее в висок и исчез. Дама в последний раз тряхнула головой – и цветы стали превращаться в осенние листья и красные яблоки.

Все ахнули. А когда снова подняли глаза на люстру, призраков уже не было. Зато весь пол до нижней ступеньки оказался засыпан яркими листьями вперемешку с цветами и яблоками. Под люстрой лежало несколько настоящих, не призрачных апельсинов и крупных белых бутонов с терпким ароматом. Колибри тоже осталась – она сидела на ладони у Адама и тихо чирикала.

– Великолепно! – восторженно прошептала Карла. – И часто они такую красоту устраивают?

– Первый раз…

– Они попрощались, балда! Теперь придется мне за всеми приглядывать и порядок наводить, – фыркнул, посмотрев на сияющее лицо Карлы, Бендер.

Ведь именно ему был адресован тяжелый взгляд Черного Господина.

Глава 54

Бендер осваивается, а Варцлав молча присматривается

Теперь я знаю, что имеют в виду люди, когда говорят: «Боялся чихнуть, чтобы не спугнуть».

Но я по-прежнему не очень понимаю, Дом, почему ты выбрал именно его. Впрочем… Тяжеловат характер у нового Привратника, но, может, это именно то, что тебе нужно?

Сегодня Руфочке с утра приснился сон, что она жила в одной очень странной семье, причем была молодым интересным мужчиной.

– Доброе утро, тетя Руфь! – вежливо поздоровался, проходя мимо ее кресла, Мишка.

– А чего тоскливый такой с утра пораньше? – как всегда ехидно поинтересовался Бендер, который устроился на ступеньках рядом с креслом.

Перебравшись в Дом, Бендер с каждым днем находил для себя всё больше и больше интересного. Например, он мог далеко уходить от Карлы, но всегда точно знал, что она делает. А еще – все остальные жильцы Дома видели Бендера и даже знали, что он не человек, но не обращали на это внимания. Ну, призрак, и что такого? Тай, вон, тигрицей оборачивается, Мишка – свой возраст меняет по настроению, а уж про Варцлава и Клик-Клака даже говорить нечего!

– Ась? – спросила Руфа.

– Здравствуйте! – хором крикнули Бендер и Мишка.

Руфа с достоинством кивнула им обоим и продолжила курить, с наслаждением выпуская кольца ароматного дыма.

– Ну, так что случилось-то? – шепотом спросил призрак у присевшего рядом с ним парня.

Мишка печально посмотрел на Бендера и не ответил.

– Пошли на крышу! Там сейчас никого нет, вот и расскажешь, – сказал Бендер и, встав со ступенек, зачем-то отряхнулся.

Призраки не могут испачкаться, но человеческие привычки не так легко забыть.

Они с Мишкой встали и ушли, а Руфа этого даже не заметила.

Руфа была занята – она заново переживала свой сон. Глаза женщины затуманились, она лениво покачивалась в кресле. Со стороны казалось, что она смотрит на арку, но на самом деле Руфа видела площадь в неизвестном городе и почти такое же кресло, как у нее. Быть мужчиной, пусть и во сне, интересно: ведь она уже столько лет прожила только женщиной!

Мимо Руфы прошли Хлоя и Джеффери. Прядильщица, Вышивальщица и Вязальщица взяла сегодня весь их детский сад на себя: они с Клик-Клаком решили устроить для ребят вечеринку с горячим шоколадом и печеньем. Так что у родителей появилось время побыть друг с другом.

– Она что-то видит? – спросил Джеффери.

– Да. Пошли, она всё равно нас не услышит, – ответила Хлоя.

Погода на улице продолжала радовать ярким солнцем, и даже Лорелей вышла на крыльцо.

– Здравствуй, дорогая! – Руфь вовремя вынырнула из своего сна и успела заметить русалку прежде, чем та поздоровалась.

Лорелей улыбнулась, не разжимая губ, и присела рядом. Она опять мерзла, и кроме неизменного платья и рокерской кожаной куртки на ней красовался огромный полосатый шарф, а на ногах – такие же полосатые шерстяные носки.

Руфа с сочувствием посмотрела на русалку и протянула ей полный стаканчик своего знаменитого напитка.

Лорелей поблагодарила, взяла чашку и улыбнулась. С тех пор как она поселилась в Доме, русалка научилась греться не только от теплой одежды или порции крепкого кофе с ромом. Забота и участие, оказывается, согревают ничуть не меньше. Жильцы Дома всегда готовы откликнуться и поддержать – делом ли, словом или даже взглядом. Но к Руфе можно прийти в любое время. Каким бы ни было ее настроение, что бы ей ни приснилось – она всегда любит всех и ее совершенно не раздражают человеческие недостатки. А такое встречается нечасто, согласитесь.

Лорелей допила кофе, вдохнула аромат сигары и почувствовала, как ей снова стало тепло.

– Рассказать тебе мой сон?

– Расскажите!

Руфа устроилась поудобнее и начала. Она всегда пересказывала от лица того, кем она себе снилась.

– Я была очень интересным молодым человеком. В его семье любили много думать. Наверное, всё дело в родовом проклятии. «Родовое проклятие» – звучит очень внушительно, правда же? Представь, что я – это он. Он такой… красивый, высокий, крепкий и тоже любит сигары. Представила?

Лорелей кивнула и налила себе еще руфиного напитка.

– Итак, у меня низкий голос и усы. И я рассказываю…

* * *

Лично я считаю настоящим проклятием стремление нашего рода давать детям вычурные имена. Не меньшее проклятие – наша фамильная задумчивость.

Моя тетушка Клементина как-то раз шла через сад и так глубоко задумалась, что упала в пруд и утонула. Подозреваю, что она, погрузившись в собственные мысли, и заметила-то это не сразу. Как утверждает ее призрак, мысли были очень важные – о спасении человечества. Тетка всегда мечтала установить мир во всем мире.

Мама Бакинда, пребывая в глубокой задумчивости, роняла меня восемь раз! Правда, она списывает всё это на послеродовую депрессию, но лично я думаю, что это ее подсознание пыталось спасти ребенка от семейного проклятия.

Мама ломала руки, ноги, развелась с пятью мужьями, потеряла множество поклонников – и всё из-за того же. Она может задуматься не меньше чем на неделю, уйти в черную меланхолию или довести до белого каления любого, допрашивая, что он думает по поводу вчерашней курицы, новой шляпки, космоса и того, почему она такая плохая мать.

Моя прабабушка Элжбет однажды задумалась во время ежедневной конной прогулки. С тех пор никто не видел ни ее, ни лошадь. Подозреваю, что местная легенда о призрачной наезднице имеет непосредственное отношение к моей родственнице. Прабабушка наверняка даже не заметила, как отошла в мир иной. А может, до сих пор где-то ездит, просто забыв умереть.

Как это сделал мой прапрапрадед. Он служил в городской мэрии на какой-то очень почетной должности и мог думать сутками напролет. Так до сих пор там и служит. Самой мэрии-то уже нет, она давно переехала, а здание выкупила сначала городская библиотека, потом музей. Но прапрапрадеду мы об этом не говорим – зачем расстраивать старика? Тем более что сейчас он размышляет над внезапным ростом цен на пшеницу в 1879 году и обдумывает свое беспардонное поведение на суаре у госпожи Амалии. Теперь госпожа Амалия точно не даст согласие на замужество дочери! А то, что он давно женат на дочери госпожи Амалии и у них родились две чудесные девочки, в мыслях моего предка пока не мелькало. Я думаю, это будет для него прекрасной темой для размышлений на следующую пару сотен лет.

Сестры Белинда и Базальтия – ничего себе имена, да? – близнецы. Их портреты в галерее нашего дома до сих пор взирают с надеждой: может, родовое проклятие, разделенное на двоих, потеряет половину своей мощи? Как бы не так! На них оно действовало в два раза сильнее.

Сестры постоянно терялись в лесу, проливали на себя чай или кофе, могли упасть в обморок в самый неподходящий момент из-за какого-нибудь пустяка.

Правда, именно благодаря проклятию в нашем роду появилась королевская кровь. Один из кузенов короля как-то раз проезжал по полю, где моя прапрабабушка стояла уже два дня, задрав голову к небу. Она увидела клин журавлей и глубоко задумалась – как именно летают птицы? Насколько это тяжело – целый день махать крыльями? Мечтают ли они после долгого пути, чтобы кто-нибудь помассировал им плечи?

Неподвижно стоящая девушка, в волосах которой уже собиралась вить гнездо горлица, так заинтересовала кузена короля, что он успешно влился в нашу семью. И обожал мою родственницу за то, что она молчала целыми днями и не мешала ему… Правильно. Предаваться размышлениям о судьбе короны. Он хотел устроить государственный переворот, но обдумывал эту идею аж пятьдесят лет и под конец запутался в собственных же планах.

Видимо, все, кто попадает в нашу семью, потихоньку становятся слишком задумчивыми. Проклятие – ничего не попишешь.

Как оно работает, спросите вы? Тут всё очень просто. Сначала вы мимоходом задумываетесь о чем-то – к примеру, о чашке чая. Потом начинаете размышлять, какой чай заварить – с лавандой или мятой. Мята нынче выросла удивительно пряной, а вот урожай лаванды в провинции Тян совсем не удался – лето было жарким и засушливым… Наконец вы обнаруживаете, что погружены в подробный анализ погодных условий в Китае за последний век, и по отросшей бороде понимаете, что просидели так дня четыре, не меньше.

Время от времени кто-нибудь из нашей семьи пытался найти причину проклятой задумчивости, но добром это, как правило, не кончалось. Хуже всего пришлось моему дяде Аскольду: он размышлял над этим вопросом, сидя на крыше, и свалился. С тех пор мы стараемся не углубляться в эти материи.

Я решил извлечь выгоду из родового проклятия и поступил на философский факультет. Сказать по правде, это было ужасно: там нашлось слишком много всего, о чем мне хотелось подумать! Через пару лет, обнаружив себя всё еще на первом курсе, я покинул университет.

И, мне кажется, нашел для себя отличный выход.

Я работаю «живой скульптурой» на площади. Могу часами, а то и днями стоять неподвижно. Могу думать столько, сколько захочу: люди вокруг ко мне уже привыкли. Раз в два дня, если я опять о чем-то слишком глубоко задумываюсь, приходит наш дворецкий и уводит меня в поместье.

Единственный недостаток – голуби. Они принимают меня за настоящую статую, но я думаю… Когда-нибудь я обязательно придумаю, что с этим делать!

* * *

Руфа закончила и выжидательно посмотрела на русалку: приятно же, когда кто-то восхищается твоими снами. Ведь это не сны, а целые жизни!

Но Лорелей не восхищалась. Она сидела, погруженная в такую глубокую задумчивость, что Руфе больше ничего не оставалось, как принять это за комплимент.

Глава 55

Крыши – лучшее место для осколков разбитых сердец

А тем временем Бендер вывел Мишку на крышу и огляделся. Хотя мог бы этого и не делать: призрак и так знал, что кроме них на крыше никого нет. Он чувствовал это кожей.

– Рассказывай.

Мишка грустно посмотрел вниз и медленно выдохнул, сразу став старше. Теперь ему было около двадцати пяти лет.

– Ого, парень, ты меня изумляешь! А до тридцати можешь повзрослеть? – постарался растормошить его Бендер.

– Нет, только до двадцати восьми. До тридцати я еще не дожил, – честно ответил Мишка.

Потом помялся немного и под насмешливо-изучающим взглядом призрака начал:

– Знаешь, это даже хорошо, что ты тут! Ты сейчас надо мной посмеешься, и мне станет легче. Правда же?

– Я очень постараюсь. Только ты уж говори по делу, чтобы мне зря не растрачивать яд.

– Понимаешь… Я очень долго был увлечен Марией, – Мишка вздохнул.

– Неплохое начало! Особенно хорош надрыв в голосе. Я бы так не смог, – одобрил Бендер.

Мишка остро глянул на него из-под светлой лохматой челки, но продолжил:

– Я подозревал, что у нее кто-то есть. Но не мог же я за ней следить!

– Спросил бы у меня.

– Если б я спросил, то сразу бы потерял надежду… на то, что у нее никого нет.

– Ай, парень! Она. Живет. В одной. Квартире. С Микро! Какая тут надежда?

Мишка снова душераздирающе вздохнул. Бендер посерьезнел. Он подошел к парню, который сгорбился на самом краю крыши. Присел на корточки и жестко, даже зло (скорее по привычке) заглянул Мишке в лицо, заставляя его смотреть глаза в глаза и внимательно слушать каждое слово:

– Запомни это состояние! Запомни вкусное ощущение разбитого сердца! Запомни, как тебе сладко и больно – значит, у тебя есть всё, чтобы любить. Поверь мне, Мишка: нет большего вдохновения, большего удовольствия, чем быть влюбленным! А потом, если получится, – жить рядом с любимой. А если не получится, – упиваться разбитым сердцем и представлять: «Вот это я мог сказать или сделать по-другому, и тогда она стала бы только моя».

Мишка вскинул голову:

– Думаешь, я смог бы?

– Нет. Мария и Микро – прекрасная пара. Они будут вместе очень долго. Откуда-то я совершенно точно это знаю.

Мишка только вздохнул и опять стал смотреть вниз. Бендер распрямился и с удовольствием потянулся.

– Знаешь, если ты собираешься продолжать в том же духе, то я, пожалуй, приведу Адама. Снимать с крыш чокнутых самоубийц – его забота. К тому же, Тай от него ушла… Правда, ненадолго, но он еще об этом не знает.

– Как?! – удивился Мишка.

Ему казалось, что уж за Тай и Адама можно не беспокоиться: эта пара сразу начала дышать одним воздухом и даже, казалось, видеть одни и те же сны.

– А вот так! Превратилась в кошку и ушла в свою старую квартиру. У них это временно, не переживай. Зато сейчас вам с Адамом есть о чем поговорить.

– Мне и с тобой есть о чем поговорить, – сказал Мишка и внимательно посмотрел на призрака. – Расскажи мне о Карле.

– Ты можешь всё спросить у нее сам, – Бендер нахмурился и отвернулся.

– Она не знает о твоем существовании?

– Нет. Карла – врач и материалист до мозга костей. Правда, это не мешает ей верить в чудеса, но… Думаю, что из них с Доктором получилась бы отличная пара. Как считаешь?

Мишка изобразил что-то среднее между кивком и неопределенным пожатием плечами. Бендер принял это за согласие и куда-то исчез. Может, пошел за Адамом.

– Я считаю, что из вас двоих получилась бы прекрасная пара. И вообще, это… это же так несправедливо! – пробормотал себе под нос Мишка и привычно направился к Мими.

В квартире Мими всё оставалось по-прежнему. Камин и толстый пушистый ковер, на котором она так любила лежать, свернувшись калачиком. Только самой Мими не было – она уехала с Генрихом в свадебное путешествие, поэтому квартира казалась темной, пустой и холодной.

Мишка закрыл глаза и вспомнил, какой испуганной и одновременно счастливой выглядела Мими, когда выходила из Дома, вцепившись в руку своего мужа. Генрих приобнял ее за плечи и тихонько нашептывал ей на ухо что-то ласковое всю дорогу от подъезда до машины. Мими шла так осторожно, словно ступала не по асфальту, а по битому стеклу. Малейшее дуновение ветра – и она бы сбежала обратно домой! Но сейчас она счастлива и шлет открытки, полные солнечного света, из далекой Южной Африки.

– Смешные дети. Вот ведь стагый дугак! Нашел куда везти девочку! – довольно ворчала тетушка Софа, когда читала письма Мими.

Она писала почти каждый день и собиралась вернуться только через полгода. Когда-то Мишка сам предсказал ей это путешествие, а сейчас лежал на ее ковре, смотрел в потолок и закрывал руками дырку, разраставшуюся у него в груди.

Может, Бендер прав? Может, в самом деле нужно отпустить всё и расслабиться?

Мишка осторожно убрал руки от груди, сделал несколько пробных вдохов и выдохов. Сосредоточился на черной кованой люстре и стал представлять, что он – желе. Или пудинг – тоже неплохо. Вот его кости стали полностью мягкими… Кожа, мышцы, сухожилия – всё сделалось полупрозрачным и желтым…

Был мальчик Миша, а стало лимонное желе. Желе ни о чем не думает и не грустит. Ему не бывает больно. Только ковер потом придется отстирывать.

Мишка даже усмехнулся, представив, как он выглядит со стороны и как удивятся другие обитатели Дома, когда увидят большой кусок лимонного пудинга в его одежде.

А еще в желе не бывает дырок, они быстро затягиваются…

Он сам не заметил, как стал задремывать и всё вокруг подернулось дымкой, расплылось. В последнее время Мишка очень полюбил спать – именно из-за этой дымки, когда проваливаешься в сон, но как бы не до конца, и все события дня становятся далекими и неинтересными, а впереди еще целая ночь.

Он чувствовал, как впитывается в мягкий ворс, как дрема его затягивает, словно зыбучий песок. Ну да, он же лимонное желе, вот и превращается в лужицу на ковре.

Проснется, надо будет прибраться…

Когда Мишка открыл глаза, уже наступила ночь. Кто-то развел камин, на груди у Мишки тарахтел Варцлав, а в изголовье сидел задумчивый Бендер.

– Я спал?

– Глупый вопрос. Ты спал и чуть не превратился в лимонное желе, – ответил вместо Бендера незнакомый человек.

Мишка видел его впервые. Он осторожно встал – боялся скинуть Варцлава, но кота на его груди уже не было.

И в комнате его не было тоже. Остались только Бендер и этот мужчина с невероятными янтарными глазами и собранными в длинный пушистый хвост ярко-рыжими волосами.

– Вы Варц… – начал Мишка, но Бендер и незнакомец дружно приложили пальцы к губам и улыбнулись одинаково таинственно, как братья.

– Значит, я еще сплю, – мудро решил Мишка и лег на бок, подложив руки под голову.

Больше ему в ту ночь ничего не снилось.

Глава 56

Агата отвечает на вопрос о счастье

Эту историю рассказа Агата, когда я спросил у нее, счастлива ли она.

«Будьте внимательны, не провороньте момент, когда счастье постучится к вам в двери!» – услышал я в ответ.

А потом Агата добавила, что надо еще и набраться храбрости впустить счастье. И в этом я с ней тоже согласен.

За окном воет вьюга. Угораздило же меня выбраться из уютной городской квартирки в этот забытый всеми дачный поселок!

А как хорошо мечталось об этом в городе: утром – яркий снежок, по вечерам – камин и теплый плед. Можно в качестве разминки почистить дорожки от снега или сделать еще что-нибудь полезное.

Сказать по правде, действительность оказалась именно такой и даже лучше, чем я ее представляла.

Теплый плед, камин и глинтвейн – всё это было. Друг привез меня на свою дачу на выходные – «подумать в одиночестве», как он выразился, – и позаботился даже о зефире, чтобы жарить его в огне камина, и о снеге. Про снег, правда, не уверена. А вот зефир – точно его рук дело.

Это просто ночь такая… странная. По участку кто-то ходил, выл, стучался в окно и в дверь, и мне становилось всё страшнее и страшнее.

Снова хлопнула калитка. Опять подул ветер.

Я завернулась в плед, подсела поближе к камину, обложилась подушками и взяла в руки кочергу. Потом подумала, что в обнимку с кочергой я выгляжу глупо, тем более в этом толстом кардигане и полосатых носках, поэтому я положила железяку на ковер и зачем-то прикрыла уголком пледа.

Около крыльца внезапно раздался грохот. Я с писком выскочила из своего пледо-подушечного гнезда и помчалась на кухню. Почему на кухню? Странный вопрос. Там можно сварить кофе и собраться с мыслями. Даже ветер перестал стонать и нагонять на меня страх. Ну какие тут ужасы, когда человек кофе варит?

Когда я налила тягучий ароматный напиток в чашку и разбавила молоком, ветер начал бить в окна с новой силой. Потом раздался скрип и скрежет – это деревья раскачивались и скребли ветками по стенам дома. Где-то поблизости кто-то в ужасе завыл.

Я вжалась в стену, и тут раздался стук в дверь. Сказать по правде, вполне мною ожидаемый. Когда на дворе творится такое и кажется, что дом вот-вот снесет ураганом (у Элли хотя бы собака имелась, а у меня только камин и кочерга, и те остались в комнате!), таинственный стук в дверь – самое логичное развитие сюжета.

Вот ко мне и постучали… Или это мои зубы клацают о край чашки?

Стук был тихим и на удивление интеллигентным. Я бы так в дверь не стучала.

Потом он повторился, но словно оборвавшись где-то на середине. Это добавило к его таинственности нотку безнадежности. Как будто нежданный гость за порогом заранее знал, что его не пустят.

Мне стало стыдно. А когда вам одновременно страшно и стыдно, это… странно. Я решила, что, кто бы ни бродил среди такой вьюги, ему тоже может быть жутковато.

Уж не знаю, какие мысли приходят в голову нормальным людям в такие моменты. Я открыла дверь, почему-то думая о том, что в холодильнике только зефир и молоко. Я могу сварить гостю кофе и поделится с ним печёным в огне зефиром. Это уже вкусно и тепло, да?

За дверью никого не было. Вообще. Даже буря озадаченно притихла.

Я стояла на крыльце теплого загородного дома, завернутая в плед, и держала перед собой чашку кофе, словно щит. А за порогом – никого.

Вот так!

А я-то уже представляла, как с кем-то за компанию буду дрожать от страха у камина и мелкими глоточками пить горячий кофе.

Я долила в чашку кофе из джезвы и оставила за порогом. Себе я еще сварю.

А друг, хозяин дачи, потом сказал, что я впустила в дом счастье. В такую погоду только оно и бродит по улицам.

Теперь счастье поселилось в его загородном доме.

Глава 57

Коломбина

Каждое утро она идет к воротам кладбища.

Пугающее начало, но Коломбина уже привыкла и только улыбается, когда ее спрашивают о работе.

Она продает цветы у входа на погост. В любой день, в любое время года и при любой погоде у нее есть свежие белые хризантемы. Коломбине бы продавать их на улицах города, около театров или ресторанов, – там захмелевшие от любви веселые кавалеры скупили б у нее все букеты для своих дам.

Слова «кладбище» и «Коломбина» не должны стоять в одном предложении. Они вообще не должны быть рядом – ни в одном месте, ни в одном времени. Но пока так получается. Пока.

У него – черные ворота и серые дорожки. У нее – легкомысленные пепельные кудри, смеющиеся голубые глаза и ямочки на щеках.

Даже имя такое пафосное, заковыристое, мама подарила ей шутки ради. Первые двадцать лет Коломбина упрямо отзывалась только на Кристину, а потом подумала: зачем? Ведь это не ее назвали в честь героини, а героиню – в честь нее.

Правда, об этом знает только она. И кладбище.

На кладбище много черного, серого и белого цвета. У Коломбины – желтое пальто зимой, весной и осенью, а летом – разноцветные платья, расшитые цветами. И свежие белые хризантемы. Даже в самую сильную жару на их лепестках блестят капельки росы.

Коломбине на вид лет двадцать-двадцать пять. Но те, кто часто здесь бывает, скажут вам, что три десятилетия назад она уже стояла у ворот с цветами. И выглядела точно так же. Знающие люди могли бы поведать, что Коломбина привязана к кладбищу невидимыми оковами, но этих людей уже нет в живых.

Возможно, когда-то она была громкоголосой цветочницей, торговала фиалками и заражала всех своим оптимизмом. Может, именно она продала Аннушке охапку мимозы, из-за которой та не удержала бидон и разлила масло. И не она ли подарила Воланду белую розу? Он носил цветок в петлице и обожал за особенно тонкий, нежный аромат…

Коломбина вам вряд ли ответит, для нее главное – сейчас. «Когда-то» не существует, она его даже не помнит.

Она всего лишь продает цветы у входа на кладбище, и ее белые хризантемы дарят радость живым и покой ушедшим.

Потому что в ее душе живет музыка.

Возможно, когда-то Коломбина пела и танцевала (и в те дни наверняка продавала радужные фиалки и колокольчики), но сейчас научилась загонять музыку внутрь и подолгу удерживать ее там.

Когда же музыки становится слишком много, девушка начинает негромко напевать. Она напевает, когда поднимает и ставит деревянный ящик – вечный трон для продавца цветов. А когда раскладывает букеты, ее руки двигаются в такт мелодии, словно Коломбина танцует.

В такие дни она по утрам ласково пробегает пальцами по завиткам и линиям кованой ограды кладбища, отбивая стаккато. Вечером, собирая непроданные букеты, она движется плавно и величаво, точно в менуэте. Со стороны может показаться, что она разминает затекшие ноги, потягивается после тяжелого дня. Но мы-то знаем, что она танцует!

Тяжело удерживать музыку внутри. Ведь Коломбине подарено всего двенадцать ночей. Только двенадцать ночей в году Коломбина может играть.

Она доходит до развалин часовни. На каждом уважающем себя кладбище обязательно должна быть хоть одна полуразвалившаяся часовня. А лучше две – чтобы у призраков был выбор. Коломбина легко забирается по балкам под самый купол и достает из кармана флейту, которую когда-то сделал для нее…

Неважно, кто ее сделал «когда-то»; гораздо важнее – кто на ней играет сейчас.

Коломбина прикрывает глаза и осторожно, медленно распахивая душу, нота за нотой выпускает из себя мелодию. Если затаить дыхание, можно услышать, как рвется призрачная материя, что так долго удерживала музыку.

Мелодия, пока беззвучно, заполняет всё вокруг. Как это возможно? Представьте себе тесто. Оно еще бесформенно, но вот его касаются руки повара – и на свет появляются вкуснейшие торты, пирожки и тарталетки, дразнящие и искушающие. Конечно, это можно сравнить и с куском глины в руках скульптора, но будет не так вкусно, правда же?

Когда мелодия заполняет часовню, Коломбина берет флейту и начинает играть. Теперь она совсем закрывает глаза, растворившись в музыке.

Музыка Коломбины бывает тонкой и прекрасной, а порой становится мощной, завораживающей и пугающей. Флейта то призывает в бой так, что может дать фору любой трубе, то плачет и жалуется; то окутывает нежностью, то наполняет душу страхом.

Эта мелодия – жизнь.

Оглянитесь! Только осторожно – не спугните их. Все, кому так недостает жизни, пришли послушать Коломбину.

Она сидит на балке, прислонясь к стене: одна нога подогнута, другая покачивается в воздухе, – и играет.

Часовня в эти ночи всегда переполнена: призраки расположились внизу на камнях и плитах надгробий, кому не хватило места – витают под потолком или покачиваются на стропилах. Они слушают, перешептываются и одобрительно кивают Коломбине.

Она не кажется чужой среди них. А они чувствуют себя немножечко живыми.

Только двенадцать ночей в году Коломбина дарит призракам давно умерших людей ощущение жизни. Всё остальное время она продает белые хризантемы.

Когда-нибудь Коломбина продаст или подарит последний букет, или цветок, или венок – и это закончится. Больше не появятся у ворот свежие хризантемы, и никто не будет танцевать по утрам, касаясь пальцами ограды кладбища.

Когда-нибудь…

Глава 58

Бродяга вернулся – и, как всегда, вовремя!

Хорошо, когда есть с кем посоветоваться, а потом вместе помолчать на скамейке…

– Нет, ну почему меня не сделали ангелом, соединяющим сердца? Спасающим жизни? Утешающим больных?

– Радуйся, что тебя не сделали ангелом, переводящим бабушек через дорогу.

– Наставник!

– Всё. Иди работай!

«Прекрасно. И с чего мне, интересно, начать работу? Проверить всех мобильных операторов?» – ворчал про себя ангел с забавным именем Мобик.

– А имя-то какое дурацкое дали! – буркнул он вслух, когда начальство оказалось уже далеко.

– И гляди у меня – не больше десятки на телефон, чтобы не было перерасхода! – прогремел в голове Мобика голос никогда не спящего наставника.

– Так точно! Не больше десятки, – еле удержавшись от того, чтобы добавить «сэр», проворчал ангел.

Всё утро он бродил по городу, прислушивался, приглядывался. Быть ангелом на земле непросто. Самое сложное – вовремя понять, когда человек зовет на помощь, но вполне может справиться сам (тогда его нужно просто подтолкнуть), а когда он действительно бессилен. Совсем. Без вариантов.

Всё утро новоиспеченный ангел встречал своих, как он считал, более удачливых собратьев. Вот, вытирая вспотевший лоб рукавом, выходит из метро коллега, спасающий кошельки. Ему, впрочем, Мобик не завидовал: работа – только успевай вертеться, и всё равно не везде поспеешь.

Печально сидел на корточках, укрывая драным одеялом спящего бродягу, ангел-хранитель. Мобик вежливо поклонился и на цыпочках, стараясь не разбудить чужого подопечного, прошел мимо. Ангел-хранитель кивнул ему, как равному, и на пару мгновений в сердце Мобика поселилась бодрящая радость: его признали! Впрочем, она быстро потухла.

Ну почему, почему именно ему досталась такая работа? Как же он мечтал быть Амуром, или спасать людей, попадающих в аварии, или… ну хотя бы за детьми присматривать!

Но помогать тем, у кого кончились деньги на счете мобильного телефона?!

Мобик даже не понимал, кому конкретно он должен помогать: ведь в этом огромном городе деньги кончались у сотен, а то и у тысяч людей едва ли не каждую минуту.

Он закрыл глаза и прислушался: странно, о помощи никто не просил. Человек замечал, что у него кончились средства, спокойно пожимал плечами и направлялся к платежному терминалу или банкомату. Или подходил к домашнему телефону. Или просто махал рукой и отключал аппарат, – в общем, все обходились без его участия.

Внезапно ангела кто-то хлопнул по плечу. Он обернулся и увидел, что рядом с ним на скамейку присаживается бродяга.

– Друг, ты как-то совсем не по погоде одет! У меня есть лишнее одеяло. Держи! – бродяга протянул чистый, хоть и сильно потрепанный плед.

Мобик вдруг понял, что ему действительно немного зябко.

– Спасибо. А вы сами-то как?

Бродяга с гордостью продемонстрировал длинное черное пальто.

– Мою шинель никакие ветра не пробьют!

Мобик развернул плед и накинул себе на плечи. Было в незнакомце что-то очень странное. Нет, что он видел ангела, неудивительно – бродяги и дети умеют видеть и не такое. Но какая-то странность имелась.

– А хотите, я вам денег на телефон положу? Только больше десяти рублей не могу… Но на один звонок должно хватить! – жалобно предложил Мобик.

– Зачем они мне? У меня и телефона-то нет. У Слепой Берты был, помню, она хотела дочери позвонить. Но кто же знает, где она сама? О! Наш коллекционер пришел. Сейчас согреемся. Посиди пока здесь, друг. Вот, на́ тебе зонт!

Бродяга быстро побежал к дверям Делового центра напротив, а ангелу оставил огромный дырявый черный зонт, чтобы укрыться от моросящего дождя со снегом.

Мимо проходила усталая женщина, которая едва ли не волоком тащила за собой девочку лет пяти. Девочка оцепенела, увидев ангела, и маме пришлось взять ее на руки. Она еще не знала, что ее малышка вырастет и станет художницей. А известность ей принесет картина, на которой будет нарисован задумчивый ангел на скамейке, закутанный в старый плед и с большим дырявым зонтом над головой.

Кое-где у зонта торчали спицы, но дырок оказалось не так уж много, и снег больше не падал на плечи ангела. Правда, Мобика это не особо и беспокоило. Он только-только стал ангелом и еще не отвык готовить бутерброды из самокопания с густым слоем жалости к самому себе, чем и занимался в данный момент.

Через пару минут бродяга вернулся и сел рядом под надежное укрытие зонта. В руке он держал большой картонный стаканчик с кофе.

– Вот, угощайся, друг! Он каждый день приносит мне кофе, а я дарю ему предсказание. Хороший человек, кстати.

Ангел сам не заметил, как тепло души сидящего рядом смертного проникло ему под кожу и, кажется, даже побежало по венам. Не понимая, что он делает, Мобик принял у бродяги стакан и отпил кофе.

– Латте.

– Что?

– Это латте, друг, – ответил Мобик, пробуя на вкус не только кофе, но и новое слово – «друг».

Так они и сидели молча, пили кофе из одного стаканчика и смотрели на людей, идущих по своим делам. В какой-то момент Мобик почувствовал, что ему пора. Он аккуратно снял с плеч одеяло, укрыл им задремавшего бродягу и поправил зонт в его руке, чтобы не кренился.

Теперь Мобик знал, что делать.

Сначала он постарался, чтобы Слепая Берта смогла поговорить с дочерью. Неважно, что у Берты не оставалось денег на счете и аккумулятор давно сел, да и дозванивалась она со старого, давно снятого со стены автомата – еще советского, с жетончиками.

Потом Мобик вернул утерянный телефон врачу. Того как раз пациенты разыскивали.

Продлил заряд батареи на мобильнике десятиклассницы, ушедшей в загул с подругами. Вечером телефон должен был разрядиться, и она бы так и торчала в районе, где нет метро и уже не ходят автобусы. На всякий случай Мобик привязал к ее номеру вызов такси. Даже со временем вызова угадал.

Еще пришлось вытащить из кармана одного рассеянного папаши пульт от телевизора и положить туда телефон. А то ему скоро забирать из школы ребенка, который, кстати, умеет пользоваться мобильником гораздо лучше своего отца, астрофизика по образованию.

Весь день и всю ночь Мобик носился как угорелый. Он даже не представлял, насколько люди зависят от телефонов, как часто с аппаратами что-то случается и сколько нужно успеть сделать, чтобы всем помочь.

Правда, той самой десятки он так никому на счет и не положил. Других дел оказалось полно.

Утром Мобик пришел к зданию Делового центра. На сэкономленные за ночь десятки он купил два стаканчика латте, новый зонт, одеяло и губную гармошку. Откуда-то ангел знал, что его новый друг давно мечтает о губной гармошке.

Надо ли говорить, что слово «друг» с тех пор прочно обосновалось в его лексиконе? А вот свободная минутка выдавалась всё реже. Ангел даже немного завидовал Бродяге, который давно научился дружить и со своим временем тоже. Да-да, вы правильно поняли – это был тот самый Бродяга!

– Привет, кудесник! Не скучаешь?

Бродяга рассмеялся и выдул несколько нот из новой губной гармошки. С тех пор, как Мобик сделал ему этот подарок, шляпа Бродяги всегда полна мелочи. Нельзя назвать это сказочным состоянием, но ему хватает.

В желтом чемодане, с которым Бродяга уже много лет ходил по улицам города, лежала коробка настоящих гаванских сигар. Их подарила женщина в красных лакированных туфлях: она сидела на скамейке в скверике и горько плакала. Бродяга поделился с женщиной зонтом, яблоком и несколькими философскими мыслями, а она в благодарность вручила ему коробку гаванских сигар.

– Не скучаю, друг. А ты?

Ангел присел на скамейку рядом с Бродягой и с удовольствием вытянул ноги. Отдал стаканчик латте приятелю и счастливо улыбнулся.

– И я не скучаю, друг.

Некоторое время они молчали, курили и пили кофе. Потом Мобик спросил, найдется ли у Бродяги где переночевать, и тот ответил, что у него всегда всё есть.

– Может, накормить тебя обедом? А ты мне сыграешь тот блюз про Париж… У меня есть много сэкономленных десяток.

– Я сыт, друг. До тебя приходила одна мамаша с галдящими близнецами. Я сыграл колыбельную, и крошки уснули прямо в коляске. Она подарила мне целую коробку пончиков! Осталось два. Но ты можешь купить для меня свежую газету во-о-он в том киоске.

Бродяга хитро прищурился и показал Мобику на самый дальний газетный киоск в ряду. Мобик аккуратно поставил стаканчик с кофе и пошел за газетой. Ангел уже подметил, что Бродяга никогда ничего не говорит просто так. Если он сказал, пусть даже вроде как в шутку, с ехидной усмешкой, надо пойти и сделать.

Около киоска он столкнулся с девушкой – тоже ангелом, в очень смешной шапке и белых кожаных перчатках. Он еще подумал, что в таких перчатках ей должно быть нелегко – каждый день стирать приходится.

– А? – удивилась девушка.

– Что? – спросил он, глупо улыбаясь.

Девушка пожала плечами и пошла к киоску, а Мобик вернулся к Бродяге.

– Вот твоя газета.

Бродяга кивнул и продолжил играть. Сейчас звучала какая-то очень тихая и красивая мелодия.

– Это твоя новая песня?

– Нет, друг. Это мелодия вон той девушки, – Бродяга показал на ангела в белых перчатках.

Она стояла, опершись на перила моста, и курила.

– Ты ее знаешь?

– Да и ты должен ее знать.

– А кто она? – удивленно спросил Мобик.

Было в ней что-то… пугающее и притягательное одновременно. Она поймала их взгляды, насмешливо кивнула и отвернулась.

– Она… Она уже уходит, друг, поэтому неважно, – махнул рукой Бродяга.

Странная это была картина: парк, газетные ряды и скамейка, на которой сидит ангел и пьет латте из бумажного стаканчика. Он улыбается своим мыслям и молчит. А рядом – Бродяга в длинной черной шинели играет на губной гармошке. Время от времени он откладывает гармошку и с нескрываемым удовольствием делает очередной глоток кофе.

– А завтра она придет? – неожиданно для себя спросил Мобик.

– Придет. И ты приходи. Я сочиню к завтрашнему дню новую музыку. И газеты прочитаю. Принесешь новые?

– Принесу. Тогда до завтра!

Бродяга только кивнул и продолжил играть. Мобик потянулся и побежал по своим делам, думая о девушке в белых перчатках. Интересно, какой она ангел? Мобик обычно сразу это определял, но с ней не получилось.

А на скамейку к Бродяге присел Варцлав. Впечатление было такое, будто он не подошел, а возник. Р-раз! – и сидит, улыбается, глядя на парк рыжими глазами, слишком яркими для человека.

– Котом ты мне нравишься больше, друг.

Варцлав улыбнулся и протянул Бродяге коробку:

– Скоро весна, и тебе понадобятся новые ботинки. Желтые, как твой чемодан.

Бродяга открыл коробку и довольно засмеялся.

– О да! Это ботинки! Это всем ботинкам ботинки!

Он смеялся так весело и задорно, что невольно улыбнулся каждый, кто в тот момент находился в парке или проходил неподалеку. Смех Бродяги казался наполненным ежеминутной, ежесекундной радостью. Быть счастливым, абсолютно счастливым от какой-то мелочи – редкое умение.

– Я рад, что ботинки тебе нравятся, друг. Может, когда-нибудь ты придешь в них в Дом без номера и останешься там жить. А то забегаешь только для того, чтобы рассказать сказку… Хотя и это я очень ценю, но детям мало.

– Ну, это вряд ли, друг, не обижайся! Ты строишь Дома, в них живут люди. А у меня, смотри, что есть, – Бродяга обвел рукой всё вокруг и продолжил: – У меня есть парк, желтый чемодан, губная гармошка – а теперь и прочные желтые ботинки. А еще отличные сигары и полные карманы друзей. Каждый здесь – мой друг.

Варцлав прекрасно его понимал. Они очень похожи, разве что Бродяга гораздо сильнее и в чем-то мудрее.

– Тебе плохо?

– Мне не плохо, мне как-то… не так. Не по себе, – признался Варцлав.

– Ты всегда такой взъерошенный, когда стоишь на пороге, друг. Дать совет?

– Да.

– Уезжай. Перестань переживать и уезжай. Бендер справится. Из него получится хороший Привратник.

– У меня такое чувство, словно я сбегаю.

– Ты не сбегаешь. Ты сделал всё, что было в твоих силах. Дальше Дом проживет сам. Возможно, когда-нибудь в другом городе появится еще один Дом без номера, и ты окунешься в новые заботы. Но пока самое время подумать о себе. Если ты не сделаешь этого – откуда возьмутся новые Дома? И, кстати, привези мне брелок!

Варцлав встрепенулся и заинтересованно посмотрел на Бродягу.

– Какой?

Тот пожевал губами. Подумал и кивнул.

– Эйфелеву башню. Даже две: одну серебряную, а другую золотую.

Варцлав улыбнулся. Бродяга никогда ничего не говорит просто так.

– Пойдем, друг! Я хочу показать тебе город. Сегодня на вокзале играет Моррис.

Бродяга в каждом городе знал обо всем и обо всех. Иногда Варцлаву казалось, что он тоже мог бы стать Привратником – только для целого города. Если бы, конечно, захотел остаться в каком-нибудь из них надолго.

Глава 59

Моррис

Больше всего Моррис любит играть на вокзалах.

Иногда он встает около центральной лестницы, иногда во внутреннем дворике; а если идет дождь, то выходит на улицу и играет у дверей вокзала, заманивая в здание людей, которые просто шли мимо.

Заманивать Моррис умеет. Тягучие, как смола, горькие или сладкие, как шоколад, бодрящие или, наоборот, успокаивающие и умиротворяющие звуки его саксофона для многих – что-то вроде красочных мазков на картине блеклой и суетливой повседневности.

Моррис умеет играть. Пожалуй, к этому больше нечего добавить.

Каждый день – новая мелодия. Популярные шлягеры или только что рожденные джазовые импровизации – где угодно и как угодно. Иногда, под настроение, он исполняет смешные детские песенки, которые, пройдя через его душу и душу его саксофона, становятся неузнаваемо прекрасными. О да, у саксофона тоже есть душа! А еще имя – он зовется Моррисом-младшим, и музыкант часто с ним советуется, что бы сегодня сыграть.

Многие не замечают Морриса, как привыкли не обращать внимания на шум поездов и машин или гомон толпы. Но если кто-то все-таки остановился, то не сможет уйти, пока музыкант не доиграет эту мелодию, потом следующую… И вообще, дела-то не такие уж и срочные. Не каждый день встретишь на улицах Питера подобного виртуоза, так что можно постоять и дослушать до конца… Тогда Моррис специально делает передышку. Он откладывает саксофон, раскланивается с публикой и начинает неторопливо прохаживаться, разминаться – дает шанс окружающим выпутаться из призрачных сетей музыки и уйти.

Под ноги музыканту кидают деньги, цветы, но он никогда ничего не берёт себе. Вернее, вроде бы берёт, но потом всё это богатство достается первому встречному нищему или бродяге.

Сегодня Моррис устроился на ступеньках во внутреннем дворике вокзала.

Солнце играло с саксофоном, отражалось от его блестящих боков и пыталось записать услышанную мелодию зайчиками на стенах. Люди в ожидании поездов и автобусов незаметно для себя подходили всё ближе и ближе к Моррису, образуя круг, который с каждой минутой становился все теснее и теснее.

Моррис улыбался и играл. Душой, разумом, легкими – всем, чем мог. Музыкант редко смотрел по сторонам: ему не нужно было видеть публику глазами, он прекрасно умел видеть музыкой, касаясь каждого призрачными пальцами своей мелодии. Звучит немного страшновато, но Моррис представлял это именно так: у музыки есть пальцы и ими можно коснуться любого. Не лица, конечно – души!

Он начал играть «Шестнадцать тонн», когда что-то в толпе людей его смутило. Моррис открыл глаза и впервые оборвал мелодию на середине.

Напротив стояла женщина. Одежда – ярко-оранжевая юбка и желтый топ – невероятно красила ее, несмотря на полноту. Рыжие волосы, веснушки на вздернутом носике (столько солнца в одном человеке!) на мгновение ослепили Морриса. Казалось, свет, который жил внутри этой женщины, не помещался в ее теле, его бы хватило еще человек на десять. Даже ее движения были наполнены светом.

А еще она держала в руках невероятно огромный апельсин и такую же грушу и, протягивая их Моррису, что-то говорила.

– Простите?

– Нет, вы простите, что я прервала вас! Но это моя самая любимая песня, я просто не могла стоять просто так. Хотите яблоко?.. В смысле, апельсин или грушу? А то предлагать вам деньги – как-то неправильно, а? – она еще и тараторила.

Как же она тараторила!

Моррис улыбнулся и сыграл «Шестнадцать тонн» заново. Потом еще раз, и еще – только бы она продолжала всё так же стоять рядом и улыбаться…

…только бы она поскорее села на свой поезд и уехала! Ведь тогда можно будет избежать болезненного знакомства, слов, которые нужно зачем-то говорить, и узнавания правды о нем в конце концов. Хотя, может, она бы поняла… и даже приняла. Но Моррис не слишком надеялся на это. И чтобы не рушить солнечное чудо, он быстро доиграл, вежливо отказался от предложенных фруктов и, раскланявшись, ушел.

Жаль. Он мог бы сыграть сегодня много других мелодий. Призрачному Моррису не нужны еда, деньги и кров. Ему нужна только музыка. И глаза людей, которые их слушали – его и Морриса-младшего.

А эта женщина смутила его, выбила из привычной колеи. Ему впервые захотелось заговорить с человеком, рассказать о чем-то, послушать ее… ее голос…

Есть у Морриса еще одно любимое место – пляж «Ласковый». Прекрасное название для чудесного места! Моррис садится на камень… Сказать по правде, на пляже нет камней. Но этот, видимо, каждый раз прорастает сквозь песок специально для него.

Моррис сел на камень и заиграл.

Закрыв глаза, он играл для моря, и пляжа, и ветра, и свинцово-серого неба, для леса за спиной и для себя самого мелодию сегодняшнего дня. Музыку любви, которая могла бы зародиться из двух взглядов и ярко-оранжевого апельсина, его любимого фрукта, из теплоты и света этой необыкновенной, яркой женщины и его черно-белой души. Как хорошо, когда весь ты – одна сплошная душа, и всё, что тебя смущает, можно сыграть! Вытащить, как занозу, и сыграть так, что море перестает шуметь, а ветер замирает и садится у твоих ног. И даже чайки перестают летать – они слушают и сочувствуют музыканту, переживая вместе с ним так и не случившуюся историю любви.

Так и не случившуюся историю жизни.

Когда Моррис доиграл и открыл глаза, ему пришлось поморгать, чтобы понять – это не мираж.

У его ног лежал ярко-оранжевый апельсин.

Глава 60

Обиженное зеркало

– Мама, а ты знаешь, что я буду рыжей, когда вырасту? – задумчиво сказала пятилетняя девочка маме, когда они вышли из кафе.

– Почему ты так решила, зайчонок?

– Мне зеркало показало, которое возле вешалки, – пояснила девочка.

Ей не очень хотелось становиться рыжей. Все-таки рыжих принцесс гораздо меньше, чем светловолосых, поэтому девочка немножко загрустила.

– Зеркало показывает тебя, а не то, что ему хочется. И точно не показывает будущее! – назидательно произнесла мама.

На самом деле она сама не очень в это верила. Но кто-то когда-то сказал ей, что родители иногда должны говорить назидательным тоном, так дети лучше запоминают.

– Нет, мам. Ты просто в него не смотрела.

– Пойдем проверим? – неожиданно предложила мама.

Глубоко в душе ей даже хотелось, чтобы дочка оказалась права. Так надоело быть взрослой родительницей, не верящей в чудеса!

Они вернулись в кафе и подошли к зеркалу… и увидели большого рыжего зайца под зонтиком и ухмыляющуюся клоунессу.

– Ой! – прошептала мама.

– Вот видишь. Я не хочу быть рыжей!

– А зайцем, значит, ты хочешь быть, зай… ой… солнышко! Солнышко, не зайчонок, – еще раз повторила мама, словно поставила печать на увиденное: «Одобряю».

– Не пугайтесь. Просто зеркало на меня обиделось.

Судя по отражению, к ним подошел большой зеленый жук. А на деле это оказался всего лишь бармен.

– Почему? – оживилась дочка.

А мама, которая всю жизнь мечтала о чудесах, размышляла: как бы сделать, чтоб на нее тоже обиделось какое-нибудь зеркало? Хотя бы маленькое. В пудренице – в самый раз!

Большой зеленый жук – вернее, бармен – грустно вздохнул.

– Сам не знаю. Как-то раз я в очень плохом настроении протирал зеркало, и потёки на нем всё никак не желали отмываться, а надо было уже открывать кафе. Ну, я и обругал его последними словами… И вот результат.

Он снова повернулся к зеркалу, и там отразился зевающий тигр. Зеркало явно скучало: бармен рассказывал эту историю уже пятый раз только за сегодняшний день, но ему мало кто верил. Согласитесь, трудновато поверить в то, что на кого-то обиделось зеркало!

Мама подумала немного, посмотрела на дочку, которая вдохновенно строила рожи тигру, и решилась:

– А давайте, я его у вас куплю!

Бармен тоже немного подумал. Он, сказать по правде, его побаивался. Но при входе в кафе стояла вешалка, а рядом с ней обязательно должно быть зеркало – так положено.

– А, давайте! Куплю другое.

На следующий день Циля сделала вид, что не заметила подмены. Ей и самой зеркало не нравилось – обиделось оно на Йохана, а отражало всякую чертовщину вместо любого, кто в него заглядывал. Причем, фантазия у зеркала оказалась просто безграничная!

Так обиженное зеркало переехало в новый дом. Оно по-прежнему дуется и отражает всё что угодно, кроме действительности. Но маму и дочку это вполне устраивает.

Глава 61

Далеко не конец

Вы слышите? Это на улице звучит флейта! Нет, мне не кажется. На этот раз – нет.

Дом отпустил меня – и я чувствую такую странную легкость… Я совсем от нее отвык, ну и дела!

Но я не прощаюсь. Возможно, когда-нибудь – в Париже или где-то еще – мы с вами увидимся снова.

Возможно… А теперь мне пора. Я уже попрощался с Домом и жильцами, но всё же передайте еще раз, что я желаю им всем удачи.

Спасибо! Да, мне она тоже пригодится.

Варцлав действительно ушел.

Когда в Доме меняется Привратник, могут начаться беды, катастрофы и проблемы – всё что угодно, начиная с нашествия термитов и заканчивая обрушением лестниц. Когда-то такое случилось с Вавилонской башней. Правда, обошлось без термитов.

Привратник – это ведь не просто тот, кто охраняет Дом. Привратник – это его душа.

После той башни Варцлав долгое время не создавал Дома. Всякий раз, когда он позволял мечте пустить корни в своем сердце, перед его внутренним взором сразу вставала давняя катастрофа. Его проклятие.

Сейчас ему предстояло уйти из своей новой башни – на этот раз не упавшей, а прочно стоящей на улице одного мегаполиса, известного своей склонностью давать приют существам творческим и нестандартным.

В этот раз получилось. Значит, скоро появится следующая!

Варцлав в последний раз поднялся на крышу Дома и посмотрел вниз.

– Моя башня… – Варцлав вздохнул.

Его ждал Париж. И Коломбина.

Она сидела на скамейке и улыбалась. Варцлав спрыгнул с крыши, уже в человеческом облике купил у торговки огромный букет белых хризантем и остановился недалеко от скамейки, почему-то робея.

Коломбина улыбнулась городу, улыбнулась Дому, цветам, которые Варцлав положил рядом с ней на скамейку, и только после этого – ему самому.

– Привет, Бина!

– Привет, Рыжий! – Коломбина зарылась лицом в охапку хризантем и вдохнула аромат.

Варцлав молчал, его янтарные глаза светились.

– Ты достроил свою башню.

– Да. Хочешь посмотреть, какая она внутри? – он поцеловал пальцы Коломбины.

– Нет, не хочу, – она снова улыбнулась и накрыла своей рукой ладонь Варцлава. – Оставайся здесь, со мной. Человеком. Хотя бы на время… Ты привез свою флейту?

– Привез.

– И моя – со мной. Сегодня будем играть вместе, как раньше. Ты не забыл?

– Будем играть, мы с тобой, как раньше… Только не людям. Мы больше не играем для людей, помнишь?

Коломбина кивнула.

* * *

Даже полная Луна вышла сегодня из-за туч, чтобы послушать эту музыку. Ночь тихонько устроилась на пороге полуразрушенной беседки и затаилась, боясь вздохнуть.

Они сидели на крыше. Варцлав позволил Коломбине вести, и девушка заиграла первой, задавая мелодии ритм и общий рисунок. Флейта Коломбины была основой, а флейта Варцлава оплетала ее, делала сильнее и ярче, добавляя страсть и огонь. Они играли, они дарили новую жизнь, забирая старую, выжигая всё, что раньше казалось самым главным. Флейты синхронно замолкали, и в тишине, когда все вокруг переводили дух, создавали прелюдию к тому, что будет вести их по жизни дальше.

Они рассказывали ушедшим, что такое жизнь, – и те ненавидели их за это, потому что вдруг понимали, что и не жили вовсе. А живут по-настоящему только сейчас – пока музыканты играют.

Даже камни впитывали мелодию; даже земля, если б могла говорить, умоляла бы их не останавливаться.

Наступило утро, но обитатели кладбища заметили это, только когда Варцлав и Коломбина опустили флейты.

– Где мы будем играть завтра? – спросила она, обернувшись к рыжему музыканту.

Тот нежно поправил выбившуюся из ее прически прядку, устало поцеловал девушку в плечо и прошептал:

– Где пожелаешь. Теперь у нас много времени.

Варцлав все-таки признал, что ему есть на кого оставить Дом и жильцов.

А еще Варцлав знал, что Бендер останется в Доме навсегда – ведь там живет Карла.

* * *

Бендер стоял на крыше и ждал Мишку, Адама и Марию. Он решил устроить что-то вроде собрания для узкого круга стратегов.

Первым пришел Мишка, а почти сразу следом за ним подтянулись: Адам с Тай; Джеффери и Клик-Клак, в руках у которых были блюда с пирожками, кексами и чем-то еще; Мария, Лорелей и тетушка Софа под руку с Хаимом; Прядильщица и Дядюшка Солнце, которые несли по огромному подносу с чашками и чайниками.

Бендер нахмурился и по привычке заворчал:

– Я тут собирался совет стратегов устроить, а вы – что? Пикник? Посиделки на крыше? Вам бы только есть!

– А вам это мешает? – вежливо удивился Герцог, который пришел последним.

– Да нет, просто… Вам не кажется, что жевать под носом у призрака, который при жизни обожал пирожки – это нечестно? – вдруг улыбнулся Бендер.

Его улыбка, искренняя и задорная, разрядила обстановку, и все шумно завозились, устраиваясь.

– Так что случилось, Бендер? – спросил Мишка, который привык волноваться обо всем и обо всех.

– По сути, ничего. Просто хотел сообщить, что Варцлав уехал и теперь я его заменяю.

– Варцлав… Значит, он все-таки не просто кот? – спросил Клик-Клак, скорее для порядка. На самом деле он чувствовал, что пусть лучше тайны Варцлава так и останутся тайнами.

– Нет, он не просто кот. Он что-то вроде домового, – попытался объяснить Мишка, который вроде понимал, но не до конца, а спрашивать у ехидного призрака стеснялся.

– И теперь вместо него с нами будешь ты? – уточнила у Бендера Лорелей.

– Да. Собственно говоря, я хотел попросить вашей помощи. Я же призрак, тела у меня нет. И кое-где могу не справиться.

– Так и просить не надо! Конечно, мы тебе поможем! – хором воскликнули Джеффери и Клик-Клак.

Остальные одобрительно загалдели.

– Просто будьте пока терпеливее и внимательнее, хорошо? Кто знает, как дальше пойдут дела в этом Доме… В нашем Доме.

Роль старшего с непривычки немного смущала Бендера и, быстро покончив с официальной частью, он просто исчез, чтобы не отвечать на расспросы. Это никого не удивило: к невежливости Бендера уже привыкли, да и жильцы Дома отличались невероятным терпением к чужим недостаткам. Ну, устал призрак, хочет побыть один – с кем не бывает!

Мишка задумчиво пил какао, не чувствуя вкуса.

– Вы думаете о том же, о чем и я?

– А? – встрепенулся Хаим.

– У меня давно вертится в голове одна мысль… Мы все – не совсем обычные люди, ведь так?

– Миша, обычных людей не бывает, – уверенно сказал Адам.

– Просто я подумал… Мы здесь в безопасности. Дом словно охраняет нас. Мы все – такие разные и временами говорим на разных языках, и это всё похоже…

– …на Вавилонскую башню, – неожиданно сказала Тай.

– Мне не нравится это название. Башня-то рухнула! – сморщилась Мария.

– Там пгосто люди дгуг дгуга не поняли, – на удивление тихо произнесла тетушка Софа. Но все услышали. – А наша не гухнет, мы не дадим. У нас совсем дгугой Дом!

Эпилог

Вы заметили, что одна глава пропущена?

Это специально.

В ней должно быть написано, чем теперь занимается Варцлав. Только он ничего про это не расскажет, так что вам придется самим додумывать.

Пусть вместо традиционной надписи «Конец» здесь будет еще одна история – про еще один Дом. Совсем другой, но…

Ведь на самом деле их много, очень много. Просто мы, люди без странностей, их не замечаем. Даже если живем в двух шагах, а то и в них самих.

Глава самая последняя

О старых портретах и новых традициях

Один человек по имени Рони жил в доме, в котором было восемь дверей. И эти многочисленные двери сводили его с ума медленно, но верно. О чем он и решил в один прекрасный день сообщить дочери молочника.

Дочь молочника (ее звали Ани) каждое утро устраивалась на ступеньках отцовского магазина с вышивкой и сидела там до полудня. А Рони приходил без двадцати двенадцать и успевал перекинуться с ней парой слов.

– Я, кажется, окончательно сошел с ума, – печально поведал он Ани вместо традиционного приветствия.

– Бывает. Папа грозится сойти с ума по десять раз на дню. Сегодня, правда, я от него этого еще не слышала, так что приходится отдуваться тебе. По закону сохранения чего-то там, – философски ответила Ани, трудясь над ручкой чайника.

Этот чайник она вышивала, кажется, уже несколько лет. Создавалось впечатление, что по ночам Ани распускает всё сделанное за день, а утром начинает сначала.

– Думаешь, в каждом городе обязательно должен быть сумасшедший? – удивился Рони.

– Конечно. В нашем городе эта роль досталась тебе. Ты живешь в доме, в котором восемь дверей, и до сих пор ни одну не заколотил.

Рони грустно вздохнул и присел рядом. Не заколотил, это да. Мало того, именно из-за этих дверей он всё время везде опаздывал. Сначала запирал их по порядку, потом проходил и проверял, каждую ли запер, а затем возвращался с полдороги, чтобы убедится, что он их все-таки запер все!

– А зачем ты каждый раз открываешь двери, если ими не пользуешься?

– Не знаю. Так делал мой отец, и дед, наверное, тоже. Это же наше фамильное гнездо! Я вернулся с учебы и просто стал поддерживать семейную традицию.

– Может, над вашим родом тяготеет проклятие Незапертых Дверей? – шутливо предположила Ани – не потому, что любила мистику; просто ей очень хотелось поговорить с Рони, неважно о чем.

Он задумался.

– Проклятие? Не знаю… Впрочем… У нас есть таинственный портрет! Может, он во всем виноват?

Ани подняла голову от вышивки.

– Портрет?

– Да! Старинный портрет какой-то рыжеволосой дамы. Он висит у нас в гостиной почти сто лет. Никто уж и не помнит, что это за дама и откуда она взялась, но позади нее нарисован наш дом.

– А двери там открыты или нет?

– Где – там? На портрете?

– Ну да.

– Не помню…

Рони опять задумался. Ани тоже.

В маленьких городах, в какой бы стране они не находились, люди живут привычками и традициями. В дом Рони никто из жителей города традиционно не входил – так принято. Это было настоящее Таинственное Поместье.

Ани, тоже традиционно, уже несколько лет не покидала крыльцо отцовской лавки до полудня.

– А давай сходим и посмотрим? – воскликнули они хором.

– Знаешь, а она красивая! – сказала Ани, разглядывая таинственную картину.

Рони хмуро кивнул. Портрет этой дамы он видел всю жизнь, но только сейчас заметил, что она действительно красива. Рыжеволосая прелестница с веснушками на вздернутом носике весело взирала на мир из-под надвинутой на глаза шляпы, кокетливо вытянув руки вниз и переплетя пальцы так, что казалось, будто она застыла в танце.

А на заднем плане был дом. С запертыми дверями.

– Как ты думаешь, что это значит?

– Не знаю, – пожала плечами Ани.

Они отошли от картины и неловко застыли друг напротив друга. Портрет они посмотрели, а что дальше-то делать?

Рони привык, что Ани – это девушка, сидящая на ступеньках, и дальше погоды у них обычно разговор не заходил. Это сегодня он решил рассказать ей, что из-за проклятых дверей уже почти сошел с ума. Кто угодно свихнется, запирая и отпирая столько замков. И проверяя их потом. И возвращаясь каждый раз, чтобы убедиться, что все они заперты.

Ани всегда была уверена, что рыжие люди некрасивы. Но эта дама на портрете оказалась невероятно хороша! И еще Ани раньше думала, что она сама для Рони – всего лишь дополнение к лавке молочника.

– Давай выпьем холодного чаю! – Рони наконец вспомнил о роли хозяина.

– Давай. А все-таки почему в твоем доме столько дверей? – вдали от родной молочной лавки и жаркой улицы в девушке проснулось любопытство, и теперь она с интересом осматривалась.

Рони пожал плечами:

– Таким его построили. Чтобы нас помучить, наверное!

Сложно объяснить, почему ты делаешь то, что делали при тебе твои родители, и бабушка с дедушкой, и, наверное, их родители и бабушки с дедушками…

– Знаешь, у меня идея!

– Какая?

– Ты заметил, что отпер только одну дверь, когда мы пришли?

– Нет, – Рони удивленно оглянулся.

Он действительно отпер только одну дверь! В тот момент его слишком сильно занимала загадка портрета. Как давно он не забивал голову ничем, кроме проклятых дверей!

– Давай ты будешь отпирать и запирать только эту дверь, а про другие временно забудешь?

– Давай!

На следующее утро Рони шел в лавку молочника и удивлялся собственной легкости. Казалось, его душа выскочила из тела и бежит впереди.

Вообще-то, здесь никто никогда так не ходил. Летом люди медленно переползали из тени в тень, им даже думать было лень в такую жару. А зимой они сновали от дома к дому: разве можно что-либо делать, – тем более думать! – на таком холоде?

Но Рони мог позволить себе бежать по главной улице к Ани, не обращая внимания на удивленные взгляды прохожих. Ведь его восьмидверный дом являлся главной местной достопримечательностью, а он сам – сбрендившим хозяином этой диковины.

Ани ждала его на ступеньках с неизменной вышивкой. Как только девушка увидела, что Рони вприпрыжку пересекает улицу, она тут же опустила голову и начала увлеченно орудовать иголкой, думая совсем не о том, что же у нее получается.

– Ани!

– А?

– Ты представляешь, я так расслабился, что забыл запереть на ночь даже эту единственную дверь!

– И? – от удивления Ани могла говорить только одиночными буквами.

Вам напомнить, что они жили в очень маленьком городе? Тут даже пролитое за обедом вино – сенсация, не то что незапертая дверь.

– Дама исчезла! Представляешь? Портрет пропал!

– Как? Ее украли?!

– Нет. Не думаю… Мне кажется, она… сама ушла! – выпалил Рони.

Он ведь уже говорил, что сходит с ума, так с чего Ани удивляться его словам? К тому же, он действительно был уверен, что рыжеволосая дама с портрета ушла сама.

– А можно посмотреть?

– На что?

– На то место, где висел портрет.

– Конечно!

Рони, галантно подав руку, помог Ани встать, и они пошли к нему домой. По пути Ани выкинула в урну надоевшую вышивку. Она решила, что раз Рони смог не запирать двери, то и она может наконец бросить это набившее оскомину занятие. Все женщины в их семье вышивали. Всегда и везде. Это было такой же традицией, как дверной ритуал в семействе Рони.

– Смотри-ка! Я опять забыл запереть дверь, – удивленно прошептал парень.

Они вошли в дом, всё еще держась за руки. Ани, проходя мимо старинного зеркала, глянула на себя – и окончательно поверила, что рыжие люди могут быть очень красивыми.

Они немного постояли перед пустым местом на стене, где раньше висел портрет.

– Может, повесить сюда зеркало? – неуверенно предложил Рони.

– Не знаю. Это же твой дом. А давай-ка отопрем все двери и проветрим! У тебя тут душновато, если честно.

– Давай. Будешь чай?

– Конечно.

Традиции были и будут всегда, просто на место одних приходят другие. Рыжая дама покинула старинный дом, когда увидела, что туда пришла новая хозяйка и принесла с собой новые порядки.

Теперь летом в доме открывают все двери, чтобы в нем всегда гулял легкий сквозняк. И пьют чай, сидя на ступеньках парадного крыльца…

В Доме Ани и Рони.

Уважаемый читатель!

Дочитав книгу до конца, Вы, наверное, уже можете сказать – понравилась она Вам или нет. Мы будем признательны за любые комментарии к этому роману, которые Вы можете оставить в нашем интернет-магазине http://shop.fantaversum.ru/ или на странице книги http://vkontakte.ru/public30899397.

Если данная книга попала Вам в руки бесплатно, то Вы можете отблагодарить ее автора и издателей, оплатив электронную копию в нашем интернет-магазине. Кстати, там же можно приобрести и бумажную версию.

Покупка книги – это мощный стимул для писателя творить дальше, ощутимое доказательство его востребованности. Поэтому сам факт Вашей поддержки несравним с той суммой, которую Вы заплатите за книгу.

Мы надеемся на новые встречи с Вами на страницах наших книг!

Редакция издательства «Фантаверсум»

Купить книгу "Дом без номера" Бережная Мария

home | my bookshelf | | Дом без номера |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 3
Средний рейтинг 4.3 из 5



Оцените эту книгу