Book: Невидимая смерть



Невидимая смерть

Евгений Петрович Федоровский

Невидимая смерть

Глава первая

Родина, прости своих сыновей

Война есть жребий человечества

и неизбежная судьба человека.

Вечный мир на этом свете не дарован смертным.

Фельдмаршал фон дер Гольц [1]

1

Четырехтрубный пароход «Магдебург» отошел от пирса Уолшфиш-Бей поздно вечером 15 марта 1936 года. Утомленный посадкой, заботами о багаже, строгим таможенным контролем, Юстин Валетти едва дождался, когда стюард, пожелав счастливого путешествия, скрылся за дверью. Юстин выключил в каюте верхний свет, прошел по липкому линолеуму к иллюминатору. В черном небе напряженно горели крупные звезды, за бортом. Поднявшись на носки, он увидел рыжую цепочку огней. Лишь в этот момент он понял, что навсегда расстается с белыми домами под крутыми черепичными крышами, финиковыми пальмами с их плотными маслянистыми листьями, брусчатыми мостовыми, которые днем источали каминный жар, а ночью несли прохладу. Он отплывал к земле предков – в Германию. Оттуда в эти земли когда-то прибыл его дед, военный врач и естествоиспытатель Бруно Валетти.

Почему Валетти? В высшей немецкой школе Виндхука Юстин занялся изучением своей родословной. Он установил, что примесь итальянской крови без остатка растворилась в германской еще в эпоху Крестовых походов и пращуры считались чистокровными немцами. Об этом свидетельствовали выписки из геральдических книг, заверенные печатью и подписью гаулейтера и оберфюрера местной нацистской партии Ханса Дорроха.

Поиски родных корней привели к мысли проследить историю немецких завоеваний на его малой родине – в Африке. Теперь рукопись в двести страниц лежала в одном из его чемоданов. Она начиналась с того времени, когда Германия включилась в борьбу за колонии. К концу прошлого века Британия, Франция, Испания, Португалия, Нидерланды уже растащили все жирные куски. Немцам пришлось довольствоваться тем, что не успели захватить другие. Под их началом оказались Того и Камерун. Неосвоенными еще оставались земли в Намибии.

На них-то и обратил внимание фабрикант из Бремена Адольф Людериц. Он снарядил морскую экспедицию, привлек к командованию ею отставного капитана королевских стрелков Генриха Фогельзанга. Корабль преодолел суровое Бенгельское течение и бросил якорь у западного берега вожделенного континента. На дюны голой Намибийской пустыни высадился отряд. Хотя Фогельзанг происходил из военной среды и сам считал себя военным человеком, он не лишен был коммерческой сообразительности. За сотню фунтов стерлингов и двести ружей он купил у туземного царька участок в полторы тысячи квадратных километров и полосу побережья от реки Оранжевой до 26-й параллели южной широты, равные Великому герцогству Люксембург.

Под абсолютно непригодной для скотоводства и земледелия землей европейские первопроходцы натолкнулись на золото и алмазы. Сведения об успехах отважного капитана взволновали искателей приключений. Чтобы защитить германские права на эти пространства, к берегам Намибии двинулись дредноуты «Лейпциг» и «Элизабет». В перках запестрели германские флаги, утверждающие немецкое владычество. Вместе с золотой лихорадкой началась и долгая кровопролитная война с истинными хозяевами этих земель: народами гереро и нама. Юстин Валетти в своих исторических записках с восторгом писал о главных усмирителях непокорных туземцев – Курте Франсуа, Теодоре Лёйтвайне, Лотаре фон Троте, Риттере фон Эппе, о сокрушающей силе германского оружия – шрапнели, пулеметах, пушках, полагая, что этот опыт пригодится для операций будущего.

1 августа 1914 года в Европе началась мировая война. Через месяц бои перекинулись на просторы Атлантики и в Африку. В германскую Намибию с территории Южно-Африканского Союза [2] вторглись английские войска. Деду Юстина – Бруно – в то время было уже шестьдесят, но несмотря на возраст он записался добровольцем в Немецкий свободный корпус. Вскоре туда же призвали отца Юстина – Хейнца, который управлял одним из алмазных приисков. Немцы сражались отчаянно и геройски, однако силы оказались неравными. Вместе с англичанами и африканерами [3] в британской армии воевали колониальные отряды басутийцев, индусов, бушменов, привыкших к зною пустынь и тропиков. В мае 1915 года пал столичный Виндхук, вместо черно-красно-белого кайзеровского знамени заплескался на мэрии британский флаг. Пленных колонистов англичане распустили по домам, гарантировав неприкосновенность.

Две вести – печальная и радостная – ждали Бруно и Хейнца, когда они возвратились на свою ферму под Людерицем. От заражения крови умерла Кристина – жена Хейнца, но оставила долгожданного наследника. Ему дали имя Юстин. Отец ушел с прииска и занялся сельским хозяйством. В провинции открывались новые рудники, быстро росли города, увеличивалось население. Люди нуждались в продовольствии. Плантации овощей и фруктов, пастбища, где паслись отары овец и коз, стали приносить немалый доход. Хейнц приращивал участки, покупал сельскохозяйственные орудия, обзавелся небольшим рыболовецким флотом, свободные средства вкладывал в акции перспективных месторождений и со временем превратился в заметную фигуру немецкой колонии.

По Версальскому договору Германию вынудили отказаться от заморских владений. Немцы не могли смириться с этим диктатом. Постепенно среди них набирало силу движение за возвращение прежних колоний в Намибии, Того, Камеруне. Глухие раскаты национал-социализма в родном фатерланде долетали до африканских соотечественников. На фермах, заводах, рудниках и приисках, принадлежавших немцам, возникали ячейки нацистской партии. Ее лозунги о «лебенсраум» – «жизненном пространстве» – горячо воспринимались бывшими хозяевами Юго-Западной Африки, которых несправедливо теснили британские плутократы. В Намибии образовалась нацистская организация «Осеева бранваг» – «Брандвахта воловьих упряжек». К началу 30-х годов она уже насчитывала более трехсот тысяч членов. Дети колонистов объединялись в отряды «следопытов», устраивали военные и спортивные игры, совершали по саванне многодневные походы, учились метко стрелять, быстро бегать, ориентироваться на местности, переносить невзгоды, питаясь лишь тем, что могла дать выгоревшая, мало пригодная для живой жизни земля.

У деда Юстина – Бруно – был русский друг со странным для немецкого уха именем Миша. При посторонних Бруно называл его Михаэлем, но в домашнем кругу не иначе, как Миша. Русский происходил из дворянской семьи. В Германии Бруно лечил его от чахотки. Миша настолько привязался к своему спасителю, что отважно пустился вместе с ним в Африку. Капитан Генрих Фогельзанг милостиво разрешил Бруно взять русского в помощники санитара, поскольку предвидел, что в непривычном жестоком климате пустынь его людей будут мучить тропические болезни. В изнурительных переходах и боях Миша из худенького юноши превратился в сильного мужчину, непревзойденного стрелка и бесстрашного телохранителя. Он легко освоил язык гереро, скоро заменив туземцев-переводчиков в лукавых сношениях с вождями племен. Для Бруно и себя он выторговал два обширных участка земли возле устья Оранжевой и Атлантического побережья. С тех пор как Юстин помнил себя, он видел Мишу в неизменной шотландке, пробковом шлеме с москитной сеткой, наполовину закрывавшей крупное, коричневое от загара лицо. За воспитание мальчика Миша взялся бескорыстно и всерьез, со всем пылом нерастраченного отцовства. Его дом, построенный как крепость в приречных дюнах, Юстин считал своим домом. Здесь он услышал о России, такой же далекой от Африки, как Луна, научился говорить по-русски, читал журналы «Исторический вестник», «Русская старина», «Вокруг света», которые приходили сюда с полугодовым опозданием. С Мишей он охотился на буйволов, легконогих аптилоп – орикс. Если же хотелось дичи, они спускались к океану, били гусей, уток, ткачиков – птичек чуть больше воробья с необычайно вкусным мясом.

Осенью, в конце февраля, начинались занятия в гимназии. Юстин уезжал в Людериц. Учился он прилежно, хотя в отличниках не числился. Миша часто навещал мальчика, привозил копченые окорока и колбасы от себя и наказы от отца и деда, всегда занятых по хозяйству и разумно бережливых.

Гимназию Юстин окончил в 1932 году. Об учебе в Германии не могло быть и речи. Оттуда шли сумбурные, противоречивые вести. Свирепствовали кризис, безработица. Остановились на Высшей школе Виндхука. Туда на исторический факультет и поступил Юстин.

Виндхук – это не провинциальный Людериц. Политические страсти здесь горели не менее яростно, чем в самой Германии. Вымуштрованные в фалангах «следопытов» и спортивных союзах молодые люди устраивали ночные шествия с факелами, объединялись в штурмабтейлунгены – отряды СА, требовали возвращения Намибии под германскую сень, Юстин быстро продвинулся в ряды штурмовиков-функционеров.

После победы нацистов в Германии состоялся конгресс проживающих за границей немцев. «Вы – наши передовые посты, – говорил им фюрер. – Вы должны готовить почву для атаки. Считайте себя мобилизованными. На вас распространяются все военные законы».

На призыв «Немцы – объединяйтесь!» откликнулись миллионы людей, разбросанных по всем континентам. Родилась мощная организация «Аусландс-организацион» с Эрнстом Боле во главе. Союз «следопытов» влился в состав гитлерюгенда. На Юстина обратил внимание посланец берлинского колониально-политического ведомства Ханс Доррох. Оберфюрер вызвал его в свою резиденцию на окраине Виндхука, окруженную высоким забором и охраняемую волонтерами местного штурмбанна.

– Хейнц Валетти – ваш отец? – спросил Доррох, рассматривая высокого светловолосого юнгфюрера, замершего у порога.

– Так точно.

– Передайте ему благодарность за крупный взнос в наше движение.

– Слушаюсь!

Доррох заглянул в глаза младшего Валетти: не идиот ли, долбит как солдафон. Нет, взгляд умный, уверенный, без всякого подхалимства.

– Что вы собираетесь делать в будущем?

– Намерен продолжить учебу в Германии.

– Похвально. Отечеству скоро понадобятся такие молодые люди, как вы. Я вижу на вашем плече шнурок баннфюрера, значит, вы уже воспитываете своих подчиненных в гитлерюгенде. Надо готовиться к тому времени, когда наша раса станет хозяином в мире. Здешние туземцы – они же как дети. С ними и обращаться надо как с детьми. Люди черной Африки едва распростились с каменным веком, они не годятся для самостоятельной деятельности. Только крепкая рука белого человека может дать им сносное существование.

Оберфюрер подошел к книжной полке, достал довольно толстый том в мягкой обложке:

– Азбуку национал-социализма вы, думаю, усвоили. Теперь беритесь за алгебру. Советую это читать как Библию.

На обложке Юстин увидел черное изображение германского орла, вцепившегося когтями в земной шар со свастикой, и ниже надпись готикой: «Цейтшрифт фюр геополитик». Принимая в руки этот дар, Юстин не догадывался, какую роль сыграет журнал в его дальнейшей жизни.

Вернувшись в пансионат, он стал листать страницы. Какое-то неясное волнение охватило его. Скоро так увлекся чтением, что не заметил, как завечерело, потом спустилась ночь, наступило утро. «Цейтшрифт фюр геополитик» не рассчитывался на простого обывателя. В отличие от газеты «Дер штюрмер», выходившей под одним и тем же лозунгом: «Евреи – наше несчастье», он не призывал к погромам, не печатал репортажей о факельных шествиях, освящении знамен, грандиозных парадах. Этот сугубо научный журнал предназначался руководящей элите немецкого общества, исследователям, экономистам, историкам, литераторам, поборникам нацистского реализма, призванных по-академически разносторонне обосновать теорию «жизненного пространства». Подобно самой партии – «монолитной и послушной как труп», «Цейтшрифт фюр геополитик» направлял все усилия на то, чтобы убедить читателя в аксиоме: все беды немцев кроятся в исторической несправедливости – чрезмерной скученности и малоземелье.

Юстин выписал журнал на свое имя, заочно познакомился с его редактором – Карлом Хаусхофером. В годы войны Хаусхофер дослужился до генеральского чина, был сотрудником баварского Генерального штаба военным наблюдателем в Японии, после чего занялся наукой. Предметом своих лекций в Мюнхенском университете он избрал геополитику. По его мнению, география оказывает решающее влияние на политику. Развитие любой страны зависит от запасов сырья, состояния земель, климатических условий. Он обогатил учение Ратцеля [4] новыми идеями, создал геополитическую школу, которая вскоре стала «географической совестью государства», дала оружие для политической активности здоровых сил общества.

«Совесть государства» зазвучала в требованиях соразмерного участия немцев в распределении материальных благ в мире. «Дела плохи, – сетовал генерал, – когда у нас на одном квадратном километре бедной северо-альпийской площади ютятся и добывают себе пропитание 133 человека, а во всех богатых колониями странах на этой же площади благоденствуют 7, 15, 25 человек на более плодородных землях».

В Мюнхенском университете Хаусхофер подружился со способным учеником Рудольфом Гессом. После образования национал-социалистической партии тот стал руководителем студенческой ячейки, свел профессора с Гитлером. Это знакомство связало Хаусхофера с нацизмом.

Дальнейшая работа над историей немецких колонистов в Африке проходила под влиянием журнала «Цейтшрифт фюр геополитик» и его редактора. Юстин закончил рукопись незадолго до защиты диссертации. Поколебавшись, он послал ее оберфюреру. Через месяц Доррох опять пригласил Юстина в свою резиденцию, угостил браннвейном [5], усадил в кресло, по-приятельски расположился на тахте напротив.

– Я прочитал ваш труд и остался им доволен, – оберфюрер протянул руку к папке. – Боюсь сглазить, но история немецкой Намибии может заинтересовать генерала Хаусхофера…

«Он читает мои мысли!» – мелькнуло в голове Юстина.

– …Перед тем как отправиться в Африку, я имел удовольствие беседовать с ним. В рукописи вы найдете мой отзыв и рекомендательное письмо генералу. – Доррох встал и пожал руку Юстину. – Прощайте, мой молодой друг.

Получив диплом, Юстин уехал в Людериц. На ферме помог отцу провести переучет земель, скота, проверил состояние машинного парка и инвентаря, точность выплаты налогов с арендаторов, сходил с Мишей на охоту в саванну… Но хозяйственные дела, провинциальные развлечения уже потеряли для него интерес. Из Германии шли потрясающие новости. Люди стремились занять достойное место в молодом рейхе – как бы не опоздать… Дерзкие законы, четкие установки, всеобщий энтузиазм воспаляли нацию как пожар, пьянили как крепкое вино. Юстина охватило нетерпение. Миша первым угадал его состояние. В один из дней он навестил деда Бруно. Тому шел семьдесят шестой год, передвигался старый конкистадор с помощью коляски, однако не утратил ясности ума. Пятидесятилетний Хейнц находился в расцвете сил. После Кристины он надеялся найти достойную партнершу, но долго не находил. Теперь на примете появилась прелестная девушка из семьи арендатора, хотя она еще не прошла конфирмации [6]. Поэтому судьба уже достаточно взрослого Юстина мало заботила его. А старики в глубине души не хотели отпускать Юстина далеко от себя. Ему можно было бы купить доходную ферму, сделать так, чтобы мальчик не зависел от казенного жалованья. Со временем он бы обзавелся семьей, спокойно прожил бы свой век в благословенной Намибии, а не на пороховой бочке, каковой представлялась им Германия. Но дед Бруно, а особенно Миша, понимали, что наступили штормовые времена, в тихой гавани не отстояться, поэтому отважились вынести нелегкий вердикт – пусть едет.

За ужином Бруно торжественно проговорил:

– Дорогой внук! Когда мы с Мишей под началом незабвенного капитана Фогельзанга плыли сюда, в Африку, мы еще не знали, что покинем Германию навсегда. Край, родина – эти понятия не вызывали приливов нежности. Мы были молоды и беспечны. Мы прозрели по прошествии лет, осознали притягательную силу родной земли. К сожалению, слишком поздно. Очевидно, наша боль передалась тебе, если уж ты так нетерпеливо рвешься туда. Что ж, в добрый путь, Юстин. На первых порах мы готовы поддерживать тебя. В дальнейшем полагайся на себя, свой ум и сообразительность. Природный разум может заменить любое образование, но никакое образование не заменит природного ума.

…И вот теперь Юстин смотрел в иллюминатор на удаляющийся бисер огней. В глубине пароходной утробы тяжело ухали поршни в цилиндрах, ворочались грузные валы, передавали свою могучую энергию массивным винтам, которые толкали вперед стальной многоликий плавучий город. Мелко вибрировала палуба, в такт ей позванивали кувшин и стаканы в деревянных гнездах-подставках, покачивался эбонитовый абажур над столиком, крепко привинченном к переборке. Устав смотреть в темное пространство, он сел во вращающееся кресло, закрыл глаза. «Что ждет меня? – подумал он и одними губами прошептал смятенно и страстно: – Бог мой, прости за мои прегрешения! Помилуй, помоги, будь милостив!» Он не чувствовал за собой больших грехов, обратился к Богу на всякий случай, потому что с детских лет уверовал, что Бог все видит и слышит.



Устыдившись минутной слабости, Юстен быстро поднялся с кресла, подошел к зеркалу перед раковиной умывальника, долго и придирчиво изучал свое отражение – худощавое, золотисто-смуглое, как у метиса, отчего ярко-голубые глаза и медно-пшеничные волосы казались еще светлее. Он надел белую шляпу с широкими полями, какие носят в Намибии, выключил верхний свет и толкнул дверь. В длинном и узком, точно щель, коридоре никого не было. Пассажиры, севшие в Уолфиш-Бее, угомонились, а те, кто плыл из Кейптауна, уже давно спали. Стараясь не бухать ботинками из прочной воловьей кожи, Юстин поднялся по крутому трапу на верхнюю палубу, отдраил дверь с высоким комингсом и пошел к заднему борту. С высоты пятого этажа в аспидном блеске моря виднелся светлый след. С глубин поднимались встревоженные винтами фосфоресцирующие медузы, рачки, черви, бактерии, которые в воде вызывали сильное свечение. Перед носом «Магдебурга» вздымались две волны как бы из жидкого фосфора. Кругом, насколько было видно, светился гребень каждой волны. Из труб валил черный дым. Оранжевые искры кружились в клубах вихря и пропадали, угасая. На капитанском мостике бестелесными тенями мелькали фигурки вахтенных. В этот час бодрствовали только они. Не спеша, Юстин обошел всю палубу от бака до форштевня. Вдоль бортов висели шлюпки, укрытые брезентом, пояса и бело-красные спасательные круги с надписью «Магдебург». Этот единственный германский пароход из 34-х иностранных, курсирующих между Южной Африкой и Европой, он выбрал исключительно из патриотических чувств, заплатив за билет 2-го класса огромную сумму, которая пойдет не в кошель англо-португало-французских лавочников, а на благоденствие рейха. Решив, что за месяц плавания он еще успеет обследовать другие палубы и помещения, Юстин вернулся в свою каюту. С утра он распечатает чемоданы с книгами, снова просмотрит рукопись, постарается установить такой распорядок, чтобы до предела заполнить время работой. С этими мыслями, под едва слышное погромыхивание машин и дрожь корпуса, он уснул.

2

Шли день за днем, неделя за неделей… Кругом расстилался тот же равнодушно-холодный, однообразный, как пустыня, океан. Корма тянула за собой дымчатый шлейф, пенились волны, тучи чаек метались над водой – одни, высмотрев добычу, пикировали вниз, выхватывали тяжелую рыбу, другие жадно склевывали отбросы, сваливаемые из камбузов. Юстин регулярно завтракал, обедал и ужинал, совершая прогулки по палубам, знакомств не заводил, только читал или писал. Иногда «Магдебург» попадал в полосу штормов. Тогда половина пассажиров вообще не появлялась ни в кают-компании, ни в ресторане. Пароход раскачивало, кренило, сносило ветром и течением, но он упрямо выбирался на курс, то удаляясь от африканского берега, то приближаясь к нему.

Вцепившись в поручни, подставив лицо могучему ветру, Юстин смотрел на взбесившуюся стихию, радуясь непонятно чему. Он не страдал от морской болезни, качка не выворачивала внутренностей, отменным, как у молодого бычка, был аппетит. Томился он лишь на стоянках. Обессиленный пароход пришвартовывался к пирсу, и на белых пассажиров набрасывалась свирепая черная толпа, норовя сбыть нехитрый сувенирный товар – деревянных идолов, ожерелья из ракушек, соломенные циновки, посуду из кокосовых орехов, брикетики инжира, кофейные бобы. От зноя, гама, сладковато-трупной вони начинала болеть голова. Юстин наливал в ванну остуженную искусственным льдом воду и опускался по самое горло, рискуя подхватить тропический насморк – самый омерзительный из всех африканских болезней. Он выбирался из воды лишь тогда, когда пароход уходил от берега, набирал ход и включал вентиляцию, прогоняя воздух через холодильные камеры. Махровым полотенцем обтирал мускулистое тело и садился за стол, заваленный книгами. Он конспектировал труды Артура Шопенгауэра, Освальда Шпенглера, Фридриха Ницше, Генриха фон Трейчке, Хьюстона Чемберлена, того самого онемеченного зятя композитора Вагнера, который перед смертью, уже парализованный, успел написать: «Факт, что Германия в годину тяжелых бедствий породила Гитлера, является доказательством ее живучести».

В каждом африканском порту «Магдебург» принимал на борт новых пассажиров-немцев. Конфузясь, они осваивали новое нацистское приветствие, испуганным голосом выкрикивали «Хайль Гитлер», но через пару дней робость исчезала, глотки крепчали, рука легко выбрасывалась вперед, точно была приучена с детства. То в кают-компании, то на юте или баке, а то и в узких проходах возникали дискуссии, разгорались споры. На летучих митингах появлялись пророки и доморощенные фюреры – немцы оставались немцами. В своих действиях они походили друг на друга, как солдаты в казарме, бараны в отаре. Они собирались под одну крышу, вдохновленные бодрым, пролетевшем через все закоулки мира призывом: «объединяйтесь!»

Последняя стоянка в Касабланке была долгой. Никто, даже капитан, не знал причины задержки. Юстин накупил много газет – английских, немецких, французских. Все первые полосы отводились событиям в уже близкой сейчас Испании. На пути прогресса эта страна сразу пропустила несколько ступенек, от масляного светильника перешла к электричеству, минуя керосиновую лампу, устанавливала теперь «республику трудящихся», подобную русской. Однако фюрер во всеуслышание заявил, что Европа никогда не согласится жить между большевистскими клещами. Вооружались карлисты [7], активизировались отряды фалангистов [8]. Гражданские гвардейцы стреляли в рабочих Барселоны и Астурии, пустели стадионы, где устраивалась коррида, антрепренеры соблазняли бесплатными лотерейными билетами (счастливчик получит автомобиль), но люди хотели слушать коммунистку Пассионарию, старого социалиста Ларго Кабальеро, булочника из Севильи Хосе Диаса, поэта Рафаэля Альберти [9].

В полночь по палубам гулко застучали солдатские башмаки. Марокканцы в белых бурнусах и красных фесках, обвешанные ранцами, бурдюками, пулеметными лентами, оружием, рысью бежали по трапу и скрывались в трюмах. Прожекторные огни на пароходе и пирсе отражались на их потных лицах. Вполголоса покрикивали испанцы-командиры в длиннополых френчах и фуражках с большими козырьками.

Юстин хотел рассмотреть их поближе, но дорогу преградил низкорослый, длиннолицый господин в шляпе и легком летнем плаще. С грубоватым тюрингским акцентом он проговорил:

– Туда не пускают.

Юстин почувствовал на себе цепкий взгляд. Незнакомец опустил локти на поручни, спросил:

– Издалека?

– Из Людерица.

– О! И конечно в Германию? Там ваши родители?

– Нет, мать умерла при родах, в Намибии остались дед и отец.

– Вы едете учиться?

– Хотел бы поступить в Берлинский университет.

Слово за словом завязался разговор. Незнакомец оказался живым собеседником. Юстин и не заметил, как вскоре диалог превратился в монолог, он легко и просто рассказал о своей жизни. Когда в пароходной утробе скрылся последний солдат, господин снял шляпу, с облегчением провел белоснежным платком по высокому лбу. Юстин обратил внимание на оттопыренные уши с большими, вислыми мочками, Матросы торопливо подняли трапы, отдали швартовы. Сразу погасли прожекторы, и пароход стал быстро набирать ход, забыв о ритуальном прощальном гудке. Юстин понял, что собеседник был как-то связан и с задержкой «Магдебурга», и марокканскими стрелками.

Во время завтрака они встретились снова, Юстин ел ветчину, поливая мясо кисло-сладким греческим соусом. Ночной знакомый заказал лишь булочку с маком и ломтиком маргарина.

– В мои годы пора думать о диете, – сказал он, приглаживая седовато-пепельные волосы.

– Вы тоже в Германию? – спросил Юстин.

– Нет, пока до Лисабона.

– С теми? – Юстин вилкой ткнул вниз, где были трюмы.

Длиннолицый ушастый господин усмехнулся:

– Я сам по себе, – и прищурив зеленоватые глаза, добавил, – а вы, вижу, не лишены наблюдательности.

Юстин поднял чашку с кофе, сделал глоток. Комплимент понравился ему, хотя он и притворился равнодушным.

– Разве это кофе?! – воскликнул он. – Хотите, угощу настоящим ангольским?

– Никогда не пробовал такого, – живо отозвался собеседник.

– У нас в Намибии не признают ни ангольский, ни колумбийский. Пьют только африканский, его прожаривает экваториальное солнце.

Юстин сунул ключ в замок, щелкнул и распахнул дверь. Гость быстрым взглядом окинул каюту, чуткими, как у пианиста, пальцами пробежал по корешкам книг на полке, с удивлением уставился на ворох иностранных газет:

– Вы знаете столько языков?

– У нас же кого только нет, поневоле научишься, – поскромничал Юстин, в этот момент вспомнил Мишу, по которому успел соскучиться. – Я овладел даже русским, как своим собственным.

Он засыпал в кофемолку зерна, включил электрический чайник, из холодильной камеры достал бутылку оранжада. Расставляя на журнальном столике чашки для кофе и высокие бокалы для напитка, он сказал:

– Сдается, в Испании вот-вот начнется война.

– В этой сумасшедшей стране все может случиться, – согласился гость.

После кофе они вышли на палубу. «Магдебург» пересекал Гибралтарский пролив.

– Сколько суток вы шли из Уолфиш-Бея?

– Вот уже пятую неделю, – ответил Юстин.

– Я бы не выдержал, хотя когда-то долго служил на флоте. Не выношу монотонности.

– Меня спасали книги…

Помедлив, гость задал неожиданный вопрос:

– Вы сказали, что имеете рекомендательное письмо к Хаусхоферу?

– Да. От оберфюрера Дорроха.

– А вы знаете, что генерал руководил первой дипломной работой рейхслейтера Гесса?

– В «Цейтшрифт фюр геополитик» об этом не писалось ни слова.

– Если представится возможность, поинтересуйтесь. Это наведет вас на некоторые размышления, если вы всерьез хотите послужить Германии…

Два года спустя Юстину удастся познакомиться с этой работой.

В 1925 году освобожденный из Ландсбергской тюрьмы Рудольф Гесс снова появится у Хаусхофера. Ученик нуждался не столько в моральной поддержке, сколько в хлебе насущном. Профессор устроил его в свой Институт геополитики. В качестве научной темы для исследования он предложил Японию, к которой сам питал добрые чувства и где в свое время служил военным атташе. Гесс – человек практический и дальновидный – ограничил общую тему более узким вопросом – японским шпионажем. В диссертации он детально разобрал тотальные методы политической, военной и промышленной разведки.

После завоевания власти нацистами Гесс не остался в долгу перед Хаусхофером. Он предоставил средства для расширения Института геополитики. Географы, историки, экономисты, статистики Института собирали, сортировали, обобщали важные материалы о политико-финансовой и экономической структуре иностранных государств. Здесь детально разбиралась географическая уязвимость стран, разрабатывались планы задолго до того, как они проводились в жизнь.

3

В Бремерхафене Юстин сошел с надоевшего «Магдебурга» и, не задерживаясь, купил билет на берлинский вечерний экспресс. Земля пошатывалась под ногами. Дома, машины, трамваи, прохожие тоже зыбко колебались, словно под слоем кирпича и бетона плескался тот же нудно-утомительный океан. Это неприятное до тошноты ощущение прошло лишь на другой день, когда он приехал в Берлин, в привокзальном буфете выпил чашку кофе с коньяком.

Берлин не поразил Юстина, больше того – разочаровал. Город оказался не столь большим и помпезным, каким представлялся в кинематографе и на почтовых открытках. Таксист с трудом пробирался сквозь давку на тесных улицах, рыкающим клаксоном раздвигал пешеходов, надолго застревал в пробках, которые возникали перед станциями метрополитена и главными проспектами.

Отель «Бранваг», где останавливались немцы из Намибии и советовали сделать то же самое Юстину, не претендовал на высший разряд, однако занимал большое здание старой постройки, через метровые стены не проникал уличный шум; мебель, двери, оконные рамы делались из дуба, а полы были выстланы толстым солдатским сукном. За полсотни лет своего существования в отеле только однажды заменили газовые горелки и керосиновые десятилинейки на электрические лампочки – все остальное осталось на месте, как при первом Вильгельме Гогенцоллерне и «железном канцлере» Отто фон Бисмарке.

Юстин снял недорогой номер с душем и ванной. Окна выходили во двор, где был разбит небольшой цветник и стояли лавочки для любителей свежего воздуха. В необъятной кровати с перинами и горой подушек могли бы разместиться четверо. На стене висела гравюра с изображением Гейзериха – короля вандалов. Осмотревшись, Юстин раскрыл чемоданы, расставил на письменном столе книги, повесил в шкаф костюмы и рубашки. После душа захотелось есть. Хотя до обеда оставалось не меньше часа, он спустился в полуподвал со сводами. В дальней стороне ресторана трое стариков пили пиво. Остальные столики были пусты. Едва Юстин занял место, как появился кельнер в белой куртке и галстуке-бабочке. Юстин попросил светлого пива и телячий бифштекс.

Прожив несколько дней в «Бранваге», он убедился, что в ресторане обедали только клиенты отеля да старые берлинцы из соседних кварталов. Они заказывали кружку пива, переваривали домашнее рагу и вели нудные разговоры о своих колитах и делах империи. Молодежь недолюбливала ресторан. Он казался скучным. Даже продрогшие в прохладные вечера проститутки не заглядывали сюда. Единственной примечательностью были часы, сделанные чуть ли не в эпоху Возрождения. Они стояли в темном углу – массивные, в опять же дубовой, как плаха палача, колоде и каждые полчаса давали знать о себе. Сначала раздавался какой-то сип, словно в прохудившемся кофейнике. Потом с ржавым хрипом начинали скрежетать шестерни. Новички невольно вытягивали шеи, крутили головами, силясь понять, откуда несутся эти звуки. Наконец их взгляд упирался в угол. Из темноты проступало сивушное рыло циферблата в морщинах-трещинах, перекошенное, точно от флюса. И тут в дряхлом нутре часов, как в шарманке, возникала музыка, от которой сводило челюсти. Часы исполняли старый прусский гимн.

Юстин долго не решался звонить Карлу Хаусхоферу – единственному в Берлине человеку, которому адресовалось рекомендательное письмо. Первые дни он знакомился с городом, музеями, театрами. В Университете предложили на выбор либо сдать экстерном экзамены по предметам, отсутствующим в программе школы Виндхука, либо прослушать последний курс и защитить диплом на дневном отделении. В пятницу он позвонил секретарю Хаусхофера и попросил аудиенции у знаменитого профессора. Очевидно, не каждый день обращались с такой просьбой люди из далекой Намибии, генерал назначил встречу на утро субботы.

С бьющимся сердцем Юстин вступил в кабинет, прижимая локтем папку с рукописью и письмом оберфюрера Дорроха. Хаусхофер вышел из-за стола навстречу. Юстин мгновенно оценил представителя высшего типа германского военного, какого со времен первых королей выковывала армейская каста. Высокий, седой, сухопарый старик с откинутой назад головой и надменным выражением резко очерченного лица, большим узким ртом с опущенными вниз кончиками, отчего создавалось впечатление, будто он проглотил хинную таблетку, молча пожал руку и неторопливо вернулся на свое место. Юстин успел еще подумать о том, что иностранные карикатуристы, изображая немецких генералов, видимо, списывали портрет с Хаусхофера. Он положил перед профессором письмо Дорроха и свою рукопись. Генерал откинулся на спинку кресла, сдвинул косматые брови и принялся за чтение. Зрение стало сдавать, но он упрямо не заводил очков или монокля, считая эту необходимую принадлежность как бы недостойной военного человека. Его письменный стол представлял собой тот упорядоченный рабочий комфорт, который полностью отвечал деловому, организованному характеру. Ни одной посторонней вещи, ни одной безделушки! Напротив стояли справочники, перед глазами лежала стопка бумаги, на расстоянии вытянутой руки – чернильный прибор, тюбик с клеем, ножницы, пластмассовый стаканчик с карандашами трех цветов: красным, зеленым и желтым. Несколько раз входили сотрудники, приносили статьи на просмотр. Юстин выявил любопытную роль этих карандашей. В отличие от светофора они действовали в обратном порядке. Если генерал хотел где-то усилить мысль, углубить содержание того или иного абзаца, то на полях он проводил желтую линию. Если соглашался полностью, ставил красную галочку. Несогласие выражал зеленым карандашом. Он не опускался до разговора, предоставляя сотруднику право обдумать текст и самому сделать правильный вывод.

Рукопись он читал долго, вдумчиво. Старый профессор понял, что перед ним предстал как раз тот образец элитной молодежи, которая в будущем станет повелительницей мира. Оторвавшись от рукописи, он стал расспрашивать Юстина о жизни, взглядах, геополитике и убедился, что юноша обладает прекрасной памятью, живым умом, владеет несомненным публицистическим даром. Понравилась генералу и предельная лаконичность при изложении мысли. «Империя – это вопрос желудка», – сказал Юстин. Поначалу Карл опешил, но, поразмыслив, понял, что молодой человек угодил в самое яблочко. Все рассуждения о «лебенсраум», арийской расе, по существу, сводились к тому, чтобы сытно накормить немецкий народ. А уж за счет кого – народов ли, стоящих в духовном развитии внизу исторической пирамиды, плодородных ли земель, где успели разместиться и размножиться низшие существа, – пусть рассуждают теоретики.



Сухая, в голубых прожилках, рука Хаусхофера потянулась к стаканчику, нашла красный карандаш и подчеркнула заголовок рукописи: «Намибию – германцам!»

– Мы начнем печатать это с ближайшего номера, – проговорил Карл и, выдержав долгую, невыносимо долгую для Юстина паузу, добавил: – Вы будете работать у меня, как только закончите курс в Университете.

По тому, как покраснело загорелое лицо, он понял, что о большем молодой человек и не мечтал.

Он поставил Юстина на самый горячий отдел – хронику. Но не такую, какую обычно поставляют газеты, радио, информационные отделы ведомств по связям с прессой. Хроника «Цейтшрифт фюр геополитик» давала развернутое толкование фактов. Имея всемогущую поддержку Гесса – второго в империи человека, Хаусхофер постарался придать журналу независимое лицо. В отличие от партийных органов («Дас рейх», «Фёль-кишер беобахтер» и других) журнал мог выражать свою точку зрения, не всегда совпадающую с официальной. В сером газетном потоке свободная мысль «Цейтшрифт фюр геополитик» пользовалась популярностью у читателей.

Очень скоро африканские очерки о бывших германских колониях, а затем бойкие репортажи из высших кругов, где делалась политика, вывели имя Юстина Валетти в ряд известных журналистов рейха. Через полгода Юстин оставил отель «Бранваг» и снял квартиру в Хермсдорфе, купил подержанный, но довольно резвый «опель».

А еще через некоторое время судьба свела его с человеком, который предопределил дальнейший путь. Среди благодарных читателей оказался Ганс Пикенброк, полковник абвера и начальник его первого отдела, занимавшегося разведкой почти во всех странах мира. В смышленом и расторопном малом Пикенброк выделил несколько главных качеств, в том числе быструю сообразительность и трезвость. Через свою агентуру он собрал досье, когда же доложил адмиралу Канарису об идее привлечь к разведке Юстина Валетти, раскрыл папку с обязательной фотографией, к его изумлению шеф не задал ни одного вопроса и произнес единственную фразу:

– Я знаю этого парня.

Оказалось, что адмирал познакомился с ним на «Магдебурге», когда переправлял марокканских стрелков и офицеров Иностранного легиона в Лисабон, вскоре поднявших мятеж против Испанской республики.

Не реже раза в месяц Пикенброк стал встречаться с Юстином в кафе или пивной, парке или просто на улице. Опытный и ловкий разведчик скрывался под маской забывчивого недотепы, любителя выпить, хорошо поесть, поволочиться за женщинами. В близком кругу его звали попросту Пики. Эта кличка как нельзя более подходила к нему. Внешне Пики напоминал обычного берлинца средней руки. Шляпа-тиролька прикрывала лысый череп, носил он полувоенный френч и бриджи по моде времени. Крупная голова с маленькими острыми глазками, носом пуговкой и губастым ртом несуразно сидела на маленьком туловище, на котором начал округляться старческий животик, хотя Пикенброк не разменял и сорока пяти лет. Как бы советуясь на правах старшего с младшим, беседуя на разные темы, Пикенброк высказывал те или иные мысли, иногда как бы предугадывал события. Вскоре их отзвук он находил в статьях Юстина Валетти.

Так случилось с аншлюсом Австрии. Начиная с Рождества 1937 года Юстин выдал серию благожелательных очерков о южной немецкой родственнице, а в марте 1938-го без единого выстрела при всеобщем ликовании Восьмая полевая армия Федора фон Бока перешла австрийскую границу и присоединила Остеррейх к германской империи. Это событие пробудило в немцах мятежный дух. В училищах вермахта, люфтваффе, морского флота стали формироваться диверсионные отряды. На военно-морских базах в Свинемунде и Куксхавене началось обучение экипажей субмарин для операций в Африке и на коммуникациях Атлантики, Тихого океана, даже Антарктиды.

С подачи Пики Юстин нелестно отозвался о военном министре, мыслившем категориями линейных сражений кайзеровского времени. Вскоре кампанию травли подхватили другие газеты. Фельдмаршалу Вернеру фон Бломбергу ничего не оставалось, как подать в отставку.

Летом 1938 года Юстин опубликовал несколько переводов известного английского писателя-антисемита Дугласа Рида из книг «Ярмарка безумия», «Великий позор», «Чтобы не пришлось пожалеть…», а осенью по Германии прокатилась новая волна еврейских погромов.

Пики хорошо разбирался в змеиных извивах политики, предвидел направления, по которым устремлялись события. 1938 год как бы выводил Германию из состояния сонного благодушия на путь открытой борьбы. Но по долгу службы он помалкивал, за него говорил Юстин, и это вполне устраивало абвер.

10 ноября в конференц-зале Министерства пропаганды выступил фюрер. Мало заботясь о смысле, Юстин старался как можно точней застенографировать речь вождя. Когда же он вернулся в редакцию, расшифровал записанное, перепечатал на машинке и перечитал еще раз, то понял глубинную суть выступления: отныне Германия открыто заявляет всему миру о своих территориальных претензиях и народ надо готовить к войне. Перед тем, как идти к Хаусхоуеру, он продумал порядок мыслей, которые следовало высказать в будущей статье. Заголовок родился тут же: «Воля фюрера в действии». Вдруг в этот момент приятно колыхнула сердце неожиданная идея: «Видно, скоро и мне придется надеть военный мундир. У Пики наверняка найдется местечко».

Хаусхофер, не торопясь, прочитал стенограмму, одобрил заголовок. Юстин было открыл рот, чтобы рассказать о своем намерении, но тут же спохватился – еще неизвестно, найдется ли у Пикенброка подходящая вакансия. «Сначала поговорю с Пики, а уж потом поставлю Карла перед свершившимся фактом», – подумал он.

Вечером, когда ушли все сотрудники, Юстин подошел к телефону. У него был единственный номер, по которому он связывался с Пики. Он не знал – рабочий ли это телефон, домашний или какого-либо секретного жилища, но в какое бы время суток ни звонил, всегда попадал именно на Пикенброка. Позже он узнал, что этот номер числился за личным коммутатором начальника 1-го отдела абвера, и где бы не находился Пики, его бистро отыскивал дежурный офицер связи. Юстин набрал четырехзначный номер. В наушнике раздался щелчок, похожий на тот, когда на другом конце провода снимают трубку.

– Господин Пикенброк?…

Через пару секунд:

– Слушаю!

– Беспокоит Валетти.

– Что стряслось, Юстин?

– Не могли бы вы уделить мне минут двадцать?

– Это срочно? Сейчас?

– Н-не совсем срочно, но для меня важно.

Видимо, в голосе Юстина прозвучала тревога, озадачившая Пикенброка. Тот решил удовлетворить просьбу:

– Где вы находитесь?

– В редакции.

– Собираетесь домой? Не возражаете, если поговорим у вас?

– Буду рад.

– Найдется что-нибудь выпить?

– Конечно!

– Тогда спуститесь вниз, подъеду через тридцать минут.

Юстин собрал в портфель бумаги, которые могли пригодиться при разговоре. Среди них была и стенограмма выступления Гитлера перед работниками нацистской прессы.

Оставалось позвонить Линде, чтобы, не дай бог, эта истеричка не нагрянула без предупреждения. Линда работала переводчицей в издательстве «Герхард Шталлинг Берлагбухандлунг». Дочь видного коммерсанта Марка Штаймахера, чьи текстильные магазины были разбросаны по всей Восточной Европе, знала много славянских языков. По-русски она изъяснялась так же свободно, как и по-немецки. Часто ее даже привлекали для чтения лекций по языку и русской истории в Университет Фридриха-Вильгельма – самое престижное учебное заведение империи. Здесь она и заметила Юстина Валетти – красивого парня из немецкой Африки. Он числился вольнослушателем и сдавал экзамены на выпускной курс. Но еще больше ее поразили его знания. На семинаре по внешней политике большевиков он стал анализировать советские дела с неотразимой логикой, не совсем понятной даже ей, специалистке по России большевистского времени.

– Советский Союз сейчас тревожат две страны, – сказал он. – Это Германия и Япония. И с той и с другой Россия стремится разрешить спорные проблемы миром. Предмет конфликтов – Китайско-Восточную железную дорогу – продала Манчжоу-го, хотя это не помешало Японии напасть на Китай, развязать боевые действия на озере Хасан. Сталин также стремится к сотрудничеству с Германией, несмотря на идеологические разногласия. Кстати, я вообще не верю в приверженность Сталина классическому марксизму. Стремление удержать свою лоскутную империю от развала для него важнее марксистско-ленинских догм. Ему импонирует смелая, бескомпромиссная борьба фюрера с противниками нацизма. Его торгпред зондирует почву о сотрудничестве с министром экономики Шахтом, посланец Давид Канделаки беседует с Герингом. Резидент Сталина в Европе Вальтер Кривицкий получает приказ свернуть разведывательную работу в Германии, а в Испании террор энкаведэшников направлен главным образом против «троцкистов». Так что Сталина можно назвать «нашим советским другом».

«Мальчик далеко пойдет», – подумала Линда, неожиданно краснея.

Еще польстило ей, что Юстин вызвался после занятий проводить ее. По дороге на квартиру в Далеме он упомянул о своей работе в «Цейтшрифт фюр геополитик». Она вспомнила, что имя Валетти не раз встречала в этом журнале.

В тот теплый летний вечер и произошло то, что должно произойти. Лишь одно огорчало Линду: она была на пять лет старше Юстина. Поначалу она не задумывалась о замужестве, но со временем все чаще стала приходить к мысли о супружеской жизни. Что для нее разница в возрасте? Она богата, независима, наследница швейного промышленника, Юстин тоже не беден. Правда, его наследство где-то в Намибии, но мужчине, тем более одаренному, кому покровительствует генерал Хаусхофер, друг Гесса, легче сделать карьеру, чем женщине, пусть у нее семь пядей во лбу. Юстин много работал, ночевал то у себя, то у Линды. В каком бы часу он ни появлялся, для него были готовы постель, хорошая еда, любимое вино. Ни служанку, ни экономку на помощь она не звала. Со старательностью добропорядочной хозяйки сама чистила и гладила костюмы, меняла рубашки и галстуки задолго до того, как он проснется и заторопится па службу.

Она долго не решалась сказать, что пора бы узаконить их отношения. Гражданские браки не одобрялись в рейхе. Однажды Юстин вернулся навеселе с какого-то дипломатического раута. Он шутил, острил, просил поставить ту или иную граммпластинку, пытался подпевать, ужасно и мило фальшивя. Линда подыгрывала ему, целуя, она сказала:

– Я хочу быть твоей женой.

– А разве ты не жена?

– Я мадемуазель Штаймахер, а не фрау Валетти.

Юстин сразу протрезвел:

– Неужели мы не сможем обойтись без брачных уз?

– Не сможем, – ответила Линда, тоже став серьезной.

– Скоро мы начнем воевать, меня могут призвать в армию, убить наконец. Тебе хочется остаться вдовой?

– Не думаю, чтобы скоро, и не верю, что убьют. Таких, как ты, не пошлют в окопы…

– Хватит! – резко оборвал ее Юстин. – Выбрось брак из головы!

– Но почему?! Разве я недостойна быть твоей женой?

Он как-то холодно, сквозь ресницы, посмотрел на нее и потянулся к бокалу с вином.

«У него есть другая!» – ужаснулась Линда.

С тех пор в их отношениях образовалась трещина. Она пыталась следить за Юстином, требовала встреч, внимания, любви. Он начал избегать ее. Они ссорились и мирились, подолгу не встречались, мучались. Поборов гордость, Линда мчалась к нему, отношения вроде бы восстанавливались, но вскоре опять обрывались. Чем равнодушнее становился Юстин, тем безотчетной, яростней любила его Линда.

Юстин пытался жить с другими женщинами. Благо, отказа не было. Всюду – на улице, в метро, театре, на многочисленных приемах – он ловил их тайные, призывные взгляды. Но он не в силах был вытравить из сердца Линду, жалел и, досадуя, раскаиваясь, возвращался к ней.

… Прошло двадцать пять минут. Пора спускаться вниз. Вот-вот должен подъехать Пикенброк, а Юстин все еще стоял перед черным «телефункеном» и не решался поднять трубку. Наконец собрался с духом, крутнул диск. Гудки, гудки… «Алло!» Линда!

– Послушай, дорогая. Сегодня у меня очень важная встреча с одним человеком. Прошу не беспокоить.

– Ты не приедешь?

– Не знаю, когда встреча закончится. Боюсь поздно, ты уже будешь спать.

– Все равно жду тебя!

Юстин поморщился от досады.

– Хорошо, постараюсь приехать.

«Черт бы побрал эту назойливую бабу», – подумал он, спускаясь на улицу.

Шел туманный дождь. В лужах отражались размытые огни фонарей. Было пустынно и зябко. Что-то тревожило, как в предчувствии беды. Послышался рокот. Из-за угла соседнего здания, уже погруженного во мрак, тускло блеснули два желтых глаза, показался старенький фургончик-«опель» выпуска двадцатых годов. На такой машине обычно ездил Пики, если сам садился за руль. Тридцатисильный мотор не вытягивал на большие скорости, что для малоискушенного водителя было немаловажным. Да и не привлекала внимания такая машина. Разве мог кто подумать, что за ее рулем сидел человек, управляющий всемогущей немецкой разведкой во всех концах света! Многие берлинцы скромного достатка предпочитали покупать эту марку – с прочным кузовом, надежными рессорами, экономичную в расходе бензина. Поровнявшись с Юстином, «опель» притормозил.

– Садитесь скорее, я успел нагреть кабину, – сказал Пикенброк, он был в неизменной тирольке, из-под ворота черного плаща выглядывал толстый шерстяной шарф.

– Вам нездоровится?

– По-моему, банальная испанка. Лучшее лекарство от нее – шнапс с анисовым сиропом. У вас есть шнапс?

– Найдется.

В Хермсдорф ехали мимо ратуши на Луизенштрассе, пересекли канал. В Рейнникендорфе они увидели кучку людей и полицейских. Около разбитой витрины на стене белой краской была небрежно намалевана надпись: «Юде капут!». Видно, ее сделали совсем недавно.

– Озорничают мальчишки, – проворчал Пикенброк.

По просьбе Юстина хозяйка всегда наготове держала камин – несколько смолянистых щепок, три полешка и сверху брикеты из бурого угля. Стоило поднести спичку – и сразу занимался огонь, Юстин, не раздеваясь, так и сделал. Пики в прихожей снял плац, стряхнул дождевые капли, шляпу накинул на оленьи рога. Юстину они служили вместо вешалки, но для коротышки Пикенброка были слишком высоки.

– В буфете вы найдете все, что нужно, – сказал Юстин, подправляя брикеты щипцами.

– А вы не собираетесь выпить?

– Разве что рюмку, не больше.

Себе Пики налил фужер, сходил на кухню за анисовым сиропом, плеснул несколько капель и, крякнув, выпил махом. Зажмурившись, втянул в себя воздух, молчал некоторое время, потом издал сладостный возглас, похожий на «х-хы!»

– Садитесь к огню. Скоро будет тепло.

Пики пригладил жидкую прядинку волос, переброшенную через лысый череп от одного уха к другому, снова наполнил фужер водкой, но уже без сиропа, развалился в кресле, поставив на каминную решетку ноги в офицерских, хорошего хрома сапогах, – приготовился слушать. Юстин вынул из портфеля бумаги:

– Сегодня в Министерстве пропаганды фюрер наконец-то определенно высказался о целях ближайшего будущего… «Обстоятельства заставляли меня в течение десятилетий говорить только о мире…»

Пикенброк протянул руку с обручальным кольцом на толстом пальце:

– Прочитаю сам. Не воспринимаю на слух.

Маленькие глазки впились в текст. Страница, еще страница… Нижняя пухлая губа выдвинулась вперед, рот стал похож на сковородник. Читал он быстро, по диагонали, но не пропускал ни единого слова и запоминал навсегда.

«…Отныне необходимо психологически подготовить немецкий народ и внушить ему мысль, что имеются вещи, которые надо решать только с помощью силы… конкретные события надо изображать так, чтобы в сознании каждого немца совершенно автоматически возникло убеждение: если нельзя договориться по-хорошему, давайте рассчитывать на силу», – дочитал Пикенброк и с недоумением уставился на Юстина.

– Это война, – пояснил Юстин, – и я хотел бы спросить вашего совета: не пора ли мне поискать работу в вермахте?

– Вас не устраивает Хаусхофер?

– У него слова, а мне хочется дела.

Пикенброк хмыкнул, сделал глоток:

– А чем бы вы хотели заняться в армии?

– Всем, что прикажете вы. – Фраза прозвучала выспренно, Юстин это сразу почувствовал, но подумал, что пьянеющий Пики отнесется к ней вполне терпимо. Главное, поймет: он хочет идти в абвер, в разведку, именно к Пикенброку.

– Принесите чего-нибудь поесть, – вдруг попросил Ганс.

В холодильной камере Юстин нашел сыр, ветчину, развернул складной столик на колесиках, расставил тарелки, положил пачку галет.

Ел Пикенброк долго и жадно, крошки сыпались с губастого рта на френч, бриджи, но он не замечал неопрятности. «И этот человек ведает нашей разведкой!» – с некоторой брезгливостью подумал Юстин. В другое время он не обращал внимания на кричащую неряшливость Ганса, но сейчас был трезв, нервно напряжен и плебейство бросалось в глаза.

Наконец Пикенброк допил водку, вытер вспотевшее лицо салфеткой, благодушно рыгнул.

– Может быть, кофе?

– Нет, еще шнапса.

«Переберет, потом возись с ним!»

Юстин отошел к буфету, налил водки, а когда вернулся к Пики, то едва не выронил фужер от удивления. Хитрые, бесноватые глазки смотрели на него трезво и рассудительно.

– Вот что я скажу, Юстин, – промолвил Пикенброк. – Наша работа покажется вам ужасно пресной. Если бы я умел делать что-то другое, то с радостью бы плюнул на нее. Самое печальное – она неблагодарная. Платят мало, спрашивают много, а ведь постоянно приходится рисковать головой. С вашими-то заработками, с вашим именем – и в петлю? Нет! Я слишком уважаю вас, чтобы тянуть в свою трясину…

В прихожей раздался резкий звонок. Пикенброк впился взглядом в Юстина. Зазвенело еще настойчивей, нетерпеливей, Юстин вышел, повернул ключ. Перед ним стояла разъяренная Линда.

– Я же просил… – начал было Юстин, но Линда оттолкнула его и рванулась в комнаты.

– Где эта шлюха? Я убью ее! – завопила она, распахивая одну дверь за другой.

Вбежала в гостиную и замерла. Пикенброк хихикнул. Его позабавила не столько взбешенная женщина, сколько растерянное, страдальческое лицо Юстина за ее спиной.

– Кто это? – весело спросил он.

– Это… это Линда, – едва слышно пробормотал Юстин.

– А я полковник Пикенброк, – Ганс проворно выскочил из кресла, по-молодому подобрал живот, подошел к Линде.

– Простите, полковник, – приходя в себя, проговорила Линда.

– Прощаю. Не хотите ли выпить?

– Хочу.

– Вино, коньяк, виски? – Пики подмигнул Юстину.

– Предпочитаю коньяк, – Линда бросила Юстину свой клетчатый плащ, по-хозяйски прошла к буфету.

– Мадемуазель… фрау… – замялся Пикенброк.

– Мадемуазель Штаймахер, – с вызовом произнесла Линда.

– Дочь того самого?… – Ганс поскреб пальцами по френчу.

– Того самого, кто шьет форму для всего вермахта. Между прочим, и мое имя вам должно быть известно.

– Ах, память, память, – он хлопнул себя по лбу, начиная играть простачка. – Как же! Самые лестные отзывы… Но почему Юстин не представил раньше?!

Бросая укоризненные взгляды на Юстина, он принялся ухаживать за Линдой, забегал, чуть ли не приплясывая, как старый дамский угодник.

– Вы конечно же голодны, – обретая домовитую твердость в голосе, проговорила Линда. – Иду на кухню жарить бифштексы.

– Я с вами! – увязался за ней Пики.

Юстин налил коньяку, выпил. Подумал, выпил еще. Злость на Линду отлегла, но тревога, которую он испытывал перед встречей с Гансом, осталась. Энергичный отказ в работе на абвер озадачил его, положение вдруг стало шаткий, смутным. Зажгло в желудке. Он сел перед камином и уставился на дрожащий огонь. Из кухни доносился кокетливый смех. Как всегда при виде хорошеньких женщин, Пики начал ребячиться. Шевельнулось нечто похожее на ревность, но как-то вяло, слабодушно. «Черт с ней, может, отвяжется совсем», – Юстин выпил еще рюмку и опьянел.

Как во сне он жевал мясо, пил вино, слышал оживленное перешептывание Линды с Пикенброком. Потом его раздели, уложили в постель. Ганс вызвался отвезти Линду домой, та согласилась. Потух свет, скрипнула дверь, с лязгом защелкнулся английский замок…

Неделю ни Юстин не звонил Линде, ни она ему. Позвонил Пикенброк.

– У меня появилась идейка, – проговорил он, загадочно хохотнув. Не дождавшись ответного слова, спросил: – Вы помните наш последний разговор? Кажется, вы о чем-то просили? Я обдумал ваше предложение. Полезное не грех перенимать и у врагов. Англо-саксы были не дураки. Они охотно привлекали к секретной службе литераторов. Хороший урок им преподнесла Крымская война. Ввязавшись в нее, правительство королевы Виктории, оказывается, не знало истинной России. Поэтому впоследствии у русских побывали Комптон Маккензи, Джон Голсуорси, Арнольд Беннет, Герберт Уэллс, Гилберт Честертон, Сомерсет Моэм… Почему бы и нам не попробовать? А? – Пики опять хохотнул.

– Не вижу повода для веселья, – раздраженно произнес Юстин.

– Извините, – голос Пикенброка стал суше. – Однако для того, чтобы работать в нашей конторе, вам придется пройти общую подготовку. Согласны?

– Если это необходимо…

– Да, необходимо. Для вашей же пользы. Ждите повестку.

На другой день Юстин получил казенный листок: ему как офицеру запаса предписывалось явиться в Целлендорф на шестимесячную переподготовку, при себе иметь… Он пошел к Хаусхоферу. Как и следовало ожидать, генерал просто оторопел. Как раз в этот момент шла подготовка к печати сразу двух номеров журнала, маховик внешней политики набирал обороты, появлялись горячие темы. По аскетическому лицу генерала пошли красные пятна:

– Какой олух додумался отнимать у меня ценного сотрудника?! Я немедленно свяжусь с Гессом, попрошу отменить этот приказ.

Он потянулся к телефонной трубке, но Юстин остановил его:

– Стоит ли по таким пустякам беспокоить партейфюрера? К тому же вы – человек военный – отлично знаете, какие моральные издержки несут люди, вынужденные отменять собственные приказы.

– Я не могу разобрать подписи… Вы знаете?

– Догадываюсь. Подписал повестку сотрудник абвера. Скажу больше, в курсе полковник Пикенброк.

Канариса и его первого заместителя Хаусхофер, разумеется, знал. Однако он не мог допустить мысли, что они решились на действие без согласия Юстина. Генерал укоризненно покачал головой:

– А я-то надеялся на вас…

– Простите, с моей стороны здесь нет никакого предательства! – встрепенулся Юстин. – Просто я понял, что наступают ответственные времена и мое место не только за журнальным столом.

– Почему вы не сказали об этом раньше?

– Я только намекнул Пикенброку о желании сотрудничать. Поначалу полковник отнесся к этому несерьезно. Я не хотел тревожить вас Не было полной ясности. Нет и сейчас. Кто знает, подойду ли я для абвера?

– Абверу такие люди нужны, – тихо произнес Хаусхофер.

– Умоляю вас, не вычеркивайте мое имя из списка сотрудников. Мною уже подготовлены три обзорных статьи, успею написать четвертую. Задел есть. Где бы я ни был, чем бы ни занимался, я всегда буду работать на журнал.

Юстин умолк. Исчезли красные пятна и на лице Хаусхофера. Старик начал оттаивать. Помолчали. Как всегда после вспышки гнева к генералу вернулись разумные мысли. В конечном счете ничего страшного не произошло. Юстин поддался его же собственным призывам, оказался даже более последовательным, чем он сам. Пусть послужит. Армия всегда на пользу настоящим мужчинам. Жестокую науку там и преподают жестоко. Зато на всю жизнь запоминаются непреложные истины… Надо бы и сына Альбрехта отправить туда же. Сын пошел по его стопам, стал географом. Но уж больно вольничает. Фельдфебель бы скоро выбил всякие мысли о свободе, преподнес такие уроки, какие не смогут дать ни университеты, ни академии.

Хаусхофер встал, внимательно посмотрел в синие с сероватым отливом глаза Юстина. Молодой человек не отвел взгляда.

– Что ж, если вы искренни, то благославляю. А на будущее запомните: прежде, чем что-либо предпринять, советуйтесь со мной. Старик еще не выжил из ума.

Юстин вернулся к себе. Впереди был целый день. Успеет ли написать еще одну статью? Покосился на телефон. Обычно Линда звонила дважды: утром и вечером. Теперь аппарат молчал. «Переживем», – подумал он, настраиваясь на работу. Пододвинул пишущую машинку – тяжелый «Рейнметалл», сделанный прочно, на совесть, и выбил заголовок: «Народ ищет море». Юстин намеревался поднять проблему «польского коридора», выдвинуть требование присоединить к рейху «вольный город» Данциг, а также железную и шоссейную дороги, которые связывали центральную Германию с Восточной Пруссией. Он уже знал, что новой жертвой после Чехословакии станет Польша, и собирался пустить пробный шар, чтобы заранее начать пропагандистскую кампанию против поляков.

4

Сначала Юстина послали на Лертерштрассе, 58. Здесь находилась Психологическая лаборатория военного министерства. Ею заведовал психолог Альберт Блау. Сотрудники занимались отбором и комплектованием танковых и летных экипажей, отбирали кандидатов в разведку. Для абвера они разработали систему тестов на реакцию, сообразительность, память, выдержку, терпение, восприимчивость к физической боли, слабые и сильные стороны характера и другие волевые качества. По тому, что с Юстином работали три недели, можно было догадаться, что лаборатория интересовалась лишь теми, кто предназначался для ответственных дел.

Подписывая какую-то бумагу в тетради, похожей на медицинскую карту, доктор Блау сказал:

– Бы являете довольно распространенный тип интеллектуала германской расы. Желая успеха!

Юстин протянул руку к тетради, но Блау прижал ее ладонью, проговорил поспешно:

– Нет-нет. Отныне ваше личное дело вам не принадлежит. Им будут интересоваться только те, кому вы станете служить.

Через день Юстин на электричке снова выехал в Целлендорф. Школа абвера разочаровала его. Окраина городка. За старым парком просматривался двухэтажный дом барачного типа. Нет даже забора, просто невысокая оградка. У ворот никаких часовых, Юстин с трудом нашел кнопку звонка. Подошел человек в опрятном комбинезоне с граблями в руках. Он сгребал опавшие листья и складывал в кучи для компостов. «Может, ошибся адресом?» – подумал Юстин, протягивая ему повестку.

Человек повестку прочитал, отодвинул засов и молча указал на дом. Проходя по чисто выметенной дорожке, Юстин не заметил ни одной души. В окнах тоже никого не увидел. Поднялся на крыльцо, толкнул дощатую дверь. В глубине коридора послышались шаги. Широкоплечий парень в офицерской форме, но без знаков отличия, даже не взглянув на Юстина, произнес:

– Оберлейтенант Валетти? Следуйте за мной!

Он повел куда-то в подвал, свернул направо, налево, снова направо… Лампочки слабо освещали бетонные стены, обитые железом двери, похожие на тюремные. Перед одной из них остановился, загремел связкой ключей. Из комнаты дохнуло сыростью, слежалой одеждой, влажной кожей. На потолке загорелась яркая лампа в проволочной сетке. Здесь рядами стояли серо-зеленые шкафчики.

– Ваш размер пятьдесят четвертый?

– Кажется, да. Впрочем, не уверен. Я одевался у портного.

Парень поднял глаза и сказал более уверенным тоном:

– Пятьдесят четвертый, рост четыре.

Открыл один из шкафчиков:

– Здесь возьмите мундир, а свою одежду и вещи оставьте.

– У меня в вещах бумаги, записи…

– Оставьте всё, – нажав на «всё», проговорил парень.

– Простите, как к вам обращаться?

– Зовите просто Хуго, – парень открыл соседнюю дверь, включил воду: – Здесь примите душ.

– Можно спросить?

– У нас не спрашивают.

Юстин разделся, взял вешалки с обмундированием и нижним бельем, пошел в душевую.

– Размер ноги сорок третий, – не то вопросительно, не то утвердительно вымолвил Хуго и скрылся за дверью.

Вернулся он с двумя парами сапог, когда Юстин уже одевался. Форма оказалась впору. «Кажется, и впрямь папаша Штаймахер чародей, – подумалось ему. – Неужели придется породниться?» Удивило и то, что на кителе не было погон. Сапоги были новые, однако ощущалось: кто-то их носил. Позже Юстину сказали, что армейскую обувь разнашивали специальные команды «кацетников» в концлагерях. Развешивая в шкафчике свою гражданскую одежду, он не удержался от вопроса:

– Но можно взять хотя бы бумажник, фотографии, свою бритву?

– Нет, – отрезал Хуго и вручил солдатский ранец. – Здесь вы найдете все, что вам в дальнейшем понадобится.

Заперев шкафчик, душевую и гардеробную, Хуго положил ключи в карман, и они двинулись в обратный путь – теперь наверх. Снова двери, двери… Как ни прислушивался Юстин, но не слышал никаких звуков. Барак будто вымер. Хуго распахнул дверь, которая от других отличалась тем, что в нее был вделан «глазок». Юстин вошел в большую, с четырьмя окнами, комнату, увидел два ряда коек, заправленных с такой тщательностью, будто ими никто не пользовался. Хуго кивнул на одну из них:

– Эта ваша. Положите ранец в тумбочку и пойдемте к Людгеру.

Поднялись на второй этаж. Только тут Юстин услышал глухой стрекот пишущей машинки. Не постучавшись, а запросто, как заходят к приятелю, Хуго открыл дверь и жестом руки пригласил Юстина. За столом сидел человек лет тридцати, с короткой шеей борца, стриженный «под бокс». Одет он был так же, как и Хуго. Чуть улыбнувшись, он сказал:

– Меня зовут Людгер. Вы здесь – Франц. Настоящее имя и звание забудьте. Ничему не удивляйтесь, ни о чем не спрашивайте. Выполняйте только приказ. Никакой самодеятельности и гражданского разгильдяйства. Занятия с группой начались. Вы несколько припоздали. Надеюсь, догоните. Хуго для всех вас – и папа, и мама, и святой отец. В ранце, что он вам дал, вы найдете уставы, учебники, книги для чтения. До обеда… – Людгер посмотрел на часы, – два с четвертью. Пока это ваше личное время. Ознакомьтесь, почитайте. Ну а завтра включайтесь в учебу. Можете идти.

Юстин повернулся через левое плечо, как и положено в армии, не с показным, но все же отчетливым рвением печатая шаг, направился к дверям. Избави бог в армии показать начальству, что ты умней и образованней, что за тебя могут заступиться люди рангом повыше. Низшие устроят такую жизнь, когда ад покажется раем. Это правило усвоил Юстин еще в школе Виндхука на военных занятиях, где отставники-офицеры самолично гоняли студентов, точно ярых своих врагов, выбивая гордыню и всякий вольный дух.

В казарме на тумбочке лежал листок с распорядком дня. 11 часов занятий, плюс 2 – самоподготовка, плюс 1 – уборка помещений и территории. На сон, еду, туалет и личное время – оставшиеся 10…

«Выдержу ли?»

Извлек из ранца уставы – строевой, полевой, дисциплинарный и внутренней службы; учебники по радиоделу, стрелковому оружию, артиллерии, бронетанковым войскам, авиации, спецподготовке, инженерной и санитарной службам… «Разве можно все это одолеть за шесть месяцев?!»

В отдельной коробке нашел безопасную бритву, пачку лезвий, одежную и сапожную щетки, авторучку и флакончик чернил, прошнурованные тетради для записи лекций.

Начало поламывать в висках. Захотелось лечь в койку и полежать. Но здесь запрещалась и эта вольность. Юстин увидел еще одну дверь. Она вела в помещение с кафельным полом, вдоль стены – раковины для умывания, дальше – кабинки туалетов. В раковину налил холодной воды и опустил голову. Шевельнулось нечто похожее на сожаление: зря связался с этим лицедеем Пики, сидел бы спокойно у Хаусхофера и не искал приключений…

Послышался топот. «А! Новенький!» Лица, лица… Рыжие, белые, черные, конопатые…

– Познакомимся?… Густав… Вольфганг… Фриц… Манфред…

– Десять слушателей на всю школу?! – удивился Юстин.

– Десять здесь, где-то еще десять. Как льдинки в океане. А школа одна. И программа одна.

– Пять инструкторов. Но самый лютый – Хуго. Видел?

– А Людгер?

– Ему зверствовать нельзя. Он отвечает за политику.

Через минуту все умылись и бросились в столовую – в подвал, похожий на средневековый погребок. Общий стол. На первое – кусок жирной кровяной колбасы, на второе – густой гороховый суп, на третье – чай с долькой мармелада. Через пятнадцать минут с едой было покончено. Старший – Густав – скомандовал:

– Встать! Приготовиться к послеобеденному сну!

Включившись в гонку, Юстин по крутым ступенькам взлетел наверх, рывком, как и другие, скинул сапоги, брюки, китель, повесил одежду на вешалку перед койкой, отбросил одеяло и упал на сыроватую простынь, пахнущую скверным мылом. Откуда-то из желудка пришла тошнота. Судорожными глотками он пытался подавить ее, но сдержаться не удалось. Он кинулся в туалет, услышав за спиной крик: «Франц съел крысиный хвост!» и дружный смех. Увидев собственную блевотину – комочки непрожеванной багровой колбасы, поносного цвета суп, он с отчаянием подумал: нет, не выдержит…

5

Выдержал!

Инструктора учили тонкостям тайной войны, умению пользоваться холодным оружием, автоматами, пистолетами и винтовками разных систем, бесшумно передвигаться, ориентироваться ночью, подавать звуковые сигналы, бороться с вооруженным противником, стрелять на шорох, преодолевать заграждения, устанавливать мины, готовить яды из порошков, какие можно достать в обычной аптеке, водить машины, работать на рации ключом, использовать для связи тайнопись и другие средства.

Распорядок выполнялся с точностью до минут. Подъем в шесть утра. Гимнастика до ломоты в костях, завтрак – и учеба, учеба, учеба. Когда переставала соображать голова, переключались на активный отдых – турник, кольца, бег, стрельба на полигоне – и опять в классы. За шесть месяцев Юстин овладел массой приемов. В общем они сводились к тому, чтобы выполнить задание и по возможности уцелеть.

В школе давались некоторые сведения о разведках и контрразведках других государств. Приезжали на уроки те люди, которые сами имели с ними дело. Они рассказывали о работе 2-го бюро французского Генерального штаба, его успехах и провалах; о секретных службах Соединенных Штатов, Англии, Италии, Японии… Что же касается России, то лекции о ней читались не от случая к случаю, а каждый день. Восток считался главным направлением и для него готовились основные кадры абвера в Целлендорфе. Один час в сутки отдавался изучению русского языка и на семинарских занятиях – белорусского и украинского.

Инструкторы объективно оценивали трудности, с которыми придется столкнуться в будущей войне, говорили об отсутствии хороших дорог, непривычных для европейцев пространствах, тяжелых погодных условиях, упорном и терпеливом русском характере, наследственном чувстве патриотизма, которое сплачивало народ в годы чужеземных нашествий и бед. Однако эти соображения слабо усваивались немцами. Критически и свысока они смотрели и на другие славянские народы.

На выпускном вечере Людгер сказал:

– Отныне вы вливаетесь в тайную армию вермахта. Никто не сможет назвать, сколько в ней солдат. Эта армия походит на гигантского спрута, охватившего своими присосками оба полушария. Подобно мужественным пионерам Африки, кто высаживался в пустыне Намиба, вы первыми начнете завоевывать новые территории, не подчиняясь никаким законам, уничтожая врага без содрогания и сожаления. Говорят: ненависть – низкое чувство. Но биологически оно бывает весьма полезным. Ярость повышает содержание адреналина в крови, способствует деятельности всего организма. Вам, разведчикам, хищным совам в темной ночи, отводится основная роль в борьбе за всемирную Германию. Аминь!

Утром слушатели спустились в гардеробную и, сдав казенную одежду, облачились в свою. Оказалось, что и Густав, и Вольфганг, и Фриц, и Курт, и еще четверо были военными из разных родов войск и имели разные звания от штаб-фельдфебеля до майора. Они уезжали в свои части. Только десятый, Юстин Валетти, надел гражданский костюм. Товарищи по школе удивленно переглянулись, но спрашивать не стали. Их уже отучили задавать вопросы друг другу, даже если питались из одного котелка, вместе корпели над учебниками, вместе спали, проливали пот на плацу и полигонах. Дружба и откровенность не поощрялись тоже.

Юстин поднялся к Людгеру. В отличие от других ему не выдали на руки никакого документа и направления. Куда идти – на прежнюю работу или к Пикенброку? Когда он попытался выяснить у Людгера свое положение, тот, набычившись, ответил:

– Решайте сами. Мы свое сделали.

Глава вторая

Оставить в прошлом

«Вся страна уходит из мира реальности и начинает жить в мире фантазии, в мираже. Цифры перестают что-либо значить, они становятся лишь символом желания бежать вперед, как воздушный шар они уносят страну в несуществующий мир».

Михаил Геллер. «Утопия у власти».

1

Ночью Георгий Иосифович почувствовал, как сжало в груди, стало трудно дышать. Он нащупал на ночном столике таблетку валидола, сунул под язык. Вот уже несколько последних лет сердечная болезнь все плотнее подступала к нему, лишая сил, возможности быстро двигаться, что-то делать, о чем-то размышлять. Горло превращалось как бы в иголочное ушко, через которое он с трудом всасывал воздух.

Осторожно, чтобы не разбудить Наталью Алексеевну, он повернулся на спину, высвободил затекшую руку. Ощущая прохладный, спасительный холодок во рту, он стал припоминать, когда все это началось…

Сослуживцы относили комбрига Ростовского к типичному разряду военспецов, принявших революцию, но не понявших ее сути. На самом же деле Георгий Иосифович, как человек разносторонне образованный, дальновидный, внимательно следил за зигзагами тяжело и кроваво рождавшегося нового строя.

После Кронштадтского мятежа и прокатившихся по стране крестьянских волнений, разоренных продразверсткой, X съезд партии принял программу новой экономической политики. Разверстку заменили налогом. Крестьяне стали больше сеять, продавать излишки, не опасаясь конфискаций. Появились мелкие частные предприятия, иностранные фирмы на концессионных началах получили право брать в аренду заводы, рудники, прииски. В промышленности вводился принцип хозрасчета и самоокупаемости. НЭП сорвал путы военного коммунизма, которыми были перетянуты кровеносные сосуды государства. Задымили трубы заводов, в свободной продаже появились хлеб, мясо, овощи… Стали продавать и водку, отмененную царем в начале мировой войны. Правда, она имела половину принятой крепости – была двадцатиградусной. Ее тут же окрестили «рыковкой», поминая таким способом имя заместителя председателя Совнаркома Рыкова, тот подписывал указ о введении государственной монополии на водку, и сам не чурался рюмки.

Наталья Алексеевна, привыкшая к миллионам ничего не стоивших дензнаков, приятно удивилась, когда Георгий Иосифович принес жалованье в новых червонцах. На них можно было купить все, что тлелось в магазинах и на рынке.

«Ах ты, бедняжка!» – подумал он, с нежностью взглянув на исхудавшую красавицу жену.

Раньше деньги выпускали все – советская власть, белые генералы, города, заводы, управы. Даже Юденич перед походом на Петроград приказал отпечатать свои знаки. Позднее эстонские кондитеры приспособили их вместо конфетных оберток. В Гражданскую войну бумажки с гербами потеряли цену. Им полагалось отмереть, поскольку чудо коммунизма мерещилось завтра-послезавтра. Теперь железная логика экономики продиктовала свои условия и вынудила провести денежную реформу.

Ростовский служил в Военно-инженерной академии. Позднее ее назвали именем Куйбышева. Удивительно, но все беды и страдания, потрясавшие страну и миллионы ее граждан, внешне как бы не задели его. Он читал лекции, вел ценную и сложную исследовательскую работу, погружаясь в нее целиком и безраздельно. Но рядом с ним жила хрупкая, мятущаяся душа – Наталья Алексеевна. Она работала в Госиздате. Дочь одного из умнейших передовых профессоров Московского университета Алексея Захаровича Бородина, воспитанная на мечтах о свободе и братстве, попросту не выносила насилия диктатуры, чей хлыст особенно больно бил по интеллигенции. Не выдержал же однажды Виктор Шкловский, воскликнув: «Искусство должно двигаться органически, а его регулируют, как поезд!» Жаловался и старый писатель Вересаев: «Общий стон стоит по всему фронту современной русской литературы. Мы не можем быть сами собой. Нашу художественную совесть все время насилуют. Наше творчество все больше становится двухэтажным – одно мы пишем для себя, другое – для печати». Даже лихой комсомольский поэт Александр Жаров ворчал: «Грозя отметкой в партбилете, петь грустных песен не дают». Ленинградский писатель Евгений Замятин доказывал, что настоящая литература может быть только там, где ее делают не исполнительные чиновники, а безумцы, отшельники, еретики, мечтатели, бунтари и скептики.

Георгий Иосифович стал замечать у жены симптомы надвигающейся болезни. Сначала они проявлялись в тревоге, бессоннице, головных болях, потом – в безудержном страхе. Телефонный звонок, колокольчик на дверях, гудок автомобиля, скрежет трамвая на улице повергали Наталью Алексеевну в панику. Она боялась оставаться одна. Часто, казалось бы без видимых причин, плакала. Ей все время хотелось куда-то скрыться, забиться в угол, чтобы никого не видеть и не слышать. Ростовский прибег к проверенным средствам – валерьянке, морфию, понтапону, однако эти лекарства помогали ненадолго. Внешних раздражителей оказывалось больше, и били они по нервам намного сильней обезболивающих и успокаивающих средств.

13 июня 1937 года «Правда» напечатала приказ Ворошилова. В нем сообщалось об аресте группы высших военачальников, признавшихся в предательстве и расстрелянных по приговору военного суда. Георгий Иосифович почти физически ощутил, как под ногами колыхнулась почва, приблизились раскаты кровавого грома. Он не чувствовал за собой никакой вины, как не могли в чем-то обвинить Наталью Алексеевну – тихую редакторшу художественного издательства. Участились аресты в армейской среде. Он пытался хранить спокойствие, а она металась, куда-то рвалась, билась в истерике. Здоровье ее ухудшалось катастрофически. Чтобы не тревожить своими страхами мужа, она захотела переселиться на кухню, но Георгий Иосифович запретил ей делать это. Она закрывала все форточки, одеялами завешивала окна, однако ночные звуки терзали обострившийся слух. С улицы доносились приглушенный рокот «эмок», возня, беспомощные вскрики, хлопки закрываемых дверок.

Однажды очнулась ото сна в холодном ознобе. В короткой июльской ночи осторожно, точно крадучись, прошелестел шинами легковой автомобиль. Лязгнула дверца. Раздался скрип сапог. «Это за ним!» – Наталья Алексеевна почувствовала, как зашлось сердце. Но постучали в соседнее парадное… И тут исстрадавшаяся душа не вынесла. Наталья Алексеевна тихо поднялась, надела любимое платье, на тумбочке оставила записку: «Милый Георгий Александрович, прости…»

Трамваи еще не ходили. Улицы были пусты и мертвы. Ни в одном окне не горел свет. Лишь изредка с притушенными фарами проносились черные лимузины и фургоны-полуторки. Татям из органов в эти часы хватало работы. По Софийской набережной она прошла к Каменному мосту, остановилась на смотровой площадке. Кроваво пылали в темном небе рубиновые звезды. Розовел восток. Из темно-синего мрака медленно выявлялись золотые купола соборов и колокольня Ивана Грозного. Плоским желтым фасадом, подсвеченным сонными фонарями, выступала громада Большого Кремлевского дворца.

Ей показалось, что она очутилась на Луне в той стороне, которую никто не видит с Земли. А когда рассветет, когда ее уже не будет, Луна повернется к людям привычным боком. Из репродукторов понесутся бодрые песни. Загудит всем знакомый бас: «Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек…» Снова и снова в кинотеатрах станут показывать находчивых «Веселых ребят», «Чапаева», «Волгу-Волгу». Призывную перекличку устроят заводы. Торопливые москвичи заполнят метро, автобусы, трамваи. По умытым улицам потечет деятельная толпа, свято верящая в дарованное счастье бороться и побеждать. Промчится день, упадут сумерки, и Луна опять развернется обратной стороной.

Наталья Алексеевна навалилась на гранитную глыбу парапета, подтянулась на локтях, пришлась животом к холодному камню. Тело уравновесилось на грани между жизнью и смертью. Оставалось мгновение, когда можно было выбрать жизнь. Но в вечном страхе жить не хотелось. Невесомая, точно бабочка, она скользнула вниз и бесшумно ушла в воду. За века веков Москва-река приняла столько людей, что перестала удивляться…

Георгий Иосифович похоронил жену молча. Делиться бедой было не с кем. Отцы боялись детей, сосед – соседа, друг – своего друга. Торжествовала нечисть. Выплеснувшись с самого дна, опьянев от крови, она скоро стала жрать себе подобных. В разгуле насилия, тупой преданности ханжества и лжи Ростовский уцелел чисто случайно. Возможно, потому, что от природы был сдержан и учтив, не имел явных врагов, не занимал такого места, на которое мог бы позариться другой. А скорее всего, он просто не попал в тот гениально вычисленный вождем процент «вредителей», который неизбежно возрастал по мере успехов социализма.

Чума стала затихать к концу 1938 года. Очевидно, дьявольская бухгалтерия озадачила самого «отца народов», и он, как это случалось раньше, предостерег своих опричников от головокружения. Вирус на время затих, прикинулся мертвым, чтобы потом дать новую вспышку.

2

Постепенно поутихла боль в душе Георгия Иосифовича. Помогла работа. Помог и совсем молодой человек по имени Павел Клевцов. В этом невысоком, крепеньком, как гриб-боровичок, адъюнкте сохранилось много мальчишеского и дерзкого. Какие только идеи не вспыхивали в его голове, и он с жаром устремлялся на их осуществление. Еще работая на Коломенском паровозостроительном заводе после окончания Бауманского высшего технического училища в период челюскинской эпопеи, он придумал катер-вездеход, способный преодолевать торосы, вылезать на кромку льда или берега, двигаться по воде. Клевцов рассчитал герметичный кузов, гусеницы, дизельный мотор, кабины для экипажа, пассажиров и грузов. Проект его технически был прост и выполним. Появившийся много позже «Пингвин» почти полностью повторял клевцовские параметры. После одногодичной службы и решения остаться в армии на исследовательской работе, он уже в академии начал воевать с российским бездорожьем. Дороги, эти кровеносные системы всякого хозяйственного организма, нужны были не только в мирной жизни, но и в войне для быстрого маневра техники и живой силы, регулярного подвоза боеприпасов и резервов. Он был убежден, что в будущих сражениях, войне машин, они сыграют столь же решающую роль, как мощность огня, несокрушимость обороны, таранность наступления. Павел сконструировал скоростную машину, которая бы прокладывала путь в поле, молодом лесу, кустарнике. По расчетам получалось, что она могла двигаться со скоростью до 14 километров в час, оставляя после себя удобную дорогу для танков, бронеавтомобилей, тягачей. Один образец такой дорожной машины изготовили на заводе, провели испытания. Однако высокие военные чины, расправившись в годы черного террора с многими дальновидными теоретиками, собирались вести войну на чужой территории, в Европе, где дорог и так было достаточно, и поэтому проект отвергли. С пылом, свойственной молодости, Клевцов загорался новой идеей и принимался за разработку. Именно эта его одержимость и понравилась профессору Ростовскому.

Много лет Георгий Иосифович занимался темой минного обеспечения войск. Когда-то «мина» отвечала точному переводу этого слова с французского: «подкоп». Осаждающие проделывали в земле проходы под стены крепости, закладывали мешки с порохом, подрывали и через пробоины врывались в город. Так пала, к примеру, Казань, взятая ратниками Грозного. Но со временем мины получили настолько широкое распространение и так видоизменились, что воюющие армии просто не мыслили обходиться без них. Они поражали живую силу и технику, разрушали дороги и доты, затрудняли неприятелю маневр.

В их конструктивной схеме не было ничего сложного: заряд взрывчатки, взрывное устройство и корпус из металла, дерева или пластмасс. Различались они по способу приведения в действие, срокам срабатывания, устройству взрывателя, назначению. Мина нажимного действия взрывалась от нажатия на нее ноги человека, гусеницы танка, колеса автомобиля; натяжного – от натяжения проволоки или капроновой нити; объектная – от взрывателя замедленного действия, от команд, передаваемых по радио или проводам. Некоторые мины делались с предохранителями, которые обеспечивали безопасность при установке элемента неизвлекаемости и необезвреживаемости, самоликвидатора и других хитростей.

Поскольку противник перед наступлением стремился проделать проходы в минных полях, неизвлекаемая инженерная мина снабжалась самыми неожиданными механизмами, вызывающими взрыв даже при попытке сдвинуть ее с места. Ими и занимался в основном Георгий Иосифович и его ученики. Каждый из адъюнктов решал какую-либо одну задачу. Кто-то исследовал способы взрывоустойчивости, позволявшие мине сохранять боеспособность после артиллерийского огня, конструировал взрыватели с малой площадью элементов, добивался того, чтобы они не срабатывали от кратковременной взрывной нагрузки. Другой изучал системы мин замедленного действия, выпускаемых в других странах, где применялись часовые, химические, тепловые, магнитные и другие механизмы замедления. Третий придумывал собственные конструкции, предназначенные для выполнений специальных задач, – магнитные диверсионные, сигнальные, мины-ловушки и т. д.

Павлу Клевцову Ростовский поручил решить довольно трудную, но перспективную проблему инженерной борьбы с танками противника. К танкам Павел испытывал давнее влечение. Еще мальчишкой он читал истории о том, как выходили на поле боя броневые силы. В знаменитом сражении на Сомме 15 сентября 1916 года впервые применили танки англичане. Правда, из 32-х машин в бою участвовали лишь 18, остальные вышли из строя из-за технических неполадок, а иные застряли в болоте. Потом танками вооружилась Франция, позже – Германия. Массовое применение броневых машин осуществили опять же англичане в сражении у Камбре 20 ноября 1917 года, когда в атаку пошло 378 танков. Об эффективности нового вида оружия в изящной фразе отозвался прусский генерал фон Цвель: «Нас победил не гений маршала Фоша, а генерал Танк».

После войны изменилась конструктивная схема танка. Боевое отделение выделилось в самостоятельную вращающуюся башню с пушечно-пулеметным вооружением, повысилась толщина брони. Советская промышленность освоила выпуск нескольких типов танков. Легкий БТ-7 образца 1935 года по скорости, ходовым качествам и конструкции башни, вращающейся на 360 градусов, превосходил зарубежные образцы. Однако он сильно уступал в огневой мощи. Впрочем, бывшие кавалеристы, вставшие во главе тогдашнего автобронетанкового управления, на это совсем не обращали внимания. «Главное в танке – скорость, а не огонь», – подчеркивали они. Идея «механизированной кавалерии» нашла отражение даже в популярном «Марше танкистов»: «Броня крепка, и танки наши быстры…»

С совершенствованием танков улучшались и методы борьбы с ними. На срочной службе Павел был наводчиком противотанкового орудия и знал, что не так-то легко поразить цель. Надо было вести сложные расчеты, работать подъемными и поворотными механизмами, переносить огонь с одного танка на другой…

В подмогу артиллерии придумали специальные противотанковые мины. Их зарывали в землю на танкоопасных направлениях. По назначению они делились на противогусеничные, противоднищевые и противобортные. Наибольшее распространение получили противогусеничные фугасные мины – они срабатывали при наезде на них танка или другой тяжелой машины. В них закладывалось от 5 до 10 килограммов взрывчатки – обычно тротила, тэна, аммонала или гексогена. Если учесть, что заграждения ставились на обширной площади, то надо было завозить и таскать на себе тонны и тонны груза, что не проходило незамеченным для вражеских наблюдателей и разведчиков. Клевцов поставил перед собой такую задачу: максимально снизить вес мины и увеличить ее мощность. Вещи, казалось бы, взаимоисключающие. Но он избрал совершенно новый тип заряда – кумулятивный, основанный на эффекте концентрации взрыва в одной точке. При воздействии на взрыватель срабатывала граната, выполненная в форме конуса из мягкого металла. Подобно пришлепке, она вонзалась и обжимала броню. Раскаленный направленный взрыв с температурой более трех тысяч градусов и скоростью мгновения – 15 километров в секунду – прожигал металл, врывался внутрь танка, поражая экипаж, ходовую или моторную часть. Поскольку направляющая труба нацеливалась на менее защищенные в сравнении с лобовыми листами борт или днище, вес кумулятивной мины снижался почти вдвое.

Все детали он вытачивал сам, стараясь сделать их взаимозаменяемыми, легкими при сборке. Когда он включал токарный станок, в эти минуты с нежностью вспоминал приемного отца Карла Вольфштадта – неутомимого труженика, мастера высокой пробы, который славился не только в Покровке, нынешнем Энгельсе, но и во всей Саратовской области. Из обычной болванки Карл мог изготовлять самую замысловатую деталь. Он ремонтировал сеялки, жнейки, трактора, швейные машинки, велосипеды, громадные локомобили и миниатюрные дамские часы. Когда к нему прибился изголодавшийся малец, потерявший родителей в страшный для Поволжья голод в 1921 году, он и его стал исподволь приучать к посильному ремеслу. Начинал обучение старый мастер с главного – умения ценить время.

– Не думай, что у тебя все впереди. Знай, сегодняшний день – самый ценный, береги его. Потерянная минута невосполнима, – говорил он Павлу.

Для него минута была не просто единицей измерения абстрактного времени, а конкретной величиной трудовых усилий. Время, ушедшее на поиск инструмента, он считал затраченным впустую. Он организовывал рабочее место так, чтобы все было под рукой и на постоянном месте: здесь – штангель и циркуль, здесь – патроны и стаканы нужных размеров, там – зажим и наждачная шкурка… Чтобы избежать переналадок станка, Карл группировал детали по их технологическому принципу и конфигурации. А уж когда включал станок, можно было часами завороженно глядеть на его скупые и точные движения, слушать мелодичную песню резца, из-под которого бежала микронная струйка металлической стружки.

Учился Павел в немецкой школе. Вернувшись с уроков, он выполнял домашние задания и бежал в кирпичную пристройку мастерской – там было куда интересней, чем на улице. Он ощущал себя не дармоедом, а тружеником, и это чувство крепло в нем вместе с благодарной любовью к Карлу и Марте – нынешним родителям. Его не угнетали даже ежевечерние бдения, когда старик садился к огню и приступал к поучениям. Как всегда, он был прав. Разве можно было возразить его словам: «Посеешь знание – пожнешь убеждение, посеешь поступок – пожнешь привычку, посеешь привычку – пожнешь характер, посеешь характер – пожнешь судьбу»?… Попыхивая трубкой, зажатой в углу рта крепкими еще зубами, прикрыв простоквашные глаза рыжими веками под густыми и лохматыми, как у скайтерьера, бровями, он рассуждал о безрассудной спешке большевистских промышленников, для которых главным аргументом были наган, горло и мат, но никак не экономический расчет. По мнению Карла, они не понимали простой истины: считать и беречь средства, материалы, физические усилия – это значит беречь овеществленный труд людей. Стремление перепрыгнуть через время вело не только к материальным потерям, но и наносило огромный моральный урон. Они выбивали из рабочего человека инициативу и достоинство, плодили халтурщиков и невежд.

Его настороженная натура не терпела пустозвонства, плана и вала. В них он видел глубинную разрушительную силу, как и в пяти– и даже десятикратных запасах прочности. Существующие методы расчета деталей машин и элементов в конструкциях рождались от поголовной неграмотности, от незнания свойств материалов, неумения рассчитывать напряжения, возникающие в работе. Это вело к чудовищному расходу сил и средств, дорогостоящего металла.

– Человек работает плохо сегодня, потому что его плохо воспитали вчера, – продолжал Карл, искоса посматривал на Павла, делавшего вид, что наблюдает за огнем в печке. – Если я желаю человеку счастья, то должен готовить его не к счастью, а к труду. Толковый полезный труд – только он приносит счастье…

Не прошли даром эти уроки. Унаследованные с детства трудолюбие, любовь к математике и расчетам, умение придать абстрактной форме зримый объем – сделали из Павла настоящего конструктора. Он научился владеть приемами компоновки будущего изделия, сравнивать заданные требования к нему с другими уже существующими конструкциями. Подобно художнику, который еще не прикасаясь к холсту вынашивает сюжет новой картины в своем воображении, конструктор в уме создает идею своего детища. Затем переносит ее на ватман в виде эскизного изображения. Павел перебрал много вариантов, постепенно улучшая идею. Затем приступил к детализации. Здесь пришлось решать большие и малые задачки, отыскивать простые и ясные ответы. Он выполнил три варианта мин с кумулятивным зарядом. Ростовский долго рассматривал чертежи, рассеянно выслушал объяснение и произнес:

– А теперь объедините все лучшее в одной коробке.

– Это невозможно, Георгий Иосифович. Улучшишь одно – ухудшишь другое. Уже пробовал.

– В таком случае конструкция несовершенна.

Профессору было знакомо чувство, присущее творческим людям. Когда человек заканчивает разработку своего изделия, появляется двойственное чувство – удовлетворения и разочарования. Он удовлетворен тем, что созданная вещь живет и действует, а неудовлетворен потому, что в процессе создания у него возникли новые идеи: ах, если бы начать все сначала, он бы создал изделие иначе, совершеннее, интереснее. Вот почему Ростовский призывал Павла еще раз перепроверить идею, отыскать оптимальный вариант.

Наступил момент, когда дальнейшие модификации показались Павлу просто немыслимыми. Лишь тогда комбриг разрешил собирать мину. Две трубчатых направляющих, по которым устремлялась взрывная сила, обеспечивали точное попадание в цель. Оставалось начинить мину взрывчатым веществом, действующим с наилучшим эффектом. За это брался сам Георгий Иосифович. Он занимался взрывчатыми веществами еще до Русско-японской войны, и когда работал на пороховых заводах, и когда служил в технической лаборатории Императорского Генерального штаба, и когда изобретал новые смеси, участвуя в вооружении молодой Красной армии. Он нашел и опробовал наиболее сильную взрывчатую смесь. Для испытаний Павел начинил ею десять мин и отвез их на полигон в Нахабино.

Первую опробовали элементарным способом. Зарыли в землю, над нею приподняли бронированную плиту, поставив распорки. К ним привязали бечевку, которую по команде должен был дернуть боец из окопа.

Георгий Иосифович и Павел вошли в бункер. Отсюда хорошо просматривались и плита, и боец в каске.

– Без начальства куда лучше, – заговорщицки произнес комбриг. – Волнуетесь?

– Есть маленько, – сознался Павел. – Разрешите начинать?

Он просунул в амбразуру флажок, сосчитал до десяти и резко опустил древко к земле. Отчетливо, но глуше обычного фугаса, прогремел взрыв. Сдерживая себя, чтобы не перейти в бег, Павел пошел вместе с Георгием Иосифовичем к плите.

– Дырки насквозь! – издали крикнул боец.

Профессор наклонился над плитой. Два сизых оплавленных отверстия прорезали по наклону 60-миллиметровую броню, словно автогеном.

Остальные мины испытывались в присутствии заинтересованного народа – представителей инженерных войск, автобронетанкового управления… Через линию, где были заложены мины, теперь буксировали хотя и давно списанный, но настоящий танк. Его тянули на тросах два трактора. Танк упирался, буровил землю износившимися гусеницами, как бы сопротивлялся, не желая погибать. Когда шлицы давнули взрыватель, то яростный огонь впился в днище, через секунду из стальной коробки повалил лохматый дым, затрещали патроны, утробно бухнули взрывпакеты, набросанные перед этим в танк для наглядности картины. Несоразмерность минного хлопка и вмиг разбушевавшегося пожара поразила командиров. Они молча переглянулись. Полковник из автобронетанкового управления потянулся к листку, где под копирку была отпечатана техническая характеристика новинки. Наклонившись к Ростовскому, он спросил:

– Здесь указывается вес, это не опечатка?

– Нет. Ровно три килограмма.

– Получается, вместо одного противотанкового фугаса теперь можно ставить три подобные мины? Иными словами, втрое увеличивается плотность минных заграждений?

Ростовский кивнул седой головой.

– Выходит, чтобы разминировать поле, придется приложить втрое больше усилий? – вмешался сапер из инженерного управления.

– Конструктор предусмотрел в этой мине элементы неизвлекаемости и необезвреживаемости, – улыбнулся Георгий Иосифович. – Так что усилий, о которых вы говорите, придется потратить много больше.

Профессор явно гордился успехом своего ученика, но Павел, остро прислушивающийся к разговору, вдруг представил себе минное поле, ряды и витки колючей проволоки, снайперов, выбивающих ползущих со щупами людей, настильный артиллерийский огонь… Мало, чтобы уцелеть, надо еще найти в этом аду мину, попробовать ее разоружить… Не исключено, что и у противника появятся сходные ловушки, – тогда что делать?

Идея кажется простой, когда полностью обретает свой облик. Ну, почему, спросят, так долго бились над ней, она же проще яйца?! Почему в истребителе оставалась открытой кабина, летчика жег воздушный поток и ледяной холод на высоте, а вот закрыл ее Вилли Мессершмитт органическим стеклом на своем знаменитом Ме-109 и прекратились все муки? Почему с появлением паровых котлов в морском флоте не сразу воспользовались дизельным топливом, не догадались установить менее емкие цистерны для жидкого горючего, а сжигали горы угля? Почему простейший манипулятор в танке, подающий снаряды в казенник, придумали спустя десятки лет после появления бронированной техники?… Павел назвал бы тысячи этих «почему». Но при испытании первой кумулятивной мины он почувствовал только первый ветерок от мысли, которая позже лишит его покоя и сна. Она лишь подсознательно скользнула в голове, заставила вздрогнуть после того, как представил каторжную работу саперов на минных полях во время боя. Чем можно заменить живых людей? Какую найти силу, чтобы избавить их от кровавого труда?…

3

Как всякий думающий человек, Павел все чаще и чаще вставал в тупик перед разницей между показухой и тем, что творилось на самом деле. «Кадры решают все», «Человек – самый ценный капитал», – и в то же время миллионы здоровых людей везли в Сибирь и на Север на верную смерть, другие миллионы загнали в колхозы, как на барщину, приковали к станку, отняв права перехода на другую работу. Вероломная система мастерски дурачила даже мудрых людей. Так обвели вокруг пальца Эдуарда Эррио, который в самый разгар голода ездил на Украину и не увидел умирающих людей. Ничего не сумел рассмотреть в парадном окружении и старый Ромен Роллан. «Я видел будущее, и оно действует», – утверждал видный американский журналист Линкольн Стеффенс, поверивший, будто Советский Союз – это радостное завтра всего человечества. Анри Барбюс, Генрих Манн, Эмиль Людвиг писали восторженные книги о «стране социализма». Правда, Бернард Шоу в разговоре со стахановцем, утверждавшем, что его любят товарищи, недоумевал, ибо на родине знаменитого сатирика за перевыполнение норм английские рабочие бьют по голове кирпичом. Вот уж действительно в СССР все наоборот – даже в тюрьмах узникам живется так сладко, что главная забота тюремных властей – это «убедить заключенных, отбывших срок, выйти из тюрьмы».

Однако находились и такие, кто в дыму беспардонной лжи пытался разглядеть правду. Во время поездки по СССР румынский писатель Панаит Истрати говорил, что преступно строить новый мир на грабеже и насилии. Ему отвечали: «Нельзя сделать омлета, не разбив яйца». Истрати парировал: «Я вижу разбитые яйца, но не вижу омлета». Французский шахтер Клебер Леге решил записывать все факты и цифры, чтобы не дать себя обмануть. В конце 1936 года он увидел цены на продовольственные и промышленные товары: сало – 18 рублей за килограмм, мужские ботинки – 290, детский костюм – 288 рублей… Он узнал, какая у рабочего зарплата. Оказалось, 150–200 рублей, пенсия – 25–50 рублей. Его, потрясенного, успокоили тем, что в капиталистических странах живут лучше, однако положение у них ухудшается, а в советский стране, наоборот, улучшается…

Такие сведения конечно же не доходили до простого народа. Но жена Павла – Нина – работала в инженерной академии преподавателем немецкого языка, иногда приносила домой французскую, немецкую, английскую прессу, кое-что попадалось Павлу на глаза. Отец Нины, германский коммунист, уехал в Испанию в З6-м, воевал в бригаде имени Тельмана. После того как интернациональные войска ушли во Францию, его следы затерялись. Куда только не обращалась Нина – в Коминтерн, НКВД, ГРУ Красной армии, где выполняла некоторые переводческие поручения, – всюду получала один ответ: судьба неизвестна.

Летом 1939 года Павел уезжал на лагерные сборы. Отсутствовал два месяца. Приехал в сентябре поздно вечером. Нина прижалась к нему и, не сдержавшись, вдруг заплакала, заплакала тихо, беззвучно, как плачут от большого горя лесные зверушки. Павел чувствовал, как вздрагивали остренькие ключицы, как теснило в груди от любви и нежности.

– Если бы ты знал, что я прочитала недавно, – вырвалось у нее, как стон.

…Она проснулась среди ночи. Тревога, которая вот уже несколько месяцев терзала ее, передалась и Павлу. Он тоже открыл глаза, спросил шепотом:

– Почему не спишь?

– Думаю…

– Думают днем, ночью спят.

Нина притихла, обдумывая опасный для себя, да и для Павла, вопрос: сказать или не сказать? Говорить она не имела права. При допуске к секретной работе она подписывала документ, запрещавший разглашать государственную тайну кому бы то ни было. Но как молчать перед верным ей человеком, единственным и любимым, который ждал от нее правды, а недомолвки принял бы за предательство? Скрывать, прятаться, уходить от ответа перед мужем она посчитала противоестественный и порочным. И она решилась:

– Мне довелось читать и переводить такое, отчего стыла кровь. Это невыносимо. Об этом надо молчать даже перед казнью.

От сильного волнения она не заметила, как стала шептать на родном языке:

– В Германии хватают коминтерновцев и коммунистов… У нас тоже много людей идет под топор… Говорят, виноват Вальтер Кривицкий, но я-то знаю виноватых.

– Кто такой Кривицкий?

– Наш резидент в Западной Европе. Его направили в Рур еще в двадцать третьем. Тогда считали, что вот-вот начнется революция в Германии и надо организовывать немецкую Красную армию и ЧК. На Западе он выпустил книгу «Я был сталинским агентом». Сейчас за ним охотятся, чтобы убить.

– Почему он сбежал?

– Начались аресты. В числе «врагов народа» оказались его непосредственные начальники. В Москве его бы наверняка расстреляли. Тогда он скрылся. – Нина выскользнула из-под одеяла, взяла с комода помещенную в рамку фотографию отца, отогнула обратную картонку и вытянула вырезку из какой-то немецкой газеты. – Здесь напечатан только отрывок.

Подавшись к ночной лампочке, Павел начал читать. Первые же строки повергли его в смятение. «Это же стенка!» – подумал он и с тревогой взглянул на жену. Нина смотрела на него прямо, в упор, словно хотела заглянуть в самую душу.

– Ты должен знать и это, – с достоинством произнесла она.

«В плохо защищенном городе зарождалась смертельная ненависть к организаторам-коммунистам.

– Вот увидите, близок день, когда чернь разорвет их на улицах в клочки. Сожгут их осиные гнезда, полные доносов, как сожгли монастыри. Боюсь только, что это произойдет слишком поздно, после окончательного поражения, в окончательном хаосе…

– Они живы только ложью, самой гигантской, самой возмутительной ложью, которую когда-либо знала история с тех пор, как ловко была похищена идея христианства… Весь этот сброд стремится к власти, потому что в ней видит верное средство завладеть трудами ближнего, плодами его трудов, его женой, если она хороша собой, его убежищем, если оно удобно…»

– Что же это такое? – в растерянности проговорил Павел.

– Это правда, – глухо сказала Нина и опустила голову.

– Кто написал?

– Виктор Серж. Настоящее его имя Виктор Львович Кибальчич.

– Не родственник ли народовольца Николая Кибальчича, кто делал бомбы и перед казнью изобретал ракеты?

– Племянник. Бывший коммунист. Сталин засадил его за решетку, но Ромен Роллан, когда был в Москве, похлопотал за него, и он уехал во Францию.

– Как же он мог такое… про партию? – помимо воли в голосе Павла прозвучал почти суеверный ужас.

– А разве это не так?

Во что верить? На что надеяться? Чем жить? Сопротивляются кулаки и подкулачники в деревне, вредители в городе, шпионы в армии. Да сколько же их должно быть, чтобы сотворить сбой в громадной государственной машине?! Он еще раз посмотрел на Нину. Она же приехала в Россию из другого мира вместе с отцом-эмигрантом. Она не понимает, что, может быть, только через кровь и очищение надо строить новое общество. А почему обязательно через кровь? Зачем нужно лучезарному завтра столько жертв?

– Что же делать? – потерянно переспросил он.

– Жить, – просто и односложно ответила Нина.

– Как?!

– Как жили. Все равно это наша страна. Куда ж мы от нее уйдем?

Они еще долго сидели, прижавшись друг к другу, точно жених и невеста, – два человека в клокочущем мире, где соединились правда и ложь, вера и безверие, порядочность и лесть, сила и слабость, счастье и горе, ум и глупость, любовь и ненависть… Они были малы и ничтожны в нем, но так же неистребимы, что в молекуле атомы. И оба подумали об одном и том же – если уж существует на свете правда, то за нее и надо бороться, как боролись со злом издавна на Руси от первых еретиков до истинных праведников.

4

Нина и Павел занимали десятиметровую комнату в доме интернационалистов на Полянке, зарабатывали около трехсот рублей, этих денег двоим вполне хватало. Единственное, в чем они испытывали нужду, было свободное время. К восьми часам они уезжали на службу, возвращались в девять-десять вечера, на примусе варили самую распространенную в те времена перловку, кипятили чай. После ужина освобождали стол от посуды, и каждый со своего края раскладывал свои бумаги. И так ежедневно, без выходных и отпусков. Павел как-то еще крепился, но слабенькая, хрупкая Нина понемногу начала сдавать. Пропал аппетит, появились головные боли. Почти силком Павел сводил ее к врачу. Тот поставил диагноз: переутомление, сердечная недостаточность. Краснея и заикаясь от непривычной ситуации, Павел попросил Ростовского походатайствовать перед начальством об отпуске для себя и Нины.

Двенадцать оплаченных дней полной свободы получили они. На поездку к югу не хватало времени да и денег. Решили просто сесть в поезд и сойти там, где понравится. Купили палатку, спальные мешки, удочки, запаслись крупой и консервами. Отъезжали с Савеловского вокзала. Погрузили вещи в вагон, заняли места у окна. Наконец дважды звякнул колокол, протяжно загудел паровоз, от вагона к вагону покатился лязг буферов – поезд тронулся. Павел взглянул на порозовевшую от волнения Нину:

– У нас говорят, с богом!

– С богом! – отозвалась Нина.

Поезд не успевал набрать скорости, останавливался у каждого столба. Он шел в Ленинград кружным путем через старые русские поселения – Икшу, Яхрому, Дмитров, Талдом, Кимры, Пестово, Бугодощь и Мгу. Мимо окон неторопливо плыли сырые хвойные леса, желтые березовые рощи. Почерневшие ветряные мельницы махали вслед дырявыми крыльями, точно старые птицы. Поблескивали тихие речки. Они струились между кудрявых ив, несли на себе опавшие листья. Было грустно от покосившихся домов, ветряков, дорог, заросших осотом и иван-чаем, – свидетелей некогда буйной жизни.

Перед Икшей сошли последние дачники, на облезлых лавках остались сидеть суровые старухи в черном и ласковые старики в валенках с высокими калошами из автомобильных камер, заросшие, как седые ежи. У Яхромы набилась стая молодых ткачих с местной фабрики, но и они скоро сошли. Вдаль убегали леса и покатые холмы. Поезд шел и шел неспеша проглатывая километр за километром.

Нина вынула из рюкзака книжечку Коллинза «Летчик испытатель», она недавно вышла, и ею все зачитывались.

– Погадаем? – предложила она. – Где?

– Сто пятьдесят первая, седьмая сверху.

Она нашла нужную страницу и прочитала: «Но пришли тяжелые дни. Сияние померкло, и проступили зеленые цвета. Честолюбие, деньги. Любовь, и заботы, и горе. Любопытно, как сильна сила слабости в женщинах и их детях, когда видишь, что твои мечты, невысказанные, глядят их глазами. И старше я стал, и неспокойные дни наступили на земле…»

– Сойдем здесь, – сказала она.

Как раз остановился поезд. Справа заключенные рыли канал. Слева, на пригорке, темнело село, а за ним виднелся лес. Они прошли через село под обстрелом пугливых и любопытных глаз, потом тропа увела в почти таежную глушь. Запахло сладковатой прелью и зрелой брусникой. Под ногами похрустывали, будто вскрикивали, засохшие сучья, шумела трава, в которой бились поздние осенние бабочки. Они вышли на луг. Змейкой бежала по нему желтая речка Волокуша, обросшая ольхой, окруженная коричневыми копнами сена. Переправились по давным-давно срубленному дереву на другой берег и попали в еще более густой и дремучий сосновый бор.

На взгорке нашли удобное место, поставили палатку. Пока запасались дровами, стало темнеть. Вечерняя заря пропылала на вершинах, а в самом лесу сразу настала ночь. И костер запылал ярче, и горел долго, постреливая сушью. А когда немного поугас, за черными тенями сосен и вьющимся сиреневым дымком появились раззолоченные крупные звезды, каких никогда не видели в городе.

Они сидели у костра, глядели на огонь и молчали. Пламя завораживало, как завораживает музыка. В глубокой тишине ночи, во всем уснувшем мире, казалось, бодрствовали только они, и не хотелось произносить никаких слов, потому что у счастья слов не бывает. Было и грустно, и радостно. В их короткой жизни судьба подарила эту щедрую ночь, и завтрашний день, и еще десять ночей, а потом грозу – последнюю, теплую, могучую грозу в угасающей осени, и огромную, жгучую радугу, разбросившуюся от горизонта к горизонту.

В этом девственном глухом лесу они прожили две недели, как в дикий пещерный век. Они дурачились, бегали наперегонки, лазали по деревьям, умывались в родниковой реке Волокуше и грелись у жаркого костра. Они ели кашу, приправленную дымом, и она казалась им необыкновенно вкусной. Они пекли лепешки из серой муки – пузырчатые, хрустящие, и, обжигаясь, съедали сразу. Они пили чистую, не травленную хлоркой воду – и легкий, туманный хмель, как вино, ударял в голову. Они были молоды и думали, что навсегда останутся такими, и что впереди будет много таких недель.

Нет, не знали они, что это был их последний отпуск на долгие годы вперед.

Глава третья

Нечистые игры

«Сжигание – это специальность новой молодежи. Границы малых государств империи так же были превращены в пепел огнем молодежи. Это простая, но героическая философия: всё, что против нашего единства, должно быть брошено в пламя».

Из книги «Гитлерюгенд»

1

Вернувшись в Берлин, Юстин весь день бродил по улицам, выпил кружку любимого светлого пива с сиропом, посмотрел фильм «Индийская гробница», только что вышедший на экраны. Цвели каштаны и липы. На площадях батальоны штурмовиков готовились к первомайскому параду. Рабочее время, а народу было непривычно много, как в воскресенье. Сытые счастливые лица, улыбки, красивая одежда, крепкая обувь… В магазинах выбор невелик, однако достаточен, чтобы хорошо питаться и не думать о завтрашнем дне. О будущем пусть заботятся фюрер и партия – силы высшего порядка. Гитлер точно угадал стремление своего народа. Он дал всем работу, обеспечил одеждой, сосисками и хлебом, указал цель. За это его и принял народ, за это боготворит. «Вся сила Германии – в единстве народа с партией и вождем», – утверждает Геббельс. Он прав. Только зачем столько слов, барабанов, мишуры? Перебор рождает недоверие. Неужели там, наверху, не понимают этого? Впрочем, когда свободное слово в печати и радио подавлено, то правительство слышит лишь собственный голос, оно поддерживает в себе самообман, будто чувствует голос народа. Пока немцы находятся под властью лозунгов и политического суеверия. Надолго ли?

Юстина потянуло к столу. Надо написать статью о необходимости трезвости в оценке международной жизни, отнести ее к Хаусхоферу и продолжать работу в его журнале. Хватит хлюпать носом! Быстрым шагом он направился к трамвайной остановке.

Дома на письменном столе оставался такой же порядок, что и прежде. Хозяйка квартиры ревностно следила за этим. Ее покойный муж тоже был журналистом и не позволял передвигать даже малой бумажки. Начинал Юстин с обдумывания заголовка. В нем должна быть выражена сущность статьи. От удачного заголовка появлялись дельные мысли. Помня о том, что проблема – это сформулированная боль самой действительности, он четкой готикой вывел название: «Боль нации».

Но долго работать не пришлось. Зазвонил телефон:

– Юстин? Я несколько раз пытался связаться с вами. Где вы пропадаете?

– Я приехал сегодня утром, господин Пикенброк.

– Знаю, вам бы следовало немедленно сообщить о приезде.

– Меня никто не обязывал. Людгер сказал…

– Людгера забудьте! Сейчас буду у вас.

Пики, очевидно, говорил из своего радиофицированного «опеля». Не прошло и пяти минут, как в прихожей послышались его шаги. Юстин открыл дверь. В этот раз Пикенброк был в армейской форме, как и его спутник-майор. Пики представил:

– Беербаум. Запомните этого человека. С ним вам придется работать.

Обменялись рукопожатием. Беербаум вручил тяжелую картонную коробку, молча поклонился и исчез.

– Что это?

– Презент от меня капитану Валетти.

– Капитану?!

– Да. Звание уже утвердил Браухич.

Тем же манером, каким набрасывал шляпу, Пикенброк кинул на оленьи рога фуражку, расстегнул крючок на черном вороте френча.

– Конечно, я нарушаю уставные традиции, но в нашем ремесле они попросту вредят, – Пики развалился в кресле, вытянул ноги. – Что же вы не интересуетесь содержимым?

В коробке оказались две бутылки коньяка, яблоки и еще какой-то пакет. Юстин удивился:

– Откуда в апреле свежие фрукты?

– Представьте, несколько дней назад я срывал их в Севилье.

– С республикой в Испании покончено?

– Да. Теперь там наш человек – каудильо Франко.

– И в Праге тоже?

– Мы не бросаем слов на ветер.

Юстин развернул пакет. В нем оказались серебристые погоны с двумя кубиками и пачка рейхсмарок.

– Это ваши подъемные на устройство и пошив форменной одежды. Хотя… – Пики хитро блеснул глазами. – Хотя ваш тесть Марк Штаймайер может сшить бесплатно. Отчета о тратах не нужно.

– Какой тесть?! Я не собираюсь жениться на Линде!

– Придется. – Лицо Пикенброка стало серьезным.

Оглушенный Юстин опустился на стул.

– Неужели наша школа в Целлендорфе не отучила задавать вопросы? Отныне вы полностью принадлежите абверу. Да-да! С потрохами и головой. Отступники у нас долго не живут.

– Господин Пикенброк, я считал, что личная жизнь принадлежит мне…

– Уже не принадлежит, – отмахнулся Ганс. – Вы будете выполнять лишь то, что прикажу я или в мое отсутствие майор Беербаум. Налейте коньяку!

Юстин исполнил приказание.

– За капитана абвера! – Пикенброк качнул рюмкой и выпил до дна. – Так вот… Теперь мы приступим к настоящей учебе. Ход дальнейших событий вам известен. Вы сами писали об этом в «Цейтшрифт фюр геополитик». На очереди – Польша, Франция, Британские острова… Потом Россия… Не исключено, вы и Линда поедете туда. Будет легче, если вы на самом деле станете мужем и женой. Естественность отношений ни у кого не вызовет подозрений. Линда поможет вам с языком, ближе, чем школа в Целлендорфе, познакомит с русской историей, культурой, хозяйством. Вот почему я категорически требую оформить брак.

– Я не имел с ней связи с того самого дня…

– Это не имеет значения. Линда согласна. Просите ее руки у отца. Думаю, благословит и генерал Хаусхофер. Официально вы будете числиться у него.

Юстин понял, что пути назад нет. Абвер – организация серьезная.

– Основательной учебой по разведке займется Беербаум, – продолжал Пикенброк. – Это опытный работник, постарайтесь с ним поладить. Он научит тому, чего вы не сыщете ни в какой литературе. А Хаусхоферу дайте понять: хватит умствовать, высасывать из пальца разные теории, пора переходить к практическим делам. Серия обзорных статей по России, Франции, Бельгии, Нидерландам, южной Европе привлечет еще больше читателей.

Метаморфоза с Пикенброком произошла поразительная! Куда девались весело поблескивающие глазки, добродушное выражение лица? Беззаботный простачок в потертой тирольке с крупной головой, несуразной для короткого туловища, болтунишка и острячок – таким он представлялся, пока Юстин не служил в абвере. Сейчас перед ним сидел жесткий, грозный человек, наделенный властью карать и миловать.

– И еще вот что… – проговорил Пикенброк, выбираясь из кресла. – О том, что вы абверовец, знают четверо: Хаусхофер, Линда, Беербаум и я. Больше ни одной живой души. Наши встречи должны носить прежний, приятельский характер.

– Когда я должен сдать первый отчет? – уклоняясь от колючего взгляда Пикенброка, спросил Юстин.

– Не тороплю. Главное, постарайтесь. Должен же я похвастаться перед адмиралом Канарисом своим протеже.

Закрыв за Пикенброком дверь, Юстин вернулся к письменному столу. «Боль нации» – зло усмехнувшись, прочитал он заголовок статьи, которую собирался написать. Хотел начать с великого флорентийца Маккиавели, утверждавшего, что высший смысл человеческого существования – в работе на благо государства. Маккиавели говорил о республике. Примером идеального государства он считал Древний Рим – там любой гражданин вдохновенно сражался и отвечал за благополучие своей родины, он безбоязненно высказывал свое мнение, пусть противоречащее большинству, не опасаясь преследований; он имел право на свободное выражение взглядов, поскольку право гарантировалось Законом. О каком праве можно говорить в «тысячелетнем рейхе», если власти, такие, как Пикенброк, и люди на более высоких постах, попирают в человеке личное достоинство, предпочитая управлять народом террором и страхом?!

Он смял листок, бросил в корзину. Спиной почувствовал: кто-то стоит на пороге. Оглянулся и увидел Линду. Она была в светлом платье с синеполосным матросским воротником, соломенной шляпке и белых туфлях. «Впрямь невеста!» – с неприязнью подумал Юстин. Открыла, конечно, своим ключом.

– Ну, здравствуй, – произнесла она спокойным и, как показалось, холодноватым тоном.

– Добрый вечер…

Она пошла по комнатам, всюду зажигая свет. Юстин в недоумении плелся за ней, пытался возбудить в себе раздражение, но гадливое ощущение собственного ничтожества не проходило, ругаться не хотелось, взрываться тоже, от теперешней Линды исходила опасность.

– Нет, с этой квартирой придется расстаться, – безапелляционно объявила она.

– Это ты так решила или вместе с Пикенброком? – съязвил Юстин.

Как будто не слыша этой реплики, Линда спросила:

– Будешь ужинать?

– Нет.

– Тогда спать. Завтра, пока ты будешь на службе, я займусь переездом.

– Послушай, Линда! Мы пока не объявляли не то, что о свадьбе, но даже о помолвке! – наконец позволил себе возмутиться Юстин.

– На днях сделаем и то и другое, – успокоила она, скрываясь в ванне.

Юстин сбросил ботинки и с яростью швырнул их в прихожую. Послышался шум воды. Линда открыла кран.

2

Разговор с Хаусхофером получился откровенным, даже, можно сказать, сердечным, если учесть строптивый характер генерала. Карл был доволен возвращением сотрудника на прежнее место. Он чувствовал, что его геополитика начала погрызать самое себя, теория затопталась на месте, а Юстин злободневными статьями внесет свежую струю. Польстила и робкая просьба быть шафером на свадьбе. «А мой умник даже не заикается о браке, хотя давно пора бы подумать об этом», – рассердился генерал на своего сына Альбрехта.

Марк Штаймахер – благообразный, прилизанный старичок – купил для молодоженов особняк на Ваннзее у Потсдама. Там селились зажиточные берлинцы. Как раз недавно прокатились по стране погромы. Из рейха бежали последние евреи. Цена на бесхозные дома упала. Имущество и недвижимость приняло на учет хозяйственное управление партии, оно распределяло освободившуюся жилую площадь заслуженным старым борцам. Марк припомнил, как во время ноябрьской революции 1923 года оказался в толпе нацистов и даже просидел с ними в камере около суток, пока его не выпустили. Троих сокамерников он отыскал, и они подтвердили его участие в движении. Правда, «Орден крови» добыть не удалось. Им награждались только самые видные борцы, знакомые фюреру лично. Тем не менее в хозяйственном управлении к просьбе промышленника и ветерана революции отнеслись благосклонно. Назвали несколько адресов. Марк остановился на Ваннзее. Наличные деньги он тратить не стал, а обязался выполнить заказ на рабочую форму для «Трудового фронта». У него оставалось около пяти тысяч комплектов солдатской одежды старого образца, купленной за бесценок у рейхсвера. После небольшой переделки брюки и френчи пошли в счет оплаты за особняк для Линды и Юстина.

Пока там шел ремонт, завозилась мебель, собиралась новая библиотека, Юстин жил у Линды в Далеме. Сюда ежедневно приходил майор Беербаум. В штатском он никак не запоминался, походил на мелкого служащего. Его уроки напоминали обычные беседы. Он начинал сотрудничать с разведкой еще во времена Вальтера Николаи – начальника Третьего бюро разведки верховного командования германской армии. Вальтер держал своих агентов в строгости и трезвости. Умеренное жалованье, невидные должности, скромные чины не позволяли жить на широкую ногу. Учитывался каждый пфенниг. Растратчик возмещал убытки из своего оклада и нес суровое наказание, вплоть до понижения в звании. Если же сумма расходов на операцию вдвое-втрое превышала запланированную, а веского оправдания не было, то он отдавался под суд как уголовник. Вот почему Беербаум настойчиво призывал ни при каких обстоятельствах не тратить денег больше, чем может позволить обыкновенный человек. Мот сразу бросается в глаза.

Обычно майор рассказывал о каком-либо предприятии, задуманном разведкой, а потом подробно разбирал операцию: как она протекала, с какими трудностями пришлось столкнуться, чем отличалась от других, на что следовало обратить внимание. В основе любой операции лежал, как выражался Беербаум, ключ, «изюминка».

В двадцатых годах установились весьма тесные отношения между Германией и СССР. В малых городках России находились германские танковые и авиационные центры, где готовились командные кадры, поскольку по условиям Версальского договора немцы не имели права этого делать в Германии. Генеральному штабу потребовались географические карты восточных районов Белоруссии и Украины. Такие карты у рейхсвера имелись, но старые, дореволюционного времени. Хозяйственная деятельность основательно изменила облик этих земель – появились заводы, фабрики, выросли города, пролегли новые дороги. В районе одного из городков обучались летчики бомбардировщиков. Для полетов им выдавались карты-десятикилометровки. Эти карты значились на строгом учете. Штурман, получавший их, нес персональную ответственность перед особым отделом русских.

– Под видом инспектора рейхсвера я поехал на этот аэродром, – рассказывал Беербаум. – Здесь связался с нашим человеком, объяснил суть задания. Стали думать. Конечно, русские добры, гостеприимны и доверчивы, но не до такой же степени, чтобы позволить увести карты у себя из-под носа. Просто купить комплект карт за большие деньги было невозможно. Это не европейцы, деньги для них не играют особой роли. И на измену ради денег они не идут. В конце концов решились на авантюру. Наш человек подбирает надежный экипаж. Во время ночных полетов тот совершит вынужденную посадку. Место посадки мне скажут. Неподалеку от нее выпрыгнет штурман с парашютом. Он передаст мне планшет с картами, и я исчезну. Штурман уйдет к самолету, скажет, что во время прыжка планшет оборвался, он не смог его найти. Поднимется суматоха, неизбежная в таких случаях.

– Это слишком грубо, – проговорил Юстин.

– Не спорю. А как бы сделали вы?

– Можно было переснять карты в самолете или каком-либо укромном месте.

– У нас не было фотоаппарата.

– Так что же вы сделали?

– Главный ключик был в мальчишках.

– Каких мальчишках?

– Обычных деревенских. Они любят мастерить воздушных змеев, а карта превосходный материал для змея… Сделали так, как и задумали. Замечу, я пользовался свободой передвижения, так как инспектировал несколько аэродромов в этой зоне. В ту ночь выехал на автомобиле к месту предполагаемой посадки. Через какое-то время услышал грохот моторов. Фарами подал сигнал. Штурман опустился на пустое поле чуть ли не рядом, а самолет, это был нерадиофицированный «юнкерс», приземлился километрах в десяти дальше. Я забрал у штурмана карты, но несколько листов, которые для нас интереса не представляли, вложил обратно в планшет. Штурман пошел к месту посадки самолета, я проселком поехал в другую сторону. На рассвете далеко впереди себя увидел ребятишек. Они неслись быстрее жеребят. Я выбросил планшет на дорогу, а сам свернул в березовую рощу. Машину они не заметили, но планшет нашли, стали вырывать друг у друга. Кто-то заглянул внутрь – мигом растащили листы карт, навигационную линейку, карандаши, компас, ветрочет. К самолету они не побежали, иначе пришлось бы отдавать свалившееся с неба богатство, а повернули обратно.

Беербаум чуть улыбнулся:

– Дальнейшие события развивались, как по писаному. Штурман заявил о пропаже планшета, сказав, что, видимо, он оборвался в момент прыжка с самолета. Красноармейцы прочесали весь район, нашли одну карту. Мальчишки уже смастерили из нее змея. Удалось вернуть и кое-что из планшета. В особом отделе подумали, что карты просто-напросто разворовали ребятишки. Я по своим каналам переправил их в Берлин…

Назавтра майор говорил о другом.

– Если бы вы побывали у рейхсминистра Геббельса, то пришли бы в восторг от небольшого аппарата, сконструированного для него лично компанией «Телефункен». Через эту миниатюрную штуку доктор подключается к любой телефонной линии и подслушивает кого угодно. Однако оставим без внимания и этот чудо-телефон, и те шесть управлений, которые в его управлении ведают устной и печатной пропагандой, кино и театром. Нас интересует его седьмое управление – так называемое «Управление контрмер». Здесь собирают информацию со всего мира. Сюда поступают важнейшие издания, причем передаются через агентов или подставных лиц. Сотрудники абвера – люди тут не посторонние. Не собираюсь перетряхивать постельное белье, тем не менее скажу, что с женой Магдой у рейхсминистра отношения далеки от идеала. В их дела приходится порой вмешиваться даже фюреру. Большую часть времени Геббельс проводит в холостяцкой квартире на Ранкештрассе, балуясь с какой-либо очередной кинозвездой. Но, серьезно говоря, эта квартира используется и для иных целей. Здесь принимаются люди, которых нежелательно видеть в стенах Министерства пропаганды. Эти люди подкупают иностранные газеты, распускают слухи, в качестве репортеров собирают разные сведения… Редактор «Ангриффа» фон Берг ездил в Австралию, пересек вдоль и поперек всю страну, посетил резидентов, установил контакты с японцами и представил в Берлин подробный доклад. Колин Росс из издательства Ульштейна был в США, сфотографировал заводы и военные порты и исчез, когда американские службы пошли по его следу…

– А вот как действуют кинокомпании, – оживился Беербаум. – Они часто предпринимают экспедиции, чтобы снимать либо документальные, либо художественные фильмы, которые требуют натурных съемок. Одна такая группа провела несколько месяцев на острове близ Чили, работая над фильмом «Робинзон Крузо». Не удивляйтесь, фильм так и не вышел на экраны, хотя остров отличался изумительными красотами. Главное, он находился в важном стратегическом месте, где могли отстаиваться наши субмарины… Германская фирма УФА взялась за производство дружественного фильма о Польше. Съемочные группы месяцами разъезжали по стране, перевели многие километры пленки. Фильм тоже не попал на массовый экран, а к нам в абвер…

– Вы, случайно, не знаете начальника радиопропаганды у Геббельса? – спросил однажды Беербаум.

– Нет, – отозвался Юстин.

– Ходамовский – ас радиоразведки. Он много времени проводит в разъездах по заграницам. Разумеется, под чужим именем. Понимая, что для эффективного радиошпионажа потребуется много специалистов, он настоял на издании постановления об обязанности каждого молодого нациста, посылаемого за границу, проходить определенную техническую подготовку. Благодаря его стараниям сначала в Геттингене, потом в других городах стали создаваться радиошколы для членов гитлерюгенда… Вообще говоря, радио – подлинная находка для разведки. Мы строим радиостанции в Греции, Болгарии, Конго, Аргентине, Китае, Сиаме. Их обслуживают немцы. Они сообщают Германии важные сведения, вылавливают в эфире шифровки, направляемые в их адрес. Если раньше агенты сносились друг с другом посредством объявлений в газетах, то теперь они настраиваются на нужную волну, получают инструкции, передают кодированные донесения…

Служанка приносила обед. Майор не унимался и за столом. Он показывал, как держат вилку в Польше или у русских, о чем говорят в неофициальной обстановке, какие любят блюда и выпивку, почему, к примеру, чайную ложку после размешивания сахара обязательно вынимают из стакана, а где на это не обращают внимания. Каждый день он сообщал что-либо новое. Он не считал нужным что-то скрывать от Юстина, близкого самому Пикенброку.

3

В середине августа 1939 года квартиру в Далеме посетил Пикенброк – опять в тирольке, полувоенном френче.

– Собирайте чемоданы, – объявил он с порога. – Для вас выхлопотали два места в делегации Риббентропа, Линда будет вторым переводчиком, Юстин – советником по культурным вопросам.

– Куда едет Риббентроп?

– К Сталину. Германия хочет заключить с ним пакт о ненападении.

Новость ошеломила Юстина и Линду. Они знали о непредсказуемых скачках гитлеровской политики, предполагали, что фюрер, начав с Австрии и Чехословакии, готовясь к нападению на Польшу, будет и дальше направлять свои усилия на восток – на Прибалтийские республики и СССР. Что же остановило его?

– Мне не совсем понятен этот шаг, – откровенно признался Юстин.

Пикенброк приосанился:

– Вы учились в Целлендорфе и не могли знать о том, что фюрер провел еще одно совещание с руководителями военного, экономического и партийного аппарата. Он изложил дальнейшую стратегию рейха. Чехия превратилась в протекторат. Польша? Чувствуете, какую шумиху подняли наши газеты против коварства поляков? Вопрос о начале войны – дело нескольких дней, пока мы не накалим докрасна немецкий народ.

– Ну а падение Польши сделает более сговорчивыми Венгрию и Румынию, – договорил Юстин, начиная кое-что понимать.

– Именно так! Они волей-неволей включатся в нашу орбиту. Что же касается Югославии и Греции, то на них набросятся «Тосканские волки» Муссолини.

– И фюрер ничего не сказал на этом совещании о России?

– Ни единого слова!

– Надо полагать, уничтожение большевиков он отодвинул к более позднему сроку…

– Пока это мнение оставьте при себе. Вы же в составе миротворческой делегации!

– Что я должен сделать для абвера?

– Никаких заданий! Вы сотрудник «Цейтшрифт фюр геополитик», а в делегации советник по культуре. Вот и исполняйте свои обязанности.

Очень хотелось Пикенброку, чтобы Юстин или Линда привезли маленький контейнерок, спрятанный в «почтовом ящике» у одной из дач в Томилино по Казанской железной дороге. Уже прошло более месяца, как сверток заложил один ценнейший агент. Специального человека с таким разовым заданием посылать накладно, хотя и риска никакого. Приехал кто-то из них, взял и уехал. Ну а вдруг энкавэдэшники схватят за руку?… Когда Пики представил себе такую картину, то на его крутом лбу выступила холодная испарина и длинный хвостик волос, прикрывавший лысину от уха к уху, прилип к макушке. Гитлеру так хочется заключить пакт, что в случае неудачи миссии Риббентропа, он готов сам мчаться в Москву. А если провалится человек абвера, сопровождавший рейхсминистра, тогда ублюдки из гестапо вздернут на крюк не только его, Пикенброка, но и Канариса не пощадят. Нет, лучше потратиться на связного, чем искушать судьбу. Поэтому Пики и нажал на слова «никаких заданий». Дату отъезда Риббентроп назвать не мог. Это зависело от Сталина. Но он непременно вызовет Юстина и Линду на беседу.

– Готовьтесь к встрече с рейхсминистром, – сказал он, собираясь домой.

4

На инструктаж в Министерство иностранных дел на Вильгельмштрассе вызвали одного Юстина. О Линде речи не было. В назначенное время он вошел в кабинет помощника рейхсминистра и увидел Франца Хафе – приятеля по университету, которого звали «Колокольчик». Франк выделялся смазливой наружностью, чистым, как у подростка, голоском.

– Нехорошо забывать старых друзей, – с наигранной обидой произнес Хафе, выбегая навстречу. – Встречаемся только когда позовут.

– Простите, Франк. Дел по горло. Да и время горячее, не до вечеринок.

– Читаю ваш журнал. За вас радуюсь.

– Спасибо.

Хафе подал анкету, которую следовало заполнить здесь же в кабинете.

– Франк, со мной должна ехать Линда Штаймахер…

– Она вам кто? У нас, помнится, преподавала русскую историю…

– Невеста.

– С делегацией возникли осложнения. Фюрер настолько нетерпелив, что приказал рейхсминистру ехать не поездом, а лететь самолетом. Боюсь, для всех не хватит места.

– Франк! Постарайтесь… После возвращения у нас свадьба… Окажите честь.

В душе Хафе порадовался тому, что гордец и красавчик Валетти так униженно просит. «За него ходатайствует абвер. Значит, он там. Не надо упускать его из вида», – подумал Хафе, вслух же проговорил:

– Ладно, Юстин. Выложусь, но помогу.

Анкету он куда-то унес, вернулся минут через десять, сел за стол:

– В такой командировке вы впервые, позволю себе дать несколько советов.

– Разумеется, я не буду чавкать и сморкаться в салфетку.

– Бросьте шутить! – оскорбился Хафе и понизил голос: – Я хотел сказать о рейхсминистре.

– Извините, Франк, – поняв, что допустил ошибку, произнес Юстин.

– Рейхсминистр не любит, чтобы его поучали. Если вам что-то нужно подсказать, сначала просто намекните. Не поймет, тогда добавьте несколько слов. Когда до него дойдет, сделайте вид, что мысль исходит от него и исполняйте. Вам ясна тактика?

– Вполне.

– Рейхсминистра раздражают люди, которые вертятся перед глазами. Старайтесь быть в тени. Понадобитесь – позовут. Контролируйте действия рейхсминистра. Его может заносить. Очень осторожно исправляйте положение. Повторяю, очень тихо и тактично. Если русские поведут его в музеи, картинные галереи, театры, то заранее составьте кроткую справку об объекте, порекомендуйте, на что обратить внимание, какие произнести слова, чтобы показать широту взглядов и образованность рейхсминистра. Не скупитесь на подарки. Подчеркивайте, что теперешняя Германия щедра и богата. Захватите несколько бриллиантовых серег, колье и колец для подношения русским «звездам» и женам важных лиц, если они окажутся на приемах. Драгоценности получите перед отъездом.

Хафе еще более понизил голос, заговорил почти шепотом:

– Учтите и слабость рейхсминистра. Он бывает невоздержан в выпивке. Конечно, за ним будут следить его люди, но и вы, если уж случится такое рядом, постарайтесь обезопасить рейхсминистра от неприятностей. Сталин любит спаивать своих гостей.

На столе зажглась зеленая лампочка. Хафе вскочил:

– Рейхсминистр ждет вас. Идемте!

Коридором, устланным мягкой дорожкой, они прошли в приемную, где сидело несколько миловидных секретарш. Одна из них глазами показала на дверь. Громадный кабинет походил на конференц-зал. Паркетный пол. Вдоль стен – стулья с высокими спинками. Вдали за столом сидел прилизанный человек с удлиненным прямым лбом, свежим лицом, как после бритья и массажа. Прищурившись, Риббентроп осмотрел Юстина с головы до ног, проговорил довольно высоким баритоном:

– Я давно уважаю господина Хаусхофера. Ваш журнал выражает истинно немецкий дух и германские устремления.

Вдруг умолк, потеряв нить разговора.

– С господином Валетти мы учились в университете, – сказал Хафе, чтобы прервать затянувшееся молчание.

– Вот как! – вскинул брови Риббентроп. – Прекрасно, когда есть такие друзья.

Он полистал анкету, которую, видимо, читал перед этим, но успел забыть:

– Вы – член партии?

– С тридцать седьмого.

– Да-да, молодые борцы, неистовая смена… Надеюсь на вас.

Юстин собрался с духом:

– Господин рейхсминистр, мне легче будет выполнять свою миссию, если вы позволите включить в делегацию Линду Штаймахер, известную специалистку по России.

– Штаймахер? Слышал о такой. Кажется, она числилась в списке? – Риббентроп посмотрел на Хафе.

– Список пришлось сокращать, когда стало известно, что полетит самолет, – ответил тот.

– Все-таки постарайтесь удовлетворить просьбу господина Валетти.

– Слушаюсь, – Хафе поклонился, локтем тронул Юстина.

Они вышли в коридор. Франк высказал неудовольствие:

– О Линде могли бы не говорить.

– Извините, сорвалось.

– Вы подозрительно много извиняетесь. Если бы я не знал вас, то мог бы усомниться в искренности. Итак, берите минимум вещей и ждите звонка. Хайль!

5

Четырехмоторный «Кондор» должен был взлетать с аэродрома Темпельхоф. С вечера к нему стали собираться провожающие – журналисты, кинооператоры хроники, работники министерств, иностранные послы… На высоко задранном носу сидел механик с лампой-переноской – крошка в сравнении с громадой самолета – и копался в лючке. Летчики, радист и штурман стояли в стороне, переговаривались между собой. На рукавах их комбинезонов виднелся знак – бубновый туз, означавший, что они принадлежат к лучшему в люфтваффе Восьмому авиакорпусу Рихтгофена, выполнявшему все правительственные перевозки.

Работники службы безопасности осмотрели багаж членов делегации, проверили карманы и сумки, провели через толпу к самолету. Риббентроп с помощниками задерживался. Причины никто не знал. Скорее всего, фюрер отдавал последние распоряжения. Механик закончил свои дела и сполз на стремянку, по ней спустился на землю, подошел к летчикам, стал что-то объяснять. Экипаж пошел к своим местам в самолете.

– Садитесь и вы, – разрешил один из сотрудников СД.

Юстин и Линда разместились в последнем ряду.

Вскоре со стороны аэровокзала показался кортеж легковых машин.

Передний «опель-адмирал» мазнул по иллюминаторам ярким светом фар, остановился. Разом вспыхнули прожекторы, застрекотали кинокамеры, высокие чины сгрудились вокруг Риббентропа, чтобы пожать на прощание руку. Улыбаясь и позируя, рейхсминистр демонстративно отмечал одних и оставлял без внимания других. Наконец он легко взбежал по трапу, приветливо помахал рукой всей толпе. Один за другим заработали моторы. Вздрагивая на швах бетонных плит, «Кондор» порулил на взлетную полосу. Следом за ним двинулся трехмоторный «юнкерс-52» с техническими секретарями делегации. Когда взлетели, на земле открылось море огней. Миллионы радужных светлячков, то скучиваясь, то разбегаясь, трепетали во тьме. По очертаниям огненных сгустков узнавались окраины Большого Берлина – Карлсхорст, Каульсдорф, Хоппегартен, Нейенхаген… Прижавшись лбами к холодеющему плексигласу, ни Юстин, ни Линда не предполагали, что такое обилие огней они видят в последний раз. Через полторы недели начнется война. Первые британские «ланкастеры» и «галифаксы», осторожно примериваясь, начнут бомбить германскую столицу, город все чаще начнет погружаться во тьму. Потом присоединятся «либерейторы» и «суперфортрессы» американцев – станет еще меньше огней. А окончательно потушат свет русские бомбовозы, когда поверженная Германия будет натягивать на себя белый саван. Но пока они просто любовались безбрежьем огней. Им казалось, что «тысячелетний рейх» отныне и навсегда утверждался в истории человечества, как в доюрские времена поднимались горы, рождались моря и океаны, крепла трепетная оболочка стратосферы, ограждая землю от космических лучей и жесткой солнечной радиации.

Понеслись хлопья облаков. Скоро «Кондор» вошел в тучи. Откинувшись на мягкие, из искусственной кожи, спинки кресел, они задремали. Сказались дневные хлопоты, нервотрепки, суматошные сборы. Самолет садился в Кенигсберге на дозаправку горючим, взлетал снова, но они не слышали этого. Молодой глубокий сон неодолимо владел ими.

Их разбудила паника. Громадный самолет швыряло из стороны в сторону, точно он был пушинкой, а не весил десятки тонн. «Кондор» то набирал высоту, то валился вниз. Сквозь рев моторов снаружи слышались тугие хлопки, что-то сверкало. Побелевший Юстин прижал Линду к сидению. Распахнулась дверца пилотской кабины, в проеме показался борт-механик. Выждав момент, когда самолет выровнялся, он крикнул:

– У вас нет парашютов. Спасение зависит только от вашего спокойствия!

Юстин взглянул в иллюминатор. Кругом было белым-бело. Дрожа, по стеклу катились струйки воды. Надо полагать, летчикам удалось добраться до облаков и скрыться от прицельного огня. Радист сообщил на землю, что самолет обстреляли в районе Великих Лук, просил принять быстрые меры по безопасности дальнейшего полета. Стрельба смолкла.

Освещенные косым светом уходящего дня, показались дачные поселки, непривычно огромные лесные массивы, вольно раскинутые пригородные деревни с огородами и садами, дороги, которые лучами сходились к русской столице. Посреди малахитового лесного острова проплыло белокупольное чудо Петровского дворца с круглыми башенками по бокам. Юстин вспомнил, что читал о нем. Когда большевики взрывали храм Христа Спасителя, под этот дворец тоже закладывали динамит, чтобы добыть кирпич для строительства парников в деревне Бурцево. Однако фугасы оказались бессильными – кирпич скреплялся раствором на яичных белках, как и соборы в Кремле, устоявшие перед саперами Наполеона.

Над стадионом «Динамо» «Кондор» заложил крутой вираж, заходя на посадочную полосу Центрального аэродрома. Самолет остановился, пилоты выключили моторы. В дверях первого отсека вырос Колокольчик – Франк Хафе.

– Внимание, господа! – крикнул он. – Рейхсминистр приказал: никому из русских про обстрел не сообщать! Ни протестов, ни заявлений не объявлять!

Бортмеханик открыл наружную дверцу, выдвинул трап. Из своего салона вышел Риббентроп, торопливо пронесся по узкому проходу и спустился на землю первым. Со своего места Юстин видел, как навстречу ему двинулась большая группа штатских и военных из германского посольства. Впереди шел высокий человек в цилиндре с аккуратно подстриженными седыми усами. «Граф Шуленбург, – узнала посла Линда и встревоженно добавила, – странно, нет высокопоставленных большевиков…»

6

Полет Риббентропа в Москву для многих даже в Германии показался неожиданным. В Советском Союзе, очевидно, эта весть вообще прокатилась как гром среди ясного неба. Однако для Юстина достаточным оказалось сопоставить несколько фактов, чтобы прийти к убеждению, что этот шаг был задуман давно и проработан основательно. Решив сначала разделаться с Францией и Британией, фюрер начал искать пути сближения с Россией. На новогоднем приеме в рейхсканцелярии при обходе дипломатического корпуса он остановился перед советским посланником и чуть ли не полчаса подчеркнуто любезно разговаривал с ним. Мол, наступивший 1939 год будет памятным и для него, поскольку ему исполнится пятьдесят лет, и для Сталина, «ёльтерер брудер», «старшего брата», который отметит шестидесятилетие – самый мудрый возраст для вождя и политика.

Любопытная статья появилась и в журнале «Большевик». Некто «В. Гальянов» со знанием дела, веско и уверенно освещал международное положение. Привлекло внимание одно примечательное предупреждение в адрес Франции. Автор говорил, что она сама сделала все, чтобы ослабить значение франко-советского договора от 2 мая 1935 года, в то время как остается в силе Раппальское соглашение между СССР и Германией. И пусть теперь Франция в случае чего не рассчитывает на Советский Союз, а вспомнит собственное предательство в Мюнхене… Журнал прозрачно намекал на единственный выход для Франции – уступить Германии. Позже Юстин узнал, что под псевдонимом «Гальянов» выступал заместитель наркома иностранных дел Владимир Потемкин, лицо значительное в советском правительстве.

А тут еще последовала отставка наркома Максима Литвинова – решительного противника германского нацизма и убежденного сторонника системы коллективной безопасности в Европе. Вместо него на этот пост Сталин назначил Вячеслава Молотова, который, судя по всему, относился к Германии с гораздо большим уважением.

Наконец в июне главный сталинский идеолог Андрей Жданов опубликовал статью под заголовком «Английское и французское правительства не хотят равного договора с СССР». Он призывал западную общественность поднять голос против козней «мюнхенцев». Примечательно, что автор ухитрился ни разу не упомянуть ни Германию, ни «фашизм», ни Гитлера, как бы убеждая Берлин в своей лояльности.

Значит, предположил Юстин, советско-германское сближение если не в деталях, то в принципе задумывалось давно и в прилете Риббентропа в Россию не было ничего неожиданного. В который раз он подивился смелости и проницательности фюрера в большой политике. Гитлер не разменивался на мелочи, рискованно шел ва-банк и срывал ставки. Гениально предчувствуя капризный характер «вождя народов», его ненависть к «англо-французскому империализму и международной социал-демократии», принимая во внимание трудности переговоров с англичанами и французами, которые вел маршал Ворошилов, а также учитывая беспокойство Сталина за дальневосточные границы, фюрер обезоруживал Россию перед нападением на Польшу. Ради этого он готов был отдать Советам Прибалтику, территории Западной Украины и Белоруссии. Советский Союз представлялся ему еще значительной силой. Несмотря на жестокие чистки и гибель почти всего командного состава Красной армии, численность отмобилизованных дивизий казалась достаточно впечатляющей. Не случайно такой знаток военной силы, не раз присутствовавший на русских маневрах, как командующий сухопутными силами вермахта фельдмаршал Вальтер Фон Браухич предупреждал Гитлера: если Франция и Англия решат помочь Польше, она все равно будет разгромлена, но если против Германии выступит Советский Союз, то германская армия наверняка потерпит поражение.

В Москве Юстин присутствовал на открытых переговорах и приемах, ходил в театры, видел несравненную молодую Уланову, восхитившую Риббентропа, наблюдал за осовиахимовцами, которые после тяжелой работы изучали оружие, учились летать на планерах и бипланах, прыгали с парашютных вышек. Он написал несколько теплых очерков о Советском Союзе. Хаусхофер опубликовал их сразу после подписания пакта.

Совсем на другое указал в отчете Пикенброку. По его убеждению, договор принес «третьему рейху» гораздо больше выгод, чем СССР. Правда, русским удалось в какой-то степени улучшить стратегическое положение страны, отодвинув западные границы на 250–300 километров. Время позволило сформировать новые дивизии, запустить в серию некоторые вида боевой техники, более или менее подготовить офицерский состав, выкошенный в предыдущие годы. Однако Германия получила несравненно больше благоприятных возможностей. Он привел факты. В отчете они выглядели так:

1. Оккупировав континентальную Европу, «третий рейх» включил в свой хозяйственный и военный оборот 290 миллионов человек. Разрыв между Германией и СССР в таком важном стратегическом факторе, как численность населения, изменился в нашу пользу.

2. Мы резко увеличили запасы военного сырья. Немало способствовали этому поставки из Советского Союза, предусмотренные договором. По экономической мощи рейх превзошел СССР в несколько раз.

3. Договор позволил увеличить и оснастить достаточным количеством боевой техники вермахт. Под ружье встало более 7 миллионов, количество танков выросло до 5640 и самолетов – до 10 тысяч.

4. После заключения пакта в пропаганде русских стала возобладать тенденция самоуспокоенности, зазнайства и шапкозакидательства, проявляясь в выступлениях вождей, массовых песнях, фильмах, художественной литературе.

5. Пакт вызвал у многих русских сложные чувства, однако Сталин и его опытные помощники подавляют их быстро и жестоко. В мировом рабочем и коммунистическом движении произошел раскол. Исполком Коминтерна, по требованию Сталина одобрив договор, в глазах всех стран потерял уважение.

6. Германо-советский пакт вверг СССР в состояние международной изоляции. Из Парижа по требованию французского правительства отозван советский посол. Покинул Москву посол Великобритании. Советы порвали дипломатические отношения с правительствами оккупированных стран, эмигрировавшими в Англию.

Выводов Юстин не делал. Они напрашивались сами. В настоящий момент Германия в состоянии выполнить свою историческую миссию – навсегда покончить с большевизмом, покорить Россию с ее богатейшими землями, лесами, заводами, полезными ископаемыми. Шанс нельзя упускать ни в коем случае. Завтра можно опоздать.

Разумеется, подобные отчеты делали и другие лица, направляя их по своим каналам. Но Пикенброк достойно оценил ум Юстина. Уж кому-кому, а ему-то были известны настроения и цели в высших сферах, весьма удачно угаданные Юстином. У Пики возникла мысль послать его обратно в Москву. «Крыша» у него надежная – корреспондент «Цейтшрифт фюр геополитик». Пикенброк порекомендовал поделиться этой идеей с Хаусхофером. Генерал отнесся к предложению более чем восторженно. Журнал приобретал еще больший вес, превращаясь из узко научного в общественно-политическое издание. Не ожидалось и противодействия со стороны русских. Несомненно в Москве очерки Валетти о России тоже читали.

На переписку ушло больше месяца. За это время Линда закончила хозяйственные работы в особняке на Ваннзее, завезла мебель, ковры, книги. Свою прежнюю квартиру в Далеме оставила за собой, сдав ее в наем порядочной семье. Лишь в конце октября пришло разрешение на аккредитацию нового немецкого корреспондента в Советском Союзе.

В день национальной революции 8 ноября в новом доме сыграли свадьбу. В числе почетных гостей были Карл Хаусхофер, Ганс Пикенброк, франк Хафе.

Последнюю неделю перед отъездом майор Беербаум рассказывал о методах сбора материала, наблюдения, конспирации, ухода от слежки. Для тайнописи он вручил таблетки, замаскированные под обычный аспирин. Они не поддавались никакой экспертизе. А «лейку» с набором оптики и пленку высокого качества и чувствительности иметь журналисту сам бог велел. Задание сводилось к одному: выявить степень готовности Красной армии и страны к большой войне.

В середине ноября 1939 года супруги Валетти выехали в Россию.

Глава четвертая

«Талвисота» – зимняя война

«…В случае территориальных и политических преобразований в областях, принадлежащих прибалтийским государствам (Финляндии, Эстонии, Латвии, Литве), северная граница Литвы будет являться чертой, разделяющей сферы влияния Германии и СССР».

Из секретного дополнительного протокола к пакту о ненападении от 23 августа 1939 года

«Более двенадцати лет назад, в то время, когда большинство из вас были совсем маленькими детьми, я решительно симпатизировал русскому народу… Я, как и многие из вас, надеялся, что Россия решит свои собственные проблемы и что ее правительство в конечном счете сделается миролюбивым правительством, избранным свободным голосованием, которое не будет покушаться на целостность своих соседей. Сегодня эта надежда или исчезла, или отложена до лучшего дня. Советский Союз, как сознает всякий, у кого хватает мужества посмотреть в лицо фактам, управляется диктатурой столь абсолютной, что подобную трудно найти в мире. Она вступила в союз с другой диктатурой и вторглась на территорию соседа столь бесконечно малого, что он не мог представлять никакой угрозы, не мог нанести никакого ущерба Советскому Союзу, соседа, который желал одного – жить в мире как демократическая страна, свободная и смотрящая вперед демократическая страна».

Из выступления президента США Ф.Д. Рузвельта перед конгрессом американской молодежи в феврале 1940 года.

1

Операция по захвату радиостанции в приграничном немецком городе Глейвице, в которой участвовали эсэсовские диверсанты, переодетые в польскую армейскую форму, дала повод к «акции возмездия» – нападению Германии на Польшу. Она, видимо, так понравилась Сталину, что он решил совершить нечто подобное на советско-финляндской границе.

Северный сосед его беспокоил давно. Со времени подавления революции в Финляндии все более усиливалась антисоветская пропаганда. Кабинет Рюти-Эркко [10] открыто призывал к созданию «Великой Суоми» за счет Карелии. Советско-финляндская граница проходила почти рядом с Ленинградом. В случае войны город могли обстреливать тяжелые орудия. Да и вообще, как писала «Таймс» еще в апреле 1919 года, «самый удобный и самый короткий путь лежит через Финляндию, границы которой проходят всего лишь в 30 милях от столицы России. Финляндия является ключом к Петрограду, а Петроград – ключом к Москве».

Для укрепления безопасности своих территорий СССР предложил обменять часть Карельского перешейка и некоторые острова на Балтике и в Баренцевом море на советские земли в районе Реболы и Порос-озера. Но финское правительство наотрез отказалось от этих предложений. Его позицию высказал на заседании комиссии по иностранным делам сейма министр Эльяс Эркко: «Мы ни на какие уступки СССР не пойдем и будем драться во что бы то ни стало, так как нас обещали поддержать Англия Америка и Швеция». О Германии он деликатно промолчал из-за пакта о ненападении. Эркко даже не прислушался к мнению «великого старца», председателя Совета обороны фельдмаршала Карла Маннергейма, который еще раньше предлагал передвинуть границу на Карельском перешейке, не дожидаясь просьб со стороны Москвы. Как стратег, он ничего не имел против передачи России в аренду островов в Финском заливе. А авторитет у Маннергейма был велик. Потомок шведских баронов, один из блестящих генералов царской армии, владевший русским лучше, чем финским языком, заканчивал Николаевское кавалерийское училище в Петербурге, служил в Польше, затем в гвардии при царском дворе. В Русско-японскую войну сражался в рядах нежинских драгун, на поле боя был произведен в полковники. После войны два года провел в седле, выполняя поручение русского Генштаба и географического общества. Он преодолел путь в 14 тысяч километров через Туркестан в Китай, написал прекрасный отчет и приложил к нему более тысячи фотографий. Мировую войну закончил командиром корпуса в чине генерал-лейтенанта. Когда в Финляндии началась Гражданская война, Маннергейм возглавил белогвардейские отряды, призывал к походу на красный Петроград. Но в 1939 году он выступил против войны с Советским Союзом, действия своего правительства называл близорукими и неумными. Опытный генерал понимал, что, несмотря на неопытность командного состава РККА, потерявшего из-за репрессий свои лучшие кадры, Красная армия любой ценой добьется победы.

Однако маховик войны уже начинал набирать обороты. В финскую армию и добровольческий корпус шюцкоровцев призывались вчерашние лесорубы и фермеры, на военное положение переводилась промышленность, в Швеции закупалось оружие и самолеты, оттуда же шли батальоны волонтеров.

После безрезультатных переговоров Сталин решился на войну. Нарком Ворошилов отдал приказ о переброске армий Ленинградского военного округа к советско-финской границе. План намечался простой: «Войска одновременно вторгаются на территорию Финляндии на всех направлениях с целью растащить группировку сил противника и во взаимодействии с авиацией нанести решительное поражение финской армии». Начальник Генерального штаба Борис Михайлович Шапошников и другие дальновидные командиры разрабатывали более осторожные проекты. Они учитывали характер укреплений и те реальные трудности, с которыми неизбежно встретятся войска при их прорыве. «Линия Маннергейма» включала в себя 76 укрепленных узлов обороны, 804 блиндажа, 606 бронированных пулеметных гнезд, 440 километров окопов, 331 километр колючей проволоки, 136 противотанковых устройств. Но Сталин, настроенный на легкую победу и малой кровью, отверг план Шапошникова. Он не позаботился даже о необходимых для прорыва резервах. А вспомнив об удачной провокации немцев в Глейвице, для создания прецедента послал на границу верного прислужника генерала Кулика, который организовал в приграничном селении Майнила обстрел собственной территории. Четверо убитых и десять раненых красноармейцев стали первыми жертвами сразу же вспыхнувшей войны.

Привыкнув беззастенчиво лгать своему народу, Сталин и здесь попытался ввести в заблуждение общественное мнение. На второй день после начала боевых действий в печати появилось сообщение, что «левыми силами» в только что занятом городе Териоки (ныне Зеленогорск) сформировано народное правительство Финляндской Демократической Республики во главе с видным деятелем рабочего движения и Коминтерна Отто Куусиненом. СССР тут же установил с ним дипломатические отношения, заключил договор о взаимопомощи и дружбе. Это дало повод Советскому Союзу «оказать содействие своими военными силами для того, чтобы совместными усилиями ликвидировать опасный очаг войны, созданный в Финляндии прежними правителями».

На самом же деле такое правительство начало создаваться вместе с военными приготовлениями из эмигрантов, проживающих в Советском Союзе. В распоряжение этого правительства передавалась формируемая из лиц карело-финской национальности стрелковая дивизия. Ее командиром был назначен А.М. Антила, тоже финн по национальности, служивший в Харькове. По мысли политиков, дивизия должна была стать ядром «Финляндской Народной армии», а Антила – министром обороны у «президента» Куусинена. Коминтерн предлагал пост премьер-министра генеральному секретарю Финской компартии А.О. Туоминену, проживавшему в Стокгольме. Тот ответил категорическим «нет».

Никакой поддержки «правительство в Териоках» не получило и в самой Финляндии. Социал-демократическая партия и финская конфедерация профсоюзов выпустили совместное заявление. «Рабочий класс Финляндии искренне желает мира, – говорилось в нем. – Но раз агрессоры не считаются с его волей к миру, рабочему классу Финляндии не остается другой альтернативы, кроме как вести битву с оружием в руках против агрессии в защиту демократии, мира и самоопределения нашей страны».

Патриотический подъем оказался настолько великим, что бывшие бойцы Красной гвардии – участники финской революции 1918 года – обратились к Маннергейму с просьбой зачислить их в ряды финских вооруженных сил.

Всего этого Павел Клевцов, разумеется, не знал. Радио, газеты трубили об интернациональном долге, помощи финскому народу «избавиться от капиталистического ига», о «массовом радушии», с каким финское население встречало Красную армию. Но скоро в армейскую среду стали просачиваться слухи о бездарно начатой войне, об упорном сопротивлении финского народа. Бои велись в самых неподходящих условиях – в лесах Карельского перешейка, среди глубоких снегов, при жестоких ветрах и сорокаградусных морозах, в короткие дни и длинные ночи. Противник не оборонялся на заранее подготовленных рубежах, на знакомой местности, был тепло одет, вооружен автоматическим оружием, предельно натренирован. Он защищал свой дом и свою землю.

Большой урон наносили лыжники-диверсанты и шюцкоровцы. Их малые подвижные отряды нападали на штабы, склады, госпитали, рвали линии связи. Не меньшую опасность представляли одиночные финские автоматчики и снайперы. Они устраивали засады на деревьях. В белых маскировочных халатах «кукушки» сливались со стволом и ветками, запорошенными снегом. Чаще они охотились за командирами. Потери среди начальствующего состава вынудили отказаться от ярких и далеко видимых знаков различия.

Серьезную неожиданность принесли наступавшим и минные поля. Противопехотные, противотанковые мины, фугасы большой разрушительной силы с разными способами взрывного действия простирались на многие километры. Они сбивали темп, губили людей и технику. Танки буксовали в сугробах, подрывались на минах, превращаясь в неподвижные мишени для артиллеристов противника. Пехота залегала в снегу под минометным и пулеметным огнем, не в состоянии продвигаться дальше.

По приказу Жданова, секретаря Ленинградского обкома и члена Политбюро ВКП(б), к поискам борьбы с минами привлекли многих инженеров и ученых. Им удалось сконструировать электромагнитный миноискатель, тут же запущенный в производство. Теперь саперы цепочкой двигались впереди наступавших подразделений и прощупывали землю. Как только в наушниках раздавался звуковой сигнал, сапер разгребал снег и землю, вытаскивал и обезвреживал мину. При морозе, под навесным и кинжальным огнем, адовая работа саперов сама собой навязывала наступлению черепаший темп, каждый километр захваченного пространства оплачивался немалыми жертвами.

Вслед за приказом Жданова из штаба Ленинградского военного округа разослали во все военные заведения, занимавшиеся минами, заявки на специалистов для помощи фронту. Одна из таких заявок попала в инженерную академию. Когда начальник спросил комбрига Ростовского о кандидатуре, тот ответил не раздумывая:

– Клевцов.

Георгий Иосифович хотел, чтобы молодой инженер побывал в действующей армии, своими глазами увидел и поле боя, и укрепления врага.

Ленинградский поезд останавливался много раз – впереди расчищали пути. Снег валил и валил, будто собрался засыпать все живое на земле. Перед самым городом тучи рассеялись, показалось недолгое зимнее солнце и ударил мороз такой силы, что под «буденновкой» затрещали волосы.

По пути с Московского вокзала к штабу округа внимание Павла привлекла полуторка в переулке. Две женщины в синих халатах поверх телогреек вытаскивали из подвала лежалые кипы овчинных шапок-ушанок и бросали их в кузов. Обойдя грузовик, Павел увидел вход в промтоварный магазинчик. Еще не сообразив для чего, он толкнулся в обитую железом, мохнатую от инея дверь. Нос заложило от спертого, насыщенного гнилью воздуха. В полумраке он рассмотрел остроскулую продавщицу. Та швыряла тюки в люк, откуда вместе со светом врывалось облако морозного пара.

– Закрыто! – не оглянувшись, но почувствовав постороннего, крикнула женщина осевшим голосом.

Только в этот момент Павла осенило – неплохо бы перед фронтом вместо жиденькой «буденновки» разжиться теплой шапкой! Пока он раздумывал, как подступиться к неласковой продавщице, та оглянулась, легко спрыгнула с лесенки и, будто старому знакомому, сказала:

– А-а, командир… Видишь, и списанный хлам пригодился…

– Холодновато… – невпопад ответил Павел, потянув руку к уху, которое стало поламывать в тепле.

– Туда? – женщина неопределенно мотнула головой.

– Куда же еще?

– Выбирай, пока не оприходовали.

Глаза привыкли к полумраку. Павел рассмотрел на полках, лавках, полу раскиданные товары. До войны они не имели спроса, успели заплесневеть, потерять товарный вид. Он поднял первую же выпавшую из тюка шапку, нахлобучил на голову.

– Безрукие шили… – произнесла женщина, прибавив непечатное слово.

– Ничего, там сойдет. Сколько должен?

– Бери так. Носи на здоровье…

Если бы знал Павел, как с этой шапкой дальше обернется, он бы в ноги поклонился этой женщине.

Но началось с неприятностей. Сунув «буденновку» в полевую сумку, он дошел до штаба. Во дворе суетились военные. Подгоняли их не то холод, не то срочные дела. И все же нашелся двухшпальный педант в ремнях и хроме:

– Па-а-чему не по форме?!

Павел сообразил – майора возмутила овчинная шапка с суконным верхом, но будучи человеком неробким, тут же нашелся:

– У вас нос!

– Какой нос?

– Скорее растирайте! – не дожидаясь, пока до майора дойдет, Павел схватил с бровки пригоршню и бесцеремонно влепил в лицо уставника снегом, стал растирать шерстяной перчаткой. Майор не отбивался, только мотал головой, фыркал, покорно согнув спину перед коренастым нахаленком в овчинной шапке. Его нос стал походить на спелую вишню. Выпрямившись, майор одернул ремни:

– Кто и откуда?

– Из инженерной академии за направлением на фронт.

– Тебя-то мне и надо! – майор неожиданно хлопнул Павла по плечу.

– Идем!

Он исчез в одном из кабинетов, через несколько минут приоткрыл дверь:

– Получай документы!

Павлу выдали командировку в Восьмую армию.

– Порядок в танковых частях! – повеселел майор, выходя в коридор. – Давай знакомиться – Бомбара.

Свою фамилию он произнес с такой звонкой раскатистостью, что проходившие мимо командиры оглянулись.

Как выяснилось позже, Бомбару послал в округ начальник инженерных войск армии полковник Шурыгин – хитрован и умница, с замашками дальновидного хозяйственника. Майор в штабе округа кое-кого знал и просил содействия, чтобы заполучить хорошего специалиста, который мог бы разобраться в минных полях.

До фронта добирались сначала на железнодорожной платформе, потом ехали на броневике. У машины был задний гусеничный ход, но она все равно застревала. Приходилось из леса таскать валежник, выручать до новой колдобины. Хорошо еще, что по дороге шло и ехало много людей. Сбив строй, красноармейцы вырывали броневичок из ямы и уходили вперед, подгоняемые холодом и нетерпением скорей добраться до ночлега. Хуже было, когда открывался встречный поток. Тогда помочь было некому. В повозках лежали раненые и обмороженные. Иногда санитар-возница обнаруживал, что в живых никого не осталось. Он сталкивал трупы на обочину, ставил вешку для похоронной команды и разворачивался в обратный путь к фронту, где молодые здоровые люди превращались в калек и мертвецов.

Как всегда при замедлявшемся наступлении, штабы батальонов, полков и дивизий сбивались в одну линию. Так получилось и в Восьмой армии на подступах к станции Лаймала. Однако Бомбара скоро разыскал свой штаб. Несмотря на глубокую ночь, полковник Шурыгин Василий Петрович спать не ложился. Он подозвал Павла к раскинутой на столе карте и, простуженно сипя, проговорил:

– Завтра наши снова пойдут в бой. А мин кругом как гороха. Мы стараемся разгадать схему минирования…

– А вдруг у финнов нет схемы? – сказал Павел.

– Быть не может. Финны – народ прижимистый. Тыкать мины туда-сюда не станут.

– То финны. А исполнители кто?

– Французы.

– Вот они и постарались. Благо, не свое и на чужие деньги… Или так. Строители-минеры заложили свои заряды, армейские – свои. Схемы наложились одна на другую. Получился ребус.

Шурыгин с интересом посмотрел на инженера-москвича, подумал: «Хоть зелен, но, видать, с искрой Божьей», вслух же спросил:

– Что предлагаете?

– Завтра пойду с саперами. Когда сюда ехал, видел, сколько народу полегло.

Василий Петрович сокрушенно кивнул:

– Да. Потери несем неисчислимые.

2

Затемно Бомбара принес маскхалат. Отделение саперов уже было в сборе. Пятеро вооружились миноискателями, остальные – рогатками, щупами и лопатками. У каждого за спиной висели самозарядные винтовки. Лишь у младшего командира Ладейкина была обычная трехлинейка, кто-то сказал, что из нее он ловко сбил однажды финского снайпера.

Майор довел отделение до передовых постов, посоветовал Павлу:

– Вперед не высовывайся. Я буду сигналить зеленым фонариком через каждые пять минут, чтобы вы не сбились в темноте.

Перевалили через бруствер и поползли в сторону железнодорожных путей, откуда долетало свистящее дыханье маневрового паровозика. Глубокий снег скрывал до макушки. В предутренней тьме финский передний край не просматривался. Ориентировались по фонарику Бомбары и едва угадываемым огням станционных построек.

Ладейкин резко взмахнул рукой – в наушниках его миноискателя пискнуло. Остановились. Красноармеец по фамилии Суханов разгреб снег, щупом нашел заряд, стал ковырять лопаткой мерзлую землю. Чтобы извлечь запал, надо спустить зажимное устройство, вытащить чеку. Этого в рукавицах не сделаешь. Он снял рукавицы, пальцы мгновенно прилипли к кожуху. Скрипнув зубами, он отдернул руку, оставив кожу на ржавом металле. К счастью, в кармане полушубка у Павла оказались шерстяные перчатки. С грехом пополам, но с запалом справился он, шепотом спросил Ладейкина:

– У вас есть перчатки?

Сапер смущенно промолчал.

– Как же вы работаете?!

– А где ногтем, где зубами…

«Эх ты, простота вологодская», – Павел пополз дальше.

На левом фланге подал сигнал другой миноискатель. Пока Павел добирался туда, саперы уже обезвредили противотанковую мину. Вытаскивая ее, они наткнулись и на пехотную, зарытую рядом. Пропахивая снег, красноармейцы каким-то особым нюхом обнаруживали заряды, нашли даже в пластмассовом кожухе – на что миноискатель не реагировал. Однако этот чуткий прибор улавливал не только мину в металлической оболочке, но и любой крупный осколок, а их в снегу и земле было великое множество.

Павел оглянулся. В темноте мигнул огонек Бомбары. Возились уже час, но огонек показался не далее трехсот метров. До станции же было километра два. Павел уже убедился, что никакого порядка в расстановке мин не было. То их находили чуть ли не гроздьями, то совсем не обнаруживали, хотя ощупывали каждую кочку.

Коротко свистнул кто-то на правой стороне. Павел заторопился туда. Боец держал на рогатке тонкий провод, липкий от озокерита:

– Ловушка!

Павел потянул провод на себя – ровно настолько, чтобы не сработал взрыватель. Провод где-то держало.

– За мной! – шепнул Павел, но красноармеец, очевидно, получивший наказ Бомбары беречь инженера, молча оттер его плечом и пополз первым, разгребая снег саперной лопаткой. Скоро секрет раскрылся. С провода свисал короткий конец, соединенный с запалом вытяжного действия. Мина была в деревянной упаковке с маркировкой царского времени. После отделения от России в Финляндии осталось много боеприпасов русского военного ведомства. Финны пустили в оборот и эти старые мины. Они оказались особенно губительными для наших саперов и пехоты. Электромагнитные миноискатели на них не реагировали, как и на пластмассовые. Двигаясь вдоль провода, саперы нашли еще с десяток подобных мин, а в самом конце наткнулись на заряд такой мощности, что при взрыве он мог бы уничтожить все живое в полукилометровой окружности.

Стало светать. Бойцы заработали проворней. Тут их заметил наблюдатель с водонапорной башни. Забухали минометы. Кислый запах взрывчатки ударил в нос. Раскаленные осколки с хрюканьем секли воздух, врезались в сугробы, пар тут же схватывало морозом, облачка снежных иголок повисали над головой. У Павла заложило уши. «Лишь бы не запаниковать, не показать бойцам страха!» А мины подбирались ближе и ближе. Хотелось поглубже зарыться в сугроб, спрятаться от белого света, хотя снег – защита ненадежная, на открытом поле они очутились почти что голенькими.

«Вот если бы мы были в танке, а впереди стоял бы миноискатель»… – мелькнула мысль, царапнула по сознанию.

Заработали станковые пулеметы, накрыли кинжальным огнем. Тут вступила в перестрелку наша артиллерия. Пушкари засекли минометную батарею и пулеметчиков, подавили полевыми орудиями. Некоторое время спустя загрохотали тяжелые гаубицы. С тупым вибрирующим воем понеслись поверху снаряды большого калибра. Ходуном заколыхалась земля. Павел приподнял голову – впереди бушевал смерч. В робком свете зимнего утра он заметил и наши танки. Одна машина направлялась по проходу, проделанному саперами. Бойцы тоже увидели ее, отползли к обочине. С брони спрыгнул Бомбара, обрадовано закричал:

– Живые!

Павел хотел улыбнуться, но только сморщился. Подошел Ладейкин, спросил деловито:

– Так нам вперед?

– Вперед! Куда же еще?!

– Я тоже пойду, – Павел хотел встать, но майор решительно прижал его к земле:

– Тебе запрещаю. Ученых людей надо беречь.

Вытянув шею, Павел поглядел на саперов. То пригибаясь, то падая в снег, они двигались впереди танка. БТ приостанавливался, стрелял из своей сорокапятки, ждал, пока расчистят дорогу.

«Танк бы, – снова подумал Павел и уточнил мысль: – Саперный танк, танк-миноискатель…»

Он рывком сел, ошалевшими глазами уставился на Бомбару, не видя его. С отчетливой ясностью Павел понял: в бою открыто идущий с миноискателем сапер работать не может, нужны механические средства, броневое укрытие, чтобы с хода вести разминирование. Корабль-тральщик очищает большие участки моря, быстро делает проходы для боевых кораблей, обозначая буями безопасную полосу. Разве подобную задачу не выполнит сухопутный тральщик, тот же танк с установленным впереди катком?!

– Что с тобой? – обеспокоился Бомбара.

– Нужен танк-тральщик! – Павел схватил щуп, взмахом рукава пригладил снег, стал торопливо чертить. – Смотри, это танк, впереди укреплен каток, подобный дорожному. Он будет давить и взрывать мины, оставляя экипаж невредимый. За ним пойдут обычные линейные танки, пехота. И все это в ходе боя, без остановок, не сбавляя темпа! Да и враг не опомнится. Понял?

– У нас военный Михалев… – закончить Бомбара не успел. Небо словно лопнуло. Огнем резануло по глазам. Осколок рванул каску, щеку залила кровь. Павел свалился набок, хватая воздух забитым землею ртом. Грохнул новый взрыв – и все померкло…

На Клевцова и Бомбару наткнулись саперы Ладейкина. БТ, с которым они пошли дальше, подорвался. Его расстреляла замаскированная в лесу пушка. Другие танки тоже не смогли преодолеть минное поле. Артиллерия смолкла. Отделенный командир приказал отходить расчищенным перед рассветом путем. Здесь и нашли инженеров. Сильно контуженный Бомбара замерз в своем хроме, Клевцов еще дышал.

3

Очнулся Павел в медсанбате. Прежде чем раздеть, санитар влил ему водки. Павел закашлялся, открыл глаза.

– Проживешь до ста, – санитар показал его каску, просунул палец в дыру, проделанную осколком. – Видал?!

Но еще больше удивился он, когда санитар подбросил на ладони сам осколок с половину спичечного коробка. Острым краем металла рассек кожу на виске и запутался в густом подшерстке овчинной шапки:

– Глянь-ка! Курносая по тебе плясала да плюнула!

Павел помял шапку, повертел в руках кусок стали в синюшной окалине… Не знал, не гадал он, что на его жизнь выпадет много вот таких отметин, и немало чистых случайностей уберегут от смерти.

Лежа в медсанбате, развернутом в большом дачном доме, узнал он подробности о гибели Бомбары. Узнал и огорчился. Майор мог бы жить да жить, если бы не фасонил в уставной «буденовке», сменил бы танкистский хром на полушубок, уже вводимый в полевую форму армии. Контузию бы превозмог, а вот перед холодом не устоял… Думая о нелепой смерти Бомбары, Павел все время пытался вспомнить, о чем он говорил перед тем, как разорвался снаряд? Напрягая память, бормотал «танк, танк…». Знал, что приходила какая-то мысль, но суть ее ускользала. Начинались головные боли. Ему давали порошки, он забывался на время и, просыпаясь, снова пытался вспомнить.

Через неделю поджили обмороженные руки и лицо, утихла боль в голове. В сознании отчетливо прочертилась связь с Бомбарой и ослепительным огнем взрыва. А до этого Павел чертил щупом на снегу… «Что? Кажется, танк. Да! Танк-тральщик!»

В тумбочке у него лежала полевая сумка с карандашом и бумагой. Павел набросал рисунок, прикинул скорость танка, мощность мотора, размеры тяг, вес катка… Получалось, что подходили средний Т-28 или тяжелый Т-35. Он раздобыл у врача чернильницу и ручку, вычертил эскиз, сделал описание…

В медсанбате долго не держали. Едва он заикнулся о том, что почувствовал себя здоровым, его сразу же выписали, выдав два бинта и баночку с гусиным жиром от обморожения. Писарь, оформлявший документы, сказал:

– Если вам в штаб, то скоро туда пойдет машина. Поедет военврач.

– Лаймалу взяли?

– Нет еще.

«Скорей, скорей надо трал!» – Павел нетерпеливо посмотрел в сторону операционной, откуда должен появиться военврач.

За окном он услышал голоса выздоравливающих. Бойцы пилили дрова. Один голос показался знакомым. Павел обернулся к окну, но стекло настолько замерзло, что из-за льда ничего не просматривалось.

– К вам, случаем, Ладейкин не попадал? – спросил он писаря.

– Поступил с легким ранением три дня назад.

Павел выбежал на крыльцо:

– Ладейкин!

– Аюшки, товарищ инженер! Живы-здоровы?

– Как видишь. А что с тобой?

– Пустяки, – покраснел отделенный. – Мина царапнула по мягкому месту, ни сесть, ни лечь. Только стою, как бобик.

– Бомбару похоронили?

– Так не только его. Суханова помните?

– Помню.

– На противотанковую наскочил. Пуговицы не нашли.

Появился военврач. Шофер поджег ветошь, стал разогревать мотор.

– Ну, прощай. Может, когда и свидимся.

Ладейкин шмыгнул носом, показав своим видом, что, мол, все может быть. Павел достал из полушубка перчатки, протянул ему:

– Удобней мину разоружать. Бери!

– Спасибочки, – произнес отделенный сдержанно.

Шофер завел мотор. Военврач сел в кабину, Павел забрался в кузов на вороха грязного белья. Поехали.

Дорога шла лесом, утонувшим в морозном тумане, как в сметане. Колея была накатана гусеницами танков, колесами автомашин. На съезде в низину у опушки обогнали двуколку. Белые от инея лошади тащили полевую кухню. На облучке, нахохлившись, сидели возница и повар. Над трубой вился дымок – пищу подогревали, чтобы не замерзла.

Машину затрясло на кочках болота. Шофер сбавил скорость. Качаясь в кузове на мягких мешках, Павел подумал: «Вот мерзлые кочки я не учел. Не продавит их каток тральщика, каким бы тяжелым он ни был».

И тут сзади громко ухнул взрыв. Из тумана выплеснулось облако черного дыма. Павел забарабанил по кабине, перемахнул через борт и побежал назад, скользя и спотыкаясь на леденистой дороге. За ним кинулся врач. У небольшой воронки в агонии бились лошади. Повара, возницу и кухню разнесло на куски. Военврач растерянно проговорил:

– Как же так? Мы проехали, а они подорвались, странно…

Павел поднял обломок колеса. Прошел дальше по следу. Узкий обод, обтянутый железной шиной, глубоко прорезал наледь и по всей вероятности попал на взрыватель. А танк с широкими гусеницами или скаты машин не задевали его. Эта случайная смерть привела к догадке: «Для танка-тральщика нужны диски, а не сплошной каток. Скорее секция прочных дисков в едином катке».

В штабе он переделал чертеж. Полковник Шурыгин долго рассматривал изображение, неторопливо вчитывался в пояснительную записку. Отодвинув листки на край стола, прищурил глаз:

– Думаете, вам первому пришла мысль о механизированной борьбе с минами?

– Я не думаю, я хочу внедрить противоминные тралы на фронте.

Василий Петрович постучал в дощатую стенку карандашом, крикнул адъютанту:

– Свяжитесь с Михалевым. Через час буду у него. Пусть приготовит свой агрегат к демонстрации.

«Кажется, Бомбара перед смертью называл эту фамилию», – подумал Павел, припоминая.

Дивизионные мастерские, куда Шурыгин привез Павла, располагались в бывшей богатой усадьбе. Скотные дворы переоборудовали в цехи, на месте кормушек поставили разные станки, к опорным балкам подвесили тали и ремонтировали здесь грузовики, танки, пушки. Тучный, лобастый военинженер третьего ранга доложил:

– Товарищ полковник, трал к испытаниям готов!

«Трал?» – удивленно подумал Павел, все же считавший, что ему первому пришла мысль о трале. Шурыгин похлопал военинженера по плечу:

– Это наш умелец Александр Александрович Михалев. Знакомьтесь.

Михалев кивнул, но руки не подал.

На заднем дворе за строениями был устроен полигон. Там стоял танк. К передним буксирным крюкам цеплялись тяги с барабанами на конце. На барабанах висели цепи со свинцовыми грушами. «Играем в секретность, прячем идеи друг от друга, как школьники», – мысленно рассердился Павел, осматривая михалевское изделие. Оно ему не понравилось – устроено сложно, значит, ненадежно. Однако сразу высказывать свое мнение посчитал бестактным. На вытоптанном дворе бойцы зарыли пять зарядов, обозначив их еловыми ветками. Танк двинулся вперед. Завертелись барабаны, свинцовые груши на цепях замолотили по земле. Взрыв, взрыв, взрыв… Экипаж натренированно уничтожил все мины. Гордясь доморощенным инженером, Василий Петрович шутливо толкнул Павла локтем:

– Видал?!

– Как в кино. На боевые условия непохоже. – Павел вспомнил минное поле перед Лаймалой. Там воронки, окопы, а не гладкий, чистенький двор. Он показал рукой за ограду, где лежал нетронутый снег. – Давайте испытаем в условиях, так сказать, приближенных к фронтовым. Я установлю пять противотанковых и пять противопехотных мин. Вешками обозначать не стану. Обозначу лишь ширину – не больше трех метров.

– А что? Можем и в приближенных, – загорелся Шурыгин.

Михалев отошел, чтобы отдать приказ бойцам взять со склада новые заряды. Глядя ему вслед, полковник спросил:

– Вам не понравился наш трал?

– Причем здесь «ваш», «наш». Армии нужен лучший.

– Ершистый вы, гляжу. В лоб не всегда можно стенку одолеть.

Красноармейцы принесли мины. Павел сложил их в вещмешок, крякнув, взвалил на плечо. Барахтаясь в сугробах, он поставил мины не в шахматном порядке, как обычно делали, а как они лежали у финнов перед станцией: в одном месте по две-три, в другом – ничего. Затем вооружил взрывателями. Танк выехал за ограду. Шурыгин вдруг оробел:

– С экипажем ничего не случится? Может, не рисковать?

– За безопасность ручаюсь, – с вызовом поглядел Михалев на Павла.

– Ладно, море тихо, пока на берегу стоишь, – согласился Шурыгин, махнул командиру танка на башне. Тот спустился вниз, захлопнул люк. Двадцативосьмитонная машина врезалась в сугроб, забила цепями. Туча снега скрыла машину до самой башни. Метров через пятнадцать водитель потерял направление, приглушил мотор, остановился. Показался командир. Шурыгин схватил рупор:

– Почему встали?

– Так ничего ж не видно!

Через минуту танк двинулся дальше, опять подняв цепями и грушами улегшийся было снег. Командир погнал танк наугад. Грохнула противопехотная. Водитель интуитивно изменил направление, танк выскочил за вешки. Пришлось делать остановку. Пятясь, машина выползла на старую колею. Командир-танкист крикнул:

– Разрешите мне остаться на башне!

– Запрещаю! Голову оторвет!

– С приборами наблюдения я слеп!

– Оставьте открытым люк! Сверяйте направление по верхушкам сосен!

Командир опустился на сиденье. Танк сделал разгон, бешено раскрутив цепи. Тут сработали два заряда. Взрыв оказался настолько сильным, что цепи правого барабана вместе с грушами улетели в небо, точно шарики. Василий Петрович огорченно взглянул на Михалева:

– Прекратить испытания!

– Клевцов поставил вместе две противотанковые мины. Так не бывает, – проговорил тот.

– К несчастью, бывает. Полазайте по минным полям – убедитесь.

– Все равно это редкий случай.

– На авось в бою рассчитывать не приходится. Следующая мина машину бы прикончила. Экипаж тоже. Впрочем… – Шурыгин, направившись было к «эмке», остановился. – Впрочем, танк бы уничтожили, когда танкисты тормозили, чтобы рассмотреть дорогу. Они превращались в удобную для артиллеристов мишень.

Всю обратную дорогу Василий Петрович молчал, поглядывая на костры на обочине. У огня грелись бойцы-пограничники, охранявшие тылы от финских лыжников. Лишь когда подъезжали к штабу, Шурыгин спросил:

– Помните, что сказал о саперах в своем уставе Петр Первый?

– «Инженерные зело потребны при атаке или обороне… и надлежит таких иметь, которые не только фортификацию разумели и в том уже служили, но чтобы мужественны были, поскольку сей чин паче других страху подвержен есть…»

– Вот-вот. Вы, гляжу, не только умелый, но и честный человек. Ваш трал проще, надежней трала Михалева. Плохо, в своих мастерских сделать его не сможем. Поезжайте в Ленинград, расстарайтесь хотя бы на один трал и с ним возвращайтесь. Буду ждать с нетерпением.

4

В те дни ленинградские предприятия были загружены до предела. Они восстанавливали побитую в боях технику, точили заготовки для снарядов, мин, гранат, штамповали гильзы, начиняли горючей смесью бутылки, выполняли насущные заказы фронта. Заявку на трал через промышленный отдел горкома партии все же передали заводу дорожных машин. Директор – молодой выдвиженец, но успевший нахвататься сановной спеси, заявил:

– Продукция внеплановая, в работу запустим во втором квартале.

– Война идет сейчас. Из-за отсутствия трала льется лишняя кровь, – сделал попытку убедить его Павел.

– У меня не хватает мощностей. Нет, наконец, сырья!

– На трал пойдет не ахти какое стратегическое сырье. Объясните людям задачу. Они поймут.

– На весь мир пирога не испечешь. Повторяю, мне свой план выполнять надо!

Павел вышел из кабинета оглоушенный. В конце концов директора заставят делать трал, но на уламывание уйдет время, а оно в данный момент уплотнилось до осязаемой ясности.

– Не с фронта ли, мил-человек? – окликнул его кто-то.

Павел оглянулся. К нему подошел пожилой мастеровой с очками на лбу, в старом суконном пиджаке:

– Сын у меня воюет. Как там?

– Плохо, отец. В снегу, в минах увязли.

– Выходит, черт понес, не смазавши колес?… А к нам зачем?

– Одну штуку надо поскорей сделать, а ваш директор уперся.

– У него совесть в рукавичках. Если утонет, так против воды ищи. Дай-ка чертеж.

Павел раскрыл папку. Мастеровой перебрал листки ватмана, бережно сложил стопкой, вымолвил односложно:

– Сделаем.

– Кто вы такой, чтобы без директора решать?

– Я-то? Я – народ. Евтеев по фамилии. Семен Семенович. – Он по-доброму взглянул на озадаченного Клевцова. – В обед митинг соберем. Расскажи про эту войну, про свою беду. Только, чур, душой не криви.

… Доброе братство дороже всякого богатства. Рабочие высказались – поработать сверх положенного. Технологическую оснастку не готовили, сырье не просили, обошлись тем, что имелось на складском дворе. Узлы разбросали по участкам. Работали в ночную смену. От секционных дисков пришлось отказаться. На заводе их не было, вытачивать долго. За основу взяли два катка от дорожной машины, наварили снаружи зубья, как у колесного трактора ХТЗ. Для тяг приспособили балки от скрепера, усилив стальными полосами, поскольку напряжение при взрыве возрастало десятикратно. Долго бились над узлами соединения к танку. Надо было сделать так, чтобы каток свободно подпрыгивал, когда срабатывал заряд, и возвращался на место от собственной тяжести. Многое пришлось придумывать на ходу.

Павел потерял счет времени. Спал он в сутки часа три на топчане в каморке начальника цеха и совершенно забыл, что по приезде в Ленинград давал жене телеграмму, просил приехать повидаться. Нину задерживала зимняя сессия. Она приехала, как только в расписании экзаменов появился просвет. Прождала всю ночь в «Балтике», где остановился Павел, а утром отправилась на поиски. В штабе округа назвали завод «Дормашина» на Петроградской стороне. Павел как раз бился над узлом креплений. Он увидел знакомые фетровые боты, вылез из-под катка – чумазый, взъерошенный, – и увидел Нину, Она ткнулась головой в воротник его полушубка. Понятливый Семен Семенович попросил:

– Заберите его на сегодня, измордовался парень.

– Ты надолго? – спросил Павел, Нина не ответила.

– Иди. Без тебя управимся, – сказал Евтеев.

– Завтра последний день, – напомнил Павел.

– Сказал: сделаем, значит, точка.

В гостинице Павел принял ванну, переоделся в чистое. Он едва добрался до подушки, как ни боролся со сном, тут же выключился. Нина гладила его жесткие светлые волосы, морщинки, обозначившиеся на упрямом лбу и вокруг глаз, а он ничего не слышал, только изредка хмурился, что-то бормотал, тревожась даже в глубоком сне. Вдруг испуганно вскинул голову:

– Который час?

– Девять.

– Утра?!

– Нет, вечера. Мне пора ехать.

Московский вокзал был по-фронтовому затемнен. Паровоз дал протяжный гудок, вагоны сдвинулись с места. Нина уцепилась за поручни, оглянулась.

– Я вернусь! – крикнул ей Павел.

Последний вагон мигнул красным огоньком и скрылся в морозной темноте. Возвращаться в номер не хотелось. Он поехал на завод, показал сонному вахтеру пропуск, прошел в сборочный цех. В гулкой пустоте урчал один станок, над ним горела тусклая лампа под металлическим колпаком. По согбенной спине Павел узнал Евтеева. Что-то мурлыкая, мастер протачивал отверстия для крепежных болтов. Павел кашлянул. Семен Семенович по привычке сдвинул на лоб очки, сказал без удивления:

– Знал: не выдержишь, сюда придешь.

– Все-то вы знаете…

– Поживешь с мое, научишься уху варить.

Утром приступили к сборке трала. Каждая секция делалась с таким расчетом, чтобы легко собиралась и разбиралась в полевых условиях, не требуя ни мастерских, ни специального инструмента. Евтеев умышленно привлек к делу рабочих средней руки. Часа через два они собрали трал. Громадный и тяжелый, как мастодонт, он производил внушительное впечатление. Семен Семенович мечтательно произнес:

– Испытать бы.

– В бою испытаем, – ответил Павел.

– Поезжай. Мы, бог даст, может еще сварганим.

5

От мороза стонали ели. На юго-востоке разгоралась утренняя заря. Первый день Нового года обещал быть ясным, солнечным. Наступление строилось по такому плану: артподготовку решили не проводить, к ней финны уже привыкли да и не приносила она ощутимых результатов. Полевые орудия выдвигались к переднему краю для непосредственной поддержки пехоты и танков. Первым пойдет тральщик. Он вспорет минное поле, пробьет колею для танков линейных. По той же дороге устремятся бойцы и начнут вышибать финнов из теплых дотов и дзотов.

Павел занял место механика-водителя. Знакомый по испытаниям михалевского трала командир экипажа по фамилии Очкин сказал:

– Из-за грохота мы не услышим друг друга, давайте договоримся о сигналах. Толкну, извините, ногой в спину – вперед, в правое плечо – поворот вправо, в левое – налево, два раза в спину – стоп, три – назад. Мой механик эту азбуку хорошо понимал.

– Ну и я пойму. Только смотрите в оба, как бы нам снаряд не влепили, особенно когда замедлим ход.

– Само собой, – ответил танкист и посмотрел на часы.

До начала атаки оставалось двадцать минут. Павел завел двигатель, прогрел на малых оборотах. Очкин вылез на башню. Из леса подходили линейные танки, растягиваясь на узкой дороге. У большой сосны на опушке стоял блиндаж, там собралось начальство. Из амбразуры торчали рога стереотрубы. Двое наблюдателей с биноклями забрались на сучья. Сверху хорошо просматривалось поле и станционные постройки за ним – приземистые, сложенные из красного кирпича.

Взлетела зеленая ракета. Очкин закрыл люк, легонько ткнул валенком в спину Павла. Павел глубоко вздохнул, точно собираясь нырнуть, и двинул рычаг газа. Раскачиваясь на ухабах, танк стал тяжело набирать ход. С первых же мгновений Павел убедился, что трал намного усложнял управление. Мешали маневру тяги с двухтонными катками впереди, у которых каждый зуб намертво впивался в землю. Двигаться можно было только по прямой. У своих окопов случилась незадача. Катки провалились и уперлись в бруствер. Вырвать их удалось лишь задним ходом. Так же пятясь, Клевцов перетащил их через траншею, потом долго разворачивался в сторону противника. «Вот здесь бы и подловили нас финские артиллеристы». Однако финны озадаченно молчали. Всего три недели назад на этом месте Павел барахтался с саперами Ладейкина, здесь замерз Бомбара, там подорвались танки… Теперь их не было. Вероятно, удалось отбуксировать в тыл. Снег засыпал следы.

Первый заряд сработал неслышно. Катки вроде бы даже не подскочили, только дым ненадолго закрыл обзор. Попали на простую противопехотную. Следующие взрывы начали трепать трал более ощутимо. Катки подбрасывало, скрежетали тяги, танк словно натыкался на стенку, фугасы сбивали направление. Павел с усилием налегал на рычаги, удерживая курс на водонапорную башню, рыжевшую вдали. Иногда один из катков заваливался в воронку, тяги на перекосе испытывали еще большую, чем при взрыве, нагрузку, танк буксовал. Павел переключался на задний ход, брал новое направление, чтобы потом снова нацелиться на водонапорную башню.

Двигатель работал на полных оборотах, но ему явно не хватало мощности. Нужна была не Т-28, а более тяжелая машина.

«Почему финны молчат? Подпускают ближе? Может, держат в перекрестии прицела и сейчас долбанут?» – Павел мало что видел через свою щель. Едва ли не половину обзора закрывали катки и снежная пыль, поднимаемая ими. От этого возникало чувство беспомощности. «Не проворонь пушкарей, Очкин!» – молил он. О смерти не думалось. Страшно было оказаться подбитым до того, как тральщик проторит дорогу через минное поле. Если он выйдет из строя, тогда к тралу потеряют доверие, пропадут надежды не только собственные, но и тех, кто трал делал и верил в него. Мины взлаивали тупо и оглушающе, по броне хлестали осколки, ядовитый дым сгоревшего динамита заползал в смотровые щели, резал глаза.

Пошли проволочные заграждения. Ломая колья, катки стали наматывать проволоку на себя. В этот момент Очкин дважды толкнул в спину, да так сильно, что Павел едва не влепился в приборный щиток. Нога машинально нажала тормоз, рука сбросила газ. От выстрела заложило в ушах. В снарядный мешок улетела первая гильза. Вторая гильза упала с латунным звоном. Третьим выстрелом Очкин, кажется, накрыл цель. Он опять ткнул валенком, приказывая двигаться дальше.

Впереди заплясали вишневые огни, заклубилась земля. Сначала заработал большой калибр, затем поменьше, а еще через минуту затявкали дивизионные пушчонки-артшавки. Теперь тронутся линейные машины. Пробившись через первые ряды заграждений, катки совсем запутались в спиралях Бруно. Эту коварную преграду перед самыми окопами финнов Павел одолеть не сумел. Трал застрял – ни вперед, ни назад. Башня загудела от пулеметных пуль. Очкин спустился вниз:

– Что будем делать?

– Гранаты есть? Бросай через верхний люк, попробуй мотки разорвать.

Гранаты помогли мало, а саперными ножницами резать пришлось бы до лета. Уступив кресло механику, Павел протиснулся к нижнему люку, ломиком подцепил кольцо, откинул стальную плиту, вывалился на снег, как домовой из трубы. Лопались мины, звенели осколки, стучали крупнокалиберные пулеметы. Финны поняли теперь, что наибольшую опасность представляет загадочное чудовище, которое прошло невредимым по заминированному полю и вышло к их окопам. Прячась за опорными катками, Павел осмотрел трал. Тяги погнулись немного, зубья торчали из проволоки вкривь и вкось, покрылись окалиной. Метрах в двадцати притормозил линейный танк. «А если тросом?» – ползком Павел добрался до этой машины, нырнул под днище, застучал в люк. Петлей троса танкисты захлестнули валок колючки, другой конец навесили на крюк лобовой плиты, начали рвать проволоку.

– Перед бруствером обходите, там мин нет! – крикнул Павел и пополз к своей машине.

Он залез в танк, взялся за рычаги управления. Тральщик рванулся вперед, будто прыгнул. Вдруг Павел увидел двух финнов в белых маскхалатах с капюшонами. Один с рук стрелял из пулемета Шоша, другой, торопясь, делал из гранат связку.

– Очкин! – что есть силы закричал Павел.

– Чего?

– Смотри вперед!

Очкин опередил солдата с гранатами на долю секунды. Пушечный выстрел почти в упор смел финнов с бруствера, будто их и не было.

– Суши весла! – проговорил он.

Павел остановил машину, посчитав свою задачу выполненной. Линейные танки обошли тральщик, перевалили через окопы и, разгоняя обороняющихся, устремились к станции.

На танкетке подъехали Шурыгин с Михалевым. Только теперь, когда спало напряжение, Павел почувствовал усталость. На ватных ногах он подошел к полковнику.

– Довольны? – спросил Василий Петрович, ожидая утвердительного ответа.

– Нет. Замечания изложу в отчете. Трал сильно ухудшает маневренные качества танка. Слабы тяги. Катки не с зубьями, а с дисками надо выполнять из особо прочной стали… Для преодоления окопов и больших воронок приходится пятиться задом. Катки путаются в проволочных заграждениях, особенно в спиралях Бруно.

– Ругаете себе на шею…

– Я вижу недостатки и устраню в другом экземпляре. А этот трал легко отремонтировать в ваших мастерских. Только водителю надо дать несколько советов, пусть привыкнет к управлению такой машиной.

– Думаете, рядовой водитель справится?

– Почему же нет?!

Шурыгин осмотрел искалеченные катки и тяги, покачал головой, окликнул Михалева:

– Так сколько фугасов подорвал трал?

– Семьдесят два, из них противотанковых двадцать четыре.

– Грубо говоря, без тральщика машин двадцать мы бы наверняка загубили, – Василий Петрович приблизился к Павлу. – От имени саперов армии за трал спасибо, Клевцов…

После ремонта трала Павел обучил водителя управлению танком-тральщиком. Ночами при свете коптилки выполнил чертежи более усовершенствованных катков. Михалев уезжал в округ по делам мехпарка. Заявку на новый трал заводу «Дормашина» Пурыгин послал с ним. Он не хотел отпускать Клевцова перед решающими боями. Михалев уехал и как в воду канул…

Время проходило в бесплодных атаках. Именно здесь, на прожженных ветрами полях и в лесах, где стрелял каждый пень, пришлось бойцам пожинать горькие плоды недавних лет. О них страшились вспоминать. Но отголоски того времени доносились до окопов. Ворошилов стремился снять с себя ответственность за бездарное командование. В письмах Сталину и Молотову он писал: «Считаю необходимым провести радикальную чистку корпусов, дивизий и полков. Выдвинуть вместо трусов и бездельников (сволочи то есть) честных и расторопных людей». Сталин послал на фронт начальника политуправления РККА Льва Мехлиса. Своей неуемной энергией и жестокостью тот всколыхнул волну репрессий. По боевым частям покатились скорые суды и расстрелы.

Весь январь и февраль ушли на подготовку к прорыву «линии Маннергейма»… Наконец после дополнительной концентрации войск, когда на квадратном километре против шестисот финнов сосредоточилось более пятнадцати тысяч красноармейцев, когда чуть ли не колесо к колесу встали пушки, когда к главному участку перед поселком Сумма подтянули 104 батареи против 12 финских и «линия» потонула в океане огня, началось наступление. С утра 1 февраля 1940 года атаки следовали одна за другой. Горели танки, грудами валились бойцы, стволы орудий раскалялись до малинового свечения… Через две с половиной недели удалось прорвать главную полосу. Правительство Рюти запросило мира. 12 марта был подписан договор. Он вступал в силу в полдень следующего дня. Однако ставка РККА отдала приказ штурмовать Выборг в восемь утра 13 марта. Двести советских самолетов нанесли городу огромные разрушения. Эта последняя операция в «зимней войне» выглядела совершенно бессмысленной – Выборг все равно отходил к СССР и передавался бы без единого выстрела.

После окончания боевых действий стали подсчитывать потери. За 105 дней «салвисоты» финны потеряли 25 тысяч убитыми и 43 тысячи ранеными. Советские потери оказались несравнимо большими: 290 тысяч убитых, обмороженных, умерших от ран.

У Выборга на мощном фугасе разнесло и многострадальный первый трал, латаный и перелатанный, в сварочных шрамах, как после побоища. На минном поле в низине осталась груда металла непонятного для несведущих людей назначения. Ее скоро засыпал снег. Когда пришла весна и земля оттаяла, груда опустилась в болото и скоро скрылась из глаз.

6

Клевцов вернулся в лабораторию академии, где работал раньше. Профессор Ростовский пригласил его домой. Павел снял шинель. Георгий Иосифович с уважением потрогал вишневую эмаль ордена Красной Звезды. Помедлив, задал вопрос, который давно мучил его:

– Скажите, как воевали наши командиры?

В вопросе Павел уловил смутный подтекст, очевидно, опасный, требующий пусть горькой, но ясной правды. Профессор ждал ответа. Павел молчал. И вдруг помимо воли высказал то, чего боялся сказать даже самому себе:

– Храбро воевали, только ума недоставало.

– Так и знал, – горестно покачал головой Ростовский. Они прошли в кабинет.

– Не опасайтесь поставить меня в неловкое положение, – предупредил Георгий Иосифович, догадываясь, что молодому человеку нелегко перейти на полное доверие, за которое часто расплачивались жизнью.

Но и Павлу не терпелось высказаться. Слишком много накопилось у него на душе. Усевшись в кресло, он начал вспоминать бестолковые сражения, лобовые атаки. Толпы с трехлинейками шли на бетон, а их выкашивали пулеметы… Призраками на широких снегоходах без лыжных палок налетали финские бойцы в серых подшлемниках и своими пукко-ножами с бритвенными лезвиями вырезали на привалах уставших солдат. Заградительные отряды НКВД – бойцы мордастые, сытые, тепло одетые – били из «максимов» по своим, брошенным в безнадежные атаки, а потом принародно расстреливали «паникеров и трусов» не по одному, а взводами и ротами. Он рассказывал, не смея поднять глаз на профессора, будто сам был виноват в таком свирепом насилии.

Незаметно для себя Павел перешел к тому, что больше всего потрясло. Он видел и слышал, с каким отчаянным героизмом сражались финны, как любовно относился народ к своей маленькой и храброй армии, как уважали командиры личность солдата. Наши бойцы месяцами не мылись в бане, вшивели, спали под открытым небом, редко получали горячую пищу, но обильно снабжались «наркомовскими мерзавчиками» – стограммовыми бутылочками с водкой, от которой, пьянея, быстрее замерзали. У финнов даже на передовой действовали сауны и прожарки, бесперебойно работали пункты питания, выпекался свежий хлеб. Не испытывали они нужды в удобной одежде и обуви. После месяца службы солдат получал отпуск. Он мог отдохнуть, повидать близких, успеть зачать детей, сходить в церковь родной деревни, где всем миром отпевали погибших. И какой же издевательской, лживой, презрительной к простому человеку оказывалась «идеологическая обработка», когда полуграмотные комиссары и политруки вдалбливали веру в великого Сталина и родную большевистскую партию!

Павел умолк, робко взглянул на Ростовского. В свете затухающего дня лицо Георгия Иосифовича показалось белым и окаменевшим, точно слепок с мертвеца. Оба подумали об одном и том же: если бы о содержании этого разговора узнал кто-нибудь третий, им бы не миновать участи «врагов народа». Словно очнувшись, профессор тяжело поднялся со своего места, прошел на кухню, оттуда крикнул:

– Вы голодны? Идите сюда!

– Есть что-то не хочется, – проговорил Павел с порога. Георгий Иосифович достал из старинного дубового буфета бутылку коньяка, повертел маленькие рюмочки, отодвинул их, взял чайные стаканы и наполнил до краев.

– Бедная Россия… Несчастный народ… – он по-лихому закинул голову и влил в себя все содержимое.

Павел сделал то же самое, но хмель не шел. Лишь после второго стакана зашумело в голове, отпустил сжимавший грудь спазм:

– Что будет с нами, Георгий Иосифович?

Ростовский сел на кухонный стульчик, положил на стол сухие руки в голубоватых старческих прожилках. Без нажима, даже как-то облегченно произнес:

– Нам придется выдержать еще одну войну… Из всех вариантов дипломатии с финнами наше правительство выбрало самый скверный. Стратеги-кавалеристы планировали разгромить их за две недели. Сорвалась и неуклюжая попытка создать «рабоче-крестьянское» правительство в Териоках. Ладно, успели заключить мир до британского и французского десанта и не оказались перед перспективой войны с Англией и Францией. Но этот мир ничего не решил. Мы приобрели еще одного непримиримого врага. Он станет несомненным союзником будущего агрессора. В глазах народов мы потеряли доверие как справедливой державы, волей-неволей стали пособниками фашистской Германии. Мы убедили Гитлера, что безнадежно слабы. И он непременно воспользуется этим моментом, пока мы наберемся сил. Вот в чем беда.

– Вы считаете, первой нападет Германия?

– Без сомнения. И очень скоро.

7

О своем первом танковом трале Павел рассказал Ростовскому на другой день на работе. Показал он и чертеж второго варианта трала, оригиналы которого канули неизвестно куда. Георгий Иосифович просмотрел бумаги, спросил:

– С кем, говорите, Шурыгин послал заказ?

– С капитаном Михалевым.

– Кажется, в академии учился такой. Как его зовут?

– Александр Александрович.

– Помню! Мяконький, скользкий…

– Похож.

Павел стал искать следы чертежей в военных учреждениях. Поиски тянулись долго. Прежде чем обратиться к генералу, надо спросить у полковника, к полковнику не подойдешь, пока не встретишься с майором, а к майору не подберешься, если не поговоришь с капитаном… Наконец, следы нашлись. Проплыв по канцелярским морям, чертежи встали на прикол в Главном автобронетанковом управлении. Туда позвонил Ростовский, узнал, что проект трала рассматривал военно-технический совет и отклонил. Профессор возмутился:

– Почему об этом не известили нашу академию, не пригласили на совет самого конструктора?!

– Мы не в состоянии выслушивать каждого изобретателя-самоучку, – с издевкой в голосе проговорили на том конце провода.

– Клевцов не самоучка, а кандидат технических наук.

– Не имеет значения. В его трале армия не нуждается и нуждаться не будет.

– Я знаком е чертежами трала, убежден в целесообразности работы над ним. Требую пересмотра решения технического совета!

– Требовать вы можете у Верховного Совета, товарищ комбриг…

Дальше разговаривать было бесполезно. Ростовский положил трубку.

Павел узнал, от кого начались все неприятности. Изобретатель агрегата с цепями и свинцовыми болванками Александр Александрович Михалев, приехав в Ленинград с заказами для мехпарка армии, тут и остался. В инженерном отделе округа нашлись приятели, подыскали место для своего человека, тем более что война победоносно заканчивалась и дезертирством новое назначение не назовешь. Заявку и чертежи Клевцова он передал малосведущему чиновнику, прибавив, очевидно, пару нелестных слов от себя. Клевцов своим тралом разрушал его собственные далеко идущие планы.

После заключения с Финляндией мира в Красной армии начались перетряски. Из Ленинграда Александр Александрович выскользнул в Москву. В автобронетанковом управлении он занял скромную должность, но сделал так, что проект Клевцова попал к нему. Новоиспеченный военинженер второго ранга не поленился перепроверить расчеты, найти кое-какие погрешности и написать развернутый отрицательный отзыв.

Однако Павел не думал сдаваться. Когда Георгий Иосифович спросил, что собирается делать дальше, он ответил:

– Как-то вы сказали: «Изобретатель должен иметь упорство и характер бойца, а военный – особенно». Так и поступлю.

Он выполнил несколько копий чертежей своего трала, разослал по другим учреждениям, которые могли бы заинтересоваться этим изобретением. Они опять попали к Михалеву, поскольку речь шла о танковом трале, а этой техникой ведало автобронетанковое управление, где тот сидел. Чтобы окончательно добить идею, Михалев подбросил начальству мысль снова собрать технический совет и пригласить конструктора.

Занятые своими делами и заранее раздраженные тем, что их отвлекают для повторного разбирательства какого-то несерьезного катка, специалисты вполуха выслушали докладную, монотонно зачитанную председателем совета, и несколько оживились, когда к чертежам на больших листах, развешанных у входа, подошел маленький, несерьезного вида, круглолицый молодой человек, похожий на полкового воспитанника.

– Как явствует из моей докладной записки, успех любого наступления обеспечивается темпом, – начал Павел. – Для преодоления минных полей я предложил свою конструкцию танкового трала. Первый опытный экземпляр хорошо поработал в финскую кампанию.

– Кто об этом сказал? – подал голос кто-то.

– Разве в деле нет отзыва начальника инженерных войск Восьмой армии полковника Шурыгина? – Павел обернулся к председателю совета.

Тот начал рыться в бумагах. Пауза затягивалась. Павел раскрыл свою папку:

– У меня есть копия. Позвольте ознакомить…

Пока он читал, по кабинету прошло какое-то движение. Михалев приблизился к председателю, что-то шепнул на ухо. Однако Павел не обратил на это внимания. Положив отзыв на стол, он вернулся к чертежам:

– С учетом недостатков первого трала, выявленных в боях, я предложил новый вариант катково-ножевого трала.

– С ним мы познакомились на первом заседании, – прервал председатель, так и не нашедший шурыгинской бумаги. – Техническая сторона на данном этапе нас интересует меньше всего. Скажите лучше, сколько боевых машин вы собираетесь забрать для ваших тралов при прорыве, скажем, километра фронта?

– Насколько я осведомлен, технический совет должен определить именно техническую пригодность трала, – насупившись, проговорил Павел. – Ваше любопытство скорее удовлетворит тактик, кто знает, как плотно и какими типами мин защищен этот километр, сколько у противника огневых средств, какова вообще цель прорыва.

– Вижу, к ответу вы не готовы, – безапелляционно, как на приемном экзамене, заявил председатель.

– Правильный ответ даст командир, а не конструктор! – возразил Павел.

– Садитесь и выслушайте мнение более сведущих людей.

Выступавшие не сказали ничего нового: стали утверждать, что трал рассыплется на первых же зарядах, кроме того, он ухудшает маневренность танка, может, как утопающий, погубить и пловца. Когда страсти улеглись, председатель бросил многозначительную фразу:

– К сведению совета, полковник Шурыгин, на чье мнение ссылается Клевцов, освобожден от занимаемой должности в армии.

«Это конец», – подумал Павел. Не вникая в суть слов, он выслушал заранее подготовленное решение: наземные тральщики танковым войскам не нужны, работы над катково-ножевым тралом бесперспективны…

По виду, с каким Павел вернулся в лабораторию, Ростовский все понял. Собственно, другого он и не ждал и приготовил еще один ход – заручиться поддержкой фронтовиков. Одной из танковых бригад при прорыве «линии Маннергейма» командовал Дмитрий Данилович Лелюшенко. На вооружении бригады стояли устаревшие танки Т-26 и БТ. Эти машины горели даже от малокалиберных снарядов. Человек смелый, находчивый, энергичный, он решил навесить на башни дополнительные броневые листы. Организовал их производство, сам же испытал в бою. Его танк получил более десяти прямых попаданий, снаряды изрешетили экран, но башню пробить не смогли. Георгий Иосифович полагал, что Лелюшенко как танкист мыслящий, лишенный солдафонства, оценит выгоды противоминного трала. Павел разыскал его адрес, но самого комбрига не застал – Дмитрия Даниловича назначили командиром дивизии и он отбыл к месту ее дислокации.

А остальные чертежи клевцовского трала, покочевав по рецензентам и консультантам, опять попали к Михалеву. Поняв, что Клевцов не угомонится, Александр Александрович позвонил в партком инженерной академии. На проводе оказался Семен Ильич Шоршнев, преподаватель химии и член парткома.

8

…Шоршнев начисто отметал любые сомнения, считая их пережитками проклятого прошлого. Прошлое он ненавидел. Из детства всплывали сырые, покрытые сизой плесенью углы в квартире, вонь ночных горшков, куда ходили младшие братья к сестры многодетного фармацевта-отца, вопли нервной мамаши, помешавшейся на боге, смрад несвежей рыбы, которую в целях экономии по дешевке скупала кухарка в конце базарного дня, и еще к нему примешивался резкий запах эфира, нашатырного спирта, карболки, поднимавшийся из подвала, где отец готовил лекарства. Правда, природа не обидела его здоровьем. В драках со сверстниками не находилось равных, хотя ребята постарше, случалось, избивали до крови. Обозленный на бедность, попреки в семье, темноту скудоумного накопительства, Семен рано усвоил нехитрую науку улицы – служи сильному, бей слабого, дави беззащитного. «Этот мерзавец станет бродягой», – негодовал отец.

Однако в реальном училище пришла охота учиться. Он на лету хватал комбинации математических знаков, изящно готовил чертежи не только себе, но и богатым сверстникам по гривеннику за лист. Но тут грянула революция. Вместо начальных школ, гимназий и училищ стала действовать единая трудовая школа. Семену шел пятнадцатый год, ему следовало идти в 7-й класс. Посмотрев на новые порядки, перевернувшие вверх дном всю учебную программу, он среди зимы перешел в восьмой класс, а весной экстерном сдал экзамены за выпускной девятый.

Отец настаивал, чтобы сын шел учиться в медицинский институт на фармацевтический факультет. Семен со своим подвижным умом быстро понял, где преуспеет больше всего. Он вступил в Российский коммунистический союз молодежи, скоро выдвинулся в вожди, правда, пока масштаба районного, охватившего Хамовники. Несмотря на «рыжий цвет времени», как тогда называли НЭП с легкой руки поэта Николая Асеева, властвовала в стране партия. Она стояла выше правительства и советских учреждений. Троцкий называл комиссаров новым орденом самураев. Сталин, снизив пафос, уточнил, что видит «компартию как своего рода орден меченосцев внутри государства Советского». Принятая X съездом резолюция «О единстве партии», как ее усмотрел молодой Шоршнев, делала партию тоталитарной, в ней не допускались разногласия, требовалась только верность вождям. Благодатной нивой для своей деятельности Семен посчитал Культпросвет и организованный позднее Союз воинствующих безбожников. С ненавистью, которую вынес с детства из-за матери, свихнувшейся на религии, Шоршнев громил монастыри и церкви, сжигал иконы, реквизировал ценности, арестовывал священников.

В 1928 году после VIII съезда комсомола, призвавшего молодежь на штурм крепости, прозванной наукой, Шоршнев понял: надо возвращаться в заброшенный было институт, заканчивать его, не забывая общественной работы, без которой уже не мог жить.

21 декабря 1929 года страна отмечала 50-летие Сталина. Впервые люди услышали, что у них есть великий вождь – организатор Октябрьской революции, создатель Красной армии и выдающийся полководец, разгромивший белые армии, верный защитник генеральной линии Ленина, учитель мирового пролетариата и гениальный стратег пятилетки. Массовым тиражом вышла юбилейная брошюра. В огромных количествах выпускались портреты, изготавливались миллионы бюстов для залов, кабинетов, красных уголков. Карл Радек, сменивший Бухарина на посту редактора «Правды», в восторженной статье наметил главные линии, по которым будет создаваться культ личности.

Через неделю после торжеств на конференции аграрников-марксистов Сталин объявил о начале великого перелома, ликвидации кулачества как класса.

Внимательно следя за внутренней политикой, Шоршнев разгадал механику насаждаемого в стране страха. Со страхом он решил бороться бесстрашием. За годы НЭПа его отец-аптекарь разбогател на «эликсирах молодости», стимулирующих потенцию мужчин и женщин. Догадавшись, что скоро станут добивать последних нэпманов, он предупредил, чтобы тот «прикрывал лавочку». Жадный отец вспылил. Дело закончилось тем, что Семен ушел из дома, а в партбюро, положив на стол членский билет, заявил: «Не могу честно служить партии, имея отца-нэпмана». К этому времени он успел защитить диплом и учился в аспирантуре. Товарищи, конечно, отговорили от опрометчивого шага, но стыдливое раскаяние приняли к сведению. Семен поселился в институтском общежитии. Через неделю он узнал – отец арестован и будто бы сознался, что по заданию троцкистов готовил яды для убийства ответственных работников, мать увезли в сумасшедший дом на Масловку, малолетних братьев и сестер распределили по детским домам.

В инженерную академию Шоршнев попал после мясорубки командного состава 1938 года. Когда волна шпиономании стала стихать, ему пришлось несколько умерить свой общественный пыл, заняться прямым делом. Как специалист он был никудышным, однако к нему относились с опаской как к человеку, связанному с известным могущественным наркоматом. Независимость Клевцова Шоршневу не нравилась. Шоршнев привык, чтобы его боялись, а Павел попросту его не замечал.

9

– …Простите, не расслышал, как вас зовут? – переспросил Михалев, судорожно соображая, стоит ли говорить о Клевцове с рядовым членом парткома, а не секретарем.

– Семен Ильич, – повторил Шоршнев. – У вас какое дело? Может быть, я как заместитель по идеологии решу?

– Конечно же, Семен Ильич! – обрадованно воскликнул Михалев. – Что за человек Клевцов?

– Ну, инженер средней квалификации… Общественник слабый… Уважением пользуется разве что у профессора Ростовского.

– А в технике, видимо, считает себя Кулибиным? – почувствовав родственную душу, съязвил Михалев. – Сляпал чертежи какого-то трала и носится с ними, будто снес золотое яйцо. Специалисты давно высказали отрицательное мнение, а он продолжает бомбардировать автобронетанковое управление своими прожектами…

По тону говорившего Шоршнев угадал, что тот явно заинтересован в дискредитации Клевцова. «Теперь-то и я прижму тебя, милок», – мстительно подумал он о Павле и попросил:

– А вы не сможете написать заявление в нашу парторганизацию?

Потянув некоторое время, Михалев ответил:

– Вряд ли это будет удобным. Мы же по идее должны поддерживать изобретателей, какими бы они ни были… Но тут особый случай. Рассматривайте мой звонок как товарищеское пожелание, что ли…

– Сколько рапортов Клевцова скопилось у вас? – быстро спросил Шоршнев, встревожившись, что Михалев положит трубку.

– Много. Даже командирам дивизий.

Сразу же после разговора Шоршнев схватил бумагу и стал выстраивать цепь обвинений против Клевцова. Из опасения встретить отпор, он начал готовить наступление исподволь. Поговорил с членами парткома с глазу на глаз, как бы испрашивая совета, выяснил позицию каждого, съездил к Михалеву в автобронетанковое управление, подсчитал союзников и, наконец, поставил секретаря Севрикова перед фактом. В обвинении Шоршнева вина Клевцова прозвучала достаточно серьезно: налицо делячество, пренебрежение общими интересами ради личных. Севриков вызвал Клевцова для беседы. Павел настолько уверовал в свою правоту, что не придал значения осторожным вопросам секретаря.

– Ты стучишься во все двери, тебя обвиняют в делячестве, – говорил Севриков.

– А что остается делать? Безумцы отвергают саму идею наземного минного тральщика! Мы же, по существу, безоружны перед минами противника!

– Остынь малость. Ситуацию учти.

Ситуация и впрямь складывалась непонятная. Клевцов попал в нее не один. Еще несколько конструкторов академии предложили ряд ценных разработок для инженерного снаряжения армии, но получили отказ. Армию как будто нарочно кто-то тянул к тачанкам Гражданской войны, отвергал все новшества. Поэтому секретарь счел вопрос достаточно важным, чтобы обсудить его на общем партийном собрании. Сделать доклад вызвался Шоршнев.

Начал он издалека – с благополучного окончания войны с белофиннами, странной войны в Европе, с небывалого могущества Красной армии, готовой дать сокрушительный отпор любому противнику. От известных истин перешел к задачам академии и к тем ее работникам, кого мало заботит общее дело, а движет помыслами лишь корысть. Тут-то, окрепнув голосом, он и упомянул Клевцова, зачитал первое и второе решения технического совета автобронетанкового управления, а также наиболее сердитые отзывы оппонентов.

– Все мы – люди творческие, все понимаем, что нет такого конструктора, кто бы не пережил определенного кризиса, – сказал он, придав голосу озабоченную тональность. – Разработав вариант катково-ножевого трала, Клевцов сам не заметил, как вступил в жестокий кризис. Мы, его близкие товарищи, обязаны помочь ему уяснить бесперспективность работ над сооружениями такого типа.

Семен Ильич скользнул взглядом по улыбчивому лицу Клевцова, мелькнула злорадная мысль: «Сейчас, милок, ты будешь плакать», но от резкости сдержался, продолжил тем же опечаленным голосом:

– Мы должны предостеречь нашего работника от опрометчивых шагов, которые он предпринимает, лишь бы протолкнуть свою поделку. А если смотреть глубже, Клевцов поставил себе цель, хитрую, коварную цель отвлечь средства, силы, металл, производственные мощности от более насущных задач. Своими нескончаемыми рапортами он отрывает от дела вышестоящих работников. В автобронетанковом управлении уже стонут от его наскоков.

По залу прокатился гул. Шоршнев воспринял его как знак одобрения. Сделав выразительную паузу, он добавил:

– В партком уже поступил довольно серьезный сигнал, и мы отреагируем на него решительным образом!

– Что же вы предлагаете конкретно? – спросил один из преподавателей с командного факультета.

– Сначала предпочитаю выслушать мнение собрания, – ответил Шоршнев, властно завладевший местом председателя.

Начались прения. Выступавшие стали высказывать свои претензии к ученым советам других управлений, однако Шоршнев подмял повестку собрания на свой лад:

– Прошу ближе к делу! Сегодня мы обсуждаем поведение Клевцова.

Тогда к трибуне вышел тот же преподаватель с командного факультета:

– Не вижу никакого криминала в действиях Клевцова. Насколько я разбираюсь в технике, конструктор создал механизм, который позволяет быстро преодолевать минные поля врага. Да он просто обязан бороться за свое детище! Если совет в нынешнем составе дважды отверг проект, следует обратиться к более авторитетному судье, а не бить Клевцова по рукам…

– Вы гнете преступную линию заодно с Клевцовым! – перебил выступавшего Шоршнев. – Безрассудная настойчивость – это упрямство. Я усматриваю здесь прямое вредительство! Вопрос должен стоять так: или Клевцов согласится с мнением специалистов и прекратит заниматься делячеством, рассылая проекты во все концы, или поставит себя вне рядов партии!

Выступавший развел руками и ушел на свое место. Нависла гнетущая тишина. Сработала подлая пружина страха, которая со времен государева «слова и дела» повергала людей в смятение, тем более после не так уж давних процессов над «врагами народа». Воспользовавшись замешательством, Шоршнев выкрикнул:

– А что скажет Клевцов?

От возмущения Павел лишился голоса. Такое с ним случилось впервые. В голове что-то сдвинулось, глаза застлало туманом… В суровости изогнув черную бровь, Шоршнев жестко произнес:

– В таком случае вношу предложение: Клевцова из партии исключить, информировать начальство академии о его служебном несоответствии. Других мнений нет? Голосу-у…

– Позвольте! – голос в онемевшем зале прозвучал так резко, что все вздрогнули.

К трибуне, колюче поблескивая стеклами пенсне, твердо чеканя шаг, подошел профессор Ростовский, одернул длинную комсоставскую гимнастерку и непривычно высоким голосом бросил в зал первые слова:

– Что с нами происходит?! До каких пор мы, точно стадо баранов, будем смиренно идти на заклание?! Вы же видите бессовестную провокацию и молчите!

– Выбирайте выражения, товарищ комбриг! – крикнул Шоршнев, наглея от предчувствия, что теперь рухнет вся его психологически точно рассчитанная линия и собрание примет другой оборот.

Не обратив внимания на визгливую реплику, Георгий Иосифович громко проговорил:

– Как руководитель лаборатории заявляю – Клевцов настоящий талантливый работник! Обвинять его в делячестве – кощунство! Его первый, пусть несовершенный трал проявил себя на Карельском перешейке. Орден Красной Звезды Клевцов получил за него. Новый вариант несомненно лучше, надежней первого…

Шоршнев тренированно застучал карандашом, пытаясь прервать профессора. В зале раздались протестующие голоса: «Дайте высказаться Ростовскому!»

– …Сейчас многие наши новинки близоруко отвергается теми, кто призван заботиться о вооружении армии. Кружится голова от недавней победы. Но грядет новая война. Не наскоком, не одним ударом, а долгим кровавым трудом, напряжением боевой техники, промышленности, сил всего народа – только так мы одержим победу. К несчастью, не всякий из нас прозорливо всматривается в будущее, определяет его контуры. Надеюсь, мы скоро более трезво взглянем в лицо фактам, сравним свое оружие с оружием возможного противника и сделаем выводы.

– Неужели кроме вас никто об этом не думает? – все же прорвался Шоршнев.

Ростовский и тут сделал вид, что не расслышал выпада:

– У меня, у Клевцова, у всех вас свой участок общей большой работы. И думаю, если каждый с такой же настойчивостью, верой, ответственностью будет бороться за свое изобретение, то Красную армию не застанет врасплох никакой агрессор.

Последние слова заглушили аплодисменты. Ростовский строго взглянул в зал, опять одернул гимнастерку, хотя на ней не было ни одной морщинки. Побурев от злости, вскочил Шоршнев:

– К сведению собрания: профессор Ростовский не является членом партии и не ему, беспартийному, решать наши вопросы!

– Да, я не член партии, – успокаиваясь, проговорил комбриг. – Ношение в кармане партбилета – еще не достоинство. На своем веку я принес немало пользы Отечеству и как гражданин этого Отечества считаю приемы, к которым прибегает товарищ Шоршнев для клеветы на своего же коллегу, отвратительными, более того – недостойными большевика.

Теперь собрание полностью встало на защиту Клевцова. Под конец выступил Севриков. Секретарь парткома уже не упоминал имени Павла, считая вопрос решенным, а сделал упор на качество научных разработок и необходимость запуска их в производство.

Возвращались за полночь. Павел тронул Георгия Иосифовича за рукав:

– Если бы не вы, Шоршнев меня бы съел.

– Съел – не съел, но гадостей бы наделал. Впрочем, Севриков, по-моему, был на вашей стороне. Однако, ох, дипломат, помалкивал…

– Что же будем делать с тралом?

– Остается последний шанс – обратиться к Воробьеву.

В годы Гражданской войны Михаил Петрович Воробьев занимал должности бригадного и дивизионного инженера, закончил Военно-техническую академию, одно время возглавлял факультет средств инженерного вооружения в академии имени Куйбышева, где и подружился с Ростовским. Не раз его лекции посещал и Павел. Высокий, широкоплечий генерал с открытым добрым лицом увлекал аудиторию глубокими знаниями, смелыми идеями, разносторонностью взглядов. Теперь он занимал пост инспектора инженерных войск Красной армии. Времени у него, конечно, в обрез, чтобы лично заниматься тралом. Тем не менее Георгий Иосифович надеялся на помощь давнего товарища. Кроме Воробьева пробить дорогу противоминному тральщику было некому.

Глава пятая

К большому походу

«Не скоро совершается суд над худыми делами; от этого и не страшится сердце сынов человеческих делать зло».

Екклезиаст

1

Когда начались боевые действия на Карельском перешейке, Юстин захотел побывать в войсках Красной армии. С этой просьбой он обратился в отдел печати наркомата иностранных дел. Однако ему, как, впрочем, и корреспондентам других нейтральных стран, отказали. Тогда он поехал в Ленинград, ставший прифронтовым городом. Здесь он увидел тысячи обмороженных и раненых красноармейцев. Их размещали по госпиталям, больницам, школам. С некоторыми удалось поговорить. Обозленные, измученные болями, холодом, не зная, с кем имеют дело, они проклинали всю «эту затею».

В январе 1940 года русские начали подтягивать свежие силы, авиацию, танки, сверхмощные пушки и гаубицы. По распоряжению Сталина рота из каждого полка всех округов страны убывала на Карельский перешеек. На Кировском заводе начали выпускать тяжелые танки «Клим Ворошилов». Юстину удалось сфотографировать их, когда они в колонне двигались на погрузку к Финляндскому вокзалу.

Война окончилась большим срамом для Красной армии. Что же можно было ожидать от дивизий, которыми командовали капитаны, поскольку тех, кто был выше, поголовно истребили. Сталин по обыкновению свалил вину на других. Он снял любимца Ворошилова с поста наркома обороны, а Шапошникова выгнал из Генерального штаба, послав следить за укреплением вновь создаваемых границ.

В апреле Юстин получил телеграмму от Хаусхофера. Генерал просил приехать в Берлин. Оказалось, что он понадобился не столько Хаусхоферу, сколько Пикенброку. Пики потребовался отчет о ходе советско-финляндской войны. Наблюдений у Юстина накопилось много. Он уточнил и обозначил на карте расположение крупных ленинградских предприятий, имеющих оборонное значение или готовых в случае войны быстро развернуть выпуск боевой продукции. Выделил заводы: шинный, электромеханический, карбюраторный, железобетонных конструкций, Кировский, Ижорский, судостроительный и судоремонтный, оптикомеханический, «Красный нефтяник», «Красный металлист», «Красный треугольник», фабрику «Пятилетка», химический комбинат на Охте, а также станции водоснабжения. Установил адреса военно-морских, пехотных, политических, авиационных и артиллерийских училищ. Дал точные координаты «Бадаевских складов», где хранились стратегические запасы продовольствия для города и Балтийского флота. Отметил и такой объект, как физико-технический институт. Здесь, кажется, ему повезло больше всего. Совершенно случайно, но не без хитрости, удалось узнать, что в институте существует группа, работающая над «радиоулавливателями самолетов» – первыми радиолокаторами. Эта догадка вскоре подтвердилась.

Прочитав отчет, Пики сказал:

– У вас, случайно, бабушка или дедушка не имели дела с техникой?

– Нет, они занимались естественными науками.

– Тогда прадедушка, без сомнения, был наделен техническим складом ума. И прекрасно! Сейчас нам надо сделать упор не на общие вопросы, их оставьте для генерала Хаусхофера, а на конкретные цели. К примеру, вы сделали снимок русского танка «Клим Ворошилов». Я передал его в бронетанковый штаб. Оттуда запросили тактико-технические данные. Согласен, вам не удалось их добыть. Этим бы пришлось заниматься специально. Так я и сказал тем умникам. Но многое понял конструктор танков Фердинанд Порше. Так вот завтра поезжайте к нему в Куммерсдорф. Он хотел кое о чем расспросить вас.

Дома Юстин начал рыться в своей библиотеке, надеясь найти хоть какое-либо пособие по танкам. Он не хотел выглядеть перед знаменитым конструктором невеждой. Однако, как на грех, ни одной книги на эту тему не оказалось.

Он слышал, что в конце мировой войны появлялся проект танка-гиганта «Колоссаль» весом в 150 тонн с 4 пушками и 4 пулеметами. Длина его достигала 13 метров, экипаж состоял из 22-х человек, эта махина ползла со скоростью едва большей, чем у пешехода. Первый экземпляр не успел появиться на фронте. Германия уже потерпела поражение. Но вера в броневое оружие пустила корни в немецких военных кругах.

В обход Версальского договора конструкторы начали создавать тяжелые «коммерческие» грузовики и гусеничные трактора. На них проверялась надежность двигателей, трансмиссий, ходовой части и других узлов будущих танков. В начале 30-х годов управление вооружений рейхсвера заказало нескольким фирмам еще один «сельскохозяйственный» трактор, а когда фюрер разорвал версальские путы, этот трактор превратился в танк Т-1. Другой трактор – Лас-100 – обернулся танкам Т-2. Затем вышли книги Хейнца Гудериана «Внимание – танки!» и «Танки – вперед!» Насколько помнил Юстин там шла речь о тактическом использовании броневой техники в будущей войне и ничего не говорилось о конструктивных особенностях танков. «Вот уж воистину: чего не выучил Гансик, Ганс не выучит никогда», – с досадой подумал Юстин, укладываясь в постель.

Дорогу в Куммерсдорф строили молодежные отряды, отрабатывающие трудовую повинность. Юноши валили лес, осушали болота, лопатами и тачками переворачивали миллионы кубометров земли. Теперь широкий и прямой бетонный автобан бесконечной полосой летел под колеса «опеля». В проходной танкового завода Юстин назвал свое имя. Дежурный кому-то позвонил. Появился сухощавый молодой человек в белом халате:

– Доктор Порше вас ждет.

Через дворик с беседками для отдыха и цветниками, куда недавно пересадили из парников астры и гладиолусы, прошли в небольшое из красного глазурованного кирпича здание. Квадратные окна чуть ли не от пола до потолка пропускали много света, создавалось впечатление, что в комнатах вообще нет стен. Миновали зал, тесно заставленный кульманами, и очутились в кабинете, где в маленьком пространстве рационально умещались стол, два кресла и витрина с множеством искусно выполненных танковых моделей.

– Садитесь, доктор сейчас будет, – сказал молодой человек.

В кабинет вошел мужчина выше среднего роста, стриженный под бобрик, с продолговатым лицом, удлиненной челюстью и запавшими беспокойными глазами. Юстина удивило несомненное сходство молодого человека с вошедшим.

– Извините, господин Валетти, – сказал Порше, стискивая руку своей шершавой ладонью.

– Не беспокойтесь, доктор. Мы только что вошли.

Порше повернулся к молодому человеку:

– Густав, на стенде опять барахлит фрикцион. Проверь!

Густав исчез, Фердинанд пробрался к своему месту, отодвинул ящик, достал папку, рассыпал по столу листы плотной бумаги:

– Мои живописцы по вашему снимку постарались воспроизвести русский танк. Похож?

Юстин взял первый лист с изображением КВ, выполненного с того же ракурса, с какого был сделан снимок. На зрительную память Юстин не жаловался. Раскрашенный под зимний пейзаж в буро-белый цвет, танк выглядел, точно живой. Художник прорисовал даже заклепки на броне.

– Не вижу никаких погрешностей.

– А здесь? – Порше пододвинул второй рисунок.

«Да, 76-миллиметровая пушка, 3 пулемета, на башне два люка, прибор наблюдения…» Все это видел Юстин из форточки гостиницы, откуда снимал идущие по улице танки и боялся, как бы прохожие не увидели его.

– Похож.

Фердинанд пододвинул третий лист с видом сбоку, четвертый – спереди…

– Не могу поручиться за мелочи, художник прорисовал русский танк с большей долей точности, чем получилось на моем снимке.

– Он сильно дымил?

– Да, из выхлопных труб выбрасывалось много дыма. А может, пара? Мороз тогда доходил до сорока Цельсия.

– А звук не показался вам слишком громким?

– Нет, он был приглушенным, мерным.

– Значит, дизель, – как бы отгадав загадку, Порше откинулся в кресле.

– Разрешите вопрос, доктор. У нас подобные машины есть?

Порше помолчал. Он начинал с тайных разработок машин «командира роты» и «командира батальона» – прототипов танков Т-3 и Т-4. Теперь сделал наброски тяжелого танка «тигр». Но пока машина оставалась в проекте.

– Можете не отвечать, если этот вопрос представляет секрет, – поспешно добавил Юстин.

– Почему же? С вами буду откровенным. Но для этого надо чуть углубиться в историю. Не возражаете?

– Что вы! Мне бы давно следовало обратить внимание на танки. Пока же я приготовишка в этом деле.

– Похвально ваше стремление, – польщенный конструктор встал из-за стола, подошел к витрине. – Мы начинали с фанерных макетов на велосипедных колесах. Страны-победительницы не позволяли нам делать настоящие броневые машины. Вот видите лжетанк на базе легкового «опеля», лжеброневик на шасси автомобиля «адлер стандарт»? А вот и первые танки с тракторными моторами… В войне на Западе мы не ждем сюрпризов. С французскими «рено», английскими «матильдой» и «валентайном» моя «тройка» справится без труда. Сюрприз могут преподнести русские. Хотя бы этот «Клим Ворошилов». По правде сказать, я от него не в восторге. Русские говорят: «Большая Федора да дура». Тяжеловат, 76-миллиметровая пушка мала для такой машины. Но появился у них еще Т-34, средний танк? Слышали о таком?

– Признаться и КВ сфотографировал чисто случайно.

– Прошу вас, поинтересуйтесь. Ходят слухи, будто это нечто феноменальное. Особое расположение броневых плит, простое управление, высокая проходимость, большая скорость, та же 76-миллиметровая пушка, два пулемета… Но это разговоры. Мне нужна точность. Мы же практики. Любим мыслить строго выверенными категориями.

– Вам доводилось бывать в России?

– Я работал в немецком танковом центре в Липецке. Любил кататься на тройке и есть на Масленицу блины. Могу судить о русских не понаслышке. Талантливый, но безалаберный народ. – Порше вернулся к своему креслу. – Вы скоро вернетесь туда?

– Наверное, скоро. Там осталась жена.

Порше пригласил пообедать в рабочую столовую. Опустил два жетона в автомат – тут же открылась створка и выплыли два подноса с одинаковой едой: кружка пива, копченые сосиски, фасолевый суп… Юстин заметил, что инженеры и рабочие ели то же самое. Тот, кто предпочитал иное меню, опускал в щель другой жетон, похожий на 10-пфенниговую монетку. За столом Порше протянул Юстину конверт, сказал при этом:

– Не обижайтесь, мой друг. Это вам на расходы как будущему энтузиасту танковой техники.

– Я не нуждаюсь в деньгах! И потом – за что?!

– Вижу первого человека, кому не нужны деньги, – рассмеялся Фердинанд и добавил серьезней: – Вы не забыли о моей просьбе?

– Узнать о Т-34…

– Вот-вот. Но я хотел бы, чтобы сведения об этом танке не плелись кружным путем. Вы же сможете оказать услугу лично мне?

– Так или иначе данные окажутся у вас, отца немецких танков.

Порше скривил губы:

– Должен огорчить. В отделе вооружений да и среди коллег-конструкторов много завистников.

– Хорошо, доктор, – проговорил Юстин и положил конверт в нагрудный карман пиджака. – Лично для вас я сделаю все.

2

Можно было возвращаться в Москву. Пикенброк обронил фразу: «Теперь все внимание абвера – на Восток». Она означала, что фюрер принял окончательное решение. Давая инструкции, Пики был немногословен. Нуждался абвер в сведениях о новой боевой технике русских и укреплениях на западной границе.

– Теперь я могу передать вам агента в России. Его кличка «Павлин».

– С ним я много работал и чрезвычайно дорожу его сведениями, – Пики показал фотографию человека с одутловатым лицом, бантиком рта, черепом покрытым легким, как у страуса, пушком. В петлицах гимнастерки виднелась инженерная эмблема и капитанская шпала. Пряча снимок в стол, он добавил: – Пусть сначала Линда позвонит ему по телефону К-5-34-32, потом встретится с ним, передаст привет от «Валентина Теодоровича». «От Теодора Валентиновича», – поправит «Павлин». После этого можно говорить о чем угодно. Встречаться советую по воскресным дням, где-нибудь вдали от города.

Экспресс Берлин-Москва с длительной остановкой на пограничной немецкой станции Эйдкунен, где вагоны западноевропейского образца ставились на широкую русскую колею, шел около трех суток. Вместе с Юстином в купе ехал коммерсант из Эльбинга. Он собирался наладить с русскими выгодную торговлю копчеными угрями, готовился организовать в Прибалтике коптильное предприятие и готов был перевезти туда часть оборудования со своего завода в Восточной Пруссии. Поскольку население самой Германии уже сидело на карточном пайке, лучезарные планы коммерсанта стали раздражать Юстина. Однажды он высказался:

– А вы не находите свою деятельность антипатриотичной по отношению к фатерлянду?

– Напротив! – воскликнул коммерсант. – Если повезет мне, то я обеспечу своих соотечественников.

– Любопытно, каким же образом?

– На вырученные деньги смогу закупить в России больше пшеницы. Русские продают зерно очень дешево. Десять килограммов угря стоят тонну хлеба. Чудесная деловая сделка!

«Как просто! Не надо ни войны, ни крови!» – пришла крамольная мысль, но Юстин тут же прогнал ее. Он неопределенно пожал плечами и отвернулся к окну.

В общем-то, за дорогу он увидел мало. На станциях гуляли нарядные люди, буфеты ломились от снеди, местные торговки предлагали дешевый домашний продукт – розовые окорока, сало, вяленую рыбу, яблоки, соленые и маринованные грибы, пышные хлеба из богатого урожая 1940 года. В сравнении с Германией, больше похожей на армейский лагерь, здесь почти не было военных. Лишь под Смоленском Юстин увидел воинский состав. У распахнутых дверей теплушек, свесив ноги, сидели загорелые курсанты с веселыми бойкими лицами, на платформах стояли зеленые, не накрытые брезентом короткоствольные пушки с деревянными колесами, из которых стреляли еще в Гражданскую войну. Очевидно, они возвращались в город с полевых учений.

3

Не будучи уверенным в том, что в квартире энкавэдешники не установили подслушивающую аппаратуру, дома Юстин и Линда избегали опасных разговоров. Безбоязненно могли общаться только на улице вдали от прохожих. Юстин передал приказ Пикенброка об усилении технической разведки:

– Он назвал нас бойцами первой линии. Придется работать с одним человеком по кличке «Павлин». Пики берег его до последнего дня.

Обычно перед встречей с разведчиком на чужой территории формировалась так называемая группа обеспечения. Она отвечала за безопасность связника и агента, выявляла – нет ли слежки, надежен ли сам агент, в случае опасности спасала своего человека. Если Пики такую группу создавать не стал, значит, был уверен в надежности «Павлина». Но он-то в Берлине. Провал ему ничем не грозит, разве что пожурит адмирал. А Юстину и Линде жить хочется. Вдруг «Павлин» переметнулся и затеет двойную игру, чтобы арестовать с вескими уликами. На открытый процесс надеяться нечего. Их просто уберут, как пропадали другие. В лучшем случае русские сошлются на «несчастный случай» и принесут извинения. Нет, надо продумать операцию встречи с агентом по всем правилам.

Несколько дней Юстин и Линда проигрывали варианты. Остановились на обычном и стали его осуществлять. Линда позвонила по телефону, установила, что «Павлин» жив и здоров. Его звали Александр Александрович, женский голос ответил, мол, он на службе, домой вернется поздно вечером.

– Мне нужно послать ему письмо, не скажете ли ваш адрес?

Женщина назвала: Лялин переулок, 5, квартира 60.

Юстин поехал туда, нашел точки для наблюдения. Шестиэтажный доходный дом, где до революции квартировали состоятельные люди, стоял на углу переулка. Напротив был продовольственный магазин, наискосок – прачечная. Недалеко Курский вокзал и улица Чернышевского, бывшая Покровка. Можно легко затеряться в толпе, уйти от преследования. Часов в десять вечера он увидел «Павлина» – в сапогах, синем галифе, гимнастерке с портупеей, стягивающей заметный живот. Лицо было знакомо по фотографии, которую показывал Пикенброк. «Павлин» приехал из центра на трамвае, у подъезда не спеша выкурил папиросу и скрылся в дверях. Вскоре на пятом этаже во втором окне от угла зажегся свет.

Наблюдения Юстин повторил и на следующий день. «Павлин» возвращался в то же время, на улице выкуривал папиросу и уходил. После десяти вечера на третий день Линда вышла к телефону-автомату и услышала его голос.

– Я вам хотела переслать письмо от Валентина Теодоровича, а потом подумала, лучше будет, если передам из рук в руки, – произнесла она условный сигнал.

– Вероятно, от Теодора Валентиновича? – осторожно поправил «Павлин».

– Ах, простите! От Теодора Валентиновича!

Контакт установился. Агент дал точный отзыв. Кашлянув, спросил:

– Где и когда вам удобно?

– Днем вы на службе. Может, в воскресенье?

– Подходит.

– Если будет хорошая погода, и вы грибник…

– Угадали? Я как раз собирался по грибы. Валентиновка вас устроит?

– Нет. Скорее Внуково по Киевской.

– Внуково так Внуково.

– Соберитесь к шести утра. Я вам позвоню. До встречи. – Линда повесила трубку.

На Бабьегородском рынке они купили небольшие корзины. Для себя Юстин приобрел подержанные яловые сапоги, старый пиджак и кепку. Когда он переоделся, то мгновенно превратился в обычного москвича с семейными корнями где-то в деревне и потому любящего вылезать на природу в выходные дни. Линда облачилась в телогрейку, повязалась платком, как это делают русские женщины.

С корзинами и нехитрой провизией они вышли из дома на рассвете. Юстин добрался до Лялиного переулка. Линда поехала на Киевский вокзал. Оттуда с автомата она позвонит «Павлину», Юстин будет вести его от самого дома до последней минуты. Линда встретится с агентом под башенными часами вокзала, поедет с ним на семичасовом поезде, но сойдет не во Внуково, а блике к городу – в Востряково. Все эти маневры пришлось придумывать для того, чтобы выявить «хвост», если таковой окажется.

Юстин видел, как «Павлин» вышел из дома, повернул к трамвайной остановке. Он был в сером командирском плаце, в старой шляпе с широкими полями. Слегка подпрыгивающая походка, некоторая сутулость отличали его от других прохожих, облегчали наблюдение. «Павлин» втиснулся в передний вагон трамвая, который шел к Арбату, оттуда с пересадкой доехал до Киевского вокзала. Юстин сидел во втором вагоне. Ничего подозрительного он не заметил.

Линда увидела «Павлина» издали, приветливо помахала рукой. Со стороны могло показаться, что встретились два хорошо знакомых человека. Линда успела купить билеты. Улыбаясь, она тихо проговорила:

– Доброе утро, «Павлин».

– Зовите Александр Александрович. Это настоящее имя, – растерянно пробормотал он, не ожидавший увидеть такую красивую женщину, какой ему показалась Линда. Она взяла его под руку и повела на перрон. Поезд уже подали к платформе. Несмотря на ранний час, пассажиров было много, едва нашли место в середине вагона. Юстин пристроился у входа в конце.

– А кто была женщина на телефоне? – спросила Линда. – Вы ведь, кажется, холостяк?

– Соседка. Я ведь живу в коммунальной квартире.

– Это не очень удобно.

– Что делать?! Здесь многие так живут.

– Ну, женитьба от вас не уйдет, – загадочно улыбнулась Линда.

– А вы замужем?

– Увы…

– А муж где?

– Не имеет значения, – проговорила она и добавила игриво: – Он ничего не знает.

Александр Александрович выпучил коровьи глаза.

– Да, да, – кивнула Линда. – До лучших времен приходится скрывать собственное «я». Но теперь дело идет к развязке. Вы чувствуете это?…

На платформе в Востряково сошло человек двадцать. Судя по прутикам саженцев, завернутых в мешковину, многие из них были дачниками. С корзинами вышли подслеповатая старуха с мальчиком да Юстин, который скорым шагом удалился в лес. Александр Александрович даже не взглянул в его сторону, а закурил, взглядом отыскивая ларек – непременную принадлежность любой пригородной станции.

– Вам что-то нужно? – спросила Линда.

– Папирос и… что-нибудь выпить.

Ларек оказался на другой стороне путей. Александр Александрович купил пачку «Казбека», нацелился на бутылки:

– Что вы любите пить?

– А вы?

– Водку.

– Тогда и я буду пить водку, – Линда схватила его за руку, потянула к выходу.

Они вошли в лес. На лужайке Линда расстелила шерстяное одеяло, выложила еду. Александр Александрович поставил стаканы, предусмотрительно захваченные с собой, нарезал толстыми ломтями копченую горбушу.

– Сначала о деле, – проговорила Линда. Сдержанный тон сразу охладил «Павлина». Он опустился на краешек одеяла. – Вы по-прежнему готовы сотрудничать с Теодором Валентиновичем?

– Выбора у меня нет, – тихим голосом ответил «Павлин».

– Почему же? Вы вольны пойти в свои органы и признаться. Вам могут сохранить жизнь.

– Какую жизнь?! – скривился Александр Александрович.

– Тогда прочитайте это письмо, – Линда протянула запечатанный конверт.

Он стал читать:

«Дорогой Александр Александрович! Рад возможности наконец-то связаться с тобой. Тот, кто передаст мою весточку, мой друг. Пусть и для тебя она станет другом. В скором времени произойдут перемены. Тогда и встретимся, обо всем потолкуем. С ней же, Раей, возвращаю должок. Обнимаю. Теодор Валентинович».

Прочитав письмо, «Павлин» вопросительно посмотрел па Линду:

– О каком должке идет речь?

– Иносказательно Теодор Валентинович говорит о вознаграждении.

– Пока вроде я ничего не сделал.

– Сделаете, – Линда протянула флакончик из-под валерьянки. – Смочите кончик носового платка, протрите обратную сторону.

На бумаге сразу же проступили машинописные буквы, плотные, через один интервал, строчки. Содержание инструкции Линда через Юстина знала. Пикенброк требовал сведений о численности Красной армия в настоящее время, дислокации армий и дивизий в приграничных округах, о системе противовоздушной обороны, охране мостов, дорог и других важных коммуникаций, о новых видах оружия и техники, а также перспективных разработках.

– Я же не господь бог! – воскликнул «Павлин», опуская листок на колени.

– Конечно, однако вам по долгу службы известно многое. В частности, новая концепция ведения войны. Несомненно вы знаете о танке Т-34. Что это за машина? Каковы боевые свойства? Где ее делают? Сколько штук поступило в войска?…

– Судя по письму Теодора Валентиновича, не за горами война?

– А разве у вас не говорят об этом?

– Говорят… Только неизвестно с кем…

– Сейчас вам надо проявить максимум расторопности. Пишите этими чернилами. На запах, вкус, химанализ – обычная валерьянка. Никакая экспертиза не обнаружит.

– Кому и как я должен передавать материалы? – спросил он, засовывая флакончик во внутренний карман пиджака.

Линда поднялась, осмотрелась, заметила сосну с двумя сросшимися стволами:

– Вон там под корнями мы оборудуем «почтовый ящик». Упакуйте бумаги в непромокаемую ткань и заройте. Недели, думаю, вам хватит. Здесь же потом найдете деньги. Об осторожности, наверное, напоминать не стоит?

– Да уж будьте уверены. Не знаю, как вас, а меня не помилует ни один трибунал, – «Павлин» зябко повел плечами, потянулся к бутылке. Линда не стала останавливать его. Краем глаза она пыталась определить, где же все-таки прячется Юстин. Однако увидеть его не удалось. «Пошла на пользу школа абвера», – подумала она, принимая стакан, наполовину наполненный водкой.

Выпив, Александр Александрович повеселел. Заблестели тусклые, навыкате глаза. Энергично двигая челюстями, пережевывая твердую рыбу, он с ноткой фамильярности проговорил:

– А вы ничего, свойская…

Но Линда не поддержала тона, подумала с неприязнью: «Чего доброго, этот славянский ублюдок начнет объясняться в любви». Однако ничего подобного не случилось. «Павлин» оказался неглупым человеком. Он сказал:

– Удивительно, но в отрочестве я знал немецкую литературу лучше русской. Вам, очевидно, известно, что мой родной отец в свое время заканчивал высшую техническую школу в Цюрихе, стал видным специалистом горно-спасательного дела в Донбассе?

– Разумеется. Но не все. Расскажите подробней.

– Отец вообще был сторонником русско-немецкого сближения. Он считал, что вся история России после Петра Великого неразрывно связана с Германией. Рациональный немецкий ум, прилежание, деловитость в сочетании с русским размахом, многотерпением, богатствами природных ресурсов могли бы творить чудеса. Не вражда, а торговля, оживленный обмен техническими достижениями, смешанные предприятия на взаимовыгодных началах сделали бы обе наши страны главенствующими в Европе. После Рапалльского соглашения отец по контракту работал на шахтах Рура. Вместе с ним жили мама и я. В двадцать седьмом отца отозвали, послали в Донбасс налаживать спасательную службу…

Александр Александрович умолк, плеснул себе водки, выпил, но закусывать не стал, спросил:

– Я вам не надоел?

– Напротив, очень интересно! – искренне произнесла Линда, ей и в самом деле хотелось узнать, ради чего глубоко русский человек, военный, в тридцать лет получивший майорский чин, пошел на сотрудничество с Пикенброком.

– К двадцать восьмому году Донбасс по добыче угля превзошел довоенный уровень, вводилась механизация, меньше стало аварий. Ну а потом начали появляться синдромы той эпидемии, которая позднее захлестнула всю страну. Аварии на шахтах все же случались. Причин тому было много: сатанинские нормы выработки, низкие расценки, тяжеленные условия труда, драконовские дисциплинарные меры, многолетняя усталость, что въелась в организм, как уголь в поры, к тому же нехватка специалистов, плебейское чванство новых хозяев, их техническая безграмотность… В примитивном мозгу Сталина созрела мысль обвинить инженеров во вредительстве, чтобы оправдать трудности, разжечь недовольство рабочих.

Александр Александрович отвернулся, долго глядел куда-то в сторону, опустился на локоть, протянул к бутылке руку:

– Вам налить?

– Мне хватит. Пейте сами, – Линда очистила колбасу, пододвинула к нему ближе.

– Вы слышали о Шахтинском процессе?… Хотя вам трудно понять его чудовищную суть для русской технической интеллигенции.

– Почему же?

Но «Павлин» не отреагировал на вопрос:

– Еще до начала процесса отец как человек дальновидный понял, что ему не миновать участи «врага народа». И он подумал не о себе, а обо мне. С мамой у него были натянутые отношения, я догадывался, она любила другого человека – из пролетарской семьи, друга «луганского слесаря» Клима Ворошилова. Как-то отец и мать заперлись в своей комнате и долго разговаривали. На другой день мать объявила, что будет лучше, если я и она переедем из Юзовки в Луганск. Она получила развод, тогда это было просто, а через неделю вышла замуж за любимого человека. Он занимал пост председателя горисполкома, носил орден Красного Знамени за оборону Царицына, усыновил меня. С тех пор я стал носить его имя и отчество… А родной отец вскоре повесился. Его имя упоминалось в Шахтинском деле, но вскользь. Видно, тогда еще придерживались старой заповеди: «Мертвые сраму не имут».

Александр Александрович сорвал травинку, уже испустившую жизненный сок, пожевал. Солнце, поднявшись над лесом, просвечивало сквозь сосны, бросая к земле искристые радужные столбы. Вспорхнул белобокий дятел с алым брюшком, застучал по стволу, деловито выбирая личинок. Линда проговорила капризно:

– Я слушаю вас, слушаю…

У него пропала охота рассказывать. Закончил сухо:

– После школы меня отправили в Москву. Здесь поступил в военно-техническое училище, потом учился в инженерной академии… Вот и все.

«Но как же ты сошелся с Пикенброком, стал его агентом? Ведь и Юстин об этом не знает», – подумала она. Однако вопрос насторожил бы «Павлина». О таких вещах распространяться не принято. Он и так рассказал о своей жизни достаточно откровенно. Линда прикоснулась ладонью к его холодной руке, произнесла негромко:

– Спасибо.

Александр Александрович взглянул на нее печально и покорно:

– Я могу надеяться на дружбу?

– Это будет зависеть от вас.

– Вы подразумеваете наше… сотрудничество?

– В том числе.

– Понятно, – он опустил голову.

Линда, как бы спохватившись, начала собирать закуску:

– Мы же забыли о грибах!

В этот день они возвращались домой с полными корзинами. Стояло «бабье лето». По ночам проходили тихие дожди, а днем солнце прогревало землю, становилось жарко. Подберезовики, опята, даже боровики, как бы вспомнив о лете, обильно лезли из хвойной прели.

Юстин собирать грибы не умел да и времени у него не было. На платформе у старухи с внуком, которую видел утром, он купил полкорзины белых, один к одному, моховиков и тоже приехал с трофеем.

– Сдается, «Павлину» доверять можно, – сказала Линда, когда они поднимались по лестнице к себе на квартиру.

– Представь, я слышал часть его монолога. У вас, женщин, поразительное чутье на правду.

Через неделю Линда поехала на встречу с такими же мерами предосторожности, как и в первый раз. Услышав намек, что «Павлин» в Востряково не был, а везет материалы с собой, она приказала ему ехать первым и сойти в Очаково. Когда они встретились там на платформе, он обиженно проговорил:

– Вы не доверяете мне?

– У вас говорят: береженого Бог бережет, – ответила Линда, принимая от него толстую тетрадь.

В этот день он сам запасся водкой и едой.

– Вы много пьете?

– Только по воскресеньям да и то не всегда. Вы же видите, я совсем не пьянею, – успокоил он.

За полдня они сделали большой крюк и очутились да той же самой лужайке в лесу недалеко от Востряково.

– Пойдите и получите гостинец, – сказала Линда, Юстин накануне там спрятал пакет.

Александр Александрович подошел к сосне с двумя стволами, разгреб хвою и листья, вытащил сверток в промасленной бумаге, увидел пачку радужных тридцаток – три тысячи рублей. Линда подала свой блокнот:

– Маленькая формальность. Пишите: я такой-то получил от Раи Золотцевой сумму прописью и подпись.

Расписываясь, «Павлин» проговорил:

– Впредь не расходуйтесь. Буду нуждаться, попрошу сам.

Линде не терпелось узнать, какую информацию дал «Павлин» в этот раз. Дома, наскоро перекусив, Юстин той же жидкостью во флаконе из-под валерьянки проявил написанное. Убористый текст заполнял всю тетрадь. Уже с первых страниц они поняли, что в их руках оказался материал, которому не было цепы. Агент писал по-русски, чтобы не ошибиться в специфических терминах. Он сообщал о предварительных результатах выполнения плана народного хозяйства за 1940 год, о росте темпов промышленного производства, о 33-процентном по сравнению с прошлым годом приросте продукции оборонной промышленности, озабоченности советских хозяйственников из-за крайне недостаточного развития производства вольфрама, молибдена, олова и кобальта, отставания в добыче нефти, крушений на железнодорожных путях. В отдельной подглавке «Павлин» указывал на срыв поставок бронебойно-трассируюцих снарядов, ссылаясь на письмо заместителя наркома обороны маршала Кулика Сталину. Он же докладывал об усилении военной пропаганды, цитируя письмо начальника Главного управления политической пропаганды Красной армии Запорожца: «…При разъяснении внешней политики Советского правительства многие пропагандисты и органы печати исходят из упрощенного тезиса о том, что мы сильны, капиталисты побоятся на нас напасть, сами же мы нападать ни на кого не собираемся. Замалчивается леннинско-сталинский тезис о неизбежности войн между Советским Союзом и капиталистическими странами, о том, что такие войны и более жестокие, чем предыдущие, неизбежны…»

Теперь надо было все записи перевести на немецкий, зашифровать и переслать Пикенброку. Располагая относительно свободным временем, не ходя на службу, они затратили на эту, в общем-то, техническую работу три дня. Как, когда сумел выполнить такой объемный труд «Павлин»?

– Очевидно, у него колоссальная работоспособность, – решил Юстин, сжигая тетрадь в газовой колонке ванны.

В очередном задании он поставил еще ряд вопросов, попросил уточнить некоторые детали. Иногда Линда сама ездила на встречи, иногда пользовалась «почтовым ящиком» в Востряково, а потом и другим – в самом городе рядом с отцовскими банями.

Через два месяца, уже зимой, «Павлин» передал исчерпывающую информацию о танке Т-34. Ее Юстин Пикенброку не послал. Следовало отработать должок Фердинанду Порше.

В начале мая 1941 года Юстин подучил от Хаусхофера пространное письмо. Карл благодарил за активное сотрудничество, поскольку Юстин помимо разведывательной работы успевал давать обзоры положения в России почти в каждый номер «Цейтшрифт фюр геополитик». Далее он намекал, что времена меняются, дельных сотрудников в Берлнне мало, неплохо, если бы Юстин согласился занять официальный пост заместителя главного редактора.

Юстин понял: пора уезжать. Линда занялась сборами. Когда был упакован багаж, она встретилась с «Павлином», взяла свежую информацию, проинструктировала его на будущее.

– Когда понадобитесь, мы найдем вас сами, – проговорила Линда торопливо.

– Если война, меня могут направить на фронт, – он уже чувствовал, что с Линдой расстается надолго, возможно, навсегда.

– Оставьте адрес на квартире и в ваших «почтовых ящиках», – она протянула ему руку и добавила чуть теплей – Не оставляйте надежду, дорогой Александр Александрович. Ждите нас.

4

На другой день после приезда в Берлин Юстин появился в редакции. Шефа там не оказалось. Хаусхофер прихварывал и просил прийти на квартиру.

Одетый в махровый до пят халат, генерал сидел в просторном кресле, безвольно выбросив длинные руки на подлокотники. Под глазами набрякли синие мешки. Только что ушел доктор, его старый друг. Что он мог посоветовать? От прогрессирующей старости нет лекарств. Строгая диета, больше свежей растительной пищи, меньше волнений… Юстина он усадил напротив себя в такое же древнее кресло, обитое красной баварской кожей, приказал служанке принести кофе.

– Вы поняли, почему я столь поспешно отозвал вас из России? – спросил Карл.

– В Москве догадался, а когда переехал границу, убедился доподлинно.

– Неужели так заметны наши приготовления?

– Все станции польского губернаторства забиты войсками и техникой. Это достаточно понятно.

– Как вы расцениваете внутреннее состояние России?

– К ней нельзя подходить однозначно. Вы же сами, генерал, учили меня отыскивать взаимосвязи между событиями, скрытую логику исторического процесса. Пусть не покажется вам парадоксальным, но я наградил бы Сталина Железным крестом за то, что он уничтожил в России все здоровые силы, способные вступить в противоборство с Германией. Он истребил активную часть крестьянства. Изуверские лозунги сплошной коллективизации и уничтожение кулака как класса обрекли миллионы людей на смерть от голода. В самом урожайном тридцать третьем году погибло больше, чем умерло от голода в Поволжье после Гражданской войны. Он сослал в тюрьмы, ссылку, рудники сотни тысяч людей технической и творческой квалификации, расстрелял почти всех командиров Красной армии от маршалов до полковников.

– Вы как будто осуждаете сталинский террор, – усмехнулся Карл.

– Я излагаю факты, – не принял колкости Юстин. – Я не умозрительно, а наяву ощутил пресс страха, который сдавил русский народ.

– Много ли в России изгоев?

– Точной цифры назвать не могу. Все открытые публикации – сплошное вранье. Могу лишь предположить. После всех расстрелянных и погибших на этапах – миллионов двадцать находится в концлагерях, еще столько же так называемые ЧСВН – члены семей врагов народа, их положение не лучше кацетников. Да больше сорока миллионов крестьян без паспорта, то есть прикованных к своим колхозам, как рабы к галерам. Они получают разовые справки, если есть уважительная причина съездить в районный центр.

– Это же чудовищный геноцид?

– И он нам на руку.

– А вы не находите аналогий с нашей империей? – задал неожиданный вопрос генерал, искоса взглянув па Юстина.

– Кое в чем нахожу, – тот смело посмотрел в глаза Карла. – Ленин создал большевистскую партию и поставил ее во главе государства, разогнав все другие партии. Однопартийная система оказалась столь привлекательной, что ею воспользовались сначала дуче в Италии, затем фюрер в Германии. Так что верными ленинцами можно скорее назвать Муссолини и Гитлера, чем Сталина.

Юстин жадно отхлебнул кофе, продолжал:

– Любые войны всегда заканчивались пиром. Но есть война, которой не будет конца. Она извечна. Это война между людьми яркого ума и тупицами, пионерами и консерваторами, подвижниками и подлецами, мыслителями и фельдфебелями, совестливыми и бесчестными. Счастье для народа, если им руководят первые. Горе – если к власти доберутся вторые. Сталин дал раздолье вторым. Ему не нужны люди с оригинальным мышлением, способностями, умом. Он создал систему угодливости перед вышестоящими, слепого послушания, всепоглощающей лжи. Эта система поощряет самое отвратительное, что дремлет в человеке, как вирус: доносительство, предательство, отказ от друзей, родителей, своих убеждений. Не скрою, тут есть некоторые аналогии с нашей системой. Но наши тоталитарные порядки временные. Я в это верю, как верю в стремление фюрера осчастливить немецкий народ. У русских же пороки уже всосались в кровь на много поколений вперед.

– Теперь мне ясны ваши взгляды, – после нескольких минут обдумывания проговорил Гайсхофер. – Постарайтесь изложить их в своей статье. Мне бы хотелось, чтобы она попала в июньский номер. Ни раньше, не позже, а именно в июньский.

5

Простившись с Хаусхофером, Юстин сел в машину и погнал в Куммерсдорф в танковую обитель Фердинанда Порше. На въезде в городок он остановил «опель», выключил зажигание, долго сидел, отдыхая. Крестьянин в войлочном колпаке и шортах прогнал стадо сытых бурых коров, равнодушным взглядом скользнул по машине, увидев человека за рулем, вежливо приподнял колпак, Юстин кивнул в ответ и отжал муфту сцепления.

Из проходной, скрытой в тени кленов, позвонил конструктору. Тут же появился Густав, провел знакомым двориком, засаженным цветами, к зданию бюро. У дверей кабинета предупредил:

– С минуты на минуту доктор ожидает партайгеноссе Роберта Лея. Постарайтесь ограничить визит во времени.

При виде входящего Юстина озабоченное лицо Фердинанда разгладилось. Приветливо показав на кресло, он проговорил:

– Я уже подумал, вы забыли обо мне.

– У меня было мало времени, доктор. В России пришлось повертеться, – Юстин подал папку с описанием и чертежами русской тридцатьчетверки, но Порше отодвинул ее к краю стола, даже не заглянув.

– У русских всегда много идей, но почти никогда они не успевали их претворить. Ленивы, тяжелы на подъем.

– Вы считаете, они не успеют наладить производство этих танков? – Юстин бросил осторожный взгляд на конструктора, полагая, что тому известна более реальная дата начала войны.

Однако Фердинанд вильнул в сторону:

– Еще в пятнадцатом веке артиллеристы задумались: какой смысл поражать вражеского солдата большим ядром, когда достаточно маленького камушка, чтобы вывести его из строя. И вот тогда против пехоты они стали закладывать вместо ядра кучу мелких камней. Потом додумались заменить камни железными шариками – они летели дальше и били точней. И все же поражали цель на расстоянии в двести-пятьсот метров. Тогда английскому капитану Шрапнелю пришла мысль закладывать шарики вперемежку с порохом в ядро. Оно разрывалось в неприятельских рядах, снопами выкашивая бойцов. Последователям Шрапнеля с помощью дистанционной трубки удалось заставить снаряд разрываться там, где нужно. Наши танковые дивизии я сравниваю с таким снарядом, а шрапнелины – с отдельными машинами, они врываются во вражеские тылы и, ударяя по сторонам, уничтожают все, что им противостоит. А русские, даже успей сделать одну-другую тысячу новых машин, обязательно растянут их по всему фронту, потому что свои корпуса они расформировали, а другой организации не придумали.

– А бригады?

– Их без труда разобьют мои «тройки».

– Тогда зачем вам еще и «четверки»?

– Они станут разрушать крепости, такие, как, скажем, в Полоцке, Бресте, Смоленске.

– Стало быть, мои усилия пропали даром, – Юстин потянулся к папке с чертежами тридцатьчетверки, намереваясь забрать ее.

Фердинанд быстро накрыл ее ладонью:

– Почему же?! Я сумею оценить ваше усердие. Любопытно все-таки, как русские заставили помирить взаимоисключающие факторы: скорость с тяжестью брони, огневую мощь с маневренностью? Мне это удавалось. А им? – Порше раскрыл папку, взгляд выхватил главные данные: вес – 26,5 тонны, длина – 610 сантиметров, высота – 240, ширина гусениц – 47, клиренс – 40 сантиметров, 12-цилиндровый дизель мощностью 400 лошадиных сил…

Удивили ширина гусениц и довольно высокий клиренс – просвет под днищем. Европейцу такие размеры показались бы чрезмерными, однако Порше видел в России скверные дороги и, будь русским конструктором, тоже бы постарался таким образом увеличить проходимость. Но Восточная кампания, как он догадывался, планировалась на лето, солнечные дни мая – сентября, поэтому возникшее было чувство тревоги за свои танки быстро улетучилось.

Могло бы вызвать беспокойство и то обстоятельство, что броня корпуса устанавливалась с большим наклоном. Это усиливало противоснарядную стойкость машины. На одной из страниц сообщались результаты испытаний: броневой лист толщиной в 100 миллиметров, расположенный под углом в 60 градусов, как у тридцатьчетверки, обладал такой же противоснарядной стойкостью, что и вертикально стоящая бронеплита толщиной 330 миллиметров. Порше и на эту особенность обратил мало внимания.

Не отдал он должного и вооружению, хотя и насторожился. Бронебойный снаряд 76-миллиметровой русской пушки обладал начальной скоростью 662 метра в секунду, в то время как 75-миллиметровая пушка у более тяжелого Т-4 имела начальную скорость всего 390 метров в секунду. А «королева танковых сражений» – Т-3 – с 37– и 50-миллиметровыми орудиями для советской тридцатьчетверки вообще представлялась чем-то вроде хлопушки.

Через два года Фердинанд Порше вспомнит о первом смятении, начнет вносить судорожные поправки в давно отлаженное производство, однако неумолимое время будет отсчитывать свой ход, который в конце концов приведет к роковому финалу. Но пока шел сорок первый. Франция еле дышала через хилые легкие правительства в Виши. Из Норвегии на рыбацких шхунах уплывали последние солдаты английских коммандос. Над Британскими островами висели армады бомбардировщиков Геринга. «Рыжая лисица пустыни» Роммель, точно мышей-полевок, глотал города в Тунисе и Ливии…

Небрежным движением пальца Фердинанд захлопнул папку и, как бы подводя итог разговору, произнес:

– Я уверен, дорогой Юстин, что скажут свое наши «шрапнельные снаряды». Ждать осталось недолго.

Неслышно, как тень, появился Густав, точная копия отца – такой же рыжеволосый, веснушчатый, синеглазый, только моложе на двадцать лет. Юстин спиной почувствовал его присутствие. Поняв, что пора уходить, он произнес прощальную фразу:

– Надеюсь, в будущем смогу оказать вам более ценную услугу.

– Разумеется! – живо воскликнул Фердинанд. – Друзей не ищут, их посылает Бог. Всегда буду рад вас видеть и уж поверьте – не останусь в долгу.

Расписываясь в проходной в книге посетителей, Юстин с удивлением поглядел на конверт, который подал ему служитель: «Это вам». «Хорошо дружить с деловыми людьми, а не с партийными функционерами», – подумал он, увидев, как в ворота торжественно въезжал «майбах» Роберта Лея, а за ним – машина охраны.

6

После посещения танкового завода в Куммерсдорфе Юстин засел за отчет Пикенброку. Теперь не требовалось прибегать к иносказаниям, шифровке и другим хитростям.

Прежде всего он назвал приблизительную численность Красной армии – 4 миллиона человек. Постановлением Совета народных комиссаров СССР от 6 июля 1940 года разрешалось наркомату обороны сформировать еще 23 стрелковых дивизий трехтысячного состава. Следовательно, в РККА имеется 200 дивизий, в том числе 39 танковых, моторизованных и мотострелковых.

Путем наблюдений, косвенных данных, подсчетов он определил, где делают тридцатьчетверки. Самым крупным производителем оказался завод № 183 имени Коминтерна в Харькове. В 1940 году он выпустил более пятисот машин. Сталинградский тракторный, начав их производство лишь в сентябре того года, успел изготовить сотню. Дизели В-2 для них делал завод № 75 с годовой производительностью две тысячи моторов. В 1941 году планируется выпустить на этих двух заводах 2800 тридцатьчетверок. Тяжелый танк КВ выпускает Кировский завод в Ленинграде (около тысячи в год) и Челябинский тракторный (двести штук). Существуют две марки: КВ-1 (броня – 75 миллиметров, пушка Ф-32) и КВ-2 (броня – 75 миллиметров, с большой башней и 152-миллиметровой пушкой М-10). Готовится к запуску в серию КВ-3 (броня – 90 миллиметров, вооружение – 76-миллиметровая пушка Ф-34).

Сведения о вооружении Юстин почерпнул из тетради, переданной «Павлином» Линде. Он полагал, что абвер давно располагает данными того оружия, которое имеется в строевых частях, – танковых, полковых, дивизионных, корпусных, зенитных пушек, гаубиц, мортир и минометов, винтовок, пулеметов, автоматов и револьверов. Он упомянул лишь об оружии, намеченном к испытаниям. Это пистолет-пулеметы Шпагина, 37-миллиметровая авиационная мотор-пушка Шпитального, 12,7-миллиметровый пулемет Таубина.

Особое внимание Юстин уделил развитию советской авиации. Ею интересовались и абвер, и служба разведки люфтваффе – «Фршунгсамт». В газетах мира поднималось много шума об успехах русской авиации. Но к «сталинским рекордам», штурмам высот, прыжкам через Северный полюс в Америку Гитлер относился с усмешкой. Сам большой любитель блефа, он считал все эти суперперелеты сущим вздором, а производство штучных самолетов, призванных «покорить пространство и время», – напрасной тратой денег. Он больше уповал на качественную и массовую авиацию, готовую вместе с сухопутными силами решать стратегические и тактические задачи в войне. Истребитель Ме-109, созданный талантливым конструктором Вилли Мессершмиттом в Аугсбурге, в модификациях уже достигал скорости 570 километров в час, имел прекрасное пушечное и пулеметное вооружение. Бомбардировщики Хе-3 и До-217 могли сбрасывать по три тонны бомб в глубоких тылах противника. В подмогу им шеф-пилот Геринга Курт Танк, назначенный директором заводов Юнкерса и Фокке, наладил строительство бомбовоза Ю-88. Он летал со скоростью 550 километров в час, и его не мог догнать ни один русский истребитель. Для непосредственной поддержки пехоты имелся превосходный пикировшик «Штукас» Ю-87, который, имея малую скорость – всего 145 километров в час, обладал исключительной точностью бомбометания и стрельбы. Воем сирен, установленных в обтекателях шасси, он разгонял, как баранов, сенегальскую пехоту во французской кампании, быстро разрушал оборонительные сооружения и переправы. Наиболее подготовленные пилоты умудрялись положить учебную болванку в кузов мчащегося грузовика. Таким воздушным бойцам не был страшен ни один противник в мире.

Однако, чтобы не очутиться в положении ничегонезнаек, Пикенброк и рекомендовал Юстину заняться авиацией. Это была почти непосильная задача. Военная авиапромышленность в России считалась особо секретной. Сначала нужно было выяснить общее количество самолетов, находящихся в строевых частях, Юстин ухватился за высказывание командарма Бориса Шапошникова на совещании английской и французской военных миссий с руководством Красной армии 15 августа 1939 года. Он заверил, что против агрессии в Европе Советский Союз готов выставить 5,5 тысяч самолетов. Двумя днями позже начальник ВВС Александр Лактионов обронил фразу, что «это количество составляет авиацию первой линии помимо резерва». А ведь основная масса самолетов в то время находилась на Халхин-Голе! Даже если допустить, что там действовала половина советской авиации, то ВВС располагали 10–11 тысячами самолетов, то есть большим количеством, чем имелось у люфтваффе. В конце 1940 года Ворошилов заявил о том, что советская промышленность увеличила выпуск истребителей и бомбардировщиков «более, чем вдвое». Надо полагать, это были машины новейших марок. Но в авиационном парке насчитывалось много самолетов, выпушенных и до 1939 года. Да плюс авиация морских сил, противовоздушной обороны, дальнего действия! Таким образом, русские военно-воздушные силы в сравнении с германскими обладали чуть ли не трехкратным превосходством.

Во-вторых, требовалось добыть тактико-технические данные новых конструкций. Из разговоров, некоторых публикаций в газетах, демонстрациях в Тушино Юстин установил, что в серию запушены Як-1, Миг-3, ЛаГГ-3, приближающиеся к скорости 600 километров в час, а также пикировщик Пе-2, штурмовик Ил-2. Более подробных сведений собрать не удалось.

В-третьих, следовало сделать обзор о командных кадрах, подготовке летчиков, уставной тактике. Здесь достаточно было полистать старые справочники и прочитать очерки о летчиках, заполнявших страницы советских газет и журналов, чтобы сделать утешительный для Германии вывод.

Вообще при советской власти летчикам, тем более командирам, не везло. Большинство авиаторов вышло из дворянского сословия, их стали истреблять чуть ли не с 17-го года. Тех же, кому удалось уцелеть, ожидала незавидная судьба. Были расстреляны первый начальник Воздухофлота Константин Акашев, затем Андрей Сергеев, Андрей Знаменский, Аркадий Розенгольц. Дольше всех в должности начальника воздушного флота продержался Яков Алкснис. Он пришел в авиацию из общевойсковых командиров, но скоро овладел профессией летчика, сам летал и наводил порядок в строевых авиагарнизонах. Он заботился об оснащении частей новой техникой, пилотажными приборами и радиосредствами. При нем самолетный парк ВВС достиг 8 тысяч боевых машин отечественного производства, появились четырехмоторный ТБ-3, фронтовой бомбардировщик СБ, истребители И-15, И-16… 23 ноября 1937 года его бросили в застенок и пытками стали добиваться признаний в «шпионаже и подрыве обороны страны». Проходили недели, месяцы. Сталин между тем говорил делегатам 1-й сессии Верховного Совета: «…должен признаться, что я люблю летчиков. Если я узнаю, что какого-нибудь летчика обижают, у меня прямо сердце болит. За летчиков мы должны стоять горой». 29 июня 1938 года Алксниса расстреляли вместе с сотнями других военачальников высшего состава.

Александра Лактионова назначили начальником ВВС в самый разгар террора. В авиационных частях, как и повсюду, царила атмосфера подозрительности. Процветали рекордомания, показуха. Всякое высказывание вождя об авиации возводилось в закон. Сталин был провозглашен «великим конструктором», «главным технологом», «отцом всех побед», «отцом всех героев». Лактионов же похвал не расточал. Как наземный командир, без специальной подготовки, он тяготился должностью, считал ее временной, не переставал об этом напоминать наркому обороны, а то и Сталину. В ноябре 1939 года его арестовали.

Его место занял Яков Смушкевич – герой Испании и Халхин-Гола, дважды Герой Советского Союза, великолепный ас, талантливый знаток боевого применения Военно-воздушных сил. Однако финская война вскрыла гибельные изъяны «сталинской авиации». Непогрешимый вождь тут же указал на виноватого.

Новым начальником объявили Павла Рычагова. Как и Смушкевич, он был летчиком от бога. За один вылет выполнял до 250 фигур высшего пилотажа, на испытаниях И-16 сделал без отдыха 110 взлетов и посадок, сражался на озере Хасан, в Китае, Испании. 29-летний генерал-лейтенант вступил в должность в исключительно сложное для Советского Союза время. Директивы следовали одна за другой, старые самолеты заменялись новыми, формировались авиационные полки и дивизии, училища срочно выпускали пилотов и техников, переоборудовались и строились аэродромы с бетонными взлетными полосами. Но все делалось в спешке, неразберихе, при хронической нехватке специалистов и материалов. В марте 1941 года появилось Главное управление аэродромного строительства, отданное на откуп НКВД. Вместо планового переоборудования армии заключенных по приказу Берии разворотили сразу все аэродромы, чтобы доложить «лучшему другу советских летчиков» о досрочном окончании строительства. Авиация приграничных округов сгрудилась на немногих уцелевших площадках…

Рычагову пришлось работать с некомпетентными людьми, так как лучшие авиаторы оказались «врагами народа». Рычагов понимал, что техника и кадры требуют коренной перестройки. На одном из заседаний военного совета при обсуждении вопроса о большой аварийности он допустил непростительный промах. Отбиваясь от несправедливых упреков, он обернулся к Сталину и заявил: «Аварийность и будет большая, потому что нас заставляют летать на гробах». «Отец авиации» воспринял эту реплику как личное оскорбление. Сталин сразу же закрыл заседание и вышел из зала. Через неделю Павел Рычагов исчез.

Юстин, работая над отчетом, мог лишь догадаться – куда [11].

Вывод не пришлось объяснять. Частая смена начальников крайне обострила ситуацию в Военно-воздушных силах РККА. Каждому вновь назначенному руководителю требовалось время, чтобы войти в курс дела, овладеть таким сложным и быстро меняющимся видом вооруженных сил, как авиация. Сменив «врага народа», следовало отменять его приказы и инструкции, разрабатывать новые, менять стиль работы. Надо учитывать и психологический фактор. В страхе за свою и близких судьбу, в ожидании очереди на Лубянку, начальники ВВС действовали скованно, с оглядкой. При формировании новых соединений остро опушалась нехватка в материально-техническом снабжении, в людях. Специалистов приходилось брать из старых авиаполков, отчего и эти части становились небоеспособными.

«Почти недееспособна и русская служба оповещения, – писал Юстин. – Несмотря на то, что еще в 1934 году инженер Ощепков создал экспериментальные установки для радиообнаружения самолетов, радиолокационные станции имеются в единичных экземплярах. Так же плохо обстоит дело с радиосвязью. У русских почти совсем нет наземных радиостанций. Основные средства связи на земле – телеграф и телефон. Самолеты же радиостанциями не оборудуются, сигналы подают лишь ракетами или эволюции машины в воздухе – покачиванием крыльями, „горкой“, виражами.

Мало разумного и в самой организации воздушных сил. В отличие от люфтваффе, сконцентрированных в воздушные флоты, когда командующий может спокойно маневрировать своими силами, в нужных направлениях создавать численное преимущество, русская авиация вынуждена будет работать вразнобой, поскольку делится на фронтовую, армейскую, войсковую и авиацию дальнего действия. Согласно этому делению, командующий ВВС командует только авиацией дальнего действия, остальная авиация ему не подчиняется. Это приводит к тому, что даже в спокойной обстановке необходимо прилагать отчаянные усилия по бесчисленным согласованиям, в войну же может произойти чудовищная неразбериха».

Отметил Юстин и то, что русские совсем не изучают двухлетний опыт немецкой войны на континенте. Они по-прежнему придерживаются тактики «роя», летают не парами, как германские летчики, а плотными группами по 6–9 машин, что сковывает действия, лишает самостоятельности, вынуждает держаться друг друга и постоянно оглядываться на старшего. С 1939 года германская авиация громила Европу. Она применяла одну и ту же тактику, начиная с бомбежки аэродромов противника. 2 августа разгорелась «битва за Англию», в гигантских воздушных сражениях принимали участие по две тысячи самолетов. Однако и этот опыт русские не учитывают. И уж совсем не учатся они тактике взаимодействия с наземными войсками. В немецкой авиации она отработана отменно и расписана по минутам. Немало способствует этому и хорошо отлаженная связь.

В заключении обзора Юстин вписал фразу, которая оказалась пророческой: «Исходя из вышеизложенного, следует ожидать полного разгрома русских воздушных сил в первые же дни Восточной кампании».

7

Налюбовавшись зимними Альпами из окон своего замка в Бергхофе, 9 января 1941 года фюрер приказал вызвать на совещание главнокомандующего сухопутными войсками Вальтера фон Браухича и его штаб.

«Особенно важен для разгрома России вопрос времени, – отмечалось в стенограмме. – Хотя русские Вооруженные силы и являются глиняным колоссом без головы, однако точно предвидеть их дальнейшее развитие невозможно. Поскольку Россию в любом случае необходимо разгромить, то лучше это сделать сейчас, когда русская армия лишена руководителей и плохо подготовлена, когда русским приходится преодолевать большие трудности в военной промышленности… Когда эта операция будет проведена, Европа затаит дыхание».

21 июня после полудня командиры всех частей вермахта, выдвинутые к самой границе от устья Дуная до Баренцева моря, зачитали боевой приказ о вторжении в Советский Союз. Вечером этого же дня штабы получили обращение фюрера к войскам. Это пространное воззвание носило в основном политический характер: «Обремененный тяжелыми заботами, обреченный на месяцы молчания, я могу наконец говорить свободно. Немцы! В этот самый момент начался поход, который по своим масштабам не имел себе равного в мире. Сегодня я снова решил вверить судьбу, будущее рейха и немецкого народа в руки наших солдат. Да поможет нам бог, особенно в этой борьбе».

Обращение должен был зачитать по радио Геббельс в 7 часов утра 22 июня 1941 года – через три с половиной часа после того, как вермахт, панцерваффе и люфтваффе обрушат на русских шквал огня и смерти.

Солдатам были розданы специальные памятки. С них снималась вся ответственность за жестокость по отношению к славянам.

Отдел пропаганды нацистской партии срочно сформировал роту военных корреспондентов «для того, чтобы дать возможность осветить в печати и при помощи фото боевую деятельность дивизий. Людям из роты пропаганды должна быть предоставлена возможность посетить наиболее интересные места, пути продвижения и боев. Командиры частей должны оказывать всемерную поддержку лицам из роты пропаганды, указывая им наиболее интересные события. Мотоциклисты роты пропаганды снабжены особыми удостоверениями. Им могут быть сообщены номера полков и имена командиров частей. Желательно, чтобы такие статьи и отчеты были как можно скорее доставлены в штаб…»

8

Поздно вечером 22 июня Юстин возвращался с фронта вместе с кинооператорами и газетчиками из роты пропаганды. На экранах, в периодике рейха они намеревались отразить первый день Восточной кампании.

Политический отдел штаба сухопутных войск выделил самолет. Он летел вне расписания, без посадок, на максимальной скорости. Фотографии и статьи должны были появиться в утренних выпусках 23 июня. Пристроив пишущую машинку на коленях, Юстин выстукивал первые строки: «Схватились две крупнейшие армии мира. Ни одна битва в истории не идет в сравнение с этой, даже колоссальные операции в Пруссии августа 1914 года и последний усталый натиск американо-англо-французских армий на „линию Гинденбурга“ в 1916 году бледнеют перед ней. По числу людей, весу боеприпасов, протяженности фронта, отчаянной ярости боев день 22 июня навсегда останется в памяти поколений». Он все еще находился в состоянии пьянящего возбуждения, увидев в действии шрапнельные удары, о которых говорил Фердинанд Порше. Он попал в танковую колонну дивизии Рейнгардта, входящую в состав группы-2 Хейвца Гудериана. С хода бронированные машины пересекли пограничную полосу, обошли Брест, оставили после себя затихающий гул орудий и помчались по сухим неповрежденным дорогам в глубь советской территории. Впереди неслись мотоциклисты, бронемашины, транспортеры с прицепленными противотанковыми пушками и пять-шесть легких танков Т-2. За ними двигалась основная танковая масса – примерно 70 машин. Молодой красавец Ганс Георг Рейнгардт в хлопчато-бумажной куртке и берете сидел на головной «тройке» и время от времени по рации соединялся с командиром авангарда, готовый развернуть колонну в атакующие порядки, если отряд натолкнется на сопротивление. Позади шла смешанная группа мотопехоты и дивизионной артиллерии.

Гремя гусеницами, утробно рыча моторами, танки мчались мимо не тронутых войной деревень. Из окон и дверей на них растерянно глядели жители, удивляясь необычной серо-зеленой покраске и белым крестам на бортах. Из одной избы выскочил человек в нательной рубахе и галифе. Высоко подбрасывая худые ноги, он побежал наперерез, размахивая ручной гранатой. Спасибо ефрейтору, сидевшему за башней. Он успел срезать русского до того, как разорвалась граната. Иначе могли бы пострадать и Рейнгардт, и Юстин, который находился рядом.

В другом месте попалась каменная постройка с подвалом. По ним начал стрелять пулемет, две «тройки» приблизились метров на тридцать и в упор расстреляли пулеметчиков. Но когда к пристройке стали подходить стрелки, из отдушины подвала опять раздались выстрелы.

– Взять живыми! – крикнул Рейнгардт. Ему захотелось посмотреть на живых русских солдат.

Пехотинцы стали медленно подходить к строению. Из черной дыры, перекрытой обвалившимися балками, блеснул огонь. Ранило двух солдат. Лейтенант, командир взвода, растерянно оглянулся на Рейнгардта, но тот продолжал стоять в башне, ожидая, когда выполнят приказ. Несколько бойцов по-пластунски зашли с тыла. Кто-то истошно закричал. По возне, коротким ругательствам, хряску сцепившихся тел Юстин определил, что там вцепились врукопашную. Остальные пехотинцы вскочили с земли, кинулись в подвал. В этот момент огромной силы взрыв взметнул в воздух кирпич, бревна, людей… Юстин оглох. Рейнгардт, сплевывая песок, опустился на сиденье, обалдело помолчал и вдруг разразился бранью:

– Свиньи! Им не жаль собственной жизни! Нет, это не европейцы!

Взглянув на часы и поняв, что опаздывают с выполнением графика движения, он приказал колонне трогаться. Чувство, что танки вступают в побежденную страну, улетучилось.

К полудню появилась шестерка русских бомбовозов ДБ. Видимо, они базировались вдали от границы и избежали утреннего удара по приграничным аэродромам. Хотя они бомбили с большой высоты и ощутимых потерь не нанесли, однако пришлось вызывать истребители, чего Рейнгардт старался не делать, испытывая давнюю неприязнь окопников и чумазых танкистов к «голубым любимчикам» фюрера. «Мессершмитты» появились через несколько минут, будто ждали зова о помощи. Они вцепились в русских, как псы в зайцев. Круто накренившись, бомбовозы начали разворачиваться на восток. В гул авиационных двигателей врезался дробный лай автоматических пушек. Задымил один бомбардировщик, потом другой. На фоне синего безоблачного неба ромашками распустились парашюты. Часть «мессеров» увязалась за улетавшими бомбовозами, другие, соревнуясь в стрельбе, стали расстреливать спасавшихся на парашютах пилотов.

Сорвался с высоты третий ДБ. Чадя густым темно-багровым дымом, он заскользил на крыло. У самой земли неожиданно выпрямился, пронесся над башней так низко, что Юстин увидел заклепки и почувствовал, как лицо обдало жаром. Бомбардировщик врезался в колонну метрах в ста от командирского танка. Сила удара оказалась настолько жуткой, что три или четыре машины разметало по сторонам, словно они были фанерными. Огненный шквал достал бензоцистерну. Та рванула полутонной фугаской, окатив горящим бензином еще несколько танков. Из пламени удалось вырваться одной «тройке». Точно взбесившись, она понеслась по пшеничному полю, выписывая кренделя. Из люка вывалился обожженный человек, закрутился волчком, прижимая к лицу руки и воя от боли, споткнулся на борозде, конвульсивно забил ногами и через минуту затих.

Побелевшими от гнева глазами Рейнгардт проследил за умиравшим, нажал на рычаг микрофона:

– Слушай мою команду! Быстро расчистить дорогу! Поврежденные машины – в кювет! И вперед, вперед!

– Пора бы обедать, – робко заикнулся кто-то из командиров.

Юстина тоже подташнивало от голода. Вчера он съел лишь ломтик галеты. Без аппетита ужинали и танкисты, взволнованные началом новой войны. Теперь желудки подвело. Но Рейнгардт взъярился:

– Обедать будем потом! Сейчас только вперед!

Часа два шли без происшествий. В авангарде возникали короткие перестрелки, но когда подходила основная колонна, наступало спокойствие.

Более или менее организованное сопротивление после дозаправки горючим встретили у Пружан в небольшой роще. Русские канониры предусмотрительно пропустили передовой отряд, а когда показалась главная масса танков, открыли огонь. Впереди идущий танк, пойманный в прицел сразу трех пушек, скатился на обочину, разматывая порванную гусеницу, из люков вывалился рыжий дым. Юстин не успел разглядеть, спасся ли кто из экипажа. Рейнгардт тут же приказал двум ротам охватить опушку с флангов. Танки перелезали через кювет и, подминая высокую стену поспевающей озими, вразвалку пошли к роще, закричали солдаты. Они спрыгивали с бронетранспортеров, торопливо разворачивались в цепь.

Непонятно откуда, будто из-под земли, появился русский танк. Он выкатился навстречу немецким «тройкам» и остановился, поджидая, когда те подойдут ближе. Канониры стали стрелять по нему. То ли от волнения и торопливости, то ли от того, что стреляли на ходу, снаряды не достигали цели, а только кромсали землю вокруг, поводя башней, русский танк выстрелил, сильно качнувшись на амортизаторах. Ближняя «тройка», дернувшись, остановилась. Другая машина попыталась обойти подбитую, но получила снаряд в борт. Рванувший боекомплект снес с катков башню, она взвилась в воздух метров на десять.

Рейнгардт приказал подтянуть противотанковую артиллерию. Пока тягачи подходили к месту боя, пока солдаты разворачивали орудия, пока, наконец, подожгли русского, прошло часа полтора. Стало ясно, что дальше Пружан уже не продвинуться.

Остановились в военном городке, где размещался механизированный корпус русских. В мастерских и гараже солдаты обнаружили много машин БТ и Т-26. Одни стояли в ремонте, другие – без горючего. По всему было видно, что немецкий удар застал советских танкистов врасплох. Но стал очевидным и тот факт, что эта война не будет такой, как прежние кампании. Немцы успели привыкнуть к заведенному порядку: окруженные части противника прекращали сопротивление, сдавались в плен, капитулировали. Быстрота и глубина танковых ударов, отлаженное взаимодействие всех родов войск создали вермахту славу непобедимого. Такого не знала ни одна армия со времен Бонапарта. Однако русские, игнорируя блестящую репутацию, отчаянно сопротивлялись. Они вели безнадежный бой, не щадя жизни.

На закате Юстин вылетел на похожем на осу «шторхе» к большому аэродрому, где корреспондентов ждал трехмоторный «юнкерс», чтобы поскорей доставить их в Берлин. В самолете он узнал новости этого горячего длинного дня. Немецким дивизиям удалось прорваться на глубину от 30 до 50 километров. Дальше всех сумел продвинуться танковый корпус генерала Манштейна. Он действовал на северном участке фронта, захватил мост через реку Дубиса в Арёгале и совершил бросок на 80 километров.

В победной статье, отстуканной на портативной машинке в пассажирском салоне самолета, Юстин все же высказал мысль о том, что упорное сопротивление русских заставит немецких солдат вести бой по всем правилам боевых уставов, а вольности, какие они могли позволить себе в операциях на Западе, теперь придется забыть.

Ее опубликовала газета «Дас рейх», поскольку журнал «Цейтшрифт фюр геополитик» в лучшем случае сумел бы напечатать в июльском номере, когда события ушли бы в прошлое. Остальные же газеты и радио ни словом не обмолвились о трудностях первого военного дня на Востоке. В ликующих тонах они сообщали о советских потерях, уничтоженных самолетах в окруженных дивизиях, сравнивали успехи германских войск с действиями в других кампаниях и предсказывали несомненную победу.

9

«Павлин» из России передал несколько радиограмм. Он сообщал о взрыве патриотизма среди русских людей. Линда снабдила его особой аппаратурой. Передатчик был замаскирован в обычном приемнике с проигрывателем, при помощи нескольких винтиков быстро приспосабливался для связи. Но беда оказалась в том, что через несколько дней войны в Москве опубликовали приказ: всем гражданам радиоприемники сдать. Оставалась лишь незначительная часть привилегированной верхушки, имевшей право держать аппаратуру. «Павлин» в это число не входил. В последней радиограмме он просил прислать радиста, указал явки и на этом связь прекратил.

Юстин пошел к майору Беербауму. Прочитав радиограмму, тот спросил:

– Так ли нам нужен этот агент, если наши скоро возьмут Москву?

В первые месяцы Восточной кампании абвер как бы оцепенел. Разработанные в штабах планы выполнялись без него. Собранные в предвоенные годы данные в уточнениях не нуждались. Русские города падали одни за другим. Танковые клинья смыкались вокруг целых армий. По дорогам на запад тянулись бесконечные колонны военнопленных. На окраинах сел и городков, а то и прямо в чистом поле делались для них загоны из колючей проволоки с наспех сбитыми из горбылей вышками для часовых. Предприимчивые коменданты из младших полевых командиров до прибытия охранных батальонов СС вели бессовестную продажу истощенных красноармейцев местным бабам – за яйца, молоко, мясо, обручальные кольца. Офицеры и фельдфебели, знавшие русский язык, из абвера откомандировывались во фронтовые подразделения и служили переводчиками на допросах военнопленных, Юстина же как специалиста более высокой квалификации пока не трогали. Пикенброк просто-напросто не знал, где его использовать в данный момент. В редакции журнала ему тоже не находилось дела. Все ждали скорого краха России. Юстин решил воспользоваться этим неопределенным временем и попросил отпуск. Беербаум, теперь его прямой начальник, возражать не стал. На дачу тестя в Шварцвальде ехать не хотелось. Юстин достал карту, нашел первую альпийскую деревушку.

– Тебе нравится название Бишофсгейм? – спросил он Линду. Она была на пятом месяце беременности, усердно готовилась к материнским обязанностям, заготовляя колготки, распашонки и пеленки для будущего ребенка, проходя предродовую подготовку в институте акушерства. Менялся и ее характер. Исчезла вздорность, прежняя работа потеряла для нее свою привлекательность. Она все больше и больше привязывалась к Юстину, с тайной радостью признавая зависимость от него.

Упаковали чемоданы. Юстин умышленно не взял ни пишущей машинки, ни книг. Он мечтал о бездумном глубоком покое. Запасся бензином, использовав все талоны вперед, загрузил канистрами багажник, сам придирчиво осмотрел мотор, поскольку механика, к которому привык обращаться, призвали в армию.

На рассвете теплого августовского дня они выехали на Мюнхенский автобан. По обе стороны дороги неслись ряды вязов и кленов, мелькали яркие дорожные знаки, домики с крутыми черепичными крышами и крашеными стенами. Гладкий, без щербин и трещин, бетон летел под колеса, вызывая легкое усыпляющее покачивание. Ровную песню пел двигатель, стрелка спидометра покачивалась у цифры «100». За проволочной сеткой паслись коровы и козы. Крестьяне махали косами, оставляя позади волнистые ряды валков. Безмятежная мирная жизнь… Какой-то далекой, на грани неприятного сна, показалась война. Не верилось, что где-то льется кровь, корчатся от боли солдаты, рвутся ушные перепонки при страшных взрывах, саднит в горле от резкого запаха сгоревшего тола.

К вечеру доехали до Галле, переночевали в отеле «Зюйд» и с рассветом поехали дальше. Вдали показались синеватые горы. Широкая лента дороги заныряла по холмам, точно по волнам. Линда почувствовала тошноту, попросила ехать медленней. Неожиданно на дороге вырос военный регулировщик. Жезлом он приказал прижаться к обочине. Из-за поворота вылетел кугельваген с автоматчиками, за ним бронетранспортер с зачехленным бортовым пулеметом, далее потянулись семитонные «бюссинги», набитые альпийскими стрелками в пятнистых стальных шлемах, полевой форме, винтовками в руках. По номерам на машинах Юстин определил, что пехотная колонна принадлежала VIII баварскому округу. Ее направляли на фронт.

Часа через два он свернул с автобана на более узкую двухрядную дорогу, но тоже без выбоин и трещин в асфальте. Арочные мостики пересекали пенные речки, которые скатывались с гор. Миновав темный буковый лес, «опель» въехал в Бишофсгейм. Через несколько сложенных из дикого камня домов открылась небольшая площадь, ее окружили кирха, магазинчики, двухэтажный особняк с балконом, в котором, судя по флагу на цоколе, проживал дорффюрер. Юстин подошел к калитке из проволочной сетки, нажал на кнопку звонка. На балконе появился господин с лицом, сплошь усыпанным веснушками.

– Вы дорффюрер? – спросил Юстин.

Господин пожал плечами, как бы не поняв вопроса.

– Мне нужно поговорить с вами.

Господин продолжал молчать.

Юстин с деланой сердитостью толкнул калитку. Она открылась. Господин проворно скатился вниз, почуяв в приезжем значительное лицо. Ткнувшись взглядом в служебную карточку, он поднял глаза на Юстина, захлопав прямыми, как у поросенка, ресницами. Надо полагать, наслышавшись об абвере больше, чем о гестапо, а теперь воочию увидев его сотрудника, он вообще лишился дара речи.

– Посоветуйте, где я с женой смогу остановиться на пару недель.

Дорффюрер заморгал еще чаще.

– Вы поняли вопрос?

Сзади него появилась полная и такая же ярко-рыжая женщина в полосатом переднике и коротком, до колен, платье.

– Гость спрашивает, у кого он может снять комнату, – прокричала она на ухо мужа.

– О-о-о! – взревел дорффюрер, наконец уяснив, что от него требуется. – Вас с радостью примут в любом доме, сейчас так мало туристов. Ничего не поделаешь – война.

– И все же, где будет лучше? – Юстин посмотрел на женщину.

– Непременно обратитесь к фрау Цвиташек, это очень опрятная и честная хозяйка, ее дом позади кирхи, – защебетала женщина, плечом оттесняя дорффюрера. – А мой, извините, глух с еще прошлой войны, но продолжает исполнять свои обязанности, как всякий порядочный немец.

– У вас есть почта?

– Нет, но каждое утро муж ездит в Розенхейм и оттуда привозит газеты и письма для наших жителей.

– Скажите ему, чтобы и нам он привозил свежие новости, – Юстин отсчитал семьдесят марок и протянул женщине.

Фрау Цвиташек сдала две комнаты с солнечной стороны и спокойным видом на горы, а также гараж, где некогда стоял «бьюик» хозяина, попавший вместе с владельцем в автороту вермахта. Эрих, ее сын лет десяти, вызвался прислуживать, если в этом возникнет нужда.

Мальчик оказался неистовым рыболовом. К свежим овощам, окорокам и домашним колбасам, которые в сравнении с берлинскими ценами здесь стоили сущие пустяки, прибавились блюда из прекрасной форели. На зорьке Юстин вместе с Эрихом спускался к реке и к восходу солнца успевал наловить рыб двадцать, мальчик умудрялся добыть вдвое, а то и втрое больше. К тому времени, как просыпалась Линда, расторопная фрау Цвиташек успевала или отварить, или поджарить, или запечь на костре в саду и подать форель к завтраку. После кофе приезжал дорффюрер и вручал толстый сверток газет. Юстин разваливался в кресле-качалке и принимался за чтение.

Судя по сводкам Восточная кампания развивалась победоносно. Северная группа войск генерал-фельдмаршала фон Лееба катилась через Прибалтику к Ленинграду. Группа армий «Центр» фон Бока достигла Смоленска. До Москвы оставалось 360 километров. На юге войска фон Рундштедта приближались к Киеву. Советские армии терпели одно поражение за другим. 28 дивизий, находящихся в западных областях России, были разгромлены полностью, 70 потеряли до половины людей и почти всю технику.

С некоторым злорадством Юстин подумал о Сталине. Вот чем «друг и любимец народов» расплачивался за 40 тысяч расстрелянных командиров, нанеся своей же армии гораздо больший ущерб, чем самая тяжелая война. Он достал карту. Танковая группа Гудериана нависла над столицей Украины, с юга навстречу ему шли танки фон Клейста…

Со двора донеслись голоса. Линда вышла узнать, в чем дело. Через минуту она вернулась:

– Дорффюрер привез телеграмму на твое имя. Он не отдает ее ни мне, ни фрау Цвиташек, хочет вручить лично.

Юстин прошел к калитке. Дорффюрер, придерживая руль велосипеда одной рукой, приподнял шляпу в знак приветствия, вытащил из сумки вчетверо сложенный листок и книгу почтовых отправлений:

– Прошу расписаться и проставить дату получения.

– Неужели отзывают? – встревожилась Линда. Юстин пробежал глазами по единственной строчке.

– Ты не ошиблась, понадобился Беербауму, – проговорил он тихо.

– Вы уже уезжаете?! – воскликнул дорффюрер.

– Как вы сказали: ничего не поделаешь – война, – отозвался Юстин, догадавшись, что дорффюрер – плут, он прекрасно слышит, но разыгрывает глухоту, чтобы избежать призыва в армию.

Линда решила остаться в деревне, а Юстин стал собираться в дорогу.

10

Носить военный мундир Пикенброк не любил. Он не шел ему. Витые полковничьи погоны, красно-черные петлицы резко оттеняли дряблое, помятое, иссиня-желтое лицо. Сейчас Пики выглядел хуже, чем прежде. Очевидно, в последнее время он много пил. Однако глазки из-под торчком стоявших бровей смотрели трезво и остро. Вставая и протягивая через стол рыхлую руку, он проговорил:

– Пришлось прервать ваш отдых. Вынудила обстановка, в нее я попал помимо воли.

Пикенброк сел, кивком приказал сделать то же самое Юстину и Беербауму, давая понять, что разговор будет долгим и щекотливым. Из стопки бумаг извлек машинописную четвертушку:

– Итак, у Лохвиц танки Клейста соединились с дивизиями Гудериана. В «мешок» попали четыре армии русского Юго-Западного фронта. Красная армия потеряла два с половиной миллиона солдат, 22 тысячи орудий, 18 тысяч танков и 14 тысяч самолетов. Это не пропагандистский вымысел расторопных ребят из ведомства Геббельса. Наши специалисты проверили данные строевых немецких частей и пришли к выводу – они полностью соответствуют оценкам численности и оснащенности советских Вооруженных сил перед войной. Стратегические задачи вермахт, казалось бы, выполнил. Ленинград блокирован, большая часть Украины в наших руках, в середине осени должна пасть Москва. Но…

Пики опустил голову, помолчал, собираясь с мыслями.

– Но!.. – повторил он снова, однако с другим ударением. – Избитый, расстрелянный медведь никак не хочет сдаваться, он мечется в агонии, и откуда-то у него берутся силы. Вот что говорят об этом сопротивлении англичане. – Пикенброк поднес к глазам бланк радиоперехвата. – …Немецкие солдаты чувствуют, что находятся в глубине чужой и враждебной стране. Лишь реки нарушают однообразие территории. Терпеливые саперы вермахта навели мосты, похоронили своих товарищей. Враг отступал, но всегда вел огонь. И очень часто дневной бой заканчивался, а русские снова были видны на горизонте, и через цейсовские бинокли можно было различить танки Т-34 с их зловещими, напоминающими капюшоны, скошенными башнями, которые, казалось, заманивали немцев все дальше и дальше на восток. От сражавшихся рядом с немцами союзников – румын и венгров, которые не считали себя суперменами, в германскую армию начали проникать настроения обеспокоенности и тревожные рассуждения: что русского всегда приходится убивать дважды, что русских никогда никто не побеждал, что никто, проливший здесь кровь, еще не уходил из России живым. И каждый немец, на каком бы участке фронта он не воевал, с тревожным чувством страха и восхищения обращал внимание на поведение раненых русских. Они не плачут, они не стонут, они не ругаются. Несомненно есть что-то загадочное, что-то непостижимое в их суровом, упорном молчании…

Пикенброк отшвырнул листок, тяжелым взглядом обвел лица Юстина и Беербаума.

– Вот такие дела, – наконец вымолвил он. – Вы, Юстин, слетайте в тот киевский «мешок», позаботьтесь перетащить часть трофейной техники сюда, в Берлин, организуйте грандиозную выставку. Надо поднять боевой дух населения и приунывших наших вояк. Вообще-то говоря, это не наше дело, а забота пропагандистов. Но они просили подключиться. Конечно, не без участия вашего друга Хаусхофера и доктора Геббельса. А распорядился о такой выставке сам фюрер.

– Когда прикажете вылетать? – с готовностью спросил Юстин.

– Свяжитесь с отделом транспортной авиации и отправляйтесь с первой же оказией.

– К какому времени приурочена выставка?

– Чем скорей, тем лучше…

Юстин думал, что с заданием он справится быстро. На самом же деле оно сильно затянулось. Специально отобранная команда натащила горы винтовок и пулеметов, обезвредила снаряды и гранаты, освободила танки от разложившихся трупов, провела дезинфекцию, отбуксировала броневики, танки, трактора к железнодорожным станциям – и вот тут-то возникла проблема с поездами. Весь подвижной состав работал с громадным напряжением, доставляя в действующие армии резервы, направляя в тыл тысячи и тысячи раненых. Многокровное сражение под Смоленском, неожиданный удар у Вязьмы, невиданный обстрел русскими реактивными снарядами Оршанского железнодорожного узла заставили Юстина вспомнить о «Павлине». По дороге в Берлин его не покидала мысль, что по мере приближения немцев к Москве русское сопротивление будет возрастать с удесятеренной силой, могут произойти всякие неожиданности, хотя ударные части уже ворвались в Клин, Михайлов и Наро-Фоминск, охватывая полукольцом большевистскую столицу. Сейчас-то и мог пригодиться русский агент, в картотеке абвера названный «Павлином».

Беербаум, как обычно, сидел в маленьком кабинетике, скорее каморке, и терпеливо корпел над сводками, собиравшимися чуть ли не со всего мира и из всех армейских отделов абвера. Появлению Юстина он нисколько не удивился, как будто видел его только вчера.

– Вы по-прежнему уверены, что с падением Москвы русские капитулируют? – напрямик спросил Юстин.

Беербаум помедлил, отвлекаясь от своих мыслей и возвращаясь к русским делам, равнодушно проговорил:

– Вряд ли. Неспроста же они перевели посольства и наркоматы в Куйбышев, Сызрань, Казань, даже в Астрахань. Но это, надеюсь, последние судороги.

– Я так не считаю, – отрезал Юстин. – У них еще остаются Урал, Поволжье, Север, Сибирь до Тихого океана с огромными людскими и производственными резервами.

Беербаум наморщил лоб, по привычке пожевал губами, подумал про себя: «Может, и прав Валетти, а я, старый конь, легко поддался всеобщей эйфории, что большевистская Россия вот-вот падет и на этом война закончится». Больно уж не хотелось ему заниматься нудной подготовкой специального агента-радиста для «Павлина», тратить время и средства, когда неясно – так ли много знает тот именно сейчас, при всеобщей русской подозрительности и шпиономании, когда обстановка накалилась до критической точки и каждый час может измениться к лучшему. С другой стороны он опасался портить отношения с Юстином, близким к Пики. Оттягивая время, он спросил:

– У вас есть кандидатура для Москвы?

– Надо искать.

– Искать… Дело, согласитесь, канительное. Может, полковник подскажет? – Беербаум неохотно поднялся с кресла, достал из сейфа папку с делом «Павлина», набрал номер адъютанта. – Спросите господина Пикенброка, не сможет ли он сейчас принять Беербаума и Валетти?

Пока адъютант соединялся с Пики, майор, прикрыв ладонью трубку, обернулся к Юстину:

– Докладывайте вы. Как начальство решит, так и будет.

Пики вполуха выслушал Юстина. Он куда-то торопился, быстро проговорил:

– Давайте подождем… Какое сегодня число?

– Пятое декабря, – ответил Юстин, удивившись, что Пики почему-то даже не взглянул на настольный календарь, открытый на странице с жирной цифрой «5».

Полковник надел потертое драповое пальто, кивком простился, поспешными шажками устремился к лифту.

Он не появился на службе ни завтра, ни послезавтра. Оказалось, выезжал в местечко Сулеювеке под Варшавой. Там находился штаб «Валли-й», непосредственно занимавшийся разведкой против Советского Союза. Именно оттуда пришли первые донесения о начавшемся русском контрнаступлении. Вернулся Пикенброк через неделю. Небритый, исхудавший, но бодрый, даже будто чему-то обрадованный, он сразу вызвал Беербаума и Юстина к себе и сказал, пряча глаза:

– Иваны дали нам под Москвой хорошего пинка. Зря хвастались. Война, сдается, закончится не скоро. Так что вы, Беербаум, готовьте связника к «Павлину», а вы, Валетги, продолжайте заниматься выставкой. Приказ фюрера никто не отменял.

Юстин снова уехал на Украину. После неудачи под Москвой, когда положение пришло в равновесие и наступило предвесеннее затишье, железнодорожное управление сумело выделить несколько эшелонов. Началась погрузка. Из-за нехватки кранов лошадьми втаскивали на платформы безжизненные танки, орудия, гаубицы. По пути, который тоже тянулся бесконечно долго, партизаны подорвали один эшелон. Экспонаты пришлось вытягивать из-под откоса, снова грузить на платформы, в Белоруссии и Польше «нелитерные» составы со ставшим уже несрочным грузом загоняли в тупики, освобождая дорогу другим поездам.

Лишь к началу лета 1942 года выставку советской трофейной техники удалось открыть. На ней побывали фюрер, генералитет, высшие чины партии. Геббельс произнес речь, проникновенно расхваливая доблестных германских солдат и воинов тыла, после парада батальонов гитлерюгенда и резервистов к экспонатам допустили простую публику.

Выставка продержалась до будущего года. Война пожирала массу металла, металлургические заводы империи уже не справлялись с военными заказами. Развернулись кампании по сбору металлолома, подчищались подвалы и дворы, шли на переплавку старинные медные котелки и кофейники, снимались даже бронзовые дверные ручки. И тогда рейхсминистр пропаганды, скрепя сердце, согласился отправить на переплавку и русские трофеи.

Помимо этой выставки Юстин работал над захваченными документами, составлял отчеты и справки, которые уходили неизвестно куда. Располагая опытом пребывания в России, он набрасывал примерный ход замыслов главного командования и правительства Советского Союза с его многочисленными наркоматами, оценивал возможности мобилизации новых возрастов, писал о настроении населения в тылу, напряженности путей сообщения, движении боеприпасов и материальных ценностей к фронтам.

Его поражала, к примеру, жестокость советских властей к людям, занятым изготовлением боевого снаряжения. К ним применялись обязательное сверхурочное время до 3-х часов в смену, работа в воскресные дни и суровые наказания за минутные опоздания. А поскольку почти все предприятия руководствовались лозунгом «Все для фронта – все для победы», то этот порядок распространялся на весь советский народ. Немецкий рабочий не выдержал бы такого бешеного темпа. И еще. Германия тоже испытывала нужду в сырье, ей приходилось искать заменители. Однако даже многоопытные немецкие химики и медики не решались предлагать своей армии такие компоненты, как целлюлозу вместо гигроскопической ваты, мыло из белой глины без жиров или химические стельки и носки из бумаги от обморожения.

И все же русские – женщины, старики, подростки – не только работали на износ, получая, по существу, нищенское жалованье и иллюзорный продовольственный паек, но и отдавали свой скудный заработок на оборону, собирали посылки бойцам, строили на свои сбережения самолеты и танки, формировали добровольческие полки.

Суммируя разрозненные данные, Юстин с ужасом убеждался, что Россия с таким народом рано или поздно победит. Но он ни с кем не мог поделиться своим печальным открытием, даже с Линдой, которая родила сына и до лучших времен пожелала остаться в Бишофсгейме – маленьком, кажущемся теперь райском уголке альпийской Германии.

Глава шестая

Испытания

«Герои наши! Если не смогу послать вам свою кровь, то шлю хотя бы эти маленькие подарки. Пусть они расскажут вам, что мы здесь, в Америке, с вами и сделаем все возможное, чтобы помочь вам. Вы ведете справедливую войну. Вы спасаете всех людей от злодея Гитлера. Никогда и никто не воевал так, как воюете вы в этот критический для мира момент. Победа будет за вами!»

Из письма Бетти Терри в посылке с вещами и продуктами, посланными из США

1

Генерал Воробьев даже немного обиделся на подчеркнуто суховатый тон старого сослуживца. Обменялись малозначительными приветствиями. Профессор Ростовский сразу же развернул чертежи танкового трала и начал давать пояснения.

– Постойте! – перебил Михаил Петрович. – Я ведь слышал об этом. Делал Клевцов?

– Он.

– Отзывы-то отрицательные.

– Как всегда, когда налицо изобретение из ряда вон выходящее.

– Ну, уж… – недоверчиво хмыкнул Воробьев.

– Более того, невиданное ни в одной армии.

– До трала ли сейчас?… – вздохнул Михаил Петрович. – Немцы считают поражение под Москвой случайностью. Они собираются летом нанести новый удар. Генштаб думает, что на юге. Но Сталин считает – опять по Москве. Не прошла даром прошлогодняя осенняя паника.

– Не вечно же они будут наступать! «Блицкриг» провалился. Война принимает затяжной характер. Немцы быстро перестраиваются, надо отдать им должное. В ранце солдата банку тушенки заменила банка с субпродуктами, а вместо галет в целлофане появились черные сухари в бумажном мешочке… Но это к слову. Главное, возросшие потери вынудили немецкое командование прибегнуть к сокращению полков в дивизиях – вместо трех стало два.

– Это мне известно, Георгий Иосифович, – вежливо произнес Воробьев, не понимая, к чему клонит Ростовский.

– Конечно, известно, – с готовностью согласился профессор. – Но я хочу убедить вас логикой. Знаете вы и о том, что у немецкой дивизии увеличилась ширина фронта. Раньше она обороняла восемь-десять километров, теперь – пятнадцать, а на второстепенных участках – до тридцати километров. Из-за малой численности оперативных резервов гитлеровцы вынуждены усиливать минные поля, разрабатывать плотную систему огня, усложнять траншейные сооружения, чтобы легче маневрировать своими силами уже в ходе боя. Значит, нашим сапером прибавилось работы. Чтобы справиться с ней, нужна механизация, короче, противоминный трал.

Из папки с чертежами Ростовский извлек листок с колонкой цифр:

– Клевцов подсчитал, что каждый день в среднем мы теряем шестьдесят танков. Больше половины из них подрывается на минах. Из строя выбывают подготовленные экипажи – две роты.

Ростовский смолк, молчал и Воробьев.

– Я понимаю, в сорок первом мы отступали, бросали горы оружия, было не до тралов, – тихо проговорил Георгий Иосифович. – Но когда и наши армии перейдут в наступление, двинутся вперед танки, мы не вправе будем оправдывать такие потери.

Воробьев отошел к окну, подивился Ростовскому. Штаб инженерных войск работал в главном здании Военно-инженерной академии, чуть ли не окно в окно глядели их кабинеты, а вот встретиться друг с другом, как сейчас, оказалось так же сложно, как долететь до Марса. Раньше, помнится, профессор сначала высказывал идею, потом ее обосновывал. Теперь сделал наоборот, и такой прием оказался более убедительным.

– Что же вы ко мне раньше-то не приходили? – с легким упреком произнес Воробьев, посчитав вопрос решенным.

– Время ваше, Михаил Петрович, берегу. Мало его у нас, – Ростовский оценивающе посмотрел на давнего друга. Хоть и остался генерал таким же моложавым, высоким, с крупным лицом, тяжелым подбородком, твердым взглядом, но появились и нездоровая дряблость кожи, и седина, и едва уловимая грусть. Видно, нарушенный с самого верха распорядок, неестественное смещение ночей и дней во всех наркоматах, штабах, учреждениях, смертельная мера наказаний и тяжесть ответственности отразились и на Воробьеве, занимавшем должности начальника инженерных войск Западного фронта и командующего 1-й саперной армии. Отвернувшись от окна, Михаил Петрович коротко бросил:

– Разберусь сам. Потом вызову Клевцова.

2

Рабочий день Павла, да и не только его, начинался в восемь и заканчивался в двадцать два. Помимо текущих заданий в исследовании вооружений противника, работы в лаборатории над новыми образцами мин приходилось по шесть-восемь часов читать лекции слушателям. Ростовский тоже был загружен до предела и, казалось, уже стал забывать о тралах. Напоминать же о них Павел стеснялся. При посторонних он обращался к профессору по сугубо служебным делам и держался по-уставному официально. В академии вообще был принят порядок: не знать того, что не входит в круг прямых обязанностей. За исключением нескольких лиц никто даже не предполагал о том, что делал Клевцов на фронте – ездил в Германию в глубокий тыл, выполняя задание по «фаустпатрону» [12]. Объявленная в приказе благодарность тоже никого не удивила. Так же отмечались другие сотрудники, побывавшие в действующей армии и проявившие себя в своем деле.

Однако от проворного Шоршнева, когда-то ратовавшего за исключение Павла из партии, не ускользнуло особо доверительное отношение Ростовского и других высоких чинов к Клевцову, которое явно стало проявляться в последнее время. Несмотря на войну, как бы сгладившую прежние распри, осталась в Шоршневе подозрительность к сослуживцам и убежденность, будто лишь он непогрешим и делает больше других. Как специалист-химик, он пугал неизбежностью химической войны, выступал в журналах со статьями об отравляющих веществах, защите от заражения, в частных разговорах уверял, что угроза Черчилля отравить всю Германию, если Гитлер применит на фронте хоть один химический снаряд, – не что иное, как блеф. «Фашисты в любой момент готовы начать химическую атаку, поэтому каждый боец обязан относиться к противогазу так же заботливо, как и своей винтовке», – призывал он. А фронтовики, между прочим, охотно использовали лишь противогазную сумку, набивая ее своим немудрым имуществом.

Несколько раз Шоршнев пытался «разговорить» Павла. Отводил в сторону, подмигивал:

– И как это тебе удается, милок?

– О чем вы? – холодно спрашивал Павел.

– Будто не знаешь! Хитришь, милок, хитришь… – по-свойски Шоршнев трепал Павла по плечу, и на его лицо вдруг набегала озабоченность. – Ну а если серьезно, в чем нужда? Может, помочь?

– Да ни в какой я помощи не нуждаюсь! – отвечал Павел, веселея от внезапно пришедшей в голову присказки: «Волк коню не товарищ, медведь корове не брат».

На звонок из приемной генерала Воробьева опять же отозвался Шоршнев. Выведать у адъютанта причину вызова Клевцова он не смог. Адъютант лишь сказал, что прием назначен на пятнадцать часов и записал фамилию принявшего телефонограмму. Шоршнев бросился в партком к Севрикову, с возмущением воскликнул:

– Опять Клевцов мутит воду! Добрался аж до начальника инженерных войск! Всё ему неймется!

– Откуда тебе это известно? – спросил Севриков.

– Только что звонили из приемной!

– Я спрашиваю, откуда тебе известно, что мутит? – посуровел секретарь.

– А чем же он занимается еще?!

– Делом, – Севриков вплотную приблизился к Шоршиеву. – Не время, брат, склоки разводить. Пойми ты меня правильно.

– Все равно остаюсь при своем мнении, – проговорил Шоршнев, привыкший пользоваться мягкотелостью, точнее деликатностью секретаря. – С партийной точки зрения…

Тут Севриков не выдержал:

– Хватит, Семен Ильич! Накричались, наклялись! Работай сам и другим не мешай!

Выйдя из кабинета секретаря, Шоршнев некоторое время стоял в нерешительности, соображал, когда лучше сообщить о вызове – перед самым приемом или сейчас? Потом неслышно двинулся к аудитории, где со слушателями занимался Клевцов. Через плотно закрытую дверь все же можно было расслышать голоса. Говорили о системах самоликвидаторов, делах сугубо специальных, не предосудительных. Решив, что лучше о вызове сказать сейчас, он властно постучал в дверь.

Слушатели сидели не за столами, а окружали верстак, на котором были разложены детальки самоликвидаторов. Клевцов запачканными маслом пальцами собирал и разбирал их, показывая хитрые уловки неизвлекаемости и необезвреживаемости.

– Прошу на минуту! – Шоршнев кивнул в сторону коридора. Павел вытер руки, приказал старшему курса продолжать занятия и вышел следом. С видом человека, знающего все секреты, Семен Ильич произнес:

– Ну, вот и дождался…

– Кого или чего?

– В три сегодня приказано быть у Воробьева, – Шоршнев впился глазами в Клевцова, стараясь угадать, какое впечатление произвела эта новость. Ни радости, ни растерянности он не увидел. Клевцов посмотрел на часы, ответил буднично:

– Время есть, успею закончить урок и пообедать.

– И ты не знаешь, зачем понадобился Воробьеву?! – округлил глаза Шоршнев, на миг опешив.

– Догадываюсь, – ответил Павел и пошел в аудиторию. Побелевшими от гнева глазами Шоршнев уперся ему в спину, смятенно подумал: «Почему, почему мне так ненавистен этот человек?»

Перед тем как отправиться на прием, Павел разыскал Ростовского. Порядок требовал, чтобы при разговоре присутствовал и непосредственный начальник. Однако Георгий Иосифович знал, что Воробьеву чуждо показное служебное рвение. Свое присутствие посчитал необязательным, сказал просто:

– Генерал вас помнит и в курсе. Не старайтесь его убеждать.

Адъютант Воробьева, взглянув на большие настенные часы, предупредил:

– Рассчитывайте на десять минут.

Клевцов шагнул в кабинет, сдержанно отрапортовал о прибытии. Михаил Петрович сразу перешел к делу:

– Идея противоминного танкового трала одобрена. Поезжайте на завод «Красный пролетарий», директор знает меня, когда-то вместе воевали. Он поможет.

Воробьев извлек из стола заранее отпечатанное письмо, поставил свою подпись, менее официально добавил:

– Спешите, товарищ Клевцов. Скоро, надеюсь, подойдет время действовать и вашим тралам.

3

Станкостроительный завод «Красный пролетарий», бывшее предприятие братьев Бромлей, помимо основной работы с началом войны стал выпускать артиллерийские боеприпасы. Когда-то широкие светлые окна теперь были замазаны черной краской, оклеены бумажными полосами. На крыше стояли зенитные пулеметы. Не раз взрывная волна выбивала стекла, рабочие с бранью гасили свет и продолжали работать в темноте, если это позволяло. Работали в основном женщины, дети, старики, инвалиды. Они осваивали новую в ту пору штуку – поток. Правда, изделия еще не подавались прямо к станку, они лежали в проплывающей мимо люльке, болванку надо было выносить на руках, закреплять, обрабатывать и относить обратно в люльку. Никто не подсчитывал, сколько штук за смену перетаскивали мальчишка или женщина. Но если бы подсчитать, то получилось бы несколько тонн. К концу работы поток выматывал последние силы, смертельная усталость валила с ног.

Когда Павел пришел на завод, рабочие бились над реактивным снарядом, обозначенном номером «14-130». Фронтовики за оглушающий громовой бас прозвали его «Андрюшей». Родной, но более грозный брат «Катюши» представлял собой яйцевидный снаряд с трубой-движителем и стабилизатором. Глубокая высадка из десятимиллиметрового листа как раз и не получалась. Деталь выходила из-под пресса гофрированной и шла в брак. Кузнецы никак не могли придать металлу гладкую форму. А без нее не выходило снаряда. Ведь именно к этому «яйцу» приваривалась труба, начинялась твердым топливом – все вместе составляло того самого «Андрюшу», который приводил немцев в трепет.

Получив разрешение директора на посещение цехов, чтобы самому решить, где можно делать опытный трал, Павел с разочарованием отметил – строить негде. Всюду шла горячка, всюду бились над своими проблемами, и не оставалось никаких резервов ни во времени, ни в материалах, ни в станках, ни в рабочих, наконец. Митингом, как получилось во время финской войны, тут никого не проймешь – рабочие и так выкладывались без остатка. Искать место на других заводах тоже бессмысленно – там было не легче. Да и снова придется обращаться к высокому начальству, чего делать никак не хотелось. Здесь хоть директор отнесся по-человечески, уважал генерала Воробьева, готов был помочь, но не знал, каким образом. Директор как думал? Пусть свежий глаз найдет лазейку, чтобы вклиниться в потоки цехов, не нарушая основного ритма и не срывая плана. «Свежий глаз» такой лазейки не обнаружил и не нашел человека, как когда-то Семена Семеновича Евтеева, благодаря которому был сделан первый трал. Конечно, надо начинать с кузнечного цеха, но как раз там-то и лихорадило больше всего из-за снаряда «14-130».

Павел вернулся в кузнечный цех, остановился перед прессом. Около него толпились рабочие, цеховое начальство. Высадка из листа выходила с перекосом. Ясно, что такой снаряд уводило бы от цели на много километров. Обросший пегой щетиной начальник цеха по фамилии Александров сильно нервничал, курил одну самокрутку за другой.

– Не получается яйца, будь оно проклято! – сказал он, отходя.

Давным-давно, когда Павел проходил студенческую практику на Коломенском паровозостроительном заводе, зачем-то понадобилось делать подобную форму и, помнится, он нашел остроумный выход: прессовать две половинки, а потом их сваривать. Может, и тут предложить этот метод? Павел спросил:

– У вас сварщики есть?

– Они в других цехах. Нам не нужны.

– Просите себе.

Александров недоуменно поглядел на военного, который неизвестно по какому праву толкается не там, где ремонтировали боевую технику, а именно в кузнечном цеху. Павел опередил его вопрос:

– Прессуйте половину яйца, другую приваривайте.

Тусклые глаза начальника оживились. Почему-то шепотом он проговорил:

– А ведь надо попробовать.

Через минуту Александров, как бы отрезвев, спросил:

– А, собственно, кто вы такой?

– Инженер-майор Клевцов. Мне противоминный трал у вас надо делать, да не знаю, с какого конца подцепиться.

– Чертежи есть?

– Будут.

– Приходите ко мне часиков в одиннадцать, вместе подумаем.

– В одиннадцать утра?

– Вечера. Мы, считайте, здесь днюем и ночуем. Живем на казарменном положении.

От первого трала, погибшего в болоте на Карельском перешейке, новый отличался многими качествами. Во-первых, Павел максимально облегчил его, отказавшись от сплошного дискового катка. Вместо него он применил раздельные секции перед каждой гусеницей. Во-вторых, увеличил маневренность тральщика за счет полууправляемых тяг. В конечном счете трал приобрел большую проходимость, мог крепиться не только к тридцатьчетверке, но и к более легкому Т-60.

Когда в одиннадцать ночи он пришел со своими чертежами к начальнику кузнечного цеха, там были главный инженер завода и один из сотрудников конструкторского бюро. В кабинетике плавал дым, в пепельницах – консервных банках – громоздились окурки. По тому, как все были возбуждены, Павел понял: обсуждали они технологию обработки листа для «Андрюши», намечали, как организовать цех и обучить людей ремеслу сварочных работ. Все трое с интересом посмотрели на него. Александров на правах уже знакомого человека проговорил не то с одобрением, не то с осуждением:

– Ну и задали вы задачку, военный инженер…

– К несчастью, лучших вариантов не найти, – ответил Павел.

– В том-то и загвоздка. Прессовать половинки яйца мы научимся быстро, а вот со сварщиками выйдет задержка – дело это мужское, а у нас, сами видите, девчонки да женщины.

– Есть и ребята.

Александров, переглянувшись с товарищами, поскреб ногтем по щербатому столу:

– Ребята пусть работают по своей специальности. Переучивать нет смысла. Не сегодня-завтра их призовут в армию…

– Мне говорил о вас Петр Федорович, – упомянув директора, произнес главный инженер. – Покажите ваши чертежи.

Павел раскатал листы синьки. Знающим людям не надо много объяснять. Хватило одного взгляда, чтобы понять общий замысел и назначение узлов. Но помимо инженерной мысли в этом трале угадывалась и просто человеческая, выстраданная и холодом и голодом, обрушившимися на весь народ, мысль – наконец-то начнем наступать, и танкам надо торить дорогу на запад, в Германию, в логово.

Главному инженеру было за шестьдесят. Работать он начал еще у Бромлеев, и представлял собой типичного русского интеллигента. Он и внешне походил на Чехова – с бородкой клинышком, пенсне, галстуком с булавкой, в старомодной тройке. Мимо его боков не прошел ни один «уклон». Сажали его много раз, обвинили по «делу Промпартии», в троцкизме и бухаринщине, вредительстве и шпионаже, попустительстве и соучастии, но отпускали за отсутствием улик, изумляясь необыкновенной крепости духа в тщедушном теле старика. Немалую роль, видимо, играло и единодушное заступничество рабочих за человека, который немало сделал и в восстановлении завода после Гражданской войны, и в период реконструкции, и предвоенном обновлении станочного парка. Главный инженер быстро решил, на каких участках можно изготовлять детали трала. Пододвигая чертежи к себе, он сказал:

– Если вы будете работать с нами, сделаем быстро. Те же двутавровые балки, которые мы используем для направляющих «катюш», пойдут на тяги, из десятимиллиметрового листа отпрессуем диски…

В конторку вошла женщина в замызганной телогрейке и грубым простуженным голосом объявила с порога:

– Кончился алмаз, придется останавливать станки.

Новость озадачила всех. Павел видел эту женщину за шлифовальным станком. На таких станках выполнялась ответственная операция по отделке снарядов – шлифовка центрирующих утолщений. Во всей технологической цепочке, в которой участвовали сотни людей, не было более жестких допусков, чем здесь. Однако к таким станкам все время не хватало корундовых кругов. Сносившиеся круги выравнивали с помощью алмазных карандашей – пустотелых стержней, залитых медью с алмазной крошкой. И вот в цехе не оказалось ни крупинки алмаза. Под угрозу попал не только часовой, но и суточный график – железное расписание военного времени.

После затянувшейся паузы главный инженер произнес:

– Со штамповкой яйца и тралом ясно. Завтра с утра начнем… – затем повернулся к женщине, раскрыл крышку карманных часов. – А алмазы через час будут.

Утром Павел увидел работающие шлифовальные станки. Женщина объяснила: инженер сходил на квартиру, принес кольцо с бриллиантом – свадебный подарок жене, чудом уцелевший от многих облав и обысков, и приказал инструментальщику использовать его для правки корундовых кругов. Через некоторое время откуда-то самолетом привезли алмазные карандаши.

4

Дома в почтовом ящике Павел обнаружил треугольник, посланный на его имя. Недоумевая, он развернул тетрадную страничку и сразу догадался, что писал мастер ленинградского завода «Дормашина» Семен Семенович Евтеев, тот самый, кто делал первый трал в сороковом году.

«Основные цеха нашего предприятия эвакуировали в Рыбинск, – сообщал старик. – После того как мы соорудили ваш заказ, я с ребятами успел сделать заготовки еще для двух ваших изделий. Посчитал, когда-нибудь они понадобятся. Не зная, где вы и что с вами, решил вместе с остальным оборудованием погрузить их тоже. Так что, если они нужны, приезжайте за ними».

Павел пошел к Ростовскому. Георгий Иосифович, разглаживая листок ладонью, проговорил:

– Наши высокодержавные чины никак не могли понять и не хотели давать дорогу тралу, а вот простой человек понял. Забирайте эти тралы. В бою тоже пригодятся.

Завод разместился на территории лесобиржи, а рабочие жили в бараках или по квартирам. Павел узнал, что Евтеев приболел. Дали адрес. Вышел он на старый барак. Такие печальные жилища строили для заключенных, теперь разделили фанерными перегородками, а вход в каждую каморку стыдливо прикрыли ситцевой занавеской. Посередине прохода стояла «буржуйка» с протянутыми через все помещение трубами. Освещали пространство керосиновые лампы, подвешенные к потолку. Возле печки женщины с детьми перебирали крохотную, с ноготь, картошку. Павел спросил, где найти Евтеева. Одна из женщин поинтересовалась:

– А вы кто ему будете?

– Товарищ по прежней работе.

– Нам показалось, сын… Только убили у него сыночка, в прошлом месяце похоронка пришла. И Семенычу плохо, какой уж день не встает, – женщина ополоснула руки в ведре, вытерла их о фартук, тяжело поднялась на опухших ногах. Останавливаясь время от времени и отдыхая, она доковыляла до крайней каморки у обросшего льдом окна, отдернула занавеску:

– Семеныч, живой?

– Чего надо? – раздался слабый голос.

– Гость к тебе…

Покрытый седой щетиной, исхудавший до костей Евтеев лежал на деревянном топчане, укрытый лоскутным одеялом. Он не узнал Павла.

– Это я, Клевцов. Помните, в финскую у вас трал делал? Вы еще писали мне…

– А-а, – наконец признал Семен Семенович, протягивая желтую иссохшую руку. – Ждал я тебя. Думал уж, помру не попрощавшись.

– Что с вами? Был врач?

– Врач не поможет. Разваливаюсь. Чую, кровь стынет.

– Я вас подниму! Еще поживем! – Павел схватил со стола кружку, бросился к печке, на которой, как он заметил, грелся чайник.

Евтеев, кряхтя, выбрался из-под одеяла. Лежал он, оказывается, в пальто и валенках.

– Первым делом надо поесть, – Павел развязал тесемки вещмешка, вскрыл банку частика, нарезал хлеба, опустил в кипяток большой кусок рафинада.

Семен Семенович сначала взял кружку, потом поклевал немного хлеба, стыдливо признался:

– Я ведь и в Гражданскую голодал, и в тридцать третьем, но так, чтобы три дня не есть, такого не было.

– Так ешьте!

– Нельзя много. Скрутит.

– Неужели к вам с завода не ходят?

Старик отвел глаза:

– Почему не ходят? Ходят… Да больно смотреть: как на гвоздях сидят.

– И никто за вами не ухаживает?

– Егоровна, что привела тебя, присматривает… Ты вот что… Отдай ей сахар. Знаешь, сколько у нее ребятишек? Пятеро!

– Сколько же ей лет?!

– Да чуток больше тридцати.

– Я думал, все семьдесят.

– Голод – не брат…

– Так как же вы тралы уберегли?

– Ну, не бросать же, коль столько трудов положили.

– Директор тот же?

– Тот на повышение пошел. Сейчас директорша. Бой-баба!

Павел заночевал у Евтеева, расположившись на полу. Хоть и дуло понизу, и жестко было, но спас полушубок. Утром Семен Семенович ожил. Однако ноги не несли. Старик взял у ребят санки и попросил отвезти его на завод:

– Хоть стыдно на пацанах ездить, но у станка я, ей-богу, оклемаюсь.

Директорша оказалась и впрямь женщиной суровой. Увидев Евтеева, она напустилась на старика:

– Куда ж карточки дел, черт облезлый?!

– Куда, куда… – набычился Семен Семенович. – У Егоровны от голодухи ноги пухнут, да мальцы.

Женщина хлопнула руками по ляжкам, возмущенно взглянула на Павла, как бы призывая в свидетели:

– Что с ним делать прикажете?! Сам вот-вот валенки отбросит, а туда же, в благодетели…

– Ты меня перед человеком не позорь! – прикрикнул старик, по-петушиному выставив заросший подбородок.

Было видно, что и Евтеев, и она вышли из старых пролетарских семей, может быть, вместе справляли маевки, громили старый мир, и было нечто трогательное в их грубоватой перебранке, за которой чувствовались и забота, и тревога, и товарищеская любовь друг к другу. Остывая, женщина позвала их в кабинет. Семен Семенович подтолкнул Павла вперед:

– А ведь нашелся хозяин тралов! Собственной персоной Павел Михайлович Клевцов.

– Платформу найдем, отправим. Пусть воюют, – сказала директорша.

С тем и расстались. Павел погрузил тралы, доставил их на полигон в Нахабино и, как оказалось, вовремя. Когда Ростовский сказал о них генералу Воробьеву, ставшему начальником инженерных войск Красной армии, тот распорядился немедленно отправить их вместе с конструктором на юг, где шли тяжелые бои.

5

Тралы попали на Донской фронт в батальон Федора Борового. Взбалмошный, крикливый и добрый комбат вывел Павла к наблюдательному пункту на передовой. Перед глазами расстилалась голая зимняя степь: серый снег, жесткие наметы сугробов, плешины глинистой земли и редкие бугорки за кольями колючей проволоки.

– Думаешь, здесь никого нет? – спросил Боровой. – Здесь каждой твари по паре. Бугорки – это дзоты, а мин чуть ли не по тысячи на гектар.

Из планшета он вытащил аэрофотоснимок. Присмотревшись к пятнистому отпечатку, Павел заметил паутинки траншей и ходов сообщения, прямоугольники землянок и замаскированные норки пулеметных гнезд.

– Нам надо прорваться через все это хозяйство к хуторам Вертячий и Нижне-Гниловский. Саперы прокопаются долго, а как сработают твои агрегаты – тоже не знаю, – Боровой скосил взгляд на Павла, ожидая реакции, но Павел промолчал, чтобы не показаться самонадеянным.

Из батальона отобрали два лучших экипажа. На танки навесили тяги, подсоединили к каткам. Павел показал водителям, как управлять машиной и тралами, что делать при буксовке, забросах, преодолении колючей проволоки, окопов и воронок. «Хорошо бы их прокатать на боевых минах, чтобы не боялись взрывов», – подумал он. К сожалению, этого делать было нельзя. Наступление подготавливалось скрытно. Артиллерия, пехота, танки подтягивались на исходные позиции по ночам и в непогоду из опасения оказаться обнаруженными авиаразведкой противника. Павел хотел было сам сесть за рычаги, как-никак в эту войну тральщики вступали впервые, однако получил решительный отказ. «Будь моя воля, конечно бы разрешил. А так мне тоже свою голову жалко», – искренне сознался Боровой. Павел понял, откуда дул ветер: приказал Воробьев, мол, теперь-то Клевцова надо беречь, это первый конструктор и пока единственный в войсках специалист по тралам.

Фронты Сталинградского направления перешли в наступление 19 ноября 1942 года. На протяжении огромного пространства, в массе двинувшейся вперед техники, в танковом батальоне Федора Борового первыми пошли два танка с тралами. Они тараном прорезали минные поля, проложили дорогу другим танкам и пехоте. Прорвав передний край обороны, заняли хутор Нижне-Гниловский. А вот у Вертячего произошла заминка. Там тралов не было. На минах подорвалось несколько машин. Пехоту уложил пулеметный и минометный огонь, окопаться на мерзлой земле ей стало почти невозможно. Боровой в бой не ходил, а управлял экипажами по рации. Он наблюдал через стереотрубу за всем, что творилось впереди. Павел находился рядом и терзался тем, что был бессилен чем-то помочь.

Со стороны Вертячего из дыма выявилась странно горбатая фигура. Лишь приглядевшись, Павел разобрал, что это один танкист тащил на себе другого.

– Ну-ка помоги и позови! – приказал Боровой ординарцу Маслюкову. Раненого внесли в блиндаж, привалили спиной к мерзлой глиняной стенке. Танкист с закопченным скуластым лицом, закрыв глаза, скрежетал зубами. Промасленная телогрейка в нескольких местах была прожжена и немного тлела. Черные от въевшегося масла руки безвольно вытянулись вдоль тела. А ноги… ноги показались плоскими, как две доски, в которые впечатались ватные брюки и серые валенки, насквозь пропитанные черной кровью. Тот, кто тащил раненого, устало поднял руку к влажному виску:

– Товарищ комбат, докладывает младший лейтенант Петренко… Танк подорвался на мине, заряжающий и радист убиты, механика… – он кивнул на раненого… – пытаюсь доставить в санбат.

– Как же ты, Леха, не углядел? – Боровой с укоризной покачал головой. – Я ведь на подступы к Вертячему саперов посылал.

– Да они запурхались в снегу, а тут самоходка немецкая, механик газанул навстречу, и нарвались мы на мину…

Павел знал, что взрыв вышибает обычно переднюю плиту днища, она отдавливает ноги водителю и радисту. Знал теоретически. Теперь своими глазами увидел, как давит она на самом деле.

Федор приказал Маслюкову найти санитара. Раненый открыл белые глаза, удивленно уставился на комбата, сквозь копоть на лице неожиданно проступили красные пятна. Или у него характер такой оказался, или подумал, что все равно не жилец на этом свете, но вдруг закричал:

– Да что же вы с людьми-то делаете, командиры?!

Он истерично забил руками по раздавленным ногам. Механик был пожилой – лет сорока, раньше, наверное, работал в колхозе трактористом, кормил детей и большую семью, и теперь, лишившись ног, хотел только смерти. Боровой, побледнев, отвернулся к амбразуре. Раненый выкрикивал еще какие-то обидные слова, бился в углу, отталкивал от себя младшего лейтенанта, пытавшегося успокоить, пока не пришли санитары и не унесли на носилках.

Упрек обезножевшегося танкиста относился конечно же к комбату, пославшему танки на минное поле, к командиру экипажа, поспешившему упредить выстрел немецкого штурмового орудия, к саперам, не успевшим расчистить проходы, но Павел принял укор и на свой счет, хотя виноват был менее всех. Он сжал локоть Борового, захотел сказать ему, боевому командиру, как трудно идет в войска новая техника, каким гадким утенком выглядит трал в масштабноохватных начальствующих головах, как путаются разные михалевы и шоршневы, как обессиленный от голодухи мастер Евтеев спасал эти два трала от переплавки, вез под бомбежками в эвакуацию, веря, что когда-нибудь наступит их день. Но Боровой выдернул руку и уткнулся разгоряченным лбом в заиндевелое бревно амбразуры…

В конце концов Бертячий взяли. Танки вышли на оперативный простор. Подсчитали и потери. Где действовали тралы, там уцелели все линейные танки, где их не было – погибло 11 машин.

Через неделю пришло десять тралов с «Красного пролетария». Их распределили по бригадам буквально по штукам.

Во время рейда от Верхнего Мамона до Кантемировки они прошли более 60 километров в передовом отряде. Командир одной из бригад подполковник Филипенко в донесении командиру 16-го танкового корпуса генералу Полубоярову позднее писал: «Тралы себя оправдали при прорыве оборонительных рубежей врага, хотя и применялись разрозненно. Требуется их шире внедрять в части, для чего предлагаю ввести в штаты корпусов отдельные подразделения тральщиков численностью до батальона в 25 тралов». В свою очередь, Полубояров добавлял: «По конструкции и освоению тралы просты и в состоянии выдерживать марши на значительном расстоянии. На каком бы участке ни появлялись тральщики, они смело прорывали минные заграждения, и никакие заряды, ни колючая проволока, ни минометно-пулеметный огонь, ни мороз и метели суровой степной зимы не могли их остановить».

Павел мотался из бригады в бригаду. Каждый из тралов уже подорвал не одну сотню зарядов, испытывая разрушающую перегрузку. Приходилось выравнивать вмятины кувалдами, наваривать заплаты, сверлить отверстия и стягивать болтами расшатывающиеся части. Если сами катки еще действовали, то тяги настолько ослабли, что в любую минуту могли развалиться. Павел утяжелял тяги, нарушал балансировку, понимал – рано или поздно техника взбунтуется – и ждал этого мгновения с замиранием сердца.

В маленькой ремонтной бригаде – два сварщика, три слесаря, токарь и шофер «летучки» – оказался однажды Костя Петраков. Веселый парень и пройдоха чем-то напоминал актера Алейникова. Раньше он служил шофером у Филипенко, о себе рассказывал:

– Старшина-гад сырым ел: боеприпасы везти – меня посылал, а как хлеб – так другого, себе милее. Вот я и дал от него деру…

Павел назначил его снабженцем – и не ошибся. Любую деталь, болт, гайку, сварочный агрегат, стальной угольник, электрод – мог из-под земли достать. Подвижный, искушенный ум его находил выход из любого положения. «Летучку» Костя оборудовал вмиг, разжился всевозможным инструментом и уверовал в свое могущество настолько, что вызвался поставить на ход «двойку» – легкий немецкий танк Т-2, обнаруженный в балке неподалеку. Петраков перебрал двигатель, срастил гусеницу, отрегулировал поворотный механизм башни. Не сумел только добыть пустяка – краски, чтобы замазать кресты на бортах и лобовом листе.

Когда он вывел машину из балки и покатил по тылам, поднялась невообразимая паника. Первым заметил танк ездовой, мирно трусивший на санях к складу за крупой. В типах броневой техники он не разбирался, но кресты увидел отчетливо. С воплем «Немцы!» он развернул лошадей и, нахлестывая вожжами, погнал мимо санитарных и хозяйственных служб, банно-прачечного отряда, полевой почты, канцелярий разного нестроевого назначения. Визжа, врассыпную бросился главенствующий контингент этих организаций – женщины и девушки, кто в чем и по снегам… Не дрогнул только расчет зенитного орудия у склада горючесмазочных материалов. Зенитчицы сноровисто бросили ствол на стрельбу по наземным целям, намереваясь выстрелить туда, откуда несся панический вой и слышалось умиротворенное погромыхивание мотора. Спасла Костю неопытность зенитчиц. Пущенный с дальней дистанции снаряд разорвался перед носом «двойки». Петраков выскочил из люка, будто вышибленный пинком. Поняв, что к чему, он накрыл артиллеристок таким нецензурным этажом, что те от удивления разинули рты. Лишь привыкшая к мужикам и сквернословью командирша посоветовала наводчице:

– Влепи ему по шарам, чтоб людей не пугал…

Начальник штаба, желтый от язвенной болезни, потребовал передать дело в трибунал. Но командир бригады питал слабость к ремонтникам Клевцова, которые держали тралы в исправности, ходатайство не утвердил, напротив – объявил благодарность, хотя приказал на бортах и башне точно обозначить принадлежность трофея к броневому составу Красной армии. Краской Петраков так и не разжился. Пришлось кресты просто соскрести, а на грязно-серой броне красным мелом нарисовать большие звезды.

Заимев персональный танк, Павел задумал нацепить на него тралы, когда они придут с завода. Таким образом в боевом строю сохранится одна линейная машина. Однако новых тралов так и не дождались. Их как будто преследовал злой рок. Не предполагал Павел, что виновником этого опять окажется человек в бронетанковом управлении, который занимал в одном из отделов скромную должность, – его давний знакомец по фамилии Михалев.

Глава седьмая

Перед темной ночью

«История и такая наука, как статистика, с исчерпывающей очевидностью доказывают, что со времен Каина никогда не удавалось ни исправить, ни устрашить».

Карл Маркс

1

Пришел и ушел Сталинград. Из памяти Юстина не могли исчезнуть строки, которые попались ему на глаза в «Биржевой берлинской газете». Она касалась боев за этот город. «Поведение противника в бою не определяется никакими правилами, – писал репортер. – Советская система, создавшая стахановца, теперь создает красноармейца, который ожесточенно дерется даже в безвыходном положении. На том же исступлении построена советская военная промышленность, беспрестанно выпускающая невероятное количество вооружения. Русские почему-то сопротивляются, когда сопротивляться нет смысла. Для них война протекает как будто не на земле, а в воздушном мире». В том, что сам рекорд донбассца Стаханова был, пользуясь жаргонным русским словечком, «туфтой», Юстин не сомневался. Но в него поверили не европейские интеллектуалы, а сам народ. И это было правдой. Теперь этот народ вел себя на войне с той же самоотверженностью, как и в довоенные годы непрерывных авралов и грандиозных строек.

Надежда на победу, владевшая немцами в первые два года Восточной кампании, убывала. Война затягивалась, а это было убийственным для Германии. Страна нуждалась в ресурсах. Сырья, производственных мощностей пока хватало. Кризис стал подкатываться с совершенно неожиданной стороны. Первые громы прокатились по производствам, которые требовали точного, квалифицированного труда. Нужда в кадрах вынудила Гитлера отдать распоряжение об отзыве с фронта некоторой части мастеров, техников, инженеров, ранее занятых в ведущих отраслях военной промышленности.

Затем и сами вооруженные силы начали ощущать нехватку специалистов среднего звена командиров. Кровавая бойня под Сталинградом сожрала отборные силы довоенного призыва, годного для подготовки унтер-офицерского состава. Непоправимый удар нанесла она и по… абверу. После того, как 6-я армия вместе с танковой «папаши» Гота попали в окружение и Гитлеру стали известны силы челюстей русского капкана, абвер оцепенел. Как так случилось, что военная разведка проморгала столь гигантское сосредоточение советских войск на флангах группировки Паулюса, головой застрявшей в развалинах Сталинграда?!

Сильно занервничал Пикенброк. Он начал обивать пороги квартирмейстерских штабов, просился на фронт, чуял – только там найдет спасение, поскольку ему первому снесут голову на позорной казни, когда фюрер по обычаю начнет искать виновных. Но на службе он делал вид, будто ничего не случилось. Однажды, вызвав Беербаума и Юстина, Пики сказал:

– Сейчас, как никогда, нам нужен «Павлин». То, что мы знали, покрылось молью. Вы, Беербаум, готовили людей для связи с ним. Где они?

– Обе группы с радистом исчезли, точно растаяли…

– Возможно, они готовились в спешке? – предположил Юстин.

– А вы попробуйте сами! – вспылил обычно молчаливый и меланхоличный Беербаум.

Пикенброк поддакнул:

– Да, да, Юстин. Беритесь-ка вы за это дело. «Павлин» – наша палочка-выручалочка. Сами ищите людей, сами готовьте. Но разыщите «Павлина» любой ценой. Может быть, вам повезет.

2

Для начала поисков подходящих связников Юстин посетил небольшой дом под номером 70-а на Вильгельмштрассе. Здесь помещалась канцелярия Альфреда Розенберга, своего рода министра иностранных дел нацистской партии. Каждый отдел в этом ведомстве занимался какой-либо страной или регионом. Когда Юстин, предъявив свою карточку, очутился внутри, ему показалось, будто он попал на вокзал, где толпилось много людей, царила какая-то хаотическая активность. Люди курили, на ходу пили кофе, громко разговаривали. Очевидно, этот стиль установил сам рейхслейтер, помнивший времена революционного Иваново-Вознесенска, когда он, будучи эвакуированным студентом Рижского университета, безуспешно пытался вступить в большевистскую партию. Теперь здесь находился центр антибольшевистских организаций из коллаборационистов, пытавшихся утвердить германский «новый порядок» в оккупированных странах. Подходящих кандидатур Юстин не нашел. В этом заведении каждый норовил пробраться в «фюреры», но гнушался черновой и опасной работы.

Как ни хотелось, но пришлось обратиться к контингенту русских военнопленных, считавшихся в абвере неблагонадежными из-за многих провалов. Он поехал на Викторияштрассе, 10. Там размещался «русский отдел» вермахта, который занимался идеологическими акциями против России и вербовкой русских военнопленных и эмигрантов. В его ведении находился и концлагерь «Промитент» под Винницей, где содержались пленные русские генералы. Активный сотрудник этого отдела капитан Штрикфельдт из прибалтийских немцев, служивший в свое время в царской армии и у Юденича, а теперь курирующий Власовское движение, посоветовал поискать кандидатов в школе пропагандистов Российской освободительной армии. Юстин направил свой «опель» в городок под Берлином – Дабендорф.

Его встретил низколобый, остроносый человек с глубоко запавшими глазами, скрытыми за ершистой щеткой бровей. Не зная, как приветствовать гостя в штатском, он снял фуражку, обнажив стриженную «под бокс» голову, коротко представился:

– Жиленков.

Юстин решил сразу установить доверительно-дружеские отношения с русским начальником школы, бывшим бригадным комиссаром Красной армии, о чем не преминул упомянуть Штрикфельдт перед поездкой.

– Сегодня довольно холодно, – он зябко повел плечами.

– Нам не привыкать, – проговорил Жиленков, нисколько не удивившись тому, что немец говорил на превосходном русском. Визитеров – специалистов по России, надо полагать, у него побывало немало.

– Я слышал о вас много хорошего, Григорий, – сказал Юстин, по-приятельски тронув полковника за локоть. – Как видите, приехал к вам в некотором роде инкогнито, хочу просто познакомиться с вашими подопечными.

– У нас три роты: офицерская, унтер-офицерская и солдатская. Какая из них интересует вас в первую очередь?

Юстин по опыту знал, что лучше начинать работу с молодыми, не искушенными в жизни людьми, более смелыми и восприимчивыми к обработке, в то же время обладающими некоторым опытом в разведке.

– Может, для начала вас заинтересуют дела наиболее надежных людей? – добавил Жиленков, чтобы прервать затянувшуюся паузу.

– Не привык к бумажной канители, – улыбнулся, как бы очнувшись, Юстин. – Я похожу на занятия, пригляжусь, а потом уж вместе обсудим кандидатов, которые мне могут понадобиться.

– Каким временем вы располагаете?

– Недели, пожалуй, хватит.

По тропинке, очищенной от снега, они прошли к штабному бараку, обитому свежей вагонкой. В кабинете Жиленков, помявшись, проговорил:

– Вы с дороги. Может, хотите выпить?

– Не откажусь. Только налейте самую малость.

Из сейфа полковник извлек наполовину опорожненную бутылку шнапса, наполнил тридцатиграммовый стаканчик. Себе же налить постеснялся.

– Вы трезвенник? – удивился Юстин.

– Привык, знаете ли, по-русски. Стакан перед обедом.

Зная о строгих порядках, установленных немцами в заведениях подобного рода, Юстин мысленно отметил осторожную откровенность начальника школы. Он отдал требование на довольствие.

– Я прикажу приготовить для вас комнату, – Жиленков направился к двери.

– И скажите своим инструкторам, чтобы на меня не обращали на занятиях никакого внимания. Пусть думают, что я из ваших «трудовиков».

Пока Жиленков отсутствовал, Юстин ознакомился с бумагами, развешанными на стене кабинета: распорядком дня, инструкциями, утвержденными командующим пока еще не существующей армии Андреем Власовым, приказами по школе. «За спровоцированную драку в столовой наложить на унтер-офицера Задорожного И. 20 суток ареста с содержанием на гауптвахте», – прочитал он и беспричинно развеселился: «С него и начнем».

По телефону Жиленков предупредил начальника караула о желании господина Валетти навестить арестованного. Гауптвахта находилась позади уборных, сделанных по-русски на холоду, без окошек. У входа на скамье сидел часовой с ножевым штыком на ремне, а перед кучей бурых торфяных брикетов ползал мордастый парень в старой телогрейке, складывал их в поленицу. Увидев начальника караула, часовой вскочил, крикнул «встать!» и замер по стойке «смирно». Одет он был в солдатскую немецкую форму, только на правом рукаве была нашивка «РОА», под нею трехцветный флаг в миниатюре. Парень тоже вытянулся, опустив по швам длинные руки. Юстин кивком подозвал его к себе:

– Задорожный?

– Так точно, – нагловатым хриплым голосом ответил парень. Юстин прошел в камеру с деревянными нарами, сел на прибитую к стене скамью. Начальник предупредительно оставил их одних, Юстин протянул пачку «Даннвинна»:

– Куришь?

– Курю, но здесь не положено.

– Разрешаю.

– Не положено, – упрямо повторил Задорожный.

– Как хочешь, – Юстин чиркнул зажигалкой, с наслаждением затянулся. – Садись!

Задорожный опустился на край нар. Лицо его было типично славянское, скуластое, грубо очерченное, брови низкие, хмурые, недобрые глаза, верхняя губа рассечена недавно. Через долгую паузу Юстин спросил:

– Так из-за чего разгорелся сыр-бор?

Задорожный бросил короткий взгляд, как бы решая, стоит ли идти на откровенность. Небрежно откинувшись, Юстин продолжал смотреть ему в глаза.

– В общем-то… Оно бы…

– Не телись!

Задорожный тряхнул квадратной головой:

– Надоела волынка. Скорей бы к концу – тому иль другому…

– О каком конце ты говоришь?! Чем недоволен?

– Мордуют как бобиков. Сколько ж можно?!

– Терпи казак… – из желтой толстокожей полевой сумки Юстин вынул школьную тетрадь, карандаш. – А пока, как на духу перед святым отцом, сотвори жизнеописание. Лично для меня.

– А кто вы такой, чтобы я как на духу?…

– Для тебя дух святой. Возможно, ангел-спаситель. Только без фантазий. Лгунишек не терплю. Начинай с пеленок и до сегодняшнего дня.

Вроде бы забыв на скамье пачку сигарет, Юстин вышел. Задорожный озадаченно взглянул ему вслед. Хотя удивляться он вроде бы разучился. Немцы и свои подставляли ему разные ловушки при проверках, но он нигде не спотыкался, да и не мог споткнуться, даже если бы хотел, потому что бесхитростно и покорно тянул свою долю.

…Когда Западная Украина отошла к Советскому Союзу, Иван Задорожный – двадцатилетний пограничник – вместе со своей заставой обосновался перед немецкими пограничными постами. Однажды он пошел в увольнительную в село неподалеку и познакомился там с девушкой, полькой по национальности. Она учила ребятишек в школе. Иван сильно ее полюбил и считал дни, часы до новой увольнительной и мчался на встречу быстрей спринтера. Однажды полька напоила его каким-то зельем. Что делал дальше, как попал в незнакомый дом на оккупированной Германией польской территории, – он не знал. Очнулся от адской головной боли. Рядом с диваном сидел молоденький немецкий офицер.

– Здравствуйте, Иван, – сказал он по-русски.

Задорожный вскочил и сразу застонал, схватившись за голову:

– Где я? Мне же надо на заставу!

– Опоздали, Иван, – притворно вздохнул офицер. – К себе вам возвращаться не следует. Вас отправят в штрафной батальон.

– За что? Опоздание – не такое уж страшное преступление.

– За связь с фрау Эммой. Она – наш агент. Да и вы не враг.

«Влип», – уныло подумал Задорожный.

– Мы следили за вами, – продолжал немец. – Ваши родители раскулачены, может, уже погибли в Сибири. Вы же сами рассказывали об этом Эмме. У вас нет оснований служить советской власти.

Все было правдой. Малолетнего Ивана после ареста отца и матери приютила тетка – сестра отца. Потом она отправила подростка в ремесленное училище в Кременчуг. Там он освоил взрывное дело и, скрыв сведения о родителях, устроился в геофизическую партию, оттуда попал в армию. Но как можно продаться фашистам?! О чем говорит офицер? Будто сквозь вату доносились его слова:

– Пока у нас с Россией договор о ненападении. Но это небольшая отсрочка. Придет время, мы освободим Россию от большевиков. Тем, кто будет с нами сотрудничать, мы дадим землю, скот. Вы женитесь на Эмме, если она вам нравится, заживете богато и счастливо.

Головная боль отпустила. Полегчало в груди. Мир представился не таким уж мрачным, как показалось в начале.

– Если вы согласитесь работать для германской армии, мы направим вас в специальную команду. Там вы приобретете необходимые знания для новой работы. Вы будете иметь хорошее жалованье до тех пор, пока мы не победим. А там – земля, скот, жена…

– Согласен, – выдохнул Задорожный.

Его отправили в разведывательную школу абвера под Котбусом. Он изучал радиодело, топографию, немецкий язык, оружие… После школы со званием младшего унтер-офицера был зачислен в полк 800 «Бранденбург» Участвовал в кампаниях против Бельгии, Франции, Греции. В мае 1941 года снова встретился с тем офицером, который его завербовал. Тот командовал спецротой в 4-й полевой армии и взял Задорожного к себе.

– Скоро вы увидитесь с Эммой, – сказал оберлейтенант, загадочно улыбаясь.

Но началась война с Россией и встретить Эмму так и не удалось. Ей было приказано отступать с беженцами. Позже Иван узнал, что Эмма была женой немца и, разумеется, ни о какой совместной жизни не могло быть и речи. В группе и в одиночку его забрасывали в тыл, он взрывал мосты, телеграфные столбы, водонапорные башни, железнодорожные пути – и оставался цел.

Когда стала формироваться «освободительная армия», в роту полка «Бранденбург», где служил Задорожный, пришел приказ откомандировать туда добровольцев из русских. Иван посчитал, что среди соплеменников будет легче и подал рапорт. Вскоре он очутился в Дабендорфе.

Народ здесь собрался разный: белогвардейцы, уголовная шпана, пленные из бывшей сельской верхушки – учителя, счетоводы, уполномоченные контор, не привыкшие к физическому труду, но умевшие лавировать, угождать, подличать. Нормы питания были скудные. Вокруг котла разгорались страсти. Взводный Картуль, по-немецки цугфюрер, сам определял порции, наделяя кусками пожирней своих приближенных. Почему-то он сразу невзлюбил Ивана, придумывал всякие пакости, посылал на самую неблагодарную работу, придирался к пустякам. Задорожный долго терпел, но с каждым днем получал все меньше горошин в супе, жиже – подливу, водянистей – компот. И вот не выдержал. В столовой первый угодник цугфюрера Моисеев вместо полновесной пайки хлеба ссыпал ему в миску одни крошки и жженые корки, Иван надел эту миску на лысую голову Моисеева. «Бунт!» – завизжал Картуль. Прихлебатели бросились на Задорожного, однако Иван, уже взъярившись, разметал толпу, добрался-таки до Картуля, схватил за уши и начал бить мордой об стол, вышибая кровь и зубы.

Начальник школы Жиленков сгоряча хотел отдать Задорожного под суд военного трибунала. Отсоветовал капитан Штрикфельдт, приглядывающий за действиями власовского начальства. Совет прозвучал как приказ: школа пропагандистов в среде военнопленных и новоиспеченных волонтеров Российской освободительной армии должна слыть образцовой, шум поднимать нежелательно. Жиленков отправил Картуля в лазарет, а Задорожного – на гауптвахту.

Об этом событии Юстин узнал от Жиленкова, выведавшего подробности от своих осведомителей. Когда Юстин вернулся из штаба на гауптвахту и прочитал написанное Задорожным, то увидел, что о драке не говорилось ни слова.

– Почему ты не написал про Картуля? Ведь он тебя обижал.

Задорожный не ответил. Юстин перевел взгляд на пачку «Данвинна». Та лежала нетронутой…

Побывав в других ротах на занятиях, потолкавшись по казармам, столовой, в клубе, Юстин убедился, что в массе своей будущие пропагандисты для той роли, какую намечал для связника к «Павлину», не подходят. Он взял на заметку еще нескольких слушателей, однако какие-то сомнения заставили отказаться и от них. Попросив Жиленкова некоторое время подержать Задорожного в школе, он вернулся в Берлин.

3

Второго кандидата Юстин встретил случайно. Однажды он задержался на службе. Свой «опель» оставил в гараже. Пришлось вызвать такси. Машина с зеленым огоньком появилась со стороны Бисмаркдама. Из кабины выскочил рослый парень в куртке из искусственной кожи, кепке с наушниками, какие были в моде в двадцатых годах, и с достоинством распахнул дверцу:

– Добрый вечер. Куда прикажете?

По твердо звучащим «х» и «р» Юстин догадался, что шофер не немец. Да и лицо скорее напоминало русского: курносое, угластое, хотя и не простоватое. Юстину расхотелось ехать в свою пустую квартиру. Он решил поужинать в каком-либо ресторанчике, спросил шофера по-русски:

– Ты из России?

– Мои родители переехали в Германию в восемнадцатом году. Они спасались от революции.

– Были богаты?

– У нас было имение на Воробьевых горах под Москвой.

Юстин знал, что некоторые русские эмигранты неплохо устроились в Германии, содержали магазины, служили гидами и советниками в министерствах и фирмах. У них была даже своя газета «Новое слово», издаваемая крымским греком Владимиром Диспотули. При газете существовало правление, в которое входил даже барон Врангель. Оно руководило работой разных эмигрантских организаций, выпускало книги на русском языке, помогало нуждающимся. Но он впервые встретился с русским – таксистом, работником самой малодоходной и малопочтенной в Германии профессии. У Юстина возникло желание поближе познакомиться с шофером, он вспомнил ресторанчик «Бодлер» и приказал ехать туда.

Перед тем как выйти из машины Юстин спросил:

– У тебя найдется время выпить со мной?

Русский сконфуженно пожал плечами.

– Идем, я хорошо заплачу и позвоню в гараж.

Заказали водки и две бутылки старого пива – «Штарбиер». Кельнер принес также блюдо с бутербродами и сырой мясной фарш с приправой по-гамбургски из перца, чеснока, уксуса и орехов. Русского удивило такое изобилие. Видно, рестораны ему были в диковинку.

– Как тебя зовут?

Шофер ответил по-немецки:

– Виктор Шувалов. Мои предки были и канцлерами, и царскими адъютантами, и владельцами платиновых рудников на Урале. Мой отец отличился на турецком фронте, был ранен и ушел в шестнадцатом в отставку. Я родился годом спустя, как раз в то время, когда власть захватили большевики.

– Говори по-русски, – попросил Юстин, ему хотелось проверить, как Виктор владеет родным языком.

– Неудобно здесь и в такое время…

– Со мной можно.

Шувалов посмотрел на витые погоны майора и перешел на русский:

– Наше имение конфисковали. Удивляюсь, почему Чека не расстреляла отца. Старик он прямой и гордый. Первое время при Советах мы ютились в комнатке прислуги. В восемнадцатый семье удалось пробраться на Украину, а оттуда, спасаясь от Петлюры, мы попали в Берлин.

– Чем здесь занимались родители?

– Мы приехали почти без денег. Отец получал какое-то пособие от «Комитета по спасению родины», мать давала уроки языка. Я окончил гимназию, однако на университет денег не было. Так стал шофером такси.

После рюмки водки Юстин спросил:

– У тебя германское подданство?

– Да. Но в вермахт меня не призвали.

– А ты хочешь воевать?

– За что, за кого воевать?

– За Германию.

Подумав, Виктор осторожно ответил:

– Я не считаю себя немцем.

– Но ты хочешь вернуть имение на Воробьевых горах?

Виктор ковырнул вилкой сырой фарш, выпил еще рюмку:

– Что было, ушло…

– Хочешь увидеть свое имение?

– Каким образом?

– Если без раздумий станешь выполнять мои приказы.

– Ваши?

– Да. Только мои.

Русский внимательно посмотрел на Юстина, повертел рюмку в длинных пальцах. В это время заиграл марш. На сцену выпорхнули полуголые девушки в киверах времен генерала Блюхера. Виктор нахмурился, со злостью сжал в кулаке салфетку. Очевидно, в голову ударил хмель. Он подумал: такие очаровательные красотки ему, наследнику старинного шуваловского рода, сейчас не по карману. А вдруг и вправду можно вернуть отнятые большевиками богатства, если он согласится работать на этого симпатичного немца? Все вместе – и злость на нищету, и надежда – толкнули к решительности. Он выпил снова, с сожалением поглядел на опустевшую бутылку:

– Чем же мы будем с вами заниматься?

– Пока ничем, – холодновато произнес Юстин и потребовал у кельнера счет.

Пошатываясь, русский вышел к машине, хотел сесть за руль, но Юстин бесцеремонно занял его место:

– Садись рядом. Где ты живешь?

– Вессельштрассе, два. Это в Ведлинге.

Юстин доехал до старого кирпичного дома, помог Виктору подняться на пятый этаж, крутнул вертушку звонка. Дверь открыла маленькая старушка в чепчике. Она всплеснула руками и закричала в глубь квартиры: – Василий! Какой ужас!

Толкнув дверь ногой, Юстин провел Виктора по коридору и усадил на диван. Когда он выпрямился и обернулся, то увидел осанистого старика с моноклем в глазу, с тростью в руках. Резким, как команда, голосом тот спросил:

– Чем обязан?

– Майор Валетти, – спокойно отрекомендовался Юстин.

Старик запахнул поношенный халат, с достоинством произнес:

– Генерал-майор в отставке граф Шувалов.

– Мы выпили в «Бодлере», ваш сын немного не рассчитал сил, – эту фразу Юстин произнес по-русски.

– Что за черт?! – вскинул седые брови Шувалов-отец, изумленный не то ответом по-русски, не то названием довольно известного в Берлине ресторана, не то еще чем.

– Не беспокойтесь, генерал. Назовите мне телефонный номер гаража, где работает ваш сын. Я оплачу всю его сменную выручку.

– Что за черт?! – снова повторил старший Шувалов. – Мой сын никогда не пьет!

– Тогда вина лежит полностью на мне. Примите извинения, – Юстин не собирался уходить.

Поняв это, старик кивком показал на дверь в соседнюю комнату и шепнул супруге:

– Мария, сообрази!

Кабинет бывшего графа был завален книгами и папками с журнальными и газетными вырезками. На столе аккуратной стопкой лежала писчая бумага, из бронзового стаканчика торчали разноцветные карандаши. Юстин обратил внимание, что старик писал не авторучкой, а обыкновенным пером, каким учатся писать в начальных классах.

– Вы работаете над каким-то сочинением, генерал? – спросил он, усаживаясь в скрипучее кресло.

– Да, – отрезал старик и прикрыл бумагу папкой, давая понять, что не собирается говорить на эту тему.

– Мы с вами коллеги. Я до войны работал в «Цейтшрифт фюр геополитик» у генерала Хаусхофера. Так о чем вы пишите?

Услышав уважаемое имя и журнал, Шувалов потеплел:

– Если хотите, о судьбе русской эмиграции.

– Любопытно, – оживился Юстин. – Меня очень интересует этот вопрос и вообще Россия. В детстве и юности меня воспитывал друг моего деда по имени Миша, с тех пор я питаю уважение к этой стране.

Искренние слова понравились старику. Шувалов сел за стол, отодвинул папку, перебрал несколько страниц рукописи:

– Коль так, то я вам скажу прямо: эмиграции как союза сообщников больше не существует. Союзы распались. Вымерли люди, способные возглавить движение. Остались монархисты, изъеденные молью, шарлатаны, кликуши и мелкие воришки, вроде субъектов из «Нового слова», – Шувалов протянул руку к одной из папок на столе с известным лишь ему индексом, нашел газетную вырезку. – Послушайте, что они писали в пасхальном номере: «Да сохраним мы наши души в смиренной готовности служению родине до того святого дня, когда кремлевские колокола возвестят всему миру о воскресении спасителя». Какая чушь! Какого спасителя?!

– Я тоже не понял, кого они имеют в виду, – проговорил Юстин.

– Или вот некий тип Михайлов заказал в типографии бланки «Михайловского освободительного движения» с двуглавым орлом без короны. Что это за вождь русского народа? Кто за ним стоит? Знаете, национальная идея, национальный дух есть у каждого народа. Когда Германия начала войну с Советами, многие эмигранты вдруг стали патриотами России, пошли в Сопротивление, как это случилось во Франции. Ну, тот же Антон Иванович Деникин. Об этом писали ваши же газеты.

– Возможно, эта часть эмиграции не поняла наших намерений?

– Как уж не понять! – энергично раскинул руки старик. – «Дейчланд, Дейчланд, юбер аллее»! Но что вы обещаете тем, кто идет с вами? Пирог пополам? Или объедки?

– Вы же сами сказали: русская эмиграция показала полную неспособность свергнуть диктатуру большевиков. О каком равном дележе может идти речь? – обиженно проговорил Юстин.

В это время, постучав как мышка, вошла супруга Шувалова, поставила на куриальный столик поднос с ликером и кофе. «Однако старик смел, – подумал Юстин. – Конечно, свое он прожил, но если он успел вдолбить подобные мысли сыну?…» Он уже пожалел, что связался с обоими Шуваловыми, но что-то удерживало его от желания встать и уйти. Может быть, захотелось понять эту отверженную часть людей? Или он стремился найти ответ на вопрос: до какой же степени можно доверять русским, даже самым ярым противникам большевизма?

– Россию не следует понимать упрощенно, – Шувалов разлил напиток по рюмочкам. – Вы ее не понимали, когда начинали войну, опьяненные расовыми бреднями, а сейчас что-то плетете о пространствах и загадочной русской душе… Огромная сила русского – в его вере.

– Мы тоже верим.

– В фюрера? – быстро бросил старик и забарабанил по столику. – Впрочем, во времена бурных потрясений любой народ выдвигал своих великих людей. У англичан появился Кромвель, у французов – Бонапарт, у большевиков – Ленин, у вас – Гитлер…

– Гитлер – это особенная, непохожая личность.

– Но он не может считаться наместником Бога на земле. Вы же, нацисты, отрицаете христианство! Что это – возврат к языческому идолопоклонству, Вотану?

– Я не нацист, – проговорил Юстин. Интерес к разговору угас. Он делано зевнул. – Мне пора идти, генерал. Разрешите по телефону вызвать такси.

– Зачем? Вас отвезет мой сын.

– Он пьян.

– Мария! – крикнул старик, тут же появилась старушка в чепце. – Виктора ко мне!

Юстин с интересом оглянулся на дверь. На пороге стоял Шувалов-сын, только что принявший душ, чистый и подтянутый.

– Вот его голова не забита думами, как у меня, старика, – отец сурово посмотрел на сына. – Отвези майора Валетти домой. Благодарю за приятную беседу.

Спускаясь по лестнице и глядя на влажный затылок Виктора, от которого все же попахивало нашатырным спиртом, Юстин решил попробовать поработать с графским отпрыском, как и с Иваном Задорожным.

Через «Русский институт» в Ванзее он навел справки о шуваловской фамилии со времен царя Петра. «Да они же на девять десятых чистокровные немцы!» – мысленно изумился он, знакомясь с документами. Как правило, мужчины женились на немках, женщины выходили за немцев. Подобно Романовым, Шуваловы так сроднились с Германией, что любой антрополог причислит их к арийской расе.

Кандидатов Юстин согласовывал с Беербаумом. Пикенброк из абвера ушел. Он получил в командование полк и отбыл на фронт. Когда Юстин стал перечислять шуваловских предков, Беербаум вежливо перебил:

– Меня больше интересуют человеческие качества последнего Шувалова. Вот вы пишите: «26 лет, не женат, мировоззрение выражено слабо. После гимназии работает в таксопарке Ганса Буркхардта. Ни в каких организациях не числится…» Очевидно, маменькин сынок?

– Скорее папенькин. Отставной генерал вымуштровал его, как фельдфебель новичка-солдата.

– Что ж, попробуем определить их в Целлендорф. Кажется, когда-то и вы заканчивали эту школу. Задорожному курс тоже не помешает. Шувалов пусть учится заново нашему ремеслу.

4

Пока подопечные проходили в Целлендорфе ускоренную подготовку, Юстин начал продумывать план засылки одного из них к «Павлину». Первая трудность: как добраться до Москвы? Допустим, через линию фронта агент пройдет, но дальше столкнется с большими трудностями. Не лучше ли сбросить его на парашюте во время общей бомбежки Москвы? Специально выделенный самолет, к примеру, сбросит его в лес в районе Опалихи. Оттуда под видом командированного с фронта командира ему легче добраться до города. Не обращаясь ни в комендатуру, ни в какую-либо гостиницу, постарается найти подружку, чтобы обосноваться у нее на первое время. Надо дать достаточно денег, чтобы можно было покупать продукты на рынке или питаться в коммерческом ресторане. Вторая трудность: разыскать и проверить тайники. Третья: найти квартиру «Павлина», установить – живет ли тот на прежнем месте, можно ли войти в контакт. Если «Павлина» отправили на фронт, то постараться через соседей узнать номер полевой почты. Больше ничего не предпринимать и возвращаться.

Ну а если «Павлин» работает там же? Агент проследит за ним, убедившись в безопасности обоих, через пароль познакомится. Самые важные сведения он передаст по радио. Для этой цели миниатюрная рация в соединении с обычным патефоном «Рекорд», который можно без труда купить на любом рынке, способна достать коротковолновиков функабвера на фронте. Остальные данные агент зафиксирует на микропленке и для страховки сдублирует в блокноте тайнописью.

Юстин запросил отделы абвера в действующих армиях о недавно плененных русских командирах, командированных из центральных штабов. Надлежало воспользоваться свежими документами и пропусками, чтобы агент чувствовал себя в безопасности.

Была и еще одна заминка: ни Шувалов, ни Задорожный не знали Москвы, а ее следовало изучить досконально. В архивах абвера, библиотеке Берлинского университета, в министерствах пропаганды и иностранных дел Юстин разыскал множество книг, путеводителей и фотографий по Москве. Из своего досье извлек снимки Лялина переулка и дома, где жил «Павлин», а также его самого, снятого тайно в моменты свиданий с Линдой. Затребовал он и подшивки трофейных газет, чтобы агент был в курсе последних событий в России.

К моменту возвращения Задорожного и Шувалова из Целлендорфа все материалы уже были собраны. Из штаба «Валли» пришли документы интенданта 2-го ранга Новгородова Геннадия Борисовича, который проводил в армейском финансовом отделе ревизии и был захвачен на фронтовой дороге взводом боевой разведки. Закончив дела, он возвращался в Москву. Документы подходили по всем статьям: удостоверение личности, командировочное предписание с отметками прибытия и убытия, требование на железнодорожный билет, продовольственный аттестат. Немецким специалистам оставалось только переставить даты и переклеить фотографию. Сейчас пленный содержался в лагере Славута Станиславской области.

С разрешения Беербаума туда выехали Юстин, Задорожный и Шувалов, чтобы допросить пленного и выяснить детали. Перевозить пленного в Берлин, содержать охрану в дороге, обеспечивать место в тюрьме было накладней.

Городок Славута от станции находился километрах в пяти-шести. Юстин отказался от предложенной железнодорожным комендантом машины. В этом благословенном украинском местечке уже было тепло, цвели яблони, вишни, дали ростки свекла и картофель, на больших – без межей и дорожек – черноземах начинала колоситься озимая рожь. Они прошагали до густого соснового бора, устроили на лужайке пикничок. Задорожный наломал сучьев, разжег костер. Шувалов вытащил из ранца сухой паек – колбасу, сало, галеты, двумя пальцами приподнял за горлышко бутылку шнапса и вопросительно взглянул на Юстина. Значит, он уже освоился с выпивкой.

– Не стесняйся, Виктор. Выпьем за удачу, – ободрил Юстин, устраиваясь у ствола разлапистой сосны.

Тот разлил водку по стаканчикам. Иван нанизал на прутики ломти колбасы и стал поджаривать. Сало вытапливалось, капало на огонь, чадило, раздражая аппетит. Опрокинув стаканчик, как это принято у русских, Юстин задумчиво произнес:

– Может быть, в этот, сорок третий, нам повезет… Тотальная война, тотальное оружие сломят, наконец, большевиков.

Задорожный промолчал, отозвался Шувалов:

– Они, красные, могут хоть год, хоть два, хоть десять людей класть бессчетно. Большая Россия, людского мяса хватает…

– Нет, Виктор. Должен же быть предел! – Юстин кулаком прихлопнул траву, и тут вдруг подумал о Линде. Вот уже скоро пройдет два года, как он не видел ни ее, ни сына. А что толку в любовных письмах и жалобах на тоску?! Он просил ее приехать в Берлин, но она почему-то упрямо оттягивала приезд, ссылаясь то на болезнь малютки, то на страх перед бомбежками, то находя еще какие-то причины. Ему же выбраться в обетованный альпийский рай не хватало времени. Было слишком много дел, чтобы заикаться об отпуске. Письма от Линды приходили все реже и реже, все суше звучали в них ласки. Какое-то необъяснимое предчувствие с некоторых пор стало угнетать его.

Солнце клонилось к закату. Рыжим светом налились облака. Прогорев, стал замирать костер. Тут же набросились комары. Юстин встал. Виктор собрал остатки еды. Иван затоптал угли.

За лесом открылся белый пристойный городок. Хатки с маленькими оконцами тонули в садах. Старые женщины в низко повязанных платках окучивали грядки. На улице играли дети, но, увидев трех людей в немецкой форме, разлетелись, точно воробьи. На плотине у мельницы они встретили полицая в запыленных сапогах, клетчатом пиджаке с повязкой на рукаве и винтовкой за спиной. Он окаменел перед Юстином, вытаращив глаза.

– Где найти лагерь военнопленных? – спросил Юстин.

Полицейский покосился на Задорожного, как бы признавая земляка, и, успокоившись, гаркнул:

– Це ж будэ версты две. Дозвольте, пан офицер, повозку?

Юстин оглянулся на спутников:

– Пойдем дальше или поедем?

– На подводе сподручней, – Иван повел плечами под ремнями тяжелого ранца.

– Давай подводу. Быстро!

Полицай рысью помчался к мельнице, вскоре выкатил на бричке, которую тянула пара каурых ломовиков.

– Не гони, они хрипатые! – вдогонку крикнул подбежавший к воротам мужик, очевидно, привозивший зерно на помол.

Сели в бричку, полицейский остался на облучке, выказав готовность доставить до самого лагеря. Снова въехали в лес, где уже начало темнеть. Виктор, наслышанный о партизанах, опасливо спросил:

– Бандиты у вас есть?

– Не, – мотнул головой полицай. – Шо ближе к москалям, те шалят, а у нас тихо.

Скоро лес кончился. Показались огни. Когда подъехали ближе, увидели вышки из добротно обструганных досок, ряды колючей проволоки, бараки с плоскими крышами. Караульные на вышках изредка включали прожекторы и кинжальным светом пронзали пространство между столбами с изоляторами. Около ворот полицейский остановил лошадей:

– Приихалы!

Дежурный шарфюрер проверил документы и показал на барак, где размещался лагерный штаб:

– Там вы найдете гауптштурмфюрера Титма.

Комендантом оказался пожилой, за пятьдесят, эстонец. Одинаково плохо он говорил по-русски и по-немецки. Но его Юстин все же понял: приготовлены комнаты и ждет ужин. Он ответил, что сыты и хотим побеседовать с Новгородовым.

– Так сразу? – удивленно вскинул желтые брови Титма. – Вас устроит мой кабинет?

– Вполне.

Гауптштурмфюрер приказал дежурному привести человека шесть-ноль-триста семь из четвертого блока.

По типажу к Новгородову больше подходил Шувалов, Это сразу понял Юстин, едва тот переступил порог. Лицо правильной формы, светлые глаза, маленький нос, прямой и высокий лоб. Щурится. Видимо, близорук, а очки потерял.

– Сколько у вас диоптрий? – спросил Юстин.

– Минус три, – пленный покосился на табурет, стоявший посреди кабинета, как бы ожидая приглашения сесть.

«Значит, ребята из „Валли“ допрашивали здесь».

– Многовато. Как же вас призвали в армию?

– Близорукость не мешала моей службе. Пишу и читаю без очков.

– Как же вы потеряли их?

– В то время, когда ваши диверсанты вытаскивали меня из машины. Это произошло ночью так стремительно, что я не успел подумать об очках.

– Гауптштурмфюрер, постарайтесь подыскать Геннадию Борисовичу подходящие очки, – попросил Юстин коменданта по-немецки.

– Как скоро это нужно?

– Разве это трудно сделать?

– У военнопленных нет очков. В охране тоже отсутствуют близорукие. Не послать ли за ними к аптекарю в город?

– Хорошо, распорядитесь!

Титма вышел. Очки понадобились Юстину для того, чтобы сравнить, насколько Шувалова можно сделать похожим на Новгородова, скорее на его фотографию, вклеенную в удостоверение личности.

– Геннадий Борисович, не буду предупреждать, что от искренности и подробного рассказа о себе, о работе, сослуживцах зависит ваша участь. Надеюсь, вы и сами понимаете?

– Тайн я никаких не знаю, даже, простите, не умею стрелять из нагана. Я ведь просто бухгалтер.

– Нас интересует, как поставлена у русских финансовая служба, какие существуют формы учета, чем они отличаются от немецких, на что следует обратить внимание при контроле и ревизиях. Словом, вы должны старательно просветить моих коллег, – Юстин оглянулся на Задорожного и Шувалова, молча наблюдавших за пленным.

Обут Новгородов был в разбитые солдатские ботинки. Надо полагать, сапоги и шерстяную офицерскую форму с него позаботились снять на передовой или уже в лагере.

– Как вы были одеты до плена?

– Обычно.

– Точней!

– Шинель, гимнастерка, галифе, яловые сапоги, фуражка.

– Когда вам выдавали погоны?

– В марте.

– Ну, об этом потом. Так я жду вашего ответа.

– Обычно коммерческие люди спрашивают: а что я буду иметь?

– Зависит от вашей откровенности. Вы ничем не нарушаете присяги, не идете на предательство, финансы – понятие интернациональное… Пока будете делиться опытом, вас освободят от физического труда, будут сытно кормить. Не рискуя, вы дождетесь конца войны. Вы понимаете немецкий?

– В пределах торгово-финансового техникума.

– Впрочем, с моими ребятами можете общаться на русском.

Юстин решил неделю-другую пробыть в лагере, чтобы Задорожный и Шувалов усвоили привычки военного бухгалтера, изучили счетную работу хотя бы в общих чертах. Сам же будет следить издалека, выявляя мелочи, уточняя вопросы, на которых обычно и засыпаются агенты.

Допрос длился до полуночи. Комендант уже беззастенчиво клевал носом, да и Юстин чувствовал усталость – от дороги, выпивки по пути в Славуту, свежего лесного воздуха.

– Все! – наконец громко произнес Юстин, отчего гауптштурмфюрер вздрогнул и ошалело заморгал белесыми ресницами, повернулся к пленному: – Идите в барак, скажите блокфюреру, чтобы не будил и не гнал на работу. Разговор продолжим завтра.

Новгородов вышел. Юстин раскинул руки и с наслаждением потянулся.

– Вас ждет ужин, – напомнил Титма.

Прожектора на вышках пускали яростные огни. Тихо и темно было в бараках, отделенных от штабных строений тоже колючкой. Часовой у дверей, шлепнув ладонью по прикладу, выполнил артикул «по-ефрейторски». Юстин посмотрел вверх. Такого щедрого звездного неба он давно не видел. Без труда нашел знакомые созвездия северного полушария – Большая Медведица, Водолей, Стрельцы, Козерог, Полярная звезда. У себя на далекой родине он знал другие звезды – Южный Крест, Арго, Центавр, Скорпион… Бесконечные миры перемигивались, сигналили и как бы перешептывались на своем космическом языке. «Бог мой, как прекрасно и могуче Твое царство!» – подумал он.

Несмотря на поздний час, в офицерской столовой дежурил повар в белоснежной куртке и колпаке. С ловкостью вышколенного кельнера он расставил закуски, бутылки, беззвучно раскидал приборы. Комендант и Задорожный отправились в туалет мыть руки.

– Виктор, – тихо проговорил Юстин, приглашая Шувалова сесть рядом. – К «Павлину» направишься ты. Под именем и с документами Новгородова. Выпотроши его до костей, но узнай все.

5

Задорожный и сам понял, что на роль военного фининспектора он, как выразился, «рожей не вышел», однако упорно постигал бухгалтерскую науку, точно нашел призвание. С тех пор как попал к немцам, он усвоил одно правило: показать старательность, старательных немцы не любят, но уважают. Если Шувалов схватывал на лету, делал только короткие заметки в своей тетради, то Иван почти дословно конспектировал все сказанное Новгородовым. Ему едва хватило трех толстых тетрадей, плотно заполненных округлым, вполне отчетливым почерком. Когда Геннадий Борисович начал повторяться, Юстин прекратил занятия.

Тетради Задорожного он свозил в Варшаву. В штабе «Валли» нашли специалиста по русским финансовым делам. Тот кропотливо изучил записи и клятвенно заверил, что никакой заведомой дезинформации или ошибок нет. Следовательно, Новгородов честно отработал свой хлеб.

Так же подробно он рассказал о работе своего отдела в Управлении тыла, родителях и товарищах, правилах получения довольствия, особенностях новой военной форма, введенной в войсках Красной армии. Добытые шинель, гимнастерку, галифе лагерные портные подогнали под фигуру Шувалова, нашлись и узкие погончики с двумя просветами и одной звездой, что соответствовало званию майора, интенданта 2-го ранга. Новгородов уже понял, что вместо него немцы собираются забросить в Москву своего агента. Он осмотрел Шувалова, дал несколько советов, как вести себя при встрече с патрулем и проверке документов, приветствовать старших по званию.

– Кстати, близорукие люди – непревзойденные гранильщики алмазов, на близком расстоянии они видят лучше людей с нормальным зрением, – Юстин вытащил из кармана френча уже готовые документы на Нозгородова с фотографией Шувалова на удостоверении личности. – Есть ли здесь что-либо подозрительное?

Новгородов увидел, что даты изменены, однако как ни присматривался, следов подчисток не нашел, со вздохом возвращая документы, он произнес:

– Слов нет, художники сработали отменно. Но вы произвольно передвинули дату убытия из части. Может возникнуть вопрос: по какой причине произошла задержка. Нужна объяснительная записка с подписью и печатью командира части.

– Сделаем, – беззаботно ответил Юстин, хотя и огорчился в душе: придется снова обращаться к ребятам из «Валли».

Все дела в Славутском лагере были закончены.

– Что делать с Новгородовым? – спросил гауптштурмфюрер Титма.

Юстин подавил первое желание – посоветовать поскорей убрать военнопленного, вдруг он совершит побег, чудом доберется до своих, тогда Виктору и всему заданию – крышка. Но после минутного раздумья произнес:

– Дайте работу полегче, однако два месяца с него не спускайте глаз. Потом делайте, что хотите.

– Я сделаю проще. Посажу на гауптвахту и завалю работой по отчетам, – Титма аж просиял от собственной находчивости.

– Но не забывайте кормить, он может понадобиться снова, – полушутя добавил Юстин.

По дороге в Берлин сделали остановку в Варшаве. Теперь к дальнейшей работе привлекались абверовцы штаба «Валли». Знакомец по прежним поездкам майор Баун распорядился изготовить объяснительную записку с причинами задержки Новгородова в командировке. На случай, если не удастся договориться с командованием люфтваффе о выделении специального дальнего бомбардировщика для парашютиста, он же стал готовить группу агентов-«паровозов» для провода через линию фронта и сопровождения Шувалова до тех пор, пока тот не сядет в московский поезд.

Виктора снова обследовали медики, убедились в абсолютном здоровье пациента, не нашел отклонений и врач-психиатр. Его поселили в Варшаве на конспиративной квартире, прикрепили своих инструкторов. Один из них недавно побывал в Москве, рассказал о настроении населения, особенностях жизни москвичей, их обычных разговорах – очередях, отоваривании карточек и так далее.

– Не задавайте никаких вопросов, – посоветовал он. – Люди, особенно мальчишки и женщины, настроены чрезвычайно подозрительно к любому незнакомцу. Хотя вы и будете в военной форме и к фронтовикам питают некоторое доверие, однако даже самый невинный вопрос может вызвать подозрение.

Сюда же со спецпочтой доставили всю литературу по Москве и фотографии «Павлина». Беербаум по телефону сказал, что надежней все же отправить Шувалова поездом. Тише едешь, дальше будешь. Самолет могут сбить, поскольку в последнее время, как сообщили в штабе люфтваффе, чрезвычайно активизировалась противовоздушная оборона русских. Не исключался и такой промах: он сбросит агента не там, где надо. Или парашютиста заметят в воздухе и он попадет прямо в лапы советской контрразведки… С этими доводами Юстин согласился.

Через две недели сборы закончились. Все инструкции и легенды Виктор усвоил. В его находчивости Юстин был уверен. Преданности тоже. В Берлине оставались отец и мать, которых он глубоко почитал. Он не посмел бы доставить им неприятностей, хотя гестапо и абвер без особых причин не преследовали родственников врагов рейха, как это делалось в России с членами семей «врагов народа».

Вместе с «паровозниками» Шувалов отбыл на фронт. С этого момента один из работников службы радиоперехвата – функабвера, отключившись от других дел, настроился на определенную волну и прослушивал эфир в надежде получить шифровку за подписью «Белый» – такую кличку присвоили Виктору.

Юстин простился с Бауном, другими товарищами из штаба «Валли», и вместе с Задорожным поспешил на вокзал к экспрессу Варшава-Берлин. Теперь оставалось молить Бога, чтобы операция закончилась благополучно, и ждать…

Глава восьмая

Нелегкий путь к правде

«И придет на тебя бедствие: ты не узнаешь, откуда оно поднимется, и нападет на тебя беда, которой ты не в силах будешь отвратить, и внезапно придет на тебя пагуба, о которой ты и не думаешь».

Исайя, 47, 11

1

Георгий Иосифович Ростовский смотрел на Павла и не мог понять, что же произошло с ним после возвращения с фронта? Горькие морщины обозначились вокруг глаз – раньше плутоватых, смешливых. Пропала этакая лихая молодость, несовместимая с профессией военного инженера, которая вобрала в себя много обязанностей от строителя до взрывника… Нет, не то! Профессор уже насмотрелся людей, вернувшихся с передовой. Одни бравировали удачей, пьянея от собственных воспоминаний. Другие выскакивали из огня как бы нагишом, с отбитой памятью. Павел же производил впечатление человека, который открыл нечто очень важное для себя и сразу, как после сильного потрясения, постарел и осунулся. Куда же девался тот одержимый, дерзкий мастеровой-конструктор, каким привык видеть Павла Ростовский?

Вспоминая мелочи, схваченные цепкой памятью, Павел собирал их в целое. По сравнению с финской войной изменения происходили неимоверные. Командиры учились воевать. Больше стало техники, боеприпасов. Не убавилось, однако, неразберихи, безответственности, страха перед вышестоящими начальниками. В части потоком шли противоречивые приказы, плохо взаимодействовали из-за волокиты рода войск, много начальства скапливалось в штабах и тылах, процветало воровство, отчего плохо питался рядовой и средний командный состав. И в то же время свирепствовали Смерш и политорганы, подогревали денно и нощно атмосферу подозрительности и доносов. Никак не мог понять Павел и того, что при равных боях наши теряли двух-трех человек, а у немцев убывал один? Поднять этот щепетильный вопрос охотников не находилось. Всеподавляющая, всеохватная ложь угарным газом подавляла оцепеневшие души. А что было делать? Оставалось, стиснув зубы, молчать…

За время его отсутствия накопилось много трофейных бумаг. Первые дни пришлось посвятить их переводу. В той или иной степени они представляли интерес для разных служб инженерного управления. Но как только в срочных делах появился просвет, Павел поехал на «Красный пролетарий». Здесь понемногу налаживалось производство тралов – заготовлялись диски, балки, крепеж.

На сборке он познакомился с братьями-подростками Димкой и Митькой Устряловыми. Парнишки оказались на редкость сообразительными. Им понятен был общий замысел, в частностях они предлагали настолько точные решения, что Павел только диву давался. Два главных достоинства трала новой конструкции он мог, не кривя душой, приписать своим смышленым помощникам. Во-первых, они уменьшили количество узлов. И во-вторых, настолько их унифицировали, что легко заменяли одно другим. Болты и гайки сделали одного размера, хотя по-инженерному, по-конструкторски где-то хотелось применить облегченное крепление, а где-то и более тяжелое.

– Поверьте, Михалыч, на фронте нам ремонтники спасибо скажут, – с серьезной убежденностью говорил Димка, а Митька согласно кивал стриженной под нулевку головой.

Глядя на ребят, когда они работали, Павел и жалел их – бледных от истощения, не успевших ни в игрушки поиграть, ни в школе поучиться, и беспокойно ему было от того, что рано они взрослели, взвалив на детские плечи тяжесть больших военных забот. Неизвестно, что с ними станет, какие болезни обрушатся, когда они войдут в зрелые годы.

Надежность трала усовершенствованной конструкции проверяли на старом полигоне в Нахабино. В комиссию от бронетанкового управления входил и Петр Климентьевич Ворошилов, сын знаменитого маршала, но скромнейший, застенчивый человек. В распоряжение Павла выделили полностью оснащенный Т-34. К крюкам этой машины крепили секции трала, день-деньской они уродовались на минах. Усталый, полуоглохший возвращался Павел на завод. Своим юным помощникам он говорил, что и где надо исправить, как укрепить или усилить тяги, и засыпал тут же в грохочущем цехе на свободном топчане, чтобы с утра отвезти тралы на новые испытания. Их проверяли на изгиб и разрыв, скручивание и опрокидывание, растяжение и сжатие. Металл стонал, рычал, скрежетал, выл, плакал, плавился, но не рассыпался от взрывов. Иногда за рычаги садился Ворошилов. Он бросал танк то влево, то вправо, задавшись целью нарочно оборвать тяги, чтобы выявить степень прочности всего сооружения, однако трал, как назло, не ломался.

Тут Петру Климентьевичу пришла мысль совместить испытания с обучением будущих водителей-тральщиков. Однако отдел кадров танковых войск людей не дал. Тогда Павел предложил научить вождению Димку и Митьку Устряловых. Когда он привез их на полигон и подвел к Ворошилову, тот тихо, так, чтобы ребята не услышали, произнес:

– Ты бы еще детский сад пригласил…

– Между прочим, без этого детского сада я вряд ли бы так быстро трал сделал. Они все равно на фронт убегут.

– Ладно, попробуем, – согласился Петр Климентьевич.

Павел объяснил ребятам задачу. Димка ответил, скорчив равнодушную мину:

– Чего ж тут хитрого? Сработаем.

Митька по обыкновению кивнул, но терпения сыграть до конца безучастную роль не сумел, лукаво блеснул глазами:

– Мы знали, вы нас с собой возьмете, трактор и танк изучили, только практику не прошли.

Петр Климентьевич залез с ребятами в танк, показал рычаги и педали управления, приборы контроля за работой мотора и электроснабжения, рассказал о способах ориентировки, когда из-за дыма и пыли не видно дороги. Ребята и тут оказались толковыми учениками. Через неделю они сдали экзамен на механиков-водителей и включились в штатный состав испытателей тральщика.

В конце концов программа проверок была выполнена. Не кривя душой Ворошилов и его коллеги из бронетанкового управления дали тралу высокую оценку. Он вынес запредельные перегрузки, показал достаточную степень надежности и послужил моделью для выпуска новых тралов. Ознакомившись с заключением уважаемых специалистов, генерал Воробьев отдал распоряжение направить два агрегата на фронтовые испытания. Они попали в 5б-ю армию Гречко, которая развивала наступление на Кубани.

Там-то и произошло событие, которое едва не стоило Павлу головы. Случилось это в тот момент, когда наши войска вплотную подошли к самой сильной полосе вражеской обороны на этом участке, так называемой Голубой линии. Передний край прорыва прикрывался густой сетью проволочных заграждений, завалов, минных полей. Плотность минирования на отдельных участках достигала двух с половиной тысяч зарядов на километр фронта. Кроме того, для борьбы с танками в каждом оборонительном сооружении создавался запас особых противотанковых мин. Немцам волей-неволей пришлось создавать такой мощный заслон. Отступать им било некуда – позади лежало море, и они надеялись именно здесь, на Голубой линии, остановить весеннее наступление русских.

Главный удар наносился по обороне между станицами Киевская и Молдаванская. Утром после артподготовки в бой пошли два тральщика. Опередив пехоту, они вместе с линейными машинами вклинились в оборону у Киевской. Однако натолкнулись на убийственный огонь противотанковых пушек и стали отходить. Один тральщик вышел на окраину станицы, оказавшись без прикрытия линейными танками. Но рации ему передали команду возвращаться назад. Пока тральщик разворачивался в свою сторону, в него попал немецкий снаряд. Танк с тралом замер. Немцы бросились в контратаку, стремясь во что бы то ни стало захватить русскую новинку. Вокруг аварийного тральщика разгорелся бой. Он продолжался более трех суток. Когда на четвертые сутки удалось пробиться к поврежденной машине, трала не оказалось…

Дурные вести добегают до ушей начальства скорей и действуют безотказней, чем добрые. О чрезвычайном происшествии узнали в Москве. Скорее всего, не обошлось дело без участия вездесущего и недремлющего Шоршнева. А в бронетанковом управлении сидел Михалев. Тот постарался обставить дело таким образом, чтобы кто-то доложил Верховному главнокомандующему. Узнав о потери образца новой боевой техники, Сталин потребовал объяснений и сурового наказания виновных. Первым назвали конечно же самого конструктора.

2

Павла взяли на трамвайной остановке, когда он поздней ночью возвращался с завода. Его впихнули в крытую машину с зарешеченным оконцем вверху. Везли долго каким-то странным кружным путем. Наконец машина остановилась. Заскрежетали железные ворота. Распахнулась дверца. Негромко кто-то приказал из темноты:

– Выходи!

Двое дюжих солдат в потных гимнастерках подхватили его под руки и потащили в подвал старого здания с облезлой штукатуркой. В большом голом помещении за столом перед тусклой лампой с эбонитовым абажуром сидел человек. Свет падал только на нижнюю половину лица – длинный, узкий подбородок, большой толстогубый рот. Стараясь унять нервную дрожь, Павел проговорил:

– Требую объяснить причину ареста.

– Требуешь? – рот сидевшего обнажил лошадиные зубы. – Каримов, объясни!

Сильный удар в ухо сбил Павла с ног. Его обыскали, вытащили документы, сняли наручные часы, ремень и втолкнули в узкую полутемную камеру. Бетонные стены с потеками, столик, вделанный в пол, табуретка, бурые доски нар. Он сел. Тут же звякнул глазок в окованных дверях:

– Не сидеть!

Он встал, оперся спиной о холодную сырую стену. Теперь мысль заработала спокойно и четко. Неужели его сунули в каменный мешок из-за потерянного трала? Но он же не виноват в этом! Может, где-то сказал неосторожное слово? Знают ли об аресте Ростовский, Нина, сослуживцы? Вряд ли. Тогда кто же истинный виновник? Перебрав в памяти все варианты и не найдя ответа, Павел решил ждать допроса. Тогда все выяснится. Жалко только зря потерянного времени. Ах, как все нелепо складывается как раз в тот момент, когда надо форсировать выпуск тралов.

– Отбо-о-й! – прокатился по коридору крик.

Павел лег на жесткие нары и сразу уснул. Но ему показалось, что как только он закрыл глаза, где-то за стеной раздался душераздирающий вопль. Пытали мужчину. Никогда Павел не предполагал, что глухая кирпичная стена так хорошо пропускает звук. Он прижался ухом к камню, услышал позвякивание металла и снова крик, потом вой, потом молчание, плеск воды, тупые удары плетью, тяжелый звук падающего тела… Крик, тишина, плеск воды… И так всю ночь.

В пять утра пронеслась команда «Подъем!» Открылось оконце в двери. Сунули миску с мутной бурдой, где плавало несколько крупинок перловки, ломтик черного с опилками хлеба. Заставив себя поесть, Павел почувствовал себя хуже. Сказались ночь без сна, неизвестность, крики истязаемого за стеной. Тогда он стал ходить из угла в угол по диагонали. Три шага вперед, три назад. Где-то он читал: сила человека проверяется поражением. «Посмотрим, что ты за человек», – подумал он, опустился к полу и выжался тридцать раз. «Движение спасает узника».

Зазвенели ключи. Солдат с желто-серым, как у крысы, лицом вывел Павла в коридор. Мимо проволокли изувеченного парня с закрученными назад руками. Он стонал, подвывая и лязгая зубами. Два белых скелета в рваных шинелях швабрами терли окровавленный пол. Трое заключенных стояли носом к стене, так, чтобы кончик чуть-чуть прикасался к камню. Один из них, видно, не знал этих правил, и надзиратель бил его по спине отполированной палкой. Все это заметил Павел, пока шел на верхний этак. Очевидно, подобные картинки показывались новичкам не зря. Солдат втолкнул его в кабинет, залитый солнцем. За столом сидел капитан в зеленом, нового покроя кителе, в углу за пишущей машинкой виднелся еще один военный. Капитан, поигрывая скулами, отрывисто спросил фамилию, имя, звание и вдруг повысил голос:

– Выкладывай, на кого работаешь?

– Я работаю в Военно-инженерной академии…

– Это нам известно! Мне нужно знать, кто ты на самом деле?!

– Не понимаю вопроса.

– Учти, мы умеем вытягивать признания даже у самых упрямых, – торжествуя, произнес капитан.

– Я не чувствую за собой никакой вины, – пожал плечами Павел.

– Лавля!

Откуда-то, словно из-под земли, появился парень с рваными ушами борца и волосатыми руками. «Лавля» – это, видно, была его кличка.

– Спрашиваю в последний раз!

– Бросьте валять дурака, – хмуро проговорил Павел.

– Откуда вы знаете немецкий?

– Поинтересуйтесь моей биографией. Я воспитывался в семье немца-колониста.

– Его фамилия?

– Карл Вольфштадт.

– Ты знаешь о том, что немцы выселены в Сибирь и Казахстан?

– Да. В августе сорок первого.

– А известно ли тебе, что язык немцев Поволжья мало похож на язык немцев Германии?

Павел был наслышан о застенках НКВД и палачах в них, но не предполагал, что работали они так по-дурному и топорно. Наивность вопроса в другом случае просто бы позабавила, но сейчас Павел подумал, что следователь не знает многого из его прошлого, тогда об этом не следует и говорить.

– И тем не менее ты учил язык фашистов! Мне понятны твои намерения! – выкрикнул капитан, опершись на стол, как на трибуну.

– Какие?

– Ты делал трал на народные деньги, испытывал в наших частях, чтобы готовеньким сдать своим хозяевам.

Павел понял, что именно на чудовищности и нелепости обвинения ломались когда-то стойкие люди. Они лишались дара речи, а тупые костоломы торжествовали победу, считая, что повергли арестанта в смятение под неопровержимостью улик. Для нормального ума это была какая-то дикая, не поддающаяся сознанию фантасмагория. Неужели так работала целая армия насильников наркомата внутренних дел, вторая по численности после действующей?!

– Вздор! – вне себя закричал Павел.

– Лавля! – рассвирепел и капитан.

С песьей готовностью рвать и терзать Лавля набросился на Павла.

Очнулся он вечером на полу у себя в камере, с неимоверным трудом, на четвереньках, дотащился до нар. Однако ночью его снова потащили на допрос.

В этот раз следователь был другой – старший лейтенант с курчавой головкой молодого барашка. Кажется, он еще не брился. «Да таких здоровых молодых ребят бы на фронт, в окопы!»

– Извините, Клевцов. Мой коллега умеет только хребты ломать. Я с вами буду откровенен. Нам известно, вас завербовали немцы. Так? – и не дожидаясь ответа, продолжал. – Вы облегчите свою участь, если честно расскажете о том, как это произошло, где, когда, при каких обстоятельствах. Нам, контрразведке, любопытно узнать об их методах. Вы же русский человек! Патриот в конце концов, хоть и заблудшийся! Вам предоставят работу в другом месте по вашей же специальности, только помогите нам!

– Можете вешать, расстреливать, делать что угодно, но я не виноват. Спросите любого, кто знает меня, получите ясный ответ.

– Спрашивали, – старший лейтенант отошел к столу, полистал дело. – Невиновные к нам не попадают. Учтите это. У вас еще до войны были кое-какие грешки…

«Шоршнев!» – ужаснулся Павел.

Вскоре к двум первым следователям подключился третий – еще более лютый и гораздый на выдумки. Меняя друг друга, а то и объединяясь, они увечили Павла. Сначала добивались признания в шпионаже, потом в пособничестве врагу. Но Павел держался, держался на одной злости к палачам, хотя от боли терял сознание и смерть казалась желанным избавлением.

3

Под вопли истязаемых Павла снова и снова вызывали на допросы. В последний раз неистовствовал капитан, которого Павел мысленно прозвал «лошадью», и Лавля. Он был уже на грани помешательства, когда до него долетели слова: «В камере найдете бумагу и карандаш. Опишите все – и конец…».

Ранним утром Павла затряс озноб. Он опять лежал на осклизлом полу камеры. Тело пронизывала тупая, уже привычная боль. Он подтянул одно колено, другое… Напряг ноги. Поднялся, держась за стену рукой. Теперь его не трогали ни издевательства, ни побои, которые лишь умножали упорство. Сквозь пелену, застлавшую глаза, посмотрел на столик, где лежали карандаш и бумага. Он рухнул на табурет и старательно, как первоклассник, вывел: «Катитесь вы…» Ему отвратительны были ругательства, но сейчас он загнул такое, чему бы удивились самые отпетые матершинники.

Тюремщик взял бумагу и вышел. В полдень санитары в белых халатах положили его на носилки и привезли в госпиталь.

Суровый приказ в течение двух-трех дней восстановить здоровье пациента поверг врачей в смятение. Следы побоев выступали так явно, что требовался по крайней мере месяц, чтобы уничтожить их усиленным массажем, примочками, ваннами, переливанием крови, втиранием быстродействующих мазей, высококалорийной пищей. Главный врач, красный от смущения и негодования, осмотрев истерзанное тело, обронил рискованную фразу:

– Они думают, будто мы воскрешаем мертвецов!..

Он распорядился поместить Павла в отдельную, «генеральскую» палату, сам рассчитал допустимое количество процедур и препаратов, провел первое лечение и наложил повязки. Закончив дела, он хотел сказать по-привычке: «Вылечит время», однако осекся: времени-то как раз ему и давали. Он мог догадываться, чего добивались от человека палачи из дьявольского заведения, но не знал, зачем им требовался выздоровевший и окрепший? Оттуда, где сочинялся приказ, живым обычно не выпускали. Тогда почему не приставили охрану? Значит, к пациенту могли допускаться вольные люди. А разве есть лекарство, которое лечит быстрей и надежней, чем мать, надежный друг или любимая?…

Нина в палате появилась первой. Об аресте и страшном обвинении она не знала, Павлу тоже запретили распространяться обо всем, что с ним произошло, но сердце-то не обманешь, жена, конечно, догадалась, в чем было дело. Увидев Павла, забинтованного, обклеенного пластырями, она сжалась в комок, силясь сдержать рыданья.

– Да что же это такое, Господи?! – прошептала она.

Павел выпростал руку из-под простыни, погладил по мокрой щеке:

– От кого ты узнала обо мне?

– Сказал Георгий Иосифович.

– Ну, тогда порядок, – с глубоким выдохом произнес Павел. Он так и не понял, кому был обязан свободе, но ясно, что постарались хорошие люди. Веру в хороших людей надо вернуть Нине, которая на кривду отзывалась с особым неистовством.

– Теперь порядок, – повторил он, забирая в свои пальцы ее легкую нежную руку. – Только не держи зла на своих, иногда они тоже слепнут.

– Как ты можешь говорить после всего, что случилось?!

– Подлечусь и буду работать. Только еще сильней.

Спохватившись, Нина стала доставать из сумки продукты: сгущенное молоко, баночные американские сосиски, сахар. Павел рассмеялся:

– Спрячь! Не могу на еду смотреть. Меня кормят сплошным шоколадом. Приказали поднять за несколько дней.

– А потом куда?

– Полагаю, ждет генерал Воробьев.

– Если бы так…

В тот же день к вечеру Павла навестил профессор Ростовский. В генеральских погонах Павел увидел его впервые и изумился сходству с Брусиловым, фотография которого висела над письменном столом профессора. Георгий Иосифович чувствовал себя смущенно. Как оказалось, дело затевалось нешуточное. Его вызывали к следователю, требовали дать отрицательную характеристику, грозили привлечь «за ротозейство». Профессор возмутился, связался с Воробьевым. Тут надо отдать должное Михаилу Петровичу. Обычно осторожный в сношениях с капризным начальством, генерал, нарушив субординацию, обратился прямо к Сталину.

– Почему столько разговоров вокруг какого-то тральщика?! – вспылил Верховный.

– Это действительно прекрасная техника в борьбе с минами противника, – тоже горячась, проговорил Воробьев.

Минуту-другую Сталин молчал, раздумывая, как поступить.

– Ну, хорошо, – наконец произнес он. – Покажите ваш хваленый трал.

Через несколько дней танк с тралом привезли во двор Кремля. Сталин вышел в сопровождении Молотова, Ворошилова, Берии и других членов Государственного Комитета Обороны. Несмотря на солнечный июньский день, настроение у Верховного было пасмурное. Обильный летний свет еще сильней подчеркивал землистый цвет его лица, сизые круги под глазами, нездоровую рыхлость щек. Он подошел к тралу, который на непривычном месте рядом с недавно посаженными елками выглядел более массивно, спросил с явным неудовольствием:

– Сколько весит?

– Пять тонн, – ответил Воробьев.

– Стадо поросят, гонимое впереди себя немецкими танками, неплохо справлялось с разминированием при вторжении немцев во Францию. Не пойму, зачем такой вес тралу? Или у нас металл некуда девать?

– Такой вес необходим для более уверенного траления мин разных систем, товарищ Сталин, – проговорил Воробьев твердо и попытался вручить папку, в которой были собраны отзывы фронтовиков о тралах.

– Что это? – брезгливо отстранил папку Сталин.

– Танкисты в один голос просят дать им больше тралов. Они сберегли бы жизнь многим саперам, кому со смертельным риском вручную приходится обезвреживать минные поля. Кроме того, работа саперов сразу выдает противнику намеченные участки прорыва. Тральщик же обеспечивает внезапность…

– Хватит, – оборвал Верховный.

– Товарищ Сталин, – сделал порывистый шаг вперед Воробьев. – Арестован изобретатель тралов, хотя его вины в потери тральщика на Кубани нет.

Верховный обернулся к Берии, сказал едва слышно:

– Разберись, в чем там дело?…

… Рассказав об этом, Ростовский горестно покачал головой:

– Поздно я узнал о вашем аресте. Считал, вы на заводе…

– Оставим это. Меня занимает вопрос, кто, так сказать, посодействовал?

– С уверенностью утверждать не могу, но, по-моему, Шоршнев тут руку приложил и кто-то из бронетанкового управления…

– Ну что я им плохого сделал?!

– У нас вылупился целый слой воинствующих демагогов, – раздумчиво проговорил Ростовский. – Они правы во всем. Сомнения противопоказаны. Все непохожие на них – явные или тайные враги строя, который якобы только они защищают.

– Раньше почиталась офицерская честь. Дуэли наконец.

– Какие дуэли! – воскликнул Георгий Иосифович. – Они скользкие, как налимы. Извратили элементарные понятия чести, порядочности. Но их поддерживают. Они надежны! А интеллигенция, тем более творческая, больше склонна вроде бы к ереси.

– Видно, я понадобился генералу Воробьеву? Вы не в курсе?

– Вас ждет Федоренко.

– Значит, командующий бронетанковых войск наконец-то просветлел?

– Чего не знаю, того не знаю…

Через неделю с Павла сняли повязки, остались кровоподтеки, но и то рассасывающиеся, переходящие в желтизну. Он мог ходить, восстановился аппетит. По радио передали о прорыве Голубой линии и освобождении Таманского полуострова. Вместе с другими частями отличились войска генерал-лейтенанта Гречко.

Вынужденно отключенный от работы, Павел начал писать инструкцию по боевому применению тралов. Кое-какой опыт уже был. Первая главка посвящалась подготовке экипажей, вторая – организации разведки минных полей, поиску участков прорыва, третья – вопросам взаимодействия тральщиков с линейными танками, саперными подразделениями. Написанную в простой, доступной рядовому танкисту форме инструкцию надо было разослать в войска. Утвердить ее должен был Федоренко. Так что Павел решил прийти к командующему не с пустыми руками. Он попросил Нину переписать рукопись на машинке.

Уже перед самой выпиской в палату вошел радостный генерал Ростовский, объявил с порога:

– А ведь ваш злополучный трал нашли! Немцы разобрали, упаковали в ящики, привезли на причал, собрались, вероятно, отправить морем до Констанцы, а оттуда в Германию, но тут в порт ворвались наши и забрали трал обратно.

4

Яков Николаевич Федоренко занимал посты немалые. В Гражданскую войну комиссар и командир бронепоезда, затем полка бронепоездов мог бы считаться отцом броневой техники, как Чуковский в авиации. Мог бы, но не стал. В мирные дни учился в артиллерийской школе комсостава и Академии имени Фрунзе, быстро продвигался по службе, отличаясь дотошной исполнительностью и здравой осторожностью, что придавало известный вес в глазах вышестоящего начальства. С 1940 года он занимал пост начальника автобронетанкового управления, одновременно заместителя наркома Обороны и представителя Ставки ВГК.

Узнав о том, что Верховный трал видел и якобы остался доволен, Федоренко приказал вызвать настырного конструктора, который уже давно не давал покоя бронетанковым службам. Однако Клевцов по независящим от него обстоятельствам быстро прибыть не смог. Время шло. Стали назревать тревожные события. Ожидалось гитлеровское наступление в районах Белгорода, Орла и Курска. Главную ставку немцы возлагали на танковые дивизии СС и мощные машины нового поколения – «тигры», «пантеры», «фердинанды». Из агентурных источников наше командование знало, что когда германские танкисты столкнулись с тридцатьчетверками в массовом количестве, Гейнц Гудериан потребовал создать комиссию из работников Управления сухопутных сил, Министерства вооружений, танкостроительных заводов и конструкторских бюро, чтобы ускорить производство более мощного противотанкового орудия и делать, как это ни оскорбительно, сходную машину в немецком варианте.

Порше начал создавать 45-тонный средний танк 1-У, названный «пантерой». Покатую броню он скопировал с Т-34, в башне она достигала толщины 120 миллиметров, установил длинноствольную 75-миллиметровую пушку, скорость по шоссе превышала 50 километров в час. Однако дизель, какой устанавливался на тридцатьчетверке, моторостроители изготовить не смогли. Пришлось устанавливать тот, что работал на синтетическом бензине и, конечно, мгновенно вспыхивал, как только снаряд попадал в моторное отделение. В процессе эксплуатации выявились и другие недостатки, но устранить их не успели, поскольку Гитлер торопил, намереваясь бросить «пантеры» под Курск и Орел.

Одновременно немцы стали строить 56-тонный тяжелый танк Т-6, оснащенный 88-миллиметровой пушкой. В серийном производстве его назвали «тигром». Скорость по пересеченной местности едва достигала 30 километров в час, запас хода не превышал 110 километров. Для высокоманевренных операций он не годился, был слишком тяжел и неуклюж, зато мог использоваться при штурме укрепленных позиций или как стационарная огневая точка.

В конструкторском бюро Порше родился и 68-тонный истребитель танков «фердинанд» с экипажем в 6 человек, 88-миллиметровым орудием и боекомплектом в 50 снарядов. Лобовая броня достигала 200 миллиметров. Шел «фердинанд» со скоростью 20 километров в час, но быстрота и не требовалась – он предназначался для терпеливого прогрызания обороны противника и уничтожения контратакующих русских танков.

На счету бронетанкового управления был чуть ли не каждый танк, а тут еще надо было формировать подразделение тральщиков. Чтобы и перед начальством не опростоволоситься и конструктора заставить притихнуть, Федоренко решил переговорить с Клевцовым. Он принял Павла в здании наркомата Обороны у Красной площади. Не отрываясь от стола, на котором лежали переданные накануне бумаги по применению тральщиков, Федоренко без всяких предисловий сказал:

– Вы предлагаете организовать тральные соединения. А где взять танки? Их не хватает даже для укомплектования боевых частей.

– Тральщики продлят жизнь танкам на поле боя, сохранят машины от потерь на минах, – проговорил Павел, чувствуя, что произнесенные уже бесчисленное множество раз слова не производят должного впечатления, он устал тысячу раз объяснять одно и то же.

– Да разве я не понимаю?! Новаторские начинания всегда одобрял и поддерживал, – двойной подбородок генерала даже заколыхался от волнения. – Но уясните и вы. Сейчас, дай бог, нам прорехи залатать в танковых армиях, им предстоят решающие бои. А потом уж подумаем, где поискать резервы. – Федоренко показал глазами на папку с инструкцией, решил подсластить пилюлю. – И эта работа пригодится, дайте срок.

«Все же многолик и переменчив бюрократ, вездесущ, живуч, непобедим», – со злостью подумал Павел, выходя из кабинета начальника.

Воспользовавшись случаем, он решил зайти к Михалеву, по-прежнему работавшему в том же управлении. Александр Александрович странно засуетился, спрятал глаза.

– В-вы… – начал мямлить он.

– Жив и здоров, – договорил Павел. – Что со мной сделается?

Он сел на стул рядом с огромным письменным столом, не спрашивая разрешения, как полагается младшему у старшего по званию. Михалев оправился от неожиданности:

– Слышал, у вас были неприятности?

– Да уж не вы ли посодействовали?

Одутловатое лицо Михалева налилось краской, пухлые же руки наоборот побелели. Тонким голосом он прокричал:

– Как вы смеете?!

Некоторое время Павел сидел неподвижно, потом как бы нехотя встал, посмотрел на Михалева, пытаясь встретиться с его взглядом, проговорил с печалью:

– Я-то думал, мы с вами конструкторы, люди, так сказать, одного полета…

Не прощаясь, он хлопнул дверью, быстрым шагом пересек коридор, сбежал по лестнице, сунул разовый пропуск дежурному в проходной и выскочил на улицу. Недавно проморосил торопливый дождь, показалось горячее солнце, колюче заблестело в лужицах. Сдавило грудь. Павел замедлил шаг, чтобы восстановить дыхание.

– Клевцов! – услышал он позади.

Его нагонял знакомый по испытаниям трала инженер-майор Ворошилов.

– Увидал тебя из окна, мчишься, словно кто гонится. Как живешь?

– Хвастаться нечем. Хотел хотя бы батальон тральщиков организовать. Федоренко ответил: танков нет.

– Сколько ж можно упорствовать?! Должен же понять – тральщики фронту нужны дозарезу!

– Плетью обуха не перешибешь.

Ворошилов задумался, потом произнес неуверенно:

– Не люблю к отцу обращаться, но придется. За тралы и я болею. Вместе же испытывали, отчеты сочиняли…

– Спасибо, Петр Климентьевич.

– Плюнь через плечо! Веришь ли, суеверным стал. На днях был на Ленинградском фронте, на самолет опоздал, поехал товарником. Жив. А самолет над Ильменем сгорел… Ты в академию? Как Ростовский?

– Вроде ничего.

– Поклон ему. От того, что такие люди есть, жить хочется.

На том и расстались. Через день Павла вызвали в Кремль к Климентию Ефремовичу Ворошилову, занимавшему пост члена Ставки ВГК. Маршал времени на расспросы тратить не стал, к предложению создавать специальные формирования наземных тральщиков отнесся одобрительно. Тут же соединился с заместителем начальника Генерального штаба Антоновым.

– Алексей Иннокентьевич? Прошу принять конструктора противоминных тралов майора Клевцова. У него, по-моему, есть дельное предложение. Когда? – Ворошилов вопросительно взглянул на Павла, но ответил за него. – Готов в любой час дня и ночи.

…Для солдат, офицеров, генералов – всех окопников Центрального и Воронежского фронтов, для партизан в тылу врага, для работников Генерального штаба эти дни были полны жесточайшего напряжения. Оправившись после сталинградского разгрома, гитлеровская машина готовилась к еще более крупному наступлению на орловско-курском и белгородско-харьковском направлениях. Наши войска зарывались в землю, ставили минные заграждения, создавали сеть оборонительных сооружений. В небе барражировали свои и неприятельские самолеты, то и дело вступая в яростные схватки. За линией боевого соприкосновения день и ночь гудели танки, ревели тягачи с тяжелыми орудиями, урчали грузовики, развозящие боеприпасы и горючее, живую силу и продовольствие по многочисленным пунктам.

В конце июня 1943 года участились воздушные бои. Иногда в воздухе на сравнительно небольшом пространстве сходилось одновременно больше сотни самолетов с обеих сторон. В Ставку поступали все более тревожные донесения о крупных передвижениях бронетанковых, артиллерийских и пехотных соединений, подтягивающихся к переднему краю. Наземная и воздушная разведка засекала скопления вражеских танков в низинах и рощах непосредственно у передовой.

В начале июля накал ожидания наступления достиг критической точки. В этот момент Павел получил приказание прибыть в Генеральный штаб. Генерал Антонов принял его 5 июля в 4 утра. То и дело звонили телефоны, входили офицеры с короткими докладами. По обрывкам фраз, по нервным репликам, какой-то общей напряженности Павел понял, что за полтысячи километров от Москвы стала разгораться битва. Ей суждено было войти в историю под названием Курской.

Уже были захвачены немецкие саперы, назвавшие час наступления, уже более часа в предрассветных сумерках грохотали орудия, минометы, реактивные установки, стараясь ослабить изготовившегося к атаке противника. В этой атмосфере сообщение Павла об опыте применения тральщиков на фронте, в наступлении, прозвучало диссонансом. Из всех, кто в этот момент находился в кабинете, один Антонов остался невозмутимым и спокойным. Когда Павел замолчал, Алексей Иннокентьевич быстро написал проект решения Ставки: сформировать на базе одного из танковых батальонов опытный отдельный инженерный полк противоминных тральщиков.

– Ждите утверждения, – проговорил он.

Потрясенный Павел вышел из кабинета, решив, что теперь его дело отложат по крайней мере до окончания сражения на Курской дуге. Однако днем Антонов опять пригласил Павла к себе и сообщил о принятом решении.

– Поставьте в известность генерала Федоренко.

– Простите, товарищ генерал армии, – потупился Павел. – На днях со своим предложением я обращался к Федоренко и получил отказ…

– Думаете, рассердится, что обошли? – вдруг улыбнулся Алексей Иннокентьевич. – Хорошо, Федоренко вас вызовет сам…

5

Командующий бронетанковыми войсками с Клевцовым встречаться не стал. Вызвал Воробьев. Сделав вид, будто ничего не было ни с арестом, ни с его заступничеством, Михаил Петрович сказал:

– Теперь создавайте свой полк. Сдается, у вас есть на примете знакомые танкисты.

– Есть, товарищ генерал, – Павел сразу подумал о Боровом.

– Пока договариваемся с танкистами, делайте на заводе тралы.

Димку и Митьку Устряловых зачислили добровольцами в танковые войска, но до отъезда Павел поставил перед ними задачу – подготовить себе замену. Ребята обучили целую бригаду. По решению Комитета Обороны выпуск тралов включили в план завода. Отныне не самодеятельно, а официально они вошли в номенклатуру военных заказов. Разобранные по узлам, упакованные в деревянную тару, с инструментом и запасными частями, тралы погрузили в вагоны и отправили в Озерки Воронежской области, куда на переформирование и для обучения новому делу отводился батальон майора Борового.

Федор был несказанно рад встрече. Тиская Павла в своих объятьях, он кричал:

– Сегодня во сне собаку видел – к друзьям, думаю! Вот и верь – не верь.

Боровой, открытая душа, выложил на стол все, что имел, – консервы, водку… Пока собирались командиры рот, инженеры и техники, он показал маленькую книжечку на немецком языке с рисунками:

– Надыбали-таки фрицы слабое место у наших тридцатьчетверок. Советуют стрелять не по гусеницам, они у нас крепкие, а в стык башни с корпусом. Видал?… Я и в бою наблюдал. Ударит снаряд в это место, башню заклинит, считай, пропал. Придумай чего-нибудь, головушка бесценная…

– А ты знаешь, что мы с тобой делать будем?

– Догадываюсь – не щи хлебать.

– Объясню, когда командиры придут.

Вскоре за столом уселось все батальонное начальство – ребята молодые, двадцатилетние, из училищ военного выпуска. Боровой представил Клевцова. Не вдаваясь в детали, Павел рассказал, что представляет собой тральщик, какие на него возлагаются задачи. А Боровой подвел итог:

– Наш батальон станет первым соединением наземных противоминных тральщиков. Первым его и двинут в прорыв. Чтобы мы не пурхались, как в пыли курица, надо быстро переучиться самим и обучить других. Через неделю-другую придет эшелон с тралами, их соберем, прикрепим к танкам – и форвертс! Понятно?

– О чем разговор? – высказал общую мысль ротный Леша Петренко, тот, кто в бою у Вертячего тащил на себе механика с отдавленными ногами.

Потом пошли к походным мастерским на окраину станции у кузницы. Там ремонтировался танк. Павел осмотрел место, где башня соединялась с корпусом. Зазор был не больше вершка, но именно в это место, иногда рикошетя, попадали болванки и, по существу, выводили машину из строя.

– У вас есть сварочный агрегат?

– Есть, только электричества нет, – ответил техник.

Павел с сожалением подумал о Косте Петракове: «Тот бы живо нашел выход. Может, попробовать вызвать к себе? Адрес у меня есть. Полк формируется особый. Начальство, думаю, отпустит».

– Тогда соображайте, как прикрепить вот сюда стальной полоз, чтобы он снаряды отбивал, – сказал Павел вслух.

Из листа броневой стали автогеном механики вырезали полуовал полоза, просверлили отверстия, проделали резьбу для болтов, с большим наклоном крепили этот своеобразный экран перед низом башни. Когда эту работу закончили, Павел захотел «рационализацию» проверить в деле, спросил Борового:

– Рискнем, Федя?

Боровой почесал затылок. Ему и новинку хотелось испытать, и боялся совсем вывести машину из строя, за что начальство, конечно, по головке не погладит.

– Чего осторожничать? Танк все равно моторесурс выработал – его на капиталку отправлять.

Боровой крякнул: была ни была!

Машину, как подопытного кролика, оттащили на буксире в лощину, слили из баков остатки горючего, чтобы долго не горел. Другой танк подошел метров на пятьдесят и выстрелил. Павел и Боровой осмотрели вмятину. Полоз удачно отбил снаряд.

– Пальнуть еще? – разохотился командир того танка, что стрелял.

– Бей!

Но старый танк разрушаться упорно не хотел. Три выстрела болванкой почти в упор никакого вреда не нанесли.

– Хватит! – не выдержал Боровой. – Не могу смотреть. Будто друга расстреливают.

Пока делали и крепили самодельные обручи к остальным танкам, на станцию пришли составы с тралами. Груз сопровождали Димка и Митька – теперь уже полноправные бойцы Красной армии. Приказом по батальону Боровой назначил их на должности инструкторов-механиков. Ребята с техническим составом включились в привычную работу по сборке тралов. А вскоре объявился и Костя Петраков – незаменимый человек по части где-чего достать. Павел же занялся подготовкой экипажей.

Методика обучения, в общем-то, сложности не представляла: командир, механик-водитель, стрелок-радист выполняли обычные обязанности, но нагрузка получалась двойная, поскольку в бою танкисты-тральщики действовали и орудием с пулеметами – как в линейных танках, и управляли тралом – как саперы. При прорыве обороны они шли впереди, от них зависела жизнь людей и судьба наступления. Они же первыми попадали под огонь.

И все же главными для экипажа оставались уверенность в надежности новой боевой техники, бесстрашие перед минными полями, согласованность действий в атаке, когда надо было на предельной скорости проделывать безопасную дорогу и вести непрерывный огонь из бортового оружия. Чтобы выработать у танкистов такие качества, Павел настоял на тренировках не с учебными, а с боевыми трофейными зарядами, притом повышенной плотности.

Работу первого трала он показывал сам. Саперы заминировали участок, поставили проволочные заграждения, построили несколько дзотов. На виду всего батальона через дым и в грохоте взрываемых мин Павел провел тральщик через препятствия, раздавил дзот и вышел на чистое пространство. Демьян Устрялов по проделанной колее проехал на линейном танке.

Вторым тралом управлял младший Дмитрий. Он торил дорогу чуть левее первого следа. Его машина иногда скрывалась в дыму и пламени, но упорно ползла вперед, пока не достигла разрушенного дзота.

За рычаги третьего тральщика сел Боровой. Он взял еще левее, прочистил колею полностью. Более чем шестиметровая полоса освободилась от мин. Теперь по ней свободно могли двигаться обычные танки, бронетранспортеры, пушки, пехота. Люди убедились, что черт не так страшен, как его малюют. Однако когда очередь дошла до рядовых водителей, раздались недовольные голоса – с тралом, мол, танк становится менее управляемым, да и обзор с места водителя, по выражению одного механика, «оставляет желать лучшего».

– Вы правы, – согласился Павел. – Любой прицеп мешает какой угодно машине. Надо привыкать. А с ухудшением видимости ничего не поделаешь, перископ не приспособишь. Лучший способ, чтобы не «ослепнуть», – это найти приметный ориентир под углом градусов в тридцать слева, выдерживать этот угол, и машина будет идти прямо.

Чтобы не объяснять каждому особенности управления тральщиком, Павел задумал дать несколько теоретических уроков. Надо было согласовать с Боровым время занятий. Он пошел в штаб, который размещался в кирпичном пятистенке не то сторожа, не то священника рядом с разрушенной церковью. Со стороны временного полигона доносились звуки взрывов. Братья Устряловы ревностно оправдывали инструкторские обязанности, отучая водителей от страха подорваться на минах. Вдруг к привычным звукам примешался новый – воющий, прерывистый, – так гудели немецкие самолеты. Павел вскинул голову к слепящему летнему небу, увидел похожего на комара «фоккера». Обладая большим диапазоном скоростей, «рама» летела на самой малой. Она едва перемещалась, почти висела в воздухе.

«Как же я упустил?!» – обругал себя Павел за то, что не позаботился о маскировке и вообще о соблюдении секретности. Тралы представляли собой новинку, немцы знать о них не должны. Он бросился к полигону. Стараясь спрямить путь, перемахнул через изгородь, побежал огородом, сшибая картофельную ботву. Наконец выскочил к низине и ничего не увидел. «Где танки, где тралы?» – подумал он в растерянности. Лишь приглядевшись, заметил какие-то грязно-желтые валуны и рассмеялся. Оказывается, война научила маскировке. Едва услышав гул, танкисты выключили моторы, накрыли машины сетками с нашитыми лоскутами рогожи, а сами залезли под днища.

Однако «рама», описывая неторопливые круги, продолжала висеть над лощиной. Может, летчики все же что-то заподозрили? Или привлек внимание немецкой разведки тот факт, что полнокровный танковый батальон снялся с фронта и расположился в глухом полустанке – для какой цели?

Павел пошел назад. Борового он застал за чисткой пистолета. На столе, застланном газетой, лежали темные, серебристо поблескивающие детали – длинный язык курка, тугая пружина, рукоятка с эбонитовыми щеками, обойма, в отверстиях которой желтели пузатые патроны. Каждую деталь он протирал бумазейным платком, смахивал невидимые пылинки. Увидев Павла, Федор легкими, почти незаметными движениями собрал разрозненные части, с отчетливым щелчком вогнал обойму в рукоятку, сунул пистолет в кобуру.

– «Раму» видел? – спросил Павел.

– Слышу. Да ребята мои ученые, попрятались, как мыши в нору.

– Только, сдается, неспроста она кружит. Как у тебя с охранением?

– Четыре поста со всех сторон.

– На всякий случай выставь и подальше «секреты». Тральщики теперь предмет особой важности.

Федор толкнул дверь в соседнюю комнату:

– Маслюков! Позови помощника!

– Есть!

– Не «есть», а «слушаюсь». Привыкай!

– Ладно, – проворчал ординарец. Он, видно, спал и сейчас не мог найти пилотку.

– У тебя тот же самый Маслюков?

– Куда ж он денется? Все время при начальстве…

Маслюков нашел пилотку, проходя через комнату, хмуро козырнул Павлу и скрылся за входной дверью.

– Вот он, Петренко да я остались от тех, кого ты раньше встречал. Кто-то на повышение пошел, а больше сгорело у Сталинграда да на Курской дуге, – проговорил Боровой, глядя вслед Маслюкову.

– Я ведь к тебе по такому делу. Надо с личным составом теорией подзаняться. Когда удобней?

– А вот когда «рама» летает.

– Она может в любое время летать.

– Тогда сделаем так. Практику вести, скажем, с трех до шести, пока немцы спят, а днем твои занятия и сон. Согласен?

В дверь постучали. Пришел помощник Петушков – большеносый капитан в черном комбинезоне. Боровой распорядился насчет «секретов» и новом распорядке дня. Петушков молча кивнул и пошел к лощине, где работали танкисты, осваивая непривычную технику.

Глава девятая

Вероломство

Я теперь с горы высокой

Вниз смотрю. И там и тут

По могилам великанов

Люди-карлики ползут.

Г. Гейне

1

Михалев появлялся на работе в бронетанковом управлении раньше всех в отделе и сразу же брался за газеты. Он начинал с рубрики «На других театрах войны», отыскивая сообщения о бомбежках германских городов. Эти налеты усиливались. Вот уже с недосягаемых для «мессершмиттов» высот начали работать американские «летающие крепости» не только ночью, но и днем. Оттягивая открытие второго фронта, ударами с воздуха союзники старались показать, что тоже воюют в Европе и подрывают немецкую экономику. Но не эти соображения занимали Александра Александровича. Он надеялся, он молил, чтобы какая-нибудь бомба попала в штаб абвера, сожгла архив и убила тех, кто его знал.

Секретные сводки, поступавшие в бронетанковое управление, сообщали о неуклонном росте выпускаемой военной продукции. Из глубин России шли усовершенствованные самолеты, танки, самоходные орудия, пушки. На Нижне-Тагильеком заводе модифицировали тридцатьчетверку, увеличили запас горючего, коробку передач заменили на пятиступенчатую, повысили толщину брони. На танк установили литую, с широким прогоном башню, в ней разместили еще одного члена экипажа – заряжающего, и поставили длинноствольную 85-миллиметровую пушку, которая могла успешно состязаться с «тиграми», «пантерами» и «фердинандами». Вес танка возрос с 27 до 32 тонн, однако это не отразилось на скорости, маневренности, проходимости. С фронта стали приходить письма, где танкисты, сравнивая Т-34-85 с захваченными «пантерами», хвалили новую машину. Практически она сохранила прежние великолепные качества, тогда как «Каптеры» страдали от механических неполадок и легко горели.

От чтения таких писем у Михалева начинали ныть виски. Как уцелеть? Где найти спасительную щель, чтобы забиться в нее, переждать лихолетье?

Злая судьба связала его с Теодором Валентиновичем. Тогда Михалев носил другую фамилию, его родной отец служил в германской фирме, которая после Рапалльского мира имела с советской Россией тесные деловые контакты. Немцы строили заводы в СССР, много русских работали и учились в Германии. Вместе с детьми дипломатов, торговых работников, военных атташе он ходил в школу при посольстве, увлекался немецкой литературой, искусством, музыкой. Ему нравилась чистота на улицах, умная бережливость, скромный достаток немцев, сумевших быстро наладить жизнь после военного разорения и выплаты миллионных контрибуций странам Антанты. Теодор Валентинович преподавал в школе немецкий язык и обратил на него внимание, когда он учился еще в седьмом классе. Подростку льстило, что учитель разговаривал с ним, как со взрослым, задавал уроки, с которыми трудно справлялись другие ученики. Дом учителя был рядом с русской колонией. Все знали, что он – член коммунистической партии Германии, однако просил не распространяться об этом, так как в Германии коммунистам очень сложно жить и вести борьбу. Часто Саша бывал у него на квартире, пил некрепкий кофе с овсяными пирожными – их недурно пекла дочь, симпатичная фрейлейн Инга, в которую он был тайно влюблен.

Шло время. Саша с отличием переходил из класса в класс, взрослел. И однажды случилось то, о чем он мечтал и чего страшился. Теодор Валентинович забыл какую-то книгу, которую хотел показать классу, попросил Сашу сбегать за ней. Он застал Ингу одну. Получилось как при помешательстве. Оказывается, девушка тоже любила его… Когда он вернулся с книгой, учитель выразительно посмотрел на часы. «Мы долго не могли ее найти», – пробормотал Саша, краснея от стыда. Впервые он так бессовестно лгал.

С того все и началось. Через два месяца Инга сказала, что забеременела. Аборт в Германии запрещался, частный врач стоил огромных денег. Потрясенный не менее Саши Теодор Валентинович ничем помочь не мог, он сам жил на умеренное жалованье, в гневе намеревался расстаться с Ингой, для которой потеря дома означала верную гибель. Она бы не нашла работы. В мире уже наступал кризис, останавливались предприятия, начиналась безработица. К отцу обращаться не имело смысла. У него тоже не было накоплений, притом ему грозили немедленная высылка и арест.

Теодор Валентинович просил помощи у коллег. Они приходили, подолгу разговаривали с «пострадавшим» и уходили, убеждаясь в несостоятельности молодого человека когда-нибудь вернуть долг. Смилостивился один лысеющий толстячок. Ему стало жаль молодого русского, загнанного в угол, близкого к самоубийству. Но прежде, чем дать денег, он потребовал подписать какие-то бумаги. Обессиленный от страданий Саша не понял, о чем там писалось, усвоил лишь слова, которые произнес толстяк, когда засовывал бумаги обратно в портфель:

– Не уважай я Теодора Валентиновича, пальцем бы не шевельнул ради такого пакостника. Отныне слушайтесь его больше, чем папу с мамой. И не дай бог…

Теперь помимо уроков Теодор Валентинович стал заниматься с ним другими вещами. Бесконечно ему благодарный, Саша впитывал его рассуждения о путях Германии, перспективном движении нацистов, к которым переходили многие молодые коммунисты, о духовном родстве немецкого и русского народов. Потом стал выполнять мелкие поручения, рассказывал, о чем говорят сверстники, что слышно в русской колонии о тех или иных событиях в России, кто из старших, по его мнению, работает на ГПУ. Учитель понемногу ссужал деньгами, получая расписки, иногда тактично исчезал, оставляя его с Ингой одних. Девушка шептала о том, что они непременно станут мужем и женой, купят дом, нарожают детей, отец сделает все для их счастья. А пока надо делать то, о чем отец просил, – учиться, приобретать надежную специальность, делать карьеру. В этом ничего предосудительного не было. Теодор Валентинович также обучал будущего зятя способам переписки, умению наблюдать, делать выводы, кратко их формулировать. Назвал адрес в России, куда ему следовало писать, чтобы конверты не вскрывались на международной почте, а доходили до Теодора Валентиновича целыми. Наконец перед самым отъездом Сашиной семьи в Россию объявил, что все посланцы от его имени заслуживают полного доверия в том случае, если при знакомстве будто бы машинально перепутают имя с отчеством, назовут его «Валентином Теодоровичем», а не наоборот. Саша должен был извещать о своих делах не реже одного раза в полгода.

Да, так уж получилось, что любимый учитель в русской колонии стал Мефистофелем, которому он заложил душу. По приезде домой мать разошлась с отцом, вышла замуж за давнюю любовь… Отчимом объявился Михалев, он и дал приемышу свою фамилию.

Наверное, можно было в тот момент исчезнуть из поля зрения Теодора Валентиновича, знай он, как сложится жизнь дальше. Но он помнил Ингу, он хотел служить второй родине, с которой связывал много высоких замыслов, и исправно сообщал, какие изменения произошли в семье, под какой фамилией поступил в военно-инженерное училище, а потом, как отличник, был принят без экзаменов в академию. В Германии тоже происходили крутые перемены: нацисты пришли к власти, рождалась новая народная армия – вермахт, воссоединялись немецкие земли – Рейнская зона, Австрия, Судеты… Только с Теодором Валентиновичем ничего не происходило. В письмах был он по-прежнему доброжелателен, скуп на похвалы и подарки. Правда, один раз прислал часы фирмы «Павел Буре» с браслетом, в другой – «лейку» с набором цейссовской оптики. Передавал их с множеством осторожностей какой-то гражданин незапоминающейся внешности, в сумерках, в неосвещенном месте.

После того как он закончил академию и начал службу в 8-й армии, Теодора Валентиновича стали интересовать военные вопросы. По ним можно было судить, что в таких сведениях нуждалась разведка вермахта – абвер. Александр Александрович писал обо всем, что знал по долгу службы. Кроме того, в нем пробудилась творческая жилка, сказались гены родного отца – он начал изобретать. Механический миновзрыватель со свинцовыми гирями, который сделал в армейских мастерских под началом полковника Шурыгина, мог бы пойти на вооружение, если бы не встал поперек пути этот самый Клевцов. С тех пор он возненавидел конструктора-выскочку и где мог трепал тому нервы, не давал дороги тралам.

В начале войны связь с Теодором Валентиновичем прекратилась. Михалев утешал себя мыслью, что немцам сейчас не до него. Они были уверены в победе и в нем не нуждались. Но постепенно он начал осознавать, что скоро вспомнят. На фронте они уже столкнулись с новой русской техникой, им потребуются источники.

Он заметался. Как скрыться от них? Проситься на фронт? Там могут убить. Сменить квартиру? У него удобная большая комната в хорошем доме, не так далеко от работы. Заинтересуются причинами. Были бы жена, дети. Но он оставался холостяком, храня верность Инге. Дома он вздрагивал при каждом телефонном звонке, однако звонили ему редко и только по служебным делам, друзей не было, кроме разве что Шоршнева из инженерной академии. Хотя и с другими он старался поддерживать приятельские отношения, не отказывался от вечеринок, случайных связей с женщинами, выпивок вскладчину и прочих маленьких радостей сложного тылового быта.

По правде говоря, Шоршнев отталкивал своей наглой агрессивностью, всезнайством, самоуверенностью, однако тот ненавидел Клевцова так же, как он. К тому же Семен Ильич был в курсе многих дел в инженерной академии и кое-что выбалтывал, когда Михалев с водкой приходил к нему в гости, и они, отослав хлебосольную жену и троих детей в комнату, запирались на кухне.

Так было и в тот вечер.

– Теперь-то мы выпустили немцам кишки! – вскрикивал осоловевший Шоршнев, пытаясь подцепить вилкой скользкий груздь. – Черчилль назвал Сталинград «шарниром судьбы», дверь открылась не в ту сторону, куда хотел Гитлер. Интересно, что скажет этот старый барабан о Курской дуге?

– Я вспоминаю Верден. Тогда французы и немцы вцепились друг в друга и бились до тех пор, пока не отшатнулись назад, обескровленные и подавленные кровавой бойней.

– Э-э, милок, тут есть существенная разница. Они откатились, как попа от попы, а наши сейчас сразу же стали наступать. Возьми того же Клевцова. Добился-таки подлец своего. Организовал не то батальон, не то полк тральщиков. А тральщики для чего? Для наступления…

– А где он сейчас?

– Черт его знает… Кажется, на Воронежском фронте.

– Адреса не знаешь?

– Тебе-то зачем, милок? – насторожился Шоршнев.

– Вину чувствую, не понял его поначалу, мешал. Хочу покаяться, – соврал Михалев.

– Да наплевать ему на тебя! Сейчас он вцепился в свои тралы, как кошка в мясо. Хочет, видишь ли, ввести в штат фронта хотя бы по одному инженерному полку. Тоже мне – стратег…

– А Ростовский как? – спросил Михалев, вытаскивая из кармана припасенную для «посошка» четвертинку.

– На ладан дышит. Сдает помаленьку.

Возвращался Михалев к себе в Лялин переулок пошатываясь. Хорошо, что темнота скрывала его от патрулей. На душе было муторно. «Раскудахтался, сволочь», – скрипел он зубами, думая о Шоршневе. Он и без него знал – немцы погорели под Курском и Белгородом, оставив на полях кладбища мертвой техники, покатились назад…

Вдруг от стены соседнего дома отделился человек и перегородил ему дорогу.

– В-в чем дело?! – воинственно произнес Михалев, вылавливая в кармане перочинный ножик.

– Не скажите ли, который час?

Михалев отогнул рукав гимнастерки, посмотрел на часы, когда-то подаренные «учителем»:

– Без двадцати двенадцать.

– Павел Буре?

– Смотри-ка, глазастый…

– Я от Валентина Теодоровича…

Михалев оторопел. Трезвея, пробормотал машинально:

– Вы перепутали. Видимо, от Теодора Валентиновича?…

– Тьфу ты! Конечно же от Теодора Валентиновича!

Михалев напряг зрение. Как ни темно было, все же удалось рассмотреть незнакомца. Одет в военную форму, повыше ростом, интеллигентное русское лицо. «Я где-то его видел!» – удивленно подумал он. На зрительную память он мог положиться. Кажется, один раз около управления козырнул и прошел, в другой – на Чернышевского – тоже молча, как старшему по званию, отдал честь и остался за спиной. «Значит, следил. Теперь проводил до Шоршнева, дождался, пока я там распинался, и вот подкараулил. Ничего не скажешь, осторожный, опытный».

– Чем могу служить? – проговорил Михалев холодно, окончательно приходя в себя.

– Вопросник оставлять вам нечего.

– Где вы остановились?

Незнакомец уклонился от ответа:

– Зовите меня Вадимом. Когда удобней встретиться?

Михалев понял – ему не отвертеться. Сидит на гвозде прочно.

Пробормотал неуверенно:

– Послезавтра, здесь же, в это время.

– До встречи, – сказал «Вадим» и быстрым шагом ушел в темноту.

На кухне Михалев сунул голову под кран. Успокоившись, прошел к себе в комнату, зажег настольную лампу, пододвинул общую тетрадь. «Вспомнили, понадобился», – подумал со злорадством и удовлетворенно. А писать было о чем.

2

Из функабвера пришло последнее сообщение «Белого». Виктор передал данные, из которых Юстин выделил два: о танке Т-34-85 и соединении противоминных тральщиков где-то на Воронежском фронте. С собой он вез много ценного и просил указать место для перехода линии фронта. Юстин тут же послал распоряжение майору Бауну в штаб «Валли», попросил выделить полувзвод разведки для безопасного провода «Белого» через линию боевого соприкосновения. Потом позвонил в Куммерсдорф Порше:

– У меня для вас, доктор, кое-что есть.

– Вам приемлемо время в пятнадцать?

– Буду.

С Фердинандом произошла разительная перемена. События последних месяцев вымотали его. Он осунулся, пожелтел, резче выступила седая щетинка бровей над глубоко посаженными, как бы вдавленными внутрь глазками. Переживать было от чего. За какую-то неделю боев на Курской дуге 2700 танков и штурмовых орудий, более двух тысяч самолетов, почти миллион солдат русские перемололи, сожгли, обескровили. Славные танковые клинья «панцеркейле», когда на острие шли «тигры», за ними «пантеры» и «четверки», а на бронетранспортерах двигались гренадеры с пулеметами, разбились о русский «пакфронт» – остроумно придуманную систему огня, состоящую из противотанковых опорных пунктов из 10–12 орудий, которые могли сосредоточить огонь на одной цели. «Фердинанды», грозные для тридцатьчетверок и в дуэлях с артиллерийскими батареями, врубались в оборону, но укрывшиеся в траншеях бойцы хладнокровно отсекали их от сопровождавших средних танков и пехоты и, воспользовавшись отсутствием на них пулеметов, связками гранат, бутылками с зажигательной смесью уничтожали поодиночке. Порше раньше других понял, что битва под Белгородом, Орлом, Курском переломила хребет танковой мощи Германии, отныне малые победы станут лишь продлевать агонию. Но что его потрясло более всего, так это вопрос: как русские сумели подготовить целую армию танкистов? Залезая в трофейную тридцатьчетверку, ощупывая сидения, рычаги и педали управления, рассматривая агрегаты, приборы контроля моторного отделения и электропитания, наводки орудия, Порше отмечал отсутствие удобств, несовершенство некоторого вспомогательного оборудования. Конструкторов Кошкина, Морозова, Кучеренко, казалось, заботили только основные боевые качества: броня, пушка, маневренность, и мало трогали теснота, плохое освещение, грубая обработка без внутренней экранной обшивки, слабость вентиляции. Очевидно, непритязательные русские парни пользовались техникой, какую им давала промышленность, не ощущали неудобств, которых никогда не знали. Их подготовка уже сама по себе стала целым событием, требующим учебных полигонов, техники, инструкторов, танковых школ, ремонтных мастерских в небывалых масштабах, к тому же в тяжелой обстановке войны.

Было чему поразиться не только работяге Порше, но и прославленным танковым стратегам Моделю, Готу, Манштейну, Гёпнеру, Кнобельсдорфу, Хауссеру, Мелентину, особенно Гудериану и Клейсту, больше других пострадавшим от русских тридцатьчетверок.

Просмотрев данные танка Т-34-85, которые Шувалов добыл у «Павлина», передал Юстину, а тот, в свою очередь, положил на стол перед конструктором и «отцом немецких танков», Порше изрек фразу, которая другому стоила бы головы:

– Наши панцер-генералы разучились воевать. Только чудо может спасти Германию.

Думая о чем-то своем, Фердинанд опустил глаза и нервно забарабанил пальцами по бумагам. После некоторого молчания он проговорил:

– Вам, Юстин, могу открыть тайну. Сейчас я строю танк танков и назову его «королевский тигр».

Доктор рывком поднялся с кресла, широким жестом показал на дверь, ведущую в цеха. По гулкой металлической лестнице они спустились вниз, долго шли длинным подземным коридором, окутанным кабелями и трубами тепломагистралей, пока не очутились в огромном, ярко освещенном пространстве. По балкам громыхали подъемные краны, держа в своих клещах массивные танковые башни, 88-миллиметровые орудия с характерными откатниками и дульными тормозами, широкие гусеницы, издали похожие на часовые браслеты, тяжелые опорные катки. Внизу, на коробках броневых плит, и внутри корпусов копошились люди в одинаковых оранжево-серых фирменных спецовках. Одни завинчивали гайки пудовыми ключами, другие вели сварку, брызгая голубым огнем, третьи ручными шлифовальными кругами высекали снопы красных искр, зализывая грубые швы. Не чувствовалось ни нервозности, ни суеты. Люди привыкли к своей одной операции, как привыкала раньше ходить по кругу лошадь, накручивая в шахте барабан подъемника.

Порше провел Юстина в конец длинного конвейера и внезапно остановился перед неодолимым препятствием, с любопытством посмотрел в лицо гостя, намереваясь увидеть реакцию. Юстин медленно поднял голову – и оторопел. Перед ним стояла еще не покрашенная глыба металла в сизой окалине от сварки, потеках, с толстыми наростами от клепки. Она покоилась на могучих гусеницах, способных держать неимоверную тяжесть: толстые броневые плиты, низколобую угловатую башню с длинноствольной пушкой и устрашающим надульником, двенадцатицилиндровый «майбах», позволяющий достигать больших скоростей.

– Господи, да разве можно сотворить такое?! – прошептал Юстин, потрясенный видом этой десятиметровой бронированной крепости.

Порше из-за грохота и гула не расслышал слов, но по артикуляции понял смысл. Воодушевляясь, он крикнул:

– Да, Юстин, можно! На нем пошлю на фронт Густава. Пусть он покажет, как надо воевать.

Довольный произведенным эффектом, доктор позвал Юстина следовать дальше. У высоких железных ворот он еще раз предупредил:

– А здесь вы увидите тайну тайн. Надеюсь…

– Ну, о чем разговор?! – воскликнул заинтригованный Юстин.

Порше кивнул вооруженному охраннику. Тот нажал на кнопку электромотора, приводящего дверь в движение. Створки разъехались и, едва Порше и Юстин переступили порог, соединились вновь. Они очутились в меньшем по размеру, но все-таки довольно просторном цехе, где так же ярко горел свет, но было меньше шума и работало всего человек десять. Люди показались лилипутами в сравнении с громадным чудовищем, стоявшем в середине зала.

– Это «маус», – с улыбкой проговорил Фердинанд. – Пока в деревянном исполнении. Его недавно я показывал фюреру. Фюрер пришел в восторг.

Юстин тоже не удержался от восхищения:

– Колоссально! А сколько будет весить этот монстр в металле?

– При лобовой броне в 350 миллиметров – 188 тонн.

– Н-но… какие дороги, какие мосты выдержат такую чудовищную нагрузку?! Наконец, увяжутся ли с «мышонком» производственные возможности заводов?

– Если фюрер распорядился продолжать работы, значит, эти вопросы отпадут сами собой.

– Вы, человек близкий к фюреру и его окружению, хорошо знаете их пристрастие к гигантомании…

– Они понимают аксиому: сейчас только супероружие в состоянии изменить обстановку. И мы, конструкторы танков, самолетов, субмарин, ракет, сделаем его и спасем Германию.

Фраза прозвучала напыщенно, но, видимо, к Фердинанду вернулась прежняя уверенность, и переубедить его уже никто не мог. Недаром коллеги называли его «ломовиком». С пробивным настойчивым характером, упорством в достижении цели он воплотил лучшие идеи в своих танках, однако вера в сверхгиганты, в чудо-оружие сейчас получилась похожей на заклинание. И это огорчило Юстина. Порше вдруг как бы раздвоился. Он же ясно понимал, что бронетанковые резервы, накопленные за многие месяцы настойчивых и самоотверженных усилий, сгорели в огне Курского сражения. Заводы Рура, Эльзаса, Богемии уже не дадут столько высококачественной стали, а БМВ, «майбах», «адлер», «лаустер», «бергваг» не смогут поставить столько двигателей, чтобы удовлетворить потребности прожорливого фронта. С другой стороны, он питал какие-то иллюзии, будто его «сверхтигры» и «мышонки» способны повлиять на ход уже безнадежной войны.

Прощаясь, Юстин не знал, что пожимает руку «отцу немецких танков» в последний раз [13].

3

Въехав на берлинские улицы, Юстин вспомнил Хаусхофера. По принятому обычаю, надо было спросить разрешения на визит. У телефона-автомата он притормозил, опустил темную монетку в прорезь металлического ящика, набрал номер домашнего телефона, поскольку журнал пришлось закрыть из-за нехватки средств, генерал как бы очутился в отставке. Услышав глуховатый, надтреснутый голос, Юстин спросил:

– Как вы себя чувствуете, господин Хаусхофер?

– Юстин! Я как раз думал о вас. Вы мне очень нужны. Приезжайте.

Генерала он застал в возбужденном состоянии. Тонкие губы его дрожали от волнения. Закрыв дверь кабинета, он сообщил:

– Альбрехт, мой Альбрехт только что ушел из дома!

Между отцом и сыном и раньше происходили стычки. Альбрехт тоже был известным географом, преподавал в университете. Но он не признавал нацистов, высказываясь о них вольно и однозначно. Несколько раз Хаусхоферу приходилось вызволять его из гестапо. Теперь же, судя по всему, дело принимало серьезный оборот. Юстин подошел к аптечке, отсчитал сорок капель брома, подал мензурку генералу.

– Представьте, этот пацифист заявил: наци тащат немецкий народ к могиле и пришла пора браться за них всерьез! – воскликнул Карл.

– Довольно опасное утверждение, – согласился Юстин.

– Если бы такое он говорил только мне… Вы слышали о Фридрихе Хаутермансе?

– Физике?

– Да. Альбрехт давно дружит с ним. Сейчас Хаутерманс и его коллеги занимаются… Только, ради бога, между нами!

«И генерал туда же, что и Порше», – с обидой подумал Юстин. – …Занимаются проблемой деления урана.

– Ну, мало ли у них специфических задач.

– Садитесь и постарайтесь меня понять. Я специально занимался этим вопросом и выяснил нечто феноменаль-ное!

Юстин присел на диван, приготовился слушать.

– Из физики вы, вероятно, помните, что при делении урана возникают нейтроны, способные вызвать мгновенное деление соседних ядер. Процесс приобретает характер цепной реакции и, раз начавшись, деление охватывает всю массу урана. – Хаусхофер взглянул на Юстина, пытаясь удостовериться, понял ли тот его.

Юстин как-то читал об этом справку. В ней упоминалось о том, что ураном занимаются Фредерик Жолио-Кюри во Франции, Энрико Ферми в Италии, вскоре бежавший от Муссолини в США, в Америке Лео Спиллард и другие физики. Но он не придал справке большого значения, посчитав проблему делом далекого будущего. Он и сейчас высказался в том же духе.

– Дорогой генерал, им бы, этим умникам, наши теперешние заботы.

– Вы ошибаетесь, Юстин! Германские физики должны воспользоваться этим открытием и создать небывалое оружие – атомную бомбу! Тогда войне конец! Мы победим!

– Где же мы найдем уран?

– Запасы его в Бельгийском Конго, а Бельгия оккупированная нами страна. Наконец, в Богемии. А уж если мы от бомбардировок союзников спрятали под землю сотни заводов, то можем так же упрятать атомный реактор.

– Так на чем остановилось дело?

– Вот! – торжествующе ткнул пальцем генерал. – Из разговоров с Альбрехтом и реплик Хаутерманса я пришел к однозначному выводу. Их заботит, в чьи руки попадут результаты физических исследований. Они думают не столько об открытиях, сколько о том, чтобы эти открытия не стали достоянием нацистов.

– А кто еще у нас занимается делением урана? – заинтересовавшись, Юстин развернулся лицом к Хаусхо-феру.

– Помимо Хаутерманса, Макс фон Лауэ, Вернер Гейзенберг, Карл Фридрих Вейцзекер.

«Любопытная могла бы выйти комбинация», – подумал Юстин, если бы ему дали возможность этим заняться, но, скорее всего, не позволят: внутренние дела – прерогатива гестапо, а Канарис впал в немилость, и эсэсовцы начали прибирать к рукам абвер. Вздохнув, он спросил:

– И что вы намерены делать?

– Я сразу решил написать фюреру. Как-никак он помнит меня. Но… будет замешан сын. А если переступить через него, если дело касается судьбы империи?

Юстин догадался: Хаусхофер попал в щекотливое положение и теперь ждет совета. А что он, Юстин, может предложить? Послать Альбрехта и его товарищей на гестаповскую дыбу? Разве можно силой заставить изобретать то, чего не хотят изобрести? Вспомнился Порше. Тот, как и Хаусхофер, уповают на чудо-оружие. Талантливые, умные люди – и вдруг впадают в идиотский мистицизм. У Порше хоть земля под ногами. В конце концов при своей напористости он сделает и «королевский тигр» и «мышонка». А если начнется цепная реакция в небе? Юстин помнил фразу Эйнштейна: «Открытие цепных атомных реакций так же мало грозит человечеству уничтожением, как изобретение спичек; нужно только сделать все для устранения возможности злоупотребления этим средством». Правда, Гитлер не верит в теоретическую физику как в источник практически применимых открытий. Уж больно далек рационалистический и объективный характер физики от его суеверных вдохновений. Ну а если он ухватится за атомную бомбу, как вцепился в «мышонка» Порше?… Даже в воображении Юстин не смог представить себе картины всемирной агонии. Но он точно знал, что Гитлер, не колеблясь, бросил бы бомбу на чашу судьбы.

Хаусхофер терпеливо ждал, что скажет Юстин. В глубине ожесточившегося сердца он уже принял решение, однако хотел услышать слова одобрения и поддержки. Юстин же высказал нечто другое:

– Семь лет назад я пришел к вам. Вы, генерал, приняли горячее участие в моей судьбе. Вы отдали бы меня гестаповцам, выскажи я свободное слово? Для правды никогда нет подходящего времени, но ее говорить нужно всегда.

Карл раздраженно потянулся к коробке сигар.

– Пробовали вы когда-нибудь понять Альбрехта и его друзей? – продолжал Юстин. – Может быть, правы они, а не мы? Вы видите, как уменьшаются нормы продовольствия, на фронтах гибнут немецкие парни, от блока отпала Италия, миллионы голодных рабов, захваченных нами, не в состоянии уже не только работать, но просто передвигать ноги. Разве такой мы хотели установить «новый порядок»?

– Гитлер извратил чистую геополитику. Он никогда не понимал принципов этой науки, сообщенных ему Гессом в самых общих чертах, – произнес Карл, бросая сигару обратно.

– Вот и не будем спешить, – подхватил Юстин. – Время рассудит, кто был прав, а кто виноват.

– Почему вы редко стали навещать меня? – спросил Хаусхофер, решив перевести разговор на другое.

– Очень много работы, мой генерал. Сдается, наш абвер дышит на ладан. Мы допустили очень много крупных просчетов.

– Да-а. Теперь и вам не позавидуешь. Мой «Национальный союз немцев за границей» тоже подчинил себе Вальтер Шелленберг из СС. Я лишь номинально числюсь его шефом, там получаю паек и жалованье.

– Что ж, каждый несет свой крест, – проговорил Юстин, прощаясь [14].

4

Дома Юстина ожидал удар с той стороны, откуда он и предположить не мог. В почтовом ящике обнаружил письмо из Бишофсгейма. Писала жена мнимоглухого дорффюрера: Линда сошлась с ее мужем и открыто заявляет, что готова на развод с ним, Юстином. «Мы поменялись местами, – писала рыжая, как помнится, баварка с ярко накрашенным ртом. – Я переехала к фрау Цвиташек, а ваша стерва заняла дом моего Рольфа. Конечно, она много моложе и красивей, но нельзя же столь оголтело разрушать порядочную германскую семью, каковой она считалась до недавнего времени».

Первое, что пришло в голову, это немедленно мчаться в Бишофсгейм, выяснить все на месте. То-то от Линды долго не было известий. Неужели его она поменяла на того прыщавого борова, который улизнул от службы и теперь в городке развращает чужих жен? Он бросился к «опелю», но вспомнил, что давно не заправлялся, а в запасе бензина не было. Заправочные колонки из-за позднего времени не работали. Да и следовало отпроситься дня на два-три, поскольку в отделе прежних вольностей поубавилось. Новый начальник подполковник Генерального штаба Ханзен, заменивший Пикенброка, сразу дал понять, что разболтанности не потерпит, и завел журнал, где следовало отмечаться, куда и когда сотрудник отправляется по служебным делам. Личных забот он не признавал. Этот худощавый, жилистый человек с проседью в темных волосах начисто был лишен эмоций, изобретательности, рискованного экспромта, чем в избытке был наделен его предшественник. Он обладал холодным, отрегулированным умом, жестоким сердцем. Нет, к нему обращаться бесполезно.

Ночь казалась бесконечной. Юстина терзали обида и ревность, злоба и отчаяние. Под утро он открыл бутылку коньяка, но хмель не успокоил, а лишь измучил его. На службе майор Беербаум заметил его состояние, но ничего не сказал, молча положил на стол радиограмму из штаба «Валли». «Белый» благополучно перешел линию фронта и отправлен самолетом в Берлин. Тупо уставившись в функабверовский бланк, Юстин подумал, что уж теперь-то Ханзен не даст отпуск ни под каким видом. Надо ждать Виктора, расспросить о подробностях, чтобы потом составить дельный отчет.

В обеденный перерыв он зашел на почту и дал телеграмму Линде с невинным текстом: «Обеспокоен молчанием, здоровьем твоим и Эрика. Прошу телеграфировать». Ответ он получил утром следующего дня: «Ты виноват в случившемся – нельзя так долго оставлять женщину одну. Развод оформим по приезде. Квартиру в Далеме разрешаю взять себе. Я с сыном и Рольфом перееду на виллу в Ваннзее. Подробности письмом».

– Шлюха! – Юстин с силой скомкал бумагу и отшвырнул в сторону.

Мир, который создавал и которым жил, обрушился, как стена соседнего дома, куда угодила американская полутонная бомба. Осталась груда битых кирпичей, домашнего хлама, обгоревшей мебели… Опустились руки. Омертвела душа. Ненавистны стали сослуживцы и зловещее серое здание абвера, куда когда-то он входил с юношеским трепетом. Абвер пережил свой зенит, теперь начался его закат. Все чаще военная разведка стала совершать чудовищные «ляпы», как в операциях «Эрна», «Тамара», «Шамиль», «Мурманская железная дорога» и других. Особенно много провалов обрушилось на абвер после сражения на Курской дуге. Русские наносили удары там, где не предвиделось никакого наступления, или вдруг, словно из-под земли, в бою появлялись столь значительные массы советской пехоты и техники, о существовании которых немцы и не подозревали.

Из телеграммы «Белого», сообщавшего о каком-то танковом противоминном трале и созданной специальной части на Воронежском фронте, Юстин понял, что получил в руки великолепный шанс реабилитировать абвер. Теперь не надо посылать дорогостоящих агентов в советский тыл, лить кровь фронтовых разведчиков, чтобы выяснить, на каком направлении русские собираются наступать. Достаточно обнаружить эту часть и не спускать с нее глаз. Куда двинется она, там и надо укреплять оборону. Перспектива такого дешевого и действенного вида разведки показалась Юстину столь увлекательной, что он решил не выпускать ее из своих рук.

Еще больше он утвердился в этом намерении, когда наконец появился Виктор Шувалов, похудевший, усталый, но бодрый. Он привез чертежи и описание этого тральщика. Сам факт появления такого агрегата у танкистов Красной армии говорил сам за себя. Отныне русские собирались вести только наступательные операции, что и соответствовало действительности.

«Вот и выход, – с облегчением подумал Юстин. – Уеду на фронт, буду следить за русским соединением тральщиков и, как оракул, начну вещать о русских замыслах… И навсегда покончу с Линдой. Измены я ей больше не прощу».

Беербаум тоже воспарял духом. Едва уловив суть, он устремился к подполковнику Ханзену. В водянистых глазах начальника мелькнуло подобие интереса:

– Позовите Валетти, обсудим возможности втроем.

Юстин успел в уме выстроить цепь доводов в свою пользу. С одной стороны, он сам просился на фронт, чего пугалось большинство штабных офицеров, с другой – слишком ответственна, чревата роковыми последствиями была роль руководителя операции, чтобы передоверять ее кому-нибудь еще. В распоряжении Юстина находилось двое выпестованных им агентов, успевших побывать в советском тылу, а один из них сумел ознакомиться с русской новинкой.

– У нас осталось мало людей, – переглянувшись с Беербаумом, произнес Ханзен.

Юстин отреагировал мгновенно:

– Еще меньше разведчиков на фронте. Что толку от просиживания стульев в Берлине, когда подвернулось такое горяченькое дело?! Я не знаю, сколько у русских тральщиков – полк, батальон, может, даже рота, но это формирование станет для нас тем синим фонариком, которым освещают ночью путь впереди идущие в колонне. Сама удача плывет нам в руки. Если мы упустим ее, за нас как разведчиков не дадут и пфеннига.

– Вы говорите, сейчас эта русская часть находится на Воронежском фронте?

– Находилась. Так сообщил нам «Павлин».

– А не обидятся ли на нас фронтовые абверовцы? Ведь мы отбираем их хлеб.

– До обид ли, когда речь идет о судьбе всей Восточной кампании! Конечно, мне потребуются особые полномочия. Нельзя и привлекать к операции много людей. О ней будет знать предельно ограниченный круг.

– А как вы собираетесь найти эти тральщики?

– Непосредственно на месте я бы смог ответить на ваш вопрос.

– Понимаю. Тралы, наверное, подвозят из тыла как можно ближе к передовой по железной дороге. После разгрузки танки с ними идут своим ходом к месту сосредоточения. Советую для начала привлечь воздушную разведку. Пусть самолет прочешет просеки в лесах, рощи в поле, балки, овраги. Это умеют делать летчики из нашей эскадрильи «Гартенфельд» [15].

– Я непременно воспользуюсь вашим советом, но если они не найдут с воздуха, пошлю на поиски своих людей по земле.

– В каком обличьи?

– Я не приготовишка, господин подполковник, – оскорбленно проговорил Юстин, но Ханзен не обратил внимания на его тон.

– Верю. Но хочу знать, насколько серьезно вы приготовились к операции.

– Господи! Я еще не получил разрешения на ее осуществление!

– Считайте, получили. Со всеми мыслимыми и немыслимыми полномочиями. Адмирал, уверен, поддержит нас.

– В таком случае пошлю агента под видом офицера технической службы, может быть, с ремонтниками, сварочным агрегатом, электродами.

В разговорах с танковыми командирами он обмолвится, что на железнодорожную станцию пришла ремонтная техника, ее надо перевезти к тральщикам, а где они – неизвестно. Бланки бронетанкового управления с печатями и подписями у нас благодаря тому же «Павлину» теперь имеются. Словом, варианты следует продумать, исходя из обстановки на месте.

– Как назовем операцию?

Юстин раскрыл папку с чертежами трала. Вместе с танком агрегат кого-то напоминал. Ну, конечно же громадного неповоротливого жука!

– Кефер! – выпалил он.

– Пусть так. К завтрашнему дню подготовьте справку для доклада адмиралу Канарису. Объясните суть операции, способы осуществления, прикиньте смету расходов. Ну, да не мне вас учить.

Выйдя от Ханзена, Юстин посмотрел на часы. Он захотел позвонить Линде. Но если она и решится на разговор, то ей надо добираться до почты в Розенхейме, потом возвращаться, а было уже пять вечера. «Поздно, – отметил он и вдруг снова пришло раздражение. – Да и нечего звонить этой потаскухе! Не ты ли вместе со всеми орал на митингах: „Мы против классовой борьбы и материализма!“, „За народную общность, идеальный жизненный уклад!“, „За пристойность и приличие в семье и государстве!“. Теперь получил рога. И поделом!»

5

За фельдфебелем Якобом Новачеком прочно держалась слава самого удачливого пилота-разведчика. Выучку он проходил в знаменитой эскадрильи «Ровель», которая специализировалась на аэрофотосъемке с больших высот. В мирное время ее самолеты безнаказанно летали над Польшей, Чехословакией, Англией, Францией. Они поднимались на высоту 13 километ-ров, их трудно было увидеть или услышать, фотоаппараты спокойно фиксировали укрепления, заводы, аэродромы, радиоцентры, другие военные объекты. Барражируя над Гибралтарским проливом, они следили за проходившими одиночными кораблями и конвоями, а точность их сведений подтверждалась замаскированными на берегу фотоустановками. Труднее было получить четкие снимки в плохую погоду, но ученые подсказали использовать ультракрасные лучи, которые не только пробивали плотную пелену туч или тумана, но и проникали сквозь маскировочные сети и дымовые завесы.

С началом войны с Россией от эскадрильи «Ровель» отпочковался отряд «Гартенфельд». Новая часть стала заниматься исключительно авиаразведкой и заброской агентов в тыл русских. Одиночные экипажи «Гартенфельда», летавшие на самолетах «фокке-вульф-189», рассылались в другие подразделения люфтваффе. Командовали ими опытные, умеющие летать днем, ночью, в непогоду, давно знакомые с войной пилоты. К ним относился и Новачек. Его «фоккер», прозванный «дьяволом», русские истребители превращали в решето. Хлопая рваным перкалем, с дырами, откуда ребрами торчали нервюры и лонжероны, с дымящимися моторами и пробитыми баками, откуда хлестал бензин, готовый взорваться от малейшей искры, он плюхался на землю, оператор хватал черную катушку заснятой пленки, точно золотой слиток, и вываливался из нижнего люка, как пожарный из пекла. Стрелок обычно был мертв или в счастливом случае тяжело ранен, его вытаскивали подоспевшие механики. Якоба он уже не интересовал, поскольку свое дело успевал закончить и скоро исчезал из памяти навсегда. Новачек отдавал кассету фотолаборанту, а потом ковылял в санчасть заклеивать ссадины и порезы от осколков, сумевших найти лазейку в надежной, почти круговой бронезащите и врезаться в живое мясо. На другую машину он не садился, фанатично верил лишь в своего «дьявола», терпеливо ждал, когда ремонтники сменят двигатели, скрепят каркас и обтянут новой обшивкой. Даже командир отряда капитан Гюнтер Ралль [16] не решался приказывать фельдфебелю вылетать на другом самолете, понимая, что тот наотрез откажется, не побоится и военного трибунала.

Юстин приехал в отряд в тот момент, когда Новачек был в простое после особенно крепкой трепки при разведке левобережья Днепра. С собой Валетти привез взятые в штабе фотоснимки и отчеты дешифровщиков, указывающих на какие-то особые русские механизмы, заснятые в колонне на одной из дорог. Он сразу подумал о советских тральщиках. На фотографиях через лупу ясно просматривались танки с грузовиками, в кузовах которых громоздилось нечто закрытое брезентом. Юстин хотел лично расспросить пилота, чтобы убедиться – не ошибся ли в своих предположениях. Ралль – невысокий молодой человек с покатыми плечами, аккуратной прической, в белой рубашке и черном галстуке, оттеняющем большой Рыцарский крест, узнав о причине визита абверовца, послал писаря за Новачеком. Фельдфебель был на полголовы выше командира, с утиным носом, покатым лбом и удлиненной нижней частью лица, выдававшего простолюдина, скорее всего, из Силезии. Отрапортовав о прибытии, Новачек, ослабив ногу, уставился на гостя. Юстин рассыпал по столу аэрофотоснимки с пометками дешифровщиков, спросил:

– Это ваша работа?

Из-под низких бровей фельдфебель взглянул на фотографии, проговорил неожиданно тонким голосом:

– Моя. С высоты триста метров в шесть пятнадцать вечера.

– Почему ваше внимание привлекла именно эта колонна?

Новачек, дернув губой, быстро переглянулся с Раллем, но поскольку тот промолчал, ответил:

– Очевидно, потому же, что и вас.

– А именно?

– Еще у Озерков в Воронежской области я заметил у русских какие-то странные машины… Но пока снижался, чтобы рассмотреть получше, они растворились как пар. Может, русские приготовили сюрприз, вроде «катюш» когда-то? От Озерков к фронту ведет уже шоссейная дорога. Я стал следить за нею и так увидел колонну.

– С какой примерно скоростью она двигалась?

– Не больше двадцати километров в час.

– Что они сделали, когда вы появились над колонной?

– Общипали как гуся из зенитных пулеметов.

– Оставь шутки при себе, – проворчал Ралль. – Тебя спрашивают о серьезном.

– А я всерьез и говорю. Пусть господин майор посмотрит на мой самолет.

– Меня интересуют подробности, – попросил Юстин.

– Значит так. Просматривая местность с высоты двух тысяч метров, я заметил на одной из дорог механизированную колонну. Шло не менее семидесяти машин. Приказал оператору включить аппарат. Затем резко пошел на снижение. Тут заработали зенитные пулеметы. Стреляли, как показалось, с передней и задней платформ на грузовиках. Я передал по радио о своих наблюдениях, потом прошел на бреющем, попав под кинжальный огонь.

– Я тут же связался с командиром «юнкерсов», – добавил Ралль. – Однако «штукасы» [17] опоздали. Когда они появились в указанном Новачеком районе, колонна скрылась.

– Куда? – Юстин стал водить лупой по снимку.

– В какой-либо роще поблизости.

– Нам никак нельзя терять ее из вида! – в тоне абверовца летчики уловили тревогу, невольно подтянулись, будто речь шла о начавшемся сражении.

Юстин не хотел рассказывать, что уже более двух месяцев после того, как приехал из Берлина, охотился за этим русским соединением. По численности оно приближалось к танковому полку, было оснащено специальными тралами, способными быстро проходить через минные поля. Их появление означало начало русского наступления на том или ином участке фронта. Если колонна, замеченная Новачеком, и есть этот самый инженерный полк, то тральщики сейчас подтягивались к Днепру. Ясно, русские нацеливались на Киев. Обычно все крупные операции они старались приурочить к своим традиционным праздникам. Приближалось 7 ноября, день их революции. Подступы к городу защищены большими минными полями и мощными укреплениями. Возникает вопрос: где они начнут переправляться на правый берег? Там, где для тральщиков станут наводить переправы, обозначится и главный плацдарм, определится направление основного русского удара. А знать направление русского наступления, для немцев означает то же самое, что одержать победу на этом участке. От того места, где «дьявол» Новачека засек инженерный полк, дороги вели на север и юг. По какой из них он двинется дальше?

По аэродромному радио Ралль вызвал инженера отряда, спросил, когда будет готов самолет Новачека. Тот ответил, что не раньше утра.

– Разве у вас нет другой машины? – удивился Юстин.

Ралль выразительно посмотрел на фельдфебеля, но вопрос оставил без ответа. Снова наклонился к микрофону:

– Послушай, Хуго. Это крайне важно. Постарайся «дьявола» поставить на крыло сегодня к вечеру…

– Можно переставить мотор с «пятерки»?

– Делай, как знаешь. Только, пожалуйста, выполни мою просьбу.

Ралль повернулся к Юстину, проговорил со значением:

– Как я понял, вы серьезно озабочены этой русской колонной. Днем она, по-видимому, затаилась и двинется ночью. Лучше всех ночью у нас летает один Новачек. У него глаза как у кошки. Но он, как и все мы, грешные, верит в судьбу и летает только на своей машине.

– Ни за что бы не подумал, что у вас все суеверные, – усмехнулся Юстин.

– Кто верит, кто нет, но фортуну чтут, как магометане Коран, – с серьезным видом произнес Ралль. – Новачек больше не нужен?

– Нет.

– Свободен, Якоб. Пусть навесят побольше лампочек и зарядят аппарат чувствительной пленкой.

Когда фельдфебель вышел, Юстин доверительно спросил:

– Думаете, Новачек справится?

– Надеюсь. Бывало, он находил иголку в стогу сена.

– И все же ему придется помочь, – Юстин решил послать на левый берег Задорожного. – Вы сможете выделить еще один самолет для парашютиста?

– У меня есть «шторх» [18].

Всю дорогу до штаба Юстин раздумывал о том, какими документами снабдить Ивана, как приготовить портативную рацию. В нагромождении войск, изготовившихся к наступлению, ему требовалось выполнить две задачи: отыскать инженерный полк и определить место форсирования реки. Сведения немедленно передать по радио.

6

Когда Юстин с Шуваловым и Задорожным приехали из Берлина в Киев в группу Матенклота, им сразу была обещана помощь и поддержка. В отделе абвера армии работал старый знакомый, бывший начальник школы в Целлендорфе Людгер. Хотя роли теперь поменялись, что, наверное, огорчило Людгера, но вида он не подал, отнесся к бывшему ученику сердечно и с уважением. Юстин не стал расспрашивать Людгера о причинах понижения в должности, в их ремесле случалось всякое. Он довольно подробно рассказал о цели операции «Кефер», о своих агентах, которых придется забрасывать в русский тыл. Людгер с искренней готовностью изъявил желание помочь.

Вернувшись из отряда Ралля, Юстин попросил Людгера поискать трофейные документы из числа захваченных недавно, как это он делал перед подготовкой к засылке Шувалова в Москву.

– Попробую. Я тут собрал небольшую картотеку, – Людгер скрылся за дверью.

Юстин подошел к карте на стене, отдернул занавеску, долго рассматривал сетку дорог, кружки городков и селений, извилины речек, пятна лесов. В какой-то из точек находился полк тральщиков. Много бы он заплатил тому, кто отыскал бы его.

Здесь, на фронте, в другой обстановке, он почти не вспоминал о Линде. Ярость сменилась на глухую саднящую боль, потом и боль рассосалась, осталась неприятная накипь. «Мне бы только найти этот проклятый полк. Господи, помоги!»

Людгер принес несколько фотографий и удостоверений личности, с притворным равнодушием проговорил:

– Улов небогат, но из него можно сотворить паштет. Техников и саперов сколько угодно, однако посмотрите на этот документ. Пожалуй, он может навести на дельную мысль.

Юстин раскрыл книжечку в красной обложке: литсотрудник газеты «За Родину» старший лейтенант Бородулин Николай Сергеевич.

– Представьте, командированный техник и журналист, кому не терпится дать первый репортаж о форсировании Днепра, встречаются случайно и, поскольку у обоих одна дорога, они пойдут вместе…

– Своих газетчиков многие знают в лицо, – с сомнением произнес Юстин.

– «За Родину» – это фронтовая газета. Кстати, вняли тепленького, хотя и ранили.

– Где он находится?

– Пока в санбате в Жулянах.

«Не попробовать ли Шувалова на эту роль?» – подумал Юстин, вслух же произнес: – Жаль, мало у нас времени. Такую щуку можно было бы запустить в водоем покрупней. Пока надо готовить Задорожного.

– Сколько у меня времени? – подтянулся Людгер.

– Только этот день. Ночью мы выбросим его на парашюте. Полк, за которым охотимся, по расчетам где-то в сорока километрах от реки. А газетчиком займусь сам.

– Мой план вам не понравился?

– Отчего же?! Но нам, повторяю, нужно очень спешить. Готовить и того и другого нет времени.

Виктор Шувалов жил на квартире Юстина, исполняя обязанности ординарца. Задорожный находился в казарме разведроты. Юстин не допускал приятельства, тем более дружбы. Страх и подозрительность надежней держали агентов в подчинении.

Людгер отдал Юстину вездеход-малолитражку – кугельваген. Управляя юркой машиной по дороге домой, Юстин обдумал общую схему действий. Задорожного он забросит на самолете, Шувалова же переправит на лодке, это не составит труда – в некоторых местах русские еще не подошли к берегу. Оба разведчика прочешут все левобережье перед Киевом, проследят за полком до самой его переправы.

Из дома он позвонил Людгеру, попросил привезти пленного, затем позвал Виктора, приказал подавать обед. Шувалов пользовался продуктами из сухого пайка, сдабривая, в общем-то, однообразную пищу тем, что удавалось достать в маркитантской лавке. Хотя он и не блистал кулинарными способностями, однако готовил вкусно и сытно. На этот раз поставил на стол свинину с тушеной капустой и суп из томатов и лука. Засовывая за воротник салфетку, Юстин спросил:

– Тебе знакомо газетное ремесло?

– Если не считать бесконечных писаний отца…

– Не то! Знаешь хотя бы, что такое передовица, очерк, репортаж-зарисовка?

– Я же не совсем идиот.

– На время ты станешь репортером газеты «За Родину». В том случае, если задержат русские. Пока я обедаю, съезди к Людгеру, он должен забрать из санбата старшего лейтенанта Бородулина, доставь сюда. По дороге постарайся разговориться с ним. Тебе придется и на этот раз чем-то походить на него. Конкретно о задании поговорим позже.

Отучившись задавать вопросы, Шувалов вышел. Через минуту на улице заурчал мотор кугельвагена.

После обеда Юстин стал просматривать бумаги, обнаруженные при обыске русского журналиста. Помимо торопливых записей фамилий, сокращенных описаний биографий и подвигов он обнаружил в блокноте много стихотворных набросков. Стихи были выдержаны в том лирико-героическом тоне, каким грешили многие молодые поэты, придушенные канонами «социалистического реализма», как, впрочем, и немцы из Имперской палаты словесности, выдрессированные установками Геббельса.

Возню с журналистом Юстин затевал для подстраховки. Неизвестно, пригодятся ли его документы Виктору. Но таков был Юстин. При подготовке к операции он не пренебрегал мелочами. Он даже позаботился о том, чтобы Шувалову и Задорожному, по легенде малознакомому спутнику, выдали русское обмундирование и белье из разных складов. Такой уловке научила опять же русская безалаберность, их гибельное «авось», когда они второпях снаряжали свои разведгруппы, обували-одевали в одних каптерках, и собаки, обнаружив одного, легко брали след остальных. Что касается подделки документов, то немецкие специалисты во всех штабах не без гордости считали себя непревзойденными мастерами. Агенты оснащались техникой, сконструированной в особо секретных отделах разных фирм, например, аппаратами для микрофотосъемки, которые могли уменьшать карты, чертежи, документы до машинописной точки и увеличивать при помощи микроскопа. Для этого изготовлялась сверхмелкозернистая пленка и фотобумага. Фирма ИГ-Фарбениндустри изобрела химикаты, без труда и следов смывающие любые чернила и тушь, а многоопытные и терпеливые графологи воспроизводили нужный текст, ставили печати и подписи, неотличимые от настоящих.

За окном послышался рокот легковой машины. Юстин увидел свой вездеход. Шувалов открыл дверцу, помог выбраться с заднего сидения тщедушному пареньку с перетянутым бинтами плечом. Юстин вышел на крыльцо. У журналиста было нежное лицо, почти белое от потери крови, на остром носике поблескивал пот. Каждое движение ему причиняло боль, но он не морщился, пытаясь не выдать страданий.

«Никаких тайн он не знает да и все равно мне, немцу, не скажет, а предпочтет геройскую смерть, – подумал Юстин, равнодушно рассматривая пленного. – Пусть постарается Виктор. Хотя бы узнает, куда Бородулин ехал, чего на допросах упорно скрывал».

– Вас утомила дорога, можете немного отдохнуть, – проговорил он по-немецки.

Русский молча перевел взгляд на Шувалова, ожидая перевода. Значит, парнишка языка не знал. Да и чего можно было ожидать от первокурсника? Виктор провел пленного на кухню, уложил на свою постель и вышел к Юстину.

– Тебе придется провести с ним этот день и ночь, позаботься и хорошо накорми, можешь даже сказать, что фашистам скоро конец, мечтаешь перебежать к русским с важными сведениями о немецкой обороне. Только не переиграй. Пока же ознакомься с этим блокнотом, заучи пару стихов. Я же поеду к Задорожному, потом к Людгеру, далее на аэродром. Вернусь, скорее всего, к утру. – Юстин прошел в свою комнату, в карман френча сунул пачку сигарет, снял с вешалки шинель.

– Я могу применить силу? – спросил Виктор.

– Боюсь, ничего не добьешься. Почитай стихи. Это идеалист, а люди такого сорта бывают упрямы до идиотизма.

Задорожный успел обжиться в разведроте. Обстановка здесь немногим отличалась от службы в полку «Бранденбург». Разведчиков сытно кормили, но с них много и спрашивали. Они проводили дни в изнурительных тренировках, стреляли на звук и шорох, виртуозно владели приемами рукопашного боя, шлифовали работу на ключе. Инструктора готовили группы для определенных заданий. Они исчезали в одночасье, кое-кто возвращался, кое-кого заносили в поминальный список. Однако Ивана не трогали, хотя он исполнял те же обязанности, что и другие солдаты, и вдобавок штудировал руководства по наведению мостов, допускам и нагрузкам, другим переправочным средствам. Потом вдруг пришлось «переквалифицироваться» на специалиста по ремонту танков. Оказалось, для него подходили именно такие документы. Конечно, его мог бы завалить при допросе любой спец, но расчет строился на спешке, которая неизбежно возникала при наступлении и давала какой-то шанс на спасение.

Людгер расстелил на столе две карты-двухкилометровки: одну немецкую, другую трофейную, которая должна находиться в полевой сумке Задорожного. Немецкий лист был расчерчен на квадраты с цифровыми обозначениями по долготе и буквенными латинского алфавита по широте. Задорожный должен был запомнить их, чтобы не допустить в радиограмме путаницы. Он же передал рацию – упрощенный вариант ранцевой войсковой радиостанции, настроенной на определенную волну. Надо только как можно выше и дальше забросить антенну, отстучать на ключе свой позывной, букву и цифру квадрата, где обнаружатся советские тральщики.

Людгер проверил содержимое вещмешка: концентраты, сухари, рафинад, вафельное полотенце, зубная щетка, порошок, сапожная вакса – все русского производства, рассчитанное на три дня, как и полагалось обычно для военнослужащих Красной армии. Юстин еще раз напомнил о задании, засадил Ивана за руководство по применению тралов, написанное конструктором Клевцовым.

В сумерках он отвез Задорожного на аэродром, оставил его в машине, сам пошел к Раллю. Тот находился на командном пункте. Механики успели отремонтировать «дьявола» Новачека. Фельдфебель скоро вылетал, и надо было держать с ним связь.

– Сколько времени продержится «фоккер»? – спросил Юстин.

– Если повезет и Новачек обнаружит колонну, то сразу прилетит обратно. Если не найдет, горючего хватит на три часа.

– Я привез пассажира на «шторх». Сбросим его как только вернется Новачек.

– Где он?

– Сидит в кугельвагене.

– Пусть не высовывает носа, а то какой-нибудь дурило примет его за русского диверсанта.

Заметно темнело. В редких облаках стали проскальзывать заезды.

– На завтра дают плохой прогноз, но сегодня Новачеку пока улыбается счастье, – проговорил Ралль, оглядывая небо.

– Казе-один, я Казе-три, к вылету готов, – пискнул из динамика Новачек.

– Как договорились, Якоб. Бросай фонарики и тащись на самой малой, чтобы мышь не проскочила.

– Понял. Время восемнадцать тридцать. Прошу взлет…

Темноту разорвали два ярких луча от прожекторов. Они легли на землю, образовав световую полосу. Несильно загудели моторы, «фоккер» с непропорционально толстым брюхом и тонкими фюзеляжами быстро набрал скорость и растворился в осенней ночи.

– Почему Новачеку не присваивают офицерского звания? – спросил Юстин после того, как гул стих.

Ралль пожал плечами:

– Видно, кому-то наверху он наступил на хвост. Вы не слышали, случайно, об операции с агатом?

– Когда это было?

– В сороковом. Шумное дело. Агат ведь не просто дорогой камень для безделушек. Во взрывателях зенитных снарядов он точно капсуль для патрона. Швейцария поставляла агат Англии. Железнодорожные составы с ним шли в Испанию через еще не оккупированную тогда часть Франции. Так вот ребята из абвера задумали перекрыть эту дорожку. Самым надежным местом для диверсии избрали виадук около Аннемаса, у швейцаро-французской границы. Агентов, кто бы хорошо знал ту местность, не нашли. Новачек чуть ли не на пупке облетал все места у Аннемаса, притащил гору снимков. Изучив по фотографиям местность, диверсанты проложили безопасный маршрут, тайно перешли демаркационную линию и рванули виадук. За операцию все получили по кресту и месячному отпуску. Новачека тоже представили к награде, но ее замотали в штабе люфтваффе. Как, впрочем, и офицерское звание.

– Казе-один, нахожусь в квадрате три-эс, приступаю к работе, – раздалось в динамике.

– Начинай, – Ралль сделал пометку в журнале полетов и обернулся к Юстину. – Сегодня из-за вас я не успел поужинать, хотите – не хотите, но вы просто обязаны разделить со мной трапезу.

– С удовольствием, – улыбнулся Юстин, невольно проникаясь уважением к простодушным, без бахвальства и фамильярности, отношениям в среде летчиков.

Не ожидая приказа, сидевший в тени унтер-офицер скрылся за дверью и скоро появился с алюминиевыми судками и термосом. В судках оказалась тушеная курица с бобами и яблоками. К кофе он подал толстую плитку жирного бельгийского шоколада.

– Тогда и моему человеку в кугельвагене подайте чего-нибудь горячего, – попросил Юстин.

– Наш повар уже накормил его говяжьими сосисками и гороховым супом, – отозвался унтер-офицер.

Насытившись, Ралль пододвинул Юстину деревянную коробку гаванских сигар. В последний раз, помнится, Юстин курил такие сигары перед Восточной кампанией, спросил с удивлением:

– Откуда такая роскошь?

Ралль повернул коробку тыльной стороной:

– Видите дату? «1936». Как раз с этого времени наши вервиртшафтсфюреры [19] начали делать запасы. Молюсь, чтобы они не закончились раньше, чем мы одержим победу. – Ралль, прищурившись, посмотрел на Юстина, ожидая искреннего ответа, Юстин не покривил душой:

– Теперь нам все чаще и чаще придется взывать к провидению. С некоторых пор к нему стал обращаться даже ярый атеист доктор Геббельс.

– На долгую войну нам не хватит духа, – задумчиво произнес Ралль. – Чувствую по напряженности боев. Русские научились воевать. У них появляются неплохие машины. Но какая безнадежная тупость! Они долго летали звеном из трех самолетов. Их «Як» не мог догнать «мессершмитта», а прекрасный по боевым качествам и живучести штурмовик Ил-2 они сделали одноместным. Наши спокойно подходили сзади и поражали незащищенного отсюда пилота. Только недавно русские додумались посадить стрелка.

– Я слышал, однажды на этот «летающий танк» навалилась четверка наших истребителей. Они подлетали один за другим с хвоста и расстреливали весь боезапас. Но штурмовик продолжал лететь! Пораженный командир авиакрыла спросил по радио другого пилота: почему этот русский не падает? Тот ответил классической фразой: «Господин полковник, ежа в задницу не укусишь».

– И тем не менее наши подсчитали, что Ил в среднем успевал сделать 11 вылетов, хотя бомбардировщик переживал 48, а истребитель – 64 вылета. Я уж не говорю об их бездарных командующих. Разве можно сравнить Жигарева, Новикова, Ворожейкина с немецкими асами – Мельдерсом, Рихтгофеном, Танком?! А вот рядовые летчики стали обрастать перьями, начали выбивать нашего брата…

За разговором незаметно пролетело время. Загудел динамик, послышался тонкий голос Новачека. Тот просил включить посадочные огни. На черном поле аэродрома зажглись красные и зеленые ограничительные огни. Крестом посадочного «Т» прожектора обозначили точку приземления, «рама», точно призрак, вынырнула из темноты и коснулась земли. В брюхе откинулся люк, спрыгнул пилот. По его вялой походке Юстин понял, что колонны он не обнаружил, а однообразная работа сильно утомила его. Поскольку облачность была выше двух километров, он проходил на этой высоте над определенным квадратом, сбрасывал осветительные бомбы на парашютиках, разворачивался и летел обратно, строго выдерживая курс, отмечая точное время начала и конца съемки, которую проводил оператор. Затем переключался на новый квадрат и повторял все сначала. За землей Новачек следить не успевал, он уповал лишь на то, что покажут снимки.

Ралль отослал фельдфебеля и оператора отдыхать в штурманскую, где стояли диваны. Тем временем лаборанты проявят пленку, отпечатают фотографии, дешифровщики просмотрят их. Он задумал послать Новачека еще раз, но уже перед самым рассветом.

Примерно через час со стопкой фотографий большого формата появился дешифровщик. В хаотичных пятнах снятой сверху земли он привычно разглядел застигнутую внезапным светом бомб-«лампочек» тайную жизнь чужих артиллерийских повозок, кухонь, грузовиков с боеприпасами, танков, самоходок, солдатских колонн, подтягивающихся к Днепру. В том месте, где Новачек столкнулся с противоминными тральщиками, было пусто. Колонна могла выбрать одну из трех дорог: одна вела к Вышгороду, другая – к Дарнице, третья – к Григоровке. Видимо, Задорожного надо десантировать у Григоровки. Если он не найдет полк там, то двинется к северу. У села Сваромье высадится Шувалов и пойдет на юг. Времени на разведку хватит. До ноябрьских праздников оставался месяц.

Сравнив один из снимков с картой, Юстин выбрал участок, куда бы можно сбросить Задорожного, молча показал на него Раллю. Тот вынул из планшета навигационную линейку, быстро передвинул планку и слюдяную лепку, отрицательно покачал головой:

– По-моему, ему лучше попасть ближе к реке. Здесь больше зарослей, есть где скрыться в случае чего.

– А точно ли пилот выйдет на цель?

– «Шторх» поведу сам. Разомну кости. Ветер сейчас западный, метров шесть в секунду. На своей стороне наберу три тысячи метров, выключу мотор и с планирования сброшу вашего человека над Днепром. Он приземлится выше плавней недалеко от дороги, – Ралль показал ее на карте. – Я буду уже вот здесь, когда включу мотор. Так что о парашютисте никто не догадается.

– Как долго продлится полет?

– Не больше часа. Вы дождетесь меня?

– Если усну, разбудите.

– Волей-неволей. К тому времени надо будет готовить Новачека.

Показалось, лишь прикоснулся Юстин к валику дивана, как раздался шум голосов. Ралль уже слетал, сбросил Задорожного, а теперь в штурманской распекал стрелка-оператора, не успевшего проверить надежность аппаратуры. За прохладную ночь фотокамера отсырела, следовало протереть спиртом объективы, смазать механизмы, вращающие пленку из подающей кассеты в приемную.

– Ладно, командир, подумаешь, взлетим минутой позже, – успокаивал Новачек.

– Ты не успеешь к утру закончить работу. С рассветом русские тебя засекут. Ты достаточно насолил «сталинским соколам», они уж постараются вогнать тебя в гроб.

Закинув на плечи парашют, косолапо загребая войлочными сапогами, Новачек заковылял к «фоккеру».

Утром с запада накатил холодный фронт. Черные тучи закрыли небо. Опоздай Новачек – и пришлось бы приземляться ему в сплошном тумане, который накрыл бы посадочные огни.

Дешифровщик и в этот раз не нашел на снимках треклятого инженерного полка. Другие данные разведки Ралль передал в оперативный штаб группы «Юг», оборонявшей Днепровский рубеж. Их завез по пути Юстин.

Людгер предложил снарядить на левый берег разведгруппу до полувзвода численностью, развернуть ее в цепь и прочесать Приднепровье. Однако Юстин посчитал ее заранее обреченной. Шума поднимет много, а толку не даст никакого.

Глава десятая

Фронт смертников

«Первые роковые решения были приняты немецким командованием в России. С политической точки зрения самым роковым решением было решение напасть на эту страну».

Г. Блюментрит

«Я не говорю о численности Красной армии, о числе советских пушек, самолетов. Это мы приблизительно знали. Я не говорю о мощи, о мобильности промышленности. Это также было нам известно. Я говорю о людях. Мы не знали и не понимали русских. Русский человек всегда был загадкой для иностранцев, и это оказалось для нас роковым…»

Г. Геринг. Из выступления на Нюрнбергском процессе

1

Братья Демьян и Дмитрий Устряловы закончили подготовку экипажей. Павел перевел ребят в ремонтный взвод. В измазанных тавотом спецовках с черными от масла лицами они принялись что-то мастерить, точить на токарном станке, копаться у траловых тяг. Павлу недосуг было поинтересоваться, чем занимались ребята. Но как-то утром Митька нашел его на полигоне и, пряча торжествующую улыбку, сказал:

– Товарищ подполковник, посмотрите, может пригодится…

– Что пригодится? – не понял Павел.

– Да на пальцах не объяснишь.

Сели в «виллис», поехали к мастерской. Там впритык к кузову грузовика стоял танк с тралом. Около него возился Димка. Увидев Павла, Устрялов-старший накинул на зубчатую ось трала цепь, скрылся в люке водителя, завел двигатель и, удерживая танк на тормозах, включил первую скорость. Трал начал медленно подниматься. Когда трал достиг уровня платформы, танк подался вперед и опустил его в кузов автомашины. Дмитрий быстро отсоединил тяги. Освобожденный от груза танк откатился назад.

Павел осмотрел приспособления траловой самопогрузки. Они были просты и надежны, будто нарочно приспособлены к полевым условиям. Тралы можно было перебрасывать с участка на участок фронта на грузовиках без танков полка, а на месте использовать другие машины.

– Братцы вы золотые! Как же вам пришло в голову такое?!

– Так не сразу, – уверенным баском отозвался Демьян. – Мы подумали: тралы после боя так или иначе надо перевозить в другое место. Для погрузки потребуется подъемный кран. А вдруг его не окажется? Вот и сделали самоподъемник…

– Немедленно выполняйте чертежи, укажите размеры. Поедете на свой завод. Пусть там другие тралы делают с вашими выкладками.

В том, что Боровой отпустит, Павел не сомневался. Батальон, теперь переименованный в отдельный инженерно-танковый полк, нуждался в доукомплектовании и танками, и тралами, и людьми. Основной костяк был уже подготовлен к боевым действиям, особой нужды в братьях не было, а на своем заводе они, глядишь, быстрей наладят дело.

Самодеятельные наброски подъемника Павел перечертил на чистовик, написал сопроводительное письмо, дал подписать Боровому и отправил ребят на станцию, отдав штабную машину. Опустела мастерская, стихли шум станков, лязг железа, стук молотков. Бездействие угнетало, томило людей. Обычно деятельный, беспокойный, шумливый Боровой и тот загрустил. Немного оживился он, когда прослышал, что в бригаду бывшего командира полковника Самвеляна пришло несколько американских и английских танков.

– Поедем, посмотрим. Может, и нам перепадет, – предложил он Павлу за обедом.

– Петракова возьму, не возражаешь?

Бригада в полном составе стояла в березовой роще, где до войны были летние лагеря Киевского пехотного училища. Люди жили в палатках, укрытых маскировочными сетями. Танки стояли под навесами повзводно, также невидимые с воздуха. Узнав о цели приезда Борового и Клевцова, Ашот Самвелян сразу сказал:

– Забирайте хоть все. Я добрый.

Павла удивила такая щедрость, а Федор, давно зная Ашота, подтолкнул локтем, шепнул:

– Темнит. Танки, видать, дрянь.

«Шерман» и «Валентайн» на вид производили внушительное впечатление – округлые бока, большие башни, широкие гусеницы с двухрядными катками, прочная лобовая броня… Боровой слазал внутрь, долго там шарился, наконец, выбрался на башню, восхищенно покрутил головой:

– Не танк, а номер люкс!

– Не берите, – подал голос Костя Петраков. – У них ходовая часть ни к черту, а главное, они на бензине работают, пылают как свечки.

Оба веских аргумента охладили пыл Борового. Как-никак тральщики первыми на себя принимали огонь, от них зависело наступление – плохо будет, если они легко начнут выбывать из строя. За ужином Федор, не кривя душой, высказался:

– Спасибо тебе, Ашот, за доброту и ласку. Танки оставь себе, а вот тридцатьчетверок хоть парочку мне отдай. Для полного комплекта.

– Э-эх! Раз просишь, отдаю! – с истинно кавказской щедростью распорядился Самвелян, разливая по кружкам вино «Айгешат», которое умудрялись присылать ему на фронт земляки.

2

В августе 1943 года началось новое наступление. Боровой думал, что теперь-то полк наверняка бросят в бой. Но он ошибся. Полтора месяца тральщики простояли в резерве. О них как будто забыли начисто. Памятуя о том, что вперед батьки соваться не стоит, Федор внешне не проявлял активности, хотя внутри все кипело. Где-то воюют, головы кладут, а полк отлеживается как на пляже.

Немного растряслись, когда пришел приказ строить макеты танков и пушек. Навезли досок, фанеры, гвоздей, краски. В работу включился весь личный состав полка, начиная от танкистов и кончая тыловыми ротами снабжения. Пакеты ставили на «колесный ход», на диски, выпиленные из стволов деревьев, и отправляли к станции Суджа. С воздуха станция походила на сущий муравейник. Из эшелонов выгружались «орудия и танки», порожние ящики от боеприпасов и сотни походных кухонь, по которым легко можно было вычислить количество довольствующихся людей. Эфир наводнили десятки радиостанций. Вся «боевая» техника и бесконечные колонны пехоты двигались к фронту, где оборудовались новые огневые позиции, наблюдательные пункты, исходные рубежи для танков. И все это происходило днем, с обычной русской беспечностью, позволявшей немецким самолетам-разведчикам беспрепятственно проводить воздушную съемку и уходить от как всегда опаздывающих советских истребителей.

Ночью же войска и макеты отводились в тыл, а на другой день все повторялось сначала.

Участились и разведывательные бои с привлечением настоящей артиллерии и авиации. Создавалось впечатление, что русские пытаются найти слабые участки в районе всеобщего наступления – города Сумы на центральном участке Воронежского фронта. Гитлеровские бомбардировщики волнами накатывались на позиции советских войск, громили макеты, ложные сооружения, оставив в покое левое крыло фронта северо-западнее Белгорода, как раз то место, откуда советские войска нанесли главный удар и устремились к Днепру.

И вот когда уже до великой украинской реки оставалась какая-нибудь сотня километров, Боровой получил приказ грузиться в эшелоны. Ехали по наспех отремонтированной железной дороге к городу Нежин, оттуда двинулись на юг до Пирятино, узнав, что поступили в распоряжение 3-й гвардейской танковой армии Рыбалко.

После разгрузки полк пошел своим ходом с тралами на студебекерах и пятитонках. Внезапно в небе появилась «рама». Сперва она пролетела высоко, потом снизилась, пронеслась над колонной. Зенитные пулеметы на платформах открыли огонь, но не причинили ей вреда. Встревоженные Боровой и Клевцов осмотрели грузовики: все тралы закрыты брезентом, их можно принять за обычный военный груз. Почему же он привлек внимание немецкого пилота? Большие габариты? Непривычные очертания? А вдруг каким-то образом немцы узнали о тралах? Ведь один из них на Таманском полуострове уже побывал в их руках? Да и в Озерках что-то подозрительно долго кружил «фоккер» над полигоном…

Боровой отдал приказ – идти только ночью, соблюдать светомаскировку, отстаиваться днем в каком-либо укромном месте. С земли танки и тралы охранять усиленными караулами.

«Рама», нудно гудя моторами, прилетала несколько раз, кружила над островками лесов, рощами, садами, оврагами. В бинокль было видно, как в темно-желтом кургузом фюзеляже открывался черный лючок, огромный аэрофотоаппарат опускался на кронштейне к самому днищу. В это время жизнь на стоянке замирала. Танки и грузовики стояли под навесами или закрывались маскировочными сетями, люди прятались в хатах и садах. Лишь один раз «фоккер» едва не засек колонну. Это произошло ночью на марше. Самолет высыпал гирлянду осветительных бомбочек, озарив мертвенным светом чуть ли не полнеба. Танкисты сразу заглушили моторы, бросились закрывать машины сетями, забрасывать ветками с придорожных посадок. Судя по гулу, «рама» развернулась позади колонны, пролетела на малой скорости над дорогой как раз в тот момент, когда гонимые ветром парашютики очутились над головой. Заметил ли что летчик – осталось загадкой.

Наконец показался Днепр. Полк остановился у речного причала с рядами недостроенных складов. К этому времени отдельные соединения 38-й армии, на чью долю выпала задача освобождения Киева, уже в нескольких местах форсировали реку, закрепилась на высоком правом берегу. Пехота, легкая артиллерия переправлялись на лодках, плотах, баркасах, бревнах и досках, действуя вместо весел саперными лопатками. Но для переправы тяжелых танков нужен был мост. Павел обратил внимание на срубы складов. Их, видимо, ставили еще до войны, а немцы при отступлении не успели сжечь. Может, поблизости остались плотники? Он послал Петракова на поиски. Костя достал их буквально из-под земли. Они жили в землянках, вырытых на месте разрушенных хат. Старший из бригады – дед Мусий, узнав, что надо строить мост, гоготнул в бороду:

– Да знаешь ли ты, мил-душа, что в этом месте река лихая, с ног валит?

– А что вы предлагаете?

– Я? Ничего. Мосты не делал, больше хаты лепил, срубы…

– Как же на тот берег танки переправим?

– Из срубов не мост, а паромы надо делать, да катеришко достать.

Начали строить паромы и одновременно возводить мост.

Но тут произошло еще одно настораживающее событие. Оно на время отвлекло Павла от руководства строительством. Боровой, отведя глаза в сторону, сказал Павлу:

– «Секрет» задержал подозрительного человека. По документам – капитан технической службы. Пытался подойти к причалу, где стоят тралы. Допрашивает «смершевец». Парень кричит бестолку, грозит пистолетом. Ты немцев хорошо знаешь, помоги.

– Да и ты, наверное, тоже пистолетом махал? – спросил Павел, чем совсем смутил Федора.

– Уперся – ни тпру, ни ну…

– Знаешь Крылова: «Беда, коль сапоги начнет тачать пирожник»?

– Проходили.

– Ладно, помогу по дружбе. Где «смершевец»?

– Во-о-он в той землянке.

Сотрудник Смерша, молодой лейтенант из бывших комсомольских вожаков, бился с задержанным уже два дня. Тот показал справку из госпиталя, говорил, что здесь до войны жила его невеста Оксана Цивилько, если осталась жива, хотел сделать сюрприз, объявившись внезапно.

Павел первым делом осмотрел вещмешок задержанного. Обычный солдатский набор. Спросил лейтенанта:

– Где и как лежали вещи?

– Как лежали? В мешке и аккуратно.

– Банки консервов находились где?

Лейтенант нахмурил лоб, ответил неуверенно:

– По-моему, в носках.

– Точно в носках?

– Точно!

Немцы в носки ни за что не засунут консервы. Банки у них смазывались техническим вазелином. Чтобы в ранце ничего не испачкать, они держали их в специальных мешочках. Если бы задержанный долго жил среди немцев, то наверняка бы что-то разумное перенял. Раз при обыске Павла не было, а лейтенант вообще не придал значения вещам, то придется искать другие улики. Насторожил один штрих: не хранилось ничего постороннего, чего обычно не бывает. Стопка довоенных писем принадлежали Оксане Цивилько, писались детской, не слишком грамотной рукой. Даты вроде бы сходились. Судя по некоторым строчкам, можно предположить, что Оксана знала задержанного давно. Павел попросил лейтенанта поискать местных жителей, расспросить об Оксане, может быть, она и лично объявится. Сам же снова уткнулся в письма, формулируя вопросы, которые придется задать при допросе.

Лейтенант разыскал из местных одну старую женщину, Цивильки здесь жили, Оксана тоже. Только еще до немецкого наступления уехали, куда – неизвестно.

– Что делает воентехник сейчас? – спросил Павел лейтенанта, когда женщина ушла.

– Пообедал и спит.

– Где его держите?

– В другой землянке под караулом.

– Там светло?

– Через щели в дверях пробивается немного света.

– Тогда возьмите фонарик. Обратите внимание на руки.

Осторожно Павел приоткрыл дверь. Задержанный действительно спал, расстелив на полу шинель, дыша ровно и глубоко. В тот момент, когда лейтенант включил фонарик, Павел резко крикнул:

– Штей ауф!

Человек вскочил, будто ударенный током. Ладони он непроизвольно прижал к бедрам, как это делали немецкие солдаты, однако через секунду, спохватившись, сжал в кулак. Лицо сытое, скуластое, настороженные, злые глаза… Жестом приказав закрыть дверь, Павел вышел. Он снова стал рассматривать документы: удостоверение на имя Дергача Ивана Лукича, рожденного в десятом году в деревне Симоновка Малоярославецкого района Калужской области, продовольственный аттестат, требование на железнодорожный билет до Малоярославца, отпускное свидетельство из госпиталя. Потом положил их перед лейтенантом:

– Все это надо проверить.

– Зачем?! Тут яснее ясного!

– То, что он машинально ладони прижал, еще не доказательство. Мало ли как получится спросонья. Если это агент, важно выяснить, для чего сюда забросили, что ему известно о тральщиках. Время у нас есть. Советую: куда можно, пошлите запросы. Потом проделаем еще один эксперимент.

«Смершевец» ушел в штаб к рации. Вскоре в землянке появился Боровой:

– Ты чего парня гоняешь?

– Для его же пользы.

– Он на тебя жалуется.

– Тогда дурак.

– Я про тебя ничего не сказал, но дал понять: Клевцов голова-а.

– Пойдем ужинать.

Маслюков раздобыл картошки, нажарил с тушенкой и луком. Поели, легли спать.

Через несколько дней лейтенант получил кое-какие ответы на свои запросы. Фамилия, имя, отчество, место и время рождения Дергача подтверждались, удостоверялось и его лечение в госпитале. Однако указывалось, что деревня Симоновка, расположенная в трех километрах к северу от населенных пунктов Меличкино и Скрипорово, полностью сожжена немцами при отступлении в начале января 1942 года. Если капитан ехал туда, то должен был знать. Могли ему сообщить об этом родители или уцелевшие знакомые. Хоть небольшая, но тоже зацепка для выяснения правды.

Неожиданно выдался теплый солнечный день. Павел решил допросить капитана не в осточертевшей сырой землянке, а где-нибудь на природе. Вызвал «виллис». Автоматчик вывел задержанного, посадил рядом с собой на заднее сиденье, лейтенант пристроился с другого бока.

– Так куда вы ехали в отпуск? – спросил Павел, полуобернувшись.

– Сначала к Оксане, потом домой.

– В Симоновке ваши родители?

– Там мать.

– Вы писали ей после того, как оттуда прогнали немцев?

– Писал.

– И получили ответ?

Воентехник-капитан промолчал, Павел приказал шоферу остановиться на опушке леса. Сказал как бы между прочим:

– Симоновка сгорела. Там никого не осталось.

– Думаете, поймали? – усмехнулся задержанный. – Я знаю об этом. Мать теперь живет в Малоярославце…

– Выясним. А пока вот вам тетрадь, карандаш, садитесь на пенек и решайте задачу. Вы же кончали Омское техническое училище. Следовательно, знакомы с извлечением корней.

Он продиктовал простейшее уравнение, которое мог бы решить не только курсант, но средний школьник. Сам с лейтенантом отошел в сторону, залюбовавшись синей далью, где угадывался правый днепровский берег. По небу плыли легкие кучевые облака. Ветерок шумел в жестяных золотистых листьях берез. «Смершевец» закинул голову, подставив лицо солнцу:

– Хорошо-то как! И умирать не хочется.

Капитан склонился над тетрадью, что-то писал. Он чем-то отталкивал. Неопрятной шинелью? Так в госпитале могли подсунуть другую. Грязью под ногтями? Так посиди неделю в землянке… И все же внешний вид как-то не вязался с аккуратно собранным вещмешком. «Кто же ты на самом деле?» – спросил про себя Павел, глядя на плоский затылок с блеклыми, мышиного цвета волосами задержанного.

– Я вот о чем подумал… – лейтенант взял Павла под локоть, повел в сторону.

Какой-то тупой, тяжелый звук заставил их враз обернуться. Ловким приемом «капитан» сбил часового с ног и бросился в лес.

– Куда, дура?! – закричал побледневший «смершевец», пытаясь вырвать из кобуры пистолет.

Павел поймал на мушку быстро удалявшуюся фигуру и выстрелил. «Капитан» шарахнулся в сторону, но не замедлил бега. Не растерялся шофер. Он подхватил у полуобморочного бойца автомат, дал длинную очередь. Беглец упал. Кинулись к нему все трое. «Капитан» сидел в высокой траве, обхватив обеими руками ногу. Сквозь пальцы текла, пузырясь, яркая, маслянисто блестевшая на солнце кровь. Из кармана телогрейки шофер вынул индивидуальный пакет, рванул зубами нитку, распоров пергаментную обертку. Арестованный оттолкнул его, истерично закричал:

– Лучше убейте! Ненавижу вас! Не-на-ви-жу!..

Лейтенант с прыжка придавил его к земле, зашептал яростно:

– Я ведь тебя тут прикончу! Хоть перед смертью покайся, гад ты ползучий!

– Не марайся, лейтенант, – проговорил Павел. Он и впрямь подумал, что «смершевец» сгоряча мог пристрелить немецкого агента.

Когда все успокоились, арестованный дал забинтовать ногу, устало проговорил:

– Так и быть, немцам теперь я тоже не слуга. Пишите. Задорожный Иван Николаевич. Завербован в сороковом. Служил в полку «Бранденбург». Дважды переходил линию фронта. Здесь подчинен майору Юстину Валетти. Сбросили на парашюте. Задание – установить, где находится полк тральщиков…

– Установили? – вздрогнув, спросил Павел.

– Да.

– Успели передать?

– А как вы думаете?

– Передали… – качнул головой Павел. – Где рация?

– Поедемте, покажу.

Рацию Задорожный прятал в трубе сгоревшей хаты, совсем недалеко от причала. Он показал нехитрый код, по нему немцы точно определили местонахождение инженерного полка.

– Откуда этот Юстин Валетти узнал о наших тралах?

– В Москву посылался его агент Виктор Шувалов по кличке «Белый». Там ему сообщил о них какой-то «Павлин». По-моему, служит в бронетанковом управлении.

– Где Валетти и Шувалов сейчас?

– В Киеве. Хотя… с таким же заданием Шувалов мог высадиться где-то северней. Если же он дождался моей радиограммы, то остался при Валетти ординарцем.

На другой день лейтенант увез Задорожного в штаб армии. С тяжелым сердцем Павел вернулся к мосту. Не дожидаясь, когда его достроят, на плотах-паромах, буксируемых катерами, стали переправлять артиллерию, танки, грузовики со снарядами, горючим, хлебом. А навстречу им, угадав по тральщикам направление удара на Букринском плацдарме, немцы спешно перебрасывали резервы и ударные части.

Небо опять затянуло тучами, сильно похолодало. «Бабье лето», так и не начавшись, кончилось. Строительство моста затягивалось. Не хватало леса, кончились скобы, гвозди, другой крепежный материал… Саперные командиры разводили руками, грехи валили на снабженцев, те – на дорожников… Будто кто-то умышленно вредил работе. Сколько ни бегал Павел, ни ругался, ни требовал, результатов это не давало. Боровой тоже опустил руки, мрачно посоветовал: «Остынь. Нам не больше других надо».

3

Задачу освободить Киев в Октябрьские праздники командование дивизий, армии, члены военных советов восприняли с подъемом и рвением, несколько остывшем после Курской битвы. Выполнение ее сулило большие награды, продвижение по службе, личную благодарность товарища Сталина. Ничего не светило командирам-окопникам и рядовым. Они понимали, что снова их бросят в наступление без должной артиллерийской подготовки, толпой – на блиндажи и траншеи, мины и колючую проволоку.

На прорыв передовых укреплений перед 71-й стрелковой дивизией командование выделило полк Ананкина. Двумя батальонами он проведет разведку боем, а третий ворвется во вторые эшелоны противника. Тактика нехитрая и проверенная. Единственная новинка – это противоминные тральщики, которые должны пройти через минные поля, проделать проходы для бригады обычных танков, поддерживающих пехоту.

Командированный в 3-ю танковую армию полковник Михалев имел задание подготовить справку об эффективности клевцовских тралов. Она предназначалась для Комитета Обороны, чтобы окончательно решить вопрос: стоит ли формировать новые полки для других фронтов и налаживать массовое производство тралов. Отзывы о добротности новой техники от тех, кто ее видел в бою, докатились до высоких сфер, и не так-то просто доказать обратное. Потребуются весомые доводы, конкретные примеры, обоснованные факты. Поэтому Александр Александрович решил съездить в полк Ананкина и посмотреть на работу тральщиков в бою.

Ананкин, простоватый мужичок с наметившимся брюшком, любитель выпить и поспать, тем не менее сумевший из старшин добраться до подполковничьих звезд, встретил московского гостя с такой же робостью, с какой встречает председатель колхоза из глубинки районное начальство. Заикаясь и поминутно повторяя слово «извиняюсь», он путано обрисовал обстановку, указал на карте, где расположились батальоны.

– Меня интересуют танки, – поморщился Михалев, сразу поняв, что из командира полка можно веревки вить.

– Танки, извиняюсь, на подходе.

– С ними и тральщики?

– Не могу знать. Из дивизии ничего не сообщили.

– А вы поинтересуйтесь. Тральщики должны пойти первыми.

Ананкин по телефону стал вызывать штаб дивизии. Александр Александрович подошел к стереотрубе, отфокусировал окуляры, посмотрел на раскисшую от дождей нейтральную полосу. Недавно здесь убирали сахарную свеклу, но не сумели вывезти. Бурты грязно-белых клубней громоздились то тут, то там, напоминая черепа на известной картине Верещагина «Апофеоз войны». В рыхлую землю немцы успели понатыкать мин сразу же после того, как наметилось направление главного удара.

– День назад разведчики вышли на это поле, лишь один обратно приполз, извиняюсь, с кишками наружу, – проговорил Ананкин, заглядывая в глаза Михалеву.

– Выяснили, где тральщики?

– Так точно. На п прийти ереправе.

– Они успеют прийти сюда к началу наступления?

– Должны. Прикажете подавать на стол?

Повар уже сварил обед, к водке подал моченые яблоки. Немного осмелев, Ананкин предложил тост:

– За завтрашний успех!

Михалев молча поднес ко рту граненый стакан.

Начало атаки намечалось на семь утра. В шесть тридцать с левого берега ударила тяжелая артиллерия. Снаряды со скрипучим шелестом пошли в сторону немецкой обороны и начали рваться, расплескивая в темноте багровый свет. Тральщиков не было. Подтянулся лишь десяток линейных танков. Ананкин с трудом дозвонился до комдива:

– Где тральщики? У меня их нет!

– Они задержались на переправе.

– Прикажете ждать?

– Нет. Приказа о начале наступления никто не отменял.

– Так передо мной же, извиняюсь, минное поле!

– Посылай саперов.

– Так грязь по колено!

– Слушай, Ананкин, – голос командира дивизии помягчел. – Даю тебе штрафников. Их гони.

– Так это ж… На убой?

– Гони! – закричал комдив, разгневавшись на непонятливого Ананкина. – Киев впереди! Задача, можно сказать, историческая!

Командир дивизии, очевидно, намеревался использовать штрафной батальон позже, в глубине немецкой обороны, когда, как всегда, усложнится боевая обстановка, теперь же пришлось отказаться от этой затеи, бросать его впереди батальонов Ананкина. Хорошо еще, что он остановился недалеко от наступающих рот. Комдив приказал командиру штрафников бегом совершить километровый бросок и с хода, ровно в семь ноль-ноль, выйти к заминированной нейтралке.

Михалев выбрался из душного, пятинакатного укрытия на свежий воздух. Постреляв 20 минут, артиллерия смолкла. Наступила тишина, и сразу в ушах почувствовалась боль. Михалев посветил фонариком, отыскивая место, где бы присесть. Через бруствер скатился какой-то человек в солдатских обмотках и офицерской шинели без хлятика и пуговиц.

– Куда? – задыхаясь, хрипло выкрикнул он.

За ним в окоп посыпались другие люди – в фуражках, шапках, пилотках, шинелях, телогрейках, рванье. Истощенные полуголодной нормой, обессиленные от бега, хватая пересохшим ртом воздух, эти воины тут же опускались на корточки, падали в грязь на дно траншеи, не в силах удержаться на ослабевших ногах. Михалев посмотрел на часы. Фосфоресцирующая стрелка показывала без пяти минут семь.

– Идемте, – сказал он человеку в офицерской шинели, угадав в нем командира штрафников.

В освещенном самодельными светильниками доте Александр Александрович рассмотрел его лицо – могильно белое, с лихорадочно горящими глазами и обильной ранней сединой.

– Как же вас угораздило? – с ноткой участия произнес Михалев.

– Мы из тех, первых, кто встретил немца и выбирался из окружения, – ответил человек, подходя к Ананкину.

– Знаешь это поле? – спросил тот, кивнув в сторону нейтралки.

– Догадываюсь.

– Проведешь через него своих, – Ананкин отвел взгляд.

– Понял, – человек опустил голову и вдруг энергично, с вызовом вскинул ее. – Разрешите, товарищ подполковник, водки напоследок?

Ананкин налил полную кружку, молча протянул штрафнику. Тот опрокинул ее, будто влил прямо в горло, прижал к губам мокрый, грязный рукав.

– Семь, – как-то криво отметил Ананкин и душевно, по-бабьи, закончил. – Дай Бог тебе уцелеть!

Не ответив, командир штрафного батальона с гордым видом направился к выходу. Через секунду из темноты, как из пропасти, донесся его окрепший голос:

– Мать вашу… Три господа… За Родину… За отца родного…

Подхлестнутая истеричным матом орава, человек девяносто, полезла на бруствер, начала подавать голоса, распаляясь все громче и громче, пока крики не перешли в сплошной вой.

И тут же заметались по рядам взрывы – короткие, как вскрик, – противопехотные; и протяжные, со вздрогом земли и щедрой кровью, – противотанковые…

4

А у паромной переправы произошло то, чего больше всего опасался Павел. Спешно перебрасываемые на Букринский плацдарм части поломали график движения, возникла неразбериха. Еще больше паники подняли заградотряды войск НКВД, присланные восстановить порядок. Их командиры не разбирались в особенностях войсковых соединений, пропускали на паромы одних и тормозили других. В результате на правый берег шли «катюши» без снарядов, танки без заправщиков, пехота без патронов и пищи, пушечные боеприпасы без артиллерии.

С инженерным полком вообще получилось черт-те что. Танки прошли, протолкавшись через очередь, сломанную еще ночью, грузовики же с тралами энкавэдэшники согнали на обочину, потом их потеснили другие неудачники, третьи… Узнав об этом, Павел с неимоверным трудом связался со штабом Рыбалко. Пока оттуда приехал порученец и вырвал из массы сбившихся машин и повозок тралы, стало ясно, что к началу наступления, назначенному на семь утра, тралы не поспеют. Их надо было не только переправить через реку, но и перегнать по размытым дождями дорогам до места, сгрузить, прицепить к танкам. На это требовалось много времени.

В график переправы полк поставили в первую очередь. Вечером, но еще засветло, колонна выбилась к дебаркадеру. Уткнувшись в поднятые воротники шинелей от пронизывающего ветра, Боровой и Клевцов прошли к реке. Слабосильные катера с трудом преодолевали течение. Паромы под грузом оседали, люди на них оказывались чуть ли не по колено в воде. Немцы начинали стрелять, когда катера выгребали на середину. С глухим хлопком мины поднимали фонтаны воды то ближе, то дальше, изматывая нервы бойцов. Нет, неспроста война вела отдельный счет переправам через водные рубежи. Преодоление водных преград приравнивалось к выигранному сражению, считалось особым проявлением солдатской доблести. Павел за все время на фронте еще не встречал рек более широких, чем Днепр, и таких переправ тоже. Пронесет ли судьба или вот здесь уготовит смерть?…

Не знал же Георгий Иосифович Ростовский, где его застигнет кончина. Об этом написала Нина. Письмо долго кружило по фронтовым дорогам, то догоняя снявшийся с места полк, то отставая от него, пока не нашло адресата уже здесь на переправе. Оно было длинным и печальным. Нина по-прежнему преподавала в академии и, видимо, долго не решалась писать о смерти профессора, знала, что этим известием сильно огорчит Павла. Умер Георгий Иосифович у нее на руках. Умер тихо и просто, как жил. Они вышли на Покровский бульвар посмотреть первый салют в честь войск, освободивших Курск и Орел. С набережной Москвы-реки, где стояли пушки, взвивались ракеты и, разрываясь в темно-синем небе, рассыпались цветным букетом. Потом оттуда долетал глухой, как толчок сердца, звук многоствольного залпа. О чем Ростовский думал в тот момент? Наверное, о том же, что и все москвичи, – о выстраданной победе, о людях, объединенных одним горем, одной бедой. Вдруг сжало грудь, сердце дало сбой. Пошатнувшись, он опустился на скамью. «Что с вами?» – Нина бросилась к нему, схватила холодеющие руки. «Пройдет, девочка», – он попытался улыбнуться, сесть прямей, но голова непроизвольно откинулась назад. В остановившихся зрачках какое-то время еще отражались праздничные огни, потом погасли. В миг собралась толпа, нашелся врач. Он начал искать пульс, однако пульса уже не было…

Прочитав письмо, Павел впервые после детства заплакал. Кто теперь остался из родных? Стариков Волфштадтов угнали куда-то в Сибирь, да и померли они наверное. Умер Георгий Иосифович, к кому теперь он прислонит голову в трудную минуту? Осталась Нина. Но как далеко до нее, уцелеет ли, встретит ли вновь?…

Павел посмотрел на Борового. Из-за наступившей темноты лица не увидел, не угадать, о чем тот думает. С правого берега немцы начали пускать ракеты. Оттуда же, с Букринских высот, потянулись огненные трассы крупнокалиберных пулеметов.

– Давно хотел спросить тебя, Федор…

– Спрашивай, – легко отозвался Боровой, ему надоело молчать, о смерти, видно, не думал: все равно двум не бывать, одной не миновать.

– У тебя где родные?

– Мать в Лебяжьем на Алтае, отец в трудармии.

– Давай договоримся. Кто из нас жив останется, пусть родным напишет, а, может, после войны навестит.

– Ну-у, брат, захандрил, – Федор хлопнул Павла по плечу. – Пойдем, скоро наша очередь.

Тралы поставили на паромы только в полночь. В полк Ананкина они пришли с опозданием на сутки. Когда Боровой рассказал о причинах задержки, Ананкин только горестно всхлипнул:

– Чего уж после драки кулаками махать! Я без ваших тральщиков на этом поле половину полка положил да штрафной батальон в придачу.

Из полутемок дота на свет выступил пучеглазый полковник с полным, сытым лицом, жестко проговорил:

– Эти мертвые на вашей совести, майор.

– Как понять? – насупился Боровой.

– Товарищ, извиняюсь, от бронетанкового управления из Москвы, – вставил Ананкин.

– Поминж у вас Клевцов?

– Так точно.

– Ста-а-рый знакомец, – с какой-то свирепой ненавистью процедил полковник. – Все шумит? Рекламу гонит?

– Если бы не Клевцов на переправе, тралы не пришли бы и через неделю! – воскликнул Боровой. – А что же вы, товарищ из Москвы, своей властью не помогли?

– У меня свои обязанности, у вас – свои.

– Под пятью накатами-то?

– Молчать!

Федор с презрением посмотрел в его выпученные глаза, независимо повернулся и коротким ударом вышиб дощатую дверь.

– Вас накажут за дерзость! – вдогонку крикнул полковник.

– Дальше фронта не пошлют, – отозвался Боровой.

Клевцов возился у тралов, помогая техникам цеплять тяги к буксирным крюкам танков. Федор отозвал его в сторонку:

– В блиндаже командира полка сидит хмырь из бронетанкового управления. Тебя знает и, по-моему, оч-чень недолюбливает.

– Какой из себя?

– Бочонок. Глаза навыкате. Как у зайца.

– Неужто Михалев? – взволновался Павел.

– Фамилию не расслышал.

– Зачем он приехал в стрелковый полк?

– Черт его знает…

– Надо мне с ним потолковать, ох, как надо!

– Сейчас он сердит. Как бы хуже не вышло.

– Некогда сейчас! – с досады Павел хлопнул кулаком по ладони. – Приставь к нему «смершника», пусть глаз не спускает.

– Ты что, сдурел?!

– Прошу. Времени нет тебе объяснять!

Боровой так и сделал. Лейтенант-«смершевец» вызвал в помощь коллегу из дивизионного отдела. Пока шел бой, контрразведчики незаметно вытащили обойму из пистолета московского гостя, терлись в землянке, разыскивая какие-то бумаги. Михалев собрался уезжать, лейтенант с готовностью выскочил, чтобы позвать шофера. Вернувшись минут через десять, он огорчил известием: забарахлил мотор, водитель обещал скоро починить. Михалев увидел в амбразуру чей-то остановившийся «виллис», обрадовался:

– Не беда, доеду в дивизию на этом козле. Шофера ко мне!

Но вместо шофера появился Клевцов – в танковой копоти, еще не остывший от боя. Никому не отдав чести, он подошел к Михалеву и чеканно произнес:

– Ну, здравствуй, «Павлин»!

В лицо полковника ударила кровь. Рука скользнула к кобуре. В мгновенно наступившей тишине отчетливо слились два звука: тупой, скользящий – от рывка затвора, и короткий, сухой – щелчка курка.

Сообразив, что полковник из бронетанкового управления не кто иной, как «Павлин», о котором говорил немецкий агент Задорожный несколько дней назад, лейтенант боковым ударом выбил пистолет из руки Михалева. Дивизионный «смершевец» удивленно спросил Павла:

– Объясните же наконец, в чем дело?

– Лейтенант вам объяснит. У него сохранились протоколы допроса сообщника этого шпиона.

«Смершевцы» вывели впавшего в прострацию Михалева из землянки, усадили в машину Ананкина, у которой на самом деле мотор работал, как часы. Пораженный Ананкин от волнения начал икать, хотел сказать что-то извиняющееся, но только разводил руками. Павел зачерпнул из ведра воды, подал ему кружку:

– Попейте, пройдет.

… Весь октябрь – холодный, слякотный, мглистый – шли упорные бои. Атаки напарывались на встречные удары, горели танки, гибла пехота. Ни днем, ни ночью не стихал грохот орудий. Казалось, немцы стянули к Букринскому плацдарму все свои силы и беспощадно выбивали технику 3-й гвардейской танковой армии, сжатую в маневре глубокими оврагами. В лавине вражеского огня иссякали силы, приходило отчаяние от мысли, что придется отступать обратно к Днепру.

5

Так и случилось. Боровой получил приказ отойти на левый берег, скрытно совершить 120-километровый марш к плацдарму у городка Лютеж. Может, потому и строили мост у Букринских высот спустя рукава? Намеренно делали вид, что сосредотачивают силы южней Киева, перетягивая сюда танковые эсэсовские дивизии, чтобы на самом деле ударить с севера? Но раздумывать было некогда. Тралы быстро погрузили на автомашины, на броню посадили автоматчиков и тронулись в путь. День отстояли в лесу, с вечера возобновили движение. На рассвете вышли к Десне. Река была намного меньше Днепра, однако все равно надо либо подгонять катера и паромы, либо опять строить мост, на что бы ушло несколько дней.

– Что предлагаешь? – спросил Боровой, подойдя к Павлу, стоявшему на песчаной косе.

Павел поглядел на озябших бойцов и танкистов, на стылую воду и неожиданно произнес:

– Предлагаю купаться.

– С ума сошел! Видишь, сечка…

С низкого неба и впрямь сыпал редкий мелкий снежок. Павел молча сбросил сапоги, верхнюю одежду и вошел в воду. Оказавшийся поблизости командир роты Леша Петренко тоже разделся, поплыл следом. Сделав несколько сажков, Павел нырнул, ощупал ногами дно, одолел еще несколько метров, снова скрылся под водой. Так он проделал весь путь на другой берег и обратно. То же самое повторил Алеша, но чуть правее. Боровой подогнал к самому берегу «летучку», где топилась печка и кипел чайник. Посиневших от холода пловцов он послал в фургон, вскоре и сам забрался туда.

– Можно вброд, Федя, – проговорил Павел, стуча зубами о кружку с чаем.

– Если пересекать не прямо, а под углом, – добавил Петренко.

– Сколько метров в самом глубоком месте?

– Не больше двух.

Боровой по привычке сдвинул шлем на затылок:

– Заманчиво, черт возьми! Ну а как застрянем?…

– Не должны. Дно крепкое. Главное, не останавливаться. Если танк встанет, течение промоет под ним песок, и он застрянет.

Федор задумался. Если он утопит хоть один танк, по головке не погладят, но желание скорей перебраться на тот берег было столь велико, что он решился:

– Ух, семь бед – один ответ!

– Распорядись в лесу нарубить жердей для вешек, – попросил Павел. Пока обогревались, бойцы заготовили вешки, очистив жерди от веток и заострив комель. Клевцов и Петренко скова полезли в воду, обозначили брод на всем стометровом участке. Боровой собрал экипажи, объяснил задачу:

– Законопатьте все щели, чтобы и блоха не пролезла. На середине реки волна может перехлестнуть верхние люки, закройте наглухо брезентом башню и моторную группу. Воздуха, думаю, хватит для двигателя и водителя. Остальных людей перевезем на плоту. Запомните основное: не мандражить, гнать вперед даже тогда, когда начнете захлебываться. Заглохнет мотор, считайте – конец.

Танкисты стали готовить машины к необычному броску. Смотровые щели, люки, стволы пушки и пулеметов, отверстия тяг управления забивали паклей, ветошью, глиной, всем, что могло удержать воду. В километре по течению разведчики нашли полузатопленную баржу, вычерпали воду, заделали пробоины, танк на буксире подтянул ее к броду. Сюда начали грузить тралы. Павел сказал Петренко:

– Я сяду за рычаги, ты забирайся на башню и командуй.

В танке он придавил задвижку люка, обмазал мылом щели, завел двигатель. Танк скатился к реке, набрал скорость и ухнул в воду. Откуда-то потекли ручейки. В триплексе сразу потемнело. Вслепую вести машину было нелегко. Натужно выл мотор. Гусеницы давили податливый грунт, вязли в песке, непонятно – то ли машина движется, то ли стоит на месте. По времени вышли на середину реки. Струйки забили сильней, вода полилась за воротник, растеклась по днищу, поднялась до сиденья. Еще через несколько секунд она проникнет в моторное отделение. Павел включил вентилятор, чтобы выдуть ее оттуда. Велико было желание прибавить обороты, поскорей выскочить из глуби. Однако танк, не справившись с сопротивлением, мог забуксовать. Пришлось сектор газа оставить в покое.

Танкисты видели, как машина, словно кит, фонтаном выплюнула воду из выхлопных труб, пробуровила лбом башни волну, рыкнула освобожденно, сбрасывая с траков песок и глину, выехала на косогор другого берега и остановилась. Механики побежали к своим машинам. Переправа начала действовать.

Днепр полк пересек на паромах и по мосту, построенному у села Сваромье. Отсюда вел наступление 5-й гвардейский танковый корпус.

Усилиями разведки удалось установить, что немцы и здесь подготовили довольно-таки крепкую систему обороны – три позиции на глубину в 15 километров. Основу каждой позиции составляли две траншеи полного профиля с ходами сообщения, стрелковыми ячейками, пулеметными площадками, дзотами, окопами для минометов и противотанковых орудий, с жилыми землянками. По окраинам Киева проходил противотанковый ров, отрытый еще в сорок первом нашими защитниками и восстановленный немцами. Все свободное пространство гитлеровцы густо заминировали.

В блиндаж штаба полка комиссар принес листовки с обращением Военного совета фронта. Их приказали зачитать личному составу за час до наступления. Боровой пробежал по первым строчкам: «Перед нами Киев – мать городов русских, колыбель нашего Отечества. Здесь много веков назад зародилась наша могучая Русь. Здесь с оружием в руках отстаивали от врагов свободу и независимость русского и украинского народа наши отцы и матери, наши деды и прадеды…»

Загудел полевой телефон. Федор поднял трубку. Его и Клевцова требовал к себе начальник штаба корпуса. Маслюков пошел к дверям готовить к выезду свой «виллис». Когда командиры выбрались из землянки, машина уже стояла неподалеку, урча на малых оборотах.

– Люблю, когда Маслюков начальство уважает, – хмыкнул Федор, стараясь подавить волнение перед неожиданным вызовом в штаб.

Маслюков, будто не услышав, повернул голову в сторону. В березняке стояли накрытые ветками танки с тралами. Петраков с братьями Устряловыми возились у длинного, наспех сколоченного стола, на котором лежали какие-то детали.

– Вам времени не хватало? – ворчливо крикнул Федор, залезая на переднее сиденье.

– А мы впрозапас, – отозвался Костя, не прерывая работы. Больше всего опасался Федя всяких неожиданных приказов, поступающих в последний момент. Казалось бы, все продумано, подготовлено, взвешено, задания доведены до батальонов и рот, – и вдруг кому-нибудь из вышестоящих чинов взбредет в голову все изменить, перемешать, на то он и чин, чтобы не бездействовать. И начинай все сначала – уже в спешке, горячке, на нервах. Возникала неразбериха, накалялись телефоны и рации, кто-то недопонял, кто-то спутал, до кого-то новое распоряжение не дошло… Ведь ясно же сказано: на другой день наступления 21-й и 23-й стрелковые корпуса пропускают через свои боевые порядки всю танковую армию и кавказский кавалерийский корпус к Святошино, инженерный полк прокладывает дорогу через минные поля, линейные танки разворачиваются во вражеских тылах и следуют по своим направлениям. Так нет! Неймется кому-то что-то изменить.

В штабе, занявшем несколько глинобитных хат в деревушке западнее Петровец, царила, как водится, показушная деловая озабоченность. Толкался начальственный народ. В кухне, превращенной в приемную, доложили адъютанту о прибытии. Тот попросил обождать. Начальник штаба корпуса проводил совещание. Боровой и Клевцов уселись на скамью в углу.

– Седьмую из второго батальона исправили? – через минуту подал голос Федор, он подсчитывал в уме наличный состав полка.

– Должны, – шепотом отозвался Павел.

«Семерку» притопили у парома на переправе через Днепр. Стали поднимать кранами, сорвали крюк с переднего броневого листа и погнули ствол пушки. Клевцов приказал Косте Петракову приварить крюк и заменить орудие. Первую часть работы сержант сделал, с пушкой же дело застопорилось. На складах такой не оказалось. Запасшись тремя фляжками спирта, взятыми в долг у старшины, Петраков отправился на поиски, надеясь отыскать орудие в дальних закромах. Он нашел сносно работавшую пушку на попавшем под бомбежку КВ в одной из бригад корпуса. С помощью трудяг-ремонтников, ободренных спиртом, он привез ее в полк…

Ожидание затягивалось. Федор то и дело подтягивал рукав гимнастерки, посматривал на часы, издавая выразительный рык, поедая гневными глазами невозмутимого адъютанта. Входили новые люди, скрывались за дверью в горницу. Минут через пятнадцать-двадцать они выходили, на ходу застегивая планшеты. Были моменты, когда кухня пустела, А вызова все не было. За оконцем стало темнеть. Адъютант зажег керосиновую лампу. Тут Федор не выдержал:

– Может, начальник штаба забыл о нас?

– Он никогда не забывает. Ждите, – адъютант даже не взглянул на него.

Павел понимал нетерпение Федора. Завтра наступление. Как всегда перед боем Боровой отправлялся по ротам, придирчиво осматривал ходовую часть, следил за заправкой машин горючим, проверял расстановку снарядов в боеукладке, уточнял курсы движения на местности, подсказывал ближние и дальние ориентиры, шуткой, а то и соленым словцом поднимал дух экипажей. В подразделениях его любили, хотя иногда он был крут, но отходчив, на других не ссылался, решал сам, не прибегал к инстанциям. Теперь же на весь предбоевой ритуал не оставалось времени. Дай-то бог переговорить с комбатами и командирами тральщиков, которые пойдут на вражеские укрепления в авангарде.

На улицу уже опустилась темная осенняя ночь. Из горницы вышли последние командиры. Адъютант скрылся за дверью, через секунду появился вновь и не без злорадства произнес опостылевшее «ждите». Из третьей каморки, скрытой печью и потому сначала незамеченной, выскочил солдат в белом фартуке и колпаке, протащил сковороду, обдав дразнящим запахом подваренных яиц и тушенки. Еще через полчаса повар пронес в горницу самовар. «Как лакеи в передней», – подумал Павел, представив себя с Боровым со стороны. Лишь когда солдат с горкой грязной посуды скрылся в своем закутке, адъютант разрешил пройти к начальнику штаба.

Боровой встречался с полковником Черкуновым один раз на командирских учениях, Павел же увидел его впервые. Освещенное с двух сторон лампами-семилинейками и без того раздутое сивушное лицо показалось еще более широким, как бы придавленным сверху, похожим на китайского божка. Едва сдерживая раздражение, Федор доложил о прибытии. Черкунов неторопливо вытер полотенцем губы, сложил его вчетверо, открыл коробку «Казбека», закурил.

– Вам приходилось участвовать в боях? – выпустив облако ароматного дыма, спросил он.

– В составе Второй танковой армии.

– Были потери?

– Единицы.

– Странно. Видно шли во втором эшелоне?

– Танковые тральщики идут первыми, – повысил голос Боровой.

– Посмотрим, как будете воевать завтра, – Черкунов принял начальственный вид. – Сколько машин в полку?

– Двадцать две тридцатьчетверки при восемнадцати тралах.

Небрежным движением полковник подтянул к себе карту. В середине листа жирно темнел вытянутый шестиугольник Киева с пригородом Дарница на левом берегу.

– Доложите ваше направление.

– Вдоль лютежского шоссе в полосе 136-й и 240-й стрелковых дивизий.

– Приказываю половину тралов направить в полосу наступления 167-й дивизии.

Боровой онемел. Павел тоже подумал – не ослышался ли? Черкунов поднялся, давая понять, что разговор окончен.

– Товарищ полковник! – Федор обрел дар речи. – Это же… Это…

Он хотел закончить фразу словом «безумие», но судорожно стал искать более мягкий синоним, чтобы не озлобить начальника штаба. На выручку пришел Павел. Как можно более спокойным тоном он проговорил:

– Разрешите высказать свои соображения, товарищ полковник.

Сдвинув рысьи брови, Черкунов уставился на Павла.

– Как видно по карте, в полосе 67-й дивизии много противотанковых рвов и заболоченных участков. Боюсь, наши тралы там безнадежно застрянут.

– Вы желаете наступать по гладкой дороге?

– Проходимость тральщиков, хотя и довольно высокая, отличается от проходимости обычных танков. Надо же впереди себя толкать еще пятитонную махину. Завалится она в ров – никаким тягачом не вытащишь. Понесем потери, собьем темп… – интуитивно Павел выбирал нужную тактику, старался приуменьшить возможности тральщиков, хотя Боровой несколько раз дергался, готовый вступить в спор, но Павел незаметно давил на его локоть.

– Вижу теперь, ваша слава дутая, – усмехнулся Черкунов.

– Да и, кроме того, перегонять тральщики сейчас, в ночь перед наступлением, уже поздно. Разрешите действовать по ранее намеченному плану.

Полковник поднял трубку полевого телефона, потребовал соединить с командиром корпуса Кравченко.

– Андрей Григорьевич, – громко и недовольно произнес он. – Наши тральные инженера не хотят возиться с противотанковыми рвами и болотами на участке 167-й. Говорят, тралы не пройдут… Что скажет командующий?… Хорошо, подожду.

«Рыбалко меня помнит! Должен заступиться!» – мысленно возликовал Павел. С Рыбалко он встречался в Москве перед боями на Курской дуге. При формировании армии в мае 43-го и своем назначении на пост командующего генерал еще тогда хотел переманить Павла с тральщиками к себе. Минут через пять коротко гуднул зуммер, Черкунов поднял трубку:

– Слушаю… Здесь… Есть передать трубку…

– Клевцов? – Павел узнал голос командующего, обрадованно проговорил: – Здравия желаю, Павел Семенович.

– Чего не хочешь вправо стронуться трошки?

– Я объяснил…

– Ладно. Прорывайте первый эшелон одним кулаком, на минных полях работайте по обстановке, без передыху. Чуешь, Киев все-таки, ридна мати…

Обратно ехали в приподнятом настроении.

Со стороны города доносился самолетный гул. Работали бипланчики У-2, грозно именуемые ночными бомбардировщиками. Они обрабатывали немецкую передовую, не давая солдатам спокойно поспать перед боем. Небо озарялось строчками трасс и вспышками разрывов. У-2 на бреющем промахивали над траншеями, рассеивая маленькие бомбочки. Освободившись от груза, они перелетали Днепр, заправлялись и снова поднимались в воздух. Редко, но то тут, то там вспыхивал факел. Снаряд или пуля пробивали топливный бачок перед кабиной летчика, бензин окатывал машину, и пламя мгновенно сжирало перкаль, фанеру и дерево. Через секунду огненный комок валился на землю, исчезал почти без следа.

Вдруг в скачущем дымчатом следе от цветных трасс, на фоне исполосованной прожекторами облачности промчалась огромная тень. Она пронеслась так низко, что чуть не сорвала с «виллиса» лобовой козырек, обдав лица горячим воздухом. Метрах в сорока тень коснулась земли. С тугим хлопком порвалась резина амортизаторов, с гитарным звоном лопнули растяжки крыльев. Подломившись на шасси, самолет ткнулся лбом, хвост понесло вверх, но не хватило силы инерции, чтобы ему опрокинуться. В крайней точке движение фюзеляжа замедлилось. Его потянуло вниз. Как бы издав последний стон, он рухнул, подняв облако застекленевшей от холода пыли. Оторопевший Маслюков давнул тормозную педаль. Федор и Павел перемахнули через бортик, побежали к самолету. Летчика они обнаружили в задней кабине, в передней никого не было. Отстегнули привязные ремни, за ворот мехового комбинезона выволокли бесчувственное тело, удивившись необыкновенной легкости.

– Тащи в машину! – крикнул Федор, а сам кинулся к обломкам, полагая, что второго летчика при падении выбросило из кабины.

Павел положил летчика на заднее сидение, провел по лицу. Ладонь покрылась клейкой кровью. Он потянул шлем вместе с разбитыми очками, пальцы коснулись мелких кудряшек. Маслюков включил переноску, осветил лицо и с каким-то суеверным ужасом выдохнул:

– Девка! Ей-бо!

Павел разорвал индивидуальный пакет:

– Спирт есть?

– Водки немного.

Трясущейся рукой шофер подал фляжку. На лбу девушки темнела глубокая рана. Видно, она ударилась головой о приборную доску. Павел смочил водкой бинт, стал смывать кровь с лица. Девушка вздрогнула.

– Живая еще! – прошептал Маслюков, подтолкнул под голову свою шапку.

Летчица открыла глаза и тут же зажмурилась от света переноски:

– Где я?

– На этом свете, где же еще! – с радостью отозвался Маслюков.

Услышав русский говор, поняв, что осталась жива и теперь у своих она обхватила рукой морщинистую шею Маслюкова, уткнулась лицом в его плечо и громко, как девчонка, зарыдала.

– Ну, будет, будет, – смущенно забормотал шофер, гладя черными пальцами кудрявую головку.

Вернувшийся Федор удивился не меньше Маслюкова. Но его реакция была другой. Санитарок и медсестер видел, насмотрелся на связисток и женщин из банно-прачечных рот, краем уха слышал о женских авиаполках, а сейчас обозлился, вскрикнул, неизвестно к кому адресуясь:

– Этих-то зачем сюда, мать их в так перемать!

Наконец девушка успокоилась, Павел перевязал рану, Федор спросил:

– Вы летали одна? Почему не со штурманом?

– Бомб побольше брала. Да и летать туда-сюда просто…

– Просто! – передразнил Боровой. – Как подбили-то?

– Осколок, наверное, попал в магнето. Зажигание выключилось. До своих не дотянуть. Днепр широкий, а я плавать не умею. Успела развернуться на север…

– Зовут как? Откуда?

– Валя. Из Москвы.

– Твоя, Павел, землячка… Сейчас едем к нам, постараемся ваших известить.

В штабе летчицу накормили, связались по радио с ее командиром. Назавтра прилетел У-2, но ни Федор, ни Павел проститься со своей крестницей не смогли. Они уже были заняты боем.

6

После ночного заморозка плотный, как снег, туман окутал землю. Авиация подняться не смогла. Командующий фронтом Николай Федорович Ватутин, прибывший на наблюдательный пункт в район Ново-Петровец, приказал увеличить время артподготовки до 40 минут. Ровно в 8 часов орудия всех калибров начали работу.

Тральщик Борового должен был идти в уступе второй линии, за ним двигался Клевцов. Но нетерпеливый Федор вырвался вперед, и Павлу ничего не оставалось делать, как прилепиться к его хвосту. В свой экипаж он взял Демьяна и Дмитрия Устряловых, первый занял место водителя, второй – стрелка-радиста. Костя Петраков напросился в заряжающие. Конечно, рискованно такой технически подкованный экипаж собирать под одной броней. Но Павел понимал состояние ребят, рвущихся в бой. В каждом из них теплилась честолюбивая мечта отличиться. Павел надеялся действовать осторожно, идти позади рядовых машин, чтобы видеть весь ход наступления и вовремя поспевать на помощь тем, у кого случится заминка. Боровой же безрассудно устремился к первой линии, теперь волей-неволей пришлось его прикрывать.

Под дисками трала загрохотали первые мины. Туман, пыль, дым ухудшили и без того плохую видимость. Димка, рискуя поймать пулеметную очередь или гранату, открыл люк, в «форточку» потянуло гарью и холодом. У сидевшего рядом Митьки занемели левое плечо и рука.

– Закрой, застудишь! – крикнул он, хотя сам ничего не видел в узкой прорези пулеметного прицела.

Димка его не послушался, а только огрызнулся:

– Потерпишь, не на печи.

Павел двигал панораму, ловил позади и с боков мелькавшие тени тральщиков, потом установил перископ по курсу. Впереди продолжала движение машина Борового, раскачиваясь и ныряя, как мотобот в штормовом море. Подмяли первый ряд проволочных заграждений, перелезли через опустевшие окопы, въехали на холмик дзота, уже поврежденного артиллерией, – он сразу осел. Метров через двести начинался второй эшелон обороны. Только здесь Павел заметил разбитые орудия, около них валялись трупы немецких солдат.

Туман стал рассеиваться. Из белой мглы выплыли желтые рощицы, дальше, на горизонте, угадывался хвойный лес. Боровой остановился, по рации передал остальным экипажам сбавить ход, Павел откинул крышку люка. Оглядевшись и не заметив ничего подозрительного, он спрыгнул с танка, побежал к машине командира. Федор вылез на броню с биноклем, стал оглядывать окрестности. Подпрыгнув с разбега, Павел очутился с ним рядом. Федор задиристо насторожился, догадавшись, о чем хочет сказать инженер. Павел проговорил тихо:

– Не счел нужным напоминать тебе по радио. Ты нарушаешь свой же приказ.

В знак признания своей ошибки Федор протянул портсигар, сработанный Костей Петраковым из толстого оргстекла. Из белозубого ряда Павел выдернул папиросу, чиркнул зажигалкой, Федор спросил:

– Километра два промахали, а немцы где?

– Здесь их накрыла артиллерия. Надо полагать, поджидают они нас дальше.

– Как бы не втянули в мешок, как котов.

Павел приподнялся на носках. По бокам и дальше цепью наступала пехота.

Линейные танки корпуса шли за тральщиками, выдерживая трехсотметровую дистанцию. Низко, с оглушительным ревом, промчалась шестерка Илов. На крыльях затрепетали огоньки, заработали пушки, по касательной к земле пошли эрэсы, оставляя белесый дымный след. Впереди заклубились барашки.

– Хорошо соколам, минута – и немец на блюдечке. Не то что нам, тараканам? – с завистью проводил их взглядом Федор.

Несколько выше и потому медленней проплыла стайка «пешек», нацелившись на Пуща-Водицу. Там, по-видимому, сосредотачивалась основная немецкая сила.

– Командир, зовут! – из танка подал голос радист. Боровой прижался к наушникам шлемофона.

– Почему остановился? – услышал он гневный голос командира корпуса. – Немедленно вперед!

– Федор, как договаривались, пропусти в авангард роту Петренко, – попросил Павел.

Боровой нехотя махнул тральщику Алексея, который стоял сзади. Танк с тралами неуклюже развернулся, прополз сбоку и, газанув, пошел вперед, увлекая за собой свои пять машин. Павел возвратился к себе. Усаживаясь поудобней, он услышал, как Демьян выговаривал Митьке:

– И впрямь: ученье – свет, а неученье – тьма. Смотри! Вторая, третья! Подам команду – жми! Понял?

Павел догадался, о чем шла речь. Фрикционы у танка поизносились, переключение скоростей требовало усилий. Занятый рычагами тормозных барабанов, Демьян, выжимая педаль фрикциона, хотел добиться от брата, чтобы тот по команде переключал скорости, этим самым облегчалось бы маневрирование. В перископ Павел проследил за ротой Петренко. Потом прокатился мимо Боровой.

– Димка, заводи!

Немцы открыли беглую пушечную пальбу у третьей полосы обороны. Однако стреляли почему-то не по тральщикам, а в пехоту. Очухавшись после артподготовки и налетов авиации, они стали подтягивать резервы к узлам обороны. Катки затряслись под взрывами мин. Пришлось сбавить ход. Затормозил тральщик Алеши Петренко. Боровой будто этого и ждал, прибавил скорость и снова выскочил вперед.

– Не отставай, Демьян! – успел крикнуть Павел, панорамируя на танк Петренко и пытаясь разгадать причину остановки. Левый каток оказался отброшенным метра на три. Погнутое дышло уперлось в землю и развернуло танк боком. Механик-водитель пытался рывками вернуть танк к прежнему направлению, но этого сделать ему не удавалось.

– Леша! Сбрасывай трал к чертовой матери, пристраивайся к линейным! – скомандовал Павел, прижав ларингофон к горлу.

– Понял, – слабо отозвался Петренко.

– Ты ранен?

– Кажись, зацепило.

В этот момент тряхнуло самого Павла. Удар от днища через стиснутые зубы оглушающе отдался в темени. Ребра шлемофона уперлись в крышку люка. Когда рассеялся дым, Павел увидел вздыбленный трал и осевший в воронку танк. Потухла лампочка.

– Все живы? – крикнул он в темное пространство.

Из-за люльки отката показался Петраков, растирая ладонью лоб. Немного погодя отозвался Демьян:

– Ну и гад же, такой заряд не пожалел!

– Сможешь выбраться задом?

– Попробую. Митька, жми! Р-р-раз!

Мотор взвыл, заскрежетало в коробке скоростей, катки рухнули вниз. Раздирая гусеницами рыхлую землю, танк выкатился из воронки. Боровой виднелся уже еле-еле. Догнали на форсаже, пристроились рядом. Трал опять утонул в дыму и пыли, прорезаемой колючими вспышками огня.

Павел так и не понял, каким образом он очутился впереди всех. Но когда до него дошло, сбавлять ход было поздно. Впереди он увидел приземистую противотанковую пушку, торопливо закрутил маховиками, нажал на педаль спуска. Снаряд разорвался с перелетом. Заметил пушку и Демьян. Он выжал газ до отказа, прыжком одолел небольшое пространство и с хрустом накрыл длинноствольное орудие левым катком. То, что открылось в следующее мгновение, изумило еще больше. Разбежавшись по сторонам, стояли немцы-артиллеристы и тянули вверх руки.

– Дима, стой! Петраков, за мной! – Подхватив автомат, Павел выскочил на башню. По широкой кайме погона он определил унтер-офицера, очевидно, командира расчета: – Комиен зи хер!

Опасливо оглянувшись на товарищей, немец приблизился к танку, выпученными глазами посмотрел на тралы. За ним подтянулись остальные. Костя обошел их сзади, держа автомат наперевес.

– Почему по нам не стреляли? – спросил Павел по-немецки.

Унтер, все еще косясь на тралы, длинно выпалил:

– Я так ничего и не понял, господин офицер. Вы должны подорваться на глинах. Так было всегда. Машины останавливались, мы расстреливали неподвижную мишень. Я не спешил с командой «огонь». Но вы на своей чудовищной механизме проскочили через пламя взрывов. Нас охватил ужас.

– Впереди еще есть противотанковые орудия?

Немец огляделся по сторонам. Тральщики уже вытянулись в линию и, кажется, успели подавить артиллеристов.

– Здесь с нами покончено, – твердо проговорил унтер. – Но скоро сюда подойдет танковая дивизия. Она может доставить вам неприятностей.

– Митька! – крикнул через люк Павел младшему Устрялову. – Свяжись с Боровым. Скажи, захватили шестерых пленных. Спроси, что с ними делать?

Немного погодя на башне показался Митька:

– Приказывает отправить в тыл.

– С кем?

В глазах Митьки мелькнуло лукавство:

– Да хоть с Петраковым. Ему все разно делать нечего.

– Это как понять? – рванулся Костя, но Павел сразу оборвал перепалку:

– Петраков, довести пленных до пехоты и сдать. – И добавил, смягчив тон. – Медалишку, глядишь, заработаешь.

Костя снял с пояса унтер-офицера кинжал в металлических ножнах, на зависть Митьке демонстративно сунул трофей в люк Димке и прикрикнул строго, построив фразу из слов, какие знал:

– Форвертс, геноссен зольдатен, так вас и так!

Артиллеристы скучились в табунок и рысцой потрусили к пехоте.

Сведения о подходе танковой дивизии, полученные от унтер-офицера, Павел передал в штаб корпуса, оттуда они дошли до Рыбалко и Ватутина. Точность подтвердила авиационная разведка. В полдень с У-2 заметили немецкую танковую колонну, которая из Святошино спешила к Пуще-Водице. Нанести по ней бомбовый удар не удалось. Появились «мессеры» и «фоккеры», разгорелся воздушный бой. Рабалко приказал линейным танкам зарыться в землю, приготовиться к обороне, а инженерному полку на время оттянуться назад.

Короткий ноябрьский день подходил к концу. Ни по глубине, ни по фронту прорыв н