Book: Антология мировой фантастики. Том 5



УДК 821-312.9

ББК 84(0)-445

А72

А72 Антология мировой фантастики. Том 5. Контакт. Понимание / Вед. ред. Д.М.Володихин, отв. ред. Г.А.Елисеев. — М.: Аванта+, 2003. — 608 с.

ISBN 5-94623-059-Х (т. 5)

ISBN 5-94623-036-0

В пятнадцати томах “Антологии мировой фантастики” собраны произведения лучших зарубежных и российских мастеров этого рода литературы, всего более сотни блистательных имен. Каждый том серии посвящен какой-нибудь излюбленной теме фантастов контакт с инопланетным разумом, путешествия во времени, исследования космоса и т.д. В составлении томов приняли участие наиболее известные отечественные критики и литературоведы, профессионально занимающиеся изучением фантастики. В каждую книгу серии вошли справочные материалы, а также обзор фантастической литературы по теме, которой посвящен этот том.

“Антология мировой фантастики” рассчитана на всех интересующихся такого рода литературой, но особенно полезна будет для школьников. Сон разума рождает чудовищ. Фантастика будит разум.

УДК 821-312.9

ББК 84(0)-445

ISBN 5-94623-059-Х (т. 5) © Составление, оформление

ISBN 5-94623-036-0 “Издательский центр “Аванта+””, 2003

Читатель!

О, эта пресловутая проблема контакта человека с другими разумными существами! Кто из писателей-фантастов не решал ее в своих произведениях — от никому не известных до классиков жанра? И сколько предлагалось вариантов встреч с “братьями по разуму”? Не счесть! И хотя до сих пор неясно, существуют ли на самом деле эти “братья”, а исследовательская мысль мечется между двумя полюсами: “Мы совершенно одиноки во Вселенной!” и “Космос населяет неисчислимое количество цивилизаций”, писатели по-прежнему продолжают развивать эту тему, размышлять над проблемой, утверждая свои выводы и умозаключения. Правда, ни одно из приведенных выше утверждений нельзя пока ни доказать, ни опровергнуть. Ибо перед нами уравнение из многих неизвестных. Ученые могут только предполагать о распространенности жизни, изучая нашу, единственную известную колыбель — Солнечную систему, к тому же плохо исследованную. Мы не знаем, как часто жизнь порождает разум и какого типа. Мы не знаем, случайно ли появляется жизнь на планетах или она кем-то создана. Великим Творцом Вселенных! А поскольку свято место пусто не бывает, ученым на помощь приходят писатели, исповедующие художественное познание Мира и очень часто подсказывающие ученым, в каком направлении им следует работать. Наука и фантазия, по сути, две стороны одной медали — процесса познания. И еще неизвестно, что для человечества ценней. Хотя для писателей, наверное, интереснее второе — вольный поиск мечты. А проблема контакта, на мой взгляд, одна из самых интересных тем этого поиска. Сколько же она дает возможности писателю — предполагать, искать, варьировать законы Вселенной, а читателю — сопереживать, участвовать в поисках загадочных обитателей Космоса, в поисках разгадки тайн! Сколько в ней заложено возможностей для приключений и психологических вывертов! Сколько головокружительных идей!

Дорогой читатель! Я не стану предварять предлагаемый сборник рассказом о произведениях и авторах. Они вам наверняка хорошо знакомы. Но я уверен, что ни одно из произведений не оставит вас равнодушными! Приятных вам открытий!

Василий Головачев

Стэнли Вейнбаум

МАРСИАНСКАЯ ОДИССЕЯ

Ярвис устроился с максимальным комфортом, который позволяла тесная каюта “Ареса”.

— Какой воздух! — ликовал он. — После этой разряженной дряни снаружи будто суп хлебаешь! — И он взглянул на марсианский ландшафт за стеклом, плоский и унылый в свете ближайшей луны. Остальные трое разглядывали его с сочувствием — инженер Путц, биолог Лерой и астроном Гаррисон, он же капитан экспедиции. Дик Ярвис был химик этого знаменитого экипажа экспедиции “Арес”, того самого, члены которого первыми из всех людей ступили на почву ее таинственного соседа — планеты Марс. Конечно, это было давным-давно, всего около двадцати лет спустя после того, как этот сумасшедший американец Догени ценой собственной жизни решил проблему ядерного двигателя, а не менее сумасшедший Кардоза с помощью такого двигателя добрался до Луны. Эти четверо с “Ареса” были настоящие первопроходцы. Если не считать полудюжины экспедиций на Луну и злополучного полета де Ланси в сторону заманчивой Венеры, этим людям первым пришлось ощутить гравитацию, отличную от земной, и, уж разумеется, им первым удалось вырваться за пределы трассы Земля–Луна. И они заслужили это счастье, если учесть все трудности и неудобства, которые им пришлось перенести: месяцы, проведенные в камере акклиматизации на Земле, когда они привыкали дышать в атмосфере, сходной с разреженной атмосферой Марса, затем вызов пространству в крохотной ракете с примитивным двигателем двадцать первого столетья, и самое главное — встреча с абсолютно неизвестным миром.

Ярвис потянулся и потрогал саднящий и шелушащийся кончик носа, обожженный морозом. И снова довольно вздохнул.

— Ну, — вдруг взорвался Гаррисон. — Мы когда-нибудь услышим, что произошло, или нет? Ты отправляешься честь честью в подсобной ракете, мы о тебе целых десять дней ничего не знаем, и вот наконец Путц извлекает тебя из какой-то идиотской муравьиной кучи, а за приятеля у тебя какой-то дурацкий страус. А ну, голубчик, шпарь!

— Шпарь? — изумленно протянул Лерой. — Кого шпарь?

— Он хочет сказать “шпиль”, — рассудительно объяснил Путц. — “Spiel” означает “ковори”, “расскасофай”. Играй свой пластинка.

Ярвис взглянул на развеселившегося Гаррисона без тени улыбки.

— Все правильно, Карл, — мрачно обратился он к Путцу. — Сейчас проиграю свою пластинку.

Он удовлетворенно хмыкнул и начал свой рассказ.

— Как было приказано, — сказал он, — я проследил как Карл стартовал в северном направлении, затем взобрался в свою душегубку и отправился к югу. Помнишь, капитан, приказ был не приземляться, а только разведать, где что есть интересного. Я включил обе камеры и шлепал на приличной высоте, так около двух тысяч футов. Во-первых, так больше обзор у камер, ну и, кроме этого, в этом вакууме, который почему-то здесь называют атмосферой, если лететь ниже, двигатели поднимают ужасную пылищу.

— Мы все это знаем от Путца, — буркнул Гаррисон. — Хотя пленку ты бы лучше сохранил. Она бы окупила твою эту прогулочку. Помнишь, как публика ломилась на первые фильмы, снятые на Луне?

— Пленка цела, — отпарировал Ярвис. — В общем, — продолжал он, — как я уже сказал, шлепал я довольно быстро. Как вы и предполагали, при скорости выше ста миль в час подъемная сила плоскости крыльев в этой атмосфере невелика, и мне пришлось подключить аварийный двигатель. В общем, из-за скорости и высоты видимость была не очень хорошей. Однако достаточной, что бы разобрать, что я лечу точно над такой же серой равниной, как та, что мы изучали целую неделю после высадки. Такая же пузырчатая растительность и такой же вечный серый ковер этих ползучих растений — животных, которые Лерой зовет биоподами. В общем, я летел и каждый час, по инструкции, сообщал свое местонахождения, хотя понятия не имел, слышите вы меня, или нет.

— Слышал я, — огрызнулся Гаррисон.

— Ста пятьюдесятью милями южнее, — невозмутимо продолжал Ярвис, — равнина сменилась чем-то вроде плато, сплошь пустыня и оранжевый песок. Я прикинул, что мы были правы, когда предположи, что эта серая равнина, — Киммерийское море, а тогда эта оранжевая пустыня — то, что мы называем Ксантус. Если это так, то через пару сотен миль должна была появиться еще одна серая равнина, море Хрониум, а затем еще одна пустыня, Тайль-I или II. И так оно и было.

— Путц уточнил наше местонахождение еще десять дней назад, — пробурчал капитан, — давай ближе к делу.

— Уже близко, — ответил Ярвис. — В Тайле я через двадцать миль пересек канал!

— Путц их сфотографировал сотню. Давай что-нибудь поновее!

— А город не видел?

— Целых двадцать. Если, конечно, можно считать эти кучи мусора городами.

— Ну ладно, — продолжал Ярвис, — теперь я вам расскажу кое-что, чего Путц не видел. — Он потер свой зудящий нос и продолжал: — Я знал, что в это время года светло бывает шестнадцать часов, так что через восемь часов — отсюда восемьсот миль — я решил возвращаться. Я был еще над Тайлем-I или II, не знаю, но не больше чем милях в двадцати пяти от границы пустыни. И именно в этом месте драгоценный мотор Путца отказал.

— Как отказал? — забеспокоился Путц.

— Ядерная тяга ослабела. Я сразу же начал терять высоту и шмякнулся прямо в песок. И нос разбил об иллюминатор! — И он горестно потер пострадавший орган.

— Можеть быть, пытался мыть камера сгорания мит серная кислота? — осведомился Путц. — Иногда свинец тает вторичная радиация…

— Ну да, — сказал Ярвис с отвращением. — Никогда бы не подумал… ну, во всяком случае, не больше десяти раз! Кроме того, от удара сплющило шасси и смяло аварийный двигатель. Даже если бы мне удалось запустить двигатель — что дальше? Выхлоп прямо из дна. Да через десять миль пол бы подо мной расплавился! — Он снова потер нос. — Счастье, что фунт здесь весит только семь унций, а то бы меня в лепешку расшибло.

— Я б мок бы чиниль! — воскликнул инженер. — Тержу пари, это не быль серьесно.

— Может, и нет, — саркастически усмехнулся Ярвис. — Только летать все равно было нельзя. Ничего серьезного, только мне нужно было или ждать, пока меня найдут, или пытаться идти обратно пешком восемьсот миль, а до отлета только двадцать дней! Сорок миль в день! Ну, — заключил он, — я предпочел не сидеть на месте. Шансов, что найдут, столько же, зато при деле.

— Мы бы тебя нашли, — сказал Гаррисон.

— Не сомневаюсь. Как бы то ни было, я смастерил из пристежных ремней лямки и привязал на спину бак с водой, взял обойму и револьвер, часть продуктов из неприкосновенного запаса и отправился.

— Бак с водой! — воскликнул Лерой. — Да он же весит четверть тонны!

— Неполный. Двести пятьдесят фунтов земного веса, значит, восемьдесят пять. Кроме того, мои собственные двести десять фунтов на Марсе весят только семьдесят, так что вместе с баком на пять фунтов меньше, чем я обычно вешу на Земле. Я как раз на это и рассчитывал, когда решил делать в день по сорок миль. Да и, конечно, я захватил спальный термомешок, ночи-то на Марсе прямо зимние. Ну и поскакал я довольно-таки быстро. За восемь часов дневного света можно пройти не меньше двадцати миль. Это было довольно-таки утомительно — топать по пустыне с грузом, а вокруг никого и ничего, даже ползучих лероевских биоподов. Примерно через час я добрался до канала — просто сухая канава футов четыреста шириной, прямая как рельс. Но в ней когда-то была вода. Канава была покрыта чем-то зеленым, вроде как лужайка. Только когда я подошел поближе, лужайка уползла из-под ног.

— Как? — спросил Лерой.

— Да-да, это были родственники твоих биоподов. Я поймал одного — маленькая такая былинка с палец длиной и две тонкие суставчатые ножки.

— Он есть где? — загорелся Лерой.

— Он есть там! Мне нужно было идти, так что я потащился дальше, а живая трава расступалась передо мной, а потом смыкалась. А потом я опять очутился в оранжевой пустыне Тайль. Я все топал и топал и отчаянно ругал песок, из-за которого так трудно было двигаться, и, между прочим, Карл, твой идиотский двигатель. Как раз перед сумерками я добрался до края пустыни и стал рассматривать это серое море Хрониум, которое лежало внизу. И я знал, что мне предстоит пройти еще семьдесят миль по нему, а затем миль двести через Ксантус, а затем, наверное, еще столько же через Киммерийское море. Думаете, приятно? И я стал ругать вас всех за то, что вы меня не находите!

— Но мы же пытались, ты, чучело! — сказал Гаррисон.

— Но от этого было мало толку. Ну я подумал, что, пока еще светло, можно спуститься со скалы, граничащей с морем. Я нашел удобный спуск. Море Хрониум — точно такое же место, как и вот это, — дурацкие растения без листьев и куча ползучих тварей. Я только взглянул на них и вытащил свой спальный мешок. До этого мне, понимаете, не приходилось видеть в этом полумертвом мире ничего такого, из-за чего можно было бы беспокоиться, ну ничего опасного.

— Ничего? — осведомился Гаррисон.

— Ничего! Ты об этом услышишь, когда я до этого дойду. Ну я уже совсем собрался в него залезть, когда вдруг услышал какой-то дикий тарарам.

— Что такое тарарам? — спросил Путц.

— Он хочет сказать “Та дерар зеню”, tasde rares ennuis, — объяснил Лерой. — Это значит “просто не знаю какой ужас”.

— Верно, — согласился Ярвис. — Я не знал, какой ужас, и вылез посмотреть. Шум был такой, как будто стая ворон расправляется с канарейками: свист, кудахтанье, карканье, щелканье, все что хочешь. Я обогнул кучу обломков. Тут-то я и увидел Твила.

— Твила? — повторил Гаррисон.

— Тфила? — повторили Лерой и Путц.

— Этот чудной страус, — объяснил рассказчик. — По крайней мере точнее мне связно произнести не удается. Он это произносил так что-то вроде “Т-р-р-р-в-и-и-р-р-л-л-л”.

— А что он делал? — спросил капитан.

— Не давал себя есть. И визжал, конечно, невероятно.

— Есть? Кому?

— Я это понял позднее. В тот момент мне удалось разглядеть только клубок черных щупалец, обвившихся вокруг чего-то, что, как вам Путц правильно сказал, было похоже на страуса. Естественно, я не собирался вмешиваться. Если обе твари опасны, одной останется меньше.

Но эта штука, похожая на птицу, дралась отлично и между воплями наносила приличные удары своим длинным, дюймов в восемнадцать, клювом. И кроме того, мне удалось разглядеть, что было на конце этих щупалец. — Ярвис содрогнулся. — Но решающим доводом было то, что я заметил на шее у птицы маленькую черную сумку, или футляр. Это было разумное существо! Или ручное, может быть. Так, или иначе, это помогло мне. Я вытащил свой пистолет и выстрелил в клубок щупалец.

Щупальца всплеснулись, хлынула какая-то черная мерзость, и чудовище с отвратительным свистом скрылось в норе вместе со щупальцами. Второе существо испустило какие-то трескучие звуки и, шатаясь, повернулось ко мне — ноги у него были толщиной с палки для гольфа. Я держал оружие наготове, и мы оба уставились друг на друга.

Марсианин на самом деле не был птицей. Он даже и не был похож на птицу, разве что с первого взгляда. Клюв-то у него был и что-то вроде перьев, но это был не настоящий клюв. Он был вроде как бы гибкий. Видно было, что кончик медленно изгибается то в одну, то в другую сторону; что-то среднее между клювом и хоботом. На ногах по четыре пальца, и четырехпалые такие штуки — можно назвать их руками, и маленькое округлое тело с длинной шеей, а на конце крохотная головка и этот клюв. На дюйм выше меня и… ну, Путц его видел!

— Ja, я видал!

Ярвис продолжал:

— Итак, мы разглядывали друг друга. В конце концов эта тварь затрещала, защебетала и протянула руки, пустые. Я решил, что это признак дружелюбия.

— Может быть, — предположил Гаррисон, — увидев твой нос, она решила, что ты ее родственник?

— Ха! Тебе обязательно открывать рот, что бы сойти за умника. В общем, я спрятал пистолет и сказал что-то вроде “ах, что вы, не стоит благодарности”, и эта тварь подошла поближе, и мы познакомились.

К этому времени солнце стояло уже совсем низко, и было ясно, что пора или развести огонь, или влезть в спальный мешок. Я предпочел развести огонь. Я выбрал местечко у подножия скалы, с которой спустился, чтобы тепло отражалось от скалы и попадало мне в спину. Потом начал ломать куски этих сухих марсианских растений. Мой компаньон понял, в чем дело, и принес целую охапку. Я полез за спичками, но марсианин покопался в сумке и вынул какую-то штуку, похожую на тлеющий уголек. Он только прикоснулся к веткам, и пламя запылало — а вы ведь помните, чего нам стоило развести огонь в этой атмосфере!

— А эта его сумка! — продолжал рассказчик. — Это было, друзья, не кустарное изделие. Нажмешь сбоку — открывается, нажмешь в середине — она закрывается так плотно, что и не видно, где было открыто. Лучше всякой “молнии”.

Ну смотрели мы, смотрели на огонь, и я решил попробовать с марсианином пообщаться. Я показал на себя и сказал: “Дик”. Он понял сразу же, протянул свою когтистую лапу и повторил: “Тик”. Затем я показал на него, и он издал свист, который я обозначил “Твил”, потому что не мог усвоить его произношения. Дело шло на лад; что бы закрепить достигнутое, я повторил “Дик”, а затем, указывая на него, — “Твил”.

Тут-то мы и застряли! Он защелкал вроде бы отрицательно и произнес что-то вроде “П-п-про-от”. И это было только начало; я всегда был “Тик”, но что касается его — иногда он был “Твил”, иногда “П-п-про-от”, а остальное время — еще целых шестнадцать разных трескучих названий.



Мы просто не могли найти общих точек. Я пробовал “камень”, и “звезда”, и “дерево”, и “огонь”, и бог знает что еще, и, как я не пытался, я не мог добиться от него ни единого названия. Ни одно название не повторялось два раза подряд, и если это называется языком, то тогда меня можете звать алхимиком. В конце концов я потерял терпение, стал звать его Твилом, и вроде бы сошло.

Но Твил некоторые мои слова понял. Несколько из них он усвоил, и я считаю, что это большое достижение, если вы привыкли к языку, в котором названия придумываются на ходу. Но я не мог его понять: то ли я чего-то основного не мог уловить, то ли мы просто думали по-разному. Думаю, последнее вернее.

У меня есть основания так думать. Через некоторое время я бросил это дело с языком и попробовал математику. Я нацарапал на земле “дважды два — четыре” и продемонстрировал это на камешках. И снова Твил понял, в чем дело, и сообщил мне, что трижды два — шесть. Опять дело пошло на лад.

Теперь, когда я выяснил, что у Твила есть хотя бы среднее школьное образование, я начертил на земле кружок, обозначающий Солнце, перед этим указав на него. Затем нацарапал Меркурий, Венеру, матушку-Землю, Марс, а затем, указав на Марс по схеме, провел рукой вокруг себя, показывая, что сейчас мы находимся именно там. Я собирался как-нибудь дать ему понять, что мой дом на Земле.

Твил, будьте уверены, отлично понял мой чертеж. Он ткнул в него клювом и с кудахтаньем и щебетанием добавил к Марсу Деймос и Фобос, а к Земле пририсовал Луну!

Вы понимаете, о чем это говорит? Это говорит о том, что его раса использует телескопы, у них цивилизация!

— Необязательно, — фыркнул Гаррисон. — Луну отсюда видно как звезду пятой величины. Ее вращение можно видеть невооруженным глазом.

— Луну — да, — сказал Ярвис. — Ты меня не понял. Меркурий не видно. А Твил знает о Меркурии, потому что он нарисовал Луну у третьей планеты, а не у второй. Если бы он не знал о Меркурии, он бы сделал Землю второй планетой, а Марс не четвертой, а третьей. Понятно?

— Хм! — произнес Гаррисон.

— В общем, — сказал Ярвис, — я продолжал урок. Все шло хорошо, и мне казалось, что я смогу объяснить ему свою мысль. Я показал на Землю на своей схеме, затем на себя, затем, чтобы было убедительнее, на себя и на нашу Землю, которая светилась ярко-зеленым почти в зените.

Твил так раскудахтался, что я был уверен, что он понял. Он подпрыгнул, потом указал на себя, потом на небо, потом опять на себя и опять на небо. Потом себе на живот, а затем на Арктур, потом на Спику, потом себе на ноги и еще на полдесятка звезд, а я смотрел на него в изумлении. Потом ни с того ни с сего он подскочил. Ну и прыжок это был, скажу я вам! На семьдесят пять футов в высоту, ни дюйма меньше. Я увидел его силуэт на фоне неба, затем он перевернулся и свалился вниз головой, клювом в землю, как стрела. Вонзил клюв прямо в центр моей схемы, как в мишень!

— Чушь, — сказал капитан, — просто чушь!

— Я тоже так подумал. Пока он вытаскивал голову из песка и становился на ноги, я смотрел на него разинув рот. Потом я подумал, что он меня не понял, и начал объяснять всю эту ерунду с самого начала, а закончилось все это точно так же, и Твил опять лежал, уткнув нос в центр моей картинки.

— Может, это религиозный обряд? — предположил Гаррисон.

— Может быть, — сказал Ярвис с сомнением. — Ну вот так оно все и было. Мы могли обмениваться идеями до определенной степени, а затем — фьють! — что-то такое было у нас разное, несовместимое. Я уверен, что Твил считал меня таким же чудным, как я его. Просто наши разумы видят мир с разных точек зрения, и, может быть, его точка зрения так же верна, как и наша. Но мы не могли найти общий язык, вот и все. И все же, несмотря на все эти сложности, мне Твил нравился, и у меня какая-то странная уверенность, что я ему тоже.

В конце концов мы подошли к подножию утесов Ксантуса, когда день уже был на исходе. Я решил, если возможно, ночевать на плато. Я считал, что если поблизости и бродит какое-либо опасное существо, то скорее в зарослях моря Хрониум, чем в песках Ксантуса. Не то чтобы я видел вокруг какой-либо призрак опасности, ничего не было, кроме того черного чудовища с веревками-щупальцами, которое схватило Твила, а оно явно красться не умело и как-то завлекало свои жертвы. Меня оно завлечь не могло, пока я спал, тем более, что Твил, по-моему, вообще не спал, а терпеливо сидел поблизости всю ночь. Мне хотелось узнать, каким образом эта тварь могла завлечь Твила, но спросить его об этом я не мог. Позже я и это узнал, и это было просто жутко.

Пока что мы бродили вокруг подножия утесов, ведущих на Ксантус, в поисках более удобного подъема. По крайней мере я. Твил легко мог туда прыгнуть, потому что утесы были гораздо ниже, чем Тайль, так футов шестьдесят. Наконец я нашел удобный путь и стал взбираться, чертыхаясь оттого, что на спине у меня был привязан бак с водой. Он мешал мне только при подъеме. Как вдруг я услышал звук, который показался мне знакомым: вы уже знаете, как в этом разреженном воздухе искажаются звуки. Выстрел звучит как выхлоп пробки из бутылки. Это было явно гудение ракеты. И точно, милях в десяти к западу, между мной и заходящим солнцем летела наша вторая подсобная!

— Это пыл я, — сказал Путц. — Искать тебя.

— Ну да. Я это знал, но что толку? Я уцепился одной рукой за утес и орал, и махал свободной рукой. Твил ее тоже увидел, и раскудахтался, и вспрыгнул на вершину утеса, а потом в воздух. Но машина, жужжа, скрылась в южном направлении.

Я вскарабкался на вершину утеса. Твил все еще возбужденно щебетал, подпрыгивал и зарывался клювом в песок. Я указал на юг, потом на себя, и он сказал: “Да-да-да”; но каким-то образом я все же понял, что он считает этот летающий предмет чем-то вроде моего родственника, может быть, даже родителем. Возможно, я недооценил его интеллект; сейчас я именно так и считаю.

Я ужасно расстроился, что не сумел просигнализировать. Вытащил спальный термомешок и залез в него, потому что ночной холод уже давал о себе знать. Твил сунул клюв в песок, подобрал ноги и руки и выглядел ну точно как вот этот голый куст. Наверное, он всю ночь так и просидел.

— Защитная мимикрия! — заликовал Лерой. — Вот видите! Это существо из пустыни!

— Утром, — продолжал Ярвис, — мы снова отправились в путь. Я устал и был расстроен тем, что Путц меня не заметил, а кудахтанье Твила и его прыжки действовали мне на нервы. Так что я просто молча шагал час за часом по этой однообразной пустыне.

Ближе к вечеру мы увидели на горизонте темную линию. Это был канал, я его пролетал в ракете. И это означало, что мы прошли только третью часть Ксантуса. Приятная мысль, да? И все-таки я шел, как наметил себе.

Мы медленно приближались к каналу. Я вспомнил, что по краям этого канала есть широкая полоса растительности и что именно там этот город — куча мусора, как вы его назвали.

Как я уже сказал, я порядком устал. Шел и мечтал о вкусном горячем ужине, а затем я стал думать о том, что после этой сумасшедшей планеты даже на Борнео будет приятно и уютно, а потом мои мысли перескочили в старый милый Нью-Йорк, а потом я вспомнил о знакомой девушке, которая там живет, — Фэнси Лонг. Знаете ее?

— Которая по телевизору выступает? — спросил Гаррисон. — Видел я ее. Приятная блондинка. Танцует и поет в программе “Ерба Мэйт”.

— Она самая, — сказал Ярвис. — Я ее хорошо знаю. Просто друзья, понимаете? Хотя она нас и провожала, когда мы улетали на “Аресе”. Ну, думал я о ней и чувствовал себя ужасно одиноко, и в это время мы подходили все ближе к линии кустарника.

И затем я сказал: “Какого черта?” — и вытаращил глаза. И она была там — Фэнси Лонг. Стоит себе как ни в чем не бывало под этими идиотскими деревьями, улыбается, рукой машет — ну точно как я ее видел в последний раз, когда мы улетали.

— Ну, теперь ясно, ты тоже рехнулся, — заметил капитан.

— Старик, я и сам так подумал! Я смотрел и смотрел, и ущипнул себя, и глаза закрыл, и снова посмотрел — и все время она там стояла, Фэнси Лонг, улыбается и рукой машет! Твил тоже что-то увидел. Он защебетал и закудахтал, но я его почти не слышал. Я двигался к ней по песку, настолько пораженный, что ни о чем себя даже не спрашивал.

Я был от нее уже футах в двадцати, когда Твил нагнал меня этим своим летающим прыжком. Он схватил меня за руку и пронзительно закричал: “Нет-нет-нет!”. Я пытался его стряхнуть — он легкий, как бамбук, но он вцепился в меня когтями и вопил. И в конце концов разум вроде бы ко мне вернулся, и я остановился футах в десяти от нее. Она стояла там ну совершенно наяву, ну как ты сейчас, Путц!

— Наяфу? — спросил инженер.

— Она улыбалась и махала, махала мне, и улыбалась, а я стоял там дурак дураком, как вот Лерой, а Твил пищал и кудахтал. Я знал, что этого не может быть, но она же была!

В конце концов, я позвал: “Фэнси! Фэнси Лонг!”. А она все улыбалась и махала мне совершенно наяву, как будто не осталась на Земле, в 37 миллионах миль отсюда. Твил вытащил свой стеклянный пистолет и прицелился в нее. Я схватил его за руку, но он пытался меня оттолкнуть. Он указал на нее и сказал: “Нет тышит! Нет тышит!”. И я понял, что он хочет сказать, что эта штука, которая Фэнси Лонг, не живая.

Голова у меня шла кругом! И все-таки мне было не по себе, когда он в нее целился. Я не знал почему, я стоял и смотрел, как он тщательно целится, но я стоял. Потом он сжал рукоятку своего оружия, появилось маленькое облачко пара, и Фэнси Лонг исчезла! Вместо нее там была та ужасная извивающаяся тварь вроде той, от которой я спас Твила!

Бредовое чудовище! У меня голова закружилась. Я стоял и смотрел, как оно умирает, а Твил щелкал и свистел. Наконец он дотронулся до моей руки, показал на эту корчившуюся тварь и сказал: “Ты один-один-два, он один-один-два”. После того как он повторил это раз восемь, десять, до меня дошло. А до вас?

— Oui! — закричал Лерой. — Moi, je le comprends! Он сказал — ты думать о что-то, эта зверь знает, и ты видишь! Un chien — голодная собака, она бы видеть кость с мясом! Или чуять — нет?

— Верно, — сказал Ярвис. — Эта бредовая тварь использует желания своих жертв и заманивает их в ловушку. Птица весной увидела бы себе пару, лиса на охоте увидела бы беззащитного кролика!

— Как это он делает? — спросил Лерой.

— Почем я знаю? Как на Земле змея завлекает себе в пасть птицу? И потом есть какие-то глубинные рыбы, они тоже завлекают жертву прямо в пасть. Господи! — Ярвис содрогнулся. — Вы понимаете, насколько это чудовище коварно? Мы уже предупреждены, но отныне мы не можем доверять собственным глазам. Вы можете увидеть меня, а я одного из вас — и это может оказаться такая вот черная пакость!

— Откуда твой приятель это знал? — резко спросил капитан.

— Твил? Сам не знаю. Может, он думал о том, что меня явно не могло заинтересовать, и, когда я побежал, он сообразил, что я увидел что-то другое, и все понял. Или, может быть, эта тварь может проецировать только одно изображение, а Твил увидел то, что видел я, или вообще ничего не видел. Я не мог его спросить. Но это только лишний раз доказывает, что он равен нам по разуму, а может быть, и выше нас.

— Он просто ненормальный, говорю я вам, — сказал Гаррисон. — Почему ты думаешь, что его интеллект не ниже, чем у человека?

— Я не мог усвоить ничего из его языка, а он из моего усвоил слов шесть-семь. А ты представляешь себе, какие сложные мысли он сумел выразить с помощью этих нескольких слов? Одной фразой он сумел мне объяснить, что передо мной смертельно опасный гипнотизер. Это как, по-вашему?

— Хм, — сказал капитан.

— Хмыкай, хмыкай! Ты бы сумел это сделать, зная только шесть слов по-английски? А смог бы ты пойти еще дальше, как Твил, и сообщить мне, что еще одно существо обладает разумом, настолько отличным от нашего, что взаимопонимание невозможно — еще менее возможно, чем между Твилом и мною?

— Да? Это еще что?

— Потом. Я хочу сказать, что Твил и его раса достойны нашей дружбы. Где-то на Марсе — и вы увидите, что я прав, — существуют цивилизация и культура, равные нашим, а может быть, и больше, чем равные. И между ними и нами возможна коммуникация, Твил это доказал. Может быть, понадобятся годы терпения, потому что их разум, который мы встретили, разумеется, если это был разум.

— Встретили? Кого еще встретили?

— Люди из этих грязевых городов на каналах. — Ярвис нахмурился, затем продолжал: — Я думал, что невозможно представить себе что-либо более странное, чем это чудище из пирамиды и бредовая тварь, но я ошибался. Эти существа еще более чужды нам, их еще меньше можно понять, найти с ними общий язык, чем с Твилом, с которым можно дружить, а если иметь терпение, то и обмениваться мыслями. Ну, — продолжал он, — мы оставили черное чудовище умирать у его норы и пошли вдоль канала. Там был этот зеленый ковер живой травы, которая расступалась перед нами, и когда мы дошли до берега, то увидели, что по дну течет желтая струйка воды. Город, который я заметил с ракеты, лежал справа в миле от нас, и мне было любопытно взглянуть на него.

Когда я его впервые увидел, мне показалось, что он заброшен, ну а если там кто-нибудь есть, мы с Твилом оба вооружены. Кстати, его стеклянный пистолет — интереснейшая штука. Я его разглядел после того случая с черным чудовищем. Он стреляет стеклянными шипами, наверное отравленными, и там их в обойме не меньше сотни. А вместо взрывчатки — пар. Просто пар!

— Пар? — повторил Путц. — А откуда?

— Из воды, разумеется. Через прозрачную рукоятку ее видно, и около пинты какой-то другой жидкости, желтоватой и густой. Когда Твил сжимал рукоятку, курка там не было, в барабан просачивалась капля воды и капля желтой жидкости, вода испарялась — п-ш-ш! — это несложно. Мы бы тоже могли создать оружие по такому принципу. Концентрированная серная кислота нагревает воду почти до кипения, и негашеная известь тоже, и натрий, и калий…

Конечно, его оружие не так далеко стреляет, как мое, но в этом разреженном воздухе оно действовало бы совсем неплохо и в нем большая обойма — как у ковбойского пистолета в вестерне. И он эффективный, по крайней мере для марсианских условий. Я его попробовал на одном чудном растении, и будь я проклят, если это растение не испепелилось. Разлетелось на мелкие куски. Поэтому я и думаю, что стеклянные шипы отравленные.

Ну, шли мы, шли к городу, и я стал размышлять о том, зачем строители города выкопали каналы. Я показал на город, потом на канал, и Твил сказал: “Нет-нет-нет!” — и указал на юг. Я это понял так, что каналы выкопала какая-то другая раса, может быть, соплеменники Твила. Я не знаю, может на планете есть еще одна разумная раса, а может, и десяток. Марс — очень странное местечко.

Мы вышли на дорогу и наткнулись вдруг на фантастических тварей. Представьте только себе — на четырех ногах топает бочка, а у этой бочки еще четыре не то руки, не то щупальца. Головы нет, зато туловище опоясано цепью глаз. Да еще эта бочка толкает перед собой тележку. Вслед за ней показалась вторая, точно такая же.

На нас они не обратили никакого внимания. Так что когда появилась третья, я просто встал перед ней, вытянув руки вперед, и сказал: “Мы друзья”. И что же, по-вашему, эта тварь сделала? Неожиданно проревела: “Мы тр-р-рузья”, — и толкнула тележку прямо на меня. Я еле успел отскочить. Через минуту показалась следующая тварь. Она не остановилась, а пробарабанила на ходу: “Мы тр-р-рузья”, — и понеслась дальше. Может быть, все эти существа общались между собой? Может, они часть какого-то общего организма? Не знаю, но думаю, что Твил знает.

Ну эти твари пронеслись мимо, и каждая нас приветствовала той же самой фразой. Это становилось забавно, я никогда не думал, что найду столько друзей на этом богом забытом сборище. В конце концов я обратился к Твилу и жестом выразил удивление, думаю, он понял, потому что сказал: “Один-один-два — да! Два-два-четыре — нет!”. Дошло?

— Ну конечно, — сказал Гаррисон. — Это марсианская колыбельная.

— Ну да! Ладно. Я уже немного привык к его способу выражаться, и я это понял так: “Один-один-два — да!” Существа разумны. “Два-два-четыре — нет!” Значит, их разум не такой, как у нас, что-то иное, и логика совершенно иная, не дважды два — четыре. Может быть, он хотел сказать, что у них мозг более примитивный, что они могут понимать только простые вещи — “Один-один-два — да!”, но более сложные вещи — “Два-два-четыре — нет!” Но из того, что мы увидели дальше, я думаю, верно первое предположение.

Через несколько минут эти твари стали возвращаться: сначала одна, потом вторая. Их повозки были полны камней, песка, кусков местных деревьев и прочей подобной ерунды. Они прогудели свое дружеское приветствие, которое было не таким уж и дружеским, и помчались дальше. Третья показалась мне той, с которой я пытался завязать знакомство, и я решил с ней еще поговорить. Я опять остановился у нее поперек дороги и стал ждать.



И вот она приблизилась, бубня свое “мы тр-р-рузья”, и остановилась. Я поглядел на нее. Четыре или пять глаз глядели на меня. Она снова пустила в ход свой пароль и толкнула было тележку, но я стоял твердо. И тогда это чертова тварь протянула одну из своих рук, и две клешни, похожие на пальцы ущипнули меня за нос!

— Ха-ха! — захохотал Гаррисон. — Должно быть, у этих штуковин есть чувство прекрасного!

— Смейся, смейся, — проворчал Ярвис. — А у меня и так уже на этом треклятом носу и шишка была, и ожог. Короче, я завопил: “Ой-ой ой!” — и отпрыгнул, а эта тварь умчалась. Но с этого момента они все приветствовали нас так: “Мы тр-р-рузья! Ой-ой-ой!” Странные существа!

Мы с Твилом шли по дороге до ближайшей кучи. Эти твари приходили и уходили и, не обращая на нас никакого внимания, таскали свой груз. Дорога уходила прямо в глубину по откосу, похожему на заброшенную шахту, и эти люди-бочонки сновали взад и вперед, приветствуя нас этой своей вечной фразой.

Я заглянул вниз. Там, где-то в глубине, был свет, и мне захотелось увидеть, что это такое. Это не было похоже ни на костер, ни на факел, как вы понимаете, а скорее какой-то искусственный свет, и я подумал, что, может быть, удастся что-нибудь разузнать о степени развития этих тварей. Ну и я стал спускаться вниз, а Твил за мной, хотя, однако, не обошлось без щелканья и кудахтанья.

Свет был странный. Он брызгал искрами и переливался, как наше северное сияние, но исходил из единственного черного стержня, укрепленного в стене коридора. Несомненно, это было электричество. Эти твари, следовательно, были достаточно цивилизованы.

Затем я увидел еще огонь, отражавшийся в чем-то блестящем, но, когда подошел поближе, оказалось, что это куча сверкающего песка. Я повернул к выходу, и черт меня побери, если он не исчез!

Наверное, в коридоре был поворот, или же я свернул в боковой ход. Короче, я пошел обратно в направлении, откуда, как мне казалось, я пришел, но увидел всего лишь еще один плохо освещенный коридор. Это был настоящий лабиринт! Вокруг не было ничего, кроме запутанных и пересекающихся переходов, местами освещенных, а порой мимо сновали эти твари, иногда с тачками, иногда без.

Ну, вначале я не очень-то обеспокоился. Мы с Твилом ведь совсем недалеко ушли от входа. Но с каждым шагом мы, казалось, уходили все глубже и глубже. Наконец я попробовал было пойти за одной из этих тварей с пустой тачкой, думая, что она выведет нас из этой чепуховины, но она слонялась совершенно бесцельно из одного перехода в другой. Когда она стала носиться вокруг столба наподобие челнока, я наконец потерял терпение, швырнул бак с водой на пол и уселся.

Твил был так же растерян, как и я. Я поднял палец, и он сказал: “Нет-нет-нет!” — как-то очень уж беспомощно, и от этих туземцев помощи нельзя было добиться никакой. Они не обращали на нас внимания, только заверяли нас, что они — друзья, ой-ой-ой!

Господи! Я и не знаю, сколько часов или сколько суток мы там бродили. Я два раза спал, потому что вконец измучился. Твилу сон вроде бы вообще был не нужен. Мы пытались идти только по тем коридорам, которые вели вверх, но они сначала шли вверх, а потом вниз. Температура в этом идиотском муравейнике была постоянная. Нельзя было отличить день от ночи, и, после того как я в первый раз уснул, я уже не знал, проспал я час или тринадцать часов, потому что по часам не мог определить, день это или ночь.

Мы видели очень много странного. Там были какие-то машины, они ездили по коридорам, но вроде бы ничего не делали — просто колеса крутятся. И несколько раз я видел двух этих бочкообразных тварей с маленькой, которая росла посередине, прикрепленная сразу к обеим.

— Партеногенез! — возликовал Лерой. — Партеногенез почкованием, как les tulipes!

— Пусть так, французик, — согласился Ярвис. — Эти штуки нас вовсе не замечали, если не считать, как я уже говорил, их приветствия: “Мы тр-р-рузья! Ой-ой-ой!” У них вроде бы нет никакой домашней жизни, слоняются себе со своими тележками и тащат всякую чепуху. И тут я обнаружил, что они с ней делали. Нам наконец немного повезло — мы нашли коридор, который довольно долго поднимался кверху. Я чувствовал, что мы, должно быть, уже близко к поверхности, и наконец проход вышел в пещеру с куполом первый раз. И — братцы! — я чуть не заплясал, когда увидел через трещину в крыше что-то похожее на дневной свет. В пещере было что-то… что-то вроде машины, такое громадное колесо, и оно медленно поворачивалось, и одна из тварей как раз бросала свой мусор под него. Колесо все это с треском размололо — песок, камни, растения, все в порошок, и он куда-то ссыпался. Пока мы смотрели, пришли другие и делали то же самое, и вроде бы больше ничего. Никакого ритма, никакой цели у этого всего, но для этой сумасшедшей планеты это очень типично. И было кое-что еще, во что и поверить трудно.

Одна из тварей, опустошив тележку, с шумом отодвинула ее в сторону и спокойно нырнула под колесо! Я смотрел, как ее размололо, ошарашенный настолько, что не мог издать и звука, а минуту спустя еще одна сделала то же самое! И у них был даже в этом какой-то порядок: тварь у которой тележки не было, брала освободившуюся.

Твил вроде бы не удивился. Я указал ему еще на одно самоубийство, а он только пожал плечами, совсем по-человечески, как будто хотел сказать: “Что же я могу с этим поделать?” Наверное, он кое-что знал об этих существах.

Затем я увидел кое-что еще. За колесом было что-то блестящее, вроде бы как на низком постаменте. Я подошел поближе. Это был маленький кристалл, размером с яйцо, и он испускал яркое сияние. Его свет обжигал мне руки и лицо, прямо как заряд статического электричества, и затем я заметил еще что-то странное. Помните, у меня на левой руке была бородавка? Глядите! — Ярвис вытянул руку. — Она высохла и отпала, только и всего! А мой бедный нос! Боль моментально исчезла, как по волшебству! У этой штуки свойства жестких рентгеновских лучей или гамма-лучей, только лучше. Она уничтожает больную ткань, а здоровую оставляет нетронутой.

Я подумал о том, какой это будет подарок матушке-Земле, как вдруг начался ужасный шум, мы побежали к другой стороне колеса и увидели, что перемалывается тележка. Наверно, какое-то самоубийство было слишком небрежным. И вдруг все эти твари зашумели и загудели вокруг нас, и шум был явно угрожающий. На нас надвигалась целая толпа. Мы отступили в проход, который, как мне показалось, был тот самый, через который мы вошли, а они с грохотом помчались за нами, с тележками и без тележек. Бешеные твари! Поднялся громкий хор: “Мы тр-р-рузья! Ой-ой-ой!” Это “ой-ой-ой” мне не понравилось. Звучало как-то угрожающе.

Твил вытащил свой стеклянный пистолет, я сбросил бак и достал свой. Мы отступали по коридору, а эти бочкообразные за ними — штук двадцать. Странная вещь — те, которые входили с полными тачками, проходили мимо нас, не обращая внимания.

Твил, должно быть, это заметил. Неожиданно он выхватил свой уголек-зажигалку и прикоснулся к лежащим на тележке стволам растений. Пфф! Всю тележку охватило пламя, а эта безумная тварь продолжала двигаться все с той же скоростью. Однако среди наших “тр-р-рузей” это вызвало некоторое смятение — и затем я заметил, что дым втягивается где-то сзади нас, и точно: там был выход!

Я схватил Твила, и мы помчались наружу, а за ними два десятка преследователей. Дневной свет был совершенно божественным, но я сразу заметил, что солнце садилось, и это было плохо, потому что марсианской ночью я не мог существовать без своего термомешка или, по крайней мере, без огня.

А дело становилось все хуже. Они загнали нас в угол между двумя кучами, и там мы и стояли. Я не стрелял, и Твил тоже, потому что ни к чему было дразнить этих тварей. Они остановились поблизости и начали галдеть насчет друзей и ой-ой-ой.

Затем стало еще хуже! Появился еще бочонок с тележкой, они все кинулись к ней и стали вытаскивать медные дротики около фута длиной, острые на вид — и вдруг один просвистел мимо моего уха — дзинь! И тут, хочешь не хочешь, пришлось стрелять.

Некоторое время мы справлялись хорошо. Мы выбирали тех, кто был рядом с тележкой, и нам удавалось свести количество дротиков до минимума. Но вдруг послышалось громовое “тр-р-рузья” и “ой-ой-ой”, и из дыры поползла их целая армия.

Братцы! Нам пришел конец. Это было ясно! И вдруг я понял, что для Твила это было не так. Он легко мог перепрыгнуть кучу, у которой мы стояли. Он оставался из-за меня! Ей-богу, если бы у меня было время, я бы прослезился. Мне Твил нравился с самого начала, но способен ли я был сделать то, что делал он… ну конечно, я спас его от первого бредового чудовища — но ведь и он меня тоже, правда? Я схватил его за руку и сказал: “Твил!” — и указал вверх, и он понял. И ответил: “Нет-нет-нет, Тик”, — и опять пустил в ход свой пистолет.

Что я мог поделать? Мне бы все равно пришел конец после захода солнца, но я не мог ему это объяснить. Я сказал: “Спасибо, Твил! Ты настоящий человек!” И подумал, что это не такой уж комплимент. Человек! Мало кто из людей способен на такое.

Ну и я продолжал стрелять из своего пистолета, а Твил из своего, а бочонки швырялись стрелами, и готовились до нас добраться, и бормотали, что они друзья. Я уже совсем отчаялся, как вдруг прямо с небес спустился ангел в образе Путца, и его двигатель размолол бочонки на мелкие части!

Ух! Я завопил и кинулся к ракете. Путц открыл дверь, и я ввалился внутрь, и смеялся, и плакал, и вопил. О Твиле я вспомнил только в следующий момент. Я оглянулся и увидел, что он перепрыгнул через кучу и исчез. Как я уговаривал Путца последовать за ним! Пока ракета поднялась, уже стемнело. Вы же знаете, как здесь темнеет — как будто повернули выключатель.

Мы поплыли над пустыней и пару раз снижались. Я орал “Твил!” не менее сотни раз. Мы не смогли его найти. Он путешествует как ветер. И ответом мне было — или мне только показалось? — слабое щелканье и кудахтанье откуда-то с юга. Он ушел, проклятье! А лучше бы… Лучше бы не уходил.

Четверо с “Ареса” молчали, даже насмешливый Гаррисон. Наконец маленький Лерой нарушил тишину.

— Я хотел бы смотреть, — пробормотал он.

— Да, — сказал Гаррисон. — И это лекарство от бородавок. Жаль, что тебе не удалось его раздобыть. Может, это и есть то самое средство от рака, которое уже полтора столетия не могут найти!

— Ах это, — мрачно пробормотал Ярвис. — Из-за этого все и началось! — Он вытащил из кармана сверкающий предмет. — Вот оно!

1934

© Перевод Л.Черняховской, 1991.

Лестер Дель Рей

КРЫЛЬЯ НОЧИ

— Черт подери всех марсияшек! — Тонкие губы Толстяка Уэлша выплюнули эти слова со всей злобой, на какую способен оскорбленный представитель высшей расы. — Взяли такой отличный груз, лучшего иридия ни на одном астероиде не сыщешь, только-только дотянули до Луны — и, не угодно ли, опять инжектор барахлит. Ну, попадись мне еще разок этот марсияшка…

— Ага. — Тощий Лейн нашарил позади себя гаечный ключ с изогнутой рукояткой и, кряхтя и сгибаясь в три погибели, снова полез копаться в нутре машинного отделения. — Ага. Знаю. Сделаешь из него котлету. А может, ты сам виноват? Может, марсиане все-таки тоже люди? Лиро Бмакис тебе ясно сказал: чтобы полностью разобрать и проверить инжектор, нужно два дня. А ты что? Заехал ему в морду, облаял его дедов и прадедов и дал ровным счетом восемь часов на всю починку. А теперь хочешь, чтоб он при такой спешке представил тебе все в ажуре… Ладно, хватит, Дай-ка лучше отвертку.

К чему бросать слова на ветер? Сто раз он спорил с Уэлшем — и все без толку. Толстяк — отличный космонавт, но начисто лишен воображения, никак не позабудет бредятину вроде той, что люди, мол, для того и созданы, чтоб помыкать всеми иными племенами. А впрочем, если бы Толстяк его и понял, так ничего бы не выиграл. Лейн и высоким идеалам цену знает, что от них толку.

Он-то к окончанию университета получил лошадиную дозу этих самых идеалов да еще солидное наследство — хватило бы на троих — и вдохновенно ринулся в бой. Писал и печатал книги, произносил речи, беседовал с официальными лицами, вел переговоры в кулуарах, вступал в разные общества и сам их создавал и выслушал по своему адресу немало брани. А теперь он ради хлеба насущного перевозит грузы по трассе Земля — Марс на старой, изношенной ракете; на четверть ракета — его собственность. А тремя четвертями владеет Толстяк Уэлш, который возвысился до этого без помощи каких-либо идеалов, хотя начинал уборщиком в метро.

— Ну? — спросил Толстяк, когда Лейн вылез наружу.

— Ничего. Не могу я это исправить, слабовато разбираюсь в электронике. Что-то разладилось в реле прерывателя, по индикаторам не поймешь, где непорядок, а наобум искать опасно.

— Может, до Земли дотянем?

Тощий покачал головой.

— Навряд ли. Лучше сядем где-нибудь на Луне, если ты сумеешь дотащить нашу посудину. Тогда, может, и найдем поломку, прежде чем кончится воздух.

Толстяку тоже это приходило в голову. Пытаясь как-то уравновесить перебои в подаче горючего и кляня лунное притяжение — хоть и слабое, оно порядком мешало, — он повел ракету к намеченному месту: посреди небольшой равнины он высмотрел на редкость чистую и гладкую площадку, без каменных обломков и выбоин.

— Пора бы тут устроить аварийную станцию, — пробурчал он.

— Когда-то станция была, — сказал Лейн. — Но ведь на Луну никто не летает, и пассажирским кораблям тут садиться незачем, проще выпустить закрылки и сесть в земной атмосфере, чем тратить здесь горючее. А грузовики вроде нас не в счет. Странно, какая ровная и чистая эта площадка, мы в миле, не выше, и ни одной метеоритной царапинки не видно.

— Стало быть, нам повезло. Не хотел бы я шлепнуться в какой-нибудь кратеришко и сбить дюзу или пропороть обшивку. — Толстяк взглянул на высотомер и на указатель скорости спуска. — Мы здорово грохнемся. Если… эй, что за черт?

Тощий Лейн вскинул глаза на экран: в тот миг, как они готовы были удариться о поверхность, ровная площадка раскололась надвое, половинки плавно скользнули в стороны — и ракета стала медлительно опускаться в какой-то кратер; он быстро расширялся, дна не было видно; рев двигателей вдруг стал громче. А экраны верхнего обзора показали, что над головой опять сошлись две прозрачные пластины. Веря и не веря собственным глазам, Лейн уставился на указатель высоты.

— Опустились на сто шестьдесят миль и попались в ловушку! Гудя по шуму, тут есть воздух. Что за капкан, откуда он взялся? Бред какой-то!

— Сейчас не до того. Обратно не проскочить, пойдем вниз, а там разберемся. Черт, неизвестно еще, какая внизу площадка.

В таких вот случаях очень кстати, что Толстяк не страдает избытком воображения. Делает свое дело — опускается в исполинском кратере, будто на космодроме в Йорке, и занят только неравномерностью вспышек из-за барахлящего инжектора, а что ждет на дне, ему плевать. Тощий удивленно посмотрел на Толстяка, потом вновь уставился на экраны — может, удастся понять, кто и зачем построил этот капкан.

Лъин лениво поворошил кучку песка и истлевшего сланца, выудил крохотный красноватый камешек, с первого раза не замеченный, и медленно поднялся на ноги. Спасибо Великим, очень вовремя они послали ему осыпь: старые грядки столько раз перерыты, что уже совсем истощились. Чуткими ноздрями он втянул запах магния, немножко пахло железом, и серы тут сколько угодно, все очень, очень кстати. Правда, он-то надеялся найти медь — хоть щепотку. А без меди…

Он отогнал эту мысль, как отгонял уже тысячи раз, и подобрал грубо сработанную корзину, набитую камешками пополам с лишайником, которым заросла эта часть кратера. Одной рукой растер в пыль осколок выветрившегося камня заодно с клочком лишайника и все вместе отправил в рот. Благодарение Великим за эту осыпь! Приятно ощущать на языке душистый магний, и лишайник тоже вкусный, сочный, потому что почва вокруг неистощенная. Если бы еще хоть крупицу меди — больше и желать нечего.

Лъин печально вильнул гибким хвостом, крякнул и побрел назад, к себе в пещеру; мельком глянул вверх, на далекий свод. Там, наверху, за много миль, ослепительно сверкал луч света и, постепенно слабея и тускнея, слой за слоем пронизывал воздух. Значит, долгий лунный день близится к полудню, скоро солнце станет прямо над сторожевым шлюзом, и луч будет падать отвесно. Шлюз чересчур высоко, отсюда не увидишь, но Лъин знает: там, где покатые стены исполинской долины упираются в свод, есть перекрытое отверстие. Долгие тысячелетия вырождалось и вымирало племя Лъина, а свод все держится, хоть опорой ему служат только стены, образующие круг около пятидесяти миль в поперечнике, неколебимые, куда более прочные, чем сам кратер, — единственный и вечный памятник былому величию его народа.

Лъин об этом не задумывался, он просто знал: свод не создан природой, его построили в те времена, когда Луна теряла остатки разреженной атмосферы и племя напоследок вынуждено было искать прибежища в самом глубоком кратере, где кислород можно было удержать, чтобы не улетучивался. Лъин смутно ощущал протекшие с тех пор века и дивился прочности сводчатой кровли, над которой не властно время.

Некогда народ его был велик и могуч, тому свидетельство — исполинская долина под сводом. Но время не щадило его предков, оно состарило весь народ, как старило каждого в отдельности, отнимало у молодых силу и растило в них медленные, сосущие всходы безнадежности. Какой смысл прозябать здесь, взаперти, одинокой малочисленной колонией, не смея выйти на поверхность собственной планеты? Их становилось все меньше, они позабыли многое, что знали и умели прежде. Машины сломались, рассыпались в прах, и новыми их не заменили, племя вернулось к первобытному существованию, кормилось камнем, который выламывали из стен кратера, да выведенными уже здесь, внизу, лишайниками, что могли расти без солнечного света, усваивая энергию радиоактивного распада. И с каждым годом на грядках сажали все меньше потомства, но даже из этих немногих зерен прорастала лишь ничтожная доля, и от миллиона живущих остались тысячи, потом только сотни и под конец — горсточка хилых одиночек.

Лишь тогда они поняли, что надвигается гибель, но было уже поздно. Когда появился Лъин, в живых оставалось только трое старших, и остальные семена не дали ростков. Старших давно нет, уже многие годы Лъин в кратере один. Бесконечно тянется жизнь, вся она — только сон да поиски пищи, да еще мысли, вечно одни и те же, а тем временем его мертвый мир больше тысячи раз обращал свое лицо к свету и вновь погружался во тьму. Однообразие медленно убивало его народ, уже скоро оно доведет свое дело до конца. Но Лъина не тяготит такая жизнь, он привык и не замечает скуки.

Он брел неспешно, в лад медлительному течению мыслей, долина осталась позади, вот и дверь жилища, которое он выбрал для себя среди множества пещер, вырезанных в стенах кратера. Он постоял еще под рассеянным светом далекого солнца, пережевывая новую порцию камня пополам с лишайником, потом вошел к себе. В освещении он не нуждался еще в незапамятные времена, когда народ его был молод, камень стен насытили радиоактивностью, и глаза Лъина улавливали световые волны едва ли не любой длины. Через первую комнату мимо сплетенной из лишайников постели и кое-какой нехитрой утвари он прошел дальше в глубине помещалась детская, она же и мастерская, неразумная, но упрямая надежда влекла его в самый дальний угол.

И, как всегда, понапрасну. В ящике, полном плодородной почвы, рыхлой, мягкой, заботливо политой, ни намека на жизнь. Ни единый красноватый росток не проклюнулся, никакой надежды на будущее. Зерно не проросло, близок час, когда всякая жизнь на родной планете угаснет. С горечью Лъин отвернулся от детской грядки.

Недостает такой малости — и это так много! Съесть бы всего несколько сот молекул любой медной соли — и зерна, зреющие в нем, дали бы ростки, или прибавить те же молекулы к воде, когда поливаешь грядку, — и проросли бы уже посеянные семена, выросли бы новые крепкие мужчины или, может, женщины. Каждый из племени Лъина носил в себе и мужское, и женское начало, каждый мог и в одиночку дать зерно, из которого вырастут дети. И пока еще жив хоть один из племени, можно за год взрастить на заботливо ухоженной почве сотню молодых если б только добыть животворный гормон, содержащий в себе медь.

Но, как видно, не суждено Лъин склонился к тщательно сработанному перегонному аппарату из выточенных вручную каменных сосудов и гибких стержней, скрепленных и связанных в трубки, и оба его сердца тоскливо сжались. Сухой лишайник и липкая смола все еще питали собою медленный огонь, и медленно сочилась из последней трубки капля за каплей и падала в каменную чашу. Но и от этой жидкости не исходит ни намека на запах медной соли. Что ж, значит, не удалось. Все, что за многие годы дал перегонный аппарат, Лъин подмешивал к воде, поливая грядку, почва детской всегда влажная, но ей не хватало минерала жизни. Почти бесстрастно Лъин вложил вечные металлические свитки, хранящие мудрость его племени, обратно в футляры и принялся разбирать на части химическое отделение мастерской.

Остается еще один путь, он труднее, опаснее, но иного выхода нет. Старинные записи говорят, что где-то под самым сводом, где воздух уже слишком разрежен и дышать нечем, есть вкрапления меди. Значит, нужен шлем, баллоны со сжатым воздухом, и еще крючья и скобы, чтобы взбираться по разъеденной временем древней дороге наверх, по лестнице, где разрушена половина ступеней, и нужны инструменты, распознающие медь, и насос, чтобы наполнить баллоны. Потом придется подтащить множество баллонов к началу подъема, устроить склад и, поднимаясь наверх, постепенно поднимать их тоже, устраивать новые склады, пока цепь запасов не достигнет самого верха… и тогда, быть может, он найдет медь для возрождения.

Он старался не думать о том, сколько на все это понадобится времени и как мала надежда на успех. Нажал педаль — заработали маленькие мехи, в примитивной кузнице вспыхнули язычки голубого пламени; он достал металлические слитки — надо раскалить их, чтобы поддавались ковке. Вручную придать им ту форму, какой требуют старинные записи и чертежи, — задача почти немыслимая — и все же надо как-то справиться. Его народ не должен умереть!

Прошли долгие часы, а он все работал, и вдруг по пещере разнесся высокий пронзительный звук. В энергополе над створчатым шлюзом свода появился метеорит — и, видно, огромный! Такого, чтоб ожили защитные экраны, на памяти Лъина еще не бывало, и он думал, что механизм больше не действует, хоть и рассчитан был на века, ведь Солнце должно питать его своей энергией, пока не погаснет. В растерянности стоял он, глядя на дверь, и вот свистящий звук повторился.

Если сейчас же не нажать решетку вводного устройства, автоматически включатся отклоняющие силы, и метеорит упадет в стороне от свода. Лъин не успел об этом подумать, просто кинулся вперед и прижал пальцы к решетчатой панели. Потому-то он и поселился именно в этой пещере, некогда здесь помещалась стража, в далеком прошлом она впускала и выпускала немногочисленные ракеты-разведчики. Решетка на миг засветилась, значит, метеорит вошел в кратер, и Лъин опустил руку, чтобы створы шлюза сошлись вновь.

И направился к выходу, нетерпеливо ожидая падения метеорита. Быть может, Великие добры и наконец отозвались на его мольбы. Раз он не может найти медь у себя дома, они посылают ему дар извне — а вдруг это баснословное богатство? Быть может, метеорит так велик, что еле уместится в ладони? Но почему он все еще не упал? Цепенея от страха, Лъин тревожно всматривался в далекий свод — неужели он опоздал и защитные силы отбросили метеорит прочь?

Нет, вон блеснул огонек — но не так должен бы вспыхнуть такой большой метеорит, врезаясь в сопротивляющийся воздух! До слуха наконец донесся сверлящий, прерывистый вой — метеорит должен бы звучать совсем иначе. В недоумении Лъин всмотрелся еще пристальней — да, вот он, гость, не падает стремглав, а опускается неторопливо, и яркий свет не угасает позади, а обращен вниз. Но это значит… это может означать только одно — разумное управление. Ракета!!!

На миг у Лъина все смешалось в голове — уж не возвращаются ли предки из какого-то другого, неведомого убежища? Или сами Великие решили его посетить? Но, привыкший рассуждать здраво, он отверг эти нелепые догадки. Не могла такая машина прилететь из безжизненных лунных пустынь, а только со сказоч-ной планеты, что находится под его родным миром, либо с тех, которые обращаются вокруг Солнца по другим орбитам. Неужели там есть разумная жизнь?

Он мысленно перебирал в памяти записи, оставшиеся со времен, когда предки, пересекая космос, летали к соседним планетам — задолго до того, как было построено убежище в кратере. Основать там колонии не удалось, непомерно велика оказалась сила тяжести, но космонавты подробно осмотрели другие миры. На второй планете жили только чешуйчатые твари, скользящие в воде, да причудливые папоротники на редких клочках суши; на планете, вокруг которой обращается его родной мир, кишели исполинские звери, а сушу покрывали растения, глубоко уходящие корнями в почву. На этих двух не нашлось ни следа разума. Вот четвертую планету населяли существа более понятные, схожие с предшественниками его народа на долгом пути эволюции: жизнь не разделялась на животную и растительную, то и другое сочеталось в единстве. Шарообразные комочки живого вещества, движимые инстинктом, уже стягивались в стайки, но еще не могли общаться друг с другом. Да, из всех известных миров, вероятнее всего, именно там развился разум. Если же каким-то чудом ракета все-таки прилетела с третьего мира, надеяться не на что: слишком он кровожаден, это ясно из древних свитков, на каждом рисунке свирепые чудища, огромные, как горы, раздирают друг друга в клочья. Лъин услыхал, как опустился где-то поблизости корабль, и, полный страхов и надежд, направился к нему, туго свернув хвост за спиной.

Увидав у открытого люка двух пришельцев, он тотчас понял, что ошибся. Эти существа сложены примерно так же, как и он, хотя гораздо крупней и массивнее. Значит, с третьей планеты. Он помедлил, осторожно наблюдая: они озираются по сторонам и явно рады, что тут есть чем дышать. Потом одно что-то сказало другому. Новое потрясение!

Оно говорит внятно, интонации явно разумны, но сами звуки — бессмысленное лопотанье. И это — речь?! Должно быть, все же речь, хотя в словах ни малейшего смысла. Впрочем… как там, в старинных записях? Сла-Вольнодумец полагал, будто в древности У жителей Луны не было речи, они сами изобрели звуки и каждый наделили значением, и лишь после долгих веков привычка к звуковой речи преобразилась в инстинкт, с которым младенец рождался на свет; Вольнодумец даже подвергал сомнению ту истину, что сами Великие предусмотрели речь, осмысленные звуки как неизбежное дополнение к разуму. И вот… кажется, он был прав. Ощупью пробиваясь в тумане нежданного открытия, Лъин собрал свои мысли в направленный луч.

И опять потрясение. Умы пришельцев оказались почти непроницаемы, а когда он наконец нашел ключ и начал нащупывать их мысли, стало ясно, что они его мыслей читать не могут! И однако они разумны. Но тот, на котором он сосредоточился, наконец его заметил и порывисто ухватился за второго. Слова по-прежнему были корявые, нелепые, но общий смысл сказанного человек с Луны уловил:

— Толстяк, это что такое?!

Второй пришелец обернулся и уставился на подходящего к ним Лъина.

— Не поймешь. Какая-то сухопарая обезьяна в три фута ростом. По-твоему, она неопасная?

— Навряд ли. Может быть, даже разумная. Этот купол наверняка сработала не какая-нибудь горсточка переселенцев — сразу видно, постройка не человеческая. Эй! — обратился к лунному жителю пришелец, который мысленно называл себя Тощим, хотя с виду был большой и плотный. — Ты кто такой?

— Лъин, — ответил тот, подходя ближе, и ощутил в мыслях Тощего удивление и удовольствие. — Лъин. Я — Лъин.

— Пожалуй, ты прав, Тощий, — проворчал Толстяк. — Похоже, он тебя понимает. Любопытно, кто прилетел сюда и обучил его говорить по-людски?

Лъин немного путался, не сразу удавалось различить и запомнить значение каждого звука.

— Не понимает людски. Никто прилетал сюда. Вы…

Дальше слов не хватило, он шагнул поближе, показывая на голову Тощего и на свою. К его удивлению, Тощий понял.

— Видимо, он читает наши мысли. Это телепатия.

— Ишь ты! Марсияшки тоже толкуют, будто они таким манером друг друга понимают, а вот чтоб они у человека мысли прочитали, я ни разу не видал. Они толкуют, будто у нас мозги как-то не так открываются. Может, эта обезьяна, Рим этот, тебе все врет.

— Ну, вряд ли. Посмотри-ка на тестер, вон какая радиоактивность. Если бы здесь побывали люди и вернулись, об этом бы уже всюду кричали. Кстати, его зовут не Рим, больше похоже на Лин, а по-настоящему нам не выговорить. — Он послал мысль Лъину, и тот послушно повторил свое имя. — Видишь? У нас “л” — плавный звук, а у него взрывной. А согласный на конце он произносит как губной, хотя и похоже на наш зубной. В нашей речи таких звуков нет. Интересно, насколько он разумен.

Не успел Лъин составить подходящий ответ, как Тощий нырнул в люк корабля и через минуту вернулся с пакетиком под мышкой.

— Космический разговорник, — объяснил он Толстяку. — По таким сто лет назад обучали марсиан. — И обратился к Лъину: — тут собраны шестьсот самых ходовых слов нашего языка и расположены так, чтобы как можно легче их постепенно усвоить. Смотри на картинки, а я буду говорить и думать слова. Ну-ка, о-дин… два… понимаешь?

Толстяк Уэлш некоторое время смотрел и слушал, и отчасти потешался, но скоро ему это надоело.

— Ладно, Тощий, можешь еще понянчиться со своим туземцем, вдруг узнаешь что-нибудь полезное. А пока ты не принялся за ремонт, я пойду осмотрю стены, любопытно, что тут есть радиоактивного. Эх, жаль, на наших грузовиках передатчики никудышные, вызывай не вызывай — далеко не услышат.

И он побрел прочь, но Лъин и Тощий этого даже не заметили. Они поглощены были нелегкой задачей — найти средства общения; казалось бы, за считанные часы, при совсем разном жизненном опыте это неосуществимо. Но как ни странны были чужие звуки и сочетания слов, как ни причудливо соединялись они в значимые группы, в конце концов, это была всего лишь речь. А Лъин появился на свет, уже владея речью чрезвычайно сложной, но для него естественной, как дыхание. Усиленно кривя губы, он один за другим одолевал трудные звуки и неизгладимо утверждал в мозгу их значение.

Под конец Толстяк, идя на голоса, отыскал их в пещере Лъина, уселся и смотрел на них, точно взрослый на малыша, играющего с собакой. Не то чтобы Лъин вызывал у него недоброе чувство, но и человеком Толстяк его не считал: так, смышленое животное, вроде марсиан или дикарей с Венеры; ну а если Тощему угодно обращаться с ним как с равным, пускай покуда тешится.

Лъин смутно улавливал и эти мысли, и еще другие, более опасные; но его слишком захватило общение с живым разумом, ведь почти столетие он провел в полном одиночестве. А было кое-что и поважнее. Он подергивал хвостом, разводил руками и усердно одолевал земные звуки, Тощий, как мог, поспевал за ним.

Наконец землянин кивнул:

— Кажется, я понял. Все, кроме тебя, уже умерли, и тебе очень не по душе, что выхода никакого нет. Гм-м. Мне такое тоже бы не понравилось. И теперь ты думаешь, что эти твои Великие, а по-нашему, Бог, послали нас сюда поправить дело. А как поправить?

Лъин просиял, лицо его сморщилось и скривилось от удовольствия, и он не сразу понял, что Тощий неверно истолковал эту гримасу. Намерения у Тощего добрые. Если он поймет, в чем нужда, он, пожалуй, охотно даст меди, ведь из древних записей известно, что третья планета богаче всех минералами.

— Нужен Нра. Жизнь получается оттого, что из многих простых вещей делается одна непростая; воздух, что надо для питья, что надо для еды — это все у меня есть, и я живу. А чтобы начаться новой жизни, нужен Нра. Он — начало начал. Само зерно неживое, будет Нра — оно оживет. Только у меня нет слова.

С нетерпением он ждал, пока Тощий все это усвоит.

— Какой-то витамин или гормон, что ли? Вроде витамина В-6? Может, мы и могли бы его сделать, если…

Лъин кивнул. Да, конечно. Великие добры. На обоих сердцах у него потеплело от мысли о многих заботливо укрытых про запас зернах, которые можно прорастить, была бы только желанная медь. А теперь человек с Земли готов ему помочь. Еще немножко терпения — и все будет хорошо.

— Делать не надо! — весело пропищал он. — Простая штука. Зерно или я — мы можем сделать внутри себя. Но для этого нам нужен Нра. Смотри.

Он взял камешки из корзины, размял в горсти, старательно разжевал и знаками показал, что у него внутри камень изменяется. Толстяк Уэлш заинтересовался:

— А ну, обезьяна, съешь еще!

Лъин охотно повиновался. Как странно — значит, сами они едят только то, что приготовили для них другие живые существа.

— Ух, черт! Он лопает камни… самые настоящие камни! Слушай, Тощий, у него что же, зоб, как у птицы?

— Он их переваривает. Почитай-ка о прамарсианах, они были наполовину животные, наполовину растения, и у него, очевидно, обмен веществ идет так же. Вот что, Лин, как я понимаю, тебе нужен какой-то химический элемент. Натрий, кальций, хлор? Нет, этого всего здесь, должно быть, хватает. Может, йод? Гм-м.

Он перечислил десятка два элементов, которые, по его соображениям, могли как-то содействовать жизни, но меди среди них не оказалось, и в мысли лунного жителя понемногу закрадывался страх. Неужели этот странный барьер, мешающий им понимать друг друга, все погубит?!

Где же выход? И вдруг он вздохнул с облегчением. Ну конечно, общего слова нет, но структура химического элемента всюду одна и та же. Он торопливо перелистал разговорник, нашел чистую страницу и взял у землянина карандаш. Толстяк и Тощий смотрели во все глаза, а Лъин тщательно, начиная от центра, частицу за частицей, вычертил строение атома меди, открытое великими физиками его народа.

И они ничего не поняли! Тощий покачал головой и вернул листок.

— Насколько я догадываюсь, приятель, это схема какого-то атома… но тогда нам, на Земле, еще учиться и учиться! — Он даже присвистнул.

Толстяк скривил губы:

— Если это атом, так я сапог всмятку. Пошли, Тощий, уже время спать, а ты полдня валял дурака. И потом, надо помозговать насчет этой самой радиации. Мы бы тут с тобой спеклись в полчаса, спасибо, надели походные нейтрализаторы… а обезьяне это, видно, только на пользу. И у меня есть одна идея.

Тощий вышел из мрачного раздумья и посмотрел на часы.

— Ах, черт! Послушай, Лин, ты не падай духом, завтра мы это еще обсудим. А сейчас Толстяк прав, нам с ним пора спать. До скорого, приятель!

Лъин кивнул, на время прощаясь с ними на родном языке, и тяжело опустился на жесткое ложе. За дверью Толстяк с жаром начал развивать некий план — как с помощью Лъина добывать радиоактивные вещества; послышался протестующий голос Тощего. Но Лъину было не до того. Атом меди он, конечно, изобразил правильно, однако наука землян делает еще только первые шаги, они слишком мало знают о строении атома, им не разобраться в его чертежах.

Писать химические формулы? Реакции, которые исключат один за другим все элементы, кроме меди? Будь они химиками, они, может, и поняли бы, но даже Тощий знает слишком мало. И все же какой-то выход должен быть, разве что на Земле вовсе нет меди. Уж наверное, Великие, которых земляне называют Богом, не отозвались бы на мольбы многих поколений злой насмешкой. Выход есть — и, пока пришельцы спят, Лъин его найдет, хотя бы в поисках ключа пришлось перерыть все древние свитки.

Несколько часов спустя, вновь полный надежд, он устало брел по долине к земному кораблю. Найденное решение оказалось простым. Все элементы объединяются по семействам и классам. Тощий упоминал о натрии — даже по самым примитивным таблицам, какими, несомненно, пользуются на Земле, можно установить, что натрий и медь относятся к одному семейству. А главное, по простейшей теории, наверняка доступной народу, уже строящему космические ракеты, атомный номер меди — двадцать девять.

Оба люка были открыты, Лъин проскользнул внутрь, безошибочно определяя направление по колеблющимся, смутным мыслям спящих людей. Дошел до них — и остановился в сомнении. Он ведь не знает их обычаев, но уже убедился: то, что для его народа было истиной, далеко не всегда правильно для землян. Вдруг им не понравится, если он их разбудит? В нем боролись учтивость и нетерпение; наконец он присел на корточки на металлическом полу, крепко сжимая древний свиток и принюхиваясь к окружающим металлам. Меди здесь не было, но он и не надеялся так просто найти столь редкий элемент; впрочем, тут были и такие, которых он совсем не мог определить, — должно быть, из тяжелых, какие на Луне почти не существуют.

Толстяк что-то пробурчал, замахал руками, зевнул и сел, еще толком не проснувшись. Его мысли полны были кем-то с Земли, в ком присутствовало женское начало (которого, как уже заметил Лъин, оба гостя были лишены), и еще тем, что станет делать он, Толстяк, “когда разбогатеет”. Лъин живо заинтересовался изображениями этой мысли, но потом спохватился: тут явно секреты, не следует в них проникать без спроса. Он отвел свой ум, и тогда-то землянин его заметил.

Спросонья Толстяк Уэлш всегда бывал не в духе. Он вскочил, зашарил вокруг в поисках чего-нибудь тяжелого.

— Ах ты, подлая обезьяна! — взревел он. — Чего шныряешь? Вздумал нас прирезать?

Лъин взвизгнул и увернулся от удара, который расплющил бы его в лепешку; непонятно, в чем он провинился, но безопаснее уйти. Физический страх был ему незнаком, слишком много поколений жило и умерло, не нуждаясь в этом чувстве. Но его ошеломило открытие, что пришельцы способны убить мыслящее существо. Неужели на Земле жизнь ничего не стоит?

— Эй, брось! Прекрати! — Шум разбудил Тощего; Лъин мельком оглянулся: Тощий сзади схватил Толстяка и не давал шевельнуть рукой. — Полегче, слышишь! Что у вас тут?

Но Толстяк уже окончательно проснулся и остывал. Выпустил из рук металлический брус, криво усмехнулся.

— Сам не знаю. Может, он ничего худого и не задумал, только я проснулся — вижу, он сидит, пялит на меня глаза, а в руках железка, ну, мне и показалось — он хочет перерезать мне глотку или вроде того. Я уже очухался. Поди сюда, обезьяна, не бойся.

Тощий выпустил его и кивнул Лъину:

— Да-да, приятель, не уходи. У Толстяка свои заскоки насчет людей и не людей, но в общем-то он добрый. Будь хорошей собачкой, и он не станет пинать тебя ногами, даже за ухом почешет.

— Чушь! — Толстяк ухмылялся, добродушие вернулось к нему. Он понимал, что Тощий острит, но не обижался. Марсияшки, обезьяны… ясно, они не люди, с ними и разговор другой, ничего плохого тут нет. — Что ты притащил, обезьяна? Опять картинки, в которых никакого смысла нету?

Лъин кивнул, подражая их жесту, означающему согласие, и протянул свиток Тощему. Толстяк держится уже не враждебно, однако неясно, чего от него ждать, а Тощему, видимо, интересно.

— Надеюсь, в картинках много смысла. Вот Нра — двадцать девятый, под натрием.

— Периодическая таблица, — сказал Тощий Толстяку. — По крайней мере похоже. Дай-ка мне справочник Гм-м. Под натрием, номер двадцать девять. Натрий, калий, медь. Двадцать девятый, все правильно. Это оно и есть, Лин?

Глаза Лъина сверкали торжеством. Благодарение Великим!

— Да, это медь. Может быть, у вас найдется? Хотя бы один грамм?

— Пожалуйста, хоть тысячу граммов. По твоим понятиям, у нас ее до отвала. Бери сколько угодно.

И тут вмешался Толстяк.

— Ясно, обезьяна, у нас есть медь, если это ты по ней хныкал. А чем заплатишь?

— Заплатишь?

— Ясно. Что дашь в обмен? Мы помогаем тебе, а ты нам — справедливо?

Лъину это не приходило в голову, но как будто справедливо. Только что же он может им дать? И тут он понял, что у землянина на уме. За медь ему, Лъину, придется работать: выкапывать и очищать радиоактивные вещества, с таким трудом созданные в пору, когда строилось убежище; вещества, дающие тепло и свет, нарочно преобразованные так, чтобы утолять все нужды племени, которому предстояло жить в кратере. А потом работать придется его сыновьям и сыновьям сыновей, добывать руду, выбиваться из сил ради Земли, и за это им будут платить медью — в обрез, только-только чтобы Земле хватало рудокопов. Мозг Толстяка снова захлестнули мечты о том земном создании. И ради этого он готов обречь целый народ прозябать без гордости, без надежд, без свершений. Непостижимо! На Земле так много людей — для чего им обращать Лъина в раба?

И рабство — это еще не все. В конце концов Земля пресытится радиоактивными материалами, либо, как ни велики запасы, они иссякнут — и нечем будет поддерживать жизнь, так или иначе — впереди гибель. Лъин содрогнулся: слишком страшный навязывают выбор.

Тощий опустил руку ему на плечо.

— Толстяк немного путает, Лин. Верно, Толстяк?

Пальцы Тощего сжимали что-то… “Оружие”, — смутно понял Лъин. Второй землянин поежился, но усмешка не сходила с его лица.

— Дурень ты, Тощий. Чокнутый. Может, ты и веришь в эту дребедень — что все люди и не люди равны, но не убьешь же ты меня из-за этого. А я человек старых взглядов, я свою медь задаром не отдам.

Тощий вдруг тоже усмехнулся и спрятал оружие.

— Ну и не отдавай. Лин получит мою долю. Меди у нас вдосталь, без некоторых вещей мы вполне обойдемся. И не забывай — четверть всего, что есть на корабле, моя.

На это в мыслях Толстяка не нашлось ответа. Он подумал немного и пожал плечами. Тощий прав: своему паю он хозяин. Ну и пусть…

— Ладно, воля твоя. Я тебе помогу раскопать, что у нас есть подходящего. Может, взять ту проволоку, знаешь, в ларе в машинном отделении?

Лъин молча смотрел, как они отперли небольшой ящик и стали там рыться; половина его ума изучала механизмы и управление, вторая половина ликовала: медь! И не какая-то горсточка, а столько, сколько он в силах унести! Чистая медь, которую так легко превратить в съедобный купорос при помощи кислот — он еще раньше их приготовил, когда пытался добыть медь здесь, у себя. Через год кратер вновь будет полон жизни. Он оставит триста, а может быть, и четыреста сыновей, и у них будут еще и еще потомки!

Одна деталь схемы сцепления, которую он изучал, заставила Лъина перенести центр тяжести на половину ума, занятую окружающими механизмами; он потянул Тощего за штанину.

— Это… вот это… не годится, да?

— А? Да, тут что-то разладилось. Потому нас к тебе и занесло, друг. А что?

— Тогда без радиоактивных. Я могу платить. Я исправлю. — На миг его взяло сомнение. — Это ведь тоже значит платить, да?

Толстяк вытащил из ящика большой моток чудесной, душистой проволоки, утер пот со лба и кивнул.

— Верно, это была бы плата, только ты эти штуки не тронь. Они и так ни к черту не годятся, и, может, Тощий даже не сумеет исправить.

— Я могу исправить.

— Ну да. Ты в каких академиях обучался электронике? В этом мотке двести футов, стало быть, на его долю пятьдесят. Ты что же, Тощий, свою всю ему отдашь?

— Да, пожалуй. — Тощий почти не следил за тем, как Толстяк отмерял и резал проволоку, с сомнением смотрел он на Лъина. — Слушай, Лин, а ты в таких вещах разбираешься? Ионный двигатель — штука не простая, в схеме питания черт ногу сломит. С чего ты взял, что сумеешь починить инжектор? Разве у вашего народа были такие корабли и ты изучал чертежи?

Мучительно подыскивая слова, Лъин попытался объяснить. Нет, у его народа ничего похожего не было, атомные устройства работали по-другому, ведь на Луне урана почти нет, и энергию атома использовали непосредственно. Но принципы ему ясны уже из того, что он видит со стороны: он прямо в голове чувствует, как что должно работать.

— Я чувствую. Когда я только-только вырос, я уже мог это исправить. Записи и чертежи я все прочел, но главное не что я изучал, а как я думаю. Триста миллионов лет мой народ все это изучал, а теперь я просто чувствую.

— Триста миллионов лет! Когда ты сказал, что прямо сроду умеешь и говорить, и читать, я понял. Это ваше племя очень старое, но чтоб так… У нас тогда еще динозавры бегали!

— Да, мои предки видели таких зверей на вашей планете, — серьезно подтвердил Лъин. — Так я буду чинить?

Тощий растерянно мотнул головой и молча передал Лъину инструменты.

— Слышишь, Толстяк? Триста миллионов лет, и почти все это время они были далеко впереди нас теперешних. Ты только подумай! Мы были еще так, букашки, кормились динозавровыми яйцами, а эти уже летали с планеты на планету! Подолгу, наверно, нигде не оставались: сила тяжести для них вшестеро выше нормальной. А своя планета маленькая, воздух не удержала, пришлось зарыться в яму… вот и остался от них от всех один Лин!

— И поэтому он механик?

— У него инстинкт. Знаешь, какие инстинкты за такой срок развились у животных и у насекомых? У него чутье на механизмы — может, он и не знает, что это за машина, но чует, как она должна работать. Да еще прикинь, сколько он мне научных записей показывал и сколько всего, наверно, перечитал… я думаю, нет на свете такой машины, с которой он бы не сладил.

Толстяк решил, что спорить нет смысла. Либо эта обезьяна все исправит, либо им отсюда не выбраться. Лъин взял кусачки, отключил все контакты пульта управления и теперь обстоятельно, деталь за деталью, разбирал его. С необычайной ловкостью расцеплял провода, извлекал электронные лампы, разъединял трансформаторы.

Лъину ничего не стоило в этом разобраться. Земляне получают энергию из атомного топлива — используют определенные свойства ионизированного вещества, регулируют скорость ионизации, а затем реактивная струя через дюзы с большой скоростью выбрасывается наружу. Простейшая задача по электронике — управляемая реакция.

Маленькими проворными руками он, виток за витком, свернул проволоку в спираль, свернул вторую, между ними поместил электронную лампу. Вокруг этого узла появились еще спирали и лампы, затем длинная трубка — фидер, Лъин соединил ее с трубопроводом, подающим смесь для ионизации, укрепил шину. Инжекторы оказались излишне сложны, но их он трогать не стал, годятся и так. На все вместе не ушло и пятнадцати минут.

— Будет работать. Только в первый раз включайте осторожно. Теперь это работает на всю мощность, не так мало, как раньше.

Тощий осмотрел сделанное.

— И это все? У тебя же осталась куча свободных деталей — куда их?

— Это было совсем ненужное. Очень плохое. Теперь хорошо.

И Лъин старательно объяснил Тощему, как будет работать новая конструкция. Прежнюю мог объяснить только опытный специалист, отлично владеющий сложной терминологией. Но то, что вышло сейчас из рук Лъина, было плодом знания, оставившего далеко позади неуклюжие сложности первых робких попыток. Если что-то надо сделать, это делается как можно проще. Теперь Тощий только диву давался — почему люди так не сделали с самого начала?! И как ему было не удивляться, когда все вдруг оказалось просто и ясно… Он кивнул.

— Отлично. Вот это да, Толстяк! Коэффициент полезного действия примерно 99,99 процента, а раньше у нас было не больше двадцати. Ты молодчина, Лин!

Толстяк ничего не понимал в электронике, но объяснения Лъина прозвучали убедительно, говорить больше не о чем. И он направился к рубке.

— Ладно, значит, отбываем. До скорого, обезьяна.

Тощий подобрал медную проволоку, подал Лъину и проводил его к люку. Лунный житель вышел из корабля, поднял голову к закрывающемуся люку и старательно улыбнулся на земной манер.

— Я открою створы и выпущу вас. И я вам заплатил, и все справедливо, так? Тогда — до скорого, Тощий. Да полюбят тебя Великие за то, что ты вернул мне мой народ.

— Прощай, — отозвался Тощий и помахал рукой. — Может, мы еще когда-нибудь тебя навестим, посмотрим, как ты тут процветаешь.

Люк закрылся.

И вот Лъин снова у себя в пещере, нежно гладит медную проволоку и ждет грома ракетных двигателей; ему и радостно, и тревожно. Медь — это счастье, но мысли, которые он прочел у Толстяка, сильно его смущают. Что ж, меди хватит для многих поколений, а что будет дальше с его народом — это во власти Великих.

Он вышел за дверь и смотрел, как уносится вверх теперь уже немигающий, уверенный огонек, унося с собою судьбу его племени. Если эти двое расскажут на Земле о радиоактивных камнях, впереди рабство и гибель. Если промолчат, быть может, его племя возродится к прежнему величию и вновь отправится на другие планеты; когда-то, еще в пору своего расцвета, лунный народ от этих попыток отказался, но ведь теперь на других мирах его встретят не дикие джунгли, а жизнь и разум. Быть может, когда-нибудь, владея древним знанием и покупая на других планетах вещества, которых нет на Луне, потомки даже найдут способ вернуть родному миру былое великолепие — не об этом ли мечтали предки, пока ими не овладела безнадежность и не простерлись над его народом крылья ночи…

Лъин смотрел вверх; ракета поднималась над ним по спирали, то заслоняя, то вновь открывая просвет в вышине, равномерная смена тени и света — будто мерные взмахи крыльев в незапамятной дали времен, когда воздух над Луной был еще полон летучих существ. Наконец черные крылья достигли свода, Лъин открыл шлюз, они скользнули наружу — и стало совсем светло… быть может, это предзнаменование? Но как знать, доброе или дурное?

Он понес медную проволоку в детскую.

А на корабле Тощий Лейн смеющимися глазами следил за Толстяком Уэлшем — тому явно было не по себе, он пытался собраться с мыслями.

— Ну? — сказал Тощий. — Каков наш приятель? Пожалуй, не хуже людей, а?

— Угу. Пускай даже лучше. Я на все согласен. Он не хуже меня… а может, и получше. Хватит с тебя?

— Нет. — Тощий ковал железо, пока горячо. — Как насчет радиоактивных материалов?

Толстяк подбавил двигателям мощности и ахнул: ракета рванулась вперед с небывалой силой, его вдавило в кресло. Он осторожно перевел дух, немного посидел, глядя в одну точку. Наконец пожал плечами и обернулся к Тощему.

— Ладно, твоя взяла. Обезьяну никто не тронет, я буду держать язык за зубами. Теперь ты доволен?

— Ага.

Тощий Лейн был не просто доволен. Он тоже в случившемся видел предзнаменование, и значит, идеалы не такая уж глупость. Быть может, когда-нибудь черные крылья предрассудков и чванливого презрения ко всем иным племенам и расам навсегда перестанут заслонять небо людям, как перестали застилать глаза Толстяку. Вероятно, ему, Лейну, до этого не дожить, но в конце концов так будет. И править миром станет не одна какая-либо раса, но разум.

— Да, Толстяк, я очень доволен. И не горюй, ты не так уж много потерял. На этой Линовой схеме сцепления мы с тобой разбогатеем; я уже придумал, новый способ пригодится по крайней мере для десяти разных механизмов. Что ты станешь делать со своей долей?

Толстяк расплылся в улыбке.

— Начну валять дурака. Помогу тебе снова-здорово взяться за твою пропаганду, будем вместе летать по свету и целоваться с марсияшками да с обезьянами. Любопытно, про что сейчас думает наша обезьянка.

А Лъин в эти минуты ни о чем не думал: он уже решил для себя загадку противоречивых сил, действующих в уме Толстяка, и знал, какое тот примет решение. Теперь он готовил медный купорос и уже провидел рассвет, идущий на смену ночи. Рассвет всегда прекрасен, а этот — просто чудо!

1942

© Перевод Н.Галь, 1969.

Мюррей Лейнстер

ПЕРВЫЙ КОНТАКТ

I

Томми Дорт вошел в капитанскую рубку с парой стереофотографий и доложил:

— Сэр, моя работа закончена. Это последние снимки. Больше фотографировать невозможно.

Он вручил фотографии и с профессиональным любопытством оглядел экраны, которые показывали все, что творилось в космосе за бортом корабля. Приглушенная темно-красная подсветка выхватывала из темноты ручки и приборы, нужные дежурному рулевому для управления космическим кораблем “Лланвабон”. Рядом с мягким креслом был пристроен небольшой прибор, составленный из расположенных под разными углами зеркал, — что-то вроде зеркала заднего вида на автомобиле двадцатого века. Прибор давал возможность видеть все экраны, не поворачивая головы. А на громадном экране перед креслом очень четко вырисовывалась вся картина космоса по курсу корабля.

“Лланвабон” был далеко от родных краев. Экраны, которые показывали любую звезду видимой величины и могли по желанию увеличить ее изображение, были усеяны звездами самой разной яркости. Невероятно разнообразная раскраска звезд говорила о составе атмосферы каждой из них. Но здесь все было незнакомо. Узнавались только два созвездия, видимые с Земли, да и те были какие-то искаженные, как бы смятые. Млечный Путь, казалось немного сдвинулся. Но даже эти странности были мелочью по сравнению с видом на переднем экране.

Впереди была громадная, громаднейшая туманность. Светящаяся дымка. Она казалась неподвижной. Потребовалось много времени, чтобы приблизиться к ней и разглядеть ее на экране, хотя корабельный спидометр показывал невероятную скорость. Эта дымка была Крабовидной туманностью. Длиной в шесть световых лет и шириной в три с половиной, она имела далеко выдававшиеся отростки; они-то, если рассматривать созвездие в телескопы с Земли, и придавали ей сходство с тем существом, от которого она получила свое название. Это было облако газа, бесконечно разреженного, занимавшего пространство, равное половине пути от нашего Солнца до ближайшего другого. В глубине тумана горели две звезды; двойная звезда; одна из составляющих частей была знакомого желтого цвета, похожего на цвет земного солнца, другая казалась сверхъестественно белой.

Томми Дорт задумчиво произнес:

— Мы продолжаем углубляться в туманность, сэр?

Капитан изучил две последние фотографии, сделанные Томми и отложил их в сторону. Теперь он с беспокойством вглядывался в передний экран. Началось экстренное торможение. Корабль был всего в половине светового года от созвездия. До сих пор курс корабля зависел от работы Томми, но теперь эта работа была закончена. Пока исследовательский корабль находился в туманности, делать ему было нечего.

Томми был не из тех, кто умеет сидеть сложа руки. Он только что завершил совершенно уникальное исследование — движение созвездия за период в четыре тысячи лет было запечатлено на фотографиях. И все снимки Томми сделал сам, дублируя их, меняя экспозицию, чтобы исключить какую бы то ни было ошибку. Это было достижение, которое само по себе стоило длительного полета от Земли. Но, кроме того, Томми также запечатлел четырехтысячелетнюю историю двойной звезды, и в эти четыре тысячи лет был прослежен путь превращения звезды в белого карлика.

Это совсем не значило, что Томми Дорту было четыре тысячи лет от роду. На самом деле ему не было и тридцати. Но Крабовидная туманность находится в четырех тысячах световых лет от Земли, и картина, которую Томми запечатлел на последних двух снимках, достигнет Земли лишь в шестом тысячелетии нашей эры. По пути сюда со скоростью, в невероятное число раз превышающей скорость света, Томми Дорт перехватывал своей фотоаппаратурой свет, покинувший созвездие, начиная с сорока веков тому назад и кончая какими-то шестью месяцами…

***

“Лланвабон” совсем замедлил ход. Он еле двигался. Невероятно яркое свечение наползло на экраны. Оно скрыло из виду половину вселенной. Впереди была сияющая дымка, позади — пустота, усеянная звездами. Дымка уже скрыла три четверти звезд. Только самые яркие тускло светились сквозь ее кромку, но их было совсем немного. “Лланвабон” углубился в туманность и, казалось, полз по черному туннелю среди стен сияющего тумана.

Именно это корабль и делал. Уже снимки, сделанные с самого дальнего расстояния, рассказали о структуре туманности. Она не была аморфной. Она имела форму. Чем ближе подходил к ней “Лланвабон”, тем отчетливее проявлялась ее структура, и Томми Дорту пришлось доказывать, что для получения хороших фотографий надо приближаться к туманности по кривой. Поэтому корабль шел по широкой логарифмической дуге, и Томми получил возможность делать снимки под все время меняющимися углами и получать стереопары, показывавшие туманность объемно. На них были видны все вздутия и впадины, все очень сложное очертание туманности. Местами углубления напоминали извилины, бороздящие человеческий мозг. В одно из таких углублений и скользнул теперь космический корабль. Их назвали “впадинами”, по аналогии с расселинами в океанском дне. Они оказались весьма кстати.

Капитан расслабился. В наши дни одна из обязанностей капитана — предвидеть трудности и заранее находить выход из них. Капитан “Лланвабона” был человек очень осторожный. Лишь убедившись, что ни один прибор не регистрирует чего-либо необычного, он позволил себе откинуться на спинку кресла.

— Вряд ли возможно, — медленно проговорил он, — что эти впадины наполнены несветящимся газом. Они пусты. Поэтому в них мы можем идти на сверхскорости.

От границ туманности до двойной звезды в ее центре было полтора световых года. В этом и заключалась проблема. Туманность — газ. Настолько разреженный, что хвост кометы в сравнении с ним был бы густым. Но корабль ходил на сверхсветовой скорости, и для него опасен был даже не совсем чистый вакуум. Он мог двигаться так только в той абсолютной пустоте, какая существует между звездами. Но “Лланвабон” не продвинулся бы далеко в этой дымке, так как пришлось бы ограничиться скоростью, допустимой для не совсем чистого вакуума.

Свечение, казалось, замкнулось позади космического корабля, который шел все медленнее и медленнее. Как только скорость стала меньше световой, сразу появилось ощущение, будто что-то гудит, — так бывало всегда, когда сбрасывали сверхсветовую скорость.

И почти в то же мгновенье раздались звонки, по всему кораблю пронесся скрипучий рев. Томми был почти оглушен сигналом тревоги, раздававшимся в рубке, пока рулевой не выключил звонка. Но повсюду на корабле слышались звонки, затихавшие по мере того, как одна за другой автоматически захлопывались двери.

Томми Дорт смотрел на капитана. У того сжались кулаки. Он стоял и глядел через плечо рулевого. На одном из осциллографов заметались кривые. Другие приборы стали показывать то же самое. На носовом экране в светлом тумане появилось пятно, которое стало ярче, когда на нем сфокусировалось автоматическое сканирующее устройство. В этом направлении находился предмет, возможность столкновения с которым вызвала сигнал тревоги. Но радиолокатор вел себя странно… По его показаниям милях в восьмидесяти тысячах находился какой-то твердый предмет… небольшой предмет. Но обнаружился и другой предмет, на расстоянии от предельной дальности работы прибора и до нуля, и определить точно его размеры, а также направление его движения — удаляется он или приближается — было невозможно.

— Настроиться поточнее, — приказал капитан.

Яркое пятно на экране перекатилось к краю, стерев второе непонятное изображение, которое было позади него. Сканирующее устройство стало работать четче. Но это ничего не изменило. Совершенно ничего. Радиолокатор по-прежнему показывал, что какое-то громадное и невидимое тело бешено рвется в направлении “Лланвабона” на скорости, которая неизбежно приведет к столкновению. Потом оно вдруг с той же скоростью понеслось в обратном направлении.

Экран работал на максимальной мощности. И по-прежнему на нем ничего не было. Капитан стиснул зубы. Томми Дорт нерешительно сказал:

— Знаете, сэр, что-то вроде этого я видел однажды на лайнере Земля–Марс, когда мы попали в поле действия локатора другого корабля. Луч их локатора был той же частоты, что и луч нашего, и всякий раз, когда они встречались, прибор показывал что-то громадное, массивное.

— Именно, — сердито сказал капитан, — именно это и происходит сейчас. На нас направлено что-то вроде луча локатора. Мы ловим этот луч и эхо собственного луча. Но другой корабль невидим! Кто это там, на невидимом корабле, с радиолокатором? Разумеется, не люди!

Он нажал кнопку переговорного устройства на своем рукаве и скомандовал:

— Боевая тревога! Оружие к бою! Готовность номер один во — всех отсеках!

Он сжимал и разжимал кулаки. На экране по-прежнему не было ничего, кроме бесформенного пятна.

— Не люди? — Томми Дорт резко выпрямился. — Вы хотите сказать…

— Сколько солнечных систем в нашей Галактике? — сердито спросил капитан. — Сколько планет, годных для жизни? И сколько видов жизни может там быть? Если этот корабль не с Земли… а он не с Земли… значит, его команда состоит не из людей. А все нечеловеческое, но достигшее в развитии своей цивилизации способности совершать путешествия в дальний космос, что-нибудь да значит!

У капитана дрожали руки. Он не говорил бы столь откровенно с членом собственной команды, но Томми Дорт был из исследовательской группы… И даже капитан, в обязанности которого входит преодоление трудностей, иногда испытывает отчаянное желание, разделить с кем-нибудь бремя своих тревог. К тому же порой подумать вслух бывает полезно.

— О чем-то подобном говорят и думают уже многие годы, — уже спокойнее сказал он. — Логика подсказывала, что где-то в нашей Галактике, кроме человеческого, есть другой род, в своем развитии равный нам или даже превзошедший нашу цивилизацию. Никто и никогда не мог предсказать, где и когда мы встретимся с его представителями. Но теперь, кажется, это случилось!

Глаза Томми сияли.

— Вы думаете, они настроены дружелюбно, сэр?

Капитан взглянул на индикатор дальности объекта. Призрачный предмет все еще бессмысленно совершал свои кажущиеся броски то к “Лланвабону”, то от него. Второй предмет, что был в восьми тысячах миль, едва шевелился.

— Он движется, — отрывисто сказал капитан. — В нашем направлении. Именно так поступили бы и мы, если бы чужой космический корабль появился в нашем радиусе действий! Дружелюбно? Возможно! Попробуем войти с ними в контакт. Но мне кажется, что на этом наша экспедиция и кончится. Слава богу, что у нас есть бластеры!

Бластеры — это лучи полного уничтожения, которые устраняют с пути космических кораблей непокорные метеориты, когда с теми не справляются отражатели. Создавали их не для военных целей, но они вполне могли служить оружием. Дальнобойность их достигала пяти тысяч миль, и при этом пускались в ход все энергетические источники корабля. При автоматическом прицеливании и горизонтальной наводке в пять градусов такое судно, как “Лланвабон”, могло чуть ли не прожечь дыру в небольшом астероиде, вставшем на его пути. Но, разумеется, не на сверхсветовой скорости.

***

Томми Дорт подошел к носовому экрану. Услышав слова капитана, он резко обернулся.

— Бластеры, сэр? Для чего?

Капитан, глядя на пустой экран, поморщился.

— Потому что мы не знаем, что они такое, и не можем рисковать! Я убежден в этом! — с горечью добавил он. — Мы войдем с ними в контакт и попытаемся узнать о них все, что можно… особенно откуда они. Хотелось бы, чтобы мы попытались завязать дружбу… но рассчитывать на это трудновато. Мы не можем доверять им и самую малость. Не имеем права! У них есть локаторы. Может быть, у них приборы обнаружения лучше наших. А вдруг они смогут проследить весь наш путь домой, и мы ничего не будем знать об этом! Мы не можем позволить роду нелюдей знать, где Земля, не будучи уверенными в их доброжелательности! А как можно быть уверенным в этом? Разумеется, они могут заявиться для торговли… а то вдруг ринутся с боевым флотом на сверхсветовой скорости, нападут и сотрут нас с лица земли прежде, чем мы узнаем, что случилось. Нам не дано узнать, чего ожидать и когда!..

На лице Томми был написан испуг.

— Теоретически это все обсуждалось тщательно и много раз, — продолжал капитан. — Никто ни разу не был способен предложить разумный ответ, даже на бумаге. Но вы знаете, что даже в теориях считался явной бессмыслицей такой контакт в дальнем космосе, когда ни одна из сторон не знает, где находится родина другой стороны! Нам же придется найти выход в действительности! Как нам быть с ними? Может быть, эти существа на диво хорошие, добропорядочные и вежливые… а под этой личиной будет скрываться жестокая японская злобность. Или они могут быть грубыми и резкими, как шведский крестьянин… и вместе с тем оказаться вполне приличными… Возможно, в них есть что-то среднее между этими крайностями. Но рискну ли я возможным будущим человечества ради попытки отгадать, безопасно ли доверять им? Бог знает, стоит ли завязывать дружбу с новой цивилизацией! Возможно, она подстегнет нашу, и мы будем в громадном выигрыше. Я не хочу рисковать одним, не хочу показать им, как найти Землю! Либо я буду уверен, что они не могут последовать за мной, либо я не вернусь домой! Они, наверно, думают так же!

Капитан снова нажал кнопку связи на рукаве.

— Штурманы, внимание! Все звездные карты на корабле должны быть подготовлены к мгновенному уничтожению. Это касается фотографий и диаграмм, на основании которых можно сделать выводы относительно нашего курса или пункта отправления. Я хочу, чтобы все астрономические данные были собраны и подготовлены для уничтожения в долю секунды, по приказу. Сделайте это побыстрей и доложите о готовности!

Капитан отпустил кнопку. Он как-то на глазах постарел. Первый контакт человечества с чужим родом предусматривался в самых разных вариантах, но никому в голову не приходило такое безнадежное положение, как это. Одинокий земной корабль и одинокий чужой; встреча в туманности, которая, наверное, находится далеко от родной планеты каждой стороны. Они и рады бы мирному исходу, но для того, чтобы подготовиться к предательскому нападению, нет лучшей линии поведения, чем видимость дружелюбия. Недостаток бдительности может обречь на гибель человечество… С другой стороны, мирный обмен достижениями цивилизации привел бы к величайшей взаимной выгоде, какую только можно себе представить. Любая ошибка была бы непоправимой, но отсутствие осторожности чревато смертельной опасностью.

В капитанской рубке было тихо, очень тихо. На переднем экране — изображение весьма небольшой части туманности. Весьма небольшой. Только туман — бесформенный, разреженный, светящийся. Вдруг Томми Дорт показал на что-то пальцем.

— Смотрите, сэр!

В дымке появились очертания небольшого предмета. Он был очень далеко. Он имел черную поверхность, а не отполированную до зеркального блеска, как корпус “Лланвабона”. Он был круглый?.. нет, скорее грушевидный. Светящаяся дымка мешала различить детали, но было очевидно, что это не творение природы. Потом Томми взглянул на индикатор расстояния и тихо сказал:

— Эта штука движется в нашем направлении на очень большой скорости, сэр. Вероятнее всего, что им пришла в голову та же мысль, сэр. Никто из нас не осмелится дать другому возможность уйти на родину. Как вы думаете, попытаются они войти с нами в контакт или применят оружие, как только мы окажемся в пределах его дальнобойности?

“Лланвабон” был уже не в пустой извилине, пронизывающей разреженное вещество туманности. Он плыл в светящемся газе. Не было видно ни одной звезды, кроме тех двух, что сверкали в сердце туманности. Все окутывал свет, странным образом напоминавший подводное царство в тропиках Земли.

Чужой корабль совершил маневр, менее всего свидетельствовавший о враждебных намерениях. Подплыв поближе к “Лланвабону”, он сбросил скорость. “Лланвабон” тоже, продвинувшись немного вперед, остановился. Этот маневр был знаком, что близость чужого корабля замечена. Остановка означала и дружественные намерения, и предупреждение против нападения. Находясь в относительном покое, “Лланвабон” мог вращаться вокруг собственной оси и занять такое положение, которое бы уменьшало уязвимую поверхность в случае внезапной атаки. Кроме того, с места попасть в чужой корабль было больше шансов, чем в том случае, если бы они пронеслись мимо друг друга на большой скорости.

Однако начавшееся потом сближение проходило очень напряженно. Тонкий, как игла, нос “Лланвабона” был неизменно нацелен на массивный чужой корабль. Рука капитана лежала на кнопке, нажатие которой вызвало бы самый мощный залп из всех бластеров. Томми Дорт, морща лоб, наблюдал за тем, что происходило. Чужаки, верно, находятся на очень высокой ступени развития, раз у них есть космические корабли, а цивилизация не может развиваться без способности предвидеть будущее. Эти чужаки должны представлять себе все значение первого контакта между двумя цивилизованными расами так же полно, как представляют его себе люди на “Лланвабоне”.

Возможность мощнейшего рывка в развитии обеих сторон в результате мирного общения и обмена техническими знаниями, наверно, привлекала их так же, как и людей. Но когда непохожие человеческие культуры входят в соприкосновение, одна обычно занимает подчиненное положение, в противном случае возникает война. Но один род другому мирным путем не подчинишь, тем более что живут они на разных планетах. Люди, по крайней мере, никогда не согласятся на подчиненное положение, да и вряд ли согласится какой-либо другой высокоразвитый род. Выгоды от торговли никогда не смогут возместить морального ущерба, нанесенного чувством неполноценности. Некоторые люди, возможно, предпочли бы торговлю завоеванию. Возможно… возможно!.. эти чужаки предпочли бы то же самое. Но даже среди людей есть жаждущие кровавой бойни. Если чужой корабль, приближающийся сейчас к “Лланвабону”, вернется на родину с известием о том, что существует человечество и корабли, подобные “Лланвабону”, то это поставит чужаков перед выбором: торговля или война. Возможно, они захотят торговать. Или захотят воевать. Скорее всего они предпочтут войну торговле. Они не могут быть уверены в миролюбии людей, а люди не уверены в их миролюбии. Единственной гарантией безопасности для обеих цивилизаций было бы уничтожение одного, а то и обоих кораблей тут же, на месте.

Но даже победы не было бы достаточно. Людям надо было бы узнать, где обитает чужой род, для того чтобы избегать его, если не возникнет желания напасть… Людям потребуется узнать, каково оружие чужаков, их ресурсы, и, если создастся угроза для Земли, продумать, как уничтожить их в случае необходимости. Чужаки, наверно, испытывают те же чувства в отношении человечества.

Итак, капитан не нажал кнопки, что, возможно, оставило бы от чужого корабля пустое место. Он не решился. Но он не решался и не нажимать. Лицо его стало мокрым от пота.

Из динамика донесся голос. Кто-то говорил из дальней каюты.

— Чужой корабль остановился, сэр. Стоит неподвижно. Бластеры нацелены на него, сэр.

Это заставляло открыть огонь. Но капитан покачал головой, как бы отвечая своим мыслям. Чужой корабль был всего милях в двадцати. Черный как ночь. Каждая частица его корпуса была воплощением мрака бездонного, ничего не отражающего. Ничего нельзя было различить, кроме очертаний корпуса на фоне сияющего тумана.

— Стоит, как вкопанный, сэр, — раздался другой голос. — Они посылают в нашу сторону модулированное коротковолновое излучение, сэр. Частота модулирована. Наверно, сигнал. Мощность недостаточная, чтобы нанести какой-либо вред.

Капитан процедил сквозь стиснутые зубы:

— Теперь они что-то делают. Снаружи на корпусе какое-то движение. Наблюдайте за тем, что появилось изнутри. Направьте дополнительные бластеры туда.

Что-то небольшое и круглое плавно отделилось от овала черного корабля, тронувшегося с места.

— Уходят, сэр, — раздалось из динамика. — Оставили там, где были, какой-то предмет.

Ворвался другой голос:

— Опять модулированная частота, сэр. Что-то непонятное.

Глаза Томми Дорта сияли. Капитан смотрел на экран, на лбу выступили капли пота.

— Неплохо, сэр, — задумчиво произнес Томми. — Если бы они послали что-нибудь в нашу сторону, могло показаться, что это снаряд или бомба. Итак, они подошли поближе, спустили шлюпку и снова ушли. Они рассчитывают, что мы тоже пошлем лодку или человека, чтобы войти в контакт, не рискуя кораблем. У них, видно, такой же ход мысли, как и у нас.

Не отрывая глаз от экрана, капитан сказал:

— Мистер Дорт, не выйти ли вам за борт и не посмотреть, что это там за штука? Я не могу приказывать вам, но вся моя команда нужна мне на случай боевых действий. Ученые же…

— Не в счет. Ладно, сэр, — тотчас ответил Томми. — Я не буду брать шлюпку. Только надену костюм с двигателем. Он меньше, и видно, что в руках и ногах нет бомбы. Мне кажется, надо взять с собой телепередатчик, сэр.

Чужой корабль продолжал отход. Сорок, восемьдесят, четыреста миль. Тут он остановился и повис выжидая. Влезая в свой космический костюм, снабженный атомным двигателем, Томми в воздушной входной камере “Лланвабона” слушал рапорты, которые разносили по кораблю динамики. То, что чужой корабль остановился в четырехстах милях, обнадеживало. Возможно, он не имел оружия большей дальнобойности и поэтому чувствовал себя в безопасности. Но не успел он подумать это, как чужой корабль стремительно понесся еще дальше.

Одно из двух, думал Томми, вылезая через люк наружу, либо чужаки поняли, что надо убираться, либо они делают вид, что уходят. Он взмыл с серебристо-зеркального корпуса “Лланвабона” и понесся сквозь ярко сияющую пустоту, в которой не бывал еще ни один представитель человеческого рода. Позади него “Лланвабон”, развернувшись, ринулся прочь. В шлемофоне Томми зазвучал голос капитана:

— Мы тоже отходим, мистер Дорт. Весьма возможно, они готовят атомный взрыв на оставленном объекте, и мы окажемся в радиусе разрушения. Мы отступим. Не упускайте объекта из виду.

Причина отхода была весомой, хотя не очень утешительной. Взрыв, который бы разрушил все в радиусе двадцати миль, был теоретически возможен, но люди производить его еще не умели. Для вящей безопасности “Лланвабону” следовало отойти.

Однако Томми Дорт почувствовал себя очень одиноким. Он мчался к крошечному черному пятнышку, которое висело в невероятно яркой пустоте. “Лланвабон” исчез. Его полированный корпус сливался с сияющей дымкой где-то сравнительно недалеко. Чужой корабль тоже нельзя было увидеть невооруженным глазом. Томми плыл сквозь пустоту, в четырех тысячах световых миль от дома, направляясь к крошечному черному пятнышку, которое было единственным твердым предметом в пределах видимости.

Это был слегка сплюснутый шар, не более шести футов в диаметре. Он качнулся, когда Томми коснулся его ногами. Небольшие щупальца или скорее усики торчали из него во все стороны. Они были похожи на детонационные усики подводных мин, но на конце каждого сверкало по кристаллу.

— Я прибыл, — сказал Томми в свой шлемофон.

Он схватился за усик и подтянулся к шару. Тот был весь металлический, совершенно черный. Разумеется, Томми не мог почувствовать, каков он на ощупь, сквозь свои космические перчатки и внимательно осматривал шар вновь и вновь, пытаясь выяснить его назначение.

— Гиблое дело, сэр, — сказал он наконец. — Могу доложить только о том, что мы уже видели с корабля.

Затем он почувствовал сквозь костюм вибрацию. Она сопровождалась лязганьем. Часть круглого корпуса откинулась. Томми подобрался поближе и заглянул внутрь, надеясь первым среди людей увидеть первое цивилизованное существо неземного происхождения.

Но он увидел лишь какую-то плоскую панель, на которой вспыхивали тусклые красные огоньки, ничего не говорившие ему. В его шлемофоне послышалось чье-то испуганное восклицание, а потом голос капитана:

— Превосходно, мистер Дорт. Установите свой телепередатчик так, чтобы была видна панель. Они оставили робот с инфракрасным экраном для того, чтобы вступить с нами в связь. Не хотят рисковать никем из своей команды. Если бы мы решились на что-либо враждебное, то пострадал бы только механизм. Наверно, они думали, что мы возьмем эту штуку на борт корабля… но там, возможно, бомба, которую взорвут, когда они подготовятся к полету на родную планету. Я пошлю экран для того, чтобы установить его перед их телепередатчиком. А вы возвращайтесь на корабль.

— Слушаюсь, сэр, — ответил Томми. — Но в каком направлении корабль, сэр?

Звезд не было. Туманность скрыла их из виду. С робота видна была только двойная звезда в центре туманности. Томми больше не мог ориентироваться. У него был всего один ориентир.

— Двигайтесь в сторону, противоположную двойной звезде, — приказал голос в шлемофоне. — Мы подберем вас.

Немного погодя Томми пронесся мимо еще одной одинокой фигуры — это был человек, посланный установить экран на чужом шаре. На обоих кораблях решили не подвергать своих ни малейшему риску и вести переговоры через небольшой круглый робот. Их раздельные телевизионные системы давали возможность обмениваться той информацией, которую они могли позволить себе сообщить. В то же время велись споры о самом практичном способе обеспечения безопасности собственной цивилизации при этом первом контакте. В сущности, самым практичным способом было бы мгновенное уничтожение другого корабля… в контратаке.

II

Отныне “Лланвабон” стал кораблем, который выполнял одновременно две задачи, не связанные друг с другом. Он прибыл с Земли, чтобы с близкого расстояния изучить меньшую часть двойной звезды в центре туманности. Сама туманность появилась в результате самого гигантского взрыва из всех известных человечеству. Взрыв произошел где-то году в 2946-м до нашей эры, еще до того, как возникли первые (теперь давно исчезнувшие) семь городов Эллады. Свет этого взрыва достиг Земли в 1054 году нашей эры и был в должное время отмечен в церковных анналах, а также в более надежных источниках — записях китайских придворных астрономов. Яркость взорвавшейся звезды была такова, что ее видели средь бела дня двадцать три дня подряд. Находясь в четырех тысячах световых лет от Земли, она была ярче Венеры.

Исходя из этих данных, девятьсот лет спустя астрономы смогли высчитать силу взрыва. Вещество, выброшенное из центра взрыва, разлеталось со скоростью два миллиона триста тысяч миль в час; более чем тридцать восемь тысяч миль в минуту; свыше шестисот тридцати восьми миль в секунду. Когда телескопы двадцатого века нацелились на место этого громадного взрыва, осталась только двойная звезда… и туманность. Более яркая звезда из пары была почти уникальной, имея такую высокую температуру своей поверхности, что спектральный анализ оказался недейственным. Линий не было. Температура поверхности Солнца равна примерно семи тысячам градусов Цельсия выше нуля. Температура же раскаленной звезды равнялась пятистам тысячам градусов. У них с Солнцем почти одинаковая масса, а диаметром она в пять раз меньше, то есть она плотней воды в сто семьдесят три раза, свинца — в шестнадцать раз, иридия — в восемь. Это было самое тяжелое вещество из всех известных на Земле. Но даже такая плотность несравнима с плотностью карликовой белой звезды — соседа Сириуса. Белая звезда в Крабовидной туманности была неполным карликом; эта звезда находилась еще в процессе распада. Экспедиция на “Лланвабоне” была задумана ради изучения этого явления, а также исследования четырехтысячелетней колонны света. Но обнаружение чужого космического корабля, прибывшего сюда, очевидно, с той же целью, отодвинуло на второй план первоначальные задачи экспедиции.

Небольшой круглый робот дрейфовал в разреженном газе. Вся штатная команда “Лланвабона” стояла на своих постах, напряженно следя за развитием событий. Исследовательская группа разделилась. Одна часть ее неохотно продолжала те исследования, ради которых прибыл сюда “Лланвабон”. Другие занялись проблемой встреченного космического корабля.

Он был продуктом культуры, способной совершать космические путешествия в межзвездном масштабе. Взрыв, происшедший каких-то пять тысяч лет тому назад, смел, очевидно, всякий след жизни в районе туманности. Следовательно, чужаки с черного корабля прибыли из другой солнечной системы. Их путешествие, как и путешествие землян, имело, очевидно, чисто научные цели. Больше в туманности делать было нечего.

Уровень их цивилизации не ниже уровня человеческой цивилизации, а это означало, что в случае установления дружелюбных отношений у них нашлись бы знания и товары, которыми они могли бы обмениваться с людьми. Но они бы, несомненно, осознавали, что существование цивилизованного человечества угрожает их роду. Два рода могли бы стать либо друзьями, либо смертельными врагами. Каждый, даже не желая того, был страшной угрозой для другого. И спастись от опасности можно, только уничтожив угрозу.

Встреча в Крабовидной туманности заострила этот вопрос и потребовала немедленного ответа на него. Будущие отношения двух родов надо было решить тут же, на месте. Если наметились бы пути к дружбе, один из родов (обреченный, в противном случае) выжил бы, и оба получили бы громадный выигрыш. Но надо спланировать этот процесс, надо добиться доверия, исключив какой бы то ни было риск опасности предательства. Доверие следовало бы установить на основе необходимости полного недоверия. Никто не осмелится вернуться на родную планету, если другая сторона окажется способной нанести вред чужому роду. Ни одна сторона не станет рисковать, даже если это необходимо, чтобы заслужить доверие. Для обеих сторон самым безопасным было бы уничтожить другой корабль или самой подвергнуться уничтожению.

В случае войны потребовалось бы куда больше сил, чем для простого уничтожения корабля. Совершая межзвездные полеты, чужаки, очевидно, используют атомную энергию или что-то другое для движения со сверхсветовой скоростью. Кроме радиолокации, телевидения, связи на коротких волнах, у них, разумеется, есть и другие достижения. А какое у них оружие? Какова область распространения их культуры? Каковы их ресурсы? Могут ли они подружиться и торговать, или два рода настолько непохожи друг на друга, что без войны им не обойтись? Если возможен мир, то как его установить?

Людям с “Лланвабона” нужны были факты… как и команде другого корабля. А они не могли допустить ни малейшей утечки информации. Самое главное — не выдать местонахождения родной планеты. На случай войны. Именно эта информация может оказаться решающим фактором в межзвездной войне. Но и другие факты оказались бы невероятно ценными.

Вся трагедия была в том, что информации, которая привела бы к миру, не существовало. Ни один из кораблей не мог поставить существование своего рода в зависимость от собственной уверенности в чужой доброй воле и чести.

Итак, корабли придерживались чего-то вроде странного перемирия. Чужак продолжал наблюдать. То же делал и “Лланвабон”. Телепередатчик с “Лланвабона” установлен против экрана чужаков. Телепередатчик чужаков нацелен на экран с “Лланвабона”. Начался сеанс связи.

***

Дело двигалось быстро. Томми Дорт первым доложил об этом. Свою задачу в экспедиции он выполнил. Теперь ему приказано было работать над разрешением проблемы общения с чужими существами. Он пошел в капитанскую рубку вместе с судовым психологом, чтобы сообщить об успехе. Как обычно, в капитанской рубке было тихо. Красноватое освещение приборов, большие светлые экраны на стенах и потолке…

— Мы установили вполне сносную связь, сэр, — сказал психолог. У него был усталый вид. Во время экспедиции ему полагалось держать под наблюдением исследовательскую группу, анализировать ошибки, возникавшие из-за личных качеств каждого, и стараться свести эти ошибки к минимуму. Его заставили делать то, к чему он был не совсем подготовлен, и это сказалось на нем. — В общем, мы можем выразить все, что пожелаем, и понять все, что нам скажут в ответ. Но разумеется, мы не знаем, сколько правды в их словах.

Капитан посмотрел на Томми Дорта.

— Мы наладили кое-какую аппаратуру, — сказал Томми. — Что-то вроде автоматического транслятора. Использовали телеэкраны и коротковолновую связь. Частота их передатчика модулирована — похоже на гласные и согласные в нашей речи. Ничего подобного мы прежде не знали, и наш слух не воспринимает этого, но мы разработали подобие кода, который позволяет общаться. Они посылают нам короткие модулированные волны, а мы преобразуем их в звуки. Нашу модулированную частоту они преобразуют в нечто воспринимаемое ими.

Нахмурившись, капитан сказал:

— Откуда вам это известно?

— Мы показали им свою аппаратуру, а они — свою. Каким-то образом они воспринимают нашу модулированную частоту. Мне кажется, — пояснил Томми, — никаких звуков они не издают, даже разговаривая. Они показали нам свою рубку связи, и мы наблюдали за ними во время переговоров. Мы не заметили шевеления чего-либо, соответствующего органу речи. Микрофона у них нет, они просто стоят у чего-то, напоминающего антенну приемника. Я полагаю, сэр, они пользуются ультракороткими волнами для общения между собой. Они непосредственно воспринимают радиосигналы, как мы — звуки.

Капитан смотрел на него во все глаза.

— Значит, они обладают телепатическими способностями?

— М-м-м… Да, сэр, — ответил Томми. — Но это также означает, что с их точки зрения телепатическими способностями обладаем мы. Они, очевидно, глухие. Они наверняка не представляют себе, как можно использовать звуковые колебания воздуха для общения. Они просто не используют шумов для каких бы то ни было целей.

Капитан принял эту информацию к сведению.

— Что еще?

— Мне кажется, сэр, — чуть запнувшись, ответил Томми, — дело налаживается. Мы пришли к соглашению относительно условных обозначений предметов, сэр. С помощью телеэкранов. Мы разработали систему показа взаимосвязи вещей, условились о глаголах, используя диаграммы и рисунки. У нас уже есть тысячи две слов, которые понимают обе стороны. Мы установили анализатор, чтобы выделять их коротковолновые группы, которые затем поступают в машину для раскодирования. Она же преобразует нашу речь в коротковолновые группы, которые мы посылаем в сторону чужого корабля. Если вы готовы вести переговоры с его капитаном, сэр, мы, кажется, способны обеспечить их.

— Гм… Что вы думаете об их психологии?

Этот вопрос капитан задал психологу.

— Видите ли, сэр, — с тревогой произнес психолог, — вроде бы они совершенно искренни. Но даже намеком не выдают своей тревоги. А мы знаем о ней. Они действуют так, будто просто налаживают связь для дружественных переговоров. Но есть один… э… обертон…

Психолог прекрасно разбирался в мотивах человеческих поступков, но не был подготовлен к полному анализу чужого образа мышления.

— Если вы мне позволите, сэр… — стесняясь, сказал Томми.

— Что?

— Они дышат кислородом, — продолжал Томми, — и не слишком отличаются от нас в других отношениях. Мне кажется, сэр, что мы развивались параллельно, в смысле… так сказать, основных функций организма. Я думаю, — убежденно добавил он, — любое живое существо какого бы то ни было вида должно поглощать, производить обмен веществ, выделять… Очевидно, любой развитый ум должен воспринимать, оценивать и реагировать сообразно личному характеру. Я определенно уловил иронию. Значит, у них развито чувство юмора. Короче говоря, сэр, я чувствую, что мы могли бы найти с ними общий язык.

Грузный капитан встал с кресла.

— Гм! Посмотрим, что они скажут, — задумчиво сказал он.

Он отправился в рубку связи. Телепередатчик, установленный перед экраном в роботе, был готов к включению. Капитан остановился перед экраном. Томми Дорт сел к машине и застучал по клавишам. Донесшиеся из нее совершенно невероятные звуки подхватил микрофон, передатчик смодулировал частоту, и в сторону чужого корабля через космос был отправлен сигнал. Почти тотчас на экране появилось (ретранслированное через робот) внутреннее помещение чужого корабля. Перед телепередатчиком возник один из чужаков. Он, казалось, пытливо вглядывался с экрана. Он был поразительно похож на человека, и все же это был не человек. Совершенно лысый, он производил впечатление существа откровенного, но не лишенного чувства юмора.

— Мне хотелось бы сказать, — медленно произнес капитан, — что-нибудь соответствующее этому первому контакту двух цивилизованных родов, хотя бы выразить надежду на добрые отношения между нашими народами.

Томми Дорт заколебался. Потом он пожал плечами и искусно прошелся пальцами по клавишам машины. Снова раздались странные звуки.

Капитан чужого корабля, по-видимому, получил послание. Он сделал жест, который можно было истолковать так, что он согласен, но не особенно убежден в этом. Зажужжала машина, и из нее выскочила карточка с текстом. Томми бесстрастно сказал:

— Он говорит, сэр: “Все это очень хорошо, но есть ли какой-нибудь способ отпустить друг друга по домам живыми? Я был бы рад услышать о таком способе, если вы сможете его придумать. Сейчас же, как мне кажется, один из нас должен быть уничтожен”.

III

Создалось неловкое положение. Надо было ответить сразу на очень много вопросов. Но ни на один из них не мог ответить никто. А ответить требовалось на все.

“Лланвабон” мог уйти к родной планете. А если чужой корабль способен развить сверхсветовую скорость, превышающую скорость земного корабля? “Лланвабон” выдал бы местонахождение Земли и… все равно был бы вынужден сражаться. Он победил бы или проиграл. Если бы даже он победил, у чужаков могла оказаться система связи, по которой бы они доложили своей планете о направлении движения “Лланвабона” еще до начала схватки. Но в этом сражении “Лланвабон” мог проиграть. И уж если корабль обречен, то пусть его уничтожат здесь, и тогда предупрежденный и мощно вооруженный вражеский боевой флот никогда не узнает, где находится человечество.

Поэтому ни один из кораблей и не думал покидать место встречи. Возможно, на черном корабле знали курс “Лланвабона” к туманности, но это был всего лишь конец логарифмической кривой, а чужаки не могли знать ее начала. Они не смогли бы определить ту точку, где “Лланвабон” совершил поворот, сойдя с земного курса. Следовательно, в данную минуту оба корабля не имели преимуществ в этом отношении. Тем не менее вопрос “Как быть?” по-прежнему требовал ответа.

Точного ответа не было. Чужаки меняли информацию на информацию… но та информация, которую они давали, не всегда была понятна. Люди меняли информацию на информацию… но Томми Дорт исходил кровавым потом, боясь выдать ключ к определению местонахождения Земли.

Чужаки видели в инфракрасном свете; экраны и телепередатчики в коммуникационном роботе преобразовывали оптическую частоту всякий раз таким образом, чтобы обе стороны воспринимали изображение. Чужакам не приходило в голову, что характер их зрения говорит о характере их солнца. Это красный карлик, испускающий свет большей энергии, но лежащий ниже спектра, видимого человеческим глазом. Но, как только это поняли на “Лланвабоне”, стало понятно, что и чужаки способны сделать вывод о спектральном типе Солнца, зная, к какому свету привычны земляне.

Существовало устройство для записи коротковолновых сообщений, которое обычно применялось чужаками так же, как звукозапись — людьми. Землянам оно бы очень пригодилось. Чужаки тоже были поражены тайной звука. Разумеется, они были способны воспринимать шум, но только так, как воспринимает человеческая ладонь тепло инфракрасного излучения, однако они разбирались в звуковом диапазоне не лучше, чем земляне в диапазоне невидимых частот, рождающих тепло. Для чужаков человеческая наука о звуке была значительным открытием. Они бы нашли применение шумам такое, какое людям и не снилось… если бы остались живы.

Вот что было главное. Ни один из кораблей не мог уйти, не уничтожив другой. Но пока шел поток информации, ни один из кораблей не мог позволить себе уничтожить другой. Интересен был и сам фактор цвета корпусов обоих кораблей. У “Лланвабона” он блестел как зеркало. У чужого корабля корпус на свету был совершенно черный. Он превосходно поглощал тепло и с таким же успехом должен был отдавать его. Но этого не происходило. Черная оболочка не являла собой цвет “черного тела” или отсутствие цвета. Это был превосходный отражатель каких-то волн инфракрасного диапазона, и одновременно корпус светился именно в них. В сущности, он поглощал тепло более высокой частоты, превращал ее в низкую и уже не излучал — он имел нужную температуру даже в пустоте.

Томми Дорт продолжал работать над проблемой общения. Он обнаружил, что ход мысли чужаков не так уж чужд, чтобы его нельзя было понять. Обсуждение технических вопросов привело к проблеме межзвездной навигации. Для иллюстрации этого процесса необходима была звездная карта. Самым логичным было бы воспользоваться одной из карт, находившихся в штурманской рубке… но по звездной карте можно было догадаться, с какого пункта ее сняли. Для Томми специально изготовили карту с воображаемыми, но убедительно изображенными на ней звездами. С помощью машины он передал правила, как ею пользоваться. В ответ на экране появилась звездная карта чужаков. Ее мгновенно засняли, и штурманы занялись ей, пытаясь определить, с какой точки галактики под таким углом видны звезды и Млечный Путь. И пришли в недоумение.

В конце концов именно Томми понял, что чужаки тоже изготовили специальную карту для показа, и она была зеркальным отражением той фальшивой карты, которую только что продемонстрировал Томми.

Он лишь ухмыльнулся. Эти чужаки начали ему нравиться. Они не были людьми, но чувствовали смешное совсем по-человечески. Немного погодя Томми отпустил беззлобную шутку. Ее надо было закодировать, смодулировать, передать на другой корабль, и черт ее знает, осталась ли она после этого понятной. Шутка, прошедшая такую процедуру, вряд ли показалась бы смешной. Но чужаки поняли, в чем дело.

Один из чужаков, как и Томми, постоянно работал над кодированием и раскодированием сообщений. Между ними завязалось что-то вроде бессознательной дружбы. Они обсуждали вопросы кодирования, раскодирования и коротковолновой связи. Когда начались передача и прием официальных сообщений, чужак время от времени вставлял фразочки, почти жаргонные и не имевшие никакого отношения к тем техническим подробностям, которые обсуждались. Нередко они подбадривали. Без всякой причины Томми дал ему кодовую кличку “Старина”, и машина всякий раз выдавала ее, когда этот самый оператор подписывался своим именем под сообщением.

На третью неделю связи машина выдала Томми такое сообщение:

“Ты хороший малый. Жаль, если бы пришлось убить друг друга. Старина”.

Томми был того же мнения. Он отстукал горестный ответ:

“Мы не можем найти никакого выхода. Вы можете?”

После некоторой паузы пришло такое сообщение:

“Можем, если поверим друг другу. Нашему капитану хотелось бы. Но мы не можем поверить вам, вы не можете поверить нам. Мы сопровождали бы вас до вашей планеты, если бы имели возможность, а вы нас — до нашей. Но нас это приводит в отчаяние. Старина”.

Томми Дорт передал оба послания капитану.

— Посмотрите, сэр! — настойчиво сказал он. — Это же почти люди, они хорошие ребята.

Капитан был занят важным делом — он предвидел новые трудности и заранее пытался найти выход из них. Он устало сказал:

— Они дышат кислородом. В их воздухе двадцать восемь процентов кислорода, а не двадцать, но на Земле они будут чувствовать себя хорошо. Завоевание ее было бы для них крайне желательным. А мы до сих не знаем, какое оружие у них есть или какое они могут создать. Уж не скажете ли вы им, как найти Землю?

— Нет, нет! — тоскливо сказал Томми.

— Они, наверно, испытывают те же чувства, — сухо продолжал капитан. — И если даже наш контакт будет дружественным, надолго ли сохранятся дружеские отношения? Если их оружие будет уступать нашему, ради собственной безопасности они будут думать, как его усовершенствовать. И мы, зная, что они собираются взбунтоваться, постараемся сокрушить их, пока будет такая возможность… ради собственной безопасности! Если бы все произошло наоборот, они бы смяли нас прежде, чем мы догнали бы их.

Томми молчал, беспокойно переступая с ноги на ногу.

— Если мы уничтожим этот черный корабль и уйдем домой, — сказал капитан, — правительство Земли будет недовольно тем, что мы не узнали, откуда он. Но что мы можем поделать? В лучшем случае мы выберемся из этой переделки живыми. От этих существ получить информации больше, чем даем им ее мы, невозможно, и, уж разумеется, мы не дадим им своего адреса. Мы встретились с ними случайно. Возможно… если мы уничтожим этот корабль, нового контакта не случится и через тысячи лет. А жаль, торговля может принести громадную пользу! Но для того чтобы заключить мир, нужны две стороны, а мы не можем пойти на риск и довериться им. Ответ один — уничтожить их, если сможем, но, если они нас уничтожат, надо быть уверенными, что они не обнаружат ничего такого, что привело бы их к Земле. Такое положение мне не нравится, — устало добавил капитан, — но нам просто не дано ничего другого.

IV

На “Лланвабоне” инженеры лихорадочно работали, разделившись на две группы. Одна готовилась к победе, другая — к поражению. У трудившихся на победу выбор был небольшой. Главные бластеры были единственным стоящим оружием. Установки осторожно перемонтировали так, что они могли вести огонь не только прямо по курсу корабля при горизонтальной наводке в пять градусов. Электронные устройства, соединенные с радиолокатором, с абсолютной точностью наводили их на любую заданную цель, независимо от ее маневрирования. Более того, не прославившийся еще гений из машинного отделения изобрел систему накопления энергии, при помощи которой все, что давали судовые двигатели на выходе при нормальной работе на полную мощность, какое-то мгновенье аккумулировалось, а потом повышенная мощность подавалась толчками на бластеры. Теоретически дальнобойность бластеров увеличилась в несколько раз, а разрушительная мощь значительно повысилась. Однако на большее рассчитывать не приходилось.

Группа, созданная на случай поражения, имела в запасе больше времени. Звездные карты, навигационные инструменты, регистрирующие данные, серия фотографий, которые делал Томми Дорт на протяжении шести месяцев путешествия с Земли, и любой другой документ, способный дать ключ к определению местонахождения Земли, — все было подготовлено к уничтожению. Они были сложены в запечатанные контейнеры, и, если бы кто-нибудь вскрыл их, не зная точно сложного процесса вскрывания, содержимое контейнеров вспыхнуло бы и превратилось в пепел, а пепел перемешался бы так, что не оставалось никакой надежды на реставрацию. Разумеется, если бы “Лланвабон” победил, сохранялась возможность вскрытия тщательно замаскированным способом.

На корпусе корабля повсюду были размещены атомные бомбы. Если команду убьют, не полностью уничтожив корабль, то при попытке чужого корабля пристать к “Лланвабону” они взорвутся. На борту не было готовых атомных бомб, но были устройства, работавшие на атомной энергии. Оказалось нетрудно переконструировать источники атомной энергии так, чтобы они вместо постепенной отдачи этой энергии взорвались бы. А четыре члена команды земного корабля не снимали ни космических скафандров, ни шлемов, готовые сражаться, если борт корабля будет проломлен во многих местах в результате внезапного нападения.

Такое нападение, однако, не было бы предательским. Капитан чужого корабля высказался откровенно. Всем своим поведением он как бы с отвращением признавал бесполезность лжи. Капитан и вся команда “Лланвабона”, в свою очередь, постепенно признали достоинство откровенности. Каждый утверждал (возможно, искренне), что желает дружбы между двумя родами. Но ни один не мог поверить в то, что другой не сделает всего возможного, чтобы найти тщательно скрываемый путь к родной планете. И ни один не мог отмести мысль, что другой способен сесть ему на хвост и разведать дорогу. Поскольку каждый считал своим долгом выполнить эту (неприемлемую для другого) задачу, никто не мог, доверившись другому, пойти на риск возможного уничтожения своего народа. Они должны сразиться, потому что ничего другого не остается.

Они могли бы повышать свои ставки перед сражением путем обмена информацией. Но блефовать бесконечно было бы невозможно. К тому же они все равно не обменивались сведениями об оружии, населении и ресурсах. Даже о расстоянии до родных планет от Крабовидной туманности не могло быть и речи. На всякий случай они обменивались информацией, хотя знали, что драка не на живот, а на смерть неминуема, и каждый стремился показать собственную цивилизацию достаточно могучей, чтобы заставить другого отказаться от всякой мысли о возможном покорении ее… и тем самым они преувеличивали опасность, делая сражение неотвратимым.

Любопытно, как существа, совершенно чуждые друг другу, рассуждают все-таки одинаково. Томми, проливая пот у машины над кодированием и раскодированием сообщений, лично для себя отметил это сходство по первой же все увеличивавшейся кипе карточек с высокопарно изложенным текстом. Он видел чужаков лишь на экране и в свете, который, по крайней мере, на целую октаву отличался от света, привычного для их зрения. В свою очередь, он казался им очень странным в передаваемом освещении, которое для них, с человеческой точки зрения, считалось ультрафиолетовым. Но мозги у них работали одинаково. Это поразительное сходство вызывало у Томми подлинную симпатию и даже нечто вроде дружеского чувства к дышащим жабрами, лысым и сдержанно ироничным существам с черного космического корабля.

Это мыслительное подобие толкнуло его на составление (хотя и безнадежное) чего-то вроде графика очередности проблем, стоящих перед обеими сторонами. Он не верил, что и чужаки испытывают инстинктивное стремление уничтожить людей. В сущности, изучение сообщений чужаков вызвало на “Лланвабоне” чувство терпимости, не отличающееся от чувства, испытываемого враждебными сторонами на Земле при заключении перемирия. Люди не испытывали враждебности, и, наверное, то же самое было с чужаками. Но необходимость убить или быть убитыми имела чисто логические причины.

График Томми был своеобразным. Он составил список целей, которые следовало бы попытаться осуществить людям, в порядке их важности. Во-первых, надо доставить на Землю сообщение о существовании других разумных существ. Во-вторых, надо определить местонахождение чужой цивилизации в Галактике. В-третьих, надо привезти на Землю как можно больше сведений об этой цивилизации. Над третьим пунктом работали, но второй скорее всего был невыполним. Первый же (да и все остальное) зависел от результата схватки, которая еще предстояла.

Цели у чужаков были, наверно, те же самые, и поэтому людям, во-первых, надо, чтобы чужаки не доставили весть о существовании земной цивилизации на родную планету, чтобы они, во-вторых, не обнаружили местонахождения Земли, и, в-третьих, нельзя дать возможность чужакам получить такую информацию, которая помогла бы им или натолкнула на мысль о нападении на человечество. И опять же третье осуществлялось, второго остерегались, а первое решилось бы в ходе битвы.

Не было никакой возможности уйти от мрачной необходимости уничтожить черный корабль. Чужаки, очевидно, видят решение своих проблем только в уничтожении “Лланвабона”. Но, уныло продумывая свой список, Томми Дорт понимал, что даже полная победа не была бы лучшим выходом из положения. Предел мечтаний — захватить чужой корабль для обследования. Третья цель тогда была бы достигнута наилучшим образом. Томми чувствовал, что ему отвратительна сама мысль о такой полной победе, даже если бы она могла быть одержана. Его возмущала мысль об убийстве существ, которые не являются людьми, но понимают человеческие шутки. И, помимо всего прочего, он не мог примириться с мыслью, что Земле придется создавать флот боевых кораблей ради уничтожения чужой цивилизации, так как ее существование опасно. Чисто случайная встреча между народами, которые могли бы полюбить друг друга, создала положение, имеющее один конец — возможность полного взаимоуничтожения.

Томми Дорт ломал голову, пытаясь найти выход из этого положения. Ведь должен же быть какой-нибудь выход! Слишком много поставлено на карту! Да и абсурдно это — битва двух космических кораблей. Ни один из них не создавался специально для боевых действий. И вот выживший принесет на родину весть, которая положит начало бешеной подготовке к войне с другой ничего не ведающей стороной.

Если бы можно было хоть предупредить оба рода, и если бы каждый знал, что другой не хочет воевать, и если бы они могли поддерживать связь друг с другом, но не определять местонахождения планет, пока не получат должных оснований для взаимного доверия…

Это невозможно. Это химера. Это фантастика. Это чепуха. Но это была настолько соблазнительная чепуха, что Томми Дорт в отчаянии закодировал ее для своего дышавшего жабрами дружка Старины, которого отделяли от него несколько сот тысяч миль светящейся дымки туманности.

“Конечно, — ответил Старина в послании, раскодированном машиной. — Мечта прекрасная. Ты мне нравишься, но я все еще не верю тебе… Если бы я сказал то же самое первый, то понравился бы тебе, но ты бы не верил мне тоже. В моих словах больше правды, чем в тебе веры, и, возможно, в твоих словах больше правды, чем веры во мне. Но выхода нет. Сожалею”.

Томми Дорт мрачно смотрел на послание. Страшное чувство ответственности навалилось на него. На всю команду “Лланвабона”. Если они потерпят неудачу в этой встрече, над человеческим родом нависнет угроза уничтожения в будущем. Если победят они, уничтожение, наверно, будет грозить роду чужаков. Миллионы, миллиарды жизней зависят от действий нескольких человек.

И тут Томми Дорт нашел выход из положения.

Поразительно простой. Только бы удалось его осуществить. В худшем случае это была бы частичная победа человечества и “Лланвабона”. Томми сидел совершенно неподвижно, боясь малейшим движением отвлечься от обдумывания мелькнувшей мысли. Он возвращался к ней вновь и вновь, взволнованно споря сам с собой, устраняя противоречия. Да, это выход из положения! Он был уверен в этом.

У него едва ли не кружилась голова от облегчения, когда он вошел в капитанскую рубку и попросил капитана выслушать его.

***

Среди других обязанностей капитана была обязанность предвидеть трудности. Но теперь капитану “Лланвабона” хватало их и без предвидения. За три недели и четыре дня, прошедших со времени первого контакта с чужим черным кораблем, лицо капитана покрылось морщинами, постарело. Он беспокоился не об одном “Лланвабоне”. Он беспокоился за все человечество.

— Сэр, — сказал Томми Дорт, у него пересохло во рту от чрезмерного волнения, — разрешите мне предложить способ нападения на черный корабль. Я сделаю это сам, и, если ничего не выйдет, наш корабль не пострадает.

Капитан смотрел на него невидящими глазами.

— Тактика разработана, мистер Дорт, — медленно произнес он. — Дело идет к концу, корабль к бою готов. Это страшная игра, но выиграть ее надо.

— Мне кажется, — тщательно выбирая слова, возразил Томми, — я нашел способ, как выйти из этой игры. Предположите, сэр, что мы посылаем сообщение тому кораблю с предложением…

Его голос раздавался особенно отчетливо в совершенно тихой капитанской рубке, где экраны показывали только необъятный туман за бортом и две неистово сверкавших звезды в сердце туманности.

V

Сам капитан вышел вместе с Томми через люк в космос. Во-первых, дело, которое предложил Томми, требовало его авторитетного присутствия. И во-вторых, капитан переживал все более сильно, чем кто-либо на “Лланвабоне”, и устал от этого. Отправляясь с Томми, он сделал бы дело сам, а при провале первый бы погиб (действия корабля были уже запрограммированы, данные введены в командную машину). Если бы Томми с капитаном погибли, одно нажатие кнопки бросило бы “Лланвабон” в самую яростную атаку, которая завершилась бы полным уничтожением либо одного из кораблей, либо обоих. Так что капитан не дезертировал со своего поста.

Люк широко распахнулся. В него была видна сияющая пустота туманности. В двадцати милях от корабля в космосе небольшой круглый робот дрейфовал по немыслимой орбите возле двух центральных солнц, постепенно приближаясь к ним. Но, разумеется, он никогда бы не достиг ни одного из них. Одна белая звезда была настолько горячее земного Солнца, что тут до земной температуры нагревался бы предмет, отстоящий от Солнца раз в пять дальше Нептуна. Даже на таком удалении, как у Плутона, маленький робот стал бы вишнево-красным от жара сверкающего карлика. Ну а на те примерно девяносто миллионов миль, которые разделяют Солнце и Землю, здесь приблизиться к звезде было бы невозможно. В такой близости металл расплавился бы, закипел и испарился. Но в половине светового года от звезды робот-шарик лишь покачивался в пустоте.

Две фигуры в космических скафандрах покинули “Лланвабон” и помчались. Небольшие атомные двигатели, превращавшие скафандры в самостоятельные космические кораблики, были хитро переделаны, но перемена не отражалась на их основной функции. Они направились к роботу связи. Уже в космосе капитан сказал хриплым голосом:

— Мистер Дорт, всю свою жизнь я мечтал о приключениях. Теперь я впервые взялся за осуществление своей мечты и пошел на авантюру.

Услышав голос капитана в шлемофоне, Томми облизал губы и заметил:

— Мне это не кажется авантюрой, сэр. Мне ужасно хочется, чтобы замысел удался. Я думаю, авантюра — это когда на все наплевать.

— Э, нет, — возразил капитан. — Авантюра — это когда бросаешь свою жизнь на чашу весов случая и ждешь, что стрелка вот-вот остановится.

Они достигли круглого предмета и ухватились за усики, которые были объективами телепередатчиков.

— Умницы эти существа, — задумчиво сказал капитан. — Видно, им отчаянно хотелось увидеть не только рубку связи нашего корабля, прежде чем согласиться на этот обмен визитами перед сражением.

— Да, сэр, — откликнулся Томми. Но в глубине души он подозревал, что Старине, его дышащему жабрами другу, хотелось бы увидеть его во плоти до того, как один из них или оба они погибнут. И еще ему показалось, что в отношениях между двумя кораблями возникла странная традиция, напоминающая этикет, которым руководствовались два древних рыцаря перед турниром, — они, бывало, восхищались соперником от всего сердца, прежде чем обрушиться друг на друга со всем своим арсеналом.

Капитан и Томми подождали.

Из дымки показались две другие фигуры. Космические скафандры чужаков тоже были с двигателями. Сами чужаки были меньше ростом, чем люди, и лицевую сторону их шлемов прикрывали фильтры против видимых и ультрафиолетовых лучей, которые для них были смертельны. Удалось разглядеть лишь очертания их голов в шлемах.

Томми услышал в своем шлемофоне, как передали капитану:

— Они говорят, что их корабль ждет вас, сэр. Люк будет открыт.

Послышался голос капитана:

— Мистер Дорт, вы видели их скафандры прежде? Если видели, то уверены ли вы, что у них нет с собой ничего, бомб, например?

— Да, сэр, — сказал Томми, — мы показывали друг другу наше космическое снаряжение. На виду у них нет ничего необычного.

Капитан помахал двум чужакам. Потом вместе с Томми капитан направился к черному кораблю. Они не могли разглядеть корабль невооруженным глазом, но из рубки связи “Лланвабона” следили за их курсом.

Показалась громада черного корабля. В длину он был не меньше “Лланвабона”, но гораздо толще. Оба человека влетели в открытый люк и встали на магнитные подошвы. Люк закрылся. Хлынул воздух, и одновременно они почувствовали искусственное тяготение. Затем внутренняя дверь камеры открылась…

Было темно. Томми включил фонарь на шлеме в тот же самый момент, что и капитан. Поскольку чужаки видели в инфракрасном свете, белый свет был для них невыносим. Поэтому фонари на шлемах излучали темно-красный свет, которым обычно освещались панели управления, дабы глаза могли разглядеть малейшее белое пятнышко, появившееся хотя бы на мгновенье на навигационном экране. Чужаки встретили людей. Они щурились от яркости фонарей на шлемах. В шлемофоне у Томми послышался голос:

— Они говорят, сэр, что их капитан ожидает вас.

Томми с капитаном находились в длинном коридоре с мягким полом. В свете фонарей все вокруг выглядело совершенно экзотичным.

— Кажется, я могу раскрыть шлем, сэр, — сказал Томми.

И раскрыл. Воздух был хороший. Анализатор показывал, что в нем тридцать процентов кислорода, а не двадцать, как в нормальном воздухе Земли, но давление было ниже. Люди чувствовали себя неплохо. Искусственная гравитация тоже была меньше той, которая поддерживалась на “Лланвабоне”. Родная планета чужаков, очевидно, меньше Земли и (судя по интенсивности инфракрасного света) обращалась близко к почти остывшему, тускло-красному солнцу. В воздухе чем-то пахло. Запахи были совершенно непривычные, но не неприятные.

Арочный вход. Аппарель, застланная таким же мягким материалом. Лампы, горевшие мрачноватым тускло-красным светом. Чужаки из учтивости сами подготовили такое освещение. Свет, очевидно, резал им глаза, но этот знак внимания еще больше разжег стремление Томми осуществить свой замысел.

Капитан чужого корабля встретил их жестом, который, как показалось Томми, выражал недоверие, смешанное с иронией. В шлемофоне послышалось:

— Он говорит, сэр, что с удовольствием приветствует вас, но он мог придумать только один способ решения проблемы встречи двух наших кораблей.

— Подразумевается битва, — сказал капитан. — Скажите ему, что я прибыл, чтобы предложить альтернативу.

Оба капитана стояли лицом к лицу, но говорить непосредственно друг с другом не могли. Чужаки не пользовались звуковой речью. В сущности, они разговаривали на ультракоротких волнах и как бы телепатически. Но они не слышали, в привычном значении этого слова, так что речь капитана и Томми, с их точки зрения, тоже была как бы телепатической. Когда капитан говорил, его слова слышали на “Лланвабоне”, где их кодировали, и посылали коротковолновые эквиваленты слов обратно на черный корабль. Ответ капитана чужого корабля тоже поступал на “Лланвабон” для раскодирования и передавался в шлемофоны, считываемый с карточки. Процесс был громоздкий, но действенный.

***

Низкорослый и коренастый капитан чужого корабля высказался не сразу. В шлемофонах послышался перевод его беззвучного ответа:

— Он с нетерпением слушает, сэр.

Капитан снял свой шлем и, положив руки на пояс, стал в воинственную позу.

— Послушайте! — сказал он агрессивным тоном странному лысому существу, стоявшему перед ним в неземном красном свете. — Похоже, нам придется сражаться, и кто-то из нас погибнет. Мы готовы к этому, если уж на то пошло. Но если вы победите, мы все равно сделали все так, чтобы вы не узнали, где Земля, а справиться с нами будет нелегко! Если победим мы, то столкнемся с той же проблемой. После нашей победы и возвращения домой наше правительство построит флот и станет разыскивать вашу планету. И если мы ее найдем, то уж разнести ее на куски не составит труда! Если победите вы, то же самое случится с нами! Все это глупость! Мы торчим здесь целый месяц, мы обменивались информацией, и у нас нет ненависти друг к другу. Причин сражаться у нас нет, разве что ради своих народов!

Хмурый капитан перевел дух. Томми Дорт бессознательно положил руки на пояс своего скафандра. Он ждал, страстно желая, чтобы замысел удался.

— Он говорит, сэр, — послышалось в шлемофоне, — что все сказанное вами правда. Но свой народ надо защитить…

— Конечно! — сердито сказал капитан. — Но благоразумие требует продумать эту защиту! Неблагоразумно ставить будущее в зависимость от воли случая во время битвы. Надо предупредить наши народы о существовании друг друга. В этом все дело. Но каждый должен иметь доказательство, что другой не хочет сражаться, а желает установления дружеских отношений. И не надо давать возможность разыскать друг друга. Мы должны поддерживать связь, чтобы разработать основу для взаимного доверия. Если наши правительства примут глупые решения, пусть их! Но мы должны дать им возможность подружиться, а не затеять из-за взаимного страха космическую войну!

В шлемофоне послышалось краткое изложение ответа:

— Он говорит, что все дело в доверии. Раз на карту поставлено существование его рода, он, как и вы, не может рисковать, лишаясь какого бы то ни было преимущества.

— Но мой народ, — гремел капитан, уставясь на чужака, — мой народ теперь это преимущество имеет. Мы прибыли на ваш корабль в скафандрах с атомными двигателями! И мы заранее переделали эти двигатели! Мы можем заставить взорваться десять фунтов топлива вот здесь, на вашем корабле. Дистанционное управление взрывом осуществляется и с нашего корабля. И было бы удивительно, если бы весь ваш запас топлива не взорвался вместе с нами! Другими словами, если у вас не хватит здравого смысла принять мое предложение, мы с Дортом произведем атомный взрыв и повредим, а то и уничтожим ваш корабль. Да и “Лланвабон” всей своей мощью обрушится на вас в ту же секунду, когда произойдет взрыв!

Непривычно было все в этой капитанской рубке чужого корабля, с ее тускло-красным освещением, со странными лысыми, дышащими жабрами чужаками, которые смотрели на капитана и ждали беззвучного перевода страстной речи, которую они не могли услышать. И вдруг возникла какая-то напряженность. Ощущение острой, дикой неловкости. Капитан чужого корабля взмахнул рукой. В шлеме послышалось:

— Он спрашивает, сэр, что это за предложение?

— Поменяться кораблями! — воскликнул капитан. — Поменяться кораблями и отправиться по домам! Мы можем перемонтировать наши приборы таким образом, что будет исключена возможность выслеживания; он может сделать то же самое со своими приборами. Каждая из сторон возьмет с собой свои звездные карты и записи. Каждый из нас демонтирует оружие. Воздух обоих кораблей годен для дыхания, так что поменяемся, и никто из нас не сможет нанести вред другому или выследить его. Так каждый доставит домой больше информации, чем каким бы то ни было другим способом! Мы можем договориться о встрече в этой самой Крабовидной туманности, когда двойная звезда сделает полный оборот. И если наш народ захочет встретиться с ними, мы прибудем сюда. То же пусть сделают и они, если не испугаются! Это и есть мое предложение! И пусть он принимает его, не то мы с Дортом взорвем их корабль, а “Лланвабон” добьет остатки!

Он смотрел на застывших коренастых чужаков, ожидая, когда им переведут сказанное. Он понял, что смысл его слов дошел до них, потому что напряженность исчезла. Чужаки зашевелились. Они жестикулировали. Один из них делал какие-то конвульсивные движения. Он лег на мягкий пол и колотил его ногами. Другие прислонились к стенам и тряслись.

Прежде тон голоса, слышавшегося в шлемофоне, был профессионально бесстрастен и тверд, теперь же в нем чувствовалась полная растерянность.

“Он говорит, сэр, что это превосходная шутка. Два члена их команды, посланные к нам и встретившиеся вам по пути, тоже принесли в своих скафандрах атомную взрывчатку, сэр. Он собирался сделать то же самое предложение и подкрепить его угрозой! Разумеется, он согласен, сэр. Наш корабль ему нужнее своего, а его корабль нужнее нам, чем “Лланвабон”. Кажется, сэр, сделка заключена”.

И тут только до Томми Дорта дошло, что это были за конвульсивные движения, которые делали чужаки. Они хохотали.

***

Все было не так просто, как обрисовал это капитан. На самом деле осуществление предложения требовало преодоления значительных трудностей. За три дня команды обоих кораблей перемешались. Чужаки изучали принцип действия двигателей “Лланвабона”. Люди учились управлять черным кораблем. Это была превосходная шутка… только совсем непохожая на шутку. На черном корабле находились люди, а на “Лланвабоне” — чужаки, готовые в одно мгновенье взорваться вместе с кораблями при первом же сигнале тревоги. И они сделали бы это в случае необходимости, но по этой самой причине необходимости не возникало. Лучшего соглашения и придумать было невозможно — обе экспедиции возвращались на родные планеты и в одиночку.

Впрочем, разногласия были. Возник спор относительно изъятия записей. В большинстве случаев спор разрешался уничтожением записей. Вызвали беспокойство книги “Лланвабона” и чужой эквивалент судовой библиотеки, в которой было что-то вроде земных романов. Но эти предметы оказались бы ценными, если бы завязалась дружба, — при таком культурном обмене становился ясным образ мыслей обыкновенных граждан и отсутствовала пропаганда.

Но нервная напряженность не спадала все три дня. Чужаки выгружали и осматривали продукты питания, предназначенные для людей, которые полетят на черном корабле. Люди переправляли продукты питания, которые необходимы чужакам, возвращающимся домой. Дел было бесконечно много, начиная от обмена осветительным оборудованием, приспособленным к зрению каждой команды, и кончая последней проверкой всех систем. Совместная контрольная группа удостоверилась, что все приборы слежения уничтожены, а не изъяты, — теперь их нельзя было протащить на другой корабль и пустить в ход. И уж, разумеется, обе стороны постарались, чтобы на их кораблях не осталось никакого оружия. Любопытно, что обе команды оказались подготовленными лучшим образом к тому, чтобы не допустить какого бы то ни было нарушения договоренности.

Последние переговоры перед расставанием велись в рубке связи “Лланвабона”.

— Скажите этому коротышке, — пророкотал бывший капитан “Лланвабона”, — что он получает хороший корабль, и пусть обращается с ним как следует.

На карточке появился ответ капитана-чужака.

— Я считаю, что ваш новый корабль не хуже. Надеюсь встретиться с вами здесь, когда двойная звезда сделает один оборот.

Последний человек покинул “Лланвабон”. Корабль исчез в тумане прежде, чем люди вернулись на черный корабль. Экраны этого судна были приспособлены для человеческого зрения, и люди ревниво следили за своим бывшим кораблем, а их новое судно взяло сперва бессмысленный, уклончивый курс на отдаленную часть туманности. Оно оказалось в пустотной впадине, ведущей к звездам. Потом оно быстро вышло в открытый космос. На мгновение комок подкатил к горлу, как бывало всегда, когда корабль набирал сверхсветовую скорость, и черное судно понеслось в пустоте.

Много дней спустя капитан увидел, как Томми Дорт вглядывается в один из тех странных предметов, которые заменяли чужакам книги. Приятно было поломать над ними голову. Капитан остался доволен собой. Инженеры бывшей команды “Лланвабона” нашли нужные им сведения о корабле почти тотчас. Несомненно, что чужаки получили такое же удовольствие от своих открытий на “Лланвабоне”. Но и черный корабль превосходен… Найденный выход из положения со всех точек зрения был предпочтительнее даже боя, в котором бы земляне одержали полную победу.

— Гм, мистер Дорт, — серьезно произнес капитан. — У вас нет больше аппаратуры, чтобы сделать новые снимки на обратном пути. Она осталась на “Лланвабоне”. Но, к счастью, ваши снимки, сделанные на пути к туманности, сохранились, и я дам самую высокую оценку в своем докладе о вашем предложении, а также вашей помощи в деле осуществления целей экспедиции. Я самого высокого мнения о вас, сэр.

— Спасибо, сэр, — сказал Томми Дорт.

Он ждал, что еще скажет откашливавшийся капитан.

— Вы… кха… первый поняли большое сходство умственных процессов чужих и наших, — заметил капитан. — Что вы думаете о перспективах дружественного соглашения, если мы пойдем на встречу с чужаками в туманности, как было согласовано?

— О, мы прекрасно поладим, сэр, — сказал Томми. — Начало дружбе положено хорошее. Наконец, раз у них инфракрасное зрение, планеты, которые они захотели бы освоить, нам бы не подошли. Нет причины, почему бы нам не поладить. Психология у нас почти одинаковая.

— Гм… Что вы хотите этим сказать? — спросил капитан.

— Ведь они совсем похожи на нас, сэр! — сказал Томми. — Разумеется, они дышат сквозь жабры и видят в тепловой частоте, у них кровь на медной основе, а не на железной, и прочие мелкие отличия. И все же мы очень похожи! В команде у них были только мужчины, сэр, но вообще-то у чужаков есть оба пола, как и у нас, у них есть семья и… чувство юмора… В сущности…

Томми заколебался.

— Продолжайте, сэр, — сказал капитан.

— Ну… там был один, которого я называл Стариной, сэр, потому что его имя никак нельзя было передать звуковыми колебаниями, — объяснял Томми. — Мы с ним хорошо поладили. Я бы даже назвал его своим другом, сэр. И мы провели вместе часа два перед отлетом. Делать нам было нечего. И тогда я убедился, что люди и чужаки вполне способны стать добрыми друзьями, если представится хоть какая-нибудь возможность. Видите ли, сэр, мы провели эти два часа, рассказывая друг другу… нескромные анекдоты.

1945

© Перевод Д.Жукова, 1965.

Артур Кларк

КОНЕЦ ДЕТСТВА

Предположения, положенные в основу этой книги,

высказаны не автором

ПРОЛОГ

1

Вулкан, поднявший из тихоокеанской бездны остров Таратуа, спал уже полмиллиона лет. Рейнгольд подумал, что очень скоро остров охватит пламя куда грознее того, которое помогло ему родиться. Он оглянулся на стартовую площадку, пробежав взглядом по пирамиде лесов, все еще окружающих “Колумб”. В двухстах футах над землей на носу корабля играли последние лучи заходящего солнца. Это была одна из последних ночей корабля — скоро ему предстояло отплыть в вечный солнечный день космоса.

Под пальмами, высоко на скалистом хребте острова, было тихо. Лишь иногда строительство напоминало о себе гудением компрессора или отдаленной перекличкой рабочих. Постепенно Рейнгольд полюбил эту пальмовую рощицу, почти каждый вечер он приходил сюда, чтобы оглядеть свое маленькое царство. Грустно было думать, что когда “Колумб” в яростном пламени рванется к звездам, все это превратится в пыль.

В миле за рифом на палубе “Джеймса Форрестола” вспыхнули прожекторы, начав ощупывать темный океан. Солнце окончательно скрылось, и с востока быстро надвигалась тропическая ночь Рейнгольд усмехнулся — неужели на авианосце рассчитывают обнаружить у самого берега русские подлодки?

Мысль о России, как всегда, напомнила ему о Конраде и о том Утре судьбоносной весны 1945 года. Прошло уже больше тридцати лет, но не померкла память о тех последних днях, когда Третий Рейх рушился под ударами с Востока и с Запада. Он все еще видел перед собой усталые голубые глаза Конрада и рыжеватую щетину на его подбородке в тот миг, когда они пожимали друг другу руки и расставались в разрушенной прусской деревушке, пока мимо них текла нескончаемая волна беженцев. Их прощанье было символом всего, что с тех пор случилось с миром, — раскола между Востоком и Западом. Потому что Конрад выбрал дорогу в Москву. Тогда Рейнгольд счел его глупцом, но теперь был в этом не так уверен.

Тридцать лет он считал, что Конрада нет в живых. Только неделю назад полковник технической разведки Сэндмейер сообщил ему новость. Он недолюбливал Сэндмейера и был уверен во взаимности этого чувства. Но ни один из них не допускал, чтобы их взаимная неприязнь мешала делу.

— Мистер Хофман, — начал полковник как можно более официальным тоном, — я только что получил достаточно тревожное сообщение из Вашингтона. Конечно, это совершенно секретно, но мы все же решили известить инженерный состав, чтобы была понятна необходимость ускорения работы.

Он помедлил, желая усилить эффект сказанного, но на Рейнгольда это не произвело впечатления. Почему-то он уже знал, что услышит дальше.

— Русские почти догнали нас. Они изобрели какой-то атомный двигатель, возможно, даже более эффективный, чем наш, и строят на берегу озера Байкал космический корабль. Мы не знаем точно, насколько они продвинулись, но разведка считает, что запуск может состояться в этом году. Вы понимаете, что это значит?

Да, подумал Рейнгольд, понимаю. Гонка идет полным ходом, и мы можем ее проиграть.

— А вы знаете, кто там руководит работой? — спросил он, не слишком ожидая услышать ответ. К его удивлению, полковник Сэндмейер подвинул ему через стол лист бумаги, на котором первым в списке было отпечатано имя Конрада Шнайдера.

— Вы ведь знали многих ученых в Пенемюнде, не так ли? — осведомился полковник. — Это может помочь нам проникнуть в их методы. Я хотел бы услышать от вас о тех из них, кого вы помните, — их специальность, творческие озарения и все такое. Конечно, прошло много времени, но все же постарайтесь вспомнить.

— Из них всех важен один только Конрад Шнайдер, — ответил Рейнгольд. — Он был по-настоящему блестящим, остальные просто толковые инженеры. Один Бог знает, чего он достиг за тридцать лет. Учтите, что он, вероятно, знает все результаты нашей работы, а мы о его работе ничего не знаем. Это дает ему необходимое преимущество.

Он сказал это, вовсе не желая критиковать разведчиков, но на миг ему показалось, что полковник Сэндмейер готов оскорбить. Но он только пожал плечами.

— Вы сами заметили, что это палка о двух концах. Мы даем свободу информации, поэтому и продвигаемся быстрее, хотя и упускаем по пути кое-какие секреты. В ведомствах у русских, похоже, не всегда знают, чем занимаются их собственные сотрудники. Мы еще покажем им, что демократия первой достигнет Луны.

“Демократия… Что за бред! — подумал Рейнгольд, хотя он вовсе не собирался говорить это вслух. — Одному Конраду Шнайдеру цена больше, чем миллиону ваших избирателей. А чего достиг за это время Конрад, учитывая, что за ним стоят все ресурсы Советского Союза? Может быть, именно сейчас его корабль отрывается от Земли…”

Солнце, покинувшее остров Таратуа, еще высоко стояло над Байкалом, когда Конрад Шнайдер и помощник комиссара по ядерным исследованиям медленно брели прочь от испытательного стенда. В ушах у них до сих пор отдавался болезненный звон, хотя последние громовые отголоски за озером смолкли уже десять минут назад.

— Чего вы такой унылый? — внезапно спросил Григорович. — Вам стоит порадоваться. Через месяц мы полетим, и янки полопаются от злости.

— Вы, как всегда, оптимист, — сказал Шнайдер. — Хоть двигатель и работает, но все не так просто. Правда, теперь я не вижу серьезных препятствий, но меня беспокоят известия с Таратуа. Я вам уже говорил, насколько умен Хофман, и за ним стоят миллиарды долларов. Фотоснимки его корабля не очень четкие, но, похоже, до его завершения осталось недолго. И мы знаем, что двигатель он испытал еще пять недель назад.

— Не беспокойтесь, — засмеялся Григорович. — Не нам, а им предстоит получить большой сюрприз. Помните, что они о нас ничего не знают.

Шнайдер в этом сомневался, но предпочел не высказывать сомнений. Это могло направить мысли Григоровича в самую неожиданную сторону, и если какая-то утечка сведений все же произойдет, ему будет нелегко оправдаться.

Он вернулся в здание администрации, часовой при входе отдал ему честь. Военных тут не меньше, чем техников, хмуро подумал Шнайдер. Но так уж принято у русских, и пока они ему не мешают, он не видит причин жаловаться. В целом, за немногими досадными исключениями, все идет именно так, как он рассчитывал. Только будущее покажет, кто сделал лучший выбор — он или Рейнгольд.

Он уже составлял свой окончательный доклад, когда его отвлекли громкие крики. Минуту-другую он еще сидел без движения, недоумевая, что могло нарушить жесткую дисциплину стройки. Потом подошел к окну — и впервые в жизни узнал, что такое отчаяние.

***

Когда Рейнгольд спустился с холма, небо уже было усыпано звездами. Авианосец по-прежнему шарил по волнам пальцами прожекторов, а дальше на берегу строительные леса вокруг “Колумба” сверкали огнями, будто рождественская елка. Лишь высоко поднявшийся нос ракеты заслонял звезды своей черной тенью.

В жилом доме гремело радио, и Рейнгольд невольно ускорил шаг в такт танцевальному ритму. Он почти уже дошел до узкой дорожки, проложенной вдоль пляжа, и вдруг какое-то предчувствие, едва уловимое движение заставило его остановиться. В удивлении он обвел взглядом берег, море, снова берег; лишь немного погодя он догадался взглянуть на небо.

И тут Рейнгольд Хофман понял, как в тот же момент понял Конрад Шнайдер, что он проиграл гонку. Понял, что он отстал не на недели или месяцы, как того боялся, а на тысячелетия. Громадные тени, безмолвно скользившие среди звезд на такой высоте, какую он боялся даже вообразить, настолько же превосходили его маленький “Колумб”, как сам “Колумб” — утлые лодочки времен палеолита. Нескончаемо долгую минуту Рейнгольд вместе со всеми людьми на Земле смотрел, как громадные корабли снижаются во всем своем грозном величии, пока его слуха не достиг свист, с каким они рассекали тонкую ткань стратосферы.

Он не пожалел о том, что труд всей его жизни пропал зря. Он работал ради того, чтобы поднять людей к звездам, и в час близости успеха звезды — чужие, безразличные звезды — сами пришли к нему. В этот час история затаила дыхание, и настоящее отделилось от прошлого, как айсберг отделяется от своих ледяных гор и одиноко, гордо выплывает в океан. Все, чего достигли минувшие века, превратилось в ничто, и лишь одна мысль вновь и вновь эхом отдавалась в мозгу Рейнгольда: человечество больше не одиноко.

I. ЗЕМЛЯ И ВСЕВЛАСТИТЕЛИ

2

Генеральный секретарь Организации Объединенных Наций, застыв у большого окна, смотрел вниз, на поток машин, медленно ползущих по 43-й улице. Иногда он спрашивал себя, может ли человек работать так высоко над своими собратьями. Конечно, отстраненность порой полезна, но она легко может перейти в равнодушие. А может быть, он просто пытается как-то объяснить свою нелюбовь к небоскребам, которая так и не утихла за двадцать лет жизни в Нью-Йорке?

Позади него открылась дверь, но он не повернул головы, узнав шаги Питера ван Риберга. Последовало короткое молчание: как обычно, Питер неодобрительно смотрел на термостат, вспоминая надоевшую шутку — генеральному секретарю нравится жить в холодильнике. Стормгрен подождал, пока его заместитель подойдет к окну, и только тогда оторвал взгляд от знакомой и все же завораживающей панорамы, которая открывалась с высоты.

— Они опаздывают, — сказал он. — Уэйнрайт должен был прибыть еще пять минут назад.

— Мне только что сообщили из полиции. С ним идет целая толпа, это создало проблемы с движением. Он вот-вот будет здесь. — Ван Риберг чуть помолчал и спросил почти резко: — Вам все еще кажется, что это разумно — встретиться с ним?

— Боюсь, уже поздно отменять эту встречу. В конце концов, я на нее согласился, хотя, как вам известно, не я это все затеял.

Стормгрен уже отошел к письменному столу и вертел в руках свое знаменитое урановое пресс-папье. Он не волновался, но был в нерешительности. Хорошо, что Уэйнрайт опаздывал — это даст ему некий моральный перевес, когда переговоры начнутся. Такие мелочи значат в людских делах куда больше, чем хотелось бы тем, кто слишком полагается на логику и рассудок.

— Вот они! — воскликнул ван Риберг, придвинувшись вплотную к стеклу. — Идут по улице… думаю, их добрых три тысячи.

Стормгрен, прихватив записную книжку, подошел к заместителю. Примерно в полумиле от здания секретариата ООН видна была небольшая, но решительно настроенная процессия. Люди несли плакаты, которые было трудно разглядеть издали, но Стормгрен и так знал, чего они требуют. Вскоре он услышал зловещий ритм скандирующих голосов, перекрывавший шум уличного движения. Его захлестнуло внезапное отвращение. Право, мир уже устал от марширующих толп и сердитых лозунгов!

Шествие поравнялось со зданием секретариата; наверное, его участники поняли, что он стоит у окна: там и сям в воздух неуверенно взметнулись кулаки. Вызов относился не к Стормгрену, хоть кулаки и показывали именно ему. Словно угроза пигмеев великану, гневные взмахи кулаков были обращены к небу, где на высоте полусотни километров поблескивало серебристое облако — флагманский корабль флота Всевластителей.

И вполне возможно, подумал Стормгрен, что Кареллен просто забавляется, глядя на все это, — ведь этой встречи вовек бы не случилось без настояния Попечителя.

Стормгрен в первый раз встречался с главой Лиги Свободы. Он перестал спрашивать себя, разумно ли это, поскольку планы Кареллена часто были чересчур сложны для человеческого разума. Во всяком случае, серьезного вреда от этого не будет. А если бы он отказался принять Уэйнрайта, Лига использовала бы это как оружие против него.

Александр Уэйнрайт оказался рослым красивым мужчиной чуть моложе пятидесяти. Стормгрен знал, что он, безусловно, честен, а потому вдвойне опасен. Его явная искренность мешала испытывать к нему неприязнь, как бы ни относились к его убеждениям, а заодно и к некоторым его сторонникам.

Ван Риберг коротко и довольно натянуто представил их друг другу, и Стормгрен не стал терять времени.

— Я полагаю, — начал он, — главная цель вашего визита — высказать официальный протест против плана создания Федерации. Я не ошибаюсь?

Уэйнрайт с серьезным видом кивнул.

— Это моя главная цель, господин секретарь. Как вам известно, все последние пять лет мы пытаемся открыть человечеству глаза на стоящую перед ним опасность. Задача оказалась нелегкой, потому что большинство людей, похоже, готовы согласиться с тем, чтобы Всевластители располагали нашим миром по собственному усмотрению. И все же во всех странах мира нашу петицию подписали свыше пяти миллионов патриотов.

— Это не слишком впечатляет — пять миллионов из двух с половиной миллиардов.

— И все же эту цифру нельзя игнорировать. Притом за каждым, кто подписался, стоит немало тех, кто всерьез сомневается в разумности плана создания Федерации, а тем более — в его справедливости. Даже Попечитель Кареллен, при всем своем могуществе, не может одним росчерком пера отменить тысячу лет истории.

— Что мы можем знать о могуществе Кареллена? — возразил Стормгрен. — Когда я был мальчишкой, объединенная Европа была мечтой, а когда я вырос, мечта превратилась в реальность, и это произошло еще до прибытия Всевластителей. Кареллен лишь завершает работу, которую мы начали сами.

— Европа была едина в культурном и в географическом смысле. А весь наш мир не един, вот в чем разница.

— Всевластителям, надо полагать, вся Земля кажется куда меньше, чем нашим родителям казалась Европа, и этот взгляд стоит признать более зрелым, чем наш. — В голосе Стормгрена зазвучал сарказм.

— Я не отвергаю Федерацию как конечную цель, хотя многие мои соратники с этим не согласятся… Но идея объединения должна расти внутри человечества, а не навязываться извне. Мы должны сами строить свою судьбу. Никто не должен больше вмешиваться в дела людей.

Стормгрен вздохнул. Все это он слышал уже сотни раз… и может дать лишь один ответ, который Лига Свободы не желает слышать. Он верит Кареллену, а они нет. В этом их главное противоречие, с которым ничего не сделаешь. К счастью, Лига тоже не в силах что-либо сделать.

— Позвольте задать вам несколько вопросов, — сказал он. — Можете ли вы отрицать, что Всевластители принесли миру безопасность, мир и процветание?

— Не спорю. Но они отняли у нас свободу. Человек жив…

— …не хлебом единым. Да, я знаю, но сейчас впервые настало время, когда каждый человек уверен хотя бы в хлебе насущном. Да и какая утраченная свобода сравнится с тем, что впервые за всю историю человечества дали нам Всевластители?

— Свобода распоряжаться нашей собственной жизнью под водительством Господа.

Наконец-то мы добрались до сути, подумал Стормгрен. Суть разногласий — в религии, как бы это ни отрицали. Уэйнрайт ни за что не даст забыть, что он священник Хотя он больше не носит пастырского облачения, в каком-то смысле оно всегда на нем.

— Месяц тому назад сто епископов, кардиналов и раввинов в совместной декларации заявили, что они поддерживают политику Попечителя. Мировые религии против вас.

Уэйнрайт сердито мотнул головой, не соглашаясь.

— Многие духовные лидеры слепы или развращены Всевластителями. Когда они осознают опасность, будет слишком поздно. Человечество утратит собственную волю и окажется в рабстве.

Короткое молчание. Потом Стормгрен сказал:

— Через три дня я снова встречусь с Попечителем. Я разъясню ему ваши возражения, поскольку мой долг — представлять все взгляды человечества. Но это ничего не изменит, можете мне поверить.

— Еще одно, — медленно сказал Уэйнрайт. — Нам во Всевластителях не нравится многое, но больше всего — их скрытность Вы единственный человек, который хотя бы говорил с Карелленом, но даже вы ни разу его не видели! Разве удивительно, что мы ему не доверяем?

— Несмотря на все, что он сделал для человечества?

— Да, несмотря на это. Даже не знаю, что оскорбительнее — всемогущество Кареллена или его секретность. Если ему нечего скрывать, почему он никому не показывается? В следующий раз, когда будете говорить с Попечителем, господин Стормгрен, спросите его об этом1

Стормгрен промолчал. На это ему нечего было ответить — во всяком случае, ничего, что убедило бы собеседника. Иногда он сомневался в том, что убедил самого себя.

***

С точки зрения Всевластителей, это, конечно, была пустяковая операция, но для Земли — величайшее событие в истории. Гигантские корабли вынырнули из непостижимых глубин космоса без всякого предупреждения. Этот день бессчетное число раз описывался в романах, но никто не верил, что он и вправду настанет. И вот это случилось: блестящие безмолвные громадины нависли над всеми странами символом знания, какого человек не надеялся достичь даже через века. Шесть дней они недвижно парили над городами людей, никак не показывая, что им известно о самом существовании человека. Но никаких знаков и не требовалось, ясно же, что не случайно могучие корабли повисли с такой точностью как раз над Нью-Йорком, Лондоном и Парижем, над Москвой, Римом, Кейптауном, Токио и Канберрой…

Еще до завершения тех леденящих душу шести дней некоторые люди угадали истину. Эти пришельцы явились не случайно, они не были расой, ничего не знавшей о людях. В безмолвных, неподвижных кораблях мудрые психологи изучают реакцию людей на их появление. Когда напряжение достигнет предела, они начнут действовать.

И на шестой день Кареллен, Попечитель Земли, объявил о себе человечеству, перекрыв все передачи на любых радиоволнах. Он безупречно говорил по-английски, что само по себе стало поводом для обвинений, летевших через Атлантику не одно десятилетие. Но содержание его речи потрясло слушателей гораздо сильее чем форма. По любым меркам, так мог говорить только величайший гений, сумевший глубоко и всесторонне разобраться во всех человеческих делах Без сомнения, мудрость и гибкость этой печи, искусные намеки на неведомые области знания были призваны убедить человечество в том, что оно имеет дело с неизмеримо более высоким разумом. Когда Кареллен закончил, народы Земли поняли, что дни их зыбкой независимости завершились. Правительства еще сохраняли власть внутри своих стран, но в широком поле международных дел право принятия решений оказалось отобрано у людей. Спорить и протестовать было бесполезно

Трудно было бы ожидать, что все государства мира покорно подчинятся такому ограничению своей свободы. Активное сопротивление представлялось почти немыслимым — если бы даже людям удалось уничтожить корабли Всевластителей, нависшие над крупнейшими городами, это неминуемо погубило бы и сами города И все же одна мощная держава совершила такую попытку. Быть может, она надеялась одной атомной ракетой убить сразу двух зайцев, поскольку удар был нанесен по кораблю, парившему над соседней и притом недружественной державой.

Должно быть, когда на телеэкране тайного контрольного поста возникло изображение громадного корабля, кучку военных и инженеров раздирали противоречивые чувства. Если попытка увенчается успехом, что предпримут в ответ остальные корабли? Быть может, и их удастся уничтожить, и человечеству снова позволят идти своей дорогой? Или Кареллен обрушит на нападающих какую-нибудь страшную месть?

Ракета взорвалась, и экран погас, но изображение корабля немедленно появилось снова: заработала камера, запущенная в воздух за многие мили отсюда. За эту долю секунды огненный шар должен был вспыхнуть и заполнить небеса ослепительным сиянием.

Но ничего подобного не случилось. Громадный корабль остался невредим и купался в солнечных лучах на самой грани космоса. Атомная ракета его не коснулась, и никто так и не понял, куда она подевалась. Более того, Кареллен ничего не предпринял против виновников нападения, ничем не показал, что знает о нем. Он презрительно промолчал, предоставив им в страхе ждать мести, которая так и не пришла. Это подействовало куда сильнее, чем любые карательные меры. Спустя несколько недель виновное правительство пало после яростных взаимных обвинений.

Были и попытки пассивного сопротивления политике Всевластителей. Обычно Кареллен просто давал несогласным поступать, как хотят, пока они сами не убеждались, что отказом от сотрудничества вредят прежде всего самим себе. Только раз он дал одному непослушному правительству почувствовать свое недовольство.

Больше ста лет Южно-Африканская республика была центром расовых конфликтов. В обоих лагерях люди доброй воли пытались перекинуть мост через пропасть, но тщетно — страх и предрассудки укоренились слишком глубоко, мешая любому соглашению. Меняющиеся правительства отличались друг от друга только степенью нетерпимости; казалось, сама земля отравлена ненавистью и последствиями гражданской войны.

Когда стало ясно, что дискриминацию не собираются прекращать, Кареллен сделал предостережение. Он всего лишь назвал день и час. Это вызвало некоторые опасения, но не страх и не панику — никто не верил, что Всевластители пойдут на насильственные или разрушительные меры, от которых пострадали бы и виновные, и невинные.

Так и случилось. Просто они сделали так, что солнце, достигнув меридиана Кейптауна, взяло и погасло, оставив лишь едва заметный бледный призрак, не дающий ни тепла, ни света. Каким-то образом высоко в космосе скрестились два силовых поля, преградив путь солнечному излучению. Идеально круглая тень накрыла пространство диаметром в пятьсот километров.

Наглядный урок длился всего полчаса, но этого оказалось достаточно. На другой день южноафриканские власти объявили, что белое меньшинство полностью восстановлено в гражданских правах.

Если не считать подобных инцидентов, человечество приняло Всевластителей спокойно, как часть естественного порядка вещей. Удивительно быстро следы первого шока сгладились, и люди вернулись к своим делам. Проснись внезапно новый Рип Ван Винкль, самой большой переменой, какую он бы заметил, оказалось бы затаенное ожидание, словно люди мысленно через плечо поглядывали на Всевластителей, ожидая, когда те выйдут из своих сверкающих кораблей и покажутся жителям Земли.

Пять лет спустя они все еще ждали. В этом и заключалась главная причина смуты, подумал Стормгрен.

***

Когда машина Стормгрена подъехала к стартовой площадке, там уже собралась обычная толпа зевак с камерами наготове. Генеральный секретарь обменялся напоследок несколькими словами со своим заместителем, подхватил дипломат и прошел через кольцо любопытных.

Кареллен никогда не заставлял его долго ждать. Под возгласы изумления в вышине сверкнул и с захватывающей дух быстротой снизился серебряный шар. Стормгрена обдало порывом ветра, и кораблик замер в полусотне метров от него, осторожно держась в нескольких сантиметрах над площадкой, будто он боялся прикасаться к Земле. Стормгрен медленно пошел к нему, наблюдая, как сплошной, без единого шва, металлический корпус слегка расплывается, открывая вход, — все ученые мира безуспешно пытались понять, как это происходит. Он шагнул внутрь, в заполненную мягким светом единственную кабину. Входное отверстие бесследно исчезло, отрезав его от всех звуков и красок мира.

Пять минут спустя отверстие появилось снова. Стормгрен не ощутил никакого движения, но знал, что находится уже в пятидесяти километрах над Землей, в недрах корабля Кареллена. Он в мире Всевластителей, где они занимаются своими таинственными делами. Он ближе к ним, чем кто-либо из людей, и все же знает об их физической природе не больше, чем миллионы его соплеменников, оставшихся внизу.

В небольшом кабинете, куда вел короткий переход, не было мебели, за исключением единственного стула и стола перед экраном телевизора Это никак не позволяло представить себе облик тех, кто все это устроил, — как оно и задумывалось. Экран телевизора был, как всегда, пуст. Иногда Стормгрен мечтал, что однажды экран вспыхнет и раскроет наконец секрет, мучающий все человечество. Но мечта никогда не сбывалась, и за темным прямоугольником по-прежнему таилась неизвестность. Еще за ним скрывались мощь и мудрость, и, кроме того, настойчивое и слегка насмешливое внимание к букашкам, кишащим на планете у них под ногами.

Из решетки, скрывающей динамик, зазвучал спокойный, неизменно неторопливый голос, который Стормгрен хорошо знал, хотя все остальные люди слышали его лишь однажды. Его глубина и звучность были единственной зацепкой, позволяющей как-то представить себе Кареллена: за ними ощущалось что-то громадное. Кареллен очень большой, наверное, много больше человека. Правда, кое-кто из ученых, проанализировав запись той памятной речи, предположил, что говорило не живое существо, а какая-то машина. Но что-то мешало Стормгрену в это поверить.

— Да, Рикки, я слышал вашу беседу. Что вы думаете о мистере Уэйнрайте?

— Он честный человек, хотя о многих его соратниках этого не скажешь. Что нам с этим делать? Сама по себе Лига не опасна, но там есть экстремисты, которые открыто призывают к насилию. Я даже думал, не поставить ли у своего дома охрану. Надеюсь, это все же не понадобится.

Кареллен по своей досадной привычке никак не отреагировал на сказанное и тут же заговорил о другом:

— Детали создания Всемирной Федерации оглашены уже месяц назад. Много ли прибавилось к семи процентам несогласных со мною и к двенадцати процентам тех, кто не имеет определенного мнения?

— Пока немного. Но это неважно, меня беспокоит другое: все, даже ваши сторонники считают, что пора покончить с таинственностью.

Вздох Кареллена был технически безупречен, однако искренности в нем не чувствовалось.

— Вы тоже согласны с этим, не так ли?

Вопрос был задан настолько риторически, что Стормгрен решил не отвечать. Он горячо продолжал:

— Неужели вы не понимаете, до какой степени нынешнее положение вещей затрудняет мою работу?

— Мне оно тоже не помогает, — с неожиданным чувством отозвался Кареллен. — Я бы хотел, чтобы люди перестали считать меня диктатором и помнили: я всего лишь управляющий и пытаюсь проводить колониальную политику, которая разработана без моего участия.

Весьма приятное определение, подумал Стормгрен. Интересно только, насколько оно правдиво.

— Но может быть, вы хотя бы как-то объясните эту скрытность? Мы не можем понять ее причины, отсюда и недовольство, и всевозможные слухи.

Кареллен рассмеялся своим глубоким, звучным смехом — слишком гулким для того, чтобы походить на человеческий.

— Ну и за кого меня сейчас принимают? Теория робота все еще в ходу? Пожалуй, мне приятнее выглядеть системой электронных ламп, чем какой-нибудь сороконожкой, — да-да, я видел карикатуру во вчерашней “Чикаго трибьюн”! Мне даже захотелось выпросить у них подлинник.

Стормгрен чопорно поджал губы. Ему подумалось, что иногда Кареллен относится к своим обязанностям слишком легкомысленно.

— Это вопрос серьезный, — напомнил он укоризненно.

— Мой дорогой Рикки, — возразил Кареллен, — я не принимаю человечество всерьез, и только это позволяет мне сохранить остатки когда-то незаурядных умственных способностей!

Стормгрен невольно улыбнулся.

— Но мне ведь от этого не легче. Я должен вернуться на Землю и убедить моих собратьев, что, хоть вы и не показываетесь им на глаза, скрывать вам нечего. Это нелегко. Любопытство — одно из основных свойств человеческой натуры, и им нельзя пренебрегать до бесконечности.

— Да, это самое сложное препятствие из всех, с которыми мы столкнулись на Земле, — признался Кареллен. — Но ведь вы поверили, что в остальном мы действуем разумно, так поверьте же и в этом!

— Я-то вам верю, — сказал Стормгрен. — Но ни Уэйнрайт, ни его сторонники не верят. И можно ли их осуждать, если ваше нежелание показаться людям они толкуют в негативном плане?

На миг воцарилось молчание. Потом до Стормгрена донесся слабый звук (может быть, скрип?), словно Кареллен слегка шевельнулся.

— Вы ведь понимаете, почему Уэйнрайт и ему подобные боятся меня? — спросил он. Теперь его голос звучал мрачно, будто под сводами собора раскатились звуки гигантского органа. — Людей вроде него можно найти среди поборников любой религии. Они понимают, что мы — носители разума и знания, и как они ни преданы своим верованиям, а все-таки боятся, что мы свергнем их богов. Может, и не прямо, но исподволь, незаметно. Знание может погубить религию, не опровергая ее догм, а попросту не придавая им значения. Как я понимаю, никто никогда не доказывал, что Зевс или Тор не существуют, однако у них сейчас немного поклонников. Вот и разные уэйнрайты боятся, что нам известна правда о происхождении их веры. Они спрашивают себя, давно ли мы наблюдаем человечество? Видели ли мы, как Магомет бежал из Мекки и как Моисей даровал иудеям их законы? Знаем ли мы, сколько лжи в их священных историях?

— А вы и в самом деле это знаете? — чуть слышно спросил Стормгрен, обращаясь скорее к себе, чем к собеседнику.

— Вот чего они боятся, Рикки, хоть ни за что не признаются в этом открыто. Поверьте, нам не доставляет удовольствия разрушать верования людей, но каждому ведь понятно, что все мировые религии не могут быть истинными. Рано или поздно человек узнает правду, но время еще не пришло. А что мы не показываемся вам на глаза — да, согласен, это сильно осложняет нашу работу, но раскрыть секрет мы не вправе. Не меньше вашего я жалею о необходимости что-то скрывать, но на это есть веские причины. Все же я попытаюсь обратиться к… к моему начальству, пожалуй, их ответ удовлетворит вас и, может быть, успокоит Лигу. А теперь давайте вернемся к нашим текущим делам и начнем запись.

***

— Ну как? — с опаской спросил ван Риберг. — Добились чего-нибудь?

— Пока не знаю, — устало сказал Стормгрен, швырнул на стол пачку бумаг и рухнул в кресло. — Теперь Кареллен совещается со своими начальниками, кем бы или чем бы там они ни были. Мне он ничего не обещал.

— Послушайте, — внезапно сказал ван Риберг. — Я тут подумал кое о чем… Почему, собственно, мы должны верить, что над Карелленом кто-то стоит? Может, этих Всевластителей, как мы их окрестили, больше нигде и нет, кроме тех, что тут над Землей, в кораблях? Может, им просто некуда деться, а они это от нас скрывают.

— Остроумная теория, — усмехнулся Стормгрен. — Только она не согласуется с тем немногим, что я знаю — или думаю, что знаю — о Кареллене.

— И что же вы о нем знаете?

— Ну, он не раз упоминал, что его обязанности здесь временные, что его оторвали от главной работы, которая, по-моему, как-то связана с математикой. Однажды я привел ему слова историка Актона о том, что власть развращает, а абсолютная власть развращает абсолютно. Хотел посмотреть, как он к этому отнесется. Он рассмеялся своим громоподобным смехом и сказал: “Мне эта опасность не грозит. Во-первых, чем раньше я закончу тут работу, тем скорее смогу вернуться домой, за много световых лет отсюда. А во-вторых, у меня нет никакой абсолютной власти. Я всего лишь… Попечитель”. Разумеется, он мог нарочно вводить меня в заблуждение. Не знаю, можно ли ему верить.

— Он ведь, кажется, бессмертен?

— Да, по нашим меркам, хотя, похоже, в будущем есть что-то, что его пугает… Не представляю, что это может быть. Вот, собственно, и все, что я о нем знаю.

— Все это не слишком убедительно. По моей теории, их маленькая эскадра заблудилась в космосе и подыскивает себе новое обиталище. Кареллен не хочет, чтобы мы узнали, насколько мала его команда. Может, все остальные корабли — автоматы и на них никого нет. Просто декорация для простаков.

— Вы читаете слишком много научной фантастики, — сказал Стормгрен.

Ван Риберг не без смущения улыбнулся.

— “Вторжение из космоса” произошло не совсем так, как мы ждали, правда? Но моя теория прекрасно объясняет, почему Кареллен не показывается нам на глаза. Просто он скрывает, что других Всевластителей нет.

Стормгрен покачал головой с шутливым несогласием:

— Ваше толкование, как всегда, слишком хитроумно, чтобы быть правильным. За Попечителем, несомненно, стоит какая-то могучая цивилизация, хотя мы можем о ней только догадываться, и она знает о людях уже очень давно. Сам Кареллен, несомненно, изучал человечество на протяжении столетий. Посмотрите, к примеру, как он владеет нашим языком. Не я его, а он меня учит образной речи!

— А замечали вы, что он хоть чего-нибудь не знает?

— Да, и нередко — но это всегда какие-нибудь мелочи. Думаю, у него идеальная память, но есть вещи, которые он не считает нужным узнавать. Например, английский — единственный язык, которым он владеет в совершенстве, но за последние два года неплохо изучил финский, просто чтобы меня подразнить. А выучить финский не так просто! Кареллен целыми отрывками цитирует “Калевалу”, из которой я, к своему стыду, помню всего несколько строк Еще он знает биографии всех нынешних государственных деятелей, и я далеко не всегда могу определить, какими источниками он пользовался. В истории и науке его познания всеобъемлющи — сами знаете, мы очень многому у него научились. И все же, если взять каждую область в отдельности, мне кажется, он не превосходит того, чего может достигнуть человеческий ум. Но ни один человек не в состоянии знать все то, что знает Кареллен.

— Это примерно те же выводы, к которым пришел и я, — согласился ван Риберг. — Мы можем обсуждать Кареллена вечно, но под конец обязательно возвращаемся к тому же вопросу: какого дьявола он нам не показывается? Пока он прячется, я не перестану сочинять теории, а Лига Свободы не перестанет бушевать.

Он сердито покосился на потолок.

— Надеюсь, господин Попечитель, в одну прекрасную темную ночь какой-нибудь репортер возьмет ракету и с черного хода проберется с камерой в ваш корабль. Вот тогда поднимется настоящий шум!

Если Кареллен и слышал это, то никак не отреагировал. Впрочем, он не реагировал никогда и ни на что.

***

За первый год появление Всевластителей внесло в жизнь человечества меньше перемен, чем можно было ожидать. Их тень ложилась на все, но она отнюдь не была навязчивой. Почти над всеми крупнейшими городами Земли можно было увидеть сверкающие в вышине серебряные корабли, но они скоро стали такими же привычными, как луна или облака. Наверное, большинство людей лишь смутно сознавало, что уровень их жизни постоянно растет именно благодаря Всевластителям. А когда они все же задумывались об этом, они осознавали, что безмолвные корабли впервые в истории принесли всему человечеству мир, и были им за это благодарны.

Однако это были блага, состоящие в отсутствии чего-то и не слишком впечатляющие, — их приняли как должное и вскоре позабыли. А Всевластители по-прежнему скрывались от человечества. Пока Кареллен вел себя подобным образом, он мог ждать уважения и восхищения, но не более теплых чувств. Трудно относиться без раздражения к небожителям, которые говорят с людьми исключительно при помощи телетайпа в штаб-квартире ООН. О чем беседуют Кареллен со Стормгреном, знали только они двое, и Стормгрен порой спрашивал себя, для чего вообще Попечителю эти встречи. Может быть, ему все-таки нужен прямой контакт хотя бы с одним землянином? Или он понимает, что Стромгрен нуждается в такой прямой поддержке? Если объяснение именно таково, генеральный секретарь не станет возражать — и пусть Лига Свободы и дальше презрительно называет его “мальчиком на побегушках у Кареллена”.

Всевластители никогда не вступали в переговоры с отдельными государствами и правительствами: они приняли Организацию Объединенных Наций в том виде, в каком застали ее, объяснили, как установить необходимую радиосвязь, и с тех пор передавали все распоряжения через генерального секретаря. Советский делегат несчетное количество раз пространно и с полным основанием доказывал, что такой порядок противоречит уставу ООН. Кареллена это, похоже, ничуть не заботило.

Можно лишь удивляться тому, сколько бедствий, глупостей и проблем было уничтожено этими посланиями с неба. При Всевластителях народы поняли, что им больше незачем опасаться друг друга, — и еще до неудачной попытки догадались, что все их оружие бессильно против цивилизации, способной странствовать среди звезд. Так была разрушена главная преграда, мешавшая счастью человечества.

Всевластителей, похоже, мало беспокоил характер правящих режимов в отдельных странах, лишь бы они не были откровенно тираническими или продажными. На Земле по-прежнему сохранялись демократии и монархии, мягкие диктатуры, коммунизм и капитализм. Этому не переставали изумляться многие простаки, тверд0 убежденные, что их образ жизни — единственно возможный — Другие полагали, что Кареллен только ждет момента, чтобы ввести свою систему, которая разом уничтожит все нынешние формы общественного устройства, и только поэтому не занимался пока мелкими политическими преобразованиями. Но все это, как и прочие рассуждения о Всевластителях, было чистыми домыслами. Никто не знал их замыслов, никто не знал, к какому будущему ведут они человечество.

3

Стормгрен плохо спал в последние ночи, что было довольно странно — ведь скоро он навсегда сбросит с себя груз забот. Уже сорок лет он служил человечеству и пять — его новым правителям, и мало кто, оглядываясь назад, мог бы увидеть осуществленными столь многие из своих стремлений. Но, возможно, в этом вся беда: в годы покоя, сколько бы их ни оставалось, у него не будет цели, и жизнь потеряет вкус. С тех пор как умерла Марта, а дети завели собственные семьи, его связи с миром начали ослабевать. Быть может, в мыслях он начал отождествлять себя с Всевластителями, и это как-то отдалило его от людей.

Шла еще одна беспокойная ночь, когда его мысль колесила по кругу, как машина, у которой отказало управление. Стормгрен понял, что уже не сможет уснуть, и нехотя поднялся с постели. Он накинул халат и поднялся в сад, разбитый на крыше его скромных апартаментов. Любой из его подчиненных располагал куда более роскошным жилищем, но Стормгрена вполне устраивало и такое. Он достиг положения, при котором ни личное имущество, ни официальные почести уже не могут прибавить человеку веса.

Ночь была теплой, почти душной, но небо прояснилось, на юго-западе низко нависла полная луна. В десяти километрах от него сияли отраженные огни Нью-Йорка, похожие на застывшее зарево рассвета.

Стормгрен поднял глаза выше спящего города, к тем высотам, куда он поднимался, единственный из людей. Там, далеко-далеко, поблескивал в лунном свете корабль Кареллена. Интересно, чем занят сейчас Попечитель — ведь Всевластители, наверное, никогда не спят.

В вышине огненным копьем пронзил купол неба метеорит. Мгновенье за ним еще виднелся слабо светящийся след, потом он Померк, и остались только огоньки звезд. Жестокое напоминание: через сотню лет Кареллен по-прежнему будет вести человечество к одному ему видимой цели, но уже через четыре месяца генеральным секретарем ООН будет другой человек. Само по себе это совсем не огорчало Стормгрена, но означало, что у него остается очень мало времени, если только он хочет узнать, что же скрыто за тем непроницаемым экраном.

Только в последние несколько дней он посмел себе признаться, что таинственность Всевластителей начинает мучить его. До сих пор вера в Кареллена удерживала его от сомнений, и вот теперь (ехидная мысль!) мятежный дух Лиги Свободы все-таки повлиял на него. Правда, разговоры о порабощении человечества так и остались пустой болтовней. Мало кто верил в это или всерьез хотел бы повернуть историю вспять. Люди привыкли к ненавязчивому правлению Кареллена, но им не терпится узнать, кто на самом деле ими правит. И можно ли осуждать их за это?

Лига Свободы — самая крупная, но не единственная организация, противостоящая Кареллену, а значит, и тем людям, которые помогают Всевластителям. Причины недовольства и образ действий этих групп самые разные: одни руководствуются религиозными соображениями, в других просто говорит ощущение собственной неполноценности. Они чувствуют себя — и отнюдь не без причины — примерно как образованный индиец в девятнадцатом веке при владычестве Британии. Пришельцы принесли Земле мир и процветание — но кто знает, какую цену придется за это заплатить? История не слишком обнадеживает: даже самые мирные контакты между народами, находящимися на разных уровнях развития, нередко несли гибель более отсталому обществу. Целая страна, как и отдельный человек, может пасть духом перед лицом вызова, на который она не в силах ответить. А цивилизация Всевластителей, хоть и окутанная тайной, несла в себе величайший вызов человечеству с начала времен.

В соседней комнате слабо щелкнул телетайп, выбросивший очередную ежечасную сводку Центрального агентства печати. Стормгрен вышел за дверь и без интереса перелистал страницы. В другом полушарии Лига Свободы выдала не слишком оригинальный заголовок. “ЧЕЛОВЕКОМ ПРАВЯТ ЧУДОВИЩА?” — спрашивала газета и затем цитировала: “Сегодня на митинге в Мадрасе доктор С.В.Кришнан, президент Восточной секции Лиги Свободы, сказал: “Поведение Всевластителей объясняется очень просто — их облик настолько чужд и отвратителен людям, что они не смеют нам показаться. Предлагаю Попечителю доказать, что это не так””.

Стормгрен брезгливо отшвырнул листок Даже если обвинение и справедливо, что с того? Мысль эта была не новой, но никогда его не тревожила. Он считал, что смог бы принять жизнь в любом, даже самом странном обличье и со временем даже отыскать в ней признаки красоты. Важно не тело, а разум. Если бы он мог убедить в этом Кареллена, Всевластители, возможно, перестали бы скрываться. Наверняка они и наполовину не так безобразны, как измышления карикатуристов, заполнившие газеты почти сразу после их прибытия на Землю.

И все же Стормгрен знал — не только ради своего преемника он жаждет покончить с нынешним положением. Надо было честно признаться, что его мучает самое обыкновенное любопытство. Он давно уже знает Кареллена лично, но не успокоится, пока не откроет, что это за существо.

***

Когда на другое утро Стормгрен в обычный час не явился на работу, Питер ван Риберг был удивлен и даже раздосадован. Генеральный секретарь нередко заезжал куда-нибудь по делам, прежде чем появиться у себя в офисе, но непременно предупреждал об этом. В довершение всего, его в это утро ждало несколько спешных и важных сообщений. Ван Риберг обзвонил полдюжины учреждений, пытаясь разыскать его, — и со злостью махнул рукой.

К полудню он встревожился всерьез и послал машину к Стормгрену домой. Десять минут спустя его заставил вздрогнуть вой сирены: по проспекту Рузвельта на бешеной скорости примчался полицейский патруль. Должно быть, в патруле у газетчиков были приятели, потому что не успела машина остановиться, как радио оповестило весь мир, что ван Риберг уже не заместитель, а временный генеральный секретарь Организации Объединенных Наций.

***

Если бы на ван Риберга не свалилось столько забот, ему любопытно было бы изучить отклики прессы на исчезновение Стормгрена. За прошедший месяц все газеты мира разделились на два лагеря. Западная пресса в целом одобряла план Кареллена сделать всех людей гражданами мира. С другой стороны, в странах Востока вспыхивали бурные, хотя зачастую искусственно вызванные приступы национализма. Некоторые из тамошних государств обрели независимость лишь поколением раньше и теперь чувствовали, что у них обманом отнимают завоеванные права. Повсюду яростно критиковали Всевластителей: сперва газеты были крайне осторожны, но быстро убедились, что самые резкие выпады против Кареллена проходят безнаказанно. Скоро пресса совсем распоясалась.

Почти все газетные атаки, хоть и весьма громкие, вовсе не выражали мнения большинства. Охрана государственных границ, которые вскоре сотрутся навсегда, была удвоена, но солдаты глядели друг на друга с молчаливым дружелюбием. Политики и генералы могут бушевать сколько угодно, но безмолвные миллионы чувствуют: долгая кровавая глава в истории человечества подходит к концу.

И тут неведомо куда исчез Стормгрен. Страсти разом утихли: мир понял, что пропал единственный человек, через которого Всевластители по каким-то непонятным соображениям говорили с Землей. Газеты и радиокомментаторы словно лишились дара речи, и в тишине раздавался только голос Лиги Свободы, которая горячо убеждала мир в своей невиновности.

***

Стормгрен проснулся в полной темноте. Спросонок он даже не сразу этому удивился. Потом мысли прояснились, он рывком поднялся в кровати и протянул руку к выключателю.

В темноте его рука наткнулась на голую, холодную каменную стену. И Стормгрен замер, душа и тело оцепенели, ошеломленные неожиданностью. Потом, почти не веря своим ощущениям, он стал на колени в постели и начал осторожно, кончиками пальцев ощупывать до ужаса незнакомую стену.

Не прошло и минуты за этим занятием, как вдруг раздался щелчок, и темнота в одном месте раздвинулась. В тускло освещенном прямоугольнике мелькнул чей-то силуэт, и тотчас дверь затворилась, снова погрузив его в темноту. Все случилось мгновенно, и Стормгрен не успел разглядеть помещение, где он находился.

Еще миг — и его ослепил луч мощного электрического фонаря. Луч ненадолго остановился на его лице, потом скользнул ниже, на постель, и Стормгрен увидел, что это просто матрас, брошенный на неструганые доски.

В темноте раздался негромкий голос, который произносил английские фразы безукоризненно, но с акцентом, который Стормгрену сперва не удалось определить.

— Рад видеть, что вы проснулись, господин секретарь. Надеюсь, вы чувствуете себя хорошо.

В его словах было что-то, от чего Стормгрен насторожился и гневные вопросы замерли у него на губах. Он вгляделся в темноту и спокойно спросил:

— Сколько же времени я был без сознания?

Собеседник усмехнулся:

— Несколько дней. Нам обещали, что вредных последствий не будет. Рад видеть, что это правда.

Чтобы выиграть время, а заодно проверить собственные ощущения, Стормгрен спустил ноги на пол. Он по-прежнему был в пижаме, но она оказалась сильно измятой и, похоже, порядком запачкалась. От резкого движения закружилась голова — не слишком сильно, но достаточно, чтобы понять: его действительно усыпили каким-то наркотиком.

Стормгрен повернулся к свету и резко спросил:

— Где я? Уэйнрайт знает об этом?

— Да вы не волнуйтесь, — ответил человек, неразличимый в темноте. — Не будем пока об этом говорить. Думаю, вы порядком проголодались. Одевайтесь и пойдем обедать.

Кружок света от фонаря пробежал по комнате и впервые дал Стормгрену понятие о ее размерах. Это была даже не комната, просто голые каменные стены, кое-как обтесанные. Он понял, что это какая-то пещера, и наверное, очень глубокая. И если он пробыл без памяти несколько дней, за это время его могли переправить в любую часть света.

Луч фонаря выхватил стопку одежды на чемодане.

— Вам придется обходиться этим, — сказал голос из темноты. — Со стиркой здесь довольно сложно, так что мы прихватили два ваших костюма и полдюжины рубашек.

— Очень любезно с вашей стороны, — вполне серьезно сказал Стормгрен.

— Мебели и электричества нет, уж извините. В некоторых отношениях здесь очень удобно, но комфорта маловато.

— А для чего удобно? — спросил Стормгрен, натягивая рубашку. Прикосновение привычной ткани странно успокаивало.

— Ну… просто удобно, — последовал ответ. — Кстати, мы, наверно, довольно много будем вместе, так уж зовите меня Джо.

— Несмотря на ваше происхождение? Вы ведь поляк, правда? — заметил Стормгрен. — Думаю, я сумел бы называть вас и настоящим именем. Едва ли его трудней выговорить, чем многие финские имена.

Ответом было короткое молчание, и фонарь слегка мигнул.

— Что ж, этого надо было ожидать, — покорно сказал Джо. — Наверно, у вас солидный опыт по этой части.

— При моей должности такое хобби очень полезно. Мне кажется, выросли вы в Соединенных Штатах, но из Польши уехали не раньше…

— Ладно, хватит, — прервал его Джо. — Вы, видно, кончили одеваться, так что прошу.

Дверь отворилась, и Стормгрен вышел, в душе очень довольный своей маленькой победой. Джо посторонился, пропуская его, и он подумал, вооружен ли его страж. Наверное, вооружен, и, уж конечно, его друзья недалеко.

Коридор тускло освещали развешанные там и сям керосиновые лампы, и Стормгрену впервые удалось разглядеть Джо. Это был человек лет пятидесяти, наверняка весивший не меньше двухсот фунтов. Все в нем и на нем было огромно, начиная с покрытой пятнами военной формы неизвестной армии и кончая неслыханных размеров перстнем на левой руке. Мужчине такого роста и сложения оружие не особенно нужно. Зато и разыскать его будет нетрудно, лишь бы отсюда выйти, подумал Стормгрен. Но ведь и сам Джо, конечно, прекрасно это понимает — мысль не слишком утешительная.

Стены вокруг них — голый камень, кое-где укрепленный бетоном. Должно быть, это какая-то заброшенная шахта — Стормгрен и сам не смог бы придумать более надежной тюрьмы. До сих пор факт его похищения не особенно его волновал. Ему казалось, что бы ни произошло, Всевластители с их могуществом способны быстро отыскать его и вызволить. Теперь уверенности у него поубавилось. Ведь он здесь уже несколько дней, и никто его не выручает. Должно быть, даже всемогуществу Кареллена есть предел — если пленника и впрямь держат в недрах какого-нибудь далекого материка, быть может, Всевластители при всех своих познаниях неспособны найти его след.

В пустом полутемном помещении за столом сидели двое. Когда Стормгрен вошел, они вскинули головы и поглядели на него с любопытством и явным уважением. Один подвинул через стол горку сэндвичей, и Стормгрен с благодарностью принял их. Хоть он и голоден как волк, не худо бы получить обед получше, но, вероятно, его стражи и сами питаются не слишком сытно.

Он ел, бросая любопытные взгляды на этих троих. Несомненно, Джо среди них самая примечательная личность, и не только из-за роста и силы. Другие двое — явно его помощники, с виду вполне заурядные, а откуда они родом, можно будет определить, когда они заговорят.

В грязноватом на вид стакане появилось немного вина, и Стормгрен запил последний кусок хлеба. Теперь он чувствовал себя уверенней.

— Итак, — ровным голосом произнес он, обращаясь к великану-поляку, — может быть, вы объясните мне, что все это значит и чего вы надеетесь таким образом достичь.

Джо откашлялся:

— Хочу, чтобы вы поняли одну вещь: Уэйнрайт тут ни при чем. Он так же удивится этому, как все прочие.

Стормгрен был почти готов к подобному ответу, хотя и удивился, почему Джо так легко подтвердил его догадку. Он давно подозревал, что внутри Лиги — или рядом с нею — существует какое-то экстремистское течение.

— Интересно, — спросил он, — как вы меня похитили?

Он не рассчитывал на ответ, но, к его изумлению, ответили охотно, будто только того и ждали.

— Это было прямо как в голливудском боевике, — весело сказал Джо. — Мы ж не знали, вдруг Кареллен с вас глаз не спускает, потому и приняли кое-какие предосторожности. Пустили усыпляющий газ в кондиционер, это было легко. Потом перенесли вас в машину — тоже без проблем. И все это, прямо скажу, проделали не наши люди. Для такой работенки мы наняли… э-э… специалистов. Кареллен может их поймать, наверно, и поймает, только ничего он от них не узнает. Машина ушла от вашего дома и скоро нырнула в длинный туннель, есть такой меньше чем за тысячу километров от Нью-Йорка. А через положенное время вынырнула с другого конца, и в ней сидел спящий человек — вылитый генеральный секретарь ООН. А немного спустя в противоположную сторону двинулся большой грузовик с металлическими ящиками, покатил к одному аэропорту, и там ящики перегрузили в самолет самым что ни на есть законным образом. Думаю, владельцы померли бы со страху, знай они, для чего нам пригодились эти ящики… Ну а та, настоящая машина пошла петлять до самой канадской границы. Может, Кареллен ее уже отыскал — не знаю, да это и неважно. Как видите — надеюсь, вы оцените мою откровенность, — весь наш план построен на одном расчете. Мы считаем, что Кареллен может видеть и слышать все, что происходит на поверхности Земли, но уж никак не под землей, разве что ему служит не только наука, но и колдовство. А стало быть, он не узнает о том, что случилось в туннеле, либо узнает слишком поздно. Понятно, мы рискуем, но приняты и еще кой-какие меры предосторожности, о которых я сейчас говорить не стану. Они могут нам еще понадобиться, и будет жалко выдавать их раньше времени.

Джо так наслаждался своим рассказом, что Стормгрен с трудом сдерживал улыбку. Но при этом он по-настоящему встревожился. План весьма изобретательный, и очень возможно, что похитителям удалось провести Кареллена. Стормгрен вообще не мог ручаться, что Попечитель хоть сколько-нибудь озабочен его целостью и сохранностью. Джо тоже явно в этом не уверен. Может быть, потому он так откровенен — проверяет, как Стормгрен ко всему этому отнесется. Что ж, как ему ни тревожно, а надо прикинуться невозмутимым.

— Похоже, вы все изрядные болваны, — сказал Стормгрен презрительно. — Неужели, по-вашему, Всевластителей так легко обмануть? И в любом случае, что все это вам даст?

Джо предложил ему сигарету, Стормгрен отказался, тогда он сам закурил и присел на край стола. Послышался зловещий треск, и гигант поспешно спрыгнул на пол.

— Наши мотивы совершенно понятны, — начал он. — Мы увидели, что любые уговоры бесполезны, вот и пришлось действовать иначе. Подпольщики бывали на свете и до нас, и даже Кареллену со всей его силой не так-то легко с нами справиться. Мы начинаем борьбу за независимость. Поймите меня правильно. Никакого насилия не будет — во всяком случае, сначала, — но Всевластителям придется использовать помощников из числа людей, а этим помощникам мы можем доставить кучу неприятностей.

И начнете, конечно, с меня, подумал Стормгрен. Пожалуй, Джо рассказал далеко не все. Неужели подпольщики всерьез вообразили, будто на Кареллена можно хоть как-то повлиять гангстерскими приемами? С другой стороны, хорошо организованное движение сопротивления и вправду может сильно осложнить жизнь. Этот Джо нащупал самое уязвимое место в могуществе Всевластителей. В конечном счете все их распоряжения исполняются помощниками-людьми. Если этих людей запугать так, что они перестанут повиноваться, вся система рухнет. Впрочем, вряд ли… нет, Кареллен наверняка придумает какой-нибудь выход.

— Как же вы намерены со мной поступить? — спросил наконец Стормгрен. — Я что, заложник?

— Не беспокойтесь, мы о вас позаботимся. На днях мы ждем кое-каких гостей, а пока постараемся, чтоб вы не скучали.

Он прибавил несколько слов на своем языке, и один из его сотоварищей выложил на стол нераспечатанную колоду карт.

— Припасли специально для вас, — пояснил Джо. — Я прочел в “Таймс”, что вы здорово играете в покер. — Вдруг он заговорил очень серьезно, даже озабоченно: — Надеюсь, у вас в бумажнике хватает наличных, а то мы не сообразили поглядеть. Чеки нам, знаете ли, брать неудобно.

Ошарашенный Стормгрен круглыми глазами уставился на своих тюремщиков. Когда до него наконец дошла комичность ситуации, он подумал: ведь теперь с его плеч сброшен груз всех обязанностей, хлопот и тревог. Отныне все это — забота ван Риберга — Что бы ни случилось, он, Стормгрен, ровно ничего не может поделать — и вот, не угодно ли, эти странные похитители жаждут поиграть с ним в покер!

Стормгрен откинулся на стуле и захохотал так, как не смеялся уже много лет.

***

Без сомнения, Уэйнрайт говорит правду, угрюмо размышлял ван Риберг. Возможно, у него есть какие-то подозрения, но он не знает точно, кто похитил Стормгрена. И самого похищения он не одобряет. Ван Рибергу казалось, что в последнее время экстремисты из Лиги всячески давили на Уэйнрайта, чтобы он действовал решительней. Теперь они начали действовать сами.

Без сомнений, похищение было организовано на славу. Стормгрена могли спрятать в любом уголке земного шара, и едва ли удастся напасть на его след. Однако делать что-то надо, и поскорее, подумал ван Риберг. Хоть он нередко отпускал шуточки по адресу Кареллена, но в душе перед ним трепетал. Мысль о том, чтобы обратиться к Попечителю напрямую, наполняла его ужасом, но другого выхода не было.

Отдел связи занимал весь верхний этаж огромного здания. Вдоль зала тянулись ряды телетайпов — одни молчали, другие деловито пощелкивали. Через них нескончаемым потоком поступали статистические данные — объем производства, численность населения, исчерпывающие сведения обо всей мировой экономике. Должно быть, где-то наверху, на корабле Кареллена есть зал, похожий на этот, и ван Риберг с замиранием сердца гадал, какие неведомые чудища бродят там от аппарата к аппарату, собирая отчеты, которые посылает Всевластителям Земля.

Но сегодня его не интересовали ни эти аппараты, ни их рутинные дела. Он прошел в маленький кабинет, куда полагалось входить одному только Стормгрену. По его распоряжению замок уже взломали, и в кабинете ждал начальник связи.

— Вот это обычный телетайп, — сказал он ван Рибергу, — клавиатура, как у стандартной пишущей машинки. И есть фотопередатчик, на случай, если надо послать какие-нибудь изображения или таблицы, но вы говорили, вам это сейчас не нужно.

Ван Риберг рассеянно кивнул.

— Да, спасибо. Вы свободны. Наверное, я не очень задержусь. Потом запрете комнату и все ключи отдадите мне.

Он подождал, пока начальник вышел, и подсел к аппарату. Он знал, что этим видом связи пользовались редко, поскольку почти все вопросы Кареллен и Стормгрен обсуждали на их еженедельных встречах. Но этот аппарат явно предназначен для экстренных случаев, и можно надеяться, что ответ будет скорым.

Мгновенье ван Риберг поколебался, потом начал неумело стучать по клавишам. Машина тихо заурчала, и на темном экране коротко вспыхивало слово за словом. Он выпрямился в ожидании ответа.

Не прошло и минуты, как аппарат снова замурлыкал. Ван Риберг не впервые подумал — спит ли Кареллен когда-нибудь?

Ответ был весьма краток и столь же неутешителен:

НИКАКИХ ДАННЫХ. ДЕЙСТВУЙТЕ ПО СВОЕМУ УСМОТРЕНИЮ. К.

Только тут ван Риберг с горечью и без малейшего удовольствия осознал всю огромность взваленной на него ответственности.

***

За минувшие три дня Стормгрен успел основательно изучить своих стражей. Что-то значит один лишь Джо, другие двое не в счет — ничтожества, сброд, какой неизбежно прилипает к любому нелегальному движению. Идеалы Лиги Свободы для них ничего не значат, у них одна забота — добыть кусок хлеба насущного без особых трудов.

Джо куда сложнее, хотя порой он казался Стормгрену великовозрастным младенцем. Нескончаемые партии в покер то и дело прерывались бурными политическими спорами, и скоро Стормгрену стало ясно, что великан-поляк никогда всерьез не задумывался, за что он сражается. Эмоции и крайний консерватизм налагали отпечаток на любые его рассуждения. Родина Джо слишком долго добивалась независимости, и это наложило на него неизгладимую печать: он все еще жил прошлым. Своего рода живописное ископаемое, один из тех, кто вовсе не нуждается в каком-либо упорядоченном образе жизни. Когда люди такого типа вымрут — если только это когда-либо случится, — наш мир станет безопаснее, но гораздо скучнее.

Стормгрен теперь почти не сомневался, что Кареллену не удалось напасть на его след. Он еще пытался убедить троих стражей в обратном, но безуспешно. Было ясно, что его держали в плену, выжидая, вмешается ли Кареллен, а раз ничего не произошло, они могут действовать дальше.

И Стормгрен ничуть не удивился, когда на четвертый день Джо предупредил, что они ждут гостей. Пленник еще до того заметил, как час от часу стражи становятся беспокойнее, и догадался: руководители движения убедились, что путь свободен, и наконец-то явятся за ним.

Они уже ждали за шатким дощатым столом, когда Джо привел Стормгрена и учтиво посторонился, давая пройти. Стормгрена позабавило то, что на боку у тюремщика красовался, словно напоказ, большущий пистолет, которого прежде не было. Его подручные не показывались, да и сам Джо держался скромнее обычного. Стормгрен сразу понял, что очутился перед людьми более высокого полета. Те, что сидели сейчас перед ним, очень напоминали виденную когда-то фотографию — Ленин и его сподвижники в первые дни русской революции. В этих — их было шестеро — чувствовались те же сила ума, железная воля и решительность. Джо и ему подобные неопасны, а вот здесь — те, чья мысль управляет организацией.

Стормгрен коротко кивнул, прошел к единственному свободному стулу и сел, стараясь выглядеть непринужденно. За каждым его движением следил немолодой коренастый человек, сидевший в дальнем конце стола, — он наклонился навстречу Стормгрену и впился в него колючими серыми глазами. Под этим пронизывающим взглядом Стормгрену стало не по себе, и он, сам того не желая, заговорил первым.

— Полагаю, вы пришли обсудить условия. Какой за меня назначен выкуп?

Он заметил, что поодаль кто-то стенографирует его слова. Обстановка самая деловая.

Главный отозвался с певучим акцентом уроженца Уэльса:

— Можете назвать это и так, господин генеральный секретарь. Но нам нужны не деньги, а сведения.

Вот оно что, подумал Стормгрен. Его допрашивают как военнопленного.

— Вы уже знаете, чего мы добиваемся, — продолжал певучий голос. — Если угодно, зовите нас движением сопротивления. Мы убеждены, что рано или поздно Земле не миновать борьбы за независимость, и мы понимаем, что война может вестись только непрямыми методами — неповиновение, саботаж и тому подобное. Вас мы похитили отчасти затем, чтобы показать Кареллену, что мы хорошо организованы и будем действовать решительно, но главное, вы — единственный, от кого можно хоть что-то узнать о

Всевластителях. Вы разумный человек, мистер Стормгрен. Помогите нам, и мы вернем вам свободу.

— А что, собственно, вы хотите узнать? — осторожно спросил Стормгрен.

Казалось, удивительные глаза собеседника проникают в самые потаенные глубины сознания: никогда в жизни не встречал он такого взгляда. Потом певучий голос ответил:

— Знаете ли вы, кто — или что такое — на самом деле эти Всевластители?

Стормгрен едва удержался от улыбки.

— Поверьте, — сказал он, — я не меньше вашего желал бы это узнать.

— Значит, вы согласны отвечать на наши вопросы?

— Не обещаю, но может, и отвечу.

Он услышал, как с облегчением вздохнул Джо, по комнате пробежал шорох предвкушения.

— Мы примерно представляем себе, при каких обстоятельствах вы встречаетесь с Карелленом. Но может быть, вы опишете это подробно, не упуская ничего существенного?

Что ж, просьба довольно безобидная, решил Стормгрен. Десятки раз он отвечал на подобные вопросы, и выглядеть это будет как готовность к сотрудничеству. Перед ним люди умные, проницательные, может быть, им и откроется нечто новое. Если они способны извлечь из его рассказа новые сведения — тем лучше, лишь бы и с ним поделились. Во всяком случае, Кареллену это никак не повредит.

Стормгрен пошарил по карманам, достал карандаш и старый конверт. Наскоро набрасывая чертеж, стал объяснять:

— Вы, конечно, знаете, за мной раз в неделю прилетает такой аппаратик без мотора или какого-либо иного двигателя, он-то и переносит меня к кораблю Кареллена. Он проникает внутрь — вы, конечно, видели, как это происходит, телескопических фильмов снято немало. Дверь — если это можно назвать дверью — опять открывается, и я вхожу в небольшую комнату, где находятся только стол, стул и телеэкран. Расстановка примерно такая.

Он подвинул конверт к старому валлийцу, но тот даже не взглянул на чертеж. Странные глаза все так же неотрывно смотрят на Стормгрена, и ему чудится — что-то переменилось в их глубине. Настала мертвая тишина, и Стормгрен услышал — позади него у Джо вдруг перехватило дыхание.

Озадаченный и разозленный, Стормгрен ответил взглядом в упор — и наконец-то понял. Смутился, смял конверт в комок и швырнул на пол.

Теперь он понял, отчего ему было так не по себе под взглядом этих серых глаз. Человек, что сидел напротив него, был слеп.

***

Ван Риберг больше не пробовал связаться с Карелленом. Во многом работа его ведомства шла и дальше по накатанной колее: отсылались статистические данные, выборки из мировой прессы и прочее. В Париже юристы все еще препирались из-за каждого пункта будущей Всемирной Конституции, но это пока его не касалось. Попечителю нужно представить окончательный проект только через две недели; если к тому времени текст не будет готов, Кареллен, несомненно, поступит, как сочтет нужным.

А о Стормгрене по-прежнему никаких известий.

Ван Риберг говорил в диктофон, как вдруг зазвонил телефон срочной связи. Он схватил трубку и слушал, все больше недоумевая, потом швырнул ее на рычаг, бросился к окну, распахнул. Далеко внизу на улицах раздавались изумленные крики, все больше машин замирало на месте.

Да, правда — корабль Кареллена, неизменный символ Всевластителей, исчез. Ван Риберг пошарил взглядом в вышине, насколько мог видеть, — никакого следа. И вдруг среди бела дня будто настала ночь. С севера низко, над самыми крышами нью-йоркских небоскребов, гигантской грозовой тучей летел корабль. Ван Риберг невольно отшатнулся от этого зрелища. Он всегда знал, что корабли Всевластителей громадны, но когда громадина недвижно парит в недосягаемой вышине, это одно, и совсем другое — когда такое чудовище проносится у тебя над головой, словно туча, гонимая самим дьяволом.

В сумерках, будто при солнечном затмении, ван Риберг следил за кораблем, пока тот вместе со своей чудовищной тенью не скрылся на юге. И не слышал ни звука, ни хотя бы шелеста в воздухе, значит, ему только показалось, что корабль так низко, — высота была не меньше километра. А потом все здание содрогнулось от удара воздушной волны и где-то со звоном посыпались на пол выбитые стекла.

За спиной разом зазвонили все телефоны, но ван Риберг не ’ шевельнулся. Он продолжал стоять, опершись на подоконник, и все смотрел на юг, ошеломленный этой безмерной мощью.

***

Пока Стормгрен говорил, его мысль словно работала на двух Уровнях сразу. Он пленник этих людей и старается дать им отпор, и в то же время брезжит надежда — вдруг они помогут раскрыть секрет Кареллена? Опасная игра, но, как ни странно, она ему по-настоящему нравилась.

Больше всего вопросов задавал слепой валлиец. Просто поразительно, с какой быстротой этот живой ум перебирает все возможности, исследует и отбрасывает все теории, от которых Стормгрен давно уже отказался. Наконец он со вздохом откинулся на спинку стула.

— Все напрасно, — покорно сказал он. — Нам нужно больше узнать, значит, придется не рассуждать, а действовать.

Казалось, незрячие глаза в раздумье смотрят прямо на Стормгрена. Слепой беспокойно забарабанил пальцами по столу — это был первый признак нерешительности, замеченный у него Стормгреном. Потом он продолжил:

— Мне немного странно, господин генеральный секретарь, что вы никогда не пробовали разузнать о Всевластителях побольше.

— А что я, по-вашему, мог сделать? — холодно спросил Стормгрен, стараясь казаться равнодушным. — Я же вам сказал, из комнаты, где я разговариваю с Карелленом, есть только один выход — прямиком на Землю.

— Вот если изобрести какие-то приборы, которые могут нам что-нибудь сообщить, — вслух раздумывал тот. — Сам я не ученый, но, пожалуй, мы можем этим заняться. Если мы вас освободим, согласны вы помочь нам в этом деле?

— Поймите меня правильно раз и навсегда, — сказал Стормгрен сердито, — Кареллен стремится объединить человечество, и я палец о палец не ударю, чтобы помогать его врагам. Конечных его целей я не знаю, но верю, что ничего плохого не будет.

— Какие у вас доказательства?

— Все его действия с тех самых пор, как впервые появились корабли. Назовите мне хоть что-нибудь, что, по здравому размышлению, не пошло бы нам на благо? — Стормгрен помолчал, перебирая в памяти минувшие годы. Потом улыбнулся. — Если вам нужно ясное доказательство присущей Всевластителям — как бы это назвать? — доброжелательности, вспомните ту историю, когда они запретили жестокое обращение с животными, всего через месяц после их прилета. Если сначала я сомневался насчет Кареллена, то этот запрет разогнал все сомнения, хоть и доставил мне больше хлопот, чем все другие его приказы.

Пожалуй, я не преувеличиваю, подумал Стормгрен. Случай был необычный, и тогда впервые обнаружилось, что Всевластители не терпят жестокости. Это их качество плюс страсть к справедливости и порядку кажутся преобладающими у них чувствами — насколько можно судить по их действиям.

То был единственный случай, когда Кареллен дал знать, что разгневан, по крайней мере это походило на гнев. “Можете, если угодно, убивать друг друга, — гласило послание, — это дело ваше и ваших законов. Но если, кроме как ради пищи или самозащиты, вы станете убивать животных, которые вместе с вами населяют ваш мир, вы мне за это ответите”.

Сперва никто толком не понял, насколько широко надо понимать этот запрет и каким образом Кареллен заставит ему подчиниться. Но ожидание было недолгим.

Трибуны стадиона Пласа де Торос были набиты битком — начинался парад матадоров и их помощников. Все шло как обычно — под ярким солнцем ослепительно сверкали традиционные костюмы, толпа зрителей приветствовала своих любимцев, как бывало уже сотни раз. Но тут и там лица зрителей в тревоге обращались к небу, к равнодушному чудищу, серебрящемуся в пятидесяти километрах над Мадридом.

Потом пикадоры разъехались по местам, и на арену с громким фырканьем вырвался бык. Высвеченные ярким солнцем тощие лошади, храпя от ужаса, завертелись под седоками, а те с помощью шпор гнали их навстречу врагу. Мелькнуло первое копье… впилось в цель… и тут раздался звук, какого никогда еще не слышали на Земле.

Вопль боли вырвался у десяти тысяч людей — но когда эти десять тысяч опомнились от шока, они не нашли на себе ни царапины. И все же с боем быков было покончено — и не только в тот раз, но навсегда, ибо весть о случившемся распространилась быстро. Болельщики были настолько потрясены, что едва ли один из десяти потребовал деньги обратно, а лондонская “Дейли миррор” еще и подсыпала соли на раны, предложив испанцам взамен исконного национального спорта заняться крикетом.

— Может быть, вы и правы, — сказал старый валлиец. — Допустим, побуждения у Всевластителей наилучшие… по их меркам, которые могут иногда совпадать с нашими. И все-таки они незваные гости, мы никогда не просили их явиться и перевернуть в нашем мире все вверх дном и разрушить наши идеалы… да, идеалы и государства, за чью независимость боролись многие поколения людей.

— Я родом из маленькой страны, которой тоже пришлось бороться за свою свободу, и однако я поддерживаю Кареллена, — возразил Стормгрен. — Вы можете досадить ему, возможно даже, из-за вас он не так быстро достигнет своей цели, но в конечном счете ничего вы этим не измените. Не сомневаюсь, вы искренни в своих убеждениях; вы боитесь, что в будущем Всемирном государстве не сохранятся традиции и культура малых стран, и я могу вас понять. Но в одном вы не правы — бесполезно цепляться за прошлое. Суверенное государство у нас на Земле отмирало еще до того, как явились Всевластители. Они только ускорили его гибель; никому уже не спасти эту суверенность. Не стоит даже пытаться.

Ответа не было, человек напротив Стормгрена не шелохнулся, не вымолвил ни слова. Он сидел без движения, приоткрыв губы, а глаза его теперь были не просто незрячими, но безжизненными. Все остальные тоже замерли, застыв в напряженных, неестественных позах. В ужасе Стормгрен вскочил и попятился к двери, когда в тишину ворвался голос:

— Прекрасная речь, Рикки, благодарю. Теперь, пожалуй, мы можем уйти.

Стормгрен резко обернулся и уставился в полутьму коридора. Там вровень с его лицом плавал в воздухе маленький, совсем гладкий, без единой отметины шар — несомненно, источник пущенной в ход Всевластителями таинственной силы. И Стормгрен услышал, а может, ему просто почудилось тихое гуденье, точно от улья в полный ленивой истомы летний день.

— Кареллен! Слава богу! Но что вы с ними сделали?

— Успокойтесь, с ними все в порядке. Можете назвать это своего рода параличом, но тут все много сложнее. Их жизнь сейчас течет в тысячи раз медленней обычного. Когда мы уйдем, они так и не поймут, что случилось.

— Вы их так оставите до прихода полиции?

— Нет. У меня есть план получше. Я их отпущу.

Стормгрен сам изумился облегчению, которое испытал от этого ответа. Он обвел прощальным взглядом подземную комнатку и ее застывших обитателей. Джо стоит на одной ноге, бессмысленно глядя в пространство. Стормгрен вдруг рассмеялся, пошарил у себя в карманах.

— Спасибо за гостеприимство, Джо, — сказал он. — Пожалуй, я оставлю тебе кое-что на память.

Он порылся в клочках бумаги и наконец нашел нужные записи. Потом на сравнительно чистом листке аккуратно написал:

В МАНХЭТТЕНСКИЙ БАНК

Прошу выплатить Джо сто тридцать пять долларов и пятьдесят центов (135.50).

Р.Стормгрен.

Он положил записку возле поляка и услышал голос Кареллена:

— Что вы, собственно, делаете?

— Стормгрены всегда платили долги. Те двое жульничали, но Джо играл честно. По крайней мере, я ни разу его не поймал.

С этими словами он направился к двери, веселый, беззаботный, помолодевший на добрых сорок лет. Металлический шарик отплыл в сторону, пропуская его. Должно быть, это какой-то робот, и это объясняло, как Кареллену удалось добраться до пленника, скрытого под пластами камня бог весть какой толщины.

— Сто метров пройдете прямо, — сказал шар голосом Кареллена. — Потом повернете налево, а тогда я дам дальнейшие указания.

И Стормгрен в нетерпении зашагал прямо, хотя и понимал, что торопиться нет нужды. Шар остался висеть позади, в коридоре — вероятно, прикрывал отступление.

Через минуту Стормгрен подошел к другому такому же шару, тот ждал его на развилке коридора.

— Надо пройти еще полкилометра, — сказал шар. — Держите влево, до следующей встречи.

Шесть раз Стормгрен встречался с шарами на пути к выходу. Сначала ему казалось, что робот каким-то образом умудряется его обгонять, но потом он догадался — наверное, эти приборы расположились цепочкой и через нее шла связь до самого конца шахты. У выхода на поверхность застыли неправдоподобной скульптурной группой несколько часовых под надзором еще одного из вездесущих шаров. А в нескольких метрах вверх по склону лежал тот летательный аппаратик, что всегда доставлял генерального секретаря ООН к Кареллену.

Стормгрен постоял немного, щурясь от солнца. Потом увидел вокруг ржавые, изломанные шахтные механизмы, за которыми тянулась вниз по откосу заброшенная железнодорожная ветка. В нескольких километрах отсюда к подножью горы подступал густой лес, а совсем уже вдали поблескивало большое озеро. Пожалуй, он очутился где-то в Южной Америке, хотя он не мог точно сказать, откуда взялось такое впечатление.

Забираясь в летательный аппарат, Стормгрен окинул послед ним беглым взглядом вход в шахту и застывших возле него людей. И вот отверстие в серебристой стене затянулось за ним, и со вздохом облегчения он откинулся на знакомом сиденье.

Не сразу он отдышался настолько, чтобы из глубины души вырвалось короткое:

— Итак?

— Сожалею, что не мог вас вызволить раньше. Но вы ведь понимаете, очень важно было дождаться, чтобы здесь собрались все руководители.

— Вы хотите сказать… — Голос Стормгрена прервался. — Вы что же, все время знали, где я? Если б я думал…

— Не торопитесь, — сказал Кареллен, — дайте мне хотя бы договорить.

— Прекрасно, — мрачно процедил Стормгрен. — Я вас слушаю.

Он начал подозревать, что послужил всего-навсего приманкой в хитроумной западне.

— Некоторое время назад я пустил за вами… пожалуй, можно назвать это устройство “следопытом”, — стал объяснять Кареллен. — Ваши недавние друзья справедливо полагали, что я не мог следовать за вами под землей, однако я сумел идти по следу до самой шахты. Подмена в туннеле — остроумная проделка, но когда первая машина перестала отвечать на сигналы, подлог обнаружился, и я вскоре опять вас отыскал. А потом надо было просто выждать. Я знал: как только они решат, что я потерял вас из виду, они явятся сюда, и я изловлю всех сразу.

— Но вы же их отпускаете!

— До сих пор я не мог выяснить, кто именно из двух с половиной миллиардов людей на вашей планете — подлинные главари подполья. Теперь, когда они известны, я могу проследить каждый их шаг на Земле и, если понадобится, наблюдать за всеми их действиями до мелочей. Это куда лучше, чем посадить их под замок. Что бы они ни предприняли, они тем самым выдадут остальных своих соратников. Они связаны по рукам и ногам и сами это понимают. Ваше исчезновение останется для них непостижимым, точно вы растаяли в воздухе у них на глазах.

И по крохотной кабине раскатился звучный смех.

— В каком-то смысле вся эта история забавна, но цель ее очень серьезна. Меня заботят не просто несколько десятков членов этой организации; надо еще думать о том, как все это скажется на настроении подпольных групп, которые действуют в других местах.

Стормгрен немного помолчал. Услышанное не слишком утешало, но мысль Кареллена была понятна, и его гнев немного остыл.

— Печально, что надо на это пойти, когда мне остаются считанные недели до отставки, — сказал он не вдруг, — но теперь я вынужден буду завести у моего дома охрану. В следующий раз могут похитить Питера. Кстати, как он справился без меня?

— В последнюю неделю я внимательно следил за ним и нарочно ничем не помогал. В целом он вел себя очень недурно, но такой человек не может вас заменить.

— Его счастье, — заметил Стормгрен все еще не без обиды. — А кстати, вы не получили хоть какого-то ответа? Вам все еще не разрешают нам показаться? Теперь я убежден, это — сильнейшее оружие ваших врагов. Мне опять и опять твердят: мы не станем доверять Всевластителям, пока не увидим их.

Кареллен вздохнул.

— Нет. Я пока не получал никаких известий. Но знаю, что мне ответят.

Стормгрен не стал настаивать. Прежде он вел бы себя иначе, но теперь в мыслях у него впервые забрезжил некий план. Вспомнились слова человека, который его допрашивал. Пожалуй, и правда можно изобрести какие-то приборы…

То, что он отказался выполнить под давлением, он, возможно, попытается сделать по собственной воле.

4

Еще несколько дней назад Стормгрен просто не поверил бы, что способен всерьез пойти на то, что сейчас планировал. Вероятно, мысли его приняли новый оборот главным образом из-за нелепой мелодрамы с похищением — теперь оно казалось чуть ли не плохоньким телевизионным спектаклем. Впервые за свою жизнь Стормгрен подвергся прямому насилию, совсем непохожему на словесные битвы в залах заседаний. Должно быть, жажда действия, точно вирус, проникла в кровь… или он просто чересчур быстро впадает в детство?

Еще им двигало жгучее любопытство, заодно с желанием отплатить за шутку, что с ним разыграли. Ведь теперь уже совершенно ясно: Кареллен воспользовался им как приманкой, пусть и с лучшими намерениями, и Стормгрен не склонен был так легко это простить.

Пьер Дюваль ничуть не удивился, когда Стормгрен, не предупредив заранее, явился к нему в кабинет. Они старые друзья, и генеральный секретарь ООН нередко навещает главу Бюро по науке. Уж конечно, Кареллену и этот визит не покажется странным, если ему или его подчиненным случится как раз сюда обратить свои наблюдательные приборы.

Сначала друзья потолковали о делах и обменялись политическими сплетнями; потом Стормгрен довольно нерешительно заговорил о том, ради чего пришел. Старый француз слушал, откинувшись на спинку кресла, и с каждой минутой брови его всползали все выше, пока не подобрались вплотную к пряди волос, падающей на лоб. Два раза он, казалось, хотел было что-то сказать, но сдержался.

Когда Стормгрен умолк, ученый тревожно огляделся.

— А вы не думаете, что он нас слушает? — спросил он.

— Вряд ли. У него есть, как он выражается, следопыт для моей охраны. Но это устройство под землей не действует, потому-то я и пришел сюда, в ваше подземелье. Предполагается, что это — убежище от всех видов радиации, так? Кареллен не кудесник. Он знает, где я сейчас, но не более того.

— Надеюсь, вы правы. И еще одно — если он узнает, что вы хотите проделать, разве это не опасно? А он наверняка узнает.

— Я рискну. Притом мы с ним неплохо понимаем друг друга. Несколько минут физик, поигрывая карандашом, молча смотрел в одну точку.

— Непростая задача. Мне это нравится, — сказал он просто. Потом нагнулся к какому-то ящику и извлек оттуда большой блокнот, каких Стормгрен никогда не видел.

— Вот так. — Он принялся яростно покрывать бумагу какими-то непонятными значками. — Мне надо знать все в точности. Расскажите все, что знаете про комнату, где вы с ним разговариваете. Не упускайте ни единой мелочи, какой бы ерундовой она вам ни казалась.

— Тут почти нечего рассказывать. Стены металлические, комната около восьми квадратных метров, высота — метра четыре. Телеэкран размером примерно метр на метр, как раз под ним стол — да быстрее будет это нарисовать.

Стормгрен наскоро набросал чертеж хорошо знакомой комнаты и подвинул через стол Дювалю. И чуть вздрогнул — вспомнилось, как совсем недавно он проделал то же самое. Что-то сталось со слепым валлийцем и его соратниками? Как отнеслись они к его внезапному исчезновению?

Француз, наморщив лоб, изучал чертеж.

— И это все, что вы можете мне сказать?

— Да.

Дюваль сердито фыркнул.

— А освещение? Вы что же, сидите в полной темноте? А какая там вентиляция, отопление…

Стормгрен усмехнулся этой характерной для его друга вспышке эмоций:

— Светится весь потолок, а воздух, насколько я понимаю, идет из той же решетки, что и звук Куда он уходит, не знаю, может быть, время от времени направление тяги меняется, но я этого не замечал. Батарей нет, как и никаких признаков отопления, но в комнате всегда нормальная температура.

— То есть замерзают только водяные пары, но не углекислый газ.

Стормгрен счел за лучшее улыбнуться этой старой шутке.

— По-моему, я все сказал. Что до машинки, которая переносит меня на корабль Кареллена, она не примечательней кабины лифта. Только и разницы, что есть диван и стол.

Несколько минут оба молчали, физик старательно разрисовывал свой блокнот крохотными закорючками. Стормгрен следил за его карандашом и спрашивал себя, почему Дюваль — блестящий ум, до которого ему, Стормгрену, очень и очень далеко, — так и не стал подлинно выдающейся величиной в научном мире. Вспомнились злые и вряд ли справедливые слова одного приятеля из американского Государственного департамента: “Французы поставляют лучших в мире второсортных работников”. Дюваль — один из примеров, что в словах этих есть доля правды.

Физик удовлетворенно кивнул, наклонился к Стормгрену и нацелился в него карандашом.

— Рикки, а почему вы думаете, что этот Карелленов телевизор, как вы его называете, — именно то, чем он кажется?

— Никогда в этом не сомневался: экран выглядит точно так же. А что еще это может быть?

— Вы говорите — выглядит? То есть он с виду такой же, как наши телевизоры?

— Ну конечно.

— Вот это мне и подозрительно. Вряд ли Всевластители пользуются такой грубой техникой, как плотный экран — у них, скорей всего, картинка образуется прямо в воздухе. Да и зачем Кареллену прибегать к помощи телевизора? Простота — всегда наилучшее решение. Разве не правдоподобнее, что этот ваш телеэкран — всего-навсего поляризованное стекло?

Стормгрен так обозлился на себя, что пару минут не отвечал, освежая в памяти прошлое. С самого начала он ни разу не усомнился в словах Кареллена — но, если вспомнить, разве Попечитель когда-либо говорил, будто пользуется телевизором? Стормгрен сам ничего другого и не думал, его с легкостью провели, сыграли на естественном ходе человеческой мысли. Да, так — если, разумеется, догадка Дюваля верна. Однако опять он спешит с выводами, ведь никто еще ничего не доказал.

— Если вы правы, — сказал он, — мне просто надо разбить стекло…

Дюваль вздохнул.

— Ох уж эти неученые профаны! Вы думаете, что такое стекло можно разбить без взрывчатки? И даже если бы это удалось, по-вашему, Кареллен непременно дышит таким же воздухом, как мы? Вам обоим не поздоровится, если он благоденствует в хлорной атмосфере.

Стормгрен почувствовал себя дураком. Он должен был об этом подумать.

— Ну хорошо, а вы что предлагаете? — спросил он с досадой.

— Надо все обдумать. Первым делом нам следует выяснить, верна ли моя теория и нельзя ли как-то определить, что там за стекло. Поручу паре моих сотрудников этим заняться. Кстати, вы, когда навещаете Всевластителя, наверное, берете с собой портфель? Не тот, что при вас сейчас?

— Он самый.

— Пожалуй, он достаточно большой. Незачем менять, это будет заметно, особенно если к этому Кареллен привык.

— А что я должен сделать? Пронести потайной рентгеновский аппарат?

Физик ухмыльнулся:

— Пока не знаю, но что-нибудь да придумаем. Недели через две дам вам знать.

Он коротко засмеялся:

— Знаете, что мне все это напоминает?

— Еще бы, — мигом отозвался Стормгрен. — Времена нацистской оккупации, когда вы мастерили для подполья радиоприемники.

Дюваль выглядел разочарованным.

— Ну, помнится, я говорил об этом раз или два… Но вот что я вам еще скажу.

— Да?

— Если вы попадетесь, я знать не знал, зачем вам понадобилась такая машинка.

— Как? Не вы ли когда-то подняли такой шум насчет того, что ученый в ответе перед обществом за свои изобретения? В самом деле, Пьер, мне за вас стыдно!

***

Стормгрен положил на стол толстую папку с отпечатанными на машинке листами и облегченно вздохнул.

— Наконец-то все улажено, — сказал он. — Странно думать, что в этих нескольких сотнях страниц заключено будущее человечества, всемирное государство! Не надеялся я дожить до этого и увидеть все своими глазами!

Он сунул бумаги в портфель, который стоял в каких-нибудь десяти сантиметрах от темного экрана, обращенный к нему тыльной стороной. Порою Стормгрен, сам того не замечая, беспокойно проводил пальцами по застежкам портфеля, но потайную кнопку он нажмет только в последнюю секунду, когда разговор закончится. Дюваль головой ручался, что Кареллен ничего не заметит, но всегда что-нибудь может пойти не так…

— Да, вы ведь сказали, что у вас есть для меня новости, — продолжал он, с трудом скрывая нетерпение. — Это насчет…?

— Да, — сказал Кареллен. — Несколько часов назад мне сообщили решение.

Что это может означать? — подумал Стормгрен. Не может же Попечитель так просто переговариваться со своей далекой планетой, когда их разделяет неимоверное число световых лет. Разве что, по теории ван Риберга, он просто советуется с какой-то гигантской ЭВМ, способной предсказать, к чему приведет любой политический шаг.

— Лига Свободы и компания будут, пожалуй, не совсем довольны, — продолжал Кареллен, — но обстановка несколько разрядится. Это, кстати, записывать не надо. Вы часто говорили мне, Рикки, что, как бы мы ни выглядели, человечество быстро привыкнет к любому нашему облику. Это лишь доказывает, как мало у вас воображения. Вы-то сами, вероятно, в самом деле быстро бы освоились, но не забывайте, в большинстве люди еще недостаточно образованны. Чтобы искоренить их суеверия и предрассудки, понадобятся десятилетия. Не сомневайтесь, нам кое-что известно о человеческой психологии. Мы отлично знаем, что будет, если мы покажемся вашему миру на нынешнем уровне его развития. Не стану вдаваться в подробности, даже с вами, так что уж поверьте мне на слово. Однако вот что мы твердо обещаем, и пусть вас это хоть в какой-то мере удовлетворит: через пятьдесят лет — когда у вас сменятся два поколения — мы выйдем из наших кораблей, и люди наконец увидят нас такими, какие мы есть.

Стормгрен немного помолчал, переваривая услышанное. Слова Попечителя не принесли удовлетворения, какое он ощутил бы раньше. Правда, частичный успех застал его немного врасплох и на миг ослабил недавнюю решимость. Со временем истина выйдет наружу, исполнять задуманное нет нужды и вряд ли благоразумно. Разве только из чистого эгоизма — ведь он не проживет эти полвека.

Должно быть, заметив его растерянность, Кареллен прибавил:

— Сожалею, если вас разочаровал, но, по крайней мере, за политику ближайшего будущего вам уже не придется отвечать. Может быть, вам кажется, будто наши страхи беспочвенны, но поверьте, мы давно убедились в опасности всякого иного пути.

Стормгрен подался вперед:

— Так значит, люди вас когда-то уже видели!

— Этого я не говорил, — мгновенно возразил Кареллен. — Ваша планета — не единственная, за которую мы отвечаем.

Но от Стормгрена не так просто было отмахнуться.

— У нас есть немало преданий о том, что некогда на Землю спускались пришельцы с небес.

— Знаю, читал отчет Института древней истории. Судя по этому отчету, ваша Земля — перекресток всех дорог Вселенной.

— А может быть, о каких-то пришельцах вы не знаете, — упорствовал Стормгрен. — Могло же так быть, даже если вы следите за нами уже тысячи лет, а это, по-моему, маловероятно.

— По-моему, тоже, — небрежно бросил Кареллен, и тут Стормгрен решился.

— Кареллен, — сказал он резковато, — я набросаю текст сообщения и передам вам, чтобы вы одобрили. Но оставляю за собой право и дальше к вам приставать, а если найду какую-то возможность, всеми силами постараюсь выведать ваш секрет.

— В этом я не сомневаюсь, — ответил Попечитель с едва заметной усмешкой.

— И вы не против?

— Ничуть — до известного предела: не стоит прибегать к ядерному оружию, отравляющим газам и прочему, что может испортить наши дружеские отношения.

Догадался ли Кареллен, спросил себя Стормгрен, и много ли угадал? За его шуткой слышалось понимание, а быть может — как знать? — даже поощрение.

— Рад это слышать, — сказал он, очень стараясь, чтобы не дрогнул голос. Поднялся и, поднимаясь, закрыл портфель. Пальцем легко провел по замку.

— Сейчас же составлю сообщение, — повторил он, — и еще сегодня передам вам по телетайпу.

Говоря это, он нажал потайную кнопку — и понял, что боялся напрасно. Восприятие Кареллена не тоньше, чем у человека. Конечно же, Попечитель ничего не заметил, ведь когда он попрощался и произнес те слова — шифр, которым открывалась дверь, — голос его прозвучал точно так же, как всегда.

И все же Стормгрен чувствовал себя воришкой, выходящим из магазина под зорким взглядом детектива, и с облегчением вздохнул, когда стена сомкнулась за ним, не оставив никакого следа двери.

***

— Признаюсь, — сказал ван Риберг, — некоторые из моих теорий были не слишком удачны. А все-таки, что вы скажете теперь?

— Вам непременно надо знать? — вздохнул Стормгрен.

Питер словно не заметил этого вздоха.

— В сущности, это не моя мысль, — сказал он скромно. — Я наткнулся на нее в одном рассказе Честертона. Допустим, Всевластители скрывают, что им вовсе нечего скрывать?

— Что-то очень сложно для меня, — сказал Стормгрен, но в нем шевельнулось любопытство.

— Я вот что имею в виду, — с жаром продолжал ван Риберг. — По-моему, физически они такие же люди, как мы. Они понимают, что мы еще терпим, если нами правят какие-то воображаемые существа… ну, то есть иные, сверхразумные и все такое. Но человечество никогда не станет подчиняться себе подобным.

— Весьма изобретательно, как все ваши теории, — сказал Стормгрен. — Хорошо бы вам нумеровать свои опусы, как сочинения композитора, мне было бы легче уследить. На это последнее можно возразить…

И тут доложили о посетителе, и в кабинет вошел Александр Уэйнрайт.

Стормгрен спросил себя, что у того на уме. И еще — связан ли как-нибудь Уэйнрайт с теми похитителями. Нет, вряд ли: думается, Уэйнрайт совершенно искренне отвергает насилие. Экстремисты из Лиги Свободы безнадежно опозорились и не скоро посмеют вновь напомнить о себе.

Глава Лиги внимательно прослушал зачитанный ему текст сообщения. Стормгрен надеялся, что Уэйнрайт оценит такой знак внимания — мысль эту подсказал Кареллен. Только через двенадцать часов все остальные люди на Земле узнают, какое обещание дано их внукам.

— Пятьдесят лет, — задумчиво произнес Уэйнрайт. — Долго ждать.

— Для людей это, пожалуй, долгий срок, но не для Кареллена, — возразил Стормгрен. Только сейчас он начал понимать тонкость расчета Всевластителей. Нынешнее решение дает им необходимую, по их мнению, отсрочку, и притом выбивает почву из-под ног Лиги Свободы. Конечно же, Лига не сложит оружие, но отныне ее позиции станут куда слабее. Разумеется, это понял и Уэйнрайт.

— За пятьдесят лет все будет загублено, — сказал он с горечью. — Никого из тех, кто еще помнит нашу независимость, не останется в живых; человечество утратит наследие предков.

Слова, пустые слова, подумал Стормгрен. Слова, за которые прежде люди сражались и умирали, но никогда больше не станут делать этого. И для мира так будет лучше.

Сколько хлопот еще доставит Лига в ближайшие десятилетия? — спросил себя Стормгрен, глядя вслед уходящему Уэйнрайту. И порадовался мысли, что это уже забота его преемника.

Есть недуги, которые может излечить только время. Злодеев можно уничтожить, но с хорошими людьми, которые упорствуют в заблуждениях, ничего сделать нельзя.

***

— Вот он, ваш портфель, как новенький, — сказал Дюваль.

— Спасибо. — Стормгрен все же придирчиво осмотрел портфель. — Теперь, может быть, вы мне объясните, что к чему и что нам делать дальше.

Физик казался погруженным в свои мысли.

— Одного не пойму, — сказал он, — почему нам так легко это сошло с рук Будь я на месте Карел…

— Но вы не на его месте. Не отвлекайтесь, мой друг. Что мы все-таки открыли?

— Ох уж эти мне пылкие, нетерпеливые северяне! — вздохнул Дюваль. — Мы соорудили что-то вроде радара малой мощности. Помимо радиоволн очень высокой частоты он работает еще и на крайних инфракрасных, и на всех волнах, которые наверняка не увидит ни одно живое существо, как бы причудливо ни были устроены его глаза.

— А как вы можете быть в этом уверены? — спросил Стормгрен, который сам не ожидал, что ему будет любопытна эта чисто техническая задача.

— Ну, совсем уверены мы быть не можем, — нехотя признался Дюваль. — Но ведь Кареллен видит вас при обычном освещении, так? Стало быть, его глаза воспринимают световые волны примерно в тех же пределах, что и наши. Так или иначе, аппарат сработал. Мы убедились, что за этим вашим телеэкраном находится большая комната. Толщина экрана около трех сантиметров, а помещение за ним не меньше десяти метров в глубину. Нам не удалось различить эхо от дальней стены, но этого трудно было ожидать при такой малой мощности, а на большую мы не решились. И однако вот что мы все же получили.

Он перебросил Стормгрену листок фотобумаги, по которому проходила единственная волнистая линия. В одном месте она подскочила зубцом, будто оставило отметину небольшое землетрясение.

— Видите этот зубчик?

— Вижу, а что это?

— Всего лишь Кареллен.

— Боже правый! Вы уверены?

— Нетрудно догадаться. Он сидит или стоит, или кто его знает, как он там располагается, по ту сторону экрана, примерно в двух метрах. Будь разрешающая способность аппарата чуть больше, мы бы даже высчитали его рост.

В смятении разглядывал Стормгрен слабый изгиб следа, прочерченного на бумаге. До сих пор еще ничто не доказывало, что Кареллен вообще материален. Доказательство и сейчас не было прямым, но Стормгрен ни на миг не усомнился.

— Нам надо было еще рассчитать, насколько этот экран пропускает обычный свет. Думаю, мы представили себе это довольно точно, хотя, если и ошиблись на десятую долю, это тоже неважно. Вы, конечно, понимаете, что нет такого поляризованного стекла, которое в одном направлении совсем не пропускало бы лучей. Вся суть в том, как размещены источники света. Кареллен сидит в затемненной комнате, а вы освещены, только и всего. — Дюваль усмехнулся. — Что ж, мы это переменим.

С видом фокусника, извлекающего из пустоты целый выводок белых кроликов, он сунул руку в ящик стола и вынул что-то вроде большого электрического фонарика. На конце эта штука резко раздавалась вширь, будто старинное ружье с раструбом.

Дюваль ухмыльнулся.

— Не так страшно, как кажется. Вам только надо прижать дуло к экрану и нажать спусковой крючок Ровно на десять секунд вспыхнет сильный прожектор, вы успеете обвести им ту комнату и хорошо ее разглядите. Весь пучок лучей пройдет сквозь экран и выведет вашего приятеля на свет божий.

— А Кареллену это не повредит?

— Нет, если вы проведете лучом снизу вверх. Тогда глаза его успеют освоиться — думаю, рефлексы у него сходны с нашими, и нам вовсе ненужно, чтобы он ослеп.

Стормгрен нерешительно оглядел оружие, взвесил на ладони. В последние недели его мучила совесть. Безусловно, несмотря на обидную подчас прямоту, Кареллен всегда обращался с ним по-дружески, и теперь, когда их встречам приходит конец, совсем не хочется чем-либо испортить эту дружбу. Но он ведь честно предупредил Попечителя — и похоже, что сам Кареллен, имей он свободу выбора, давно показался бы людям. Теперь решение принято за него: когда закончится их последняя беседа, Стормгрен посмотрит Кареллену в лицо.

Если только у Кареллена есть лицо.

***

Сперва Стормгрену было тревожно, но он быстро успокоился. Говорил почти все время Кареллен, сплетая свою речь из цветистых выражений, которые так любил. Когда-то Стормгрену это казалось самым поразительным и, уж конечно, самым неожиданным дарованием Кареллена. Теперь такое красноречие уже не казалось чудом, потому что он знал: как почти все способности Попечителя, это не какой-то редкостный талант, а всего лишь плод могучего ума. Когда Кареллен замедлял ход своей мысли до уровня человеческой речи, у него хватало времени на любые стилистические упражнения.

— Ни вам, ни вашему преемнику нет нужды чрезмерно волноваться из-за Лиги Свободы, даже когда она выйдет из своего нынешнего уныния. Уже месяц как она ведет себя тихо — и хотя еще воспрянет духом, в ближайшие годы не будет представлять опасности. Право же, всегда следует знать, что делает противник, и в этом смысле Лига — чрезвычайно полезная организация. Если у нее когда-нибудь возникнут финансовые затруднения, мне, пожалуй, надо будет ссудить ее деньгами.

Стормгрен часто не мог понять, говорит Кареллен всерьез или шутит. Стараясь сохранять невозмутимое выражение лица, он продолжал слушать.

— Очень скоро Лига утратит еще один из своих аргументов. До сих пор раздавалось много протестов, довольно ребяческих, против той особой роли, какую вы играли в последние годы. В раннюю пору моего попечительства такое положение представляло для меня большую ценность, но теперь, когда ваш мир идет по намеченному мною пути, от этого посредничества можно отказаться. В будущем я не стану поддерживать столь прямую связь с Землей, и обязанности генерального секретаря ООН в известной мере вновь обретут первоначальную форму. В ближайшие пятьдесят лет случится еще немало кризисов, но и это пройдет. Черты вашего будущего достаточно ясны, и настанет день, когда все нынешние сложности будут забыты — даже такой памятливой цивилизацией, как ваша.

Последние слова были сказаны с таким выражением, что Стормгрен весь похолодел. Несомненно, Кареллен не допустит оплошности, оговорки, каждое, даже, казалось бы, неосторожное слово его всегда взвешено и рассчитано с микроскопической точностью. Но задавать вопросы, которые наверняка остались бы без ответа, было некогда. Попечитель еще раз переменил тему.

— Вы часто спрашивали меня о наших долговременных планах. Разумеется, создание Всемирного государства — лишь первый шаг. Вы еще увидите, как оно возникнет, но перемена совершится так неуловимо, что мало кто ее заметит. Потом будет пора постепенного упрочения, а тем временем человечество станет готово нас принять. И тогда настанет день, и мы исполним то, что обещали. Мне жаль, что вас при этом уже не будет.

Глаза Стормгрена были открыты, но взгляд его устремился далеко за темную преграду экрана. Он смотрел в будущее и представлял себе день, которого ему уже не увидеть — долгожданный день, когда громадные корабли Всевластителей опустятся наконец на Землю и распахнут двери перед взором человечества.

— В этот день, — продолжал Кареллен, — люди испытают то, что иначе как шоком не назовешь. Но они быстро оправятся от потрясения: их психика станет к тому времени устойчивее, чем у их дедов. Мы станем привычной, неотъемлемой частью их существования, и когда они нас встретят, мы не покажемся им такими… странными… как показались бы вам.

Стормгрен никогда еще не слышал от Кареллена подобных откровений, но не удивился. Он всегда был уверен, что познакомился лишь с немногими гранями личности Попечителя; подлинный Кареллен оставался неведом, а быть может, и недоступен человеческому пониманию. И уже не впервые возникло чувство, что по-настоящему Кареллена занимает что-то совсем другое, а управлению Землей он отдает лишь малую долю своих мыслей, — с такой легкостью шахматист, чемпион игры в трех измерениях, играл бы в шашки.

— И что же будет потом? — тихо спросил Стормгрен.

— Потом для нас начнется настоящая работа.

— Я часто гадал, в чем же она состоит. Навести в нашем мире порядок, цивилизовать людей — это только средство, а у вас, конечно, есть какая-то цель. Может быть, когда-нибудь мы выйдем в космос и увидим ваш мир — может быть, даже сможем помочь вам в ваших трудах?

— В каком-то смысле так и будет, — сказал Кареллен, и в этом ответе прозвучала такая необъяснимая печаль, что у Стормгрена странно сжалось сердце.

— Ну а если ваш опыт с человечеством не удастся? Такое случалось у нас в отношениях с отсталыми народами. Наверное, и вам не все удается?

— Да, — сказал Кареллен совсем тихо, Стормгрен едва расслышал. — Нам не все удается.

— Как же вы тогда поступаете?

— Ждем… и пробуем еще раз.

Короткое молчание длилось каких-нибудь пять секунд. И когда Кареллен вновь заговорил, слова его застигли Стормгрена врасплох.

— Прощайте, Рикки!

Кареллен его провел… быть может, уже поздно! Стормгрен оцепенел, но лишь на миг. И тотчас быстрым, тщательно отработанным движением выхватил фонарь-вспышку и прижал к экрану.

***

Сосны подходили почти к самому краю озера, оставляя за собой только неширокую, в несколько метров, полоску травы вдоль берега. В теплую погоду Стормгрен, несмотря на свои девяносто лет, каждый вечер доходил по берегу до пристани, смотрел, как гаснет на воде отражение заката, и возвращался домой прежде, чем из лесу потянет ночной прохладой. Этот немудреный обряд доставлял ему истинное удовольствие, и он собирался совершать его, пока будут силы.

Издалека, с запада, что-то летело, быстро и низко, над самым озером. Самолеты в этих краях появляются нечасто, кроме рейсовых лайнеров трансполярной линии, которые проходили на большой высоте каждый час, и днем, и ночью. Но о них говорил лишь едва заметный след в синеве стратосферы — белая полоска пара. А тут откуда-то взялся маленький вертолет — и явно направляется сюда, к нему. Стормгрен окинул взглядом полоску берега и понял, что ему не сбежать и не спрятаться. Пожал плечами и опустился на деревянную скамью в конце причала.

Репортер был так почтителен, что Стормгрен даже удивился. Он почти забыл, что он не только старейший из государственных мужей, но личность почти легендарная за пределами своей родины.

— Мистер Стормгрен, — начал непрошеный гость, — мне очень неловко вас беспокоить, но может быть, вы согласитесь прокомментировать некое только что полученное сообщение о Всевластителях?

Стормгрен чуть нахмурил брови. После стольких лет он все еще разделял нелюбовь Кареллена к этому слову.

— Не думаю, — медленно проговорил он, — что я могу много прибавить к тому, что уже написано.

Репортер впился в него до странности испытующим взглядом.

— А мне казалось, можете. Сейчас неожиданно всплыла престранная история. Вроде бы почти тридцать лет назад один работник Бюро по науке изготовил для вас какой-то необычный прибор. Надеюсь, вы нам что-нибудь об этом расскажете.

Стормгрен помолчал минуту, уносясь мыслями в прошлое. Его не удивило, что тайну раскрыли. Напротив, удивительно, что так долго она оставалась тайной.

Он поднялся и пошел по пристани к берегу, репортер последовал за ним, отстав на несколько шагов.

— В этом слухе есть доля истины, — сказал Стормгрен. — Когда я в последний раз поднимался на корабль Кареллена, я прихватил с собой некий аппарат, надеясь увидеть Попечителя. Не очень-то умный был поступок, но… что ж, мне тогда было всего лишь шестьдесят. — Он тихонько усмехнулся, потом докончил: — Не стоило вам ради этой пустячной истории лететь в такую даль. Видите ли, эта штука не сработала.

— Вы ничего не увидели?

— Ровным счетом ничего. Боюсь, вам придется ждать… но, в конце концов, осталось только двадцать лет!

Двадцать лет. Да, Кареллен был прав. Тогда мир будет готов принять новость, как отнюдь не был готов тридцать лет назад, когда он, Стормгрен, вот так же солгал Дювалю.

Кареллен верил ему, и Стормгрен не обманул доверия. Никаких сомнений. Попечитель с самого начала знал, что он замышляет, предвидел и рассчитал все до последней секунды.

Иначе почему громадное кресло было уже пусто, когда на нем вспыхнул круг света! В страхе, что опоздал, Стормгрен вмиг повел лучом. Когда он заметил металлическую дверь, вдвое выше человеческого роста, она уже затворялась — быстро, очень быстро, и все же недостаточно быстро.

Да, Кареллен доверял ему и не хотел, чтобы на склоне лет он еще долго терзался неразрешимой загадкой. Кареллен не решился открыто нарушить запрет неведомых сил, которые стоят над ним (принадлежат ли и они к тому же племени?), — но он сделал все, что мог. Им не доказать, что то было прямое неповиновение. И Стормгрен знал: тем самым Кареллен доказал, что и вправду к нему привязан. Быть может, это всего лишь привязанность человека к преданной и смышленой собаке, но чувство это искреннее, и за свою жизнь Стормгрену не часто случалось испытать большее удовлетворение.

“Нам не все удается”.

Да, Кареллен, это верно — и уж не ты ли сам потерпел неудачу на заре человеческой истории? Какой жестокой должна была быть эта неудача, думал Стормгрен, если громовое эхо ее прокатилось через века и отравило страхом детские годы всех народов Земли. В силах ли вы даже за полстолетия одолеть власть всех мифов и преданий нашего мира?

Но все же Стормгрен знал, что второй неудачи не будет. Когда Всевластители снова встретятся с людьми, они уже завоюют доверие и дружбу человечества, и этого не разрушит даже потрясение от встречи со знакомым обликом. Дальше они пойдут бок о бок, и неведомая трагедия, которая, должно быть, омрачила прошлое, навсегда затеряется в мрачных закоулках доисторических времен.

И Стормгрен надеялся, что, когда Кареллен волен будет снова ступить на Землю, он побывает когда-нибудь здесь, в северных лесах, и постоит у могилы первого человека, ставшего ему другом.

II. ЗОЛОТОЙ ВЕК

5

“Час настал!” — нашептывало радио на сотне языков. “Час настал!” — твердили тысячи газетных заголовков. “Час настал!” — опять и опять проверяя свои камеры, думали кинооператоры, плотным кольцом окружившие просторное поле, где должен был приземлиться корабль Кареллена.

Теперь в небе оставался только один корабль, над Нью-Йорком. Только сейчас мир узнал, что корабли над другими городами никогда не существовали. Накануне громадный флот Всевластителей обратился в ничто, растаял, как туман под утренним солнцем.

Рейсовые корабли, которые улетали в космос и возвращались оттуда, были самые настоящие; а вот серебряные облака, что целую человеческую жизнь провисели почти над всеми земными столицами, оказались обманом зрения. Никто не мог понять, как это делалось, но, похоже, они все до единого были только отражением корабля Кареллена. Но не просто световой игрой, ведь и радары тоже обманывались, и еще оставались живые свидетели, которые клялись, что своими ушами слышали, с каким шумом и свистом рассекал воздух этот воздушный флот.

Все это было неважно и означало только, что Кареллен больше не считал нужным выставлять напоказ свою силу. Он отбросил психологическое оружие.

— Корабль двинулся! — разнеслась весть, которая мгновенно облетела планету. — Он идет на запад!

Медленно, не быстрее тысячи километров в час, опускался корабль из разреженных высот стратосферы на просторную равнину для второй встречи с человечеством. Он послушно замер перед нетерпеливыми кинокамерами и тысячами зрителей, из которых лишь немногие могли разглядеть то, что видели многие миллионы на телеэкранах.

Казалось, земля содрогнется, треснет под неимоверной тяжестью, но корабль все еще удерживали неведомые силы, что направляли его полет среди звезд. И он опустился на землю невесомо, как падающая снежинка.

Выпуклая стена в двадцати метрах над полем замерцала и пошла зыбью, словно гладь озера: в ровной блестящей поверхности открылся широкий проем. Даже пытливые глаза кинокамер не могли ничего различить в нем — темно и таинственно, словно в пещере.

Из отверстия появился широкий блестящий трап и уверенно пошел вниз. Это была цельная металлическая лента с перилами по бокам. Никаких ступенек, крутой гладкий спуск, будто горка для спортивных саней, и кажется, по ней нельзя ни спуститься, ни подняться обычным способом.

Весь мир не сводил глаз с темного портала, в котором все еще ничто не шевелилось. А потом из какого-то скрытого репродуктора поплыл негромкий, редко слышанный, но незабываемый голос Кареллена. И сказал он то, чего никто не ожидал:

— Внизу у трапа есть дети. Я хотел бы, чтобы двое из них поднялись сюда и познакомились со мной.

На миг воцарилась тишина. Потом из толпы выбежали мальчик и девочка и без всякого смущения направились к трапу, готовые войти в корабль — и в историю. За ними направились другие, но остановились, когда Кареллен сказал со смешком:

— Двоих достаточно.

Жадно предвкушая удивительное приключение, те двое — лет шести, не старше — прыгнули на металлический скат. И тут случилось первое чудо.

Весело махая руками толпе и встревоженным родителям, которые слишком поздно вспомнили легенду о Крысолове, дети быстро поднимались по крутому склону. Но они не сделали ни шагу, и скоро стало видно, что они стоят не вертикально, а под прямым углом к странному трапу. Он обладал собственной силой тяготения, независимой от притяжения Земли. Радуясь чуду и не понимая, что же это поднимает их, дети скрылись в глубине корабля.

На двадцать секунд весь мир затих, замер — после никто не мог поверить, что тишина была столь недолгой. А потом огромное отверстие словно бы приблизилось, и Кареллен вышел на солнечный свет. На левой руке у него сидел мальчик, на правой — девочка. Оба были так поглощены игрой с крыльями Кареллена, что даже не взглянули вниз, на толпу.

Всевластители были поистине тонкими психологами и за долгие годы подготовили человечество к этому дню так хорошо, что только немногие лишились чувств. Однако в мире еще меньше, наверное, было таких, у кого в душе хотя бы на один страшный миг не всколыхнулся извечный ужас, прежде чем разум изгнал его навсегда.

Не было никакой ошибки. Кожистые крылья, маленькие рожки, хвост с острым концом — все на месте. Самое страшное из всех преданий ожило, вышло из неведомого прошлого. Но вот оно улыбается, полное величия, в солнечных лучах сверкает огромное тело, будто выточенное из черного дерева, и к плечам его доверчиво прильнули два человеческих детеныша.

6

Пятьдесят лет — достаточный срок для того, чтобы изменить планету и ее жителей до неузнаваемости. Для этого нужны только знание законов общества, ясное понимание цели — и могущество. Всем этим обладали Всевластители. Хотя цель их оставалась тайной, но очевидны были и знания, и мощь.

Мощь эта принимала различные формы, и лишь немногие из них были очевидны для людей, чьими судьбами ныне распоряжались Всевластители. Каждый видел, какая сила заключена в исполинских кораблях. Но за этой явной для всех, дремлющей силой таилось иное, гораздо более утонченное оружие.

— Любую проблему, — сказал когда-то Кареллен Стормгрену, — можно решить, если правильно применить власть.

— Звучит довольно цинично, — усомнился Стормгрен. — Слишком похоже на известное изречение “Кто силен, тот и прав”. У нас в прошлом применение силы ни разу не могло ничего решить.

— Здесь ключевое слово — “правильно”. У вас тут никогда не было ни настоящей силы, ни знаний для того, чтобы ею пользоваться. За любую задачу можно взяться с толком, а можно без толку Допустим, к примеру, одно из ваших государств, во главе с каким-нибудь фанатиком, попробует восстать против меня. Весьма бестолково было бы ответить на подобную угрозу несколькими миллиардами лошадиных сил в виде атомной бомбы. Если я применю достаточно бомб, задача будет решена раз и навсегда. Но, как я уже сказал, решена без толку, не будь даже у этого решения других недостатков.

— А как решить ее с толком?

— Энергии для этого понадобится примерно как для небольшого радиопередатчика — и примерно такое же уменье, чтобы ею управлять. Ибо важно не количество энергии, а то, как она применяется. Как долго, по-вашему, Гитлер оставался бы диктатором в Германии, если бы он все время слышал чей-то тихий шепчущий голос? Или если бы у него в ушах день и ночь звучала бы одна и та же нота, заглушала все другие звуки и не давала уснуть? Согласитесь, этот способ нельзя назвать жестоким. И все же в конечном счете он так же неодолим, как тритиевая бомба.

— Понимаю, — сказал Стормгрен. — И негде было бы укрыться?

— Нет такого места, куда я не мог бы, если очень захочу, послать мои… э-э… аппараты. Потому-то мне и незачем принимать суровые меры, чтобы поддерживать порядок

Итак, гигантские корабли Всевластителей оказались всего лишь символами, и теперь весь мир узнал, что только один из них не был призрачным. Однако самим своим присутствием эти призраки изменили историю Земли. А теперь задача их выполнена, и память о том, что они совершили, останется в веках.

Кареллен рассчитал точно. Шок первого отвращения забылся быстро, хотя многие из тех, кто гордился своей свободой от суеверий, так никогда и не решились встретиться с кем-нибудь из Всевластителей лицом к лицу. В этом было что-то странное, чего не объяснишь разумом и логикой. В эпоху средневековья люди верили в дьявола и боялись его. Но теперь уже двадцать первый век — так неужели все же существует какая-то наследственная, родовая память?

Конечно, было общим убеждением, что между Всевластителями или родственными им существами и человечеством некогда, в глубокой древности, разыгралась жестокая драма. Должно быть, столкнулись они в бесконечно далеком прошлом, ибо в исторических источниках не сохранилось никаких следов той встречи. В этом заключалась загадка, и Кареллен не давал к ней ключа.

Хотя Всевластители и показались людям, они редко покидали свой единственный корабль. Возможно, на Земле им было неудобно — их рост и наличие крыльев доказывали, что в их мире сила тяжести гораздо меньше. Они всегда носили какие-то пояса, снабженные сложными механизмами; считалось, что с их помощью Всевластители управляют своим весом и общаются между собой. Яркое солнце они переносили с трудом и могли оставаться на свету считанные секунды. Когда им приходилось быть под открытым небом дольше, они надевали темные очки, придававшие им весьма странный вид. И хоть они и могли дышать земным воздухом, но носили с собой что-то вроде фляжек с газом и порой прикладывались к ним.

Возможно, их необщительность объяснялась чисто физическими причинами. Мало кому из землян довелось встретить Всевластителя во плоти, и никто точно не знал, сколько их на борту у Кареллена. Никогда люди не видели сразу больше пятерых, но в исполинском корабле их, возможно, сотни и даже тысячи.

Во многих отношениях выход Всевластителей на люди создал больше новых загадок, чем разрешил старых. По-прежнему было неизвестно, откуда они, и их биология оставалась темой бесчисленных споров. На многие вопросы они отвечали охотно, но в других случаях проявляли крайнюю скрытность. Но все это заботило одних лишь ученых. А рядовой землянин если и избегал общения со Всевластителями, то был благодарен им за все, что они сделали для людей.

По меркам прошлых веков на Земле воцарилась Утопия. Не стало невежества, болезней, нищеты и страха. Память о войне растаяла в прошлом, как тает ночной кошмар с наступлением утра: скоро она вообще должна была изгладиться из памяти живущих.

Вся человеческая энергия обратилась на творчество — и облик Земли преобразился. Мир поистине стал новым. Большие города, которыми довольствовались прежние поколения, стали бесполезны — и их либо перестроили, либо покинули и превратили в музеи. Многие города уже были заброшены, потому что вся система промышленности и торговли совершенно изменилась. Производство стало почти полностью автоматическим: заводы-роботы выдавали продукцию таким бесконечным потоком, что все необходимое для повседневной жизни сделалось бесплатным. Люди работали, только если им хотелось каких-то предметов роскоши, — или не работали совсем.

Мир стал единым. Былые названия старых стран сохранялись лишь для удобства почты. Не осталось на свете человека, который не говорил бы по-английски, не умел читать, не мог пользоваться телевизионной связью или не больше чем за сутки перенестись в другое полушарие.

Преступность практически исчезла. Преступление стало и ненужным, и невозможным. Когда никто ни в чем не нуждается, незачем воровать. К тому же все потенциальные преступники знали, что им не ускользнуть от бдительного надзора Всевластителей. В начале своего правления они так убедительно вмешивались в земные дела, поддерживая закон и порядок, что урок был усвоен прочно.

Преступления, совершенные в порыве страсти, не исчезли полностью, но стали чем-то почти неслыханным. Исчезли многие психологические проблемы, и человечество стало здоровее душой и не так безрассудно. И то, что в былые времена именовалось пороком, выглядело теперь всего лишь чудачеством, в худшем случае — невоспитанностью.

Одной из самых заметных перемен стало замедление сумасшедшего темпа жизни, свойственного двадцатому столетию. Жизнь потекла медленнее, появился досуг, какого не знали несколько поколений людей. Некоторые находили такую жизнь довольно пресной, зато большинство наслаждалось покоем. На Западе люди заново узнали то, о чем никогда не забывали все остальные, — что в досуге нет греха, лишь бы он не выродился в праздность и лень.

Какие бы проблемы ни сулило будущее, пока что избыток свободного времени не казался людям в тягость. Образование стало более вдумчивым и гораздо более основательным. Мало кто кончал колледж раньше двадцати — и это была лишь первая ступень образования, обычно человек по крайней мере года на три возвращался к ученью в двадцать пять, когда путешествия и жизненный опыт уже расширяли его кругозор. И даже после, на протяжении жизни люди время от времени освежали свои познания в наиболее интересных для них областях.

Оттого что ученичество продлилось далеко за ту черту, когда юнец становится взрослым, изменилось многое в жизни общества. Иные изменения стали необходимы еще несколько поколений назад, но в былые времена их не осмеливались ввести либо просто делали вид, что в них не нуждаются. Особенно сильно, в корне, изменились отношения между полами, если можно говорить о наличии в этой области какой-то единой модели нравов. Все устои рассыпались в прах под ударами двух чисто человеческих изобретений, сделанных без всякого участия Всевластителей.

Первое изобретение — стопроцентно надежные противозачаточные таблетки; второе — столь же верный, как отпечатки пальцев, способ определения отцовства по очень подробному анализу крови. Действие этих двух новинок иначе как разрушительным не назовешь — последние остатки пуританского ханжества были сметены с лица Земли.

Еще одним громадным изменением в образе жизни стала необычайная подвижность. Воздушный транспорт достиг совершенства, и всякий мог в любую минуту отправиться, куда ему вздумается. Небеса много просторнее, чем какие-либо дороги прошлого, и двадцать первый век с гораздо более широким размахом повторил знаменитое достижение Америки, когда целую нацию поставили на колеса. Теперь все человечество получило крылья.

Впрочем, не буквально. У обычного частного флаера, или аэромобиля, не было ни крыльев, ни видимых глазу приборов. Исчезли и неуклюжие винты старинных вертолетов. Но человек не открыл способа преодолеть земное притяжение — этим величайшим секретом владели только Всевластители. В аэромобилях людей действовали силы попроще, их могли бы понять и братья Райт. Реактивный двигатель, работающий и в обычном, и в более сложном режиме, с ограничением высоты, вел флаер вперед и поддерживал в воздухе, и эти маленькие вездесущие воздухолеты стерли последние границы между различными человеческими племенами так быстро, как не стерли бы Всевластители никакими законами и приказами.

Совершались и перемены более глубокие. Настал век полного безбожия. Из всех видов веры, какие существовали до прилета Всевластителей, выжила лишь некая облагороженная форма буддизма — пожалуй, самая суровая из религий. Верования, основанные на чудесах и откровениях, рухнули раз и навсегда. Они и прежде постепенно развеивались, по мере роста образования, но поначалу Всевластители не вмешивались в эти вопросы. Кареллена нередко спрашивали, как он относится к религии, но он отвечал только, что вера остается личным делом каждого человека, лишь бы он не посягал на свободу других.

Быть может, старинные верования продержались бы еще несколько поколений, если б не вечное человеческое любопытство. Все знали, что Всевластителям доступно прошлое, и историки не раз просили Кареллена разрешить какой-нибудь давний спор. Возможно, такие вопросы ему надоели, а скорее всего, он прекрасно понимал, к чему поведет его великодушие…

Аппарат, который он передал в постоянное пользование Институту всемирной истории, представлял собою просто телевизионный приемник с обширной клавиатурой настройки на время и пространство. Должно быть, он был так или иначе связан с несравнимо более сложной машиной на борту Карелленова корабля но как она действует, никто не мог даже представить. На Земле ученый просто нажимал нужные клавиши — и распахивалось окно в прошлое. Взгляду мгновенно открывалось едва ли не любое событие в истории человечества за последние пять тысяч лет. глубже в прошлое аппарат не погружался, настроенный на более ранние века экран зиял непонятной пустотой. Это могло объясняться какой-либо естественной причиной, а могло быть результатом умышленной цензуры Всевластителей.

Конечно, всякому мыслящему человеку и прежде ясно было, что все вероучения не могут быть истинными, но удар оказался роковым. Это было разоблачение, в котором невозможно усомниться, с которым не поспоришь: неведомое волшебство науки Всевластителей открыло взорам людей, как на самом деле возникли все великие мировые религии. Почти все они начинались благородно и вдохновенно, но не более того. В несколько дней несчетные мессии человечества утратили свою божественность. Верования, которые долгих два тысячелетия служили опорой миллионам людей, растаяли, точно утренняя роса, в жестоком, бесстрастном свете истины. Все доброе и все злое, что они создали, разом отошло в прошлое и уже не могло тронуть ничью душу. Человечество лишилось древних богов и уже настолько повзрослело, что не нуждалось в новых.

Пока мало кто понимал, что наряду с крушением веры приходила в упадок наука. Было множество технологов, но очень мало оригинальных умов, которые пытались раздвинуть границы человеческого знания. Оставалось любопытство, хватало досуга, чтобы его утолить, но пыл серьезного научного исследования угас. Казалось неразумным тратить всю жизнь на разгадку тайн, наверняка открытых Всевластителями много веков назад.

Этот упадок был не так уж заметен, потому что пышно расцвели науки описательные — зоология, ботаника, астрономические наблюдения. Никогда еще не было на свете стольких любителей, собирающих научные данные для собственного Удовольствия, но почти не осталось теоретиков, которые свели бы эти данные в единую систему.

Окончание всяческих раздоров и противоречий стало концом творчества, подлинного искусства. Мириады исполнителей — и любителей, и профессионалов — за целое поколение не создали ничего нового, по-настоящему талантливого ни в литературе, ни в Музыке, ни в живописи и скульптуре. Мир все еще жил былой славой, блистательными свершениями невозвратного прошлого.

И никого это не тревожило, если не считать нескольких философов. Человечество слишком упивалось новообретенной свободой радовалось сиюминутными радостями и дальше не заглядывало. Наконец-то настала Утопия, Золотой век; его новизну еще не омрачил злейший враг всякой утопии — скука.

Быть может, у Всевластителей было в запасе решение и этой задачи ведь они решили уже столько других. Со дня их прибытия прошла уже целая человеческая жизнь, но по-прежнему их конечная цель оставалась загадкой. Человечество привыкло им верить и уже не задавалось вопросом, что за сверхчеловеческая самоотверженность так долго удерживает Кареллена и его спутников вдали от родины.

Если это и впрямь самоотверженность. Все-таки еще находились люди, которые спрашивали себя, всегда ли цели Всевластителей будут совпадать с истинными интересами человечества.

7

Если подсчитать, какое расстояние предстояло в общей сложности преодолеть всем, кого пригласил в тот день Руперт Бойс, цифра получилась бы весьма внушительная. Только в первой дюжине гостей были Фостеры из Аделаиды, Шенбергеры с Гаити, Фарраны из Сталинграда, чета Моравиа из Цинциннати, чета Иванко из Парижа и еще Салливены, живущие в общем-то по соседству с островом Пасхи, но на дне океана, на глубине четырех километров. В пользу Руперта говорило то, что, хотя он разослал тридцать приглашений, гостей прибыло больше сорока — примерно так он и рассчитывал. Подвели только Краусы — просто потому, что забыли, с какого меридиана идет международный отсчет времени, и опоздали ровно на двадцать четыре часа.

К полудню в парке собралось солидное количество флаеров, и гостям предстояло проделать немалое расстояние, прежде чем найти наконец место для приземления. Вокруг замерли аэромобили всевозможных марок, от одноместных “букашек” до семейных “кадиллаков” похожих уже не на обычные летательные аппараты, а на летучие дворцы. Впрочем, в то время по марке машины уже нельзя было судить о положении ее владельца в обществе.

— Какой уродливый дом! — сказала Джин Моррел, когда “метеор” по спирали устремился вниз. — Похож на коробку, на которую кто-то наступил.

Джорджу Грегсону свойственна была старомодная неприязнь к автоматическому приземлению, и прежде чем ответить, он подрегулировал скорость спуска.

— С этой высоты вряд ли можно судить о доме, — справедливо заметил он. — С земли он, наверно, выглядит совсем по-другому.

Джордж выбрал место для посадки и уверенно повел флаер вниз. Они плавно опустились между другим “метеором” и какой-то машиной неизвестной обоим марки. Она выглядела очень быстроходной и, как показалось Джин, весьма неудобной. Наверное, ее смастерил кто-нибудь из приятелей Руперта, помешанных на технике. Ей казалось, что по закону этого вроде бы не полагается.

Они вышли из флаера, и жара опалила их, точно пламя электросварки. Вся влага словно разом испарилась из тела, и Джорджу почудилось, что у него уже трескается пересохшая кожа. Конечно, отчасти сами виноваты. Три часа назад они вылетели с Аляски и не сообразили поменять температуру в кабине, чтобы переход был не такой резкий.

— Ну и местечко! — Джин еле перевела дух. — Я думала, здешним климатом как-то управляют.

— Так и есть, — сказал Джордж. — Когда-то здесь была пустыня, а теперь — сама видишь. Ну, идем, в доме все будет как надо.

Им в уши ударил веселый и более громкий, чем обычно, голос Руперта. Хозяин дома стоял возле их “метеора”, протягивал гостям по бокалу и с озорным видом смотрел на них сверху вниз. Свысока он смотрел по той простой причине, что был примерно трех с половиной метров ростом; к тому же он оказался почти прозрачным. Сквозь него нетрудно было смотреть.

— Ну и шуточки ты шутишь со своими гостями! — воскликнул Джордж и попробовал ухватить бокалы, до которых еле-еле сумел дотянуться. Рука, конечно же, прошла сквозь них. — Надеюсь, когда мы доберемся до твоего дома, для нас найдется что-нибудь более осязаемое.

— Не беспокойся! — громыхнул Руперт. — Давай заказывай, и к вашему приходу все будет готово.

— Две большие кружки пива, охлажденного в жидком воздухе, — мигом распорядился Джордж. — Мы скоро будем.

Руперт кивнул, поставил один бокал на невидимый стол, нажал какую-то невидимую кнопку и тут же исчез.

— Ну и ну! — сказала Джин. — Первый раз вижу, как действует такая машинка. Где Руперт ее достал? Я думала, они есть только у Всевластителей.

— А ты знаешь хоть один случай, когда Руперт не раздобыл бы, чего захотел? — возразил Джордж. — Эта игрушка как раз Для него. Сиди уютно у себя в кабинете и при этом обойдешь пол-Африки. Ни жары, ни мух, ни усталости, и холодильник всегда под рукой. Любопытно, что бы подумали Стэнли и Ливингстон?

Под палящим солнцем больше говорить не хотелось. Когда они подошли к парадной двери, почти неразличимой в сплошном стекле фасада, она под пение фанфар автоматически распахнулась. Джин резонно предположила, что к вечеру ее уже начнет тошнить от этих фанфар.

В чудесной прохладе прихожей их приветливо встретила очередная миссис Бойс. По правде сказать, из-за нее-то и собралось такое множество гостей. Правда, половина бы все равно явилась поглядеть на новое жилище Руперта, а колеблющихся привлекли рассказы о его новой жене.

Было лишь одно подходящее ей определение — потрясающая женщина. Даже теперь, в мире, где красотой никого не удивишь, мужчины оборачивались, едва она входила в комнату. Джордж предположил, что у нее примерно четверть негритянской крови, невзирая на безукоризненно правильные античные черты и длинные волосы цвета воронова крыла. Только смуглая кожа сочного оттенка, определяемого одним лишь затрепанным словом “шоколадный”, выдавала ее смешанное происхождение.

— Вы — Джин и Джордж, правда? — она протянула руку. — Очень рада с вами познакомиться. Руперт мудрит что-то с коктейлями. Пойдемте пока, познакомитесь со всеми.

От ее глубокого контральто по спине Джорджа пробежала дрожь, словно кто-то перебирал по ней пальцами, как на флейте. Он беспокойно покосился на Джин — та натянуто, через силу улыбнулась — и не сразу сумел ответить.

— Очень… очень приятно, — пролепетал он. — Мы так предвкушали нынешний прием.

— Руперт всегда устраивает очень милые приемы, — вставила Джин. “Всегда” прозвучало весьма недвусмысленно, это значило — каждый раз, когда он женится. Джордж слегка покраснел и бросил на Джин укоризненный взгляд, но хозяйка не подала и виду, что заметила шпильку. Воплощенное дружелюбие, она приветливо ввела их в главную гостиную, где уже собралось пестрое общество многочисленных друзей Руперта. Сам хозяин сидел у аппарата, похожего на пульт управления, — очевидно, через этот аппарат он и послал свое изображение навстречу им, догадался Джордж. Руперт как раз старался поразить этим еще двоих, чья машина только что совершила посадку, но на секунду отвлекся, поздоровался с Джин и Джорджем и попросил прощения: приготовленные для них коктейли он уже кому-то отдал.

— Можете найти все, что захотите, вон там, — сказал он и ахнул рукой куда-то назад, не переставая другой нажимать клавиши аппарата. — Будьте как дома. Вы тут почти всех знаете. Майя вас познакомит с остальными. Спасибо, что приехали.

— Спасибо, что вы нас пригласили, — сказала Джин не очень уверенно.

Джордж уже шагал к стойке. Джин пошла следом, по пути здороваясь с редкими знакомыми. На три четверти, как всегда у Руперта, тут собрались люди, которые никогда прежде друг друга не встречали.

— Давай пойдем на разведку, — сказала она Джорджу, когда они промочили горло и помахали рукой всем знакомым. — Я хочу осмотреть дом.

Джордж, почти не скрываясь, оглянулся на Майю Бойс и пошел за Джин. Взгляд у него стал отрешенный, и это ей совсем не понравилось. Печально, что мужчины по природе своей многоженцы. С другой стороны, если бы было иначе… Нет, пожалуй, так оно все же лучше.

Джордж быстро пришел в себя, как только они принялись исследовать полную чудес новую обитель Руперта. Дом казался чересчур велик для двоих, но иначе нельзя, если тут часто, как сегодня, будет полно посторонних. Он был двухэтажным, причем верхний этаж намного больше, так что нависал над нижним и давал ему тень. На каждом шагу автоматы, и кухня больше походила на рубку авиалайнера.

— Бедняжка Руби, ей бы здесь понравилось, — сказала Джин.

— Как я слышал, она вполне счастлива со своим дружком в Австралии, — возразил Джордж, который не питал особых симпатий к предыдущей миссис Бойс.

Спорить не приходилось — про Руби и австралийца было известно всем, и Джин переменила разговор:

— Она ужасно хороша, правда?

У Джорджа хватило ума, чтобы избежать ловушки.

— Да, пожалуй, — равнодушно сказал он. — Конечно, если кому-то нравятся брюнетки.

— Тебе, как я понимаю, они не нравятся, — премило заметила Джин.

— Не надо ревновать, дорогая, — усмехнулся Джордж и погладил ее по платиновым кудрям. — Пойдем посмотрим библиотеку. По-твоему, где она может быть?

— Наверно, тут, наверху: внизу больше нет места. И вообще, похоже, так задумано: жить, есть, спать и прочее на первом этаже. А второй — для игр и развлечений… хотя, по-моему, нелепая затея — устроить плавательный бассейн на втором этаже.

— Ну, какая-нибудь причина да есть. — Джордж наугад отворил еще одну дверь. — У Руперта наверняка были опытные советчики. Уж конечно, он сам не додумался бы до такой планировки.

— Это верно. Он бы построил дом с комнатами без дверей, а лестницы вели бы в пустоту. По правде говоря, я побоялась бы сделать хотя бы шаг в доме, построенном по плану Руперта.

— Ну, вот и пришли, — объявил Джордж, гордый, как штурман после образцовой посадки. — Прославленная коллекция Бойса на новом месте. Хотел бы я знать, много ли он тут прочел.

Библиотека тянулась во всю ширину дома, но длиннейшие ряды книжных полок рассекали ее поперек на полдюжины комнат. Тут было, насколько помнил Джордж, около пятнадцати тысяч томов — едва ли не все существенное, что когда-либо печаталось по туманным вопросам магии, психологических исследований, ясновидения, телепатии и прочих неуловимых явлений, относимых к категории сверхъестественного. Весьма необычное увлечение в век здравого смысла. Должно быть, для Руперта это просто особый способ бегства от действительности.

Еще с порога Джордж ощутил странный запах. Не сильный, но острый, не то чтобы неприятный, но странный. Джин тоже его заметила, попыталась разобраться, на лбу обозначилась морщинка. Вроде уксуса, подумал Джордж. Но примешивается что-то еще…

В дальнем конце библиотеки оказалось свободное от полок место, его только и хватало для стола, двух стульев и нескольких подушек Вероятно, в этом-то уголке Руперт обычно и проводил время за чтением. И сейчас при странно тусклом свете тут тоже кто-то читал.

Джин тихонько ахнула и вцепилась в руку Джорджа. Такая реакция была вполне простительна. Видеть картинку на экране телевизора — это одно, а встретить в жизни — совсем другое. Джордж, которого мало что могло застигнуть врасплох, опомнился мгновенно.

— Надеюсь, мы вас не обеспокоили, сэр, — вежливо сказал он. — Мы понятия не имели, что тут кто-то есть. Руперт нам не говорил…

Всевластитель опустил книгу, внимательно оглядел обоих и снова принялся за чтение. Это нельзя счесть неучтивостью, если так ведет себя существо, способное одновременно читать, разговаривать и, наверное, заниматься еще несколькими делами сразу. Однако для обычных людей зрелище выглядело дико и страшновато.

— Меня зовут Рашаверак, — любезно сказал Всевластитель. — Боюсь, я не слишком общителен, но из библиотеки Руперта трудно выбраться незамеченным.

Джин не без труда сдержала нервный смешок. Неожиданный собеседник читает с невероятной быстротой, заметила она: по странице за две секунды. И, конечно, он запоминает каждое слово а может быть, сумел бы читать одним глазом одну книгу, а другим — другую. И еще он, наверное, может пользоваться азбукой Брайля — читать пальцами книги для слепых…

Воображение нарисовало ей до того забавную картинку, что стало не по себе, и Джин поспешила спокойствия ради вступить в разговор. В конце концов, ей не каждый день выдается случай потолковать с одним из повелителей Земли.

Джордж познакомил их и предоставил ей болтать в надежде, что у нее не вырвется какая-нибудь бестактность. Как и Джин, он никогда еще не видел Всевластителя во плоти. С государственными деятелями, с учеными и прочими нужными людьми Всевластители встречались нередко, но Джордж никогда не слыхал, чтобы хоть один из них явился как гость на обыкновенную вечеринку. Но, пожалуй, в этом доме и сегодняшнем сборище все не так просто. Не случайно же в распоряжении Руперта оказался аппарат Всевластителей, и Джорджа теперь уже не на шутку озадачило — да что же, в сущности, происходит? Надо будет поймать Руперта один на один и все из него выудить.

Стулья для Рашаверака малы, он сидит прямо на полу — видно, ему и без подушек удобно, они валяются рядом. Итак, голова его оказалась всего в двух метрах над полом, и Джорджу представился уникальный случай изучить внеземную биологию. На беду, он и в земной-то слабо разбирался, а потому не много узнал нового. Новым был только этот особенный, но все же по-своему приятный острый запах. Джордж попытался вообразить, как, по мнению Всевластителей, пахнут люди, и попробовал надеяться на лучшее.

На вид в Рашавераке не было ничего человеческого. Можно понять, что издали невежественным перепуганным дикарям Все-властители показались крылатыми людьми, откуда и возник привычный портрет дьявола. Однако вблизи сходство оказалось куда меньшим. Рожки (любопытно, для чего они служат?) в точности такие, как на картинках, но в теле ничего общего с человеком или с любым земным существом. Порожденные совсем иной эволюцией, Всевластители не принадлежали ни к млекопитающим, ни к насекомым, ни к рептилиям. Неясно даже, относятся ли они к позвоночным: возможно, этот жесткий панцирь и есть их костяк, единственная опора туловища.

Крылья Рашаверака были сложены, и Джордж не мог их толком разглядеть, но хвост, похожий на бронированный пожарный шланг, был аккуратно свернут под ним. Знаменитое острие на конце напоминает не столько наконечник стрелы, сколько большой плоский алмаз. Сейчас уже никто не сомневается, что его назначение, подобно хвостовым перьям птицы, — поддерживать равновесие при полете. Опираясь на немногие точные данные и на такие вот догадки, ученые полагают, что родина Всевластителей — планета с малой силой тяжести и очень плотной атмосферой.

Внезапно из скрытого где-то динамика загремел голос Руперта:

— Джин! Джордж! Куда вы исчезли, черт возьми? Спускайтесь и присоединяйтесь к компании. Люди уже сплетничают.

— Пожалуй, пойду и я, — сказал Рашаверак и положил книгу на полку.

Он легко проделал это, не вставая с пола, и Джордж впервые заметил, что на руке у него два больших пальца и еще пять пальцев между ними. Джордж подумал, что не хотел бы иметь дело с арифметикой, основанной на числе четырнадцать.

Рашаверак поднялся на ноги — внушительное зрелище! Чтобы не удариться о потолок, ему пришлось сутулиться; ясное дело, даже если бы Всевластители жаждали побольше общаться с людьми, это было бы не так-то легко.

За последние полчаса прилетело еще немало народу, и теперь гостиная была полна. С появлением Рашаверака стало совсем тесно: из смежных комнат все спешили сюда посмотреть на него. Руперт явно наслаждался смятением. Джин и Джорджу было не так уж приятно, что их никто не заметил. По правде сказать, за спиной великана их почти никто и не увидел.

— Идите сюда, Раши, я вас кое с кем познакомлю, — крикнул Руперт. — Садитесь на диван, тогда вам не придется подпирать потолок.

Рашаверак, перекинув хвост через плечо, перешел комнату, будто ледокол, прокладывающий себе путь во льдах. Когда он сел возле Руперта, комната словно опять стала просторнее, и Джордж вздохнул с облегчением.

— Пока он стоял, меня мучила клаустрофобия. Любопытно, каким образом Руперт его заполучил… Похоже, вечеринка будет занятной.

— Надо же, как Руперт с ним разговаривает, да еще на людях А ему, кажется, все равно. Это все очень странно.

— Спорим, ему совсем не все равно! Беда, что Руперт такой хвастун и ужасно бестактный. Кстати, ты тоже милые вопросы задавала!

— Какие это?

— Ну, например — а вы давно здесь? А как вы ладите с Попечителем Карелленом? А вам нравится на Земле? Знаешь ли, дорогая со Всевластителями так не разговаривают!

— А почему бы и нет? Пора уже кому-нибудь начать.

Поссориться они не успели — подошли Шенбергеры, и почти сразу пары распались. Женщины отошли в сторону и принялись обсуждать миссис Бойс; мужчины направились в противоположную сторону и стали разбирать тот же предмет, но под иным углом зрения. Оказалось, Бенни Шенбергер, старинный друг Джорджа, может многое сообщить по этому поводу.

— Ради бога, никому не проболтайся, — сказал он, — Рут об этом не подозревает, но это я познакомил Руперта с Майей.

— По-моему, Руперт ее не стоит, — с завистью сказал Джордж. — Но это, конечно, не надолго. Он ей очень быстро надоест.

(Эта мысль порядком его подбодрила).

— И не надейся! Она не только красавица, она чудесный человек. Давно пора кому-нибудь позаботиться о Руперте, и она для этого самая подходящая женщина.

Руперт и Майя теперь сидели подле Рашаверака и торжественно вели прием. На сборищах у Руперта гости редко стягивались к единому центру — обычно они распадались на полдюжины кружков, поглощенных самыми разными интересами. Но сегодня всех, как магнитом, тянуло к одной точке. Джорджу стало жаль Майю. Ведь это должен был быть ее праздник, а Рашаверак ее почти затмил.

— Слушай, — сказал Джордж, откусив от сэндвича, — а как Руперт ухитрился заманить к себе Всевластителя? Я никогда еще о таком не слыхал, а он держится как ни в чем не бывало. Ни словечком про это не упомянул, когда нас приглашал.

Бенни усмехнулся:

— Это еще один из его маленьких сюрпризов. Ты его сам спроси. Но, в конце концов, это ведь не первый случай. Кареллен бывал на приемах в Белом доме и в Букингемском дворце, и…

— Это совсем другое, черт подери! Руперт — самый обыкновенный человек.

— А может быть, Рашаверак — мелкая фигура среди Всевластителей. Ты лучше их сам спроси.

— И спрошу, — сказал Джордж. — Дай только поймаю Руперта без свидетелей.

— Ну, тебе придется долго ждать.

Бенни был прав, но прием становился все оживленнее, и потерпеть было ничуть не скучно. Появление Рашаверака сперва сковало собравшихся, но они быстро опомнились. Немногие еще держались около Всевластителя, остальные по обыкновению разбились на кружки, и все вели себя вполне естественно.

Не поворачивая головы, Джордж мог одновременно видеть знаменитого кинорежиссера, второразрядного поэта, математика, пару актеров, инженера-атомщика, смотрителя заповедника, издателя еженедельника, статистика из Всемирного банка, скрипача-виртуоза, профессора археологии и астрофизика. Коллег Джорджа — сценаристов телевидения — не видно ни одного, и слава богу, ему вовсе не хочется разговаривать на профессиональные темы. Работу свою он любит — так ведь сейчас, впервые в истории человечества, никто не занимается нелюбимым делом. Но после рабочего дня он предпочитает и в мыслях захлопнуть за собой двери телестудии.

Наконец ему удалось поймать Руперта на кухне, где тот экспериментировал с напитками. При этом у него был такой отрешенный взор, что казалось преступлением возвращать его на грешную землю… но Джордж, если надо, умел быть безжалостным.

— Послушай, Руперт, — начал он, усаживаясь на край ближайшего стола. — По-моему, ты обязан нам всем кое-что объяснить.

— М-м. — Руперт задумчиво просмаковал глоток. — Боюсь, перелил немного джина.

— Не увиливай и не прикидывайся пьяным, я же вижу, что ты вполне трезв. С каких пор ты завел дружбу со Всевластителем и чем он тут занимается?

— А разве я тебе не говорил? Мне казалось, я уже всем объяснил. Наверно, тебя при этом не было — ну да, вы же сбежали в библиотеку, — Он довольно обидно усмехнулся. — Понимаешь, Рашаверак у меня именно из-за библиотеки.

— Вот так штука!

— Что тебя удивляет?

Джордж спохватился: надо поделикатнее, Руперт безмерно горд своим необыкновенным собранием книг.

— Н-ну… Всевластители такие знатоки всех наук, с чего бы им интересоваться парапсихологией и всяким таким вздором.

— Вздор это или не вздор, но их интересует человеческая психология, и они многому могут научиться из моих книг. Как раз перед моим переездом сюда со мной связался то ли помощник младшего Всевластителя, то ли Всепомощник младшего властителя и попросил одолжить ему с полсотни самых редкостных экземпляров. Похоже, его направил ко мне кто-то из библиотекарей Британского музея. Ну, ты догадываешься, что я на это сказал.

— Понятия не имею.

— Ну, я очень вежливо объяснил, что собирал свою библиотеку двадцать лет. Если им угодно изучать мои книги, милости просим, но, черт возьми, пускай читают здесь, на месте. И тогда явился Раши и теперь заглатывает по двадцать томов в день. Хотел бы я знать, что он из них извлекает.

Джордж подумал немного, презрительно пожал плечами.

— По правде сказать, я был о Всевластителях лучшего мнения. По-моему, они могли бы тратить время на что-нибудь более путное.

— Так ведь ты неисправимый материалист, верно? Вряд ли джин с тобой согласится. Но даже если рассуждать по-твоему, сверхпрактическая ты личность, этот их интерес не лишен смысла. Ведь когда имеешь дело с дикарями, надо знать их суеверия!

— Да, пожалуй, — не слишком уверенно согласился Джордж.

Сидеть на жестком столе надоело, и он встал. Руперт наконец смешал коктейль по своему вкусу и направился в гостиную. Слышно было, что там уже возмущаются — куда пропал хозяин?

— Эй, погоди! — запротестовал Джордж. — Пока ты не сбежал, еще один вопрос. Как ты заполучил этот телевизор с передатчиком, которым хотел нас напугать?

— Маленькая сделка. Я объяснил, как полезна такая штука при моей работе, а Раши передал намек по начальству.

— Извини мою тупость, но что она такое, твоя новая работа? Очевидно, это как-то связано со зверьем?

— Правильно. Я сверхветеринар. В моем ведении примерно десять тысяч квадратных километров джунглей, мои пациенты сами ко мне не приходят, и их приходится искать.

— Наверно, занят с утра до вечера?

— Ну, заботиться обо всякой мелюзге мне незачем. Только львы, слоны, носороги и прочее. Каждое утро настраиваю эту машинку на высоту сто метров, сажусь перед экраном и обозреваю окрестности. Когда увижу зверя в беде, влезаю в свой флаер и надеюсь, что больной оценит мой врачебный такт. Бывают довольно заковыристые задачки. Со львом или тигром управиться несложно, а вот проткнуть носорогу шкуру с воздуха анестезирующей иглой — чертовски сложная задача.

— Руперт! — заорал кто-то за дверью.

— Что ты наделал! Я из-за тебя забыл про гостей. На вот, бери поднос. Эти — с вермутом, смотри не перепутай.

***

Перед самым заходом солнца Джордж поднялся на крышу. По Многим веским причинам у него побаливала голова и хотелось Улизнуть от шума и толчеи. Джин, танцующая гораздо лучше него, еще наслаждалась всем этим и не пожелала уйти с ним наверх. А в Джордже спиртное подогрело нежные чувства — и, разочарованный ее отказом, он пошел втихомолку лелеять свою обиду под звездным небом.

Чтобы попасть на крышу, надо было подняться сперва эскалатором на второй этаж, потом по винтовой лесенке, огибающей трубу кондиционера. Лесенка выводила через люк на просторную плоскую крышу. В одном ее конце стоял флаер Руперта, посередине был разбит сад, уже начавший зарастать, а с другого конца располагалась открытая площадка, где стояли шезлонги. Джордж плюхнулся в шезлонг и величественно осмотрелся. Он чувствовал себя поистине владыкой всего окружающего.

Да, что и говорить, зрелище великолепное. Дом Руперта был выстроен на краю громадной котловины, пологий склон спускался на восток, где за пять километров отсюда лежали болота и озера. А на западе все ровно, плоско, и джунгли подступают чуть ли не вплотную к заднему крыльцу. Но за джунглями, пожалуй, не меньше чем в полусотне километров на север и на юг, насколько хватает глаз, стеной высится горная цепь. Кое-где на вершинах сверкает снег, над вершинами пламенеют облака, через считанные минуты солнце закончит свой дневной путь. При виде этих далеких грозных бастионов Джордж внезапно протрезвел.

Звезды, что с какой-то просто неприличной поспешностью высыпали на небо, едва зашло солнце, оказались совсем незнакомыми. Джордж поискал глазами Южный крест, но не нашел. Он мало смыслил в астрономии, узнавал лишь немногие созвездия, но без старых знакомых стало неуютно и не по себе. Тревожно и от звуков, доносящихся из джунглей, чересчур уж они близко. Хватит с меня свежего воздуха, подумал Джордж. Пойду-ка в гостиную, покуда вампир или еще какая-нибудь дрянь не решила познакомиться со мной поближе.

Он шагнул к лестнице, и тут из люка появился еще один гость. Уже слишком темно, не разглядеть, кто это.

— А, привет! Тоже захотели отдохнуть от кутерьмы? — окликнул его Джордж.

Тот, неразличимый в темноте, засмеялся:

— Руперт показывает свои фильмы. Я их все уже видел.

— Возьмите сигарету, — предложил Джордж.

— Спасибо.

Джордж, большой любитель старинных игрушек, щелкнул зажигалкой — и при свете ее огонька узнал пришедшего: этого поразительно красивого негра ему назвали, но он тут же забыл имя, вместе с именами еще двух десятков гостей, которых сегодня увидел у Руперта впервые. Но в этом лице есть что-то знакомое… и вдруг Джорджа осенило:

— Мы как будто незнакомы, но вы ведь новый шурин Руперта?

— Правильно. Меня зовут Ян Родрикс. Все говорят, что мы с Майей очень похожи.

С благоприобретенным родичем Яна не поздравишь, можно скорее посочувствовать, подумал Джордж, но промолчал. Бедняга и сам разберется; а впрочем, мало ли — вдруг Руперт наконец остепенится.

— А я Джордж Грегсон. Вы еще не бывали на знаменитых Рупертовых вечеринках?

— Нет, сегодня первый раз. Масса новых лиц.

— И не только человеческих, — заметил Джордж. — Я никогда еще не встречался просто так со Всевластителями.

Собеседник чуть помедлил, и Джордж подумал — уж не задел ли ненароком какое-то больное место. Но в ответе Яна ничего такого не сквозило.

— Я тоже их не видал — кроме как по телевизору, конечно.

Разговор иссяк, и немного погодя Джордж сообразил: Яну хочется побыть одному. Да и прохладно уже. Он простился и пошел вниз, к остальным.

В джунглях все стихло; Ян прислонился к округлой стенке воздуховода, теперь он слышал только приглушенное дыхание дома, неустанную работу его механических легких. Он чувствовал себя очень одиноким, как и хотел. Еще он ощущал горечь разочарования — но этого он совсем не желал.

8

Нет такой Утопии, которая могла бы принести счастье всем и всегда. Чем благополучнее материальные условия, тем выше становятся духовные запросы, и тебе уже мало всего, чем обладаешь и что можешь, хотя прежде о таком не смел бы и мечтать. Пусть окружающий мир дал все, что только мог, — не находят покоя пытливая мысль и тоскующее сердце.

Ян Родрикс — хотя он вряд ли считал, что ему повезло, — был бы еще меньше доволен жизнью, родись он веком раньше. Сто лет назад цвет его кожи стал бы для него тяжкой или даже безнадежной помехой. Теперь это не имело значения. Неизбежная реакция, которая в начале XXI века породила у негров некоторое чувство собственного превосходства, прошла. Обиходное словечко “черный” уже не было под запретом в приличном обществе, но никого не смущало. В него теперь вкладывалось не больше эмоций, чем в такие слова-ярлыки, как “республиканец” или “методист”, “консерватор” или “либерал”.

Отец Яна, обаятельный, но беспечный шотландец приобрел известность как профессиональный фокусник. Его раннюю смерть — в возрасте всего сорока пяти лет — ускорило злоупотребление знаменитейшим напитком его родины. Правда, Ян никогда не видел отца пьяным, но едва ли хоть раз видел его вполне трезвым.

Миссис Родрикс еще здравствовала и даже читала в Эдинбургском университете лекции по усовершенствованной теории вероятности. Вполне в духе сверхмобильного XXI века, миссис Родрикс, чья кожа была черна, как уголь, родилась в Шотландии, а ее светловолосый белокожий супруг почти всю жизнь провел на Гаити. У Майи и Яна никогда не было постоянного крова, они вечно сновали между семействами отца и матери, точно два маленьких челнока. Такая жизнь была довольно веселой, но отнюдь не помогала излечить неуравновешенность, которую оба унаследовали от отца.

В двадцать семь Яну предстояло еще несколько лет ученья, прежде чем всерьез думать о выборе профессии. Он без труда получил степень бакалавра, пройдя программу, которая столетием раньше показалась бы весьма странной. Главными предметами в ней были математика и физика, а дополнительными — философия и музыка. Даже по высоким меркам своего времени он стал первоклассным пианистом-любителем.

Через три года он защитит диссертацию и станет доктором физических наук со второй специальностью астронома. Это предполагало довольно напряженную работу, но работа Яна не пугала. Притом он учился в Кейптаунском университете, что приютился у подножья Столовой горы, — больше нигде во всем мире не получишь высшее образование в уголке такой красоты.

Лишенный материальных забот, он все-таки был недоволен жизнью и не находил покоя. И ко всему, хоть он ничуть не завидовал сестре, от счастья Майи еще ясней стала главная причина его несчастья.

Его все еще мучила романтическая иллюзия, породившая столько страданий и столько поэзии, — будто каждому человеку дается в жизни только одна истинная любовь. В необычно позднем возрасте он впервые влюбился без памяти в особу, куда больше известную красотой, нежели постоянством. Розита Цзян с полным основанием гордилась тем, что в жилах ее течет кровь маньчжурских императоров. У нее до сих пор имелось немало подданных, и в их числе профессора и преподаватели Кейптаунского университета чуть ли не в полном составе. Утонченная красота этого нежного цветка давно пленила Яна, и их отношения зашли достаточно далеко, сделав боль от расставания еще более острой. Почему это случилось, он так и не понял…

Конечно, он преодолеет это. Переживали же другие такую катастрофу — и раны затягивались, и потом человек даже способен был сказать: “Право, не мог же я любить эту женщину по-настоящему!”. Но до такой отрешенности было еще далеко, и сейчас Ян пребывал в жестоком разладе с жизнью.

Другая его обида была еще неизлечимей, ибо Всевластители разрушили его честолюбивые мечты. Ян был романтиком не только сердцем, но и умом. Подобно многим молодым ученым, с тех пор как покорен был воздух, он в мечтах и в воображении бороздил неизведанные просторы космоса.

Столетие назад человек поднялся на первую ступеньку лестницы, ведущей к звездам. И в тот же миг — неужели простое совпадение? — дверь к дальним планетам захлопнули у него перед носом. Всевластители почти не налагали запретов на какие-либо виды человеческой деятельности (пожалуй, важнейшее исключение — война), но исследованиям в области межпланетных полетов пришел конец. Слишком велико оказалось научное превосходство Всевластителей. У человечества — по крайней мере на время — опустились руки, и оно занялось другими делами. Что толку строить ракеты, когда у Всевластителей есть гораздо более совершенные средства передвижения, основанные на принципах, о которых они не обмолвились ни словом.

Несколько сот человек побывали на Луне и построили там обсерваторию. Они путешествовали как пассажиры на кораблике Всевластителей, и кораблик был ракетный. Было ясно, что изучение такого примитивного суденышка мало что давало, хотя Всевластители и предоставили его в полное распоряжение любознательных земных ученых.

Итак, человек по-прежнему оставался пленником своей планеты. Она стала гораздо лучше, но и гораздо меньше, чем была сто лет назад. Уничтожив на ней войну, голод, болезни, Всевластители заодно уничтожили приключения.

Восходящая луна окрашивала небо на востоке слабым молочно-белым сиянием. Ян знал — главная база Всевластителей находится в бастионе кратера Плутон. Должно быть, грузовые корабли садились на Луне и взлетали с нее уже лет семьдесят, но только на памяти Яна Всевластители перестали это скрывать, и теперь старт хорошо виден с Земли. В двухсотдюймовый телескоп нетрудно различить тени громадных кораблей, которые под лучами восходящего или заходящего солнца на много миль протягиваются по лунным равнинам. Каждый шаг Всевластителей вызывает у людей огромный интерес, а потому за прибытием и отправлением их кораблей тщательно наблюдают, и постепенно проясняется какой-то порядок, хотя чем он обусловлен, остается непонятно. Одна из этих исполинских теней исчезла несколько часов назад. Ян знает: это значит, что сейчас где-то по ту сторону Луны корабль Всевластителей привычным, но загадочным для людей образом готовится в путь к своей далекой, неведомой родине.

Ян еще ни разу не видел, как уходит к звездам такой корабль. При ясном небе это может увидеть полмира, но Яну всегда не везло. Никто не может точно сказать, когда состоится взлет, а Всевла-стители об этом не извещают. Ян решил подождать еще десять минут, чтобы потом вернуться в гостиную.

Что это? А, всего лишь метеор скользнул по созвездию Эри-дана. Ян перевел дух, заметил, что сигарета погасла, закурил другую.

Он наполовину выкурил ее, и в этот миг в полумиллионе километров от него взлетел межзвездный корабль. В самом центре ширящегося бледного зарева восходящей луны вспыхнула крохотная искорка и стала подниматься в зенит. Сперва медленно, еле заметно, но с каждым мигом быстрей. Чем выше она поднималась, тем ярче сверкала — и вдруг померкла, скрылась из глаз. А через мгновенье возникла вновь — еще ярче, еще стремительней. Так, то вспыхивая, то угасая в причудливом ритме, она с возрастающей скоростью устремлялась в небо и оставляла среди звезд светящийся прерывистый след. Даже если не знать, как она далеко, дух захватит от такой скорости, но когда знаешь, что уносящийся прочь корабль уже за Луной, голова идет кругом при мысли об этой невообразимой скорости и энергии.

Ян знал, что видит всего лишь незначительный побочный эффект этой мощи. Сам корабль невидим, он далеко опередил устремленную ввысь световую черту. Корабль Всевластителей оставляет за собой этот светящийся след, как остается в стратосфере струя пара позади реактивного самолета. Общепринятая теория — судя по всему, справедливая — утверждает, что громадные ускорения звездолетов местами искажают пространство. И Ян знал, что он сейчас видит свет далеких звезд, собранный в пучок там, где проносящийся корабль создал для этого благоприятные условия. Вот оно, наглядное доказательство теории относительности — изгиб светового луча вблизи мощного поля тяготения.

Теперь кончик этой огромной, заостренной, точно карандаш, линзы словно замедлил скорость, но лишь потому, что изменилась перспектива. На самом деле корабль продолжал ускорение; просто его след, устремленный за пределы Солнечной системы, к звездам, укорочен углом зрения. Ян знал, сейчас на эту светящуюся черту направлено множество телескопов — ученые Земли силятся раскрыть тайну межзвездных полетов. Тайне этой уже посвящены десятки научных трудов, и, конечно же, Всевластители читают их с величайшим интересом.

Призрачный свет понемногу бледнел, превращаясь в тонкую ниточку, которая тянулась к сердцу созвездия Карина — это Ян знал. Всем известно, что родная планета Всевластителей где-то в той стороне, но которая, возле какого из тысячи светил, что находятся в этом секторе пространства? И невозможно определить, как далека она от Солнечной системы.

Вот и все. Хотя путь корабля еще только начат, человеческий глаз больше ничего не улавливает. Но в мыслях и в памяти Яна еще горит его след — и этот маяк не погаснет, пока сам он способен к чему-то стремиться и чего-то желать.

***

Вечеринка закончилась. За немногими исключениями, гости уже уносились по воздуху на все четыре стороны света. Но кое-кто остался.

Не улетел поэт Норман Додсворт, давно уже до безобразия пьяный, но догадавшийся свалиться без памяти, прежде чем к нему собрались применить силу. Его не слишком бережно вытащили на лужайку в надежде, что какая-нибудь гиена без церемоний его разбудит. Его можно было не считать.

Остались Джордж и Джин. Отнюдь не по воле Джорджа — он хотел вернуться домой. Ему совсем не нравилась дружба между Джин и Рупертом, и не просто из обыкновенной ревности. Джордж гордился тем, что он человек здравомыслящий и уравновешенный, и общее увлечение Джин и Руперта теперь, в век науки, на его взгляд, было не просто ребячеством, но какой-то болезненной манией. Непостижимо, как кто-то все еще может хоть на волос верить в сверхъестественное, и уважение Джорджа к Всевластителям изрядно пошатнулось оттого, что Рашаверак тоже остался.

Стало ясно, что Руперт собирается поразить оставшихся какой-то новой затеей, возможно, на пару с Джин. Джордж угрюмо покорился — ладно, он стерпит какие угодно дурацкие выходки.

— Я перепробовал все разновидности, пока не остановился вот на этом, — гордо заявил Руперт. — Самое главное — свести на нет трение, движению ничто не должно мешать. Старомодный полированный стол и вертящееся блюдце тоже недурны, но ими пользовались много веков, при современном уровне науки можно придумать что-нибудь получше. Ну, сейчас сами увидите. Придвигайте стулья, подсаживайтесь… Раши, вы уверены, что не хотите присоединиться?

Долю секунды Всевластитель, казалось, колебался. Потом покачал головой. (Уж не на Земле ли они этому выучились? — подумал Джордж.)

— Нет, спасибо, — сказал он. — Предпочитаю смотреть со стороны. Может быть, в другой раз.

— Ну что ж… если передумаете, времени еще достаточно.

“Неужели?” — усомнился про себя Джордж, мрачно глянув на часы.

Руперт подвел друзей к маленькому, но массивному, безупречно круглому столу. Снял гладкую пластмассовую крышку, под которой обнаружилось блестящее озерцо тесно уложенных металлических шариков. Скатиться им не давал чуть приподнятый бортик. Джордж понять не мог, для чего они. Свет отражался в них сотнями слепящих точек, этот яркий узор притягивал и завораживал так, что Джордж ощутил легкое головокружение.

Когда все уселись вокруг стола, Руперт извлек откуда-то снизу диск сантиметров десяти в поперечнике и положил на блестящие шарики.

— Ну вот, — сказал он. — Достаточно тронуть диск пальцем, и он двинется без малейшего трения.

Джордж подозрительно оглядел всю эту механику. По окружности стола на равных расстояниях одна от другой, но не по порядку были нанесены буквы алфавита. Между ними, уж совсем безо всякого порядка, разбросаны цифры от единицы до девяти, и с двух сторон, точно друг против друга, начерчены две рамки со словами “да” и “нет”.

— По-моему, все это просто шаманство, — пробормотал Джордж. — Удивляюсь, как в наше время кто-то может принимать такое всерьез.

Высказав этот не слишком бурный протест, которым метил в Джин не меньше, чем в Руперта, он слегка успокоился. Впрочем, Руперт не скрывает, что все сверхъестественное занимает его лишь отвлеченно, с научной точки зрения. Он человек непредубежденный, но не легковерный. А вот Джин… она порой Джорджа беспокоит. Похоже, она и впрямь воображает, будто в ясновидении, телепатии и прочей чепухе что-то есть.

Только уже съязвив насчет шаманства, Джордж сообразил, что о Слова относятся и к Рашавераку. Он беспокойно оглянулся, но Всевластитель никак не реагировал. Разумеется, это ровно ничего не доказывало.

Итак, они разместились вокруг стола. За Рупертом по часовой стрелке сидели Майя, Ян, Джин, Джордж и Бенни Шенбергер. Вне этого круга с блокнотом в руках села Рут Шенбергер. Она явно имела какие-то причины не участвовать в этой затее, и ее муж туманно сострил, что иные люди все еще свято чтут Талмуд. Однако она охотно вызвалась вести запись.

— Значит, так, — начал Руперт. — Ради скептиков, вроде Джорджа, вношу ясность. Есть ли тут что-то сверхъестественное, нет ли, но эта штука действует. Лично я думаю, что причины тут чисто механические. Мы касаемся диска — и пусть даже искренне не хотим как-либо повлиять на его движение, но в игру вступает наше подсознание. Я проанализировал множество таких сеансов — и ни разу не обнаружил ответов, которые кто-либо из участников не мог знать или угадать, хотя сами они иногда об этом не подозревали. Однако мне хочется провести сегодня опыт при несколько… э-э… особых обстоятельствах.

Особое Обстоятельство сидело и смотрело на всех молча, но, без сомнения, не равнодушно. Джордж спросил себя, что Рашаверак может думать об этих фокусах. Может быть, он сейчас вроде антрополога, который наблюдает религиозные обряды дикарей? Право, все это выглядит просто невероятно, и он, Джордж, никогда в жизни не чувствовал себя таким дураком.

Если и другие чувствовали себя так же глупо, то не показывали виду.

Одна Джин раскраснелась и выглядела явно взвинченной, но, может быть, причина заключалась в выпитых коктейлях.

— Можно начинать? — спросил Руперт. — Отлично. — Он внушительно помедлил, потом, ни к кому не обращаясь, крикнул: — Есть тут кто-нибудь?

Плоский кружок под пальцами Джорджа чуть дрогнул. Ничего удивительного, ведь на него давят руки шестерых за столом. Кружок скользнул в сторону маленькой цифры восемь и опять вернулся на середину.

— Есть тут кто-нибудь? — повторил Руперт. И прибавил обычным тоном: — Часто до начала проходит минут десять–пятнадцать, но иногда…

— Тс-с! — выдохнула Джин.

Диск двигался. Он описывал широкую дугу между словами “да” и “нет”. Джордж с трудом подавил смешок Допустим, ответ будет “нет” — что это докажет? Вспомнился старый анекдот про негра, залезшего в курятник: “Тут никого нет, масса, одни мы, куры”…

Но ответ оказался “да”. Диск тут же вернулся на середину стола. Он как будто ожил и ожидал нового вопроса. Джордж невольно напряг внимание.

— Кто вы? — спросил Руперт. На сей раз ответ последовал без запинки. Диск носился по столу от буквы к букве, как разумное существо, да так быстро, что порой едва не ускользал у Джорджа из-под пальцев. И Джордж готов был поклясться, что никак не помогает этим движениям. Он быстро оглядел друзей — ни в одном лице ничего подозрительного. Похоже, все так же напряженно, так же жадно ждали продолжения, как и он сам.

— ЯЭТОВСЕ, — вывел диск и опять успокоился посреди стола.

— Я — это все, — повторил Руперт. — Характерный ответ. Уклончивый, но поощряющий. Вероятно, это значит, что здесь присутствует только совокупность наших сознаний.

Руперт минуту помолчал, видимо, обдумывая следующий вопрос. Потом снова обратился в пространство:

— Вы должны передать весть кому-то из нас?

— Нет, — сейчас же ответил диск.

Руперт обвел взглядом сидящих вокруг стола.

— Дело за нами; иногда он сам что-нибудь сообщает, но сейчас нам надо задавать какие-то прямые вопросы. Кто хочет начать?

— Будет завтра дождь? — с усмешкой спросил Джордж. Диск забегал взад-вперед между “да” и “нет”.

— Глупый вопрос, — упрекнул Руперт. — Понятно, что где-то дождь обязательно случится, а в других местах будет сухо. Не задавайте вопросов, которые требуют двусмысленных ответов.

Джордж сник: поделом ему досталось. Пускай попробует кто-нибудь другой.

— Какой мой любимый цвет? — спросила Майя.

— Голубой, — был мгновенный ответ.

— Правильно.

— Это ничего не доказывает, — заметил Джордж. — По крайней мере троим из нас это известно.

— Какой любимый цвет Рут? — спросил Бенни.

— Красный.

— Правильно, Рут?

Добровольная секретарша подняла голову от блокнота.

— Да. Но это знает Бенни, а он с вами за столом.

— Ничего я не знал, — возразил Бенни.

— Еще как должен знать, я тебе сто раз говорила.

— Подсознательная память, — пробормотал Руперт. — Так бывает часто. Но может быть, хоть кто-нибудь задаст вопрос поумнее? Все началось так хорошо, и я не хотел бы, чтобы вечер прошел впустую.

Странно, как раз оттого, что все это ничуть не походило на серьезный научный опыт, Джордж призадумался. Конечно же, объясняется это никакими не сверхъестественными причинами; как сказал Руперт, диск просто отзывается на бессознательные движения их же мышц. Но уже и это удивительно и заставляет задуматься: никогда бы не поверил, что можно получить такие мгновенные и точные ответы! И он попытался сам повлиять на диск — пусть напишет его имя. Он добился заглавного “Д” — но и только, дальше пошла бессмыслица. Нет, совершенно ясно, что один человек не может управлять диском — остальные в кругу это сразу поймут.

На протяжении получаса Рут записала больше дюжины ответов, иные оказались довольно длинными. Попадались грамматические ошибки и причудливые обороты, но очень редко. Чем бы все это ни объяснялось, Джордж убедился: сознательно он в ответах диска никак не участвует. Несколько раз, увидев начало слова, он, казалось, угадывал следующую букву и тем самым смысл ответа. И всякий раз диск переносился в совершенно неожиданном направлении и писал что-то совсем другое. Иногда весь ответ выглядел невнятицей — ведь слова не разделялись промежутками, конец одного сливался с началом другого, и только когда Рут перечитывала все заново, прояснялся смысл.

Весь опыт вызывал у Джорджа жутковатое чувство, словно он столкнулся с неким чужим, властным разумом. И все же он не видел решающего, окончательного доказательства ни за, ни против. Ответы так обыденны, так двусмысленны. Как, например, прикажете понимать следующее: “ВЕРЬТЕВЧЕЛОВЕКАПРИРОДАСВА-МИ”. Но порой угадывалась какая-то глубокая, даже пугающая правда: “ПОМНИТЕЧЕЛОВЕКНЕОДИНРЯДОМСЧЕЛОВЕКОМОБИТАЮТДРУГИЕ”. Впрочем, это же все известно… хотя, может, это надо понимать так, что тут подразумеваются не только Всевластители?

Теперь Джорджа клонило ко сну. Давно уже пора по домам, сонно подумал он. Все это очень любопытно, но ни к чему не приведет, и вообще хорошего понемножку. Он быстро оглядел всех за столом. Бенни, видно, тоже сыт по горло и хочет спать. Майя и Руперт сидят как в тумане, а Джин… да, Джин с самого начала отнеслась к этой истории чересчур серьезно. Даже не по себе становится, такое у нее лицо: будто ей и покончить с этим страшно — и страшно, что будет дальше.

Остается один Ян. Любопытно, как он относится к причудам шурина, подумалось Джорджу. Молодой инженер еще не задал ни одного вопроса, ничем не показал, что удивлен хоть одним ответом. Похоже, он изучает движения диска так, словно наблюдает заурядный научный опыт.

Руперт очнулся от оцепенения.

— Давайте еще один вопрос и на этом кончим, — сказал он. — Как насчет тебя, Ян? Ты еще ничего не спрашивал.

Странно, но Ян ни секунды не колебался. Казалось, он давно уже обдумал вопрос и только ждал удобного случая. Мельком глянул на бесстрастного, неподвижного Рашаверака и спросил звонко, отчетливо:

— Возле какой звезды находится планета Всевластителей?

Руперт едва не присвистнул от изумления. Бенни и Майя остались безучастны. Джин сидит с закрытыми глазами, похоже, уснула. Рашаверак наклонился, поверх Рупертова плеча заглядывает в круг.

И диск тронулся.

Когда он опять замер на месте, настало короткое молчание. Потом Рут спросила озадаченно:

— НГС-549672 — что же это значит?

Ей не ответили, помешал тревожный возглас Джорджа:

— Помогите мне кто-нибудь. Джин, кажется, в обмороке.

9

— Расскажи мне подробнее про этого Бойса, — сказал Кареллен.

Естественно, Всевластитель не произнес именно этих слов, да и мысли, высказанные им, были гораздо тоньше. Человеческое ухо уловило бы короткий взрыв вибрирующих звуков, что-то вроде стремительной морзянки. У людей накопилось уже немало записей такой речи, но расшифровать язык Всевластителей никто еще не сумел, настолько он был сложен. Невероятная быстрота речи была порукой тому, что ни один переводчик, даже если бы овладел основами языка, был бы не в силах уследить за обычным разговором Всевластителей.

Попечитель Земли стоял спиной к Рашавераку и пристально смотрел на многоцветную пропасть Большого каньона. В десяти километрах отсюда, почти не затуманенные далью, уступчатые склоны горели в ярких солнечных лучах. Далеко-далеко внизу под тем местом, где над краем затененного откоса стоял Кареллен, тащился по извилистой дороге караван мулов. Странно, думал Кареллен, очень многие люди при каждом удобном случае все еще едут себя как дикари. Стоит только пожелать, и они могли бы пуститься на дно ущелья несравненно быстрей и с куда большим удобством. Но нет, они предпочитают трястись по ухабистой дороге наверняка небезопасной не только с виду.

Кареллен сделал едва уловимый жест — и великолепная картина померкла, оставив после себя лишь мимолетное воспоминание о бесконечной глубине. И снова его теснит действительность, привычный кабинет, обязанности Попечителя.

— Руперт Бойс личность своеобразная, — отвечал ему Рашаверак. — По профессии он смотритель значительной части Большого Африканского заповедника, заботится о здоровье зверей, дело свое знает и любит. Поскольку ему надо держать под наблюдением несколько тысяч квадратных километров, он получил один из тех пятнадцати панорамных обзорников, что мы пока передали людям — разумеется, как всегда, с ограничителями. Его экземпляр, кстати, единственный с передатчиком объемного изображения. Он вполне убедительно доказал, что это ему необходимо, и мы согласились.

— Какие у него доводы?

— Он сказал, что хочет показываться диким зверям, чтобы привыкали к его виду и не набрасывались, когда он сам к ним явится. Эта теория вполне оправдалась — во всяком случае, со зверями, у которых важнее не нюх, а зрение… хотя в конце концов его, вероятно, растерзают. Ну и, понятно, мы предоставили ему аппарат еще по одной причине.

— Чтобы сделать его сговорчивей?

— Вот именно. Сперва я обратился к нему потому, что у него едва ли не лучшее в мире собрание книг по парапсихологии и смежным вопросам. Он вежливо, но решительно отказался выпускать их из рук, пришлось читать у него дома. Я уже перечитал примерно половину его библиотеки, что оказалось довольно тяжким испытанием.

— Могу себе представить, — сухо сказал Кареллен. — И как, среди этого хлама нашлось что-нибудь стоящее?

— Да. Одиннадцать бесспорных случаев частичного прорыва и двадцать семь вполне вероятных. Но материал отобран односторонне, так что выводов на нем не построишь. И все смешано с мистикой — пожалуй, это главная болезнь человеческого разума.

— А как сам Бойс ко всему этому относится?

— Выдает себя за человека непредубежденного и настроенного скептически, но ясно, что он не тратил бы на это столько времени и сил, если бы подсознательно в это не верил. Я так ему и сказал, и он признался, что я, пожалуй, прав. Ему хотелось бы найти какое-то веское доказательство. Потому он и ставит без конца свои опыты, хотя притворяется, будто это просто забава.

— Ты уверен, он не подозревает, что ты интересуешься всем этим не из чистого любопытства?

— Вполне уверен. В некоторых отношениях Бойс на редкость неумен и ограничен. Так что его попытки исследовать именно эту область довольно жалки. К нему незачем применять какие-то особые меры.

— Понимаю. А девушка, которая упала в обморок?

— Это самый интересный персонаж во всей истории. Почти наверняка сообщение пришло именно через Джин Моррел. Но ей двадцать шесть лет — судя по всему нашему прежнему опыту, слишком много для Первичного контакта. Значит, есть кто-то, с нею тесно связанный. Вывод ясен. Нам осталось ждать всего несколько лет. Надо внести ее в Пурпурный разряд: возможно, она сейчас — самый значительный человек на Земле.

— Так и сделаю. А тот молодой человек, который задал вопрос? Это было простое любопытство, или он имел какую-то заднюю мысль?

— Он попал туда случайно — его сестра только что вышла замуж за Руперта Бойса. Ни с кем из других гостей он прежде не встречался. Я уверен, вопрос не обдуман заранее, а вызван необычной обстановкой, да еще моим присутствием. При этих условиях неудивительно, что он задал такой вопрос. Его больше всего привлекает астронавтика, он — секретарь научной группы в Кейптаунском университете и явно намерен посвятить свою жизнь теории космических полетов.

— Его карьера может оказаться интересной. По-твоему, как он сейчас поступит и надо ли нам принять какие-то меры?

— Несомненно, при первой возможности он постарается хоть что-то проверить. Но у него нет способа доказать, что его сведения точны, и получены они столь необычным путем, что едва ли он предаст их гласности. А если они и станут известны, разве это хоть что-нибудь изменит?

— Надо будет взвесить обе возможности. Правда, нам не разрешено обнаруживать нашу базу, но люди никак не могут использовать эти сведения против нас.

— Согласен. Получится, что у Родрикса есть какие-то сведения, не слишком достоверные и практически бесполезные.

— Вероятно, так и будет, — сказал Кареллен. — Но полной уверенности нет. Люди на удивленье изобретательны и зачастую крайне упорны. Недооценивать их опасно, и в дальнейшем за мистером Родриксом стоит последить. Я это еще обдумаю.

***

Руперт Бойс так и не понял, что же, в конце концов, произошло. Когда гости разошлись — не так шумно, как всегда, — он задумчиво откатил столик на место, в угол. Винные пары мешали серьезно вникнуть в случившееся, да и сами события уже немного расплылись в памяти. Смутно представлялось, будто произошло что-то важное, хотя и непонятное, — может, стоит обсудить это с Рашавераком? Нет, пожалуй, это будет бестактно. В конце концов, неловкость вышла из-за новоявленного зятя… Руперта даже взяла досада на Яна. Но разве так получилось по вине этого парня? Или еще по чьей-то вине? Руперт вспомнил, что опыт затеял он сам. Он тут же решил забыть эту историю — и вполне в этом преуспел.

Пожалуй, Руперт все-таки что-то предпринял бы, найдись последний листок из блокнота Рут, — но в суматохе он пропал. Ян делал вид, что он ни при чем, ну а Рашаверака в пропаже не упрекнешь… И никто не помнил, что же там было написано, кроме того, что это какая-то бессмыслица…

***

Больше всего случай этот повлиял на судьбу Джорджа Грегсона. Он навсегда запомнил ужас, испытанный в минуту, когда Джин рухнула ему на руки. От внезапной беспомощности она вдруг преобразилась и стала уже не просто приятной спутницей; его мгновенно захлестнули любовь и нежность. Женщины падали в обморок с незапамятных времен (и не всегда нечаянно) — и мужчины всегда реагировали на это одинаково. Джин лишилась чувств отнюдь не умышленно, но это оказалось как нельзя более уместным. После Джордж понял, что именно в эту минуту решился едва ли не на самый важный шаг в своей жизни. Пусть у Джин странные причуды и еще более странные друзья, но ему нужна только она. Необязательно совсем отказываться от Наоми, от Джой, Эльзы или — как там ее зовут? — от Дениз, но пора завести отношения более прочные. Джин наверняка согласится, она своих чувств никогда не скрывала.

Он сам не подозревал, что решиться его заставила еще одна причина. После нынешнего опыта странное увлечение Джин уже не вызывало такого насмешливого презрения. Джордж в этом никогда не признается, но это было так — и это разбило последнюю преграду между ними.

Он смотрел на Джин — бледная, но спокойная, она откинулась на низко опущенную спинку кресла. Под флаером тьма, над головой — звезды. Джордж понятия не имел, где они сейчас, определился бы разве что с точностью до тысячи километров, но не все ли равно? Автопилот доставит их домой и совершит посадку — об этом сообщили приборы — ровно через пятьдесят семь минут.

Джин улыбнулась ему в ответ и мягко высвободила руку, которую он сжимал в своих.

— Дай только разогнать кровь, — попросила она и стала растирать пальцы. — Я уже в порядке, можешь мне поверить.

— А все-таки, по-твоему, что случилось? Неужели ты совсем ничего не помнишь?

— Ничего… какой-то провал. Я слышала, Ян задал вопрос, и сразу вы все забегали вокруг меня. Похоже, я впала в какой-то транс. В конце концов…

Она помедлила — и решила, что не стоит говорить Джорджу-с ней и раньше случалось такое. Он такого не любит, а она не хотела расстроить его еще сильней, а то и вовсе отпугнуть.

— Что “в конце концов”? — спросил Джордж.

— Да нет, ничего. Интересно, что об этом сеансе подумал Всевластитель. Наверно, мы дали ему больше материала, чем он ожидал.

Джин вздрогнула, ее оживленный взгляд затуманился.

— Я боюсь Всевластителей, Джордж. Не оттого, что они несут зло, в эти глупости я не верю. Конечно же, у них добрые намерения, и они все делают, как считают лучше для нас. А только каковы на самом деле их планы?

Джордж неуверенно пожал плечами.

— Люди об этом гадают с первого дня, — сказал он. — Когда мы будем готовы, Всевластители нам сами скажут — честно говоря, я не спешу это узнать. Кроме того, у меня сейчас другое на уме. — Он наклонился к Джин, стиснул ее руки. — Слушай, слетаем-ка завтра в Архив и заключим брачный договор… ну, скажем, на пять лет, а?

Джин посмотрела на него в упор — да, то, что написано у него на лице, ей определенно нравится.

— Давай на десять, — сказала она.

***

Ян не торопился. Спешить некуда, надо основательно подумать. Он чуть ли не побаивался начать проверку — вдруг возникшая у него фантастическая надежда сразу рухнет. Пока ничего определенного нет, можно хотя бы мечтать.

Да и нельзя ничего предпринять, пока он не повидал библиотекаря Обсерватории. Эта женщина хорошо его знает, знает, что он изучает и чем увлекается, и наверняка сочтет его просьбу странной. Может, это и не страшно, но лучше не рисковать. Выждем неделю, тогда представится более удобный случай. Да, он чересчур осторожен, но от этого вся затея захватывает еще сильней, прямо как мальчишку. Ян боялся оказаться смешным — это казалось ему страшней, чем любые помехи и кары Всевластителей. Нет, если его затея дурацкая, про нее никто никогда не узнает.

Для поездки в Лондон у него была вполне уважительная причина, он договорился об этом еще месяц назад. Правда, для делегата он еще слишком молод и неопытен, но он — один из трех студентов, которым удалось пристроиться к делегации съезда Международного астрономического общества. Могли поехать трое — не упускать же такой случай, да и в Лондоне он не был с детства. Ян знал, на этом съезде очень немногие из десятков докладов будут ему сколько-нибудь интересны, даже если он и сумеет их понять. Как всякий делегат любого ученого конгресса, он станет слушать только то, что может ему пригодиться, а остальное время проведет в разговорах с собратьями по увлечению или в прогулках по городу.

За последние пятьдесят лет Лондон изменился до неузнаваемости. Теперь в нем не наберется и двух миллионов жителей — и в сто раз больше машин. Он перестал быть важным портом — теперь каждая страна производит почти все необходимое, и сама система международной торговли сильно изменилась. В некоторых странах еще делают какие-то вещи лучше, чем в других, но переправляют их по воздуху. Торговые пути, которые некогда вели от одной громадной гавани к другой, а позже от аэропорта к аэропорту, под конец превратились в сложнейшую паутину, которая охватила весь мир, без каких-то особо важных узлов.

Однако переменилось не все. Лондон по-прежнему оставался административным центром, средоточием искусства и науки. В этих областях с ним не могла соперничать ни одна столица континента — даже Париж, как он ни старался доказать обратное. Лондонский житель, попади он сюда из прошлого века, и сейчас бы не заблудился, по крайней мере в центре. Над Темзой появились новые мосты — но на прежних местах. Не стало громадных мрачных вокзалов железной дороги — их выдворили за город. Но здание парламента не изменилось; Нельсон все так же свысока взирал единственным глазом на Уайт Холл; и купол собора Святого Павла все еще высился на Ладгейтском холме, хотя с ним теперь могли потягаться здания повыше.

И, как прежде, маршировали гвардейцы перед Букингемским дворцом.

Все это подождет, думал Ян. Была пора каникул, и он с двумя своими товарищами-студентами остановился в одном из университетских общежитий. Район Блумсбери за последнее столетие тоже не переменился: здесь по-прежнему было полно гостиниц и меблированных комнат, хотя они уже не стояли вплотную друг к другу и не тянулись, как прежде, нескончаемыми однообразными вереницами закопченных кирпичных стен.

Только на второй день съезда Яну выпал желанный случай. Основные доклады читались в огромном зале заседаний Научного центра, недалеко от Концертного зала, который больше всего помог Лондону стать музыкальной столицей мира. Ян хотел послушать первый из сегодняшних докладов — говорили, что докладчик собирается вконец изничтожить общепринятую теорию образования планет. Быть может, он в этом и преуспел, но когда Ян после доклада ушел, познаний у него не прибавилось. Он поспешил в справочную узнать, как найти нужные ему комнаты.

Некий остроумный администратор отвел Британскому Астрономическому обществу верхний этаж громадного здания — члены ученого совета вполне это оценили: перед ними открывался великолепный вид на Темзу и на всю северную часть города. Ян сжимал в руке членский билет Астрономического общества, точно пропуск, на случай, если его остановят, но не встретил ни души, хотя без труда нашел библиотеку.

Почти час он потратил, пока отыскал то, что требовалось, и разобрался, как пользоваться громадными звездными каталогами с миллионами данных. Под конец его бросило в дрожь — хорошо, что поблизости никого нет, некому заметить его волнение.

Он поставил каталог на место, к остальным, и долго сидел не шевелясь, невидящим взглядом смотря на стену книг перед собой. Потом медленно пошел прочь, по безлюдным коридорам, мимо кабинета секретаря (теперь там были люди, деловито развязывали пачки книг) и дальше, вниз по лестнице. Он не стал спускаться на лифте, избегая встреч и тесноты. Прежде он собирался послушать еще один доклад, но теперь это уже неважно.

У парапета набережной он машинально следил, как неспешно течет к морю Темза, а в мыслях по-прежнему царила неразбериха. Непросто примириться с таким вот внезапным открытием, если ты воспитан на общепризнанных научных истинах. Никогда не узнать наверняка, правда ли то, что тебе открылось, но уж слишком это убедительно. Ян медленно шел по набережной, перебирая по порядку все, что ему было известно.

Факт первый: никто из гостей Руперта не мог знать, что он, Ян, задаст такой вопрос. Он и сам этого не знал, слова сорвались с языка, оттого что уж очень необычны были обстоятельства. А значит, никто не мог подготовить ответ или придумать его заранее.

Факт второй: НГС-549672 — это, уж наверное, ничего не говорит непосвященным и имеет смысл только для астронома. Хотя полный Всеобщий систематический атлас был составлен столетие назад, о нем знают лишь несколько тысяч специалистов. И если наудачу выбрать из него какой-то номер, никто не сумеет сказать точно, где находится эта звезда.

Однако — и этот третий факт дошел до него только сейчас — маленькая, незаметная звезда, обозначенная как НГС-549672, находится как раз там, где надо. В самом сердце созвездия Карина, в конце светящегося следа, который возник перед Яном всего несколько вечеров назад и ушел от Солнечной системы в бездну космоса.

Простое совпадение невозможно. Конечно же, НГС-549672 и есть родная планета Всевластителей. Но если так, рушатся все милые сердцу Яна понятия о научных методах исследования. Ну и пускай рушатся. Надо примириться с фактом: так или иначе, фантастический опыт Руперта оказался ключом к неведомому доныне источнику знания.

Рашаверак? Пожалуй, вот оно, самое правдоподобное объяснение. Всевластитель не сидел со всеми за столом, но это неважно. Да и нелюбопытна Яну механика сверхфизических явлений, важно одно — как воспользоваться их плодами.

О звезде НГС-549672 известно очень мало, она ничем не выделяется среди миллионов других. Но в каталоге указаны ее размеры, координаты и тип спектра. Надо будет еще кое-что выяснить, произвести кое-какие несложные расчеты — и тогда он хотя бы примерно узнает, насколько далека планета Всевластителей от Земли.

Ян повернулся и пошел прочь от Темзы, назад, к сверкающему белому зданию Научного центра. Постепенно лицо его осветилось улыбкой. Знание — сила, а он, единственный на Земле, знает, откуда явились Всевластители. Сейчас не угадаешь, как воспользоваться этим знанием.

Оно будет надежно храниться в памяти и ждать своего часа.

10

Человечество все еще нежилось, согретое летним безоблачным полднем мира и процветания. Неужели когда-нибудь снова придет зима? Это казалось немыслимым. Наконец наступил век разума, который слишком рано, два с половиной столетия назад, приветствовали вожди Французской революции. На сей раз так оно и было.

Конечно, и в этом раю были свои минусы, но с ними охотно мирились. Только глубокие старики понимали, что телегазеты, которые каждый принимает у себя дома, в сущности, довольно скучны. Не стало потрясений, о каких когда-то возвещали кричащие заголовки. Не было больше таинственных убийств, что ставили в тупик полицию и вызывали в миллионах сердец бурю благородного негодования, под которым зачастую прячется зависть. Если убийства и случались, в них не было никакой тайны: достаточно повернуть некий диск — и перед глазами заново разыграется все преступление с начала до конца. Поначалу существование столь прозорливых инструментов напугало законопослушных граждан. Всевластители успели изучить очень многие, но не все извивы человеческой психологии, и этого испуга они не предвидели. Пришлось разъяснить людям, что никто из них не сможет подглядывать и подслушивать секреты соседа, а над считанными аппаратами, переданными в человеческие руки, установлен строгий контроль, К примеру, телепередатчик Руперта Бойса работает только в пределах заповедника, и действие его касается только Руперта и Майи.

Серьезные преступления изредка случались, но газеты о них почти не писали. В конце концов, воспитанному человеку вовсе не хочется читать про чужие грехи.

Люди работали теперь в среднем всего часов двадцать в неделю, но зато в полную силу. Труда однообразного, чисто механического больше почти не существовало. Слишком ценен человеческий разум, нелепо тратить его на то, что могут выполнить две-три тысячи транзисторов, несколько фотоэлементов и печатные схемы общим объемом в кубический метр. Некоторые заводы неделями работали самостоятельно, без участия хотя бы одного человека. Дело людей — обнаружить неисправность, принять решение и составить план новых предприятий. Все остальное выполняли роботы.

Такое обилие досуга в прошлом веке создало бы серьезные проблемы. Теперь почти все их решило образование — ведь богатому и разностороннему уму скука не угрожает. Достигнутый уровень культуры когда-то показался бы невероятным. Не то чтобы человек как таковой стал разумнее, но впервые каждый сумел развить все способности, какие дала ему природа.

Почти каждый завел себе не один дом, а два, в разных концах света. Были обжиты прежде недоступные приполярные области, и немало людей каждые полгода кочевало из Арктики в Антарктиду и обратно, предпочитая всему долгий день полярного лета. Другие переселились в пустыни, в горы и даже на дно морское. На всей Земле не осталось места, где наука и технология не могли бы создать самое удобное жилище тому, кого уж очень туда тянуло.

Иные особенно экзотические уголки давали материал для немногих волнующих сообщений в газетах. Даже в самом упорядоченном обществе случаются порой несчастные случаи. Быть может, было добрым знаком, что иные смельчаки все еще готовы рискнуть, а то и погибнуть, лишь бы устроить себе уютную виллу под самой макушкой Эвереста или полюбоваться видом сквозь струи водопада Виктория. А потому все время приходилось кого-нибудь откуда-нибудь спасать. Это стало своего рода игрой, чуть ли не спортом для всей планеты.

Всякий мог потакать своим прихотям, поскольку на это хватало и времени, и денег. С ликвидацией армий и вооружений человечество разом стало почти вдвое богаче, а возросшая производительность труда довершила дело. Казалось просто смешным сравнивать жизненный уровень человека XXI века с тем, как жилось кому-либо из его предков. Все стало таким дешевым, что необходимое давалось людям даром и предоставлялось государством, как прежде дороги, вода, уличное освещение и канализация. Каждый мог поехать, куда вздумается, лакомиться любыми яствами — и все это бесплатно. Он заслужил это, потому что и сам работал для общего блага.

Находились, конечно, и тунеядцы, но людей, у которых хватало бы силы воли на жизнь совершенно праздную, куда меньше, чем многим кажется. А обществу несравненно легче прокормить таких паразитов, чем содержать армию контролеров на транспорте, продавцов, кассиров и всех прочих, кто, если рассуждать с точки зрения мирового хозяйства, только тем бы и занимался, что перекладывал бы бумаги из одной папки в другую.

В то время подсчитали, что почти четверть своих сил человечество отдавало разным видам спорта — от такого сидячего, как Шахматы, до смертельно опасного, вроде планирующих перелетов на лыжах через горные долины. Это привело к разным непредвиденным последствиям, например, к исчезновению профессионального спорта: слишком много оказалось блистательных спортсменов-любителей, и при новых экономических условиях прежняя система безнадежно устарела.

После спорта важнейшей областью приложения сил стали всевозможные виды развлечений. Больше ста лет многие люди верили, что главное место на Земле — Голливуд. Теперь они могли бы утверждать это с гораздо большим основанием, хотя, безусловно, львиную долю фильмов 2050 года в 1950-м сочли бы чересчур мудреной и попросту не поняли. В этом можно было видеть прогресс теперь не всем командовала касса.

Но среди несчетных забав и развлечений на планете, которая, похоже, готова была превратиться в одну огромную площадку для игр, иные люди все еще находили время опять и опять задаваться извечным вопросом, на который никто не давал ответа:

ЧТО ЖЕ ДАЛЬШЕ?

11

Ян приблизился к слону, уперся ладонями в шершавую, точно древесная кора, кожу. Оглядел громадные бивни, круто изогнутый хобот — искусный таксидермист увековечил зверя в позе то ли воинственной, то ли радостной. Любопытно, какие не менее странные существа с каких неведомых планет станут однажды разглядывать этого выходца с Земли?

— Сколько всего животных ты отправил Всевластителям? — спросил он Руперта.

— По крайней мере пятьдесят, но этот, конечно, самый крупный. Красавец, правда? Раньше была в основном мелкота — бабочки, змеи, мартышки и все такое. Хотя нет, в прошлом году я им отправил бегемота.

Ян невесело усмехнулся

— Страшноватая мысль, но я подозреваю, что в их коллекции уже имеется живописная компания чучел Homo sapiens. Интересно, кто удостоился сей чести?

— Наверно, ты прав, — без особого интереса отозвался Руперт. — Это было бы несложно устроить через больницы.

— А вдруг бы нашелся желающий на роль живого экспоната? — задумчиво продолжал Ян. — Разумеется, при условии, что потом его вернут домой.

Руперт засмеялся, но не без сочувствия.

— Ты что же, вызываешься добровольцем? Передать Рашавераку?

Минуту–другую Ян обдумывал это почти всерьез. Потом покачал головой.

— М-м… нет, не надо. Я просто думал вслух. Они наверняка мне откажут. Кстати, ты часто видишь Рашаверака?

— Он у меня был месяца полтора назад. Ему как раз попалась книга, за которой я давно охотился. Очень мило с его стороны.

Ян медленно обошел кругом чучело великана, поражаясь мастерству, с каким навсегда остановлен этот миг могучего порыва.

— Ты уже понял, чего он ищет? — спросил Ян. — По-моему, это плохо сочетается — Всевластители достигли таких высот в науке, а интересуются сверхъестественным.

Руперт подозрительно взглянул на Яна — уж не смеется ли зять над его увлечением?

— Рашаверак это объясняет вполне правдоподобно. Его как антрополога занимают все аспекты нашей культуры. Не забудь, времени у них сколько угодно. Они могут вникать в любую мелочь, на что нашим ученым просто не хватит жизни Раши перечитал всю мою библиотеку, и едва ли это отняло у него много сил.

Может быть, это и было объяснение, но Яна оно не убедило. Порой он подумывал доверить Руперту свою тайну, но мешала прирожденная осторожность. При новой встрече с другом-Всевластителем Руперт может проболтаться — чересчур велик будет соблазн.

— Между прочим, ты сильно ошибаешься, если думаешь, что это такой уж большой экспонат, — неожиданно сказал Руперт. — Посмотрел бы, над чем работает Салливен. Он взялся изготовить двух самых больших тварей — спермацетового кита и гигантского спрута. Притом сцепившихся в смертельной битве. Вот это будет зрелище!

Ян молчал. В мозгу вспыхнула настолько дикая, невероятная мысль, что ее просто нельзя было принимать всерьез. И однако… как раз потому, что это так дерзко, вдруг да получится…

— Что с тобой? — встревожился Руперт. — Стало дурно от жары?

Ян усилием воли вернул себя к реальности.

— Нет, ничего, — сказал он. — Я только хотел понять, как же Всевластители подберут такую игрушку.

— Ну, просто какой-нибудь их грузовой корабль спустится, откроет люк и втянет эту махину внутрь.

— Так я и думал, — сказал Ян.

***

Это было похоже на рубку космического корабля. По стенам сплошь измерительные приборы и какие-то инструменты, и ни одного окна, только большой экран перед креслом пилота. Судно могло взять шестерых пассажиров, но сейчас Ян был единственным.

Он внимательно смотрел на экран, подмечая каждую деталь проходящего перед глазами удивительного, неведомого мира. Да, столь же неведомого, как все, что он, может быть, повстречает за россыпью звезд, если удастся его сумасшедшая затея. Сейчас он вступает во владения чудовищ, что пожирают друг друга во мраке, не потревоженном с начала времен. Тысячи лет люди плавали над этим царством тьмы, оно лежит не глубже чем в километре под килем корабля — и все же до последнего столетия человек знал о нем меньше, чем о видимой стороне Луны.

С поверхности океана пилот опускался к еще неизведанным глубинам Южной впадины Тихого океана. Ян знал, что он ориентируется по незримым координатам, прочерченным звуковыми волнами расставленных на дне океана маяков. Но пока что дно было так же далеко от них, как земная поверхность от плывущих в небе облаков…

Видно было очень мало, локаторы подводной лодки понапрасну шарили вокруг. Наверное, волнение, поднятое двигателями, распугало мелкую рыбешку; если кто-нибудь и мог из любопытства подойти поближе, то лишь какая-нибудь громадина, не ведающая страха.

Маленькая кабина содрогалась от скрытой в ней мощи — от мощи, способной выдержать безмерную тяжесть водной толщи над головой Яна, создать и хранить пузырек света и воздуха, в котором могут существовать люди. Если эта мощь вдруг откажет, подумал Ян, они станут пленниками металлического гроба, зарытого глубоко в ил на дне океана.

— Пора определиться, — сказал пилот.

Он пробежал пальцами по переключателям, двигатели умолкли, подводная лодка мягко замедлила ход и, наконец, замерла. Она парила в равновесии, словно воздушный шар в небе.

Гидролокатор мигом установил, где они находятся. Оглядев все приборы, пилот заметил:

— Сейчас опять включим моторы, только сперва поглядим, не слышно ли чего.

Из динамика в тишину маленькой кабины хлынул низкий ровный гул. Ян не мог различить отдельных звуков. Все они сливались в сплошной однообразный шум. Ян знал, что это разом подают голос мириады морских тварей. Он как будто оказался в сердце лесной чащи, где кишмя кишела жизнь, — только в лесном хоре он распознал бы хоть чьи-то голоса. А здесь в сложной звуковой ткани нельзя было ухватить и распознать ни единой ниточки. Все было так чуждо, так далеко от всего, что Ян когда-либо слышал, что у него волосы встали дыбом. А ведь это все на его родной планете…

Дикий вопль прорезал вибрирующую толщу шума, как молния — грозовую тучу. Быстро перешел в надрывающее душу рыдание, в отчаянный, понемногу затихающий вой и замер, а через минуту где-то дальше отозвался еще один. Потом взорвалась такая адская разноголосица, что пилот поспешил приглушить звук.

— Господи, это еще что? — выдохнул Ян.

— Жуть, а? Это киты, идут косяком километрах в десяти от нас. Я знал, что они где-то недалеко, подумал, может, захочешь послушать.

Яна пробрала дрожь.

— А я всегда думал, что в море тихо! Отчего они поднимают такой шум?

— Наверно, беседуют друг с другом. Салливен тебе все объяснит, мне плохо верится, но, говорят, у него есть вроде как знакомые киты, он их узнает по голосу. О, у нас гость!

На экране появилась какая-то рыбина с громадной, немыслимой пастью. Похоже, и сама громадная, хотя Ян уже знал, что о размерах по изображению судить трудно. Откуда-то из-под жабр у рыбины свисал длинный отросток с непонятным колоколообразным раструбом на конце.

— Сейчас мы видим в инфракрасном свете, — сказал пилот. — Попробуем обычную картинку.

Рыбина исчезла бесследно. Осталась одна лишь яркая, фосфорически светящаяся висюлька. Затем вдоль туловища вспыхнули огненные точки, и странное создание мелькнуло перед глазами целиком.

— Это морской черт, а светится у него приманка, которой он завлекает других рыб. Фантастика, верно? Одного не пойму — отчего на эту удочку не идет большая рыба, что сама может его съесть? Ладно, не сидеть же тут весь день. Смотри, сейчас я включу двигатели, и он удерет.

Кабина опять задрожала, лодка скользнула вперед. Большая светящаяся рыбина в панике вспыхнула всеми огнями и, точно метеор, умчалась в непроглядную бездну.

Еще двадцать минут неспешного погружения — и невидимые пальцы локатора нащупали первые признаки океанского дна. Далеко внизу под лодкой проходила гряда невысоких, на удивленье мягко очерченных округлых холмов. Если у них когда-то были выступы и неровности, их давно сгладил бесконечный поток, падающий с водных высей. Даже здесь, посреди Тихого океана, вдали от огромных устьев рек, что медленно смывали континенты в море, этот поток никогда не прекращался. Его рождают иссеченные бурями склоны Анд и тела миллиардов погибших существ, и пыль метеоритов, что веками скитались в космосе и в конце концов обрели покой. Здесь, во мраке вечной ночи, закладывалась основа будущих материков.

Холмы остались позади. Они были, как Ян видел на карте, на границе просторной равнины, которая раскинулась на такой глубине, что ее не достигал луч локатора.

Лодка продолжала плавно спускаться. На экране понемногу вырисовывалась новая картина; глядя под непривычным углом зрения, Ян не сразу разобрал, что это такое. Потом понял — они приближаются к подводной горе, выступающей со скрытой далеко внизу равнины.

Картинка прояснилась: на близком расстоянии локаторы работали лучше, и стало видно отчетливо, почти как при обычном свете. Ян различал мелкие подробности, видел, как среди скал преследуют друг друга странные рыбы. Вот из почти незаметной расщелины медленно выплыла зловещего вида тварь с разинутой пастью. Молниеносно, неуловимо для глаза метнулось длинное щупальце и увлекло отчаянно бьющуюся рыбу навстречу гибели.

— Почти на месте, — сказал пилот. — Через минуту увидишь лабораторию.

Лодка медленно шла над скалистым отрогом, выступающим у подножья горы. Взгляду уже открывалась равнина; Ян прикинул, что до океанского дна остается каких-нибудь несколько сот метров. Потом он увидел примерно в километре впереди скопление шаров, поставленных на треножники и соединенных между собой трубчатыми переходами. Все это с виду очень напоминало резервуары химического завода и было построено по тому же принципу. С той лишь разницей, что здесь надо было сдерживать давление не изнутри, а извне.

— А это что? — внезапно ахнул Ян.

Дрожащим пальцем он показал на ближайший шар. Причудливые разводы, покрывающие его, оказались сплетением гигантских щупалец. Лодка подошла ближе, и стало видно, что щупальца ведут к большому мясистому мешку, с которого смотрят в упор громадные глаза.

— Это, наверно, Люцифер, — невозмутимо сказал пилот. — Опять его кто-то подкармливает.

Он щелкнул переключателем и склонился над приборной доской.

— Эс-два вызывает лабораторию. Я подхожу. Может, отгоните своего любимца?

Ответ пришел незамедлительно:

— Лаборатория — к Эс-два. Ладно, пришвартовывайтесь. Люци сам уступит дорогу.

На экране ширилась округлая металлическая стена. Перед Яном в последний раз мелькнуло громадное, усеянное присосками щупальце и дернулось прочь от лодки. Раздался глухой удар, потом негромкий скрежет — это рычаги захвата нащупывали контакты на гладком овальном корпусе лодки. Несколько минут спустя ее притянуло вплотную к стене станции, металлические руки сомкнулись, прошли вдоль корпуса лодки и повернули огромный полый винт. Вспыхнул сигнал “давление уравнено”, люки отворились — доступ в глубоководную лабораторию номер один был открыт.

Профессора Салливена Ян застал в тесном, захламленном помещении, которое, похоже, было сразу и кабинетом, и мастерской, и лабораторией. Салливен заглядывал через микроскоп внутрь чего-то похожего на маленькую бомбу. Вероятно, в этой капсуле под привычным для себя давлением во многие тонны на квадратный сантиметр беззаботно плавал какой-нибудь житель океанских глубин.

— Ну, — промолвил Салливен, с трудом отрываясь от микроскопа, — как поживает Руперт? И что мы можем для вас сделать?

— У Руперта все отлично, — ответил Ян. — Шлет вам привет и наилучшие пожелания и передает, что рад бы вас навестить, да только у него клаустрофобия.

— Ну, тогда, конечно, ему тут было бы неуютно, ведь над нами пять километров воды. Кстати, а вас это не беспокоит?

Ян пожал плечами.

— Это же все равно как лететь на стратолайнере. Если что-то будет не так, конец и там и тут один.

— Здравая мысль, но странно, что очень немногие так рассуждают.

Салливен подкрутил что-то в микроскопе, потом испытующе глянул на Яна.

— Рад буду показать вам лабораторию, — сказал он, — но, признаться, я удивился, когда Руперт передал вашу просьбу. Непонятно, почему человек, витающий мечтами среди звезд, вдруг проявил интерес к нашим делам? Может, вы ошиблись дверью? — Он необидно усмехнулся. — Сам-то я никогда не понимал, чего всех вас тянет в небеса. Пройдут столетия, пока мы разберемся тут, в океанах, все нанесем на карты и разложим по полочкам.

Ян перевел дух. Хорошо, что Салливен первый заговорил на нужную тему, это облегчало задачу. Хоть ихтиолог и сострил насчет не той двери, между ними много общего. Не так уж трудно будет перекинуть мостик, заручиться сочувствием и помощью Салливена. Это человек с воображением, иначе он не подумал бы вторгнуться в подводное царство. Однако Ян знал, надо быть осторожнее, ведь просьба его прозвучит по меньшей мере необычно. Одно придавало ему уверенности: даже если Салливен откажется помочь, он, безусловно, не выдаст тайну Яна. А здесь, в мирном кабинетике на дне Тихого океана, едва ли есть опасность, что Всевластители, сколь ни велики их диковинные силы и возможности, сумеют подслушать их разговор.

— Профессор Салливен, — начал Ян, — представьте, что вы стремитесь изучать океан, а Всевластители не дают вам даже подходить к нему, — что бы вы почувствовали?

— Конечно же, дикое раздражение.

— Не сомневаюсь. Но предположим, в один прекрасный день вам подвернулась возможность без их ведома добиться своего, — как вы поступите? Воспользуетесь случаем?

— Конечно! — без запинки ответил Салливен. — А рассуждать буду потом.

Вот оно, идет прямо в руки! — подумал Ян. Теперь отступать некуда, разве что Салливен побоится Всевластителей. Только вряд ли он чего-нибудь боится. Ян наклонился к нему над заваленным всякой всячиной столом и приготовился изложить свою просьбу.

Профессор Салливен был отнюдь не дурак Ян еще и рот не успел раскрыть, а на губах Салливена заиграла насмешливая улыбка.

— Так вот что вы затеяли? — медленно произнес он. — Очень, очень любопытно! Ну-с, теперь объясните, с чего вы взяли, что я вам помогу…

12

В прежние времена профессор Салливен был бы слишком дорогой роскошью. Его исследования обходились не дешевле небольшой войны; в сущности, он и сам был похож на генерала, ведущего нескончаемую войну с никогда не устающим врагом. Враг профессора — океан — воевал оружием холода, мрака, а главное — давления. Профессор отвечал противнику силой разума и искусством инженера. Он одержал немало побед, но океан был терпелив, он умел ждать. Салливен знал, что рано или поздно он допустит ошибку. Что ж, есть хотя бы одно утешение: долго тонуть не придется. Конец будет мгновенным.

Выслушав просьбу Яна, он не сказал сразу ни да, ни нет, но прекрасно знал, каким будет окончательный ответ. Ему выдался случай провести интереснейший опыт. Жаль, он так и не узнает результата; но так нередко бывает в науке. Он и сам начал кое-какие исследования, которые будут завершены лишь через десятки лет.

Профессор Салливен был человек мужественный и умный, но, оглядываясь на пройденный путь, понимал, что не достиг той славы, какая делает имя ученого бессмертным. И вот ему представился совершенно неожиданный и оттого, конечно, вдвойне соблазнительный случай — по-настоящему войти в историю. В этой честолюбивой мечте он бы никому не признался — и, надо отдать ему справедливость, все равно помог бы Яну, даже если б его участие в дерзком замысле навсегда осталось тайной.

Ян в этот момент обдумывал свое решение. До сих пор его словно подхватило и несло на гребне того первого открытия. Он узнавал, проверял, но ничего не делал для того, чтобы мечта его сбылась. Однако еще несколько дней — и надо будет выбирать. Если профессор Салливен согласится, отступить уже будет нельзя. Придется идти навстречу будущему, которое сам выбрал, и всему, чем оно чревато.

Его заставила окончательно решиться мысль, что он никогда не простит себе, если этот единственный сказочный случай будет упущен. А до самой смерти терзаться напрасными сожалениями — что может быть хуже?

Получив спустя несколько часов ответ Салливена, он понял, что жребий брошен. Не торопясь — времени в запасе достаточно — он начал приводить свои дела в порядок.

***

“Милая Майя, это письмо тебя, как бы сказать помягче, несколько удивит. Когда ты его получишь, меня уже не будет на Земле. Это не значит, что я, как многие, отправляюсь на Луну. Нет, я буду на пути к планете Всевластителей. Первым из людей я покину нашу Солнечную систему.

Письмо я отдаю другу, который мне помогает; он не вручит его тебе, пока не убедится, что мой план — по крайней мере на первых порах — удался и Всевластители уже не смогут мне помешать. Я в это время буду лететь уже так далеко и с такой скоростью, что вряд ли эта весть меня догонит. А если и догонит, то маловероятно, чтобы корабль из-за меня повернул обратно к Земле. И вообще сомневаюсь, что для них это важно.

Сперва позволь объяснить, что привело меня к такому решению. Ты знаешь, что меня всегда интересовали космические перелеты, и всегда было обидно, что нам нельзя ни побывать на других планетах, ни узнать хоть что-то о цивилизации Всевластителей. Если бы не их появление, мы бы уже, наверное, достигли Марса и Венеры. Правда, не менее вероятно, что мы бы уже сами себя истребили кобальтовыми бомбами и прочими смертоносными изобретениями двадцатого века. А все-таки порой я жалею, что нам не дали самим попытать счастья.

Наверное, у Всевластителей есть причины, держать нас в пеленках и, наверное, очень веские причины. Но даже знай я их, едва ли я чувствовал бы — и поступал — иначе.

Все началось с того вечера у Руперта. (Кстати, он этого не знает, хотя он-то и навел меня на след.) Помнишь, он тогда устроил дурацкий спиритический сеанс и под конец та девушка, забыл, как ее звали, упала в обморок? Я спросил, с какой звезды явились Всевластители, и ответ был: “НГС-549672”. Никакого ответа я не ждал и до той минуты считал, что все это шутка. А тут понял, что это номер из звездного каталога, и решил в него заглянуть. И оказалось, что это звезда в созвездии Карина, а как ни мало мы знаем о Всевластителях, известно, что прилетели они именно с той стороны.

Не стану притворяться, будто понимаю, каким образом до нас дошло это сообщение и откуда оно взялось. Может, кто-нибудь прочел мысли Рашаверака? Но если это так, едва ли он знает, как обозначено их солнце в нашем земном каталоге. Это абсолютная загадка, и пусть ее решают люди вроде Руперта — если сумеют! С меня хватит и того, что я получил такие сведения — и действую.

Мы наблюдали, как уходят в полет корабли Всевластителей, и уже многое знаем об их скорости. Они покидают Солнечную систему с громадным ускорением и меньше чем через час достигают почти скорости света. А это значит, что они располагают такой схемой движения, которая действует равномерно на любой атом в корабле, иначе все живое на борту мгновенно расплющило бы в лепешку. Любопытно, зачем они прибегают к таким чудовищным ускорениям, ведь в космосе они как дома и могут набирать скорость безо всякой спешки. У меня есть на этот счет своя теория: думаю, они каким-то способом черпают энергию из полей, окружающих звезды, а потому должны стартовать и останавливаться очень близко от какого-нибудь солнца. Но это все между прочим…

Важно то, что теперь я знаю, какое им надо пройти расстояние, а значит — сколько на это нужно времени. От Земли до звезды НГС-549672 сорок световых лет. Корабли Всевластителей летят со скоростью больше девяноста девяти сотых световой, значит, перелет должен длиться сорок наших лет. Сорок наших земных лет, вот в чем все дело.

Может быть, ты слышала — когда приближаешься к скорости света, начинаются разные странности. Само время упечет по-иному, оно замедляет ход, и если на Земле пройдет месяц, т° на корабле Всевластителей только день. Отсюда важнейшее следствие, которое открыл великий Эйнштейн больше ста лет назад.

Пользуясь твердо установленными выводами теории относительности, я проделал кое-какие расчеты, основанные на том, что мы знаем о звездных перелетах. Для пассажиров корабля Всевластителей полет до их звезды длится не больше двух месяцев, хотя на Земле за это время пройдет сорок лет. Я знаю, в такое трудно поверить и вряд ли можно утешаться мыслью, что с тех пор, как Эйнштейн объявил об этом парадоксе, над его загадкой бьются лучшие умы человечества.

Вот пример, на котором, думаю, ты легче поймешь, что из этого получается, и ясней себе это представишь. Если Всевластители тотчас же отошлют меня обратно на Землю, я вернусь, став старше только на четыре месяца. А на Земле пройдет уже восемьдесят лет. Так что, Майя, как бы дальше все ни сложилось, я прощаюсь с тобой навсегда…

Ты ведь знаешь, меня мало что привязывает к Земле, и я ее оставляю с чистой совестью. Маме я ничего не сказал, она бы закатила истерику, а этого я не могу выдержать. Так будет лучше. Хотя с тех пор, как умер отец, я пытался многое оправдать, да что толку опять ворошить прошлое!

Я покончил с ученьем и сказал университетскому начальству, что по семейным обстоятельствам уезжаю в Европу. Все мои дела улажены, тебе ни о чем не придется беспокоиться.

Ты, пожалуй, уже вообразила, что я спятил, ведь, казалось бы, никому не удастся забраться в корабль Всевластителей. Но я нашел способ. Такое не часто случается, и другого случая не будет: уж наверно, если Кареллен когда-либо и ошибается, так не повторит ошибку. Помнишь легенду о деревянном коне, который провез греческих воинов в Трою? В Ветхом завете есть одна история, там сходства еще больше…”

***

— Вам будет гораздо удобнее, чем Ионе, — сказал Салливен. — Нигде не сказано, что к его услугам были электрическое освещение, водопровод и канализация. Но вам понадобится много еды, и, я вижу, вы запаслись кислородом. Можете вы взять столько, чтобы хватило на два месяца в таком тесном помещении?

И он ткнул пальцем в аккуратные чертежи, разложенные Яном на столе. С одного конца бумагу вместо пресс-папье придавил микроскоп, с другого — череп какой-то невероятной рыбины.

— Надеюсь, кислород не так уж необходим, — сказал Ян. — Мы знаем, что они в состоянии дышать нашим воздухом, хотя, похоже, он им не очень приятен, а их атмосфера для меня, может быть, и совсем не годится. А задача насчет запасов решается при помощи наркосамина. Средство верное и совершенно безопасное. Сразу после старта делаю себе укол и проваливаюсь в сон на полтора месяца плюс-минус несколько дней. К тому времени мы будем почти на месте. Право, меня больше тревожит не еда и не кислород, а скука.

Профессор Салливен задумчиво кивнул.

— Да, наркосамин надежен и позволяет точно рассчитать дозу. Но смотрите, у вас под рукой должно быть вдоволь еды — вы проснетесь голодный как волк и слабый, как новорожденный котенок. Представьте, что вы помрете с голоду из-за того, что у вас не хватит сил открыть консервы!

— Это я обдумал, — немного обиделся Ян. — Налягу на сахар и шоколад, так всегда делается.

— Отлично. Рад видеть, что вы все предусмотрели и не воображаете, что можно будет бросить игру на полдороги, если она окажется вам не по вкусу. Вы ставите на карту не чью-нибудь, а свою жизнь, но не хотел бы я думать, что помогаю вам покончить самоубийством.

Он взял со стола рыбий череп, рассеянно взвесил в ладонях Ян схватился за край плана, не давая бумаге свернуться в трубку

— На ваше счастье, — продолжал Салливен, — все детали нужного вам снаряжения стандартные, собрать и оборудовать что надо в нашей мастерской можно за считанные недели. А если вы передумаете…

— Не передумаю, — сказал Ян.

***

“…Я тщательно рассчитал, какие могу встретить опасности, и, пожалуй, в плане моем нет изъянов. Через полтора месяца я объявлюсь как обыкновенный безбилетник — пускай наказывают за то, что ехал зайцем. Тогда — по корабельному времени, не забудь — путешествие почти уже закончится. Останется сесть на планету Всевластителей.

Конечно, что будет дальше, зависит от них. Вероятно, на следующем же корабле меня отошлют домой, но, надо полагать, я хоть что-нибудь успею увидеть. Беру с собой четырехмиллиметровую камеру и тысячи метров пленки; если уж я ее не использую, так не по своей вине. Ну а в самом худшем случае все-таки докажу, что нельзя вечно держать людей взаперти. Подам призер, который вынудит Кареллена что-то предпринять.

Вот и все, что я хотел сказать, милая Майя. Знаю, ты не станешь слишком обо мне скучать: по правде говоря, нас никогда не соединяли прочные узы, а теперь ты замужем за Рупертом и вполне счастлива в своем отдельном мире. По крайней мере, я на это надеюсь.

Итак, прощай, всего наилучшего. Предвкушаю встречу с твоими внуками — пожалуйста, позаботься, чтобы они обо мне знали, ладно?

Твой любящий брат Ян”.

13

Сперва у Яна просто не укладывалось в сознании, что здесь собирают не фюзеляж небольшого авиалайнера: перед ним был металлический скелет двадцати метров в длину, идеально обтекаемой формы, окруженный легкими фермами лесов, по которым карабкались рабочие с инструментами.

— Да, — сказал Салливен на вопрос Яна, — мы пользуемся стандартной авиационной техникой, и люди эти в большинстве авиастроители. Такая громадина — и вдруг живая, трудно поверить, правда? И даже способна выскочить из воды, я не раз видел такие прыжки.

Все это было здорово, но Яна занимало другое. Он внимательно оглядывал громадный скелет, отыскивая подходящее укрытие для своей кельи, — Салливен ее окрестил “гроб с кондиционером”. Сразу стало ясно: об одном можно не беспокоиться, места хватит. Тут разместилась бы добрая дюжина “зайцев”.

— Похоже, каркас почти готов, — сказал Ян. — А когда вы будете обтягивать его шкурой? Кита уже, наверно, изловили, раз вам известны размеры скелета?

Салливена это замечание явно позабавило.

— Мы вовсе не собирались ловить кита. Да у них и нет шкуры в обычном смысле слова. Едва ли удалось бы обернуть этот каркас пленкой вроде рыбьего пузыря, но толщиной в двадцать сантиметров. Нет, мы эту штуку заменим пластмассой и аккуратненько раскрасим. Когда закончим, никто не сможет распознать подделку.

В таком случае, подумал Ян, Всевластителям было бы куда разумней сделать фотоснимки, а экспонаты в натуральную величину мастерить самим на своей планете. Но может быть, их грузовые корабли возвращаются домой порожняком, и мелочь, вроде двадцатиметрового кашалота, для них ничего не значит Когда располагаешь такими силами и возможностями, стоит ли экономить по мелочам…

***

Профессор Салливен стоял подле одной из огромных статуй, которые оставались головоломной загадкой для археологов с тех самых пор, как открыли остров Пасхи. Каменный король, бог или кто он там был, словно следил незрячими глазами за взглядом Салливена, когда тот осматривал свое творение. Салливен по праву гордился плодом своего труда; какая жалость, что его детище вскоре станет навсегда недоступно человеческому взору.

Могло показаться, что некий безумный скульптор воплотил видение, которое примерещилось ему в пьяном бреду. И однако это было точное отражение жизни, а скульптор — сама природа. Пока не появились усовершенствованные подводные телевизоры, редким людям случалось видеть подобное, да и то лишь в те краткие мгновения, когда великаны в пылу схватки вырывались на поверхность. Борьба разыгрывалась в нескончаемой ночи океанских глубин, где кашалоты охотились за кормом. А корм решительно не желал быть съеденным заживо…

Громадная пасть кита с нижней челюстью, зубастой, как пила, широко распахнулась, готовая сомкнуться на теле жертвы. Голову почти не различить под сетью белых мясистых извивающихся щупалец — исполинский спрут отчаянно борется за свою жизнь. Там, где щупальца коснулись шкуры, ее пятнали мертвенно-бледные следы присосок не меньше двадцати сантиметров в поперечнике. От одного щупальца уже остался только обрубок, и предвидеть исход боя было нетрудно. В битве между двумя самыми большими тварями на Земле побеждал всегда кит. Несмотря на весь лес мощных щупалец, у спрута одна надежда — спастись бегством, прежде чем неутомимо работающая челюсть распилит его на куски. Огромные, полуметр в поперечнике, ничего не выражающие глаза спрута в упор уставились на его палача, хотя, скорее всего, во тьме океанской бездны противники не могут видеть друг друга.

Композицию больше тридцати метров длиной окружала клетка из легких алюминиевых прутьев, оплетенная канатами, — оставалось лишь подхватить ее подъемным краном. Все готово, все к услугам Всевластителей. Салливен надеялся, что они не замешкаются: ожидание начинало утомлять.

Кто-то вышел из кабинета под яркое солнце, видно, ищет его. Салливен издали узнал своего старшего помощника и пошел ему навстречу.

— Я здесь, Билл. Что случилось?

Тот, явно довольный, протянул листок радиограммы.

— Приятная новость, профессор. Нам оказывают высокую честь! Прибывает Попечитель, хочет лично осмотреть наш экспонат перед отправкой. Представляете, какая о нас пойдет слава! Это нам очень пригодится, когда будем просить о новых ассигнованиях. Признаюсь, я давно надеялся на что-нибудь подобное.

Профессор Салливен проглотил застрявший в горле ком. Он всегда был не против славы, но на сей раз она может оказаться излишней.

***

Кареллен остановился у головы кита, посмотрел вверх, на громадное тупое рыло, на усеянную желтоватыми зубами пасть. Что-то он сейчас думает, стараясь казаться спокойным, спрашивал себя Салливен. Держится естественно, никаких признаков подозрительности, и приезд его можно объяснить очень просто. Но профессор будет очень рад, когда это все кончится.

— На нашей планете нет таких больших животных, — сказал Кареллен. — Это одна из причин, почему мы просили вас сделать такую композицию. Моим… э-э… соотечественникам она очень понравится.

— Я полагал, при том, что сила тяжести у вас невелика, там могут водиться очень большие звери. Ведь сами вы гораздо больше нас!

— Да, но у нас нет океанов. А когда дело касается размеров, суше с морем не сравниться.

Совершенно верно, подумал Салливен. И, по-моему, это новость, никто не знал, что на их планете нет морей Яну, черт его дери, будет очень интересно.

Ян в эти минуты сидел в хижине за километр отсюда и в бинокль с тревогой следил за инспекцией. Он твердил себе, что бояться нечего. Даже при самом тщательном осмотре кит не раскроет своей тайны. Но вдруг Кареллен все-таки что-то заподозрил и теперь играет с ними, как кошка с мышкой?

Салливена одолевало то же подозрение, потому что Кареллен как раз заглянул в разинутую пасть.

— В вашей Библии, — сказал он, — есть замечательный рассказ об иудейском пророке, некоем Ионе: его сбросили с корабля, но в море его проглотил кит и целым и невредимым вынес на берег. Как по-вашему, не могло быть источником этой легенды подлинное происшествие?

— Я полагаю, — осторожно отвечал Салливен, — это единственный письменно удостоверенный случай, когда китобой был проглочен и выплюнут без дурных последствий. Разумеется, если бы он пробыл внутри кита больше нескольких секунд, он бы задохнулся. И ему необычайно повезло, что он не угодил под зубы. История почти невероятная, но не скажу, что уж совсем невозможная.

— Очень любопытно, — заметил Кареллен. Еще минуту он заглядывал в громадную пасть, потом прошел дальше и начал рассматривать спрута. Салливен невольно вздохнул с облегчением — оставалось надеяться, что Кареллен этого не услышал.

***

— Знай я, какое это будет испытание, — сказал профессор Салливен, — я вышвырнул бы вас за дверь, как только вы попробовали заразить меня своим безумием.

— Прошу извинить, — отозвался Ян. — Но все обошлось.

— Надеюсь. Что ж, счастливо. Если захотите изменить решение, у вас есть еще по крайней мере шесть часов на размышление.

— Мне они ни к чему. Теперь один Кареллен может меня остановить. Большое вам спасибо за все. Если я когда-нибудь вернусь и напишу книгу о Всевластителях, я посвящу ее вам.

— Много мне от этого будет радости, — пробурчал Салливен. — Я давно уже буду мертв.

Он был удивлен и даже немного испуган: никогда не считал себя сентиментальным, но оказалось, что ему это прощанье отнюдь не безразлично. За те недели, пока они вдвоем готовили диверсию, он привязался к Яну. А теперь страшно — вдруг он становится пособником особо изощренного самоубийства.

Он придерживал лестницу, пока Ян взбирался по ней и, осторожно минуя ряды зубов, перелезал на громадную челюсть При свете электрического фонарика видно было — он обернулся, помахал рукой и скрылся в пасти, как в глубокой пещере. Щелчок, потом другой: открылся и снова закрылся воздушный шлюз — и наступила тишина.

Под луной, чей свет обратил навек застывшую битву в сцену из кошмарного сна, профессор Салливен медленно побрел к себе Что же я сделал, думал он, и к чему это приведет? Ему-то, разумеется, этого не узнать. Быть может, Ян еще вернется сюда, потратив на дорогу к планете Всевластителей и возвращение на Землю всего лишь несколько месяцев жизни. Но если он и вернется, их разделит неодолимая преграда — Время, ибо это будет через восемьдесят лет.

***

Едва Ян захлопнул за собой внутреннюю дверь воздушного шлюза, в маленьком металлическом цилиндре вспыхнул свет. Не мешкая ни секунды, чтобы не напали сомнения, Ян тотчас принялся за обычную, продуманную заранее проверку. Еда и прочие припасы погружены еще несколько дней назад. Но проверить лишний раз полезно для душевного равновесия, убеждаешься: все как надо, ничего не упущено.

Час спустя он в этом удостоверился. Откинулся на поролоновом матрасе и заново перебрал в памяти свой план. Слышалось только слабое жужжанье электронных часов-календаря — они предупредят его, когда путешествие подойдет к концу.

Он знал, что в этой келье ничего не ощутит, — какими бы чудовищными силами ни движим корабль Всевластителей, они наверняка прекрасно уравновешиваются. Салливен нарочно это проверил, указав, что изготовленный им экспонат рухнет, если сила тяжести намного превысит земную. И “клиенты” заверили его, что на этот счет опасаться нечего.

Предстоит значительный перепад атмосферного давления. Это тоже неважно, ведь полые чучела могут “дышать” несколькими отверстиями. Перед выходом из кабины Яну придется выровнять давление, и, скорее всего, дышать воздухом внутри корабля он не сможет. Не беда, достаточно обычного противогаза да баллона с кислородом, ничего более сложного не потребуется. А если воздух окажется пригодным для дыхания, тем лучше.

Ждать дальше означало только попусту трепать нервы. Ян достал небольшой шприц, уже наполненный тщательно приготовленным раствором. Наркосамин открыли когда-то, изучая зимнюю спячку животных; оказалось неверным, как думали прежде, что в эту пору жизнедеятельность приостанавливается. Просто все процессы в организме неизмеримо замедлены, но обмен веществ, крайне ослабленный, все равно продолжается. Как будто костер жизни спрятан в глубокой яме и тлеет там. А через какие-то недели или месяцы действие вещества кончается, огонь вспыхивает снова, и спящий оживает. Наркосамин вполне надежен. Природа им пользовалась миллионы лет, оберегая многих своих детей от голодной зимы.

И Ян уснул. Он не почувствовал, как натянулись канаты и огромную металлическую клетку подняли в трюм грузовика Всевластителей. Не слышал, как закрылись люки, чтобы открыться вновь только через триста триллионов километров. Не услыхал, как вдалеке, приглушенный толстыми стенами, раздался протестующий вопль земной атмосферы, когда корабль прорывался сквозь нее, возвращаясь в родную стихию.

И так и не ощутил межзвездного полета.

14

На еженедельных пресс-конференциях зал всегда бывал полон, но сегодня народу набилось битком, в такой тесноте репортеры с трудом исхитрялись что-либо записать. В сотый раз они ворчали и жаловались друг другу на консерватизм Кареллена и отсутствие у него уважения к прессе. В любое другое место на свете они явились бы с телекамерами, магнитофонами и прочими орудиями своего отлично механизированного ремесла. А тут изволь полагаться на такую древность, как бумага, карандаш и, подумать только, на стенографию!

Конечно, раньше кое-кто пытался контрабандой протащить в зал магнитофон. Этим немногим смельчакам удалось вынести запретное орудие обратно, но, заглянув в дымящееся нутро аппарата, они тотчас осознавали тщетность своих попыток. Тогда всем стало ясно, почему им всегда предлагали в их же собственных интересах оставлять часы и прочие металлические предметы за пределами зала…

Казалось еще обиднее, что сам Кареллен записывал пресс-конференцию с начала и до конца. Журналистов, виновных в небрежности или в прямом извращении сказанного (такое, правда, случалось очень редко), вызывали для краткой малоприятной встречи с подчиненными Кареллена и предлагали им внимательно прослушать запись того, что на самом деле сказал Попечитель. Урок был не из тех, какие приходится повторять.

Поразительно, как быстро разносились слухи. Заранее ничего не объявляется, но каждый раз, когда Кареллен хотел сообщить что-то важное — что случалось раза два-три в год, — в зале было полно народа.

Высокие двери распахнулись, и приглушенный ропот мгновенно утих: на эстраду вышел Кареллен. Освещение здесь было тусклое — несомненно, так слабо светило неведомое далекое солнце Всевластителей, — и Попечитель Земли сейчас был без темных очков, в которых обычно появлялся под открытым небом. Он отозвался на нестройный хор приветствий официальным “Доброе утро всем” и повернулся к высокой, почтенного вида особе, стоявшей впереди. Мистер Голд, старейшина газетного цеха, своим видом вполне мог бы вдохновить дворецкого былых времен доложить хозяину: “Три газетчика, милорд, и джентльмен из “Таймс””. Одеждой и всеми повадками он напоминал дипломата старой школы: всякий без колебаний доверялся ему — и никому потом не приходилось об этом жалеть.

— Сегодня полно народу, мистер Голд. Должно быть, вам не хватает новостей.

Джентльмен из “Таймс” улыбнулся, слегка откашлявшись:

— Надеюсь, вы восполните этот пробел, господин Попечитель.

И замер, не сводя глаз с Кареллена, пока тот обдумывал ответ. До чего обидно, что лица Всевластителей, застывшие словно маски, не выдавали никаких чувств. Большие, широко раскрытые глаза (зрачки даже при этом слабом свете сузились и едва заметны) непроницаемым взглядом в упор встречали откровенно любопытный взгляд человека. На щеках — если эти точно высеченные из базальта рифленые изгибы можно назвать щеками — по дыхательной щели, из щелей с еле слышным свистом выходит воздух: это предполагаемые легкие Кареллена трудно работают в непривычно разреженной земной атмосфере. Голд разглядел бахрому белых волосков, колеблющихся в перемежающемся ритме быстрого двухтактного Карелленова дыхания. Предполагалось, что они как фильтры предохраняют от пыли, и на этой шаткой основе строились сложные теории об атмосфере планеты Всевластителей.

— Да, у меня есть для вас кое-какие новости. Как вам, без сомнения, известно, один из моих грузовых кораблей недавно отправился отсюда на базу. Нам только что стало известно, что на борту имеется “заяц”.

Сотня карандашей замерла в воздухе; сто пар глаз воззрились на Кареллена.

— Вы сказали “заяц”, господин Попечитель? — переспросил Голд. — Нельзя ли узнать, кто он такой? И как попал на корабль?

— Его зовут Ян Родрикс, он учился в Кейптаунском университете, студент механико-математического факультета. Прочие подробности вы, несомненно, узнаете сами из ваших надежных источников.

Кареллен улыбнулся. Улыбка Попечителя выглядела очень странно — она выражалась больше в глазах, жесткий безгубый рот почти не дрогнул. Может быть, Попечитель с неизменным своим искусством и этот обычай перенял у людей? — подумал Голд. Создавалось впечатление, что Кареллен и вправду улыбается, и сознание с готовностью воспринимало это именно как улыбку.

— Ну а каким образом он улетел с Земли, не столь важно, — продолжал Попечитель. — Могу заверить вас и любого охотника до космических полетов, что повторить это никому не удастся.

— Но что будет с этим молодым человеком? — настаивал Голд. — Вернут ли его на Землю?

— Это зависит не от меня, но, думаю, он вернется со следующим рейсом. Там, куда он отправился, ему будет неуютно, слишком… э-э… непривычная обстановка. И с этим связано главное, из-за чего я сегодня устроил нашу встречу.

Кареллен чуть помолчал, и в зале затаили дыхание.

— Кое-кто из молодых и романтически настроенных жителей вашей планеты иногда высказывает недовольство тем, что вам не разрешено выходить в космос. У нас есть на то причины, мы ничего не запрещаем ради собственного удовольствия. Но задумались ли вы хоть раз — извините за не совсем лестное сравнение, — как бы почувствовал себя человек из вашего каменного века, если бы вдруг очутился в современном мегаполисе?

— Но это ведь совершенно разные вещи! — запротестовал корреспондент “Геральд трибьюн”. — Мы привыкли к Науке, Науке с большой буквы. Без сомнения, в вашем мире нам многого не понять, но мы не вообразим, будто это колдовство.

— Вы уверены? — очень тихо, чуть слышно спросил Кареллен. — Только столетие лежит между веком пара и веком электричества, но что понял бы инженер викторианской эпохи в телевизоре или в электронной вычислительной машине? Долго бы он прожил, если бы попробовал разобраться в этой механике? Пропасть, разделяющая два вида технологии, может стать чересчур огромна… и смертельна.

(— Эге, — шепнул корреспондент агентства “Рейтер” представителю Би-би-си, — нам повезло. Сейчас он сделает важное политическое заявление. Узнаю приметы.)

— Есть и еще причины, по которым мы удерживаем человечество на Земле. Смотрите.

Свет медленно померк Посреди зала возникло бледное сияние. И сгустилось в звездный водоворот — спиральную туманность, видимую откуда-то со стороны, словно наблюдатель находился очень далеко от самого крайнего из составляющих ее солнц.

— Ни один человек никогда еще этого не видел, — раздался в темноте голос Кареллена. — Вы смотрите на свою Галактику, островок Вселенной, куда входит и ваше Солнце, с расстояния в полмиллиона световых лет.

Последовало долгое молчание. Кареллен заговорил снова, и теперь в его голосе звучало нечто новое — не то чтобы настоящая жалость и не совсем презрение.

— Ваше племя проявило редкую неспособность справляться с задачами, возникающими на собственной небольшой планете. Когда мы прибыли сюда, вы готовы были истребить сами себя при помощи сил, которые наука чересчур поторопилась вам вручить. Не вмешайся мы, сегодня Земля была бы радиоактивной пустыней. Теперь у вас тут мир, человечество едино. Вскоре вы достигнете такого уровня развития, что сумеете управлять своей планетой без нашей помощи. Быть может, в конце концов сможете справляться со всей Солнечной системой — примерно на пятидесяти планетах и их спутниках. Но неужели вы воображаете, что вам будет когда-нибудь под силу вот это?

Звездная туманность ширилась. Звезды неслись мимо, вспыхивали, пропадали с глаз мгновенно, точно искры в кузнице. И каждая мимолетная искра была солнцем, вокруг которого обращалось бог весть сколько миров…

— В одной только нашей Галактике восемьдесят тысяч миллионов звезд, — негромко продолжал Кареллен. — И эта цифра дает лишь слабое понятие о необъятности космоса. Выйдя в космос, вы уподобились бы муравьям, пытающимся перебрать и обозначить ярлыком каждую песчинку во всех пустынях вашей планеты. Вы, человечество, на нынешнем уровне вашего развития просто не выдержите такого столкновения. Одной из моих обязанностей с самого начала было оберегать вас от могучих сил, властвующих среди звезд, — от сил, недоступных самому пылкому вашему воображению.

Взвихренные огневые туманы Галактики померкли; в просторном зале снова зажегся свет, настала гробовая тишина.

Кареллен повернулся, готовый уйти, — пресс-конференция кончилась. У дверей он помедлил, оглянулся на безмолвную толпу журналистов.

— Это горькая мысль, но вы должны с ней примириться. Планетами вы, возможно, когда-нибудь овладеете. Но звезды — не для человека.

***

“ЗВЕЗДЫ НЕ — ДЛЯ ЧЕЛОВЕКА”. Да, конечно же, им обидно, что небесные врата захлопнулись у них перед носом. Но пусть научатся смотреть правде в глаза — хотя бы той доле правды, которую жалость позволяет им открыть.

Из пустынных высей стратосферы Кареллен смотрел на планету и ее жителей, вверенных его попечению, — обязанность нерадостная. Он думал о том, что еще предстоит, о том, чем станет этот мир всего лишь через двенадцать лет.

Никогда они не узнают, как им повезло. Немалый срок, отпущенный людям от колыбели до могилы, человечество было счастливей, чем любое другое разумное племя. То был Золотой век Но ведь золото еще и цвет заката, цвет осени… и слух одного лишь Кареллена улавливал первые стенания надвигающихся зимних вьюг.

И один лишь Кареллен знал, с какой страшной быстротой Золотой век близится к неотвратимому концу.

III. ПОСЛЕДНЕЕ ПОКОЛЕНИЕ

15

— Нет, ты посмотри на это! — взорвался Джордж Грегсон и швырнул газету через стол. Джин не успела ее перехватить, и газетный лист распластался на завтраке. Джин терпеливо счистила с бумаги джем и прочитала возмутительный пассаж, силясь изобразить на лице неодобрение. Ей это плохо удавалось, поскольку она слишком часто была согласна с критиками. Обычно она умалчивала о своих еретических взглядах — и не только ради мира и спокойствия в доме. Джордж охотно принимает от нее (и от кого угодно) похвалы, но осмелься она хоть в чем-то не согласиться с его работой, и придется выслушать убийственный разнос: она полнейшая невежда и ничего не смыслит в искусстве!

Джин дважды перечитала рецензию и сдалась. Рецензент как будто вполне доброжелателен, так она и сказала Джорджу:

— Похоже, спектакль ему понравился. Чем ты, собственно, недоволен?

— Вот чем, — огрызнулся Джордж и ткнул пальцем в середину столбца. — Перечитай-ка еще раз.

— “Особенно радовали глаз нежно-зеленые пастельные тона задника в балетной сцене”. Ну и что?

— Никакой он не зеленый! Я столько времени потратил, пока добился этого голубого оттенка! А что получилось? То ли какой-то болван-осветитель перепутал цветовую настройку, то ли у этого идиота из газеты телевизор-дальтоник. Слушай, а у нас на экране какого цвета был фон?

— Э-э… не помню, — призналась Джин. — Тогда как раз запищала Пупса, и мне пришлось пойти посмотреть, что с ней.

— А, — бросил Джордж, продолжая внутренне кипеть. Джин знала, что следующего взрыва можно ожидать в любой момент. Так оно и случилось, но взрыв оказался довольно безобидным.

— Я нашел новое определение для телевизора, — пробормотал Джордж. — Это аппарат, который мешает взаимопониманию художника и зрителя.

— Ну и что ты будешь с этим делать? — спросила Джин. — Вернешься к обычному театру?

— А почему бы и нет? Именно об этом я и думаю. Помнишь, какое письмо я получил из Новых Афин? Так вот, они опять мне написали. И на этот раз я хочу ответить.

— Вот как? — Джин немножко встревожилась. — По-моему, они там все чокнутые.

— Ну, выяснить это можно только одним способом. В ближайшие две недели съезжу и посмотрю на них. Имей в виду, то, что они печатают в стихах и в прозе, никаким помешательством не пахнет. И там есть несколько человек, по-настоящему талантливых.

— Если ты воображаешь, что я стану стряпать на костре и одеваться в звериные шкуры, ты сильно…

— Не говори глупостей! Все это ерунда. В Колонии есть все необходимое, чтобы жить по-человечески. Просто они отказались от излишней роскоши. И потом, я уже года два не бывал на Тихом океане. Почему бы не съездить туда вдвоем?

— Это пожалуйста, — сказала Джин. — Но я не согласна, чтобы наш малыш и Пупса росли дикими полинезийцами.

— Дикими они не вырастут, — сказал Джордж. — Это я тебе обещаю.

И он был прав, хотя и не в том смысле, как думал.

***

— Как вы видели при подлете, наша Колония расположена на двух островах, их соединяет дамба, — сказал маленький человечек с другого конца веранды. — Этот — Афины, а второй остров мы окрестили Спартой. Он довольно дикий, скалистый, отличное место для спорта и тренировки. — Он мельком глянул на брюшко гостя, и Джордж смущенно заерзал в плетеном кресле. — Кстати, Спарта — это потухший вулкан. По крайней мере, геологи уверяют, что он потух, ха-ха!

Но вернемся к Афинам. Как вы догадываетесь. Колония была задумана, чтобы создать независимый прочный очаг культуры, сохраняющий традиции искусства. Надо сказать, прежде чем взяться за это дело, мы провели серьезнейшие исследования. По сути, у нас тут образец социальной инженерии, основанной на весьма сложных математических расчетах, и я не стану притворяться, что в них разбираюсь. Знаю только, что математики-социологи в точности вычислили, как велико должно быть население Колонии, сколько в ней должно быть людей разного склада, а главное, на каких законах она должна строиться, чтобы оставаться долговременной и устойчивой.

Нами управляет Совет из восьми директоров, они представляют Производство, Энергетику, Общественное устройство, Искусство, Экономику, Науку, Спорт и Философию. Постоянного президента или председателя у нас нет. Эти обязанности исполняет по очереди каждый из директоров в течение года.

Сейчас в Колонии чуть больше пятидесяти тысяч человек, совсем немного не хватает до оптимальной численности. Вот почему мы присматриваем новых добровольцев. И, понятно, есть кое-какие пробелы: нам не хватает некоторых талантливых специалистов.

Здесь, на острове, мы пытаемся сохранить независимость человечества хотя бы в искусстве. Мы не питаем вражды к Всевластителям, мы просто хотим, чтобы нас предоставили самим себе. Когда они уничтожили старые государства и тот образ жизни, к которому люди привыкли за всю свою историю, вместе с плохим уничтожено было и немало хорошего. Наша жизнь стала безмятежной, но притом безликой, пресной, наша культура мертва: за все время при Всевластителях не создано ничего нового. И совершенно ясно почему. Не к чему больше стремиться, нечего добиваться, и слишком много стало всяческих развлечений. Ведь каждый день радио и телевидение по разным каналам выдают программы общей сложностью в пятьсот часов — вы об этом задумывались? Если вовсе не спать и ничем другим не заниматься, все равно уследишь едва ли за двадцатой долей всего, чем можно развлечься, стоит только щелкнуть переключателем! Вот человек и становится какой-то губкой — все поглощает, но ничего не создает. Известно ли вам, что сейчас в среднем каждый просиживает перед экраном по три часа в день? Скоро люди вовсе перестанут жить своей жизнью. Будут тратить полный рабочий день, лишь бы не пропустить по телевизору многосерийную историю какого-нибудь выдуманного семейства!

Здесь, в Афинах, на развлечения тратится не больше времени, чем следует. Больше того, это не записи, выступают живые артисты. В общине таких размеров спектакли и концерты всегда проходят при почти полном зале, а это так важно для исполнителей и художников. Кстати, у нас превосходный симфонический оркестр, вероятно, один из шести лучших в мире.

Но я совсем не хочу, чтобы вы верили мне на слово. Обычно те, кто хочет вступить в Колонию, сначала гостят у нас несколько дней, осматриваются. И если почувствуют, что хотели бы к нам присоединиться, мы им предлагаем ряд психологических тестов — это, в сущности, главная линия нашей обороны. Примерно трети желающих мы отказываем, обычно по причинам, которые не бросают на них ни малейшей тени и не имеют никакого значения вне Колонии. Те же, кто выдержал испытание, уезжают домой, чтобы уладить все свои дела, а потом возвращаются к нам. Бывает, и не возвращаются, передумывают, но это большая редкость, и почти всегда их удерживают какие-нибудь личные обстоятельства, от них не зависящие. Наши тесты сейчас безошибочны: их неизменно выдерживают люди, которые по-настоящему хотят быть с нами.

— А что если кто-нибудь меняет свои намерения потом? — с тревогой спросила Джин.

— Тогда можно уехать. Никто не помешает. Так уже было… раза два.

Наступило долгое молчание. Джин посмотрела на Джорджа, он задумчиво поглаживал бакенбарды — новейшая мода среди людей искусства. Что ж, пока пути отступления не отрезаны, ей незачем чересчур беспокоиться. Похоже, эта Колония — занятное место, и уж конечно, затея не такая сумасбродная, как она опасалась. А детям тут наверняка понравится. В конце концов, значение имеет только это.

***

Через полтора месяца они переехали в Колонию. Одноэтажный дом невелик, но для семьи из четырех человек, где пятого заводить не собираются, места вполне достаточно. А вот и все приборы, облегчающие стряпню, уборку и прочее, — по крайней мере, как признала Джин, возврат к средневековому рабству домашней хозяйки ей не грозит. Впрочем, ее несколько обеспокоило открытие, что тут есть кухня. Обычно в местах, где живет столько народу, работает Линия доставки — набираешь номер и через пять минут получаешь любое блюдо.

Независимость — это прекрасно, со страхом подумала Джин, но тут, кажется, хватили через край. Уж не предстоит ли ей самой не только стряпать, но и одевать всю семью? Однако все оказалось не так плохо: между автоматической мойкой и радарной плитой не стояла прялка…

Конечно, всюду, кроме кухни, в доме было очень голо и пусто. Они поселились здесь первыми, и не сразу эта стерильная новизна обратится в теплое человеческое жилье. Дети наверняка, словно закваска, ускорят это превращение. Уже сейчас (Джин пока об этом не подозревает) в ванне гибнет злосчастная жертва Джеффри, ибо сей молодой человек еще не знает коренной разницы между пресной водой и соленой. Джин подошла к еще не завешенному окну и поглядела на Колонию. Что и говорить, красивое место. Дом стоит на западном склоне невысокого холма — единственного, что поднимается над островом Афины. В двух километрах к северу видна узкая дамба, она, точно лезвие ножа, рассекает воды океана, по ней можно перейти на Спарту. Этот скалистый остров, увенчанный хмурым конусом вулкана, подчас пугает Джин, слишком он непохож на мирные Афины. Разве могут ученые знать наверняка, что вулкан никогда больше не проснется и не погубит все вокруг?

Но вот вдали замаячил явно неумелый велосипедист, устало поднимается в гору, едет не по дороге, как положено, а в тени пальм. Это Джордж возвращается с первого своего совещания. Хватит мечтать, в доме полно работы.

Металлический звон и лязг возвестил о прибытии Джорджа с его велосипедом. Скоро ли они оба научатся ездить как следует? — подумала Джин. Вот еще неожиданная особенность островной жизни. Колонистам не разрешено обзаводиться автомобилями, да, строго говоря, и нужды нет — самый длинный путь по прямой здесь меньше пятнадцати километров. Есть разный общественный транспорт — грузовики, санитарные и пожарные машины, их скорость, кроме случаев крайней необходимости, ограничена: не больше пятидесяти километров в час. А потому жители Афин не страдают от сидячего образа жизни, от заторов на улицах — и от аварий и смерти под колесами.

Джордж наскоро чмокнул жену в щеку и со вздохом облегчения рухнул в ближайшее кресло.

— Уф! — выдохнул он, утирая пот со лба. — На подъеме меня все обгоняли, так что, похоже, люди все-таки к этому привыкают. Пожалуй, я уже похудел килограммов на десять.

— А день был удачный? — спросила Джин, как подобает внимательной жене. Она надеялась, что Джордж не слишком вымотался и поможет распаковать вещи.

— Все идет отлично. Познакомился с кучей народу, конечно, и половины не запомнил, но, похоже, все очень славные. И театр хорош, лучше нечего и желать. На той неделе начинаем работать над пьесой Шоу “Назад к Мафусаилу”. На мне декорации и все оформление. Буду сам себе хозяин, не то что прежде, когда десять человек командуют — не делай того, не делай этого. Да, я думаю, нам тут будет хорошо.

— Несмотря на велосипеды?

У Джорджа хватило сил улыбнуться.

— Да, — сказал он, — недели через две мне этот холмик будет нипочем.

Он не совсем в это верил, но оказался прав. Однако прошел еще целый месяц, прежде чем Джин перестала горевать о машине и открыла, какие чудеса можно творить у себя на кухне.

***

Новые Афины возникли и развивались не так естественно и спонтанно, как античный город, чье имя они переняли. Устройство Колонии, продуманное и рассчитанное до мелочей, стало плодом многолетних совместных усилий содружества замечательных людей.

Поначалу это был прямой заговор против Всевластителей, в котором крылся вызов если не их могуществу, то их политике. И на первых порах зачинатели Колонии почти не сомневались, что Кареллен сокрушит их планы, однако Попечитель пальцем не шевельнул, будто ничего и не заметил. Но это не так уж успокаивало, как можно было предполагать. Кареллену спешить некуда, быть может, он только еще готовит ответный удар. А может быть, он убежден, что их затея все равно обречена на провал и ему даже не стоит вмешиваться.

Что Колонию ждет провал, предсказывали почти все. Но ведь и в далеком прошлом, когда люди еще понятия не имели о закономерностях общественного развития, возникало немало общин, вдохновляемых религиозными или философскими целями. Правда, в большинстве они оказывались недолговечными, но были и жизнеспособные. А Новые Афины опираются на самые прочные устои, какие только способна выработать современная наука.

На острове Колонию основали по многим причинам. Не последними из них были чисто психологические. Конечно, в век общедоступных воздушных сообщений перемахнуть через океан ничего не стоит, а все же чувствуешь себя уединенно. Притом, поскольку размеры острова ограничены, Колония не станет чересчур многолюдной. Население не должно превышать ста тысяч человек, иначе она утратит преимущества небольшой сплоченной общины. Среди прочего отцы-основатели стремились к тому, чтобы в Новых Афинах каждый мог познакомиться со всеми, кто разделяет его склонности и интересы, и еще с двумя-тремя процентами остальных колонистов.

Человек, положивший начало Новым Афинам, как Моисей, был евреем. И подобно Моисею, он не дожил до вступления в землю обетованную — Колония была основана спустя три года после его смерти. Он родился в стране, которая одной из последних обрела самостоятельность, а потому и век этого государства оказался самым коротким. Быть может, потому-то конец национальной независимости здесь переживали тяжелей, чем где-либо еще горько утратить мечту, едва она сбылась, когда стремились к ней столетиями.

Бен Саломон не был фанатиком, но, должно быть, воспоминания детства в значительной мере определили философию, которую ему суждено было претворить в жизнь. Он еще помнил, каков был мир до прибытия Всевластителей, и вовсе не желал вернуть его. Как многие разумные люди доброй воли, он вполне мог оценить все, что сделал Кареллен для человечества, однако с тревогой гадал, какова же конечная цель Попечителя. Порой ему приходило в голову, что при всем своем всеобъемлющем уме, при всех познаниях Всевластители, по сути, не понимают людей и из лучших побуждений совершают жестокую ошибку. А вдруг, самоотверженно преданные порядку и справедливости, они решили преобразить наш мир, не сознавая, что при этом разрушают человеческую душу?

Упадок едва наметился, однако нетрудно было уловить первые признаки вырождения. Саломон, сам не художник, но тонкий знаток и ценитель искусства, понимал, что его современники ни в одной области не могут тягаться с великими мастерами прошлого. Быть может, в дальнейшем, когда забудется потрясение от встречи с цивилизацией Всевластителей, все уладится само собой. А может быть, и нет — и тогда человеку предусмотрительному на всякий случай стоит подстраховаться.

Такой страховкой и стали Новые Афины. На их создание потребовались двадцать лет и несколько миллиардов фунтов — не так уж много, если учесть, как богат стал мир. За первые пятнадцать лет ничего не изменилось, за последние пять произошло очень многое.

Саломон ровным счетом ничего не достиг бы, не сумей он убедить горсточку всемирно известных людей искусства в разумности своего плана. Они откликнулись не потому, что задуманное важно для всего человечества, — откликалось скорее некоторое честолюбие, творческое “я” каждого. Но когда они прониклись этой мыслью, весь мир прислушался к ним и оказал моральную и материальную поддержку. Так был возведен блистательный фасад таланта и страсти, за которым осуществляли свой план подлинные строители Колонии.

Всякое общество состоит из отдельных людей, и поведение каждого в отдельности непредсказуемо. Но если взять достаточно представителей основных категорий, начинают проявляться какие-то общие законы — это давным-давно открыли компании по страхованию жизни. Нет никакой возможности предсказать, кто именно умрет за такой-то срок, но общее число смертей можно предвидеть довольно точно.

Есть и другие, менее очевидные закономерности, которые впервые уловили в начале двадцатого века математики — Винер и Рашавески. Они утверждали, что такие явления, как экономические кризисы, последствия гонки вооружений, устойчивость общественных групп, результаты парламентских выборов и прочее, поддаются чисто математическому анализу. Серьезную трудность тут представляет огромное количество переменных величин, многие из которых весьма сложно выразить в числовых понятиях. Нельзя просто начертить серию кривых и заявить безоговорочно: “Когда будет достигнута эта линия, начнется война”. И нельзя начисто сбрасывать со счетов полнейшие неожиданности, к примеру, убийство важнейшего политического деятеля или следствия какого-нибудь научного открытия и тем более стихийных бедствий, вроде землетрясений или наводнений, — такие события могут решающим образом повлиять на большие массы людей и целые социальные группы.

И все же знания, терпеливо собранные за последнее столетие, позволяют достичь многого. Задача была бы невыполнимой, если бы не помощь громадных вычислительных машин, способных за несколько секунд сделать расчеты, на которые иначе пришлось бы затратить труд тысяч людей. Их помощью всерьез воспользовались те, кто создавал план Колонии.

Но и при этом основатели Новых Афин только подготовили почву и климат для растения, которое они жаждали взлелеять, — оно могло расцвести, могло и погибнуть. Как сказал однажды сам Саломон: “Мы можем быть уверены в таланте, но о гении остается только молиться”. Были, однако, все основания надеяться, что в столь насыщенном растворе начнутся любопытные химические реакции. Мало кто из художников процветает в одиночестве, но ничто не вдохновляет больше, чем столкновение умов, объединенных сходными интересами.

Такие столкновения уже породили кое-что достойное внимания в области скульптуры, музыки, литературной критики и кино. Еще рано было судить, оправдают ли историки надежды своих вдохновителей, которые откровенно стремились вновь пробудить в человечестве гордость за былые свои свершения. Живопись пока что отставала, подтверждая этим взгляды теоретиков, которые полагали, что у статичных, плоскостных форм искусства нет будущего.

Стали замечать, хотя убедительного объяснения пока не находилось, что в самых выдающихся произведениях искусства, созданных колонистами, важнейшую роль играло время. Даже скульптура редко оставалась неподвижной. Загадочные изгибы и извивы творений Эндрю Карсона медленно изменялись на глазах зрителя согласно сложному замыслу, быть может, не совсем понятному и все же увлекающему. А сам Карсон утверждал, и в этом была доля истины, что довел до логического завершения абстрактные композиции прошлого века и тем самым сочетал скульптуру с балетом.

В музыкальной жизни Колонии велись тщательные исследования того, что можно назвать “протяженностью времени”. Каков самый краткий звук, доступный нашему восприятию, — и каков самый долгий, который можно вытерпеть без скуки? Можно ли менять эти величины, варьируя силу звука или преобразуя оркестровку? Подобные вопросы обсуждались бесконечно, и доводы тут были не просто теоретические. Из этих споров родилось несколько на редкость интересных произведений.

Но всего удачней оказались опыты Новых Афин по части мультфильма с его поистине неограниченными возможностями. Сто лет минуло со времен Диснея, а чудеса этого самого гибкого и выразительного из искусств все еще не исчерпались. Оно могло оставаться и чисто реалистическим, и тогда плоды его были неотличимы от обыкновенного кинематографа, к величайшему презрению поборников абстрактной мультипликации.

Больше всего привлекала, но и пугала группа художников и ученых, которая пока что создала меньше всего. Эти люди добивались “полного слияния”. Ключ к их работе дала история кино. Сначала звук, затем цвет, затем стереоскопия и, наконец, синерама шаг за шагом приближали старинные “движущиеся картинки” к подлинной жизни. Чем же это кончится? Без сомнения, можно достичь большего: зрители забудут, что они только зрители, и сами станут участниками фильма. Для этого пришлось бы воздействовать решительно на все чувства, подключив, пожалуй, даже гипноз, но многие считали, что это вполне осуществимо. Если цель эта будет достигнута, жизненный опыт человека станет невообразимо богаче. Каждый сможет стать хотя бы на время кем угодно другим и пережить все мыслимые и немыслимые события и приключения, подлинные или воображаемые. Можно даже превратиться в растение или животное, лишь бы удалось уловить и записать чувственные восприятия не только человека, но любого живого существа. И когда “фильм” кончится, у зрителя останется воспоминание столь же яркое, как и о любом событии, пережитом на самом деле, — попросту неотличимое от действительности.

Такие перспективы ошеломляли. Многих они страшили и заставляли надеяться, что затея окончится провалом. Но в глубине души и они понимали: раз наука считает что-то осуществимым, в конце концов это неизбежно сбудется…

Таковы были Новые Афины и некоторые их мечты. Они надеялись стать тем, чем были бы Афины античных времен, обладай они вместо рабов машинами и вместо суеверий наукой. Но еще слишком рано было судить, увенчается ли опыт успехом.

16

Джеффри Грегсон был единственным островитянином, кого пока ничуть не интересовали ни эстетика, ни наука — два главные предмета, занимавшие его родителей. Но по сугубо личным причинам он всей душой одобрял Колонию. Его околдовало море, до которого, в какую сторону ни пойдешь, всего-то считанные километры. Почти всю свою короткую жизнь Джеффри провел далеко от любых берегов и еще не освоился с новым, удивительным ощущением, когда вокруг — вода. Он хорошо плавал и нередко, захватив ласты и маску, в компании сверстников отправлялся на велосипеде исследовать ближнюю мелководную лагуну. Сперва Джин беспокоилась, а потом несколько раз ныряла и сама, после чего перестала бояться моря и его странных обитателей и позволила сыну развлекаться, как угодно, при одном условии: никогда не плавать в одиночку.

Весьма одобрял новое место жительства другой домочадец Грегсонов — красавица породы золотистый ретривер, которую звали Фэй. Хозяином ее считался Джордж, но ее редко удавалось отозвать от Джеффри. Эти двое не разлучались целыми днями, не разлучались бы и ночью, но тут Джин была непреклонна. Лишь когда Джеффри уезжал из дому на велосипеде, Фэй оставалась Дома — лежала у порога, ко всему равнодушная, уронив морду на лапы, и неотрывно смотрела на дорогу влажными скорбными глазами. Джордж был этим слегка обижен, поскольку Фэй и ее родословная обошлись ему в кругленькую сумму. Видно, надо дождаться следующего поколения — оно ожидается через три месяца, — и лишь тогда у него появится своя собственная собака. У Джин на этот счет были другие взгляды. Фэй очень мила, но одной собаки в доме вполне достаточно.

Одна только Дженнифер Энн пока не решила, нравится ли ей в Колонии. Да и неудивительно: до сих пор она во всем мире видела только пластиковые стенки своей кроватки и даже не подозревала, что за этими стенками существует какая-то Колония.

***

Джордж Грегсон не часто задумывался о прошлом — он слишком поглощен был планами на будущее, слишком занят своей работой и детьми. Очень редко возвращался он мыслями к тому вечеру в Африке, много лет назад, и никогда не говорил о нем с Джин. Они словно договорились обходить тот случай молчанием и ни разу больше не навещали Бойсов, которые опять и опять приглашали их. По нескольку раз в год они звонили Руперту и под разными предлогами уклонялись от визитов, пока он наконец не оставил их в покое. Брак его с Майей, ко всеобщему удивлению, все еще оставался прочным и счастливым.

После того вечера у Джин пропала всякая охота иметь дело с тайнами, выходящими за пределы науки. От простодушного, доверчивого удивления, что влекло ее к Руперту и его опытам, не осталось и следа. Быть может, тот случай ее убедил, и она не нуждалась в дальнейших доказательствах — об этом Джордж предпочитал не спрашивать. А может, забота о детях вытеснила из ее мыслей прежние увлечения.

Джордж понимал, что нет никакого толку биться над загадкой, которую все равно не решить, и все же иногда в ночной тишине просыпался и снова спрашивал себя о том же. Он вспоминал встречу с Яном Родриксом на крыше Рупертова дома и немногие слова, которыми он обменялся с единственным человеком, кому удалось дерзко нарушить запрет Всевластителей. В царстве сверхъестественного, думалось Джорджу, не сыщешь ничего настолько жуткого, как эта простая, научно установленная истина: почти десять лет прошло после того разговора с Яном, а меж тем этот ныне невообразимо далекий странник с тех пор стал старше всего на несколько дней.

Вселенная необъятна, но это не так пугает, как ее таинственность. Джордж не из тех, кто глубоко задумывается над подобными вопросами, а все же ему порой кажется, что люди Земли — всего лишь дети, резвящиеся на какой-то площадке для игр, надежно отгороженной от опасностей внешнего мира. Ян Родрикс взбунтовался против этой защищенности и сбежал в неизвестность. Но в этих делах он, Джордж, на стороне Всевластителей. У него нет ни малейшего желания столкнуться с тем, что скрывается там, в неведомой тьме, вне тесного кружка света, отброшенного светильником Науки.

***

— Как так получается, — пожаловался Джордж, — когда уж я попадаю домой, Джефф непременно где-то гоняет. Куда он сегодня девался?

Джин подняла глаза от вязанья — это старинное занятие недавно возродилось с большим успехом. Подобные увлечения сменялись на острове довольно быстро. Благодаря упомянутому новому увлечению всех мужчин одарили многоцветными свитерами — в дневную жару надевать их было невозможно, а после захода солнца в самый раз.

— Джефф отправился с приятелями на Спарту, — ответила Джин мужу. — Обещал вернуться к обеду.

— Вообще-то я пришел домой поработать, — в раздумье сказал Джордж, — но уж очень славный денек, пожалуй, пойду и сам искупаюсь. Какую рыбу тебе принести?

Джордж еще ни разу не вернулся домой с уловом, да и рыба в лагуне была чересчур хитрой, чтобы попадаться на удочку. Джин уже собралась ему об этом напомнить, но внезапно послеполуденную тишину потряс звук, который даже в нынешние мирные времена леденил кровь и сжимал сердце тисками недоброго предчувствия. То взвыла сирена — падая и снова нарастая, над морем кругами разлеталась весть об опасности.

***

Почти столетие медленно накапливалось давление в раскаленной тьме глубоко под дном океана. С тех пор как здесь образовался подводный каньон, миновали геологические эпохи, но истерзанные скалы так и не примирились с новым своим положением. Множество раз глубинные пласты трескались и колебались под колоссальным грузом вод, нарушающим их непрочное равновесие. И сейчас они вновь готовы были сместиться.

Джефф обследовал каменистые ложбинки вдоль узкого берега Спарты — что может быть увлекательней? Никогда не угадать заранее, какие чудесные создания укрылись тут от могучих валов, которые неустанно накатывали с Тихого океана и разбивались о рифы. Это волшебная страна для каждого мальчишки, и сейчас Джефф владеет ею один: друзья ушли в горы.

День выдался тихий и безветренный, и даже вечный ропот волн за рифами был как-то задумчиво глух. Палящее солнце не прошло и полпути к закату, но Джеффу, обожженому загаром до цвета красного дерева, были уже не страшны самые жгучие лучи.

Берег круто спускался к лагуне узкой полоской песка. Вода прозрачна, как стекло, в ней ясно видны камни, знакомые Джеффу не хуже любого валуна и пригорка на суше. На глубине около десяти метров покрытый водорослями остов старой-престарой шхуны выгибался навстречу миру, откуда он канул на дно лет двести назад. Джефф с друзьями не раз обследовал эти древние останки, но надежда найти неведомые сокровища так и не сбылась. Все, что удалось добыть, — поросший ракушками компас.

И вдруг нечто взялось за берег уверенной хваткой и встряхнуло — один только раз. Дрожь мигом прошла, и Джефф подумал: может, ему просто почудилось. Похоже, просто на миг закружилась голова, ведь кругом ничего не изменилось. Воды лагуны по-прежнему как зеркало, в небесах ни облачка, ничего угрожающего. А потом начало твориться что-то очень странное.

Вода отступала от берега так быстро, как никогда еще не бывало при отливе. Очень удивленный, но ничуть не испуганный, Джефф смотрел, как обнажается и сверкает на солнце мокрый песок. И поспешил вслед за откатывающимся океаном — нельзя ничего упустить, мало ли какие чудеса подводного мира могут сейчас открыться. А лагуна стала совсем мелкой, мачта затонувшей шхуны уже торчала над водой и поднималась все выше, и водоросли на ней, лишенные привычной опоры, бессильно поникли. Джефф заторопился — скорей, скорей, впереди ждут неведомые открытия.

И тут до его сознания дошел странный звук, доносящийся от рифа.

Джефф никогда еще такого не слышал и остановился, пытаясь понять, что это, босые ноги медленно погружались в мокрый песок. За несколько шагов от него билась в предсмертных судорогах большая рыба, но Джефф лишь мельком глянул на нее. Он застыл, настороженно прислушиваясь, а шум, идущий от рифа, все нарастал.

То были странные звуки, журчащие и сосущие, словно река устремилась в узкое ущелье. То был гневный голос океана, что нехотя отступал, теряя, пусть ненадолго, пространства, которыми владел по праву. Сквозь причудливо изогнутые ветви кораллов, сквозь потаенные подводные пещеры ускользали из лагуны в необъятность Тихого океана миллионы тонн воды. Очень скоро и очень быстро они возвратятся.

***

Несколько часов спустя одна из спасательных партий нашла Джеффа на громадной глыбе коралла, заброшенной на высоту двадцати метров над обычным уровнем воды. Он выглядел не таким уж напуганным и был лишь огорчен, что пропал его велосипед. Да еще порядком проголодался — ведь часть дамбы рухнула, и он оказался отрезан от дома. Когда его нашли, он уже подумывал добраться до Афин вплавь и доплыл бы, наверное, без особого труда, разве что обычные течения круто повернули бы прочь от берега.

С первой минуты, когда удар цунами обрушился на остров, и до самого конца все происходило на глазах у Джин и Джорджа. Те части Афин, что находились невысоко над уровнем моря, сильно пострадали, но ни один человек не погиб. Сейсмографы предупредили об опасности всего за пятнадцать минут до катастрофы, но этих считанных минут хватило — все успели уйти на высокие места. Теперь Колония зализывала раны и собирала воедино легенды, которые год от году станут внушать все больший трепет.

Когда спасатели вернули Джеффа матери, Джин расплакалась — она уже успела убедить себя, что его унесло волной. Ведь она сама, застыв от ужаса, видела, как с грохотом надвигалась из дальней дали черная, увенчанная белым гребнем водяная стена, чтобы в пене брызг рухнуть всей своей массой на подножие Спарты. Невозможно было представить, как успел бы Джефф достичь безопасного места.

Неудивительно, что он не сумел толком объяснить, как же это вышло. Когда он поел и улегся в постель, Джин с Джорджем уселись подле него.

— Спи, милый, и забудь, что было, — сказала Джин. — Теперь все хорошо.

— Но я не так уж испугался, — запротестовал Джефф. — Это было очень здорово.

— Вот и хорошо, — сказал Джордж. — Ты храбрый паренек, и молодец, что сообразил вовремя убежать. Мне и раньше случалось слышать про такие вот цунами. Когда вода отступает, многие идут за ней по открытому дну поглядеть, что такое творится, и их захлестывает.

— Я тоже пошел, — признался Джефф. — Интересно, кто это меня выручил?

— Как выручил? Ты же там был один. Остальные ребята ушли в гору.

На лице у Джеффа выразилось недоумение.

— Но ведь кто-то велел мне убегать.

Джин и Джордж озабоченно переглянулись.

— То есть… тебе что-то послышалось?

— Ах, оставь его сейчас в покое, — с тревогой и, пожалуй, чересчур поспешно перебила Джин. Но Джордж упорствовал:

— Я хочу добраться до истины. Объясни по порядку, Джефф, как было дело.

— Ну, я дошел по песку до той разбитой шхуны и тут услышал голос.

— Что же он сказал?

— Я не очень помню, вроде: “Джеффри, беги в гору как можно скорее. Ты утонешь, если останешься здесь”. Но он меня назвал Джеффри, а не Джефф, это точно. Значит, кто-то незнакомый.

— А говорил мужчина? И откуда слышался голос?

— У меня за спиной, совсем близко. И вроде говорил мужчина…

Джефф запнулся, но отец требовал ответа:

— Ну же, продолжай. Представь, что ты опять там, на берегу, и расскажи нам подробно все как было.

— Ну, какой-то не такой был голос, я раньше такого не слыхал. Наверно, этот человек очень большой.

— А что еще он говорил?

— Ничего… пока я не полез в гору. А тогда опять получилось чудно. Знаешь, там на скале такая тропинка наверх?

— Знаю.

— Я побежал по ней, это самый быстрый путь. Тогда я уже понял, что делается, уже увидал, что идет та высокая волна. Она ужасно шумела. И тут вижу: поперек дороги лежит большущий камень. Раньше его там не было, и смотрю, мне его никак не обойти.

— Наверно, он обрушился при землетрясении, — сказал Джордж.

— Тс-с! Рассказывай дальше, Джефф.

— Я не знал, как быть, и слышу, уже волна близко. И тут голос говорит: “Закрой глаза, Джеффри, и заслони лицо рукой”. Мне показалось, чудно это, но я зажмурился и ладонью закрылся. И вдруг что-то вспыхнуло, я почувствовал жар, а когда открыл глаза, тот камень пропал.

— Пропал?

— Ну да… просто его уже не было. И я опять побежал, и чуть не сжег себе подошвы, тропинка была ужасно горячая. Вода когда плеснула на нее, даже зашипела, но меня не достала, я уже высоко поднялся. Вот и все. Потом волны ушли, и я опять спустился. Смотрю, моего велика нету, и дорога домой обвалилась.

— Не огорчайся из-за велосипеда, милый, — сказала Джин, сжав сына в объятиях. — Мы тебе подарим другой. Главное, ты остался цел. Не будем гадать, как это получилось.

Это, конечно, была неправда — совещание началось, едва родители вышли из детской. Они так ни до чего и не додумались, но предприняли два шага. Назавтра же, ничего не сказав мужу, Джин повела сына к детскому психологу. Врач внимательно слушал Джеффа, а тот, нимало не смущенный незнакомой обстановкой, снова рассказал о своем приключении. Затем, пока ничего не подозревающий пациент перебирал и отвергал одну за другой игрушки в соседней комнате, врач успокаивал Джин:

— Нет ни малейших признаков каких-либо психических отклонений. Не забывайте, он испытал жестокую встряску и перенес ее на редкость безболезненно. У мальчика богатое воображение, и он, надо полагать, сам верит в то, что рассказал. И вы тоже примите эту сказку и не волнуйтесь, разве что появятся какие-либо новые симптомы. Тогда сразу дайте мне знать.

Вечером Джин пересказала слова врача Джорджу. Похоже, его это вовсе не ободрило, как она надеялась, и Джин решила, что он озабочен ущербом, который потерпело его любимое детище — театр. Джордж только и пробурчал: “Вот и хорошо” — и углубился в очередной номер журнала “Сцена и студия”. Казалось, он утратил всякий интерес к происшествию с Джеффом, и Джин даже слегка обиделась.

Но три недели спустя, в первый же день, когда починили дамбу, Джордж со своим велосипедом помчался на Спарту. Берег все еще был засыпан обломками кораллов, а в одном месте, похоже, в самом рифе, образовалась пробоина. Любопытно, сколько времени понадобится мириадам терпеливых полипов, чтобы заделать щель, подумалось Джорджу.

По склону утеса, обращенному к морю, вела лишь одна тропинка; Джордж немного отдышался и начал взбираться по ней. Между камнями застряли высохшие обрывки водорослей, словно отметка уровня, до которого поднималась вода.

Долгое время Джордж Грегсон стоял на этой пустынной тропе и не сводил глаз с проплешины оплавленного камня под ногами. Попробовал внушить себе, что это случайный каприз давно заглохшего вулкана, но быстро отказался от жалкой попытки себя обмануть. Мысль вновь обратилась к тому вечеру, когда они с Джин участвовали в дурацком опыте у Руперта Бойса. Никто так и не понял толком, что же тогда произошло, но Джордж знал: каким-то непостижимым образом эти два странных случая связаны между собой. Сначала Джин, а вот теперь ее сын. Джордж не знал, радоваться ли ему или пугаться, и в глубине души молча взмолился. — “Спасибо, Кареллен, за то, что твои собратья помогли Джеффу. Только хотел бы я знать, почему они ему помогли”.

Он медленно спустился на берег, а большие белые чайки обиженно вились вокруг него — ведь он не бросил им ни крошки, пока они кружили над ним в воздухе.

17

Хотя подобной просьбы можно было ждать от Кареллена в любую минуту со дня основания Колонии, она произвела впечатление разорвавшейся бомбы. Совершенно ясно, наступает какой-то поворот в судьбе Афин, но, как знать, хорошо это или плохо?

До сих пор Колония жила по-своему, и Всевластители никак не вмешивались в ее дела. Ее просто оставляли без внимания, как, впрочем, почти всякую деятельность людей, лишь бы она не подрывала порядок и не оскорбляла нравственные понятия Всевластителей. Можно ли сказать, что Колония стремится подорвать существующий порядок? Колонисты не политики, но они олицетворяют стремление разума и искусства к независимости. А кто знает, к чему приведет такая независимость? Всевластители вполне способны предвидеть будущее Афин яснее, чем сами основатели Колонии, — и, возможно, это будущее им не по вкусу.

Разумеется, если Кареллен хочет прислать наблюдателя, инспектора или еще кого-то, ничего не поделаешь. Двадцать лет назад Всевластители объявили, что перестают пользоваться следящими устройствами и человечеству больше незачем опасаться какого-либо подсматриванья. Но ведь эти устройства никуда не делись — так что если Всевластители пожелают за чем-то проследить, от них ничто не укроется.

Кое-кто на острове радовался предстоящему посещению, видя в нем случай разрешить одну из загадок психологии Всевластителей, хоть и второстепенную: как они относятся к искусству? Не считают ли его ребячеством, заблуждением человечества? Есть ли у них самих какие-либо формы искусства? И если есть, вызван ли этот визит чисто эстетическим интересом, или мотивы Кареллена не столь безобидны?

Все это обсуждали без конца во время подготовки к встрече. О Всевластителе, который будет гостем Колонии, ничего не знали, но предполагалось, что его способность воспринимать явления культуры безгранична. По крайней мере, можно поставить опыт, и каждую ответную реакцию подопытного кролика будет с интересом наблюдать целый отряд весьма проницательных умов.

Очередным президентом Совета Колонии был в это время Чарльз Ян Сен, философ, человек, от природы склонный к иронии и оптимизму, притом в расцвете лет — ему еще не перевалило за шестьдесят. Платон одобрил бы в нем образцовое сочетание философа и государственного мужа, Сен же не во всем одобрял Платона, ибо подозревал, что тот во многом извратил учение Сократа. Сен принадлежал к числу островитян, исполненных решимости извлечь как можно больше пользы из предстоящего визита, хотя бы для того, чтобы показать Всевластителям, что в людях еще жива жажда деятельности и их не удалось, как он выражался, “окончательно приручить”.

Для любого дела в Афинах создавался какой-нибудь комитет, что считалось отличительным признаком демократии. Кто-то даже когда-то определил саму Колонию как систему взаимосвязанных комитетов. И система эта работала успешно, недаром подлинные основатели Афин терпеливо изучали законы общественной психологии. И, поскольку общину создали не слишком большую, каждый так или иначе участвовал в управлении, а значит, был гражданином в самом истинном значении этого слова.

Джордж, один из театральных руководителей, почти неминуемо вошел бы в комитет по приему гостя. Но для большей надежности он еще нажал кое-какие потайные пружины. Всевластители хотели изучать Колонию, ну а Джордж в той же мере стремился изучить их самих. Джин это его желание совсем не радовало. После памятного вечера у Бойсов она всегда ощущала смутную враждебность к Всевластителям, которую никак не могла объяснить. Ей только хотелось возможно меньше с ними сталкиваться, и жизнь на острове, пожалуй, больше всего тем и привлекала ее, что здесь была желанная независимость. И теперь она боялась, что независимость эта под угрозой.

Гость прибыл безо всяких церемоний, на обыкновенном флаере человеческого производства, к разочарованию тех, кто ожидал какого-нибудь необычайного зрелища. Возможно, это был Кареллен собственной персоной — люди так и не научились сколько-нибудь уверенно отличать одного Всевластителя от другого. Казалось, все они — точная копия одного и того же образца. Быть может, вследствие какого-то неведомого биологического процесса так оно и было.

После первого дня колонисты уже почти не замечали негромко рокочущую парадную машину, в которой разъезжал гость, осматривая остров. Имя гостя — Тхантхалтереско — выговорить было нелегко, и его быстро окрестили Инспектором. Имя было вполне подходящим, поскольку он был очень любопытен и ненасытно жаден до статистических данных.

Чарльз Ян Сен совсем изнемог, когда далеко за полночь проводил Инспектора к флаеру — его временному жилищу на острове. Несомненно, здесь Инспектор будет работать и ночью, пока хозяева предаются человеческой слабости — сну.

Миссис Сен с нетерпением ждала возвращения мужа. Они были любящей парой, хотя, когда в доме собирались друзья, Чарльз шутливо именовал супругу Ксантиппой. Она давно уже пригрозила, как полагается, в отместку поднести ему чашу отвара цикуты, но, к счастью, в Новых Афинах этот напиток был не так распространен, как в Афинах древности.

— Все прошло удачно? — спросила она, когда муж уселся наконец за поздний ужин.

— Кажется, да… хотя невозможно разобрать, что творится в этих мудрых головах. Он, безусловно, многим заинтересовался, даже хвалил. Кстати, я извинился, что не приглашаю его к нам. Он сказал, что это вполне понятно и что у него нет охоты стукаться головой о наши потолки.

— Что ты ему сегодня показывал?

— Как Колония добывает хлеб насущный, и ему, похоже, это показалось не такой скучной материей, как мне. Он без конца расспрашивал о производстве, о том, как мы поддерживаем наш бюджет в равновесии, какие у нас минеральные ресурсы, какая рождаемость, откуда берутся продукты питания и прочее. Спасибо, со мной был секретарь Харрисон, уж он-то подготовился, изучил ежегодные отчеты за все время, что существует Колония. Слышала бы ты, как они перебрасывались цифрами. Инспектор выпросил у Харрисона всю эту статистику — и голову даю на отсечение, завтра он сможет сам наизусть назвать нам любую цифру. Такие умственные таланты меня просто угнетают.

Он зевнул и нехотя принялся за еду.

— На завтра у нас программа поинтереснее. Мы побываем в школах и в Академии. Тут уж для разнообразия я сам намерен кое о чем поспрашивать. Хотел бы я знать, как Всевластители воспитывают своих детей… если у них вообще есть дети.

На этот вопрос Чарльзу Сену так и не довелось получить ответ, но в других отношениях Инспектор оказался на диво словоохотлив. Приятно было смотреть, как он искусно уклоняется от неумелых попыток что-то выведать, а затем, когда и не ждешь, переходит на самый доверительный тон.

Первый подлинно задушевный разговор завязался, когда они ехали из школы, которая была в Колонии одним из главных предметов гордости.

— Готовить юные умы к будущему — огромная ответственность, — заметил доктор Сен. — К счастью, человек на редкость вынослив: непоправимый вред может нанести разве что уж очень скверное воспитание. Даже если мы ошибаемся в выборе цели, маловероятно, чтобы малыши стали жертвами наших ошибок, скорее всего, они их преодолеют. А сейчас, как вы видели, они выглядят вполне счастливыми.

Сен чуть помолчал, поглядывая снизу вверх на своего огромного пассажира. Инспектора с головы до пят окутывала ткань с серебристым отливом, защищая все тело от жгучих солнечных лучей. Но доктор Сен знал, что большие глаза, скрытые темными очками, следят за ним бесстрастным взглядом., может быть, этот взгляд и выражает какие-то чувства, но их все равно не разгадать.

— Мне кажется, задача, которую мы решаем, воспитывая наших детей, очень сходна с той, которая встала перед вами при встрече с человечеством. Вы не согласны?

— С одной стороны, согласен, — серьезно сказал Всевластитель. — А с другой, пожалуй, больше сходства с историей ваших колониальных держав. Именно поэтому нас всегда интересовали Римская и Британская империи. Особенно поучителен случай с Индией. Главное различие между нами и англичанами — что у них не было серьезных оснований идти в Индию, то есть не было осознанных целей, кроме таких мелких и преходящих, как торговля или вражда с другими европейскими государствами. Они оказались владельцами империи, еще не понимая, что с ней делать, и не обрели покоя, пока снова от нее не избавились.

Доктор Сен не устоял перед искушением, слишком удобный представился случай.

— А вы тоже избавитесь от своей империи, когда придет время? — спросил он.

— Без малейшего промедления, — ответил Инспектор.

Доктор Сен больше не расспрашивал. Ответ был недвусмысленный и не очень-то лестный; к тому же они как раз подъехали к Академии, где уже собрались педагоги и готовились испытать все силы ума на настоящем живом Всевластителе.

***

— Как уже говорил вам наш уважаемый коллега, — сказал декан новоафинского университета профессор Чане, — прежде всего мы стараемся поддержать в колонистах живость ума, помочь им развить и применить все их способности. Боюсь, что за пределами этого острова (взмахом руки он обвел всю остальную планету и отстранил ее от себя) человечество утратило волю к действию. Есть мир, есть изобилие… но ему некуда стремиться.

— Тогда как здесь, разумеется…? — учтиво вставил Всевластитель.

Профессор Чане, который сам признавал за собой нехватку чувства юмора, подозрительно взглянул на гостя.

— Здесь мы не страдаем от древнего предрассудка, будто праздность — порок. Но мы думаем, что быть просто созерцателями, потребителями развлечений — этого мало. Здесь, на острове, каждый стремится к одной цели, определить ее очень просто. Каждый хочет делать хоть что-то, пусть самую малость, лучше всех. Конечно, это идеал, которого далеко не всем из нас удается достичь. Но по нынешним временам важнее, чтобы у человека был хоть какой-то идеал. Удастся ли его достичь — не столь важно.

Инспектор, видимо, не собирался высказываться по этому поводу. Он сбросил защитный плащ, но темные очки не снял, хотя свет в профессорской пригасили. И декан спрашивал себя, нужны ли очки из-за особенностей зрения гостя или это просто маскировка. Из-за них, конечно, невозможно прочесть мысли Всевластителя — но, впрочем, это и так нелегко. Однако гость был как будто не против, что его забрасывали замечаниями, в которых звучал вызов. Чувствовалось, что оратору совсем не нравится политика Всевластителей по отношению к Земле.

Декан готов был продолжать атаку, но тут в борьбу вмешался директор Управления по делам науки профессор Сперлинг:

— Как вам, без сомнения, известно, сэр, одним из сложнейших противоречий нашей культуры была разобщенность искусства и науки. Я очень хотел бы узнать ваше мнение по этому вопросу. Согласны ли вы, что все люди искусства не вполне нормальны? Что их творчество — или, во всяком случае, сила, побуждающая их творить, — проистекает из какой-то глубоко скрытой психологической неудовлетворенности?

Профессор Чане многозначительно откашлялся, но Инспектор его опередил:

— Мне когда-то говорили, что все люди в какой-то мере художники и каждый человек способен что-то создать, хотя бы и на примитивном уровне. Вот, например, вчера я заметил, что в ваших школах особое внимание уделяется тому, как ребенок выражает себя в рисунке, в красках, в лепке. Видимо, стремление к творчеству присуще всем без исключения, даже тем, кто наверняка посвятит себя науке. Стало быть, если все художники не вполне нормальны, а все люди — художники, мы получаем любопытный логический вывод…

Все ждали завершения. Но Всевластители, когда им это необходимо, умеют быть безукоризненно тактичными.

***

Симфонический концерт Инспектор выдержал с достоинством, чего нельзя сказать о многих слушателях-людях. Единственной уступкой привычным вкусам была “Симфония псалмов” Стравинского, остальная программа — воинствующее сверхноваторство. Но как бы ни оценивать программу, исполнялась она блистательно, Новые Афины гордились тем, что в числе колонистов есть несколько лучших музыкантов мира, и это была не пустая похвальба. Между композиторами-соперниками разгорелся ожесточенный спор за честь участвовать в программе, хотя иные циники сомневались, честь ли это. Возможно, Всевластители начисто лишены музыкального слуха, ведь еще никто ни разу не убеждался в обратном.

Но после концерта Тхантхалтереско отыскал среди присутствующих трех композиторов и похвалил, как он выразился, их “великую изобретательность”. Услыхав такой комплимент, они удалились польщенные, но и несколько растерянные.

Джорджу Грегсону удалось встретиться с Инспектором только на третий день. В театре посетителя решили угостить не одним-единственным блюдом, но своего рода целым обедом: две одноактные пьесы, выступление всемирно известного мастера перевоплощения плюс балетная сюита. Все это опять-таки исполнено было с блеском, и предсказание некоего критика: “Теперь мы, по крайней мере, узнаем, умеют ли Всевластители зевать” — не оправдалось. Инспектор даже несколько раз засмеялся — и именно там, где надо.

И все же… никто не был уверен. Вдруг он и сам превосходный актер и следил только за логикой представления, а неведомых его чувств оно никак не затронуло, ведь и антрополог, оставаясь равнодушным, мог бы участвовать в каком-нибудь дикарском обряде. Да, он издавал подходящие звуки и откликался на все, как от него ждали, но это ровным счетом ничего не доказывает.

Джордж заранее твердо решил поговорить с Инспектором — и потерпел неудачу. После спектакля они успели только познакомиться, и гостя сразу увлекли прочь. Невозможно было хоть на минуту отделаться от его свиты, и Джордж ушел домой жестоко разочарованный. Он сам толком не знал, что скажет Всевластителю, если и сумеет остаться с ним наедине, но был уверен, что уж как-нибудь да сумеет завести речь о Джеффе. И вот случай упущен.

Два дня Джордж пребывал в дурном настроении. Инспектор отбыл среди несчетных заверений во взаимном уважении, и следствие визита обнаружилось позже. Никому и в голову не пришло спрашивать о чем-то Джеффа, а мальчик, должно быть, долго все обдумывал, прежде чем обратиться к отцу. Вечером, уже перед сном, он спросил:

— Пап, а ты знаешь Всевластителя, который к нам сюда приезжал?

— Знаю, — хмуро ответил Джордж.

— Ну вот, он приходил к нам в школу, и я слышал, как он разговаривал с учителями. Я не понял по-настоящему, что он сказал, а только мне кажется, голос знакомый. Это он мне велел бежать от той большой волны.

— Ты уверен?

Джефф чуть замялся

— Ну, не совсем только если это был не он, значит, другой Всевластитель. Я подумал, может, надо сказать ему спасибо. Но ведь он уже уехал, да?

— Да, — сказал Джордж — Боюсь, уже поздно. Но может быть, мы сумеем его поблагодарить в другой раз. А теперь больше не беспокойся об этом, будь умницей и ложись спать.

Джеффа благополучно отправили в детскую, Джин уложила дочку, вернулась и села на ковер возле кресла мужа, прислонясь к его ногам. Эта ее привычка казалась Джорджу нелепо сентиментальной, но не поднимать же шум из-за пустяка. Он только старался, чтобы коленки его торчали как можно угловатей.

— Ну, что ты теперь скажешь? — глухо, устало спросила Джин. — По-твоему, так было на самом деле?

— Было, — сказал Джордж, — и, пожалуй, зря мы беспокоимся. В конце концов, любые родители были бы только благодарны ну и я, конечно, благодарен. Наверно, объясняется это проще простого. Мы знаем, что Всевластители заинтересовались Колонией, так, уж конечно, они наблюдают за ней, хоть и обещали больше не пользоваться своими инструментами. Допустим, кто-то из них как раз шарил по нашим местам своим прибором обозрения и увидел, что идет цунами. Вполне естественно предупредить всякого, кому грозит опасность.

— Не забывай, он знал, как зовут Джеффа. Нет, за нами следят. Чем-то мы выделяемся, почему-то мы им интересны Я это давно чувствую, с той самой вечеринки у Руперта. Странно, как она все переменила и в твоей жизни, и в моей.

Джордж посмотрел на нее сверху вниз сочувственно, но не более того. Удивительно, как человек меняется за такой короткий срок. Он очень к ней привязан, она — мать его детей и прочно вошла в его жизнь. Но много ли сохранилось от той любви, какую некто полузабытый, кого звали Джордж Грегсон, питал к мечте по имени Джин Моррел? Теперь он делит свою любовь между Джеффом и Дженнифер с одной стороны — и Кэрол с другой. Навряд ли Джин знает про Кэрол, и непременно надо ей сказать, пока не сказал кто-нибудь посторонний. Но почему-то он никак не соберется об этом заговорить.

— Ну ладно… за Джеффом следят… в сущности, его охраняют. А не кажется тебе, что нам бы надо этим гордиться? Может быть, Всевластители готовят ему большое будущее. Хотел бы я знать какое.

Он понимал, что старается всего лишь успокоить Джин. Сам он не слишком встревожен, просто сбит с толку и слегка обескуражен. И вдруг новая мысль поразила его, об этом следовало подумать раньше. Джордж невольно посмотрел в сторону детской.

— А может быть, им нужен не только Джефф, — сказал он.

***

Как положено, Инспектор представил отчет о поездке на остров. Дорого бы дали колонисты, чтобы узнать, что там, в отчете. Все цифры и сведения поглотила ненасытная память мощных вычислительных машин, представляющих собою лишь малую часть незримых сил, которыми распоряжался Кареллен. Но еще прежде, чем бесстрастные электронные умы сделали какие-то выводы, Инспектор высказал свои соображения. В переводе на человеческую мысль и человеческий язык они прозвучали бы примерно так:

— В отношении Колонии нам незачем принимать какие-либо меры. Эксперимент любопытный, но он никак не может повлиять на будущее. Их увлечение искусством нас не касается, а никаких научных исследований в опасных направлениях они, по всей видимости, не ведут.

В соответствии с нашим планом я сумел узнать, как учится и ведет себя Номер Один, не привлекая чьего-либо внимания. Соответствующие данные приложены, и по ним можно убедиться, что пока нет никаких признаков чего-то необычного. Но, как нам известно, Прорыв редко дает о себе знать заранее.

Я встретился также с отцом Номера Один, и у меня создалось впечатление, что он хочет со мной поговорить. К счастью, мне удалось этого избежать. Несомненно, он что-то подозревает, хотя, разумеется, не может ни угадать истину, ни как-либо повлиять на исход дела

Чем дальше, тем больше я жалею этих людей.

***

Джордж Грегсон согласился бы с выводом Инспектора, что в Джеффе нет ничего необычного. Был только тот непонятный случай, пугающий, как единственный удар грома среди долгого ясного дня. И потом — тишина.

Как всякий семилетний мальчишка, Джефф представлял собой кладезь беспокойной энергии. Он был умен — когда давал себе труд быть умным, — но ему не грозила опасность превратиться в гения. Иногда кажется, чуть устало думала Джин, будто ее сын в точности сделан по классическому рецепту маленького мальчика — много шума в оболочке из грязи. Впрочем, насчет грязи нельзя быть уверенным — ее должно накопиться немало, пока она станет заметна на дочерна загорелой коже.

Джефф был то ласков, то угрюм, то замкнут, то весь нараспашку. Он не отдавал предпочтения ни одному из родителей, и появление младшей сестренки не вызвало у него ни малейшей ревности. Он отличался безупречным здоровьем, за всю жизнь ни дня не болел. Но по нынешним временам и при здешнем климате ничего необычного в этом не было.

В отличие от иных мальчишек, Джефф не скучал в обществе отца и не спешил удрать от него к сверстникам. Он явно унаследовал художнический талант Джорджа и чуть ли не сразу, как научился гулять самостоятельно, стал завсегдатаем театра Колонии. А театр его признал словно бы живым талисманом, приносящим счастье, и он уже наловчился подносить букеты заезжим звездам сцены и экрана.

Да, Джефф — самый обыкновенный мальчишка. В этом опять и опять уверял себя Джордж, когда они вдвоем бродили или катались на велосипедах по не слишком просторному острову. Они разговаривали, как испокон веку разговаривают сыновья и отцы, только времена изменились, и тем для разговоров появилось куда больше. Хотя Джефф никогда не уезжал с острова, всевидящее око — экран телевизора — помогало ему всласть наглядеться на окружающий мир. Как и все в Колонии, он немножко презирал остальное человечество. Колонисты-избранники, передовой отряд прогресса. Они приведут род людской к высотам, которых достигли Всевластители, а быть может, и выше. Не завтра, конечно, но настанет день… Они и не подозревали, как быстро этот день настанет…

18

Спустя полтора месяца начались сны.

Во тьме субтропической ночи Джордж Грегсон медленно всплыл из глубины сна. Он не понял, что его разбудило, и минуту–другую лежал в тупом недоумении. Потом сообразил — он один. Джин встала, неслышно ушла в детскую. И тихо разговаривает с Джеффом, так тихо, что слов не разобрать.

Джордж тяжело поднялся и пошел следом за женой. Из-за Пупсы такие ночные путешествия не редкость, но она поднимает такой рев, что поневоле проснешься. А тут ничего похожего, и непонятно, что разбудило Джин.

В детской слабо мерцали светящиеся узоры на стенах. И в этом приглушенном свете Джордж увидел — Джин сидит подле кровати Джеффа. Она обернулась, шепнула:

— Смотри не разбуди Пупсу.

— Что случилось?

— Я поняла, что нужна Джеффу, и проснулась.

Сказано так просто, будто все само собой разумеется. Джордж сразу почувствовал недоброе. “Я поняла, что нужна Джеффу”. А как ты это поняла, спрашивается? Но он спросил только:

— Разве прежде у него бывали кошмары?

— Не думаю, — сказала Джин. — Сейчас как будто все прошло. Но когда я вошла, он был испуган.

— Вовсе я не испуган, мамочка, — с досадой перебил тихий голосок. — Просто там было очень странно.

— Где это “там”? — спросил Джордж. — Расскажи-ка толком.

— Там стоят горы, — словно сквозь сон сказал Джефф. — Высокие-высокие, а снега на них нет, а раньше сколько я видел гор, на них всегда снег. И некоторые горели.

— Значит, это были вулканы?

— Не настоящие вулканы. Они все горели, сверху донизу, такими чудными синими огоньками. Я смотрел, и тут взошло солнце.

— А дальше что? Почему ты замолчал?

Джефф растерянно посмотрел на отца.

— Вот это тоже непонятно, папа. Солнце поднялось быстро-быстро, и оно было слишком большое. И… и какого-то не такого цвета. Голубое, очень красивое.

Настало долгое, леденящее душу молчание. Потом Джордж спросил негромко:

— Это все?

— Да. Мне почему-то стало одиноко, и тогда пришла мама и меня разбудила.

Джордж взъерошил растрепанные волосы сына, другой рукой поплотнее запахнул халат. Вдруг пробрало холодом, и он почувствовал себя маленьким и слабым. Но когда он опять заговорил с Джеффом, голос его ничего такого не выдал.

— Просто тебе приснился глупый сон, надо поменьше есть за ужином. Выкинь все это из головы и спи, будь умницей.

— Хорошо, папа, — отозвался Джефф. Минуту помолчал и прибавил задумчиво: — Надо бы еще разок там побывать.

***

— Голубое солнце? — всего лишь несколько часов спустя переспросил Кареллен. — Тогда совсем несложно определить, где это.

— Да, — сказал Рашаверак. — Несомненно, Альфанидон-два. И Серные горы это подтверждают. Любопытно отметить, как исказились масштабы времени. Планета вращается довольно медленно, так что он, видимо, за считанные минуты наблюдал многие часы.

— Больше ты ничего не мог узнать?

— Нет, если не расспрашивать ребенка в открытую.

— На это мы не можем пойти. Все должно идти своим чередом, нам нельзя пойти. Вот когда к нам обратятся родители… тогда, пожалуй, можно будет его расспросить.

— Может быть, они к нам и не придут. Или придут слишком поздно.

— Боюсь, тут ничего не поделаешь. Надо всегда помнить, при этих событиях наше любопытство не имеет значения. Оно значит не больше, чем счастье человечества.

Кареллен протянул руку, готовясь отключить связь.

— Разумеется, продолжай наблюдать и обо всем докладывай мне. Но никакого вмешательства.

***

Когда Джефф не спал, он как будто оставался прежним мальчишкой. И на том спасибо, думал Джордж. Но в душе его нарастал страх.

Для Джеффа это была просто игра, он пока ничуть не боялся. Сон есть сон, только и всего, каким бы он ни был странным, Джеффу больше не становилось одиноко в мирах, которые открывались ему во сне. Только в ту первую ночь он мысленно позвал Джин через неведомые, разделившие их бездны. А теперь один бесстрашно странствовал во Вселенной, которая перед ним раскрывалась.

По утрам родители расспрашивали его, и он рассказывал, сколько мог припомнить. Порой он сбивался, не хватало слов описать увиденное — такое, чего не только сам не встречал наяву, но что бессильно было представить человеческое воображение. Отец и мать подсказывали ему новые слова, показывали картинки и краски, пытаясь подхлестнуть его память, и из его ответов составляли, как могли, связные образы. Зачастую получалось нечто совершенно непонятное, хотя, видимо, самому Джеффу миры его снов представлялись ярко и отчетливо. Просто он не мог передать эти образы родителям. Впрочем, некоторые оказывались довольно ясными…

***

Пустое пространство — никакой планеты, ни гор, ни равнин вокруг, никакой почвы под ногами. Только звезды в бархатной тьме, и среди них громадное красное солнце, оно пульсирует, словно сердце. Вот оно огромное, но бледное, а потом понемногу съеживается и в то же время разгорается ярче, словно в его внутреннюю топку подбросили горючего. И окраска его меняется, вот оно уже не красное, а оранжевое, потом почти желтое, медлит на грани желтизны — и все обращается вспять, звезда расширяется, остывает, сызнова становится косматым кроваво-красным облаком…

(— Классический образчик пульсирующей переменной, — обрадовался Рашаверак. — И к тому же увиденный при неимоверном ускорении времени. Не могу определить точно, но, судя по описанию, ближайшая такая звезда — Рамсандрон-девять. А может быть, это Фаранидон-двенадцать.

— Что бы это ни было, он уходит все дальше, — заметил Кареллен.

— Намного дальше, — сказал Рашаверак…)

***

Тут было совсем как на Земле. Ярко-белое солнце повисло на синем небе в крапинках несущихся по ветру облаков. У подножья пологого склона пенился исхлестанный бешеным ветром океан. И при этом ничто не шелохнется: все застыло — недвижимо, будто на миг высвеченное вспышкой молнии. А далеко-далеко на горизонте виднелось такое, чего на Земле не увидишь, — вереница туманных, чуть сужающихся кверху колонн, которые вырастали из воды и тонули вершинами в облаках. Они шли на равном расстоянии друг от друга по всему горизонту, такие громадные, что никто не мог бы их построить, — и все же такие одинаковые, что не могли появиться сами собой.

(— Сиденеус-четыре и Рассветные столпы. — Голос Рашаверака дрогнул. — Он достиг центра Галактики.

— А ведь его путешествие только начинается, — сказал Кареллен.)

***

Планета была совершенно плоская. Непомерное тяготение давным-давно придавило и сровняло с поверхностью былые горы ее огненной юности — горы, чьи самые могучие вершины и тогда не превышали нескольких метров. И все-таки здесь была жизнь: все покрывали мириады словно бы с помощью линейки и циркуля вычерченных узоров, они двигались, переползали с места на место, меняли окраску. Это был мир двух измерений, и населяли его существа толщиной в малую долю сантиметра.

А в небе этого мира пылало солнце, какое не привиделось бы и курильщику опиума в самых безумных грезах. Раскаленное уже не добела, а еще того больше, почти до ультрафиолета, оно обдавало свои планеты смертоносным излучением, которое на Земле вмиг уничтожило бы все живое. На миллионы километров вокруг простирались завесы газа и пыли и, прорезаемые ультрафиолетовыми вспышками, лучились неисчислимыми переливами красок Рядом с этой звездой бледное светило Земли показалось бы слабеньким, точно светлячок в полдень.

(— Гексанеракс-два, такого нет больше нигде в изученной Вселенной, — сказал Рашаверак. — Очень немногие наши корабли там бывали, и никто не решился на высадку, ведь никому и в мысли не приходило, что на таких планетах возможна жизнь.

— По-видимому, вы, ученые, оказались не такими дотошными исследователями, какими себя считали, — заметил Кареллен. — Если эти… эти узоры… разумны, любопытно было бы установить с ними контакт. Хотел бы я знать, известно ли им что-нибудь о третьем измерении?)

***

Этот мир не ведал, что значат день и ночь, годы и времена года. Его небо делили между собою шесть разноцветных солнц, и темноты здесь не было никогда, только менялось освещение. Солнца спорили друг с другом, сталкивались или тянули каждое к себе различные поля тяготения, и планета странствовала по изгибам и петлям невообразимо сложной орбиты, никогда не возвращаясь на однажды пройденный путь. Каждый миг был единственным и неповторимым: рисунок, который образовывали сейчас в небе шесть солнц, уже не возобновится до конца времен.

Но даже и здесь существовала жизнь. Быть может, в какую-то эпоху планета обугливалась от близости к своим светилам, а в другую — леденела, удаляясь от них едва ли не за пределы досягаемости, и однако наперекор всему на ней обитал разум. Громадные многогранные кристаллы стояли группами, образуя сложные геометрические узоры; в эру холода они замирали, а когда планета снова прогревалась, медленно росли вдоль минеральных жил, что их породили. Пусть на то, чтобы додумать мысль, они потратят тысячелетие — неважно. Вселенная еще молода, и впереди у них — Время, а ему нет конца…

(— Я пересмотрел все наши отчеты, — сказал Рашаверак. — Нам неизвестна ни такая планета, ни такое сочетание солнц. Если бы они существовали в пределах нашей Галактики, астрономы обнаружили бы такую систему, будь она даже недосягаема для наших кораблей.

— Значит, он уже вышел за пределы Галактики.

— Да. Конечно, теперь ждать уже недолго.

— Кто знает? Он только видит сны. А когда просыпается, он все еще такой, как был. Это лишь первая фаза. Когда начнется перемена, мы очень быстро об этом узнаем.)

***

— Мы уже знакомы, мистер Грегсон, — серьезно сказал Все-властитель. — Меня зовут Рашаверак. Несомненно, вы помните нашу встречу.

— Да, — сказал Джордж. — На вечеринке у Руперта Бойса. Вряд ли я мог бы забыть. И я подумал, что надо бы увидеться еще раз.

— Скажите, а почему вы просили, чтобы я с вами встретился?

— Я думаю, вы уже сами знаете.

— Возможно. И все-таки нам обоим будет легче разобраться, если вы сами мне скажете. Пожалуй, вас это очень удивит, но я тоже стараюсь понять, что происходит, и в некоторых отношениях знаю так же мало, как и вы.

Изумленный Джордж во все глаза смотрел на Всевластителя. Этого он никак не ожидал. В подсознании его жила уверенность: Всевластители всеведущи и всемогущи, им совершенно ясно, что делается с Джеффом, и, скорее всего, они сами же в этом повинны.

— Как я понимаю, — сказал он, — вы видели записи, которые я передал психологу Колонии, а стало быть, знаете, какие нашему сыну снятся сны.

— Да, о снах мы знаем.

— Я никогда не верил, что это просто детские фантазии. Они настолько неправдоподобны, что… конечно, звучит нелепо, но у них наверняка есть какая-то реальная основа, иначе им неоткуда взяться.

Он впился взглядом в Рашаверака, сам не зная, чего больше боится — подтверждения или отрицания. Всевластитель промолчал, большие глаза его спокойно смотрели на Джорджа. Собеседники сидели почти лицом к лицу, потому что в комнате, явно предназначенной для таких вот свиданий, пол был на двух разных уровнях, и массивный стул Всевластителя стоял на добрый метр ниже, чем стул Джорджа. Этот знак дружелюбного внимания подбадривал, ведь у людей, которые просили о подобных встречах, чаще всего было не очень-то легко на душе.

— Мы беспокоились, но сначала всерьез не испугались. Когда Джефф просыпался, в нем ничего необычного не было заметно, и эти сны его как будто не тревожили. А потом однажды ночью… — Джордж запнулся и поглядел на Всевластителя, словно оправдываясь. — Я никогда не верил в какие-то сверхъестественные силы. Я не ученый, но, думаю, всему на свете существует какое-то разумное объяснение.

— Правильно, — сказал Рашаверак. — Я знаю, что вы тогда видели, я наблюдал.

— Так я и думал. А ведь Кареллен обещал, что ваши аппараты больше не будут за нами шпионить. Почему вы нарушили обещание?

— Я его не нарушал. Попечитель сказал, что за людьми мы больше следить не будем. Мы сдержали слово. Я наблюдал не за вами, а за вашими детьми.

Не сразу до Джорджа дошел смысл услышанного. Потом он понял, и лицо его залила мертвенная бледность.

— То есть… — Он задохнулся. Голос изменил ему, пришлось начать сызнова. — Тогда кто же они, мои дети?

— Вот это мы и стараемся узнать, — очень серьезно сказал Рашаверак.

***

Дженнифер Энн Грегсон, больше известная под именем Пупсы, лежала на спине, крепко зажмурясь. Она давно уже не открывала глаз и никогда больше не откроет: зрение для нее теперь так же излишне, как для наделенных многими иными чувствами тварей, населяющих непроглядную пучину океана. Она и так разбиралась в окружающем мире и еще во многом сверх того.

По непостижимой прихоти развития у нее с мимолетной поры младенчества сохранилась лишь одна привычка. Погремушка, что приводила ее когда-то в восторг, теперь не умолкала, отбивая в кроватке сложный, поминутно меняющийся ритм. Эти странные синкопы разбудили Джин среди ночи, и она кинулась в детскую. Но не только необычные звуки заставили ее отчаянным криком звать Джорджа, а еще и то, что она увидела.

Самая обыкновенная ярко раскрашенная погремушка висела в воздухе, в полуметре от какой-либо опоры, и не спеша отстукивала свое, а Дженнифер Энн лежала в кроватке, крепко стиснув пухлые пальчики, и мирно, счастливо улыбалась.

Она начала позже, но продвигалась быстро. Скоро она опередит брата, ведь ей гораздо меньше надо разучиваться.

***

— Вы очень разумно поступили, что не тронули игрушку, — сказал Рашаверак. — Едва ли вы сумели бы ее сдвинуть. Но если б вам это удалось, девочка, пожалуй, была бы недовольна. И право, не знаю, что бы тогда случилось.

— Так что же, вы, значит, ничего не можете сделать? — тупо спросил Джордж.

— Не хочу вас обманывать. Мы можем изучать и наблюдать, этим мы и занимаемся. Но вмешаться мы не можем, потому что не можем понять.

— Да как же нам быть? И почему такое случилось именно с нами?

— С кем-то это должно было случиться. Вас ничто не отличает от других, как ничто не отличает первый нейтрон, с которого начинается цепная реакция в атомной бомбе. Просто он оказался первым. Ту же роль сыграл бы любой другой нейтрон… вот и на месте Джеффри мог оказаться кто угодно. Мы называем это Всеобъемлющим Прорывом. Больше ничего не надо скрывать, и меня это только радует. Мы ждали Прорыва с тех самых пор, как пришли на Землю. Невозможно было предсказать, когда и где он начнется… но потом по чистой случайности мы встретились на вечере у Руперта Бойса. Вот тогда я понял, что почти наверняка первыми станут дети вашей жены.

— Но… но мы тогда еще не поженились. Мы даже не…

— Да, знаю. Но мысль мисс Морелл оказалась каналом, по которому, пусть на один миг, проникло знание, никому на Земле в ту пору недоступное. Оно могло прийти только через другой ум, теснейшим образом с нею связанный. Что ум этот еще не родился, не имело значения, ибо Время — нечто гораздо более странное, чем вы думаете.

— Начинаю понимать. Джефф знает то, чего не знает никто… Он видит другие миры и может сказать, откуда вы. И Джин как-то уловила его мысли, хотя он еще даже не родился.

— Все много сложнее… но сильно сомневаюсь, чтобы вы сумели когда-нибудь ближе подойти к истине. История человечества во все времена знала людей, которым необъяснимые силы словно бы помогали преодолевать пространство и время. Что это за силы, никто не понимал, а попытки их объяснить почти без исключения были сущим вздором. Я это знаю, я вдоволь всего перечитал! Но есть одно сравнение, которое… ну, как бы что-то подсказывает и помогает понять. Оно не раз возникает в вашей литературе. Представьте себе ум каждого человека островком среди океана. Кажется, будто эти островки разобщены, а на самом деле их связывает одна и та же основа — дно, с которого они поднимаются. Исчезни все океаны, не станет и островов. Все они составят единый континент и перестанут существовать каждый в отдельности. Примерно так и с тем, что у вас называется телепатией. При подходящих условиях отдельные умы сливаются, то, что знает один, становится достоянием другого, а потом, разъединясь вновь, каждый сохраняет память об испытанном. Способность эту в высшем ее проявлении не стесняют обычные рамки места и времени. Вот почему Джин почерпнула кое-что из знания своего еще не рожденного сына.

Наступило долгое молчание, во время которого Джордж пытался совладать с этими ошеломляющими открытиями. В мыслях стали вырисовываться черты происходящего. Невероятно, поразительно, но в этом есть своя внутренняя логика. И это объясняет (если такое слово применимо к чему-то совершенно непонятному) все, что случилось после вечера в доме Руперта Бойса. И еще теперь ясно, почему Джин так увлекалась всем таинственным, сверхъестественным.

— А с чего все началось? — спросил Джордж. — И к чему это приведет?

— Вот на этот вопрос мы ответить не можем. Но во Вселенной много видов разумных существ, и некоторые открыли эти силы и способности задолго до того, как появилось ваше племя, да и мое тоже. Они давно ждали, чтобы вы к ним присоединились, и теперь час настал.

— А как же в этом участвуете вы?

— Вероятно, как большинство людей, вы всегда считали нас вашими хозяевами. Это неверно. Мы всегда были только опекунами, исполняли долг, порученный нам… чем-то, что выше нас. Трудно определить, в чем заключается наш долг, пожалуй, самое правильное — считать, что мы акушеры при трудных родах. Мы помогаем появиться на свет чему-то новому и удивительному.

Рашаверак замялся; с минуту казалось, что он не находит нужных слов.

— Да, мы акушеры. Но сами мы бесплодны.

В этот миг Джордж понял, что перед ним трагедия еще тяжелее той, что постигла его самого. Казалось бы, невероятно, и все же это так. Да, Всевластители поражают могуществом, блистают умом и однако эволюция загнала их в капкан, в какой-то безвыходный тупик. Этот великий, благородный народ едва ли не во всех отношениях выше земного человечества, но будущего у них нет, и они это знают. Рядом с такой судьбой заботы Джорджа вдруг показались ему самому мелкими.

— Теперь я понимаю, почему вы все время следите за Джеффри, — сказал он. — Мой мальчик для вас — подопытный кролик

— Вот именно… только над опытом мы не властны. Не мы его начали… Мы только пытались наблюдать. И вмешивались, когда нельзя было не вмешаться.

Да, подумал Джордж, как тогда с цунами… Не дать же погибнуть ценному экземпляру. И тотчас устыдился этой недостойной горечи.

— Еще только один вопрос, — сказал он. — Как нам быть дальше с нашими детьми?

— Радуйтесь им, пока можете, — мягко ответил Рашаверак. — Они не надолго останутся вашими.

Такой совет можно было бы дать любым родителям в любую эпоху, но никогда еще он не таил в себе столь страшной угрозы.

19

Пришло время, когда мир снов Джеффа стал мало отличаться от его существования наяву. В школу он больше не ходил, и привычный порядок жизни Джорджа и Джин разрушился, как вскоре должен был разрушиться во всем мире.

Они стали избегать друзей, будто уже сознавали, что вскоре ни у кого не хватит сил им сочувствовать. Изредка по ночам, когда остров затихал и почти все уже спали, они подолгу бродили где-нибудь вдвоем. Никогда еще не были они так близки, кроме разве первых дней супружества, — теперь их соединяла еще неведомая, но готовая вот-вот разразиться трагедия.

Поначалу обоим совестно было оставлять спящих детей в доме одних, но они уже понимали, что Джефф и Дженни непостижимыми для родителей способами умеют и сами о себе позаботиться. Да и Всевластители, конечно, за ними присмотрят. Эта мысль успокаивала: они не совсем одиноки перед мучительной загадкой, рядом с ними несет стражу зоркий и сочувственный взгляд.

Дженнифер спала; никаким другим словом не определить ее нынешнее состояние. С виду она оставалась младенцем, но чувствовалось — от нее исходит устрашающая тайная сила, и Джин уже не могла заставить себя войти в детскую.

Да и незачем было входить. То, что называлось Дженнифер Энн Грегсон, еще не вполне созрело, в куколке только еще зарождались крылья, но и у этой спящей куколки довольно было власти над окружающим, чтобы ни в чем не нуждаться. Джин лишь однажды попробовала накормить то, что было прежде ее дочкой, но безуспешно. Оно предпочитало кормиться, когда пожелает и как пожелает.

Ибо всякая еда неспешным, но неиссякаемым ручейком ускользала из холодильника, а меж тем Дженнифер Энн ни разу не вылезла из кроватки.

Погремушка утихла и валялась в детской на полу, где никто не смел ее коснуться: вдруг она опять понадобится хозяйке. Иногда Дженнифер Энн заставляла мебель прихотливо передвигаться по комнате, и Джорджу казалось, что светящиеся краски на стене горят ярче, чем когда-либо раньше.

Она не доставляла никаких хлопот; она была недосягаема ни для их помощи, ни для их любви. Конечно же, развязка близка, и в недолгое время, что им еще оставалось, Джин и Джордж в отчаянии льнули к сыну.

Джефф тоже менялся, но еще признавал родителей. Раньше они следили, как он вырастал из туманного младенчества и сталовился мальчиком, личностью, а теперь час от часу черты его стирались, будто истаивали у них на глазах. Изредка он все же заговаривал с ними, как прежде, говорил об игрушках, о друзьях, словно не сознавая, что ждет впереди. Но гораздо чаще он просто не видел их, словно и не подозревал, что они тут, рядом. И никогда больше не спал, а им приходилось тратить время на сон, как ни жаль было упускать хоть малую долю этих последних еще оставшихся им часов.

В отличие от сестры, Джефф как будто не обладал сверхъестественной властью над неодушевленными предметами — возможно, потому, что был уже не так мал и меньше в них нуждался. Странной и чуждой стала лишь его духовная жизнь, в которой сны теперь занимали совсем немного места. Часами он пребывал в неподвижности, крепко зажмурясь, будто прислушивался к звукам, которых никто больше не мог услышать. Его ум вбирал поток знаний, льющийся из неведомых далей или времен, и скоро этот поток должен был окончательно затопить и разрушить то полуоформившееся создание, что было прежде Джеффри Энгусом Грегсоном.

А Фэй сидела и смотрела на него снизу вверх печальными и озадаченными глазами, недоумевая, куда девался ее хозяин и когда он к ней вернется.

***

Джефф и Дженни оказались первыми во всем мире, но они недолго оставались в одиночестве. Словно эпидемия стремительно перекидывалась с материка на материк, поражая превращением весь род людской. Никого старше десяти лет оно не коснулось, и ни один ребенок, не достигший десяти лет, его не избежал.

Это означало конец цивилизации, конец всему, к чему стремились люди испокон веков. Всего за несколько дней человечество лишилось будущего, ибо сердце всякого народа разбито и воля к жизни погибла безвозвратно, если у народа отняли детей.

Столетием раньше разразилась бы паника, теперь этого не случилось. Мир оцепенел, большие города застыли в безмолвии. Продолжали работать только предприятия, необходимые для жизнедеятельности. Казалось, что сама планета в трауре оплакивала все, чему уже не суждено сбыться.

И вот тут, как когда-то в давние, позабытые времена, Кареллен снова, в последний раз заговорил с человечеством.

20

— Моя работа почти закончена, — раздался голос Кареллена в миллионах радиоприемников. — Наконец, после целого столетия, я могу сказать вам, в чем она заключалась. Мы вынуждены были многое скрывать от вас, как скрывались сами половину времени, которое пробыли на Земле. Я знаю, некоторые из вас считали эту скрытность излишней. Вы привыкли к нашему присутствию, вы уже и вообразить не можете, как отнеслись бы к нам ваши предки. Но теперь вы наконец поймете, чем вызывалась наша скрытность, и узнаете, что мы поступали так не без причины.

Главное, что мы хранили от вас в тайне, — это цель нашего прибытия на Землю, о которой вы столько гадали. До сих пор мы ничего не могли вам объяснять, ибо тайна эта не наша, и мы были не вправе ее раскрыть.

Сто лет назад мы пришли на вашу планету и помешали вам уничтожить самих себя. Этого, думаю, никто отрицать не станет, но вы и не догадываетесь, что за самоубийство вам грозило.

Поскольку мы запретили ядерное оружие и все другие смертоносные игрушки, которые вы копили в своих арсеналах, опасность физического уничтожения отпала. В этом вы видели единственную опасность. Нам и нужно было, чтобы вы в это верили, но правда заключалась в другом. Вас ждала опасность более грозная, совсем иная по своей природе — и она касалась не вас одних.

Многие миры, чьи пути сходились на открытии ядерной мощи, сумели избежать катастрофы, шли дальше, создавали мирную, счастливую культуру — и затем разрушались силами, о которых не имели ни малейшего понятия. В двадцатом веке вы впервые по-настоящему принялись играть этими силами. Вот почему нам пришлось вмешаться.

На протяжении того столетия человечество постепенно приближалось к пропасти, о которой даже и не подозревало. Лишь один-единственный мост перекинут через эту пропасть, и обитатели очень немногих планет находили его без посторонней помощи. Иные повернули вспять, пока было еще не поздно, и тем самым избегли опасности, но и не достигли вершины. Миры эти стали райскими островками легко обретенного довольства и уже не играют никакой роли в истории Вселенной. Но вам не суждена была такая участь — или такое счастье. Для этого ваше племя слишком деятельно. Оно ринулось бы навстречу гибели и увлекло за собой других, ибо вы никогда не сумели бы найти мост через пропасть.

Боюсь, почти все, что я должен вам сказать, нужно передавать такими вот сравнениями. У вас нет ни слов, ни понятий для многого, что я хочу вам объяснить, да и ваши познания в этой области, увы, еще очень скудны. Чтобы понять меня, вам надо вернуться к прошлому и вспомнить то, что вашим предкам показалось бы хорошо знакомым, но о чем вы забыли — и мы намеренно помогали вам забыть. Ибо весь смысл нашего пребывания здесь был в величайшем обмане, в том, чтобы скрыть от вас правду, к которой вы были не готовы.

В столетия, что предшествовали нашему появлению, ваши ученые раскрыли тайны физического мира и привели вас от энергии пара к энергии атома. Вы предоставили суеверия прошлому, истинной религией человечества сделалась Наука. Она была даром западного меньшинства остальным народам и разрушила все другие верования. Те, которые мы еще застали у вас, готовы были умереть. Чувствовалось, что наука может объяснить все на свете — нет таких сил, которыми она не овладеет, нет явлений, которых она в конце концов не постигнет. Секрет возникновения Вселенной, быть может, так и останется нераскрытым, но все, что происходило позднее, подчинялось законам физики.

Однако ваши мистики, хоть и путались в заблуждениях, разглядели долю истины. Существуют силы разума — и существуют силы выше разума, силы, которые ваша наука не могла бы втиснуть в свои рамки, не разбив их вдребезги. От всех веков сохранились бесчисленные рассказы о непонятных явлениях — о призраках, о передаче мыслей, о предсказании будущего, и вы дали всему этому названия, но объяснить так и не сумели. На первых порах Наука не замечала этих явлений, потом, наперекор свидетельствам, накопленным за пять тысячелетий, стала начисто их отрицать. Но они существуют, и любая теория Вселенной останется неполной, если не будет с ними считаться.

В первой половине двадцатого века некоторые ваши ученые начали исследовать эти явления. Сами того не зная, они легкомысленно пытались открыть ящик Пандоры. Они едва не выпустили на свободу силы, несравнимо более разрушительные, чем вся мощь атома. Ибо физики погубили бы только Землю, хаос же, развязанный парафизиками, захлестнул бы и звезды.

Этого нельзя было допустить. Я не могу объяснить до конца природу воплощенной в вас опасности. Она грозила не нам и потому нам непонятна. Скажем так: вы могли обратиться в некий телепатический рак, в злокачественную опухоль мысли, которая отравила бы своим разложением другие, превосходящие вас величием виды разума.

И тогда мы пришли — были посланы — на Землю. Мы прервали ваше развитие во всех областях, но тщательней всего следили за любыми сколько-нибудь серьезными опытами в области сверхъестественного. Я прекрасно понимаю, что сама встреча наших цивилизаций, слишком разных по уровню, помешала развиваться и всем другим видам творчества. Но это просто побочный эффект и никакого значения не имеет.

А теперь я должен сказать вам то, что вас поразит и даже покажется невероятным. Самим нам все эти скрытые внутренние силы и возможности не даны, более того, непонятны. Разум наш гораздо могущественней, но вашему уму присуще нечто такое, чего мы не можем уловить. С тех пор как мы пришли на Землю, мы непрестанно вас изучали, мы очень многое узнали и еще узнаем, но сомневаюсь, чтобы нам когда-либо удалось постичь все до конца.

Между нашими племенами немало общего, потому-то нам и поручена эта работа. Но в других отношениях мы завершаем две разные ветви эволюции. Наш разум достиг предела своего развития. Ваш, в теперешнем его виде — тоже. Однако вы можете рывком достичь новой ступени, этим вы и отличаетесь от нас. Наши внутренние возможности исчерпаны, ваши еще и не тронуты. Каким-то образом, для нас непонятным, они связаны с теми силами, о которых я упоминал, и сейчас эти силы пробуждаются на вашей планете.

Мы задержали ход времени, мы заставляли вас топтаться на месте, пока не разовьются скрытые силы и не хлынут по каналам, которые для них готовятся. Да, мы сделали вашу планету лучше, подняли благосостояние, принесли вам справедливость и мир — все это мы бы сделали при любых условиях, раз уж нам пришлось вмешаться в вашу жизнь. Но столь внушительные перемены заслоняли от вас правду и тем самым помогли нам выполнить свою задачу.

Мы — ваши опекуны, не больше. Должно быть, вы нередко спрашивали себя, насколько высокое место занимает мой народ во Вселенной. Так же как мы стоим выше вас, нечто иное стоит выше нас и пользуется нами в своих целях. Мы до сих пор не открыли, что это такое, хотя уже многие века служим ему орудием и не смеем его ослушаться. Опять и опять мы получали приказ, отправлялись в какой-нибудь далекий мир, чья культура только еще расцветала, и вели его по пути, по которому сами пойти не можем, — по пути, на который теперь вступили и вы.

Вновь и вновь мы изучали ход развития, которое посланы были оберегать, в надежде узнать, как нам самим вырваться из тесных пределов. Но лишь мельком уловили смутные очертания истины. Вы называли нас Всевластителями, не ведая, какой насмешкой это звучит. Скажем так: над нами стоит Сверхразум, и он пользуется нами, как пользуется гончарным крутом гончар.

А вы, человечество, — глина, которая обретает форму на этом круге.

Мы думаем — хотя это всего лишь теория, — что Сверхразум старается расти, расширять свою мощь и свои познания о Вселенной. Теперь он, должно быть, соединил в себе великое множество племен и давно освободился от тиранической власти материи. Где бы ни появилась разумная жизнь, он это ощущает. И когда он узнал, что вы почти уже готовы к этому, он послал нас сюда исполнить его волю, подготовить вас к преображению, которое теперь совсем близко.

Все перемены, какие раньше пережило человечество, совершались веками. Однако сейчас преображается не тело, но дух. По меркам эволюции перемена будет мгновенной, как взрыв. Она уже началась. Вам придется понять и примириться с этим: вы — последнее поколение Homo sapiens.

Мы почти ничего не можем сказать о том, какова природа наступающей перемены. Мы не знаем, как она возникает, каким образом Сверхразум вызывает ее, когда решит, что для нее настало время… Мы только выяснили это начинается в какой-то одной личности — всегда в ребенке — и сразу охватывает все вокруг, подобно тому как вокруг первого ядра образуются кристаллы в насыщенном растворе. Взрослых перемена не затрагивает, их ум уже прочно застыл в определенных рамках.

Через несколько лет все закончится, человечество разделится надвое. Возврата нет, и у того мира, который вам знаком, нет будущего. Со всеми надеждами и мечтами людей Земли покончено. Вы породили своих преемников, и трагедия ваша в том, что вам их не понять, их разум навсегда останется закрыт для вас. Да они и не обладают разумом в вашем понимании. Все они сольются в единое целое подобно тому, как любой из вас — единый организм, состоящий из мириадов клеток. Вы не станете считать их людьми — и не ошибетесь.

Я сказал вам все это, чтобы вы знали, что вам предстоит. Считанные часы отделяют нас от крутого перелома. Моя задача и мой долг — защитить тех, кого меня прислали оберегать. Как ни велики пробуждающиеся в них силы, они могут быть раздавлены людской толпой — даже их собственными отцами и матерями, когда они осознают истину. Я должен забрать детей, отделить от родителей — ради их безопасности и ради вашей тоже. Завтра за ними придут мои корабли. Не стану осуждать вас, если вы попробуете воспротивиться разлуке, но это будет бесполезно. Сейчас пробуждаются силы, намного превосходящие мою; я — всего лишь одно из их орудий.

А потом… что должен я делать с вами, теми, кто еще жив, но свою роль уже сыграл? Всего проще, а пожалуй, и всего милосердней было бы уничтожить вас, как вы бы уничтожили любимого ручного зверька, если он смертельно ранен. Но этого я сделать не могу. Вы сами выберете, как провести оставшиеся вам годы, я только надеюсь, что человечество кончит свой век мирно, с сознанием, что жизнь его не была напрасной.

Ибо вы принесли в мир нечто, пусть вам совершенно чуждое, пусть оно не разделяет ни ваших желаний, ни ваших надежд, пусть величайшие ваши свершения в его глазах лишь детские игрушки, но само оно — великое чудо, и это вы его создали. Настанет срок, и наше племя забудется, а частица вашего будет жить. Так не осуждайте же нас за то, как мы вынуждены были поступить. И помните — мы всегда будем вам завидовать.

21

Джин плакала раньше, теперь она уже не плачет.

Жестокий, равнодушный солнечный свет позолотил Новые Афины, и над близнецами-вершинами Спарты снижается корабль. На том скалистом острове не так давно ее сын избежал смерти — избежал чудом, которое теперь ей слишком понятно. Порой она думала: пожалуй, было бы лучше, если бы Всевластители не вмешались и оставили его на произвол судьбы. Со смертью она примирилась бы, как мирилась и прежде, смерть — естественна, она в природе вещей. А то, что сейчас, непостижимей смерти — и непоправимей. До этого дня люди умирали, но человечество продолжало жить.

Среди детей не было слышно ни звука, ни движения. Они стояли группами по несколько человек на песчаном берегу и, похоже, не замечали друг друга, не помнили о доме, который покидают навсегда. Многие держали на руках малышей — таких, что еще не могли ходить, а может быть, не хотели проявлять способности, при которых и ходить незачем. Если они могут передвигать неодушевленные предметы, думал Джордж, то, наверное, могли бы двигаться и сами. И зачем, в сущности, корабли Всевластителей их забирают?

Все это неважно. Они уходят — и решили уйти так, а не иначе. Джордж наконец понял, что за воспоминание не дает ему покоя. Где-то когда-то он видел столетней давности фильм о таком вот великом исходе. Наверное, фильм относился к началу первой мировой войны… а может быть, и второй. Длинные поезда, переполненные детьми, медленно тянулись прочь от городов, которым угрожал враг, а родители оставались позади, и многим детям не суждено было снова их увидеть. Лишь редкие дети плакали, иные смотрели растерянно, боязливо сжимали в руках свои узелки или чемоданчики, а большинство, похоже, нетерпеливо предвкушало какие-то увлекательные приключения.

Но нет… сравнение неверно. История не повторяется. Те, что уходят теперь, кто бы они ни были, уже не дети. И на этот раз ни одна семья не соединится вновь.

Корабль опустился у самой воды, глубоко погрузившись в мягкий песок. Словно по взмаху дирижерской палочки разом скользнули вверх громадные выгнутые пластины, и на берег металлическими языками протянулись трапы. Рассеянные по берегу невообразимо одинокие фигурки стали сближаться, сошлись в толпу, она двигалась совсем так же, как движутся людские толпы.

Одинокие? Откуда взялась такая мысль? — спросил себя Джордж. Что-что, а одинокими они уже никогда не будут. Одинока может быть только отдельная личность… только человек Когда преграды между людьми наконец падут, исчезнет индивидуальность, а с нею не станет и одиночества. Несчетные капли дождя растворятся в океане.

И тут Джин судорожно, крепче прежнего сжала его руку.

— Смотри, — прошептала она, — вон там Джефф. У второй двери.

Очень далеко, трудно сказать наверняка, да еще глаза Джорджу будто застлало туманом. Но это был Джефф, теперь он мог узнать сына — тот уже ступил одной ногой на металлический трап.

И Джефф оглянулся, посмотрел в их сторону. Лицо его казалось просто бледным пятном; с такого расстояния не разглядеть, есть ли на нем хоть намек на то, что он узнал их, хоть тень воспоминания обо всем, что он покидает. И уже не узнать Джорджу, обернулся ли Джефф случайно или знал в те последние секунды, пока еще он был их сыном, что они стоят и смотрят, как он уходит в неведомую страну, куда им никогда не попасть.

Громадные люки начали закрываться. И тогда Фэй вскинула мохнатую морду и негромко, протяжно завыла. Потом подняла чудесные влажные глаза на Джорджа, и он понял — она потеряла хозяина. У него больше нет соперника.

***

Перед теми, кто остался, лежало много дорог, но в конце все придут к одному и тому же. Кое-кто говорил: мир все еще прекрасен; когда-нибудь придется его покинуть, но зачем торопиться?

Но другие, те, кто больше дорожил будущим, чем прошлым, и утратил все, ради чего стоило жить, не захотели ждать. Они уходили — иные в одиночку, иные вместе с друзьями, смотря кто к чему был склонен.

Так было и в Афинах. Некогда остров этот родился в пламени — и в пламени решил умереть. Кто захотел уехать, уехали, но большинство осталось и готовилось встретить конец среди обломков всего, о чем прежде мечтали.

***

Предполагалось, что часа никто заранее знать не будет. Но глубокой ночью Джин проснулась и минуту лежала, глядя в потолок, где мерцали призрачные отсветы. Потом потянулась, схватила Джорджа за руку. Он всегда спал как убитый, но тут сразу проснулся. Они не заговорили, ибо на свете не было нужных слов.

Джин больше не было ни страшно, ни грустно. Она прошла через все это к некоей тихой заводи, и уже ничто ее не волновало. Только одно еще остается сделать, и она знала, что времени очень мало.

Все так же молча Джордж пошел за нею по безмолвному дому. Они пересекли полосу лунного света, льющегося через стеклянную крышу студии, прошли неслышно, как отброшенные луною тени, и ступили в опустевшую детскую.

Тут ничего не изменилось. По-прежнему мерцали на стенах светящиеся узоры, которые так усердно рисовал когда-то Джордж. И погремушка — давняя забава Дженнифер Энн — еще лежала там, где дочка уронила ее, когда разумом унеслась в непостижимую даль, ставшую ей домом.

Она бросила свои игрушки, подумал Джордж, а наши уйдут отсюда вместе с нами. Он подумал о царственных детях фараонов, бусы и куклы которых были похоронены вместе с хозяевами пять тысяч лет назад. Так будет снова. Никому больше не полюбятся наши сокровища, думал Джордж, мы возьмем их с собой, мы с ними не расстанемся.

Джин медленно обернулась к нему, припала головой к его плечу. Он обнял ее за талию, и давняя любовь вернулась, будто слабое, но явственное эхо, отраженное грядой далеких гор. Теперь поздно говорить все, что он должен бы сказать ей, и жалеет он не столько об изменах, сколько о прежнем своем равнодушии.

А потом Джин тихо сказала: “Прощай, милый” — и крепче обхватила его руками. Джордж не успел ответить, но даже в этот последний краткий миг изумился, откуда она знает, что миг настал.

В каменных недрах острова ринулись друг к другу пластины урана, стремясь к недостижимому для них единению.

И остров вознесся навстречу рассвету.

22

Корабль Всевластителей скользил по светящемуся, точно от метеорита, следу из самого сердца созвездия Карина. Еще у внешних планет он начал неистово гасить скорость, но даже возле Марса она составляла значительную часть световой. Исполинские поля, окружающие земное Солнце, медленно поглощали его инерцию, а позади на миллионы километров в небе тянулась огненная черта избыточной энергии звездолета.

Став старше на полгода, Ян Родрикс возвращался домой, в мир, что он покинул восемьдесят лет назад.

Теперь он уже не прятался в тайном укрытии. Он стоял позади трех пилотов (недоумевая про себя, зачем нужны сразу трое) и смотрел, как вспыхивают и гаснут знаки на громадном экране, что главенствовал в рубке. На экране сменялись краски и очертания, ему непонятные, — надо думать, они означали данные, какие на корабле, построенном людьми, передавались бы циферблатами и стрелками. Но порой экран показывал расположение окрестных звезд, и, надо надеяться, уже скоро на нем появится Земля.

Он был рад вернуться домой, хоть и затратил немало усилий на бегство. За минувшие месяцы он стал взрослее. Столько он видел, в такой дали побывал — и стосковался по родному, привычному миру. Теперь он понимает, почему Всевластители отгородили Землю от звезд. Человечество должно пройти еще немалый путь, прежде чем оно сумеет стать хотя бы малой частью цивилизации, которую он мимолетно увидел.

Быть может, хотя все в Яне восстает против этой мысли, человечество навсегда останется лишь какой-то низшей породой в подобии зоологического сада на далекой окраине, под надзором Всевластителей. Не это ли крылось в двусмысленном предостережении Виндартена перед самым отлетом? “За то время, которое прошло на вашей планете, многое могло случиться, — сказал Все-властитель. — Возможно, когда ты опять увидишь свой мир, ты его не узнаешь”.

Может, и не узнаю, думал Ян: восемьдесят лет — большой срок, и хоть он молод и способен освоиться в новых условиях, пожалуй, нелегко будет понять все происшедшие за это время перемены. Но в одном сомнений нет — люди непременно захотят выслушать его и узнать, что успел он узнать о мире Всевластителей.

Как Ян и ожидал, с ним обошлись снисходительно. О полете с Земли он ничего не знал: когда действие снотворного кончилось и он очнулся, корабль уже входил в солнечную систему Все-властителей. Выбравшись из своего фантастического тайника, он с облегчением убедился, что кислородная маска не нужна. Душновато, воздух тяжелый, но дышать можно. Он оказался в тусклом красном сумраке громадного трюма, среди множества других ящиков с грузом и еще всякой всячины, какую можно встретить на океанском или воздушном лайнере. Почти час он плутал в этом лабиринте, прежде чем добрался до рубки и предстал перед командой.

К его недоумению, они ничуть не удивились: Ян знал, что Все-властители редко обнаруживают какие-либо чувства, но ждал хоть чего-то, хоть искорки. А они просто продолжали делать свое дело, следили за экраном, перебирали несчетные клавиши пультов управления. Тут он понял, что корабль идет на посадку: на экране опять и опять, с каждым разом вырастая, вспыхивало изображение планеты. Но совсем не ощущалось ни движения, ни ускорения, и ничуть не колебалась сила тяжести, которая, как определил Ян, была примерно впятеро меньше земной. Очевидно, могучие силы, движущие кораблем, уравновешивались с поразительной точностью.

А потом трое Всевластителей одновременно встали со своих мест, и стало ясно — путешествие окончено. Они еще не говорили ни с пассажиром, ни друг с другом, и когда один знаком поманил землянина за собой, Ян понял то, о чем следовало подумать раньше. Вполне возможно, что здесь, на другом конце безмерно длинного пути, по которому доставляются Кареллену грузы, никто не поймет ни единого человеческого слова.

Они серьезно следили за ним, когда перед его нетерпеливым взглядом распахнулись громадные створы люка. Вот она, великая минута его жизни, он — первый из людей, кому дано увидеть мир, освещенный иным солнцем. В корабль хлынул свет звезды НГС-549672, и Яну открылась планета Всевластителей.

Чего он ждал? Он и сам толком не знал. Громадные здания, города с башнями, чьи вершины теряются в облаках, невообразимые машины — все это его бы не удивило. Но увидел он безликую плоскую равнину, уходящую к неестественно близкому горизонту. Однообразие нарушали только еще три корабля Всевластителей, которые возвышались в нескольких километрах отсюда.

На минуту в Яне поднялось горькое разочарование. Потом он пожал плечами — все очень просто, где же и находиться космическому порту, если не в таком вот пустынном, необжитом месте.

Было холодно, но не слишком. Большое красное солнце висело низко над горизонтом, света его вполне хватало человеческому глазу, но Ян подумал, что, пожалуй, быстро затоскует по зеленым и голубым краскам. А потом увидел: в небе выгнулся огромный тонкий полумесяц, как будто возле солнца натянули гигантский лук Ян долго разглядывал его, потом сообразил, что путешествие не совсем еще закончилось. Этот полумесяц и есть планета Всевластителей. А здесь, должно быть, ее спутник, всего лишь база, откуда уходят в космос звездолеты.

Его повели к другому кораблю, небольшому, не крупней земного пассажирского самолета. Чувствуя себя каким-то пигмеем, он вскарабкался на одно из высоких сидений, пытаясь в иллюминатор разглядеть хоть что-нибудь на приближающейся планете. Перелет был так стремителен, что он не смог различить отдельные черты ширящегося внизу небесного тела. Похоже, даже здесь, так близко от дома, Всевластителям служила разновидность того же межзвездного двигателя; уже через несколько минут корабль погрузился в плотную, усеянную облаками атмосферу. Двери открылись, и все вышли в подобие ангара, своды которого, должно быть, тотчас сомкнулись — над головой Ян не заметил никаких следов входного отверстия.

Из этого здания он вышел только через два дня. Никто не ждал такого груза, и девать его было некуда. Да еще, на беду, ни один Всевластитель не понимал английского. Объясняться было невозможно, и Ян с горечью осознал, что войти в контакт с инопланетянами совсем не так просто, как это порой изображали в романах. Язык жестов оказался совершенно бесполезен, поскольку был основан прежде всего на выразительности мимики и жестов, а в этом у людей нет ничего общего со Всевластителями.

Если язык людей знают лишь те Всевластители, которые остались на Земле, думал Ян, тогда все напрасно. Оставалось ждать и надеяться. Уж наверное, какой-нибудь здешний ученый, специалист по чужим обитаемым мирам, придет и займется им! Или он такое ничтожество, что никого не станут из-за него беспокоить?

Сам выбраться из здания он не мог, у огромных дверей не видно было ни ручек, ни кнопок. Когда к ним подходил Всевластитель, они открывались сами собой. Ян тоже пытался на них подействовать, махал чем попало высоко над головой, рассчитывая прервать какой-нибудь следящий луч, перепробовал все способы, до каких мог додуматься, — но безуспешно. Наверное, таким же беспомощным оказался бы пещерный житель доисторических времен, заброшенный в здание современного города. Потом Ян попытался выйти вместе с одним из Всевластителей, но его вежливо отстранили. И он отступился, вовсе не желая рассердить хозяев.

Виндартен явился прежде, чем Ян успел прийти в отчаяние. Этот Всевластитель говорил по-английски прескверно и притом чересчур быстро, но, что поразительно, чуть не с каждой минутой все лучше. Через несколько дней они уже довольно легко беседовали на любую тему, которая не требовала специальной терминологии.

Как только Ян очутился под опекой Виндартена, ему не о чем стало тревожиться. Правда, он отнюдь не мог заниматься, чем ему хочется, — почти все его время уходило на встречи с учеными. Всевластители жаждали исследовать его непонятными способами, при помощи сложных инструментов. Яна эти машины порядком пугали, а после опыта с каким-то гипнотическим устройством у него несколько часов голова раскалывалась от боли. Он готов был всячески помогать исследователям, но сомневался, ясны ли им пределы его душевных и физических сил. Прошло немало времени, прежде чем ему удалось убедить Всевластителей, что через определенные промежутки времени ему необходим сон.

В короткие передышки между исследованиями Ян мельком видел город и понял, как трудно — да и опасно — было бы по нему передвигаться. В сущности, улиц вовсе не было, как и какого-либо транспорта. Ведь обитатели этого мира умели летать, и им нестрашна была сила тяжести. Потому он вдруг оказывался на краю пропасти глубиной в сотни метров, от одного взгляда в которую кружилась голова. Или же вдруг выяснялось, что единственный вход в здание — отверстие высоко в стене. Самыми разными способами Ян поминутно убеждался, что психология крылатого племени не может не отличаться коренным образом от психологии тех, кто прикован к поверхности планеты.

Странно было видеть Всевластителей летающими среди городских башен, точно огромные птицы; поражали мощью неспешные взмахи крыльев. Тут таилась какая-то загадка для науки. Планета велика, больше Земли, но сила тяжести здесь ничтожная, поэтому непонятно, откуда взялась такая плотная атмосфера. Ян стал расспрашивать Виндартена, и выяснилось, как он отчасти и ожидал, что это не родная планета Всевластителей. Племя их возникло на другой, гораздо меньшей планете, а этот мир они освоили, изменив не только его атмосферу, но и тяготение.

Архитектура у них оказалась уныло функциональной. Ян не видел никаких украшений, каждая мелочь для чего-нибудь да предназначалась, хотя ее назначение чаще всего оставалось неясным. Если бы этот город в неярком красном свете и его крылатых обитателей увидел человек средневековья, он наверняка решил бы, что очутился в аду. Даже Ян, при всей своей пытливости и присущем ученому бесстрастии, порой ощущал: вот-вот нахлынет ужас, неподвластный рассудку. Даже самый ясный и трезвый ум может утратить равновесие, когда нет кругом ни единой знакомой приметы и не на что опереться.

А тут было очень много непонятного, такого, чего Виндартен даже не пытался ему объяснить — то ли не мог, то ли не желал. Что за мгновенные вспышки и переменчивые тени мелькают в воздухе, стремительные, неуловимые, можно даже подумать, будто они лишь мерещатся? Быть может, это что-то грозное, величественное — а может, просто бьющая в глаза чепуха, вроде неоновых реклам на старинном Бродвее.

И еще Ян чувствовал, что мир Всевластителей полон звуков, недоступных его слуху. Порой какие-то сложные летучие ритмы уносились выше и выше или, напротив, все ниже — и исчезали за пределами восприятия. Виндартен словно не понимал, что имеет в виду Ян, когда заговаривает о музыке, а потому в этой загадке так и не удалось разобраться.

Город был не так уж велик, гораздо меньше, чем Лондон или Нью-Йорк в пору их расцвета. Виндартен объяснил, что по планете разбросано несколько тысяч таких городов и у каждого свое особое назначение. Этот, скорее всего, можно сравнить с каким-нибудь университетским городом на Земле, только специализация здесь зашла куда дальше. Ян быстро понял, что весь этот город занят изучением инопланетных цивилизаций.

Во время одного из первых выходов Яна за пределы совершенно пустой каморки, где его поселили, Виндартен повел его в музей. Яну изрядно прибавил бодрости визит в такое место, смысл и назначение которого вполне понятны! Если не думать о масштабах, этот музей можно было принять за земной. Путь туда был долгим: они медленно опускались на громадной платформе, которая двигалась, точно поршень, в вертикальном цилиндре неизвестной длины. Не было видно никаких кнопок, рукояток или клавиш, но в начале и в конце спуска ясно чувствовалось ускорение. Должно быть, у себя дома Всевластители не тратят энергию поля, уравновешивающего тяготение. Ян спрашивал себя, не изрыта ли вся планета внутренними помещениями и переходами? И почему, ограничив размеры города, Всевластители уводят его в глубь, а не растят в вышину? Еще одна загадка, которую он так и не решил.

На осмотр громадных залов музея не хватило бы целой земной жизни. Здесь была собрана добыча, вывезенная со множества планет, достижения невесть скольких цивилизаций. Но Яну мало что удалось увидеть. Виндартен осторожно поставил его на полосу, которую Ян принял сперва за часть узора на полу. Потом он вспомнил, что в городе нет никаких украшений, — и тотчас неведомая сила подхватила его и повлекла вперед. Его несло мимо громадных витрин, мимо видений невообразимых миров со скоростью двадцати или тридцати километров в час.

Всевластители решили проблему усталости посетителей музея. Здесь им не было надобности ходить пешком.

Потом провожатый опять подхватил Яна и взмахом могучих крыльев поднял над невидимой дорожкой, которая пронесла их, наверное, несколько километров. Впереди открылся огромный, наполовину пустой зал, залитый знакомым светом, какого Ян не видел с тех пор, как покинул Землю. Несомненно, это был свет земного Солнца, смягченный, чтобы не пострадали чувствительные глаза Всевластителей. Ян никогда бы не подумал, что от чего-то столь простого, столь обычного в сердце его проснется такая тоска.

Итак, перед ним выставка экспонатов с Земли. Они прошли несколько шагов, миновали прекрасную модель Парижа, потом нелепую смесь произведений искусства, представляющих добрый десяток разных столетий, потом новейшие вычислительные машины в соседстве с топорами каменного века, телевизоры — и рядом паровую турбину Герона Александрийского. Перед ними открылась высоченная дверь, и они вошли в кабинет главы Отдела Земли.

Может быть, он видит человека впервые? — подумал Ян. Побывал он хоть раз на Земле, или для него она — лишь одна из многих планет, которыми он ведает, даже не зная толком, где они находятся? На земном языке он, во всяком случае, не говорил и не понимал ни слова, пришлось Виндартену стать переводчиком.

Ян пробыл здесь несколько часов, хозяева показывали ему разные земные предметы, а он старался объяснить записывающему аппарату их назначение. Со стыдом он убедился, что многие вещи ему совершенно незнакомы. Его незнание дел и достижений собственного племени оказалось поразительным, и он спрашивал себя: смогли ли Всевластители разобраться во всех сложностях человеческой культуры?

Из музея Виндартен повел его другой дорогой. Они снова без малейшего усилия плыли по огромным сводчатым коридорам, но теперь уже не мимо искусственных плодов разумной мысли, а мимо того, что создано природой. Салливен жизни не пожалел бы, лишь бы попасть сюда и увидеть, какие чудеса сотворила эволюция в сотне разных миров, подумалось Яну. Но ведь Салливен, скорее всего, давно умер…

Неожиданно они очутились на галерее, высоко над круглым помещением, наверное, около ста метров в поперечнике. Как обычно, никаких перил; Ян чуть замешкался, прежде чем подойти к краю. Но Виндартен, стоя на самом краю галереи, спокойно смотрел вниз, и Ян осторожно придвинулся к нему.

Дно оказалось всего лишь в двадцати метрах под ним… так близко, слишком близко! Позже Яну казалось, что Виндартен вовсе не хотел его поразить, напротив, сам был ошеломлен его реакцией. Потому что Ян с отчаянным воплем отскочил назад, пытаясь укрыться от того, что лежало там, внизу. Лишь когда в плотном воздухе замерло приглушенное эхо его крика, он собрался с духом и опять подошел к краю.

Конечно, он был безжизненный, а не уставился на посетителя осмысленным взглядом, как сперва вообразил перепуганный Ян. Он занимал почти весь этот круглый бассейн, и в прозрачной глубине его мерцали, вздрагивали рубиновые отсветы.

Это был гигантский глаз.

— Почему ты так шумел? — спросил Виндартен.

— Мне стало страшно, — смущенно признался Ян.

— Почему? Не думал же ты, что тут может быть какая-то опасность?

Можно ли ему объяснить, что такое рефлекс? Ян решил не пытаться.

— Всякая неожиданность пугает. Пока не разберешься в том, что совсем ново и незнакомо, безопасней предположить худшее.

Ян опять посмотрел вниз, на чудовищный глаз, сердце его все еще неистово колотилось. Впрочем, возможно, это лишь непомерно увеличенная модель, наподобие микробов и насекомых в земных музеях. Но, задавая себе этот вопрос, Ян уже знал с тошнотворной уверенностью, что глаз самый настоящий, в натуральную величину.

Виндартен мало что мог объяснить: он занимался другой областью науки и в остальном был не слишком любопытен. С его слов в воображении Яна вырисовалась огромная одноглазая тварь, обитающая среди мелких астероидов подле какого-то далекого солнца; не стесненный силами тяготения, циклоп вырастает до неимоверных размеров, а его пропитание и сама жизнь зависят от того, как далеко и ясно видит его единственное око.

Похоже, для Природы, когда ей это понадобится, границ не существует, и Ян бездумно обрадовался открытию, что и Всевластителям не все на свете доступно. Они привезли с Земли целого кита, но за такой экспонат не взялись и они.

***

А в другой раз он поднимался все выше и выше, без конца, пока стенки лифта не стали матовыми, а потом прозрачными, как хрусталь. Он стоял, словно бы ни на что не опираясь, среди высочайших вершин города, и ничто не отделяло его от бездны. Но голова не кружилась, как не кружится в самолете, потому что поверхность планеты далеко внизу не ощущалась вовсе.

Он стоял над облаками, наравне с ним в небе виднелись только несколько металлических или каменных шпилей. Ниже лениво плескалось алое море сплошных облаков. Невдалеке от тусклого солнца чуть светились две крохотные луны. Почти посередине этого расплывшегося красного диска темнел маленький аккуратный кружок. Быть может, солнечное пятно, а может, проходила мимо еще одна луна.

Ян медленно обводил взглядом горизонт. Облачный покров тянулся до самого края огромной планеты, но в одном месте, в невообразимой дали, проступали какие-то пятнышки, возможно, башни еще одного города. Ян долго всматривался, потом перевел испытующий взгляд дальше.

Описав глазами полукруг, он увидел гору. Она поднималась не на горизонте, но позади него — одинокая зубчатая вершина вздымалась над краем планеты, склоны уходили куда-то вниз, основания не разглядеть — так скрывается под водой громада айсберга. Ян пытался на глаз угадать ее размеры, но тщетно. Просто не верилось, что даже на планете, где сила тяжести совсем мала, могут существовать такие горы. Любопытно, может быть, Всевластители поднимаются на эти откосы и парят, подобно орлам, среди исполинских зубцов этой крепости?

А потом у него на глазах гора стала медленно менять свой облик. Когда Ян впервые заметил ее, она была темно-багровая, почти зловещего оттенка, с несколькими неясными отметинами у самой вершины. Он все старался рассмотреть их и вдруг понял, что они движутся…

Сперва Ян не поверил своим глазам. Потом напомнил себе, что все привычные понятия здесь бесполезны — нельзя позволить рассудку отбросить хотя бы малость из того, что воспринимают чувства и передают в тайники мозга. Нельзя и пытаться понять, надо только наблюдать. Понимание придет после — или не придет совсем.

Гора — Ян все еще считал, что это гора, никакое другое слово -гут не подходило — казалась живой. Ему вспомнился чудовищный глаз там, в склепе, в недрах планеты… но нет, немыслимо. Сейчас перед ним не органическая жизнь, быть может, даже и не материя в привычном понимании.

Тусклый багрянец гневно разгорался. Его рассекли яркие желтые полосы, и Ян подумал было, что это вулкан извергает потоки лавы вниз, на равнину. Но приметил движение каких-то пятен и крапинок и понял — потоки эти устремляются вверх!

И вот что-то новое поднимается из алых облаков, опоясывающих основание горы. Громадное кольцо, безупречно ровное по горизонтали, безупречно круглое — и того цвета, что Ян оставил далеко позади: так ясно голубеет только небо над Землею. Еще ни разу в мире Всевластителей он не видел такой лазурной синевы, и у него захватило дух от тоски и одиночества.

А голубое кольцо поднималось, ширилось. Вот оно уже взмыло над вершиной горы, а ближний край его мчится сюда, к Яну. Конечно же, это какой-то вихрь, кольцо газа или дыма, разросшееся уже до нескольких километров в поперечнике. Однако никакого вращения не было видно, и, разрастаясь вширь, кольцо как будто не становилось менее плотным.

Тень его пронеслась мимо задолго до того, как само кольцо, поднимаясь все выше, величаво проплыло над головой Яна. Ян следил за ним, пока оно не обратилось в тонкую голубую ниточку, которую он едва различал в багряном небе. Когда оно совсем скрылось из виду, ширина его, должно быть, измерялась уже тысячами километров. И оно продолжало расти.

Ян опять посмотрел на гору. Теперь она была вся золотая, без единого пятнышка. Может быть, Яну только почудилось — теперь он готов был поверить чему угодно, — но она словно сузилась, стала выше и вращалась вокруг своей оси, точно смерч. Только теперь, оцепенелый, ошеломленный чуть не до потери сознания, Ян вспомнил о своем фотоаппарате. Поднес его к глазам и начал наводить на эту невозможную, умом непостижимую загадку.

Виндартен поспешно шагнул к нему и все заслонил. Решительно, неумолимо огромные ладони закрыли объектив и отвели аппарат книзу. Ян и не пробовал воспротивиться; конечно, это и не удалось бы, но он вдруг ощутил смертельный ужас перед тем, неведомым, на краю чужого мира… нет, лучше об этом не знать.

До этого, где бы он ни побывал, ему никто не мешал фотографировать, и сейчас Виндартен никак не объяснил запрета. Зато долго и подробно, до мелочей, расспрашивал Яна, как и что он видел.

Тогда-то Ян понял, что глазам Виндартена представилось нечто совсем другое, и тогда же впервые догадался, что Всевластители тоже кому-то подчиняются.

***

И вот он возвращается домой, оставив позади все чудеса, все страхи и тайны. Корабль, наверное, тот же самый, но команда наверняка другая. Как ни долог век Всевластителей, трудно поверить, чтобы они охотно отрывались от дома на десятилетия, которые отнимает межзвездный перелет.

Разумеется, относительность времени при околосветовой скорости — медаль о двух сторонах. Всевластители в полете до Земли станут старше всего лишь на четыре месяца, но к их возвращению друзья их постареют на восемьдесят лет.

Если бы Ян захотел, он, несомненно, мог бы остаться здесь до конца жизни. Но Виндартен предупредил его, что следующий корабль отправится на Землю только через несколько лет, и посоветовал не упускать случая. Возможно, Всевластители поняли, что рассудок человека может не выдержать наплыва впечатлений. А может быть, он просто стал помехой, и на него решили не тратить время.

Теперь все это неважно, впереди Земля. Сто раз он видел ее вот так, с высоты, но всегда — холодным, искусственным глазом телекамеры. А теперь наконец он и сам смотрит из космоса, разыгрывается заключительный акт его осуществленной мечты, и Земля кружит под ним на вечной своей орбите.

Огромный сине-зеленый серп виден в первой четверти, остальное еще скрывает ночная тьма. Облаков почти нет, лишь кое-где протянулись полосы вдоль направления пассатов. Сверкает ледяная шапка полюса, но еще ярче, ослепительней отражение солнечных лучей в водах Тихого океана.

В этом полушарии так мало суши. Можно подумать, будто вся планета покрыта водой. Из материков виднеется только Австралия — здесь чуть гуще дымка атмосферы, обволакивающая планету.

Корабль входил в огромный темный конус — тень Земли; блестящий серп сузился в тонкую огненную полоску, в пылающий изогнутый лук, прощально мигнул и исчез. Внизу темнота и ночь. Мир погрузился в сон.

И тогда Ян понял, что же тут неладно. Под ним суша, но где мерцающие ожерелья огней, блистательный фейерверк возведенных людьми городов? Все полушарие во мраке, ни единая искра не разгоняет ночную тьму. Ни следа миллионов киловатт, чей свет когда-то щедро изливался в небеса. Казалось, перед глазами Яна Земля, какой она была до появления человека.

Не таким представлял он себе возвращение домой. Оставалось только ждать, а в душе нарастал страх перед неведомым. Что-то случилось… что-то непостижимое. А меж тем корабль, уверенно снижаясь, описал широкую дугу и опять вышел на освещенную солнцем сторону планеты.

Ян не видел посадки — изображение Земли на экране внезапно сменилось непонятными узорами линий и огней. А когда экран опять прояснился, путешествие кончилось. Теперь вдали виднелись высокие здания, вокруг двигались какие-то машины, за ними следили несколько Всевластителей.

Где-то приглушенно загудела воздушная струя — давление воздуха в корабле уравнивалось с наружным, потом Ян услыхал, как раскрываются огромные створы. Он не мог больше ждать; молчаливые великаны то ли снисходительно, то ли равнодушно смотрели, как он бегом кинулся вон из рубки.

Он дома, он опять видит сияние знакомого солнца, вдыхает тот же воздух, который впервые омыл его легкие при появлении на свет. Трап уже спустили, но Яну пришлось чуть помедлить, чтобы освоиться со слепящим сиянием дня.

Кареллен стоял поодаль от остальных, возле огромной платформы, груженой ящиками. Ян и не задумался, каким образом он узнал Попечителя, не удивился, что тот ничуть не изменился. Кажется, лишь к этому он был готов — что не встретит в Кареллене перемены.

— Я ждал тебя, — сказал Кареллен.

23

— Вначале нам неопасно было появляться среди них, — сказал Кареллен. — Но они в нас больше не нуждались: наша работа была закончена, когда мы собрали их всех вместе и поселили на отдельном материке. Смотри.

Стена перед Яном исчезла. Теперь с высоты в несколько сот метров он смотрел на приветливую лесистую местность. Казалось, между ним и землей нет никакой преграды, и на миг у Яна закружилась голова.

— Так было пять лет спустя, когда началась вторая фаза.

Внизу двигались какие-то фигуры, и кинокамера стремглав спускалась на них, словно хищная птица.

— Это огорчит тебя, — сказал Кареллен. — Но помни, прежние мерки тут неприменимы. Эти дети — не люди.

Однако Ян увидел в них детей, и никакая логика не могла рассеять это впечатление. Они казались дикарями, исполняющими какой-то сложный обрядовый танец. Все они голые, грязные, за всклокоченными волосами не видно глаз. Насколько Ян мог разобрать, они были разного возраста, от пяти до пятнадцати, однако все двигались одинаково быстро, уверенно, не обращая ни малейшего внимания на окружающее.

А потом Ян разглядел их лица. Он с трудом проглотил ком в горле, заставляя себя не отворачиваться. Совершенно пустые лица, хуже, чем мертвые, потому что и черты мертвеца сохраняют какой-то отпечаток, наложенный Временем, говорящий даже тогда, когда уже немы уста. А в этих лицах волнения, чувства не больше, чем у змеи или у насекомого. Даже Всевластители — и те с виду более человечны.

— Ты ищешь то, чего здесь больше нет, — сказал Кареллен. — Запомни, в них нет ничего от личности, как не обладает личностью отдельная клетка человеческого тела. Но в единстве они составляют нечто несравнимо более великое, чем человек.

— Почему они все время так двигаются?

— Мы это называем Долгим танцем, — отвечал Кареллен. — Они никогда не спали, и это длилось примерно год. Их триста миллионов, и они образовывали строго определенный движущийся рисунок от края до края материка. Мы без конца пытались найти в этом рисунке смысл — и не находили, быть может, потому, что видели только физическую сторону, только небольшую часть — то, что здесь, на Земле. Вероятно, то, что мы называем Сверхразумом, еще обучало их, лепило из них некое единство, чтобы потом вобрать в себя без остатка.

— Но как же они обходятся без еды? И что если они наткнутся на какое-нибудь препятствие — на дерево, скалу, реку?

— Река не имеет значения, утонуть они не могут. О препятствия иногда ушибаются, но даже не замечают ушибов. А что до еды… что ж, тут хватает и плодов, и дичи. Но в еде они больше не нуждаются, как и во многом другом. Ведь пища — это прежде всего источник энергии, а ее они научились черпать из более мощных источников.

Перед глазами что-то мелькнуло, будто все заволокло знойной дымкой. А когда картина прояснилась, внизу уже не было движения.

— Смотри, — сказал Кареллен. — Это еще три года спустя.

Маленькие фигурки, совсем беспомощные и жалкие, если не знать правды, недвижимо застыли в лесу, на прогалине, на равнине. Кинокамера неустанно переходила от одного к другому, и Яну показалось, будто все они теперь на одно лицо. Когда-то ему случилось видеть странные фотографии, их печатали, накладывая один на другой десятки негативов, и получали некие “средние” черты. Те лица были так же пусты, безжизненны, лишены индивидуальности, как эти.

Казалось, стоящие спят или оцепенели. Веки у всех сомкнуты, и, похоже, существа эти сознают окружающее не больше, чем деревья, под которыми они застыли. Какие мысли рождаются в сложном переплетении, в котором разум каждого не больше — но и не меньше, чем нить исполинской ткани? — спросил себя Ян. И вдруг понял, что ткань эта окутывает множество миров и множество племен — и продолжает расти.

Это случилось с быстротой, которая затмила зрение и ошеломила рассудок. Секунду назад перед ним был приветливый, плодородный край, где только и было странного, что разбросанные по нему из конца в конец (но не совсем беспорядочно) несчетные маленькие изваяния. И внезапно деревья и травы, и все живые твари, которым они служили приютом, исчезли, сгинули без следа. Остались лишь тихие озера, извилистые реки, округлые холмы — бурые, разом утратившие свой зеленый покров, — и молчаливые равнодушные статуи, виновники этого внезапного разрушения.

— Зачем они сделали это? — ахнул Ян.

— Возможно, им мешало присутствие чужого разума — даже самого примитивного, разума животных и растений. Нас не удивит, если наступит день, когда они сочтут помехой весь материальный мир. И как знать, что тогда произойдет? Теперь ты понимаешь, почему, исполнив свой долг, мы устранились. Мы все еще пробуем изучать их, но никогда больше не бываем там у них и не посылаем туда наши приборы. Мы только и решаемся наблюдать за ними сверху.

— Это случилось много лет назад, — сказал Ян. — Но что было потом?

— Почти ничего. За все это время они не шевельнулись, не обращали внимания — день ли в их краю или ночь, лето или зима. Они все еще пробуют свои силы. Некоторые реки изменили русло, а одна теперь течет в гору. Но до сих пор все, что они делают, кажется бесцельным.

— А вас они совсем не замечают?

— Да, но тут нет ничего удивительного. Тому… целому… частью которого они стали, о нас все известно. Наши попытки его изучить ему, видимо, безразличны. Когда оно захочет, чтобы мы ушли отсюда, или пожелает поручить нам работу в другом месте оно сообщит о своем намерении вполне ясно. А до тех пор мы останемся здесь, пусть наши ученые узнают как можно больше.

Так вот он, конец человечества, подумал Ян с покорностью, превосходящей самую горькую скорбь. Конец, какого не предвидел ни один пророк, в каком не остается места ни надежде, ни отчаянию.

И однако есть в этом какая-то закономерность, высшая неизбежность, законченность, словно в великом произведении искусства. Хоть и мельком, но Ян видел Вселенную во всей ее грозной необъятности, и теперь он знал — человеку в ней не место. Теперь он понимал, какой напрасной в конечном итоге была мечта, что заманила его к звездам.

Ибо дорога к звездам раздваивается, и в какую сторону ни пойдешь, в конце пути нет ничего, что хоть в малой мере отвечало бы надеждам или страхам человечества.

В конце одного пути — Всевластители. Каждый сохранил свою личность, свое независимое “я”; они обладают самосознанием, и местоимение “я” в их языке полно смысла. Они способны чувствовать, и хотя бы некоторые свойственные им чувства — те же, что и у людей. Но теперь ясно, что они зашли в тупик, откуда нет и не будет выхода. Их разум в десятки, а возможно, и в сотни раз могущественней человеческого. Но по большому счету это неважно. Они так же беспомощны, их так же подавляет невообразимая сложность Галактики, соединяющей в себе сто тысяч миллионов солнц, и космоса, в котором сто тысяч миллионов галактик.

А в конце другого пути? Там — Сверхразум, что бы ни означало это понятие, и человек перед ним — то же, что амеба перед человеком. По сути своей бесконечный, беспредельный, бессмертный — сколько времени вбирал он в себя одно разумное племя за другим, ширясь и ширясь среди звезд? Есть ли у него желания, есть ли цели, которые он смутно осознает, но которых, быть может, никогда не достигнет? Теперь он вобрал в себя и все то, чего достигло за время своего бытия земное человечество. Это не трагедия, но свершение. Миллиарды мыслящих искр, из которых состояло человечество, мелькнули светлячками в ночи и угасли навсегда. Но жизнь их была не совсем уж напрасной.

Ян понимал, что последний акт драмы еще впереди. Возможно, он наступит завтра, а быть может, через столетия. Даже Всевластители не знают этого точно.

Теперь ясно, чего они добиваются, что сделали для человечества и почему все еще не уходят с Земли. Перед ними чувствуешь себя ничтожеством, и нельзя не восхищаться их непоколебимым терпением. Ведь они ждут так долго…

Яну не удалось узнать, каким образом возникли странные узы, соединяющие Сверхразум с его слугами. По словам Рашаверака, Сверхразум присутствовал в истории его народа с самого начала, но распоряжаться Всевластителями начал, лишь когда они создали высоконаучную цивилизацию и смогли странствовать в космосе, исполняя его поручения.

— Но зачем вы ему нужны? — недоумевал Ян. — При такой невообразимой мощи для него наверняка нет невозможного.

— Есть, — сказал Рашаверак. — Для него тоже есть пределы. Мы знаем, в прошлом он пытался воздействовать непосредственно на сознание других разумных существ и влиять на развитие их культуры. И всякий раз терпел неудачу — возможно, нагрузка оказывалась слишком велика. Мы его переводчики… мы опекуны, или, если взять одно из ваших сравнений, мы возделываем поле и ждем, пока придет пора жатвы. Сверхразум собирает урожай, а мы переходим на новое поле. Вы — уже пятое разумное племя, на наших глазах достигшее вершины. И каждый раз к нашим знаниям что-то прибавляется.

— Неужели вас не возмущает, что Сверхразум пользуется вами как орудием?

— Это дает нам и некоторые преимущества; притом только тот, кто неразумен, возмущается неизбежным.

Вот с чем никогда не могло по-настоящему примириться человечество, хмуро подумал Ян. Есть вещи, которые не поддаются логике, и вот их-то Всевластителям не понять.

— Странно, почему же Сверхразум выбрал именно вас своим орудием, если вы ни в малейшей мере не обладаете сверхчувственными силами, какие скрыты в людях. Как же он с вами общается, как дает вам знать, чего он хочет?

— На это я не могу ответить — и не могу объяснить, почему должен скрывать от тебя некоторые факты. Возможно, настанет день, когда ты узнаешь долю истины.

Ян на время задумался, но понял: дальше об этом расспрашивать бесполезно. Придется переменить тему в надежде, что после все же отыщется ключ к загадке.

— Тогда скажите вот о чем, этого вы тоже никогда не объясняли. Что случилось, когда ваше племя явилось на Землю впервые, в далеком прошлом? Почему вы стали для нас воплощением зла и страха?

Рашаверак улыбнулся. Это ему удавалось не совсем так, как Кареллену, но все-таки улыбка вышла похожей.

— Никто не мог догадаться, и теперь ты понимаешь, отчего мы не могли вам объяснить. Только одно событие способно было до такой степени потрясти человечество. Но это случилось не на заре вашей истории, а в самом ее конце.

— То есть как? — не понял Ян.

— Когда наши корабли полтораста лет назад появились в вашем небе, это была первая встреча наших народов, хотя, конечно, на расстоянии мы вас уже изучали. И все же вы боялись нас и узнали, и мы заранее знали, что так будет. Это, в сущности, не память. Ты сам убедился на опыте, время гораздо сложнее, чем представлялось вашей науке. То была память не о прошлом, но о будущем, об этих последних годах, когда — человечество знало — для него все кончится. Как мы ни старались, конец оказался нелегким. Но мы присутствовали при нем — и поэтому люди увидели в нас воплощение своей гибели. А ведь до конца оставалось еще десять тысячелетий! Это было словно искаженное эхо; отдаваясь в замкнутом кольце Времени, оно пронеслось из будущего в прошлое. Его можно назвать не памятью, но предчувствием.

Непросто было в этом разобраться, и Ян помолчал, пытаясь осмыслить нежданное открытие. А между тем не так уж это неожиданно — разве он не убедился на опыте, что причина и следствие подчас меняются местами?

Очевидно, существует некая племенная, родовая память, и память эта каким-то образом перестает зависеть от времени. Будущее и прошлое для нее одно и то же. Вот почему тысячи лет назад затуманенные смертельным ужасом человеческие глаза уже уловили искаженный облик Всевластителей.

— Теперь я понимаю, — сказал последний человек.

***

Последний человек! Ян лишь с большим трудом мог думать об этом. Улетая в космос, он мирился с мыслью, что, быть может, навсегда отрывается от людей, но еще не чувствовал одиночества. Пожалуй, с годами появится и даже станет мучительным желание увидеть человеческое лицо, но до поры в обществе Всевластителей ему не совсем уж одиноко.

Всего лишь за десять лет до его возвращения на Земле еще оставались люди, но то были последыши, выродки, и Яну не стоило жалеть, что он их не застал. Детей больше не было — Всевластители не могли объяснить, почему на свет не родились новые дети взамен ушедших, но Ян подозревал, что причины тут прежде всего психологические. Homo Sapiens вымер.

Возможно, где-то в одном из еще не тронутых разрушением городов сохранилась рукопись какого-нибудь запоздалого Гиббона, повествующая о последних днях рода людского. Но если и так, Ян не стремился ее прочесть; с него довольно было того, что рассказывал Рашаверак.

Те, кто не покончил с собой, в поисках забвения предавались лихорадочной деятельности или какому-нибудь безрассудному, самоубийственному спорту, подчас напоминающему небольшую войну. Численность населения быстро уменьшалась, остающиеся, старея, жались друг к другу — разбитая армия смыкала ряды в последнем своем отступлении.

Должно быть, перед тем как навеки опустился занавес, заключительный акт трагедии озаряли вспышки героизма и преданности, омрачали варварство и эгоизм. Кончилось ли все отчаянием или смирением, Яну никогда уже не узнать.

Ему и без того было о чем подумать. Примерно в километре от базы Всевластителей находилась заброшенная вилла, и Ян не один месяц потратил, приводя ее в порядок, перевез туда из ближнего города, километров за тридцать, всякие нужные в обиходе приборы и устройства. В город с ним летал Рашаверак, чья дружба, как подозревал Ян, была не совсем уж бескорыстной. Всевластитель, специалист-психолог, все еще изучал последнего представителя Homo Sapiens.

Видимо, жители покинули этот город раньше, чем настал конец; дома и даже кое-что из инфраструктуры, например, водопровод, еще оставались в целости и сохранности. Совсем нетрудно было бы пустить в ход электростанцию, наполнив широкие улицы видимостью жизни. Ян недолго тешился этой мыслью — нет, не стоит, в этом есть что-то нездоровое. Ясно одно: лить слезы о прошлом он не желает. Под рукой все необходимое, до самого конца он ни в чем не будет нуждаться, но непременно надо отыскать электронный рояль и кое-какие переложения Баха. Ему всегда хотелось всерьез заниматься музыкой, и вечно не хватало времени, теперь он это наверстает. Когда Ян не играл сам, он включал записи великих симфоний и концертов, так что музыка в его жилище не умолкала. Музыка сделалась его талисманом, защитой от одиночества, которому рано или поздно предстояло стать для него непосильным гнетом.

Часто он подолгу бродил по холмам и думал обо всем, что случилось за немногие месяцы с тех пор, как он в последний раз видел Землю. Не думал он, когда прощался с Салливеном восемьдесят земных лет назад, что уже готово родиться последнее поколение людей.

Каким же юным дурнем был он тогда! Но вряд ли стоит раскаиваться, ведь останься он на Земле, пришлось бы воочию видеть те последние годы, скрытые теперь завесой времени. А он миновал их, перескочил в будущее и узнал ответы на вопросы, на которые не получит ответа никто из людей. Его любопытство почти утолено, лишь порой он спрашивает себя, чего ждут Всевластители, почему еще медлят здесь и чем же в конце концов будет вознаграждено их терпение?

Но чаще всего со спокойной покорностью, какая обычно приходит к человеку лишь в конце долгой, полной трудов жизни, он проводил время за роялем, упиваясь музыкой Баха. Возможно, он обманывал себя, а может, то была благотворная прихоть рассудка, но теперь Яну казалось: только об этом он всегда и мечтал. Жажда, что скрывалась в тайниках души, осмелилась наконец выйти на свет сознания.

Ян всегда был неплохим пианистом, а теперь он — лучший в мире.

24

Новость ему сообщил Рашаверак, но он уже догадывался и сам. Незадолго до рассвета он очнулся от какого-то страшного сна и уснуть больше не мог. И не удалось вспомнить, что же привиделось, а это очень странно, ведь он издавна был убежден: любое сновидение можно вспомнить сразу, едва проснешься, надо лишь как следует постараться. Он вспомнил только, что во сне он опять маленький мальчик, стоит на огромной пустой равнине и прислушивается, а неведомый властный голос зовет на незнакомом языке.

Сон все еще тревожил — может быть, это одиночество нанесло первый удар его рассудку? Яну не сиделось дома, и он вышел на заброшенную, заросшую лужайку.

Полная луна омывала все золотистым ярким светом, отчетливо видна была каждая мелочь. Исполинский цилиндр Карелленова корабля мерцал позади базы Всевластителей, по сравнению с ним здания базы казались всего лишь делом рук человеческих. Ян смотрел на корабль, пытаясь вспомнить, какие чувства будил в нем когда-то вид этой громадины. Тогда казалось, это — недостижимая цель, символ всего, к чему стремишься понапрасну. А теперь вид его нисколько не волнует.

Каким тихим и спокойным было все вокруг! Конечно, Всевластители, как всегда, чем-то заняты, но сейчас их не видно. Словно Ян совсем один на Земле… да, в сущности, так оно и есть. Он посмотрел на луну, хоть глаза и мысли отдохнут на чем-то знакомом, привычном.

Вот они, древние, издавна памятные лунные моря. Ян побывал в глубине космоса, на расстоянии сорока световых лет, но ему так и не довелось пройти по этим пыльным безмолвным равнинам, до которых всего лишь две световые секунды. С минуту он для развлечения старался найти кратер Тихо. А когда нашел, удивился: светящееся пятнышко оказалось дальше от середины лунного диска, чем он думал. И вдруг он понял, что темный овал Моря Кризисов куда-то исчез.

Спутник Земли обратил к ней совсем не то лицо, которое смотрело на нее с начала времен. Луна стала вращаться вокруг своей оси.

Это могло означать только одно. В другом полушарии Земли, на материке, с которого они так внезапно смели все живое, те очнулись от долгого оцепенения. Как ребенок, просыпаясь, протягивает руки навстречу свету дня, они, разминая мышцы, играли своими вновь обретенными силами.

***

— Да, ты угадал, — сказал Рашаверак. — Нам небезопасно дольше здесь оставаться. Может быть, пока они еще не обращают на нас внимания, но рисковать нельзя. Мы улетим, как только все погрузим, — часа через два, через три.

Он посмотрел на небо, словно боялся, что там вот-вот вспыхнет какое-нибудь новое чудо. Но нет, все спокойно; луна зашла, лишь редкие облака плывут в вышине, подгоняемые западным еетром.

— Баловство с Луной еще не так опасно, — прибавил Рашаверак — Ну а если они вздумают повернуть и Солнце? Разумеется, мы оставим здесь приборы и через них узнаем, что будет дальше.

— Я остаюсь, — вдруг сказал Ян. — На Вселенную я насмотрелся. Теперь мне интересно только одно — судьба моей родной планеты.

Почва под ногами тихонько дрогнула.

— Я этого ждал, — продолжал Ян. — Раз они изменили вращение Луны, где-то должен измениться момент интенсивности движения. И теперь замедляется вращение Земли. Даже не знаю, что меня больше поражает, — как они это делают или зачем.

— Они все еще играют, — сказал Рашаверак. — Много ли логики в поступках ребенка? А то целое, которое возникло из вашего племени, во многих отношениях еще ребенок. Оно еще не готово соединиться со Сверхразумом. Но очень скоро и это придет, и тогда вся Земля останется в твоем распоряжении.

Он не докончил мысль, Ян договорил за него:

— Если только сама Земля не перестанет существовать.

— Ты понимаешь, что есть и такая опасность, и все равно хочешь остаться?

— Да. Я провел дома пять лет… или уже шесть? Будь что будет, я ни о чем не пожалею.

— Мы и надеялись, что ты захочешь остаться, — медленно заговорил Рашаверак. — Если останешься, ты сможешь кое-что сделать для нас…

***

Огненный след звездолета истончился и угас где-то за орбитой Марса. Из миллиардов людей, что жили и умерли на Земле, только он, Ян, проделал однажды этот путь, думал он теперь. И уже никто никогда больше им не пройдет.

Вся Земля принадлежит ему. Ни в чем нет недостатка, доступны все материальные блага, каких только можно пожелать. Но его это больше не привлекает. И не страшат ни одиночество на безлюдной планете, ни присутствие того, что еще здесь, близко, но очень скоро пустится на поиски своей неведомой доли. И уж наверное, уносясь прочь, оставит за собой такой бурный, вспененный след, что Яну со всеми загадками, которые его еще занимают, не уцелеть.

Вот и хорошо. Он добился всего, чего хотел, и после этого было бы нестерпимо скучно влачить бесцельное существование на опустелой планете. Можно бы улететь вместе со Всевластителями, но какой смысл? Ведь он как никто другой знает, что Кареллен сказал когда-то чистую правду “Звезды — не для человека”.

Ян повернулся спиной к ночной тьме и через широкие ворота вошел на базу Всевластителей. Ее размеры ничуть не подавляли, такая огромность для него давно уже ничего не значила. Тускло горят красноватые светильники — энергии, что их питает, хватило бы еще на века. По обе стороны дороги лежат брошенные Всевластителями машины, тайны устройства и назначения которых он уже никогда не узнает. Он миновал их, неловко вскарабкался по громадным ступеням и, наконец, добрался до рубки.

Здесь еще жил дух Всевластителей, еще работали их машины, выполняя волю теперь уже далеких своих владык. Что же мог Ян прибавить к потоку сведений, который они неутомимо извергали в пространство?

Он забрался в громадное кресло пилота, постарался устроиться поудобнее. Его ждал уже включенный микрофон; наверное, за каждым его шагом следило какое-нибудь подобие телекамеры, но обнаружить ее не удалось.

За панелью управления со множеством непонятных инструментов глядели в звездную ночь широкие окна. За ними виднелась долина, спящая под слегка идущей на ущерб луной, и далекий горный хребет. По долине вилась река, там и сям поблескивали в лунном свете то воронка, то плеснувшая волна. Везде такой покой. Быть может, и при рождении человечества все было так же, как в его последний час.

Где-то в миллионах километров от него, конечно, ждет Кареллен. Странно думать, что корабль Всевластителей мчится от Земли почти с той же скоростью, как сигнал, который Ян пошлет вдогонку. Почти — и все же не так быстро. Долгая будет погоня, но слова его дойдут до Попечителя, и тем самым Ян отдаст ему свой долг.

Любопытно, многое ли из случившегося раньше входило в планы Кареллена и какая часть была мастерской импровизацией? Неужели Попечитель почти сто лет назад умышленно дал ему тайком бежать с Земли, чтобы, возвратясь, он мог сыграть нынешнюю свою роль? Нет, это уж слишком невероятно. Однако ясно одно: Кареллен заранее вынашивал какой-то грандиозный, сложный замысел. Он служил Сверхразуму — и в то же время изучал его всеми средствами. Ян подозревал, что Попечителем движет не только пытливость ученого; быть может, Всевластители мечтают когда-нибудь узнать достаточно о могучих силах, которым служат, и освободиться от этого странного порабощения.

Только трудно поверить, будто Ян сейчас может хоть что-то прибавить к их познаниям. “Говори нам, что ты видишь, — сказал ему Рашаверак. — Картину, которая будет у тебя перед глазами, передадут и наши камеры. Но поймешь и осмыслишь ты ее, вероятно, совсем иначе, и это, возможно, многое нам объяснит”. Что ж, он сделает все, что ему по силам.

— Все еще ничего нового, — начал он. — Несколько минут назад я видел, как исчез в небе след вашего корабля. Луна как раз начинает убывать, и та ее сторона, которой она всегда была обращена к Земле, теперь почти наполовину не видна… впрочем, вы, наверно, это уже знаете.

Ян умолк, чувствуя себя довольно глупо. Что-то есть в его поведении неуместное, даже немножко нелепое. Завершается история Целого мира, а он — будто радиокомментатор на скачках или на состязаниях по боксу. Но тут же, пожав плечами, он отмахнулся от этой мысли. В минуты величия поблизости всегда ухмылялась пошлость но здесь, кроме него самого, некому ее заметить.

— За последний час было три небольших землетрясения, — продолжал он. — Они замечательно управляют вращением Земли, но все-таки не в совершенстве… Право, Кареллен, я все больше убеждаюсь, как трудно сказать вам что-нибудь такое, чего вам уже не сообщили ваши приборы. Наверно, было бы легче, если б вы хоть намекнули, чего мне ждать, и предупредили, долго ли надо ждать. Если ничего не случится, выйду опять на связь через шесть часов, как мы условились…

Нет, слушайте! Наверно, они только и ждали вашего отлета. Что-то начинается. Звезды тускнеют. Похоже, все небо со страшной скоростью заволакивает огромное облако. Только на самом деле это не облако. В нем есть какая-то система. Трудно различить, но что-то вроде туманной сетки из лент и полос, и они все время перемещаются. Будто звезды запутались в огромной призрачной паутине.

Вся эта сеть засветилась… светится и пульсирует совсем как живая. Наверно, и правда живая или это что-то выше, чем жизнь, как все живое выше неорганического мира? Кажется, свечение сдвигается в один край неба… подождите минуту, я перейду к другому окну.

Ну да… я мог бы и раньше догадаться. На западе над горизонтом огромный пылающий столб, какое-то огненное дерево. Оно очень далеко, на той стороне Земли. Я знаю, откуда оно растет, это они наконец пустились в путь, чтобы соединиться со Сверхразумом. Обучение закончилось, и теперь они отбрасывают последние остатки материи.

Огненный столб поднимается выше, а та сетка становится отчетливей, она теперь не такая туманная. Местами как будто совсем плотная хотя звезды еще немножко просвечивают сквозь нее.

А, понял. Кареллен, я видел, над вашей планетой вырастало что-то очень похожее, хотя и не совсем такое. Может, это была часть Сверхразума? Наверно, вы скрывали от меня правду, чтобы у меня не возникли предвзятые идеи чтоб я стал непредубежденным наблюдателем. Хотел бы я знать, что вы сейчас видите на своих экранах, и сравнить с тем, что мне сейчас представляется!

Наверно, вот так он с вами и говорит, Кареллен, — такими вот очертаниями и красками? Я помню, в рубке вашего корабля по экранам бежали какие-то узоры, это был зримый язык, понятный вашим глазам.

Теперь среди звезд видно мерцание, как при северном сиянии. Ну конечно, наверняка так оно и есть — сильнейшая магнитная буря. Долина, горы — все осветилось ярче, чем днем красные, золотые, зеленые полосы пробегают по небу… никакими словами не опишешь, просто несправедливо, что я один вижу такое… даже не думал, что возможны такие цвета…

Буря утихает, но та огромная туманная сеть еще тут. Пожалуй, северное сияние только побочный продукт какой-то энергии, которая высвобождается там, в стратосфере…

Одну минуту, что-то новое. Какая-то легкость во всем теле. Что это значит? Роняю карандаш — падает медленно. Что-то происходит с силой тяжести… поднимается сильный ветер на равнине ветви деревьев ходят ходуном.

Понятно… атмосфера улетучивается. Камни и палки поднимаются вверх, будто сама Земля хочет рвануться за теми в небо. Вихрем подняло тучу пыли. Ничего не разглядеть… может, скоро прояснится, и я смогу увидеть, что случилось.

Да… теперь лучше. Все, что могло двигаться, унеслось… пыль рассеялась. Любопытно, долго ли продержится это здание? И становится трудно дышать… попробую говорить медленней.

Вижу опять хорошо. Тот огненный столб еще на месте, но сжимается, сужается… будто смерч, уходящий в облака. И… как это передать? — меня захлестнуло таким волнением! Это не радость и не скорбь… было чувство полноты, свершения. Может, почудилось? Или это нахлынуло извне? Не знаю.

А теперь… нет, это не просто чудится… мир стал пустой. Совсем пустой. Все равно как слушаешь радио — и вдруг все выключилось. И небо опять ясное… туманная сетка пропала. Куда оно теперь двинется, Кареллен? И на той планете вы опять будете ему служить? Странно, вокруг меня все по-прежнему. Не знаю, почему-то я думал…

Ян умолк. Минуту он искал нужные слова, потом закрыл глаза, силясь овладеть собой. Сейчас не до страха, не до паники, надо исполнить свой долг… долг перед Человечеством — и перед Карелленом.

Сперва медленно, будто просыпаясь, он снова заговорил:

— Здания вокруг… долина… горы… все прозрачное, как стекло… я вижу сквозь них! Земля истаивает… я стал почти невесомый. Вы были правы… им больше не нужны игрушки.

Остались секунды. Горы взлетают клоками дыма. Прощайте, Кареллен, Рашаверак… мне вас жаль. Мне этого не понять, а все-таки я видел, чем стало мое племя. Все, чего мы достигли, поднялось к звездам. Может, это и хотели сказать все старые религии. Только они перепутали, они думали, человечество так много значит, а мы лишь одно племя из… знаете ли вы, сколько их? А теперь мы стали чем-то таким, чем вам никогда не стать.

Река исчезает. А небо пока прежнее. Трудно дышать. Странно, луна еще светит. Я рад, что они ее оставили, но ей теперь будет одиноко…

Свет! Подо мной… в глубине Земли… поднимается сквозь скалы, сквозь все… становится ярче, ярче, ослепляет…

***

В беззвучном взрыве света ядро Земли выпустило на волю потаенные запасы энергии. Недолгое время гравитационные волны пересекали во всех направлениях Солнечную систему, чуть колебля орбиты планет. И опять оставшиеся дети Солнца двинулись извечными своими путями, как пробки, плывущие в безмятежном озере в чуть заметной ряби от брошенного камня.

От Земли не осталось ничего. Те высосали ее плоть до последнего атома. Она питала их в час непостижимого, неистового преображения, как плоть пшеничного зерна кормит малый росток, когда он тянется к солнцу.

***

В шести миллиардах километров за орбитой Плутона перед внезапно погасшим экраном сидит Кареллен. Наблюдения закончены, миссия выполнена; он возвращается домой, на планету, которую так давно покинул. На него давит тяжесть столетий и печаль, которую не прогнать никакими рассуждениями. Не человечество он оплакивает, его скорбь — о собственном народе, чей путь к величию навек пресекли неодолимые силы.

Да, его собратья многого достигли, думал Кареллен, им подвластна осязаемая Вселенная, и все же они — только бродяги, обреченные скитаться по однообразной пыльной равнине. Недостижимо далеки горные выси, где обитают мощь и красота, где по ледникам прокатываются громы, а воздух — сама чистота и свежесть. Там солнце на своем пути еще озаряет сиянием вершины гор, когда все внизу уже погрузилось во тьму. А они только и могут смотреть в изумлении, но никогда им не подняться на эти высоты.

Да, Кареллен знает, они будут держаться до конца; не поддаваясь отчаянию, станут ждать той судьбы, что им уготована. Будут служить Сверхразуму, ибо выбора у них нет, но и в этом служении не утратят своей души.

Громадный контрольный экран на мгновение вспыхнул мрачным алым светом; без особых усилий Кареллен распознал смысл меняющихся узоров. Корабль покидал пределы Солнечной системы; энергия, питающая межзвездный двигатель, на исходе, но свое дело она уже сделала.

Кареллен поднял руку, и картина перед ним опять изменилась. Посреди экрана пламенела одинокая яркая звезда; на таком расстоянии никто не мог бы сказать, что у нее есть планеты и что одна из них теперь бесследно исчезла. Долго смотрел Кареллен назад, в быстро ширящуюся пропасть, и множество воспоминаний проносилось в его могучем, сложном мозгу. И он безмолвно склонил голову перед всеми людьми, кого знал, — и теми, кто ему мешал, и теми, кто помогал достигнуть цели.

Никто не смел потревожить его или прервать его раздумье, пока он не повернулся спиной к крошечному Солнцу, исчезающему вдали.

1953

© Перевод И.Измайлова, 2003.

Иван Ефремов

СЕРДЦЕ ЗМЕИ

Сквозь туман забытья, обволакивающий сознание, прорвалась музыка. “Не спи! Равнодушие — победа Энтропии черной!..” Слова известной арии пробудили привычные ассоциации памяти и повели, потащили за собой ее бесконечную цепь.

Жизнь возвращалась. Громадный корабль еще содрогался, но автоматические механизмы неуклонно продолжали свое дело. Вихри энергии вокруг каждого из трех защитных колпаков остановили невидимое вращение. Несколько секунд колпаки, похожие на большие ульи из матового зеленого металла, оставались в прежнем положении, затем внезапно и одновременно отскочили вверх и исчезли в ячеях потолка, среди сложного сплетения труб, поперечин и проводов.

Два человека остались недвижимы в глубоких креслах, окруженных кольцами — основаниями исчезнувших колпаков. Третий осторожно поднял отяжелевшую голову и вдруг легко встряхнул темными волосами. Он поднялся из глубины мягчайшей изоляции, сел и наклонился вперед, чтобы прочитать показания приборов. Они во множестве усеивали наклонную светлую доску большого пульта, протянувшегося поперек всего помещения в полуметре от кресел.

— Вышли из пульсации! — раздался уверенный голос. — Вы опять очнулись раньше всех, Кари? Идеальное здоровье для звездолетчика!

Кари Рам, электронный механик и астронавигатор звездолета “Теллур”, мгновенно повернулся, встретив еще затуманенный взгляд командира.

Мут Анг, с усилием двигаясь, облегченно вздохнул и встал перед пультом.

— Двадцать четыре парсека… Мы прошли звезду. Новые приборы всегда неточны… вернее, мы плохо владеем ими… Можно выключить музыку. Тэй проснулся!

Кари Рам услышал в наступившей тишине лишь неровное дыхание очнувшегося товарища.

Центральный пост управления звездолета напоминал довольно большой круглый зал, надежно скрытый в глубине гигантского корабля. Выше пультов приборов и герметических дверей помещение обегал синеватый экран, образуя полное кольцо. Впереди, по центральной оси корабля, в экране был вырез, в котором находился прозрачный, как хрусталь, диск локатора диаметром почти в два человеческих роста. Огромный диск как бы сливался с космическим пространством и, отблескивая в огоньках приборов, походил на черный алмаз.

Мут Анг сделал неуловимое движение, и тотчас все три человека, находившиеся на посту управления, почти одинаковым жестом прикрыли глаза. Колоссальное оранжевое солнце загорелось с левой стороны на экране. Его свет, ослабленный мощными фильтрами, был едва переносим.

Мут Анг покачал головой.

— Еще немного, и мы пронеслись бы через корону звезды. Больше не буду прокладывать точный курс. Гораздо безопаснее пройти стороной.

— Тем и страшны новые пульсационные звездолеты, — ответил из глубины кресла Тэй Эрон, помощник командира и главный астрофизик. — Мы делаем расчет, а затем корабль мчится вслепую, как выстрел в темноту. И мы тоже мертвы и слепы внутри защитных вихревых полей. Мне не нравится этот способ полета в космос, хотя он и быстрее всего, что могло придумать человечество.

— Двадцать четыре парсека! — воскликнул Мут Анг. — А для нас прошел как будто миг…

— Миг сна, подобного смерти, — хмуро возразил Тэй Эрон, — а вообще на Земле…

— Лучше не думать, — выпрямился Кари Рам, — что на Земле прошло больше семидесяти восьми лет. Многие из друзей и близких мертвы, многое изменилось… Что же будет, когда…

— Это неизбежно в далеком пути с любой системой звездолета, — спокойно сказал командир. — На “Теллуре” время для нас идет особенно быстро. И, хотя мы забираемся дальше всех в космос, вернемся почти теми же…

Тэй Эрон приблизился к расчетной машине.

— Все безупречно, — сказал он несколько минут спустя. — Это Кор Серпентис, или, как его называли древние арабские астрономы, Унук аль Хай — Сердце Змеи. Потому что эта звезда в середине длинного созвездия.

— А где же ее близкий сосед? — спросил Кари Рам.

— Скрыт от нас главной звездой. Видите, спектр К-ноль. С нашей стороны — затмение, — ответил Тэй.

— Раздвиньте щиты всех приемников! — распорядился командир.

Их окружила бездонная чернота космоса. Она казалась более глубокой, потому что слева и сзади горело оранжево-золотым огнем Сердце Змеи, затмившее все звезды и Млечный Путь. Только внизу, споря с ней, сияла пламенем белая звезда.

— Эпсилон Змеи совсем близко, — громко сказал Кари Рам.

Молодой астронавигатор хотел заслужить одобрение командира. Но Мут Анг молча смотрел направо, где выделялась чистым белым светом далекая и яркая звезда.

— Туда ушел мой прежний звездолет “Солнце”, — медленно проговорил командир, почувствовав за своей спиной выжидательное молчание, — на новые планеты…

— Так это Альфекка в Северной Короне?

— Да, Рам, или, если хотите европейское название, — Гемма… Но пора за дело!

— Будить остальных? — с готовностью спросил Тэй Эрон.

— Зачем? Мы сделаем одну-две пульсации, если убедимся, что впереди пусто, — ответил Мут Анг. — Включайте оптические и радиотелескопы, проверьте настройку памятных машин. Тэй, включите ядерные моторы. Пока будем двигаться на них. Дайте ускорение!

— До шести седьмых световой?

И в ответ на молчаливый кивок командира Тэй Эрон быстро проделал необходимые манипуляции. Звездолет даже не вздрогнул, хотя ослепительное, радужное пламя полыхнуло во весь обзор экранов и совсем скрыло слабые звезды ниже сверкающего Млечного Пути. Среди тех звезд было и земное Солнце.

— У нас несколько часов, пока приборы завершат наблюдения и окончат четырехкратную проверку программы, — сказал Мут Анг. — Надо поесть, потом каждый из нас может уединиться и отдохнуть немного. Я сменю Кари.

Звездолетчики вышли из центрального поста. Кари Рам пересел во вращающееся кресло посредине пульта. Астронавигатор закрыл кормовые экраны, и пламя ракетных моторов исчезло.

Огненное Кор Серпентис продолжало мерцать дерзкими отблесками на бесстрастной полировке приборов. Диск переднего локатора оставался черным, бездонным колодцем, но это не смущало, а радовало астронавигатора. Расчеты, занявшие шесть лет труда могучих умов и исследовательских машин Земли, оказались безошибочными.

Сюда, в широкий коридор пространства, свободного от звездных скоплений и темных облаков, был направлен “Теллур” — первый пульсационный звездолет Земли. Этот тип звездолетов, передвигавшихся в ноль–пространстве, должен был достигнуть гораздо больших глубин Галактики, чем прежние ядерно-ракетные, анамезонные звездолеты, летавшие со скоростью пять шестых и шесть седьмых скорости света.

Пульсационные корабли действовали по принципу сжатия времени и были в тысячи раз быстрее. Но их опасной стороной было то, что звездолет в момент пульсации не мог быть управляем. Люди также могли перенести пульсацию лишь в бессознательном состоянии, скрытые внутри мощного магнитного поля. “Теллур” передвигался как бы рывками, всякий раз тщательно изучая, свободен ли путь для следующей пульсации.

Мимо Змеи, в почти свободном от звезд пространстве высоких широт Галактики, “Теллур” должен был пройти в созвездие Геркулеса, к углеродной звезде.

“Теллура” послали в неимоверно далекий рейс, чтобы его экипаж изучил загадочные процессы превращения материи непосредственно на углеродной звезде, очень важные для земной энергетики. Подозревалось, что звезда была связана с темным облаком в форме вращающегося электромагнитного диска, обращенного ребром к Земле. Ученые ожидали, что они увидят повторение истории образования нашей планетной системы сравнительно недалеко от Солнца.

“Недалеко” — это сто десять парсеков, или триста пятьдесят лет пути светового луча…

Кари Рам проверил приборы-охранители. Они показывали, что все связи автоматов корабля в исправности. Молодой астролетчик предался размышлениям.

Далеко-далеко, на расстоянии семидесяти восьми световых лет, осталась Земля — прекрасная, устроенная человечеством для светлой жизни и вдохновенного творческого труда — В этом обществе без классов каждый человек хорошо знал всю планету. Не только ее заводы, рудники, плантации и морские промыслы, учебные и исследовательские центры, музеи и заповедники, но и милые сердцу уголки отдыха, одиночества или уединения с любимым человеком.

И от этого чудесного мира человек, предъявляя к себе высокие требования, углублялся все дальше в космические ледяные бездны в погоне за новыми знаниями, за разгадкой тайн природы, не покорявшейся без жестокого сопротивления. Все дальше шел человек от Луны, залитой убийственным рентгеновским и ультрафиолетовым излучением Солнца, от жаркой и безжизненной Венеры с ее океанами нефти, липкой смоляной почвой и вечным туманом, от холодного, засыпанного песками Марса с чуть теплящейся подземной жизнью. Едва началось изучение Юпитера, как новые корабли достигли ближайших звезд. Звездные звездолеты посетили Альфу и Проксиму Центавра, звезду Барнарда, Сириус, Эту Эридана и даже Тау Кита. Конечно, не сами звезды, а их планеты или ближайшие окрестности, если это были двойные звезды, как Сириус, лишенные планетных систем.

Но межзвездные корабли Земли еще не побывали на планетах, где жизнь уже достигла своей высшей формы, где обитали мыслящие существа — люди.

Из далеких бездн космоса ультракороткие радиоволны несли вести населенных миров; иногда они приходили на Землю через тысячи лет после того, как были отправлены. Человечество только училось читать эти передачи и стало представлять, какой океан знаний, техники и искусства совершает свой круговорот между населенными мирами нашей Галактики. Мирами, еще не достижимыми. Что уж говорить про другие звездные острова — галактики, разделенные миллионами световых лет расстояния!.. Но от этого становилось только больше стремление достичь планет, населенных людьми, пусть не похожими на земных, но тоже построившими мудрое, правильно развивающееся общество, где каждый имеет свою долю счастья, наибольшего при их уровне власти над природой. Впрочем, было известно, что есть совершенно похожие на нас люди, и этих, вероятно, больше. Законы развития планетных систем и жизни на них однородны не только в нашей Галактике, но и во всей известной нам части космоса.

Пульсационный звездолет — последнее изобретение гения Земли — дает возможность прийти на призывы далеких миров. Если полет “Теллура” окажется удачным, тогда… Только, как все в жизни, новое изобретение имеет две стороны.

— И вот другая сторона… — Задумавшись, Кари Рам не заметил, что произнес последние слова вслух.

Вдруг позади раздался приятный и сильный голос Мут Анга:

Другая сторона любви —

Что глубоко и широко, как море,

То отзовется душным коридором,

И этого не избежать — оно в крови!

Кари Рам вздрогнул:

— Я не знал, что вы тоже увлекаетесь старинной музыкой, — улыбнулся командир звездолета. — Этому романсу не меньше пяти веков!

— Я вовсе ничего не знаю! — воскликнул астронавигатор. — Я думал о нашем звездолете. О том, когда мы вернемся…

Командир стал серьезным.

— Мы проделали только первую пульсацию, а вы думаете о возвращении?

— О нет! Зачем бы я старался попасть в число избранных для полета? Мне показалось… ведь мы вернемся на Землю, когда там пройдет семьсот лет и, несмотря на удвоившееся долголетие человека, даже правнуки наших сестер и братьев уже будут мертвы…

— Разве вы этого не знали?

— Знал, конечно, — упрямо продолжал Рам. — Но мне пришло в голову другое.

— Я понял. Кажущаяся бесполезность нашего полета?

— Да! Еще до изобретения и постройки “Теллура” ушли обычные ракетные звездолеты на Фольмагаут, Капеллу и Арктур. Фольмагаутская экспедиция ожидается через два года — уже прошло пятьдесят. Но с Арктура и Капеллы корабли придут еще через сорок — пятьдесят лет: до этих звезд ведь двенадцать и четырнадцать парсеков. А сейчас уже строят пульсационные корабли, которые могут оказаться на Арктуре в одну пульсацию. За то время, пока мы совершим свой полет, люди окончательно победят время или пространство, если хотите. Тогда наши земные корабли окажутся гораздо дальше нас, а мы вернемся с грузом устарелых и бесполезных сведений…

— Мы ушли с Земли, как уходят из жизни умершие, — медленно сказал Мут Анг, — и вернемся отсталыми в развитии, с пережитками прошлого. — Об этом я и думал!

— Вы правы и глубоко не правы. Развитие знаний, накопление опыта должны быть непрерывны. Иначе нарушатся законы развития, которые всегда неравномерны и противоречивы. Представьте, что древние естествоиспытатели, кажущиеся нам наивными, стали бы ожидать, ну, скажем, изобретения современных квантовых микроскопов. Или земледельцы и строители давнего прошлого, обильно полившие нашу планету своим потом, стали бы ждать автоматических машин и… так и не вышли бы из сырых землянок, питаясь крохами, уделяемыми природой!

Кари Рам звонко рассмеялся. Мут Анг продолжал без улыбки:

— Мы так же призваны выполнить свой долг, как и каждый член общества. За то, что мы первые прикоснемся к невиданным еще глубинам космоса, мы умерли на семьсот лет. Те, кто остался на Земле, чтобы пользоваться всей радостью земной жизни, никогда не испытают великих чувств человека, заглянувшего в тайны развития Вселенной. И так все. Но возвращение… Вы напрасно опасаетесь будущего. В каждом этапе своей истории человечество в чем-то возвращалось назад, несмотря на общее восхождение по закону спирального развития. Каждое столетие имело свои неповторимые особенности и вместе с тем общие всем черты… Кто может сказать, может быть, та крупица знания, что мы доставим на нашу планету, послужит новому взлету науки, улучшению жизни человечества. Да и мы сами вернемся из глубины прошлого, но принесем новым людям наши жизни и сердца, отданные будущему. Разве мы придем чужими? Разве может оказаться чужим тот, кто служит в полную меру сил? Ведь человек-это не только сумма знаний, но и сложнейшая архитектура чувств, а в этом мы, испытавшие всю трудность долгого пути через космос, не окажемся хуже тех, будущих… — Мут Анг помолчал и совсем другим, насмешливым тоном закончил: — Не знаю, как вам, а мне так интересно заглянуть в будущее, что ради этого одного…

— …можно временно умереть для Земли! — воскликнул астронавигатор.

Командир “Теллура” кивнул головой.

— Идите мойтесь, ешьте, следующая пульсация уже с