Book: Суд последней надежды



Суд последней надежды

Эрл Стенли Гарднер

Суд последней надежды

Это подлинные истории людей, облыжно обвиненных в убийстве, — и о том, как им удалось добиться свободы. Вынужденные признания, ошибочные опознания, лживые свидетели, грязные политиканы, тайные сговоры и тюремные слухи, жестокость и ненависть — все есть в этой книге. И, конечно, надежда, что появится тот, кто захочет и сможет добиться торжества справедливости, о чем вы прочтете в этом увлекательном повествовании.


В этой книге вас ждет встреча с мужественными и талантливыми основателями «Суда». Вам представится возможность бросить взгляд на закулисную жизнь губернаторов, судей, прокуроров, стражников, преступников и тюремщиков. И вы лицом к лицу встретитесь:

с ВЭНСОМ ХАРДИ — осужденным за убийство человека, которого он никогда в жизни не видел;

с БРАТЬЯМИ БРАЙТ — людьми с гор, которые чудом избежали линчевания;

с КЛАРЕНСОМ БОГГИ — симпатичным лесорубом, который всегда был добр к пожилым людям и клялся, что он никого никогда не бил по голове. Полиция не поверила ему. А Суд Последней Надежды поверил!

с БИЛЛОМ КЕЙСИ — сыном старого жителя Запада, приговоренного за непредумышленное убийство, потому что было решено скрыть от наказания подлинного убийцу;

с ЛУИСОМ ГРОССОМ — который, ложно обвиненный в убийстве, просидел в тюрьме шестнадцать лет;

с ЛЕФТИ ФАУЛЕРОМ — дело которого вызвало огромный интерес в Гильдии адвокатов;

с СИЛАСОМ РОДЖЕРСОМ — приговоренным к смертной казни, хотя единственное весомое свидетельство против него заключалось в том, что он тоже был негром, который носил белый головной убор.

1

Люди, как правило, не ценят того, чем они обладают. Лишь потеряв что-то, они начинают сетовать, ощущая потерю. Человек не обращает внимания на свое здоровье, пока его не валит с ног болезнь. Он привычно ест три раза в день, пока в силу каких-то непредвиденных обстоятельств ему не приходится голодать. Свобода — это понятие, над которым человек не привык задумываться, и лишь лишившись ее, он начинает понимать, что значила для него свобода передвижений и свобода выбора.

Как ни странно, к созданию Суда Последней Надежды привела диаметрально противоположная ситуация.

Я понимал ценность свободы и без того, чтобы лишаться ее. Но каждый день сталкиваясь с великолепными преимуществами независимости личности, я начал думать, что по-настоящему значит — лишиться свободы.

В стремлении объяснить эту несколько парадоксальную ситуацию придется поведать о самом необычном деле об убийстве и коснуться своей собственной истории.

Главным действующим лицом этого дела был Вильям Марвин Линдли, которого газеты и журналы называли «Рыжеволосым убийцей»; лично же для меня эта история выразилась в том, что Алва Джонстон в «Сатердей Ивнинг Пост» стал печатать с продолжениями мою биографию. Посвященный мне материал шел под заголовком «Дело Эрла Стенли Гарднера» и включал в себя описание некоторых эффектных и неортодоксальных методов, которые я использовал при расследовании дел, когда мне приходилось выступать в роли адвоката.

Я всегда утверждал, что адвокат, участвуя в перекрестном допросе свидетеля противоположной стороны, не должен быть жестко связан порядком вопросов и ответов. Если свидетель абсолютно уверен, что опознал подозреваемого, его не собьешь. Он может с предельной искренностью утверждать под присягой, что подсудимый — именно тот человек, которого два года назад он видел убегающим с места преступления, но если адвокату удастся доказать свидетелю, что, скажем, помощник прокурора как две капли воды смахивает по приметам на подсудимого, поведение свидетеля будет говорить громче, чем его слова.

Конечно, суд отвергает попытки немедленно сбить с толку свидетеля, так что адвокат должен уверенно чувствовать себя, когда ему приходится доказывать, что свидетель ошибся при опознании: это может быть неодобрительно принято судом.

Тем не менее искусство без нарушений профессиональной этики или правил судопроизводства поставить свидетеля в такое положение, когда его действия опровергают его же слова, представляет собой достаточно сложную проблему.

Когдя я впервые стал практикующим юристом, этические правила еще не носили столь определенного характера и не столь жестко соблюдались, как сейчас, так что со свойственным молодости оптимизмом я был уверен в правильности собственной оценки событий.

Я говорю об этом потому, что ранний период моей карьеры юриста, когда я пытался обрести практику в городе, где у меня не было ни одного приятеля и дружеских контактов, сопровождался весьма любопытными историями, которые дали возможность моему биографу основательно расцветить материал обо мне. Как в то время я выразился в письме к своему отцу: «Я приобрел юридическую практику, в ходе которой мне встречаются клиенты из всех классов — за исключением высшего и среднего».

Со временем тактика, которой я пользовался в суде, привлекла внимание, в результате чего мою клиентуру стали составлять представители исключительно высших и средних классов, но Алва Джонстон считает, что первые главы моей юридической деятельности представляют гораздо более интереса в силу выразительности многих деталей.

Джонстон также отметил некоторое донкихотство, которое всегда было мне свойственно: я первым кидался защищать униженных и оскорбленных — особенно, если у них не было друзей, не было денег и дело их казалось совершенно безнадежным.

К тому времени, когда Джонстон закончил живописать выразительные эпизоды из моей практики, у аудитории создалось стойкое впечатление, что я защищаю только тех, у кого нет и гроша в кармане, кто находится в совершенно безнадежной ситуации, а я, искусно используя закон и ловкость рук, захлопываю двери тюрьмы, которые уже широко открылись, готовые принять их. Результатом явилось то, что на меня обрушилась гора посланий о самых безнадежных случаях в Соединенных Штатах, взывающая ко мне о помощи.

Среди них было и дело Вильяма Марвина Линдли. О нем сообщил мне Ал Мэттью-младший, адвокат из Лос-Анджелеса, который работал в то время в государственном учреждении а затем перешел на свободные хлеба. Сам он заинтересовался делом Линдли уже после того, как ему был оглашен приговор.

Линдли в то время уже сидел в камере смертников в тюрьме Сан-Квентин, ожидая приведения приговора в исполнение. Он был осужден к смертной казни за жестокое убийство на сексуальной почве. Свидетельства против него были столь убедительны, что до Ала Мэттью никто не выражал ему ни малейшего сочувствия и не утруждал себя более внимательным изучением дела.

Ал Мэттью написал мне, что он абсолютно убежден в невиновности Линдли, что тот стал жертвой ужасного стечения обстоятельств, и просил меня заняться этим делом.

В то время мне казалось, что каждая почта приносит не менее дюжины подобных просьб, но в письме Ала Мэттью была какая-то серьезность, которая привлекла мое внимание. Я внимательно изучил отчет о деле, присланный Мэттью.

Убийство произошло в то время, когда Великая Депрессия уже шла на спад, и действующие лица, которые имели отношение к этой истории, большей частью жили во времянках на берегу Джуба-ривер в Калифорнии. Чувствовалось, что это была публика с ограниченными средствами, ограниченным уровнем образования и, в определенной мере, с весьма ограниченным интеллектом.

Некая молодая девушка, почти достигшая совершеннолетия, пошла купаться в реке. Купальным костюмом ей служило простое сатиновое платье.

Рыжеволосый Вильям Марвин Линдли в то время работал на лодочной станции, располагавшейся на берегу реки.

Жертва искупалась, переоделась, зашла в дом, где жила ее семья, перекинулась несколькими словами со своим отцом и снова вышла.

Минут через двадцать или через полчаса ее уже нашли умирающей. На нее кто-то напал, и она отчаянно сопротивлялась. Она еще смогла выдавить своему отцу несколько слов, которые звучали примерно как «этот старый рыжий врун с лодочной станции, этот старый рыжий врун». И немного спустя, ничего не добавив к своим словам, она скончалась.

Пастушонок, мальчишка, чьи умственные способности не отличались, скажем так, высоким уровнем, пас овец на другом берегу Джубы, ярдах в двухстах от места происшествия. Пока девушки купались, пастушонок сидел под деревом, наблюдая за ними. Выйдя из воды, они направились на лодочную станцию. Позже он заметил, что одна из девушек направилась к дому, а другая спустилась к воде вымыть ноги.

Незадолго до этого какой-то человек, в котором пастушок опознал Линдли, стоял в зарослях ив на берегу. Он тоже смотрел на купающихся девушек. Когда жертва снова появилась на берегу, она, по заявлению пастушка, стала бороться с «Рыжим», то есть с тем человеком, который стоял, наблюдая за ней. Они «свалились в кусты».

Пастух опознал в подсудимом «Рыжего» Линдли. Опознание он обосновал цветом одежды, которая была на Линдли в тот день.

Во время процесса (необходимо отметить, что Ал Мэттью не защищал Линдли во время суда, а занялся делом только после вынесения приговора) Линдли пытался представить алиби. Это было прекрасное алиби, если не считать того, что оно не соответствовало времени, когда было совершено преступление.

Ни у кого из лиц, имевших отношение к происшествию, не было часов, и представлялось необходимым точно определить время всех событий, чтобы лучше оценить достоверность показаний — и начать надо было с события, время которого было точно установлено.

Тем не менее пока дело Линдли казалось совершенно безнадежным — рутинное преступление на сексуальной почве, в ходе которого преступника так возбудил вид купающейся девушки, что он потерял контроль над собой и, не обращая внимания на свидетелей, которые видели его и могли опознать, просто рехнулся от похоти.

Взявшись за это дело, Ал Мэттью провел расследование и, исходя из принципа «хабеас корпус», обратился в Верховный Суд штата. Так как Верховный Суд уже рассматривал это дело в кассационном порядке и утвердил смертный приговор, юристу было необходимо прибегнуть к этой редко используемой терминологии, чтобы, образно говоря, освободить место, куда можно было бы поставить хоть одну ногу.

Было представлено достаточное количество доказательств, и Верховному Суду пришлось назначить третейского судью, после чего начали выясняться любопытные вещи. Во-первых, стало ясно, что пастушок практически не различает цвета, несмотря на утверждение, что опознал обвиняемого по темной рубашке цвета хаки, которая на нем была: во время дополнительного слушания выяснилось, что этому свидетелю практически любой цвет кажется рыжевато-коричневым. Стало ясно, что он не только дальтоник, но и что уровень его умственного развития не позволяет требовать от него показаний под присягой. Он признался третейскому судье: он не понимает, что это значит

— давать показания под присягой. Коричневое с белым платье на одной из женщин в зале суда он назвал черным. Затем его попросили назвать цвет карточек с того расстояния, на котором он примерно видел убийцу, и желтую карточку он назвал белой, золотую — коричневой, оранжевую — красной, а серую — синей. В другой раз зеленый цвет он назвал синим, золотой — белым, так же, как и светло-коричневый, а розовый в его глазах стал красным.

Верховный Суд тщательно оценил все факты по этому делу, представленные третейскому судье, сопоставил все доказательства — и решил, что Линдли осужден совершенно правильно и должен отправляться в газовую камеру.

Была назначена окончательная дата казни. (Дважды она откладывалась под разными законными предлогами, но теперь она была определена, и губернатор Эрл Уоррен, который временно покинул штат в связи с делами, дал понять вице-губернатору, что не хочет больше никаких оттяжек в деле Линдли. Казнь должна была состояться, как и предписывалось.)

Она должна была произойти в самое ближайшее время. Насколько мне помнится, через неделю или дней через десять.

Во всяком случае, я позвонил Алу Мэттью, сказав ему, что изучил дело. Он прислал ко мне свою жену. Она доставила протокол судебного заседания и информацию о некоторых фактах, которые помогли мне понять суть этого дела.

Протокол был длинный и запутанный, но я тщательно проштудировал его, знакомясь с показаниями свидетелей и всеми остальными материалами.

В нем была одна важная вещь, которая не попалась Мэттью на глаза. Оказывается, в тот день неподалеку от места преступления болтался еще один рыжеволосый сезонный рабочий. В тот день он не был занят. Его видели во второй половине дня. На лице его красовались царапины, которые походили на следы ногтей. Как рассказывали, на другой день в компании собутыльников, напившись, он говорил, что совершил убийство. Он таинственно исчез на другое же утро, не получив даже заработанных денег. Некоторые из этих фактов не подлежали сомнению.

Таков был внешний рисунок дела, и Вильяму Маркину Линдли предстояло умереть.

Я внимательно изучил доказательства, выдвинутые адвокатом в защиту Линдли. Его алиби не соответствовало времени совершения преступления. Представитель прокуратуры отбросил большинство его оправданий.

Закончив, наконец, изучение протокола, я решил подойти к делу с другого конца.

Как ни странно, никому не пришло в голову исследовать алиби Линдли в соответствии с действиями убийцы, кто бы он ни был.

Я решил заняться этим, и мне представилось необходимым составить схему места действия с точным определением всех расстояний, на которой будут учтены передвижения всех действующих лиц и их контакты с другими людьми; я решил составить нечто вроде расписания, которое базировалось бы не на предположениях, а на точно установленных фактах.

Как только это было сделано, выявились удивительные факты.

В то время, когда свидетели видели убийцу, стоящим в ивовых зарослях, наблюдая за купающимися девушками, обвиняемый Вильям Линдли ехал в машине с отцом погибшей девушки.

Снова и снова я изучал схему и видел, что иного ответа быть не может. Свидетельства отца девушки, показания других свидетелей убеждали, что это чистая правда. И деться от нее было некуда.

Однако не оставалось ничего другого, как действовать строго законными методами. Казнь Линдли должна была совершиться с часу на час. И не оставалось времени посылать по инстанциям официальное заявление и прибегать к другим медлительным процедурам, пусть даже они и могли принести успех. Все, что мог сделать самый ловкий и искушенный адвокат, было уже написано от имени осужденного и отвергнуто.

Оставалось только одно.

Я послал по письму каждому из членов Верховного Суда штата; копию этих писем я послал генеральному прокурору штата. Я послал письма в офис губернатора, подробно указывая страницы протокола, которые помогли составить мое расписание. Я старался как можно интенсивнее использовать тот узкий промежуток времени, который еще оставался. Не оставалось никаких сомнений, что в тот момент, когда несколько свидетелей видели таинственного человека на берегу, опознанного как убийца жертвы, обвиняемый Вильям Марвин Линдли находился в машине с отцом девушки в нескольких милях от места преступления.

Мне стало известно о бурной реакции, наступившей после моих писем. Насколько я понимаю, члены Верховного Суда Калифорнии единодушно обратились к вице-губернатору Фреду Хаузеру, который в то время исполнял обязанности губернатора, с требованием не допустить исполнения казни, пока не будет проведено тщательное расследование — и таким образом удалось добиться еще одной отсрочки.

Дело стало привлекать широкое внимание. Пресса подхватила известие, в связи с которым я написал ряд писем и изложил некоторые из моих соображений.

Сообщалось, что поскольку дело Линдли приобрело такой резонанс, я детально прокомментирую его. Безотносительно к его тонкостям оно в любом случае могло пригодиться тому, кто серьезно интересуется тем, как действует уголовное законодательство.

Просто изложив факты, известные по этому делу, Ал Мэттью-младший привлек интерес вот к каким деталям.

Девушка была найдена уже умирающей. Несколько произнесенных ею слов вроде бы прямо указывали на Линдли. Розыски полиции привели к свидетелю, который недвусмысленно опознал Линдли как человека, стоявшего в кустах, который потом схватил одну из девушек и после жестокой борьбы с нею скрылся из виду в кустарнике.

Линдли сообщил о своем алиби, стараясь доказать, что его не было в то время на месте. Алиби не выдержало сопоставления со временем совершения преступления. У Линдли не было средств. И адвокат, назначенный судом для его защиты, и жюри присяжных откровенно считали Линдли убийцей и лжецом, и при вынесении вердикта сочли его виновным в убийстве первой степени, которое автоматически влекло за собой смертную казнь.



Толком я так до конца и не понял, что привлекло внимание Мэттью к этому делу, ибо поверхностное изучение доказательств неоспоримо доказывало вину подсудимого, но когда Мэттью стал копаться в деле, он нашел новые свидетельства, доказывающие, в частности, что очевидец, который опознал Линдли по цвету его рубашки, полуслепой и дальтоник; что у другого рыжеволосого мужчины, который был в районе преступления, были видны царапины на лице и в пьяном виде он признавался, что напал на девушку.

Когда я выступил с ходатайством в защиту обвиняемого, телеграфные агентства разослали сообщения об этом по всей стране, и они были напечатаны во многих газетах.

В то время мой друг Раймонд Шиндлер, известный частный детектив (о котором еще пойдет речь в этой книге), был советником редактора детективного журнала, сотрудничая с Горасом Бейли Брауном. Сам Браун, ветеран журналистики, с немалым издательским опытом, в то время серьезно задумывался над новой методикой подачи уголовных историй, которая лишила бы их привычной легковесности и привлекла к журналу внимание читающей публики.

Когда Шиндлер и Браун прочитали сообщение, что я занялся историей Линдли, они протелеграфировали мне, не возьмусь ли я что-нибудь написать об этом деле для журнала.

Ничто не могло бы меня устраивать больше этого.

В то время я был в тупике. Законных возможностей для очередной отсрочки казни уже не оставалось. Вице-губернатор пока приостановил ее, но отношение губернатора Уоррена к этому делу было хорошо известно, и так как он возвращался на свой пост, в руках вице-губернатора не оставалось больше никакой власти.

Чувствуя, что все законные возможности защиты исчерпаны, я решил, что будет интересно, если общество в целом из первых рук познакомится с этой странной ситуацией, выявившейся при чтении протокола дела Линдли.

Я написал открытое письмо губернатору Уоррену, которое послал в журнал. Оно тут же было напечатано.

Мне рассказывали, что в результате этой публикации офис губернатора был завален потоком писем. Несмотря на все свои предыдущие заявления, губернатор поступил совершенно правильно и сделал это достаточно тонко: он заменил наказание на пожизненное заключение, чтобы предоставить возможность дальнейшего расследования.

Линдли, и без того достаточно эмоциональный человек, несколько месяцев жил в тени смерти. Образно говоря, его уже несколько раз тащили к месту казни, а потом отводили обратно — только для того, чтобы он снова проделывал тот же путь. В результате сознание его помутилось. По мнению многих, он стал безнадежно больным. И я понял, что некоторые члены Верховного Суда именно в силу его заболевания недвусмысленно утверждали, что смертный приговор нельзя приводить в исполнение.

Во всяком случае, Линдли, неизлечимо душевнобольной, был приговорен к пожизненному заключению.

Имелись убедительные свидетельства, что преступление совершил другой рыжеволосый мужчина. Проводились интенсивные поиски таинственного рыжего сезонного рабочего, на лице которого были царапины от ногтей, которого видели в очень нервном состоянии и кто бесследно исчез на следующий день после убийства девушки. Но розыск его был предпринят слишком поздно. Им занимались и отдельные группы любителей, которые считали, что полиция с этим не справится. Но все оказалось бесполезным. Этого человека так никогда и не нашли.

Дело Линдли служит отличным доказательством того, чего можно достичь в нужный момент тщательно обоснованным расследованием доказательств по делу, когда в вашем распоряжении имеются все факты.

Из слов умирающей девушки (если бы Линдли в самом деле был убийцей, она бы успела упомянуть его), из так называемого свидетельского опознания пастушка полиция пришла к выводу, что убийца ни кто иной, как Линдли. И они старательно искали все доказательства, которые помогли бы прокурору выдвинуть против Линдли обвинение в суде, отбрасывая все, что свидетельствовало в его пользу.

Тем не менее дело Линдли имело далеко идущие последствия.

Гарри Стигер, глава издательской фирмы, издававший журнал «Аргоси», с которым мы много лет состояли в теплых дружеских отношениях, связался со мной, предложив мне вести раздел приключений.

За год до этого я как-то предпринял путешествие по калифорнийскому полуострову Байа, начав его в Тихуане, и после нескольких недель приключений, одолев больше тысячи двухсот миль по горам и пустыням, вышел к южной оконечности полуострова, к мысу Сан Люкас.

Я написал книгу об этом путешествии, и с тех пор, несмотря на месяцы тщательной подготовки, очередное путешествие откладывалось в зависимости от того, как сложится дело Линдли; могу сказать, что лишь отмена приговора по этому делу дала бы нам возможность пуститься в путешествие. Об этом было необходимо упомянуть, потому что у нас осталось так мало времени на окончательную подготовку, что у нас не было выбора — пришлось покидать вещи как попало в машину, надеясь разобраться с ними по дороге.

Книга «Страна коротких теней» очень понравилась и Гарри Стигеру и его жене Ширли, члену Нью-Йоркского ботанического сада, которая с энтузиазмом неутомимо там работала.

В результате Гарри и Ширли Стигеры, два моих секретаря, Сэм Хикс из Вайоминга и я решили снова пуститься в это долгое тысячедвухсотмильное путешествие. Мы обзавелись кучей стенографических блокнотов, пленок, заряженных батарей для камер и на этот раз решили исколесить полуостров из конца в конец.

Даже с самым лучшим оборудованием, включавшим в себя джип с лебедкой с приводом от двигателя, с двумя ведущими осями и мощными тормозами и т.д., путешествие по полуострову было долгим, трудным, а порой и просто опасным. Бывали дни, когда нам удавалось покрывать не больше сорока миль, и случалось, что за два дня нам не встречалось на дорогах ни одной машины.

Так как экспедиция началась в конце февраля, дни были короткими, а ночи длинными. Лагерь приходилось разбивать при последних лучах заката, и после ужина, когда вся посуда была вымыта, воздушные матрацы надуты, спальные мешки раскинуты, пару часов мы просто сидели у костра.

Этот калифорнийский полуостров отличается неповторимым своеобразием. Слоновые деревья растут почти исключительно на его плоскогорьях и, насколько я разбираюсь, дерево «цирио» больше нигде на земле не встречается. Ночи тут всегда холодные и безоблачные. Днями часто ощущается горячее дыхание пустыни. Воздух сладостный и бодрящий. Ночью на небе мигают большие мохнатые звезды.

Мы чувствовали необъятность этих диких краев. Лишь огонь костра напоминал о присутствии человека. От круга света в тридцать или сорок футов диаметром падали блики на причудливые кактусы, которые тянули кверху свои колючие ветви.

За его пределами таились пространства, в которых человек по древней привычке инстинктивно чувствовал опасность… Внезапные вопли и вскрики из окружающей темноты невольно заставляли нас вздрагивать, пока мы не начали узнавать знакомый голос койота. Таясь в темноте, койоты, должно быть, ехидно ухмылялись нашим страхам. Они самые хитрые и пронырливые создания на свете, и если у человека есть овцы и куры, он не без основания считает койота заклятым врагом.

Так что естественно, что во время этих долгих вечеров, исчерпав привычные темы разговоров, мы невольно обращались к судьбам людей, которые стали жертвой неправедных судов.

Надо отметить, что свобода — понятие относительное. Нет человека, который пользовался бы абсолютной свободой. Мы связаны и цепями экономики, и понятием личной ответственности. Мы сидим на телефоне, ездим в такси и платим налоги; у нас есть профессии, войны и тревоги. Здесь, пока мы на полуострове Байа, жизнь носит предельно простой характер. Мы едим, спим и путешествуем. Мы больше ничего не делаем. У нас нет ни расписания неотложных дел, ни телефонных звонков, и свет уличной иллюминации не мешает спать по ночам.

Живя в обстановке полной свободы от забот и тревог, мы не переставали думать о людях, обреченных всю жизнь существовать за решетками, в серых стенах; и мысли эти неустанно мучили нас, даже когда мы бодрствовали.

Длительность сна определялась необходимостью постоянно подбрасывать дрова в костер по ночам. Вечером мы притаскивали сухостой, чтобы было на чем приготовить завтрак, и благополучно сжигали его ночью. Когда на месте вечернего пламени образовывались тлеющие угли, мы придвигались поближе, ловя тепло слабых язычков огня. Кто-то оставался следить за углями, чтобы они окончательно не потухли, а остальные залезали в спальные мешки.

Много раз во время этих ночных бдений я лежал без сна, думая о проблемах, связанных с тем, как обеспечить максимальную справедливость. И чем острее я ощущал свою собственную свободу идти, куда хочу и делать, что хочу, тем больше я думал о невинных людях, погребенных в камерах. Мысли эти тревожили и терзали меня, и временами я старался загонять их куда-то в подсознание — но не очень далеко, потому что они не могли находиться там долго.

Словом, в один прекрасный день я поделился своими мыслями с Гарри Стигером, и выяснилось, что он думает о том же самом. Каждый раз, просыпаясь по ночам, он ловил себя на размышлениях, что он может сделать как издатель для решения этой проблемы.

И как-то, когда мы обсуждали подобную ситуацию, Гарри нашел решение.

— Эрл, — сказал он, — если ты найдешь еще одно дело, в котором человек, по твоему мнению, неправильно осужден, «Аргоси» отведет достаточно места для публикации такого материала, и мы увидим, какова будет реакция публики. Ты знаешь, что я пытаюсь сделать из «Аргоси». Когда мы купили его у «Манси компани» это был старомодный журнал приключений, печатавшийся на рыхлой бумаге. Мы превратили его в иллюстрированное издание для настоящих мужчин, и люди стали обращать на него внимание. И я думаю, что из всех журналов, которые мы издаем, «Аргоси» наилучшим образом подойдет для этой цели.

Все последующие вечера мы решали, как довести эту мысль до логического конца и как реально воплотить ее в жизнь.

За несколько месяцев до нашего путешествия мы выяснили, что, как ни странно, нет ни одного журнала, посвященного вопросам законности, хотя весь американский образ жизни зиждется на представлении о законах и справедливости.

Здесь, в глуши этого дикого полуострова, мы начали обсуждать идею, как объединить эти два замысла — проверить реакцию американской публики, в самом ли деле она интересуется юридическими делами, и в то же время использовать площадь журнала, чтобы исправлять некоторые специфические ошибки и бороться с несправедливостью.

Ночь за ночью мы прикидывали, как подавать материалы, какова может быть реакция американской публики и какой эффект она окажет на те правительственные службы, которым принадлежит последнее слово.

С самого же начала мы поняли, что журнал никогда не обретет популярность во всей стране, если будет просто громогласно провозглашать: «Этот человек считает, что он невиновен. Он был осужден за убийство. Эрл Стенли Гарднер считает, что в словах этого человека что-то есть, и поэтому просит губернатора помиловать его».

Мы понимали, что нам будут нужны факты и только факты, и они должны быть поданы читающей публике так, чтобы вызвать у нее искренний интерес. Неважно, сколько места «Аргоси» отведет тому или иному делу, но ничего не произойдет, пока люди не прочитают о нем. Но даже тогда ничего не произойдет, пока люди не поймут, что они должны что-то делать.

Общественным мнением можно управлять, но мы должны добиваться, чтобы мнение общества носило просвещенный характер, основанный на фактах и только на фактах, в противном случае мы будем обвинены — и обвинены совершенно справедливо — что пользуемся тактикой возмутителей спокойствия.

В юридических кругах принято называть высшую юридическую инстанцию «Судом последней надежды». И здесь, глядя на открывающиеся перед нами широкие свободные пространства, мы пришли к выводу, что в такой стране, как наша, ни один официальный суд не может быть на самом деле судом последней надежды. Подлинным таким судом, как мы считали, должен стать сам народ. Это была новая и смелая концепция, и в ней было здравое начало. В соответствии с нашей теорией закона народ — высший суверен над любым государственным учреждением, законодательным, исполнительным или судебным. Он должен, конечно, высказывать свои пожелания в порядке, предписанном Конституцией, но в соответствии с ней воля народа является высшим законом в этой стране.

Это не означало, что если нам казалось, что Джон Доу* осужден неправильно, мы обращались к мнению народа или же, если мы приходили к выводу, что он в самом деле осужден по ошибке, требовали поправки к Конституции, чтобы его освободить.

*Джон Доу (а также Ричард Рей) — нарицательное обозначение подсудимого, ответчика и т.д. в процессе следствия и суда.

В конституциях разных штатов упоминалось, что губернатор имеет право помилования. Каждые четыре года губернатора переизбирали. Губернатор, с другой стороны, нес ответственность перед народом. И если он хотел остаться на своем посту, он должен был апеллировать к своим поступкам. И если какая-то реально мыслящая часть населения штата решила бы, что Джон Доу осужден неправильно, а губернатор, в нарушение справедливости, не применил право помилования, ему пришлось бы во время выборов столкнуться с грузом политической ответственности. А никакой губернатор не хочет возлагать на себя политическую ответственность, пока на другую страницу книги «доходов и расходов» не будут внесены его достижения.

Но как можно представить обществу суть какого-то дела, не прибегая к тактике возмутителей спокойствия? Как нам раздобыть факты в гипотетическом деле Джона Доу, как убедительно изложить их, как вызвать у общества достаточный интерес к ним? Каким образом нам удастся вызвать у значительной части общества подлинный интерес к судьбе Джона Доу? Эту проблему мы обсуждали бесконечно. Мы чувствовали, что если нам удастся найти правильный подход, мы окажемся на верном пути; но это означало, что публика должна понять предложенные ей факты, правильно оценить их, а затем у общества должно появиться желание предпринять какие-то действия.

Мы знали, что большинство читателей журналов любит детективные истории. А что, если предложить читателям самим изучать дело Джона Доу, постепенно излагая им последовательность фактов и событий, пока у них не сформируется достаточно обоснованное мнение?

Это означало, что в нашем распоряжении должны быть расследователи, авторитету которых публика верит и которые могли бы раскрыть такие факты. В этом случае интерес читателей не угасал бы.

Каким образом всего этого можно было бы добиться?

Постепенно идея о создании вокруг «Аргоси» группы расследователей стала обретать реальные формы.

Основная идея заключалась в том, что мы должны были найти людей-специалистов в своей области, которые пользовались бы широкой общенациональной репутацией, чтобы читатели испытывали доверие к их мнению; людей, которые были бы настолько воодушевлены идеей служения обществу, что будут согласны отдавать свои силы и время на пользу справедливости (любой намек на финансовое вознаграждение бросил бы тень на мотивы расследований, ибо в них увидели бы личную заинтересованность). Мы нуждались в людях, которые достигли такой финансовой независимости в избранной ими профессии, которая делала бы их свободными от мнения общества. Более того, они должны были обладать такими профессиональными качествами, чтобы никому из заключенных не удалось бы обмануть их, ввести в заблуждение.

Перед нами, без сомнения, стояла исключительно трудная задача.

Мы сразу же подумали о докторе Лемойне Снайдере.

Доктор Лемойн Снайдер был одним из ведущих авторитетов в стране по расследованию убийств. Он был не только доктором медицины, но и дипломированным юристом, и несколько лет специализировался в области судебной медицины. Его книга «Расследование убийств» стала самым авторитетным изданием такого рода, и в то же время — справочным пособием и учебником для тех, кто интересовался сложными техническими аспектами темы.

Мы решили изложить идею доктору Снайдеру. Кроме того, мы нуждались в выдающихся детективах. И нам пришла в голову мысль об участии Раймонда Шиндлера.

Раймонд Шиндлер был, наверно, самым известным частным детективом в стране. Впервые я встретил его на Багамах. В то время он был занят известным делом Альфреда де Мариньи, который был обвинен в убийстве своего богатого тестя сэра Генри Оукса. Я описывал эту историю для одного нью-йоркского журнала и нескольких его дочерних изданий.

Карьера Раймонда Шиндлера как детектива началась в первой четверти века, когда он стал работать в Сан-Франциско. Не без его помощи коррупция, которая возникла в Сан-Франциско стараниями Эйба Руэффа и «Большого Джима» Галлахера, была сведена на нет.



Многие из дел, которыми занимался Шиндлер, время от времени попадали в печать, а около года назад Руперт Хьюз в книге под названием «Совершенный детектив» дал биографию Шиндлера, которая, конечно же, была подана очень красочно.

Для детектива этого было вполне достаточно, и он мог с честью завершить свою карьеру. И если бы Шиндлер стал работать с нами, он бы идеально подходил для этой работы.

Не подлежало сомнению, что мы должны получать абсолютно точную информацию, ибо нам предстояло ею руководствоваться. Мы должны были быть уверены, что человек, с которым мы говорим, излагает нам полную правду. Это привело нас к работе Леонарда Келлера над детектором лжи. Келлер не только проделал огромную работу по созданию полиграфа, но и, скорее всего, был самым лучшим оператором в стране. К сожалению, прежде чем он успел оказать нам ощутимую помощь, Келлер заболел и отошел от дел. Его место занял Алекс Грегори, имевший солидную подготовку следователя, он был скрупулезным и умным работником, бывшим членом детройтской полиции, прекрасным знатоком психологии.

Конечно, тут же возникли вопросы по поводу эффективности «детектора лжи».

Для меня вопрос, насколько точен детектор, был равносилен вопросу: «Как хороша фотокамера?».

Естественно, не камера делает снимки. Снимки делает фотограф. Некоторые из них, работающие с довольно дешевыми аппаратами, ухитряются делать фотографии, которые получают потом национальные премии. Другие делают ими же посредственные снимки, случается, кое-кто забывает перевести пленку или снять крышечку с объектива.

Полиграф — всего лишь научный инструмент. Он фиксирует некоторые специфические реакции со стороны субъекта. Сопоставление и оценка этих реакций с целью выяснить, говорит ли субъект правду или нет, зависит от множества факторов — от вопросов, которые ему задают, от того, насколько субъект подготовился к испытанию, и от мастерства оператора.

Вполне возможно, что Алекс Грегори, например, не всегда рискнет утверждать, виновен или нет испытуемый. Но я чувствовал, что Алекс Грегори никогда не скажет на невиновного человека, что тот виноват. Он может сказать, что не знает, не уверен. Но если, по его мышлению, человек определенно виновен, я не рискну оспаривать его суждение. И в то же время, если Алекс Грегори заверит нас, что человек, утверждающий свою невиновность, говорит правду, я без колебаний предприму расследование, которое, возможно, потребует сотен часов времени.

Мы обо всем в основном договорились. Сигер знал, что, изучая протоколы судебных заседаний я буду использовать те знания, которые приобрел за двадцать пять лет выступлений в судах.

Позже наше расследовательское сообщество получило серьезное подкрепление в лице Тома Смита и Боба Рея.

Том Смит был в то время начальником исправительной тюрьмы штата Вашингтон в Валла-Валла. Боб Рей работал под его началом, и первое же дело, за которое мы взялись, привело к нашему тесному знакомству. Несколько позже они откровенно заинтересовались социальной значимостью программы, которую мы предприняли и, когда представилась такая возможность, присоединились к нам.

Тем не менее эта страница наших приключений еще не была написана. Первым делом мы были озабочены проблемой, как собрать воедино достаточно известных расследователей, престиж которых мог повлиять на мнение общества, которые испытывали бы искреннее уважение к закону, чтобы посвятить ему немалую часть своего времени, и у которых была бы достаточная профессиональная подготовка, позволявшая, добираясь до сути дела, отбрасывать в сторону все фабрикации.

Так мы и путешествовали по полуострову, у каждого костра обсуждая планы создания нашего Суда Последней Надежды, прикидывая, как его создать — и с каждым днем становилось яснее, что ответ на тe наши сомнения может дать только реальный экперимент.

2

Своего первого дела нашему Суду ждать пришлось недолго.

Прошло не более недели после нашего возращения, как мне представился случай познакомиться с обвинением Кларенса Богги, заключенного № 16587 исправительной тюрьмы штата Вашингтон в Валла-Валла, осужденного к пожизненному заключению за убийство.

Богги написал письмо и приложил к нему копии документов. Оно было доставлено мне досточтимым Арвидом Орнеллом, капелланом протестантской реформаторской церкви в Монро. Письмо это в свое время было отправлено по инстанциям, но оказалось похороненным в куче подобных же прошений заключенных со всей страны.

Затем я получил известие от досточтимого В. А. Джилберта, который по своей воле исполнял обязанности священника в Валла-Валла; он просил меня о встрече на моем ранчо.

Джилберт был пастором епископальной церкви Святого Павла в Валла-Валла. Немалую часть своего времени он добровольно отдавал обязанностям церковного священника, заботясь о духовном просветлении заключенных.

У Билла Джилберта был церковный приход в Санта Барбаре. По забитым воскресным дорогам он проехал двести миль до моего ранчо, чтобы посоветоваться со мной о деле Богги, и в тот же день двинулся обратно — почти пятьсот миль по воскресным дорогам, только чтобы заручиться моей поддержкой в деле несчастного безденежного бедняги, который сидел в Валла-Валла уже тринадцать лет и которому предстояло провести там весь остаток жизни.

Филантропический порыв Билла Джилберта, жертвовавшего и свое время и свою энергию, показался мне тогда достаточно необычным. И только потом, познакомившись с деятельностью тюремных священников, я понял, что это обычный эпизод в их жизни.

Целую книгу можно — и нужно — написать о деятельности этих людей. Они приносят в жертву свое время, свои средства, покрывают на своих машинах сотни миль, стараясь делать все, что в их силах, для духовного и материального благополучия заключенных, многие из которых бесстыдно злоупотребляют такой преданностью своему призванию.

Лучших из тюремных священников никогда не заботит, что сделал данный человек. Они прилагают все усилия, чтобы понять, как они могут помочь этому человеку подготовиться к будущей жизни. Они знают, что в большинстве случаев им приходится резать по гнилому дереву, но тем не менее не оставляют своих трудов, надеясь, что рано или поздно труха умственных и душевных пороков спадет с человека и они доберутся до его подлинной сущности, которую им и предстоит укреплять.

И им на удивление часто удавалось добиваться своего.

В то время я не имел представления о заключенных, которые были изолированы от общества стеной из стали и бетона. Я понятия не имел, что они ограничены в переписке, что могут получать и посылать письма только некоторым корреспондентам.

Когда я в качестве практикующего адвоката посылал письма заключенным, они доходили до адресатов и я получал ответы. Но как только я расстался с адвокатурой, переписываться удавалось только в порядке исключения. Если заключенные могут свободно переписываться со своим адвокатом, то, как правило, им не разрешено поддерживать связь с представителями прессы, а их личная переписка строго ограничена.

Так как я оставил активную практику на ниве закона, моя переписка с заключенными тоже в определенной мере ограничивалась, хотя во многих инстанциях сомнения на мой счет решались в мою пользу и корреспонденция проходила, но как только я пытался что-то выяснить непосредственно по делу, которым я тогда занимался, то неизменно получал вежливый отказ в переписке.

В конце концов общение с этими инстанциями вызвало у меня гнев, и я решил, что если мы будем вести расследование от имени «Аргоси», то пойдем на страшный скандал, если нам не будет разрешено разговаривать с заключенными.

Это я и поведал Биллу Джилберту и сказал ему, что вылетаю в Валла-Валла поговорить с Богги. Я попросил Джилберта объяснить ситуацию начальнику тюрьмы и сказать ему, что не хотел бы по приезде натыкаться на запрет.

Помнится, я привел пример Биллу Джилберту, что раньше мы пытались ловить мух на клейкую патоку. Я устал от бесплодности этого занятия и решил, что куда эффективнее бить их хлопушкой.

Джилберт заверил, что, по его мнению, у меня не будет никаких затруднений в беседе с Кларенсом Богги, но на всякий случай он поговорит на эту тему с начальником.

Вернувшись в Валла-Валла, он протелеграфировал мне, что трудностей у меня действительно не будет.

Это был образец взаимопонимания.

Как уже говорилось, начальником тюрьмы был Том Смит. Он изъявил полную готовность во всем содействовать нам.

— Учтите, — сказал он наконец, — вы не встретите никакого противодействия. Если Богги Кларенс невиновен, мы не меньше вас хотим удостовериться в этом. Билл Джилберт рассказал мне о вашей организации. Я кое-что знаю о репутации тех людей, которые сотрудничают с вами в этой работе. Если вы собираетесь разобраться в деле Богги и если это ничего не будет стоить штату, я сделаю все, что в моих силах, чтобы содействовать вам. Я думаю также, что здесь вы встретите то же отношение и со стороны официальных лиц штата. Во всяком случае, я с удовольствием помогу вам. А теперь вы можете приниматься за дело.

Одним словом, стало ясно, что Том Смит совершенно не похож на тот тип начальника тюрьмы, который я ожидал встретить.

При более близком знакомстве с ним я понял, какое у этого человека большое сердце, каким несколько наивным идеализмом он преисполнен, как страстно стремится к справедливости.

В то время я был удивлен, встретив начальника тюрьмы, настолько не совпадавшего с образом, который любили создавать авторы романов. В нем не было ничего от жесткого садистского поклонника дисциплины. Он был исключительно гуманен, бдительно следил, чтобы ни в чем не нарушались права заключенных и каждому человеку была обеспечена справедливость.

В тот же день позже я узнал невероятную историю Кларенса Богги.

Я называю ее невероятной потому, что все в его рассказе было полностью и совершенно непостижимо. Буквально каждый раз, разговаривая с этим человеком, я открывал какие-то грани его характера, новые детали его биографии и эпизоды, которые сначала казались совершенно невозможными, но позднее выяснилось, что они чистая правда.

Например, Богги, совершенно нищий заключенный, отбывавший пожизненное заключение, дважды уже бывший под судом, решительно утверждал, что он никогда не совершал никаких преступлений.

Это, конечно, было совершенно абсурдно.

И все же последующее расследование показало, что история этого человека вполне может быть истинной. После каждого из предыдущих приговоров он получал помилование, так как дополнительное расследование доказывало, что он был осужден неправильно.

Он, конечно, страдал тюремным неврозом. Он испытывал бесконечную любовь к своей матери, которая заставила возвести ее на пьедестал. Он отличался эмоциональной нестабильностью; порой неожиданно начинал плакать, особенно если кто-то упоминал его мать. Он так давно был в заключении, что его умственный кругозор заметно сузился.

И вот этот человек, у которого не было ни цента, как-то случайно заметил нам, что он является владельцем медных копей стоимостью в несколько миллионов долларов.

Но история о медных копях оказалась весьма интересной. Шахта, объяснил он, была подарена ему женщиной, которую он никогда не видел, но так как она хотела избавиться от своих земных богатств, то решила передать шахту Богги. Но документ на передачу был потерян.

Когда выслушиваешь такие басни от человека, который отбывает пожизненное заключение за убийство, этого достаточно, чтобы у тебя появилось желание оставить всю эту историю. Этот парень не только преступник, но и врун. И тебе остается только ругать себя, что ты отмахал полторы тысячи миль для того, чтобы играть роль в этой комедии.

И все же история эта оказалась чистой правдой.

Мы не могли этому поверить, пока не наткнулись на некоторые факты, подтверждающие его рассказ, и я упомянул о ней лишь потому, что она была характерна для всей ситуации с Кларенсом Богги.

Как уже говорилось, Богги преклонялся даже перед землей, по которой ступала его мать, и любая женщина, не меньше чем на двадцать лет старше его, вызывала у него такие же чувства.

Во время Великой Депрессии лесоруб Богги оказался без работы и прогуливался по улицам Портленда в Орегоне, когда увидел хрупкую седую женщину, которую, как Богги выразился, «оскорблял» офицер полиции.

Выяснилось, что офицер, остановившись перед домом женщины, указал ей, что корни дерева, росшего на ее участке, взломали цементное покрытие тротуара.

Чувствовалось, что женщина была то ли стеснена в средствах, то ли просто не знала, как приняться за ремонт, потому что она пыталась уговорить офицера не торопить ее, но тот, по словам Богги, «прямо прижимал ее к стенке».

Богги рассказал, что он пару минут прислушивался к этому разговору. Женщина, объяснил он, была «маленькая и милая, такая, знаете, седенькая маленькая женщина, хрупкая и беспомощная, очень вежливая, а офицер был грубияном».

Богги, здоровый лесоруб, которым он тогда был, вступил в спор. Как объяснил, он «прогнал офицера».

Скорее всего, он сказал офицеру, что он, Богги, лично сам займется этим делом, и чтобы офицер перестал приставать к женщине и занимался своими дел? ми. Он сделал ей предупреждение, и этого вполне достаточно. Больше офицеру тут делать нечего. Сегодня днем тротуар будет в порядке. Откуда Богги это мог знать? Да, черт возьми, Богги сам взялся за него.

Он направился в город, зашел в одну из таверн, набитую лесорубами, которые маялись без работы и не знали, к чему приложить руки, раздобыл несколько молотов, ломов, рычагов и топор, после чего вернулся к дому «седенькой доброй женщины».

Лесорубы взялись за эту работу с таким пылом и такой сноровкой, которых в этом городе и не видели. Они разворотили треснувший тротуар, обрубили корни дерева, выровняли почву, залили ее цементом, поставили поребрики, чтобы цемент как следует высох — и не прошло и суток, как у города был новый тротуар, гладкий, прочный и ровный.

«Седая добрая» женщина, конечно, была полна искренней благодарности, но Богги отказался взять хоть цент. Так же поступили и все остальные лесорубы, хотя у них самих в карманах уже гулял ветер. Они даже не позволили ей заплатить за цемент, который раздобыли «там и тут».

Руководил этой командой и распоряжался, конечно, Богги, но, без сомнения, все остальные лесорубы чувствовали то же, что и он.

Все же женщина заставила Богги оставить его имя и адрес.

Выяснилось, что у этой женщины, в свою очередь, на Восточном побережье есть подруга, очень богатая и весьма пожилая женщина. Подруга пришла к выводу, что будет куда лучше, если перед кончиной она избавится от всего имущества, так как считала, что земное богатство и душевное спокойствие несовместимы.

В поисках достойного объекта для облагодетельствования она вспомнила о письме, полученном от своей подруги из Портленда. Она еще раз перечитала его, и, к счастью, там были адрес и имя Кларенса Богги, человека, который столь великодушно отремонтировал тротуар.

И эта женщина незамедлительно одарила Кларенса Богги, вручив ему право на владение участком земли, на котором позже была обнаружена медь.

Все документы были посланы Богги по упоминавшемуся адресу. Но в это время Богги, увы, был в тюрьме. Кто-то решил ознакомиться с содержимым письма, и оно пропало по дороге. Богги узнал о нем только какое-то время спустя. Но к тому времени женщина, сделавшая этот дар, уже умерла, во владение участком вступили ее родственники, а медные копи превратились в одну из самых больших медных шахт в стране, а для Богги, как говорится, не нашлось и места, куда ногу поставить. Он не только не получил документы, но не мог даже засвидетельствовать, что видел их своими глазами.

Тем не менее расследование, которое нам удалось провести, доказывало, что он абсолютно прав в своих утверждениях. Дарственная в самом деле была составлена и выслана ему по почте, а затем чьими-то стараниями пропала.

Богги рассказывал нам потрясающие истории о своих подвигах в роли лесоруба. В них он представал воплощенным Полем Баньяном. Естественно, мы выслушивали их со снисходительными улыбками. Богги слишком давно находился в заключении и, без сомнения, вспоминая свои подвиги, он расцвечивал и разукрашивал их.

Он говорил нам, что с небольшой командой он мог срубить больше деревьев за меньшее время, дешевле и быстрее, чем любой другой специалист.

Ирония судьбы заключалась в том, что все воспринимали Богги как эмоционально неуравновешенную личность, который, рассказывая о себе, многое домысливал в своей биографии, хотя человек с «прямолинейным мышлением» редко рассказывает о себе сказки.

Со временем мы узнали значительно больше о его способностях, но это уже другая история. Сейчас я пытаюсь составить представление о Кларенсе Богги, каким он был, когда мы впервые увидели его, — человеком, страдающим от тюремного невроза, зациклившимся на образе матери, с явно выраженной эмоциональной нестабильностью.

Нам было исключительно трудно поверить в его историю. Тем не менее мы решили провести расследование его дела, и оно принесло куда больше неожиданностей, чем сам человек, которым мы сначала заинтересовались.

При первой же нашей встрече Богги сказал, что я должен, чтобы получить о нем правильное представление, просмотреть его «печальное досье».

Заключенные часто хранят при себе папку, в которой собраны копии всех попыток обрести свободу. Это было в самом деле печальное собрание документов.

В нем были собраны обращения к комитету штата, который рассматривает прошения о помиловании, документы, в которых отбрасывались факты, свидетельствующие в пользу заключенного, копии писем, которые он тщетно рассылал во все инстанции. И самое печальное: решение об условном освобождении было отложено на последующий год — и письмо так и осталось без ответа.

Собрание этих документов у Богги было самым толстым и самым потрясающим из всех, что мне довелось видеть.

Для заключенного не так просто написать письмо официальному лицу, которое, как он считает, заинтересуется его делом. Первым делом существует правило, что только несколько человек в этих стенах пользуются правом печатать на машинке, и человек, умеющий обращаться с нею, относится к привилегированной прослойке. Заключенный, которому надо напечатать письмо, должен как-то купить себе это право.

Деньги, конечно, контрабандой попадают в тюрьму. Слишком многое можно приобрести на них и в заключении. Заключенные имеют право совершать покупки, пользуясь ограниченным кредитом, в пределах которого они могут снимать деньги со своего счета в тюрьме, не считая, конечно, каких-нибудь переводов со стороны, на пользование которыми нужно получить разрешение начальника тюрьмы.

Опытный заключенный, стараясь напечатать свое письмо, должен выкладывать за эту услугу сигареты или же обходиться без каких-то других тюремных радостей.

В течение тринадцати лет Богги практически не пользовался ими, расплачиваясь с теми, кто печатал для него письма. Только самое необузданное воображение заставляло заключенных думать, что их послания могут им что-то дать. Они писали сенаторам и различным официальным лицам, а порой даже самому президенту. Как только Богги удавалось добраться до машинки, он аккуратно перепечатывал послания и, подсобрав денег на марки, с надеждой отсылал их. И любой новый чиновник должен был считаться с тем, что обязательно будет получать корреспонденцию от Кларенса Богги.

Их ответы вызывали самые грустные чувства. Скорее всего, печатала их секретарша и они подмахивали не глядя. Точнее, ставилось факсимиле подписи — резиновая печатка. Письма, приходившие от секретарей и чиновников поменьше рангом, заверяли Богги, что его дело находится в папке самых неотложных дел и будет предложено вниманию мистера Крупняка в ближайший возможный момент, но что мистер Крупняк, как он должен помнить, в настоящий момент занят проблемами, связанными с его избранием и национальным кризисом, но Богги может быть совершенно уверен, что его письмо будет предложено вниманию мистера Крупняка.

В большинстве современных тюрем заключенным не разрешается отсылать такие письма, которые писал Богги, но поскольку он обращался к выбранным обществом лицам и юристам и потому что они были пронизаны уверенностью Богги в полной своей невиновности, начальник тюрьмы разрешал отправлять их и получать на них ответы.

С одной стороны, они приносили ему только расстройства и огорчения. С другой — придавали силы нести свой груз. Всегда жила надежда, что в один прекрасный день мистер Крупняк наконец разберется со всеми проблемами, войдет в свой новый кабинет, вспомнит наконец свое обещание и обратит внимание на дело Кларенса Богги… Поэтому Богги ждал и надеялся. И почему бы и нет, в самом деле? Разве он не получил от мистера Крупняка письмо с его подписью, гласившее, что он обязательно займется его делом?

Затем дело уперлось в расшифровку протокола стенографической записи процесса, который был нужен Богги.

Штат Вашингтон считал, что получение протокола заседания для использования в целях апелляции является сугубо личным делом обвиняемого или осужденного.

Без протокола нечего было и писать. Без денег получить его было невозможно.

Денег у Богги не было. За протокол ему пришлось бы выложить около семисот пятидесяти долларов.

Сидя в тюрьме, Богги прилагал все усилия, чтобы как-то раздобыть денег для оплаты стоимости перепечатки протокола. Его родители были не в состоянии помочь ему. Они уже были стары и сами еле сводили концы с концами. Богги был совершенно нищ — а кто решит выложить осужденному убийце семьсот пятьдесят долларов? Никто.

Но наконец через десять лет случилось нечто странное.

Был осужден и отправлен в тюрьму человек, у которого было несколько тысяч долларов. Преступление его заслуживало осуждения с точки зрения общечеловеческих норм поведения.

Но, попав в тюрьму, он многим стал оказывать помощь. Тихо и незаметно он делал все, что было в его возможностях, для помощи многим заключенным. Он слышал о неразрешимой проблеме Кларенса Богги. Он слышал, как тот уверял в своей невиновности. И он выложил семьсот пятьдесят долларов, которые дали Богги возможность в первый раз с момента заключения увидеть протокол судебного заседания. Так что, когда я обратился к Богги, он смог вручить мне его.

Изучение этого протокола было долгой утомительной работой, но читая его, я наконец получил полное представление о деле Богги.

Дело само по себе было столь же невероятно, как и все остальное, связанное с Кларенсом Богги.


Это было 26 июня 1933 года. Мориц Петерсен, замкнутый семидесятивосьмилетний старик, снимал комнатку в частной гостинице в Спокане, штат Вашингтон. Несколько неподалеку, на задах длинного большого участка на Ист 20-й стрит в Спокане у него была маленькая развалюха. В передней части участка стоял жилой дом по соседству с таким же.

У Петерсена была привычка утром, выйдя из гостиницы, добираться на такси до своей хижины, где он и проводил весь день, копаясь в садике, кормя своих цыплят, выпалывая сорняки и так далее. По вечерам он возвращался на снимаемое им место. Большая часть его одежды хранилась в хижине.

В то время Петерсен, как и большинство окружающих, находился в довольно стесненных обстоятельствах. У него было кольцо с алмазом, которое, по его утверждению, стоило пятьсот долларов, но он тщетно пытался продать его. (Это были времена Великой Депрессии, и наличные деньги были довольно редким товаром.)

О финансовых обстоятельствах этого человека идет речь потому, что невозможно было себе представить возможность его ограбления тем, кто знал о нем. С другой стороны, имелась определенная возможность того, что человек, не знавший его, мог предположить, что этот эксцентричный старик, ведущий такую упорядоченную жизнь, скорее всего, имеет какую-то сумму наличными, которую он или прячет в хижине, или хранит на себе.

В субботнюю ночь на 24 июня 1933 года кто-то вломился в лачугу Морица Петерсена и перевернул ее вверх дном. Окна были завешены полотенцами, чтобы обитатели соседних домов не увидели проблесков света, пока посетитель обшаривал все закоулки помещения, открывал ящики, разбрасывая по полу оплаченные чеки и различные документы.

На первый взгляд казалось, что взломщик искал какой-то определенный документ. Оплаченные чеки у Петерсена обычно хранились в аккуратной стопке, и трудно было себе представить, что взломщик разобрал эту пачку и разбросал ее по полу в поисках денег, пусть даже они и были его целью. Преступник без труда мог догадаться, что деньги обычно хранят в более приспособленном для этого укромном месте.

В воскресенье утром, когда Петерсен явился домой, он был потрясен зрелищем разгрома. Естественно, он сильно расстроился, но отказался обращаться в полицию. Он даже утверждал, что знает личность грабителя и не хочет никакого вмешательства в эту историю.

Все воскресенье Петерсен провел прибираясь. Днем он сказал соседям, что пропала только пара старых комбинезонов и черные туфли.

Если бы кто-нибудь специально решил выбрать самый неподходящий день для нападения или покушения на Морица Петерсена, он не мог бы выбрать худший, чем понедельник, общепринятый день всеобщей стирки.

Тем не менее в понедельник 26 июня 1933 года кто-то залез в домик Петерсена, поджидая его появления.

Соседи, конечно, не видели преступника, но слышали звуки отчаянной борьбы, доносившиеся из хижины. Было между десятью и двадцатью пятью минутами одиннадцатого утра.

Звуки привлекли всеобщее внимание. Из близлежащих домов высыпали дети и домохозяйки. Они успели увидеть коренастого, крепко сложенного, заросшего волосами человека, который бежал как-то странно, «боком» выскочив из дома. Они бежали за ним два или три квартала. Затем этот человек исчез в соседнем леске. Никому не удалось увидеть его лицо.

Когда дети и женщины преследовали человека, выскочившего из домика Морица Петерсена, одна из оставшихся соседок, заглянув в двери, обнаружила на полу стонущего Морица Петерсена с разбитой головой. Добежав до своего дома, она позвонила в полицию.

Все, что произошло после этого, можно назвать трагедией ошибок.

Первым полицейским оказался мотоциклист, который под вой сирены примчался на место происшествия и остановился перед домом.

Взволнованная аудитория рассказала полицейскому, что произошло. Мотоциклист тут же решил, что его зовут другие обязанности в ином месте и без промедления отбыл.

Полицейские из центрального участка, включив сирену, наконец сквозь уличное движение пробились к домику Петерсена.

Видимо, именно тогда они и обнаружили на полу Морица Петерсена, получившего столь страшный удар, что одно глазное яблоко почти выскочило из орбиты. Доморощенное оружие лежало па полу рядом с умирающим.

Ребята рассказали полицейским, что покушавшийся исчез в кустах в нескольких кварталах отсюда, после чего полицейские мужественно направились к тому месту, где исчез убийца, здесь они внезапно выяснили, что «забыли свои револьверы». Сев в автомобиль и включив сирену, они уехали в поисках своих револьверов.

К тому времени, тоже под завывание сирены, прибыла «скорая помощь» для того, чтобы забрать Морица Петерсена и отправить его в больницу. Лишь тогда полицейские, наконец, вооружившись, прибыли на место преступления.

По причине, которая потом станет ясна, описание всей этой суматохи и особенно непрекращающихся звуков сирен имеет существенное значение.

После того, как Петерсена отправили в больницу, полиция произвела беглый осмотр места происшествия и завладела оружием, которым и было совершено преступление. Это была искусно вырезанная дубинка, к которой был примотан обернутый мешковиной камень. В целом она представляла собой смертельно опасное оружие, которым можно было нанести сокрушительный удар. И покушавшийся дважды ударил Морица Петерсена ею по голове.

Как ни странно, хотя Петерсен получил смертельное ранение, он все еще оставался в сознании. Умирающему все время казалось, что какой-то вес давит ему на голову, но, очутившись в больнице, он еще мог говорить. Он продолжал жаловаться на то, что удар проломил ему голову.

Вскоре в больницу приехала дочь Петерсена и, сидя у его постели, в присутствии свидетелей она спросила, знает ли он, кто напал на него.

Петерсен сказал, что знает, и добавил, что не хотел бы называть имя нападавшего. Дочь продолжала настаивать, и наконец Петерсен сказал, что если она снимет груз с его головы, он ей скажет; а затем, после дальнейших вопросов, он назвал имя, которое его дочь отчетливо расслышала.

Кларенс Богги не был назван, да и вообще имя это не имело к нему никакого отношения. В то время не было ровно никаких оснований связывать Кларенса Богги с Морицем Петерсеном или с ограблением его дома.

Полиция сообщила, что в ходе расследования ею арестован подозреваемый, который был однозначно опознан свидетелями, видевшими, как он выбегал из дома Петерсена, но некоторое время спустя полиция сообщила, что у этого человека безукоризненное алиби и она его отпустила.

Этот факт, упомянутый в местной прессе, сыграл впоследствии очень важную роль, но в то время появилось еще несколько версий, и он оказался погребенным под грудой догадок, предположений и сообщений для прессы, которые то и дело высказывала полиция, показывая, что она работает не покладая рук.

Постепенно дело стало сходить на нет. Полиция исследовала различные доказательства, делала, как правило, оптимистические заявления репортерам, но она зашла в тупик.

Мориц Петерсен умер вскоре после того, как его доставили в больницу и почти сразу же после разговора с дочерью, в ходе которого он упомянул имя покушавшегося на него.

В то время Кларенс Богги был на улицах Портленда.

Вспомним, что то было время депрессии. Люди, у которых не было денег, фактически не имели и возможностей их заработать. Те же, у кого были деньги, не знали, что с ними делать. Банки лопались. Рабочих увольняли. Рабочих мест не хватало.

У Богги не было работы и он в свое время был под судом.

Он был осужден за грабеж банка в Орегоне.

Рассказ Богги о том, как он был судим за ограбление банка, был столь же невероятен, как и остальные его истории. Мы даже не проводили расследования с целью выяснить ее правдоподобие, потому что его в свое время провели власти Орегона, завершив его полной реабилитацией Богги — не помилованием, а именно реабилитацией.

История Богги начиналась с того, что едва он разбил свой лагерь в «джунглях» под мостом на берегу небольшого ручья, как над его головой на огромной скорости промчалась машина и кто-то выкинул из нее пальто, упавшее под мост. Машина помчалась дальше, а за ней, завывая сиреной, мчалась полицейская машина — шла погоня.

Богги решил, что водителя первой машины явно оштрафуют за превышение скорости.

С этими мыслями он нагнулся и поднял пальто. Оно было хорошего качества, а Богги в это время как раз нуждался в пальто.

Пока он радовался, примеряя на себе неожиданную обновку, под мост ввалилась толпа полицейских. Задержав Богги как подозреваемого, они обыскали его, и в карманах была обнаружена куча денег, только что украденных из банка.

Богги был осужден. Месяцы шли за месяцами. Богги продолжал доказывать свою невиновность и просил провести дополнительное расследование. Наконец оно состоялось. Он был полностью оправдан, но до этого успел провести несколько лет в орегонской тюрьме.

Примерно в это время на сцене появляется весьма интересная личность, которую мы хотели бы назвать Заключенный Икс. Этот человек, насколько мне известно, все еще отбывает наказание. Он был умным талантливым жуликом, заядлым спорщиком и обладал незаурядным чувством юмора. Но когда я попытался побеседовать с ним, меня встретила неприкрытая враждебность с его стороны. Он не захотел говорить со мной. Он даже отказался отвечать на вопросы.

Один из моих помощников сказал ему:

— Ты разве не знаешь, кто это такой? Это же Эрл Стенли Гарднер. Он может дать тебе дельный совет. Разве ты не читал его книг?

Заключенный Икс презрительно скривил губы.

— Ба! — сказал он. — Дешевые штучки!

В поисках сообщников он наткнулся на Богги, слонявшегося по улицам Орегона. Рассказ Богги, почему тот подошел именно к нему, заслуживает внимания сам по себе.

Бывшему шефу полиции в маленьком городе штата Айдахо было известно, что из-за нестабильности банков многие относительно обеспеченные горожане предпочитают хранить у себя значительные количества денег. Богги утверждал, что бывший полицейский выдвинул идею, что если налетчик обчистит один из таких домов, положив в свой карман солидный куш наличными, жертва, конечно, будет огорчена, но бывшему шефу полиции это пойдет только на пользу.

Бывшему офицеру стало известно, что у некоей личности хранится дома тридцать тысяч долларов. Горожане неизменно держали свои дома на крепких запорах, оснастив их приспособлениями против ограблений.

По словам Богги, по преступному миру пошел слушок, что бывший шеф полиции хотел бы провести приватную беседу с компетентным человеком, который возьмется сделать непростую работу. Пройдя по тайным каналам организованной преступности, слова эти достигли ушей Заключенного Икс, который незамедлительно связался с бывшим полицейским. Сделка была заключена.

В этом месте нам стало казаться, что рассказ Богги начал отдавать какой-то неопределенностью. Были определенные доказательства, говорящие, что с самого начала именно Богги был тем, кто связал бывшего шефа полиции с Заключенным Икс. История о том, что дальше случилось и как Богги все излагал, имеет несколько вариантов, каждый из которых достаточно интересен.

Во всяком случае. Заключенный Икс и бывший полицейский договорились.

Бывший шеф взялся позвонить человеку, не доверяющему банкам. Для удобства дальнейших действий он оставит у дома свою машину с полным баком и ключом зажигания в замке.

Когда бывший полицейский зайдет в дом, он отведет язычок замка и опустит защелку, так что любой сможет войти в дом, лишь повернув ручку и толкнув дверь.

Это было так просто.

Все должны были осуществить Икс с сообщником, но им был нужен кто-нибудь, кто будет сторожить снаружи. Им нужен был человек послушный, который точно выполнит их указания, и в то же время несколько глуповатый, которого можно будет использовать как подставную фигуру, если дела пойдут не лучшим образом.

С этой точки зрения прямодушный Кларенс Богги с его комплексом преданности матери вполне отвечал замыслу. Ему оставалось только подчиниться приказу.

По рассказу Богги, эта публика отправилась в Айдахо. Богги был с ними. В пути он поостыл. Он попытался уклониться от участия в этом деле, а потом решил просто сбежать. Спутники не отпустили его, но в конце концов Богги удалось отделаться от них.

Он путешествовал на попутных машинах. В пути он подсел к человеку, который подсадил его в ответ на обещание Богги, что часть пути вести машину будет он.

Он ехал с этим джентльменом до темноты. Тут выяснилось, что у машины не работают фары. Богги решил, что где-то закоротило проводку. Остановившись у небольшой ремонтной мастерской неподалеку от магазина, он принялся за работу. Он нашел место короткого замыкания и уже заканчивал сращивать провода, обматывая их лентой, как увидел, что подъехала другая машина, и Богги оказался в луче ее фар.

За рулем сидел Икс.

Между ними состоялся короткий разговор шепотом. Икс достаточно долго был с Богги в тюрьме, чтобы знать его слабые места. Если Богги не поедет с ними и не будет делать то, что ему сказано, Икс заверил его, что они найдут его «мамочку» и прикончат ее.

Хотя после этого прошло пятнадцать лет, Богги, вспоминая об этом разговоре, каждый раз разражался истерическими слезами. До этого момента он еще как-то владел собой, но как только рассказ доходил до этой точки, слезы начинали неудержимо течь по щекам, и он практически терял над собой контроль.

У тех, кто говорил с Богги, не было никаких сомнений, что страх перед людьми, которые могут убить его дорогую мамочку, явился осязаемым решающим фактором. Насколько Богги разбирался в ситуации, он не сомневался, что эти люди в самом деле приведут в исполнение свою угрозу, и спасти мамочку он мог только одним способом: что бы ни происходило, содействовать им с беспрекословным послушанием. С этого времени Богги стал их человеком.

Богги, Икс и другой сообщник прибыли в маленький городок в Айдахо, который был намечен для ограбления. В назначенное время бывший шеф полиции подъехал и оставил в условленном месте свою машину. Постучавшись в дом, он объяснил его владельцу, что у него возникла срочная необходимость немного послушать радио.

Его, конечно же, пригласили внутрь и, войдя, он, в соответствии с планом, заблокировал замок, так что теперь в дом мог войти любой. Затем он тщательно прикрыл двери.

Богги сидел снаружи. Он должен был подать сигнал в случае непредвиденной случайности.

Икс с сообщником тихонько подошли к дверям и неслышно повернули ручку, убедившись, что все идет по плану. Выяснив, что свою часть плана бывший полицейский выполнил, они, выхватив револьверы, ворвались в дом.

По плану предполагалось, что бывший шеф полиции, несмотря на угрозу оружия, должен будет ввязаться в отважную схватку с грабителями.

Икс коротко рассказал мне об этом. Извлекать информацию из него было большей частью нелегкой работой. Он был склонен отвечать на вопросы односложными предложениями или вообще не отвечать. Но когда он описывал драку с бывшим шефом полиции, понукать его не приходилось. Глаза его горели воодушевлением. Ему было приятно вспоминать об этой части замысла, и он с удовольствием рассказывал о ней.

Похоже, что два преступника в самом деле как следует отделали бывшего полицейского. Он сам сказал, что они должны будут драться с ним по-настоящему, и два парня исполнили эту часть плана с таким рвением и энтузиазмом, что их жертве досталось все, о чем она просила, и больше того. Ему нужно было, чтобы на физиономии остались убедительные следы, свидетельствующие, что он отважно дрался с превосходящими силами противника.

— Ну, ребята, — в восторге рассказывал мне об этом эпизоде Икс, — и мощные же фингалы мы ему подвесили!

Бывший офицер, потерпев поражение в схватке, сдался под дулом пистолета, которое один из преступников приставил к его животу, пока второй принялся за хозяина и жену, пытаясь найти тайник, где были спрятаны тридцать тысяч долларов.

Ситуация теперь стала приобретать налет мрачного юмора.

Жертва объяснила налетчикам, что они ошиблись, что дома у него нет никаких денег. Конечно, у него были спрятаны деньги, но он был слишком ловок, чтобы попасться на приманку. Он предпочел хранить деньги в банке, несмотря на то что банк может лопнуть.

Он вытащил из кармана чековую книжку. Грабители воззрились на чеки. Он говорил настолько убедительно, что налетчики склонились перед его убежденностью.

Могу себе представить, что чувствовал бывший шеф полиции, стоя тут же с поднятыми руками, с заплывшими от побоев глазами и опухшим лицом, слушая слова хозяина, у которого, как он был убежден, где-то в укрытии хранились тридцать тысяч долларов и которому удавалось убедить бандитов, что у него ничего нет. Как он, должно быть, порывался вступить в дискуссию, гаркнув налетчикам: «Вы, тупые идиоты! Не позволяйте ему уговаривать вас! Говорю вам, у него тут есть тридцать тысяч долларов, и если бы я не знал, то не говорил бы. Беритесь за дело и ищите их, несчастные любители!»

Но экс-шефу, которому пришлось взять на себя роль мужественного защитника, потерпевшего поражение в неравной схватке, избитого и униженного, оставалось только стоять под дулом пистолета, курок которого мог щелкнуть в любую секунду, стоять и молча слушать.

Хозяин дома, перепуганный до полусмерти, охотно согласился отдать налетчикам «все деньги, что у меня спрятаны» — несколько сотен долларов. Он был настолько испуган, что если у него под руками было бы больше, он бы беспрекословно отдал все до последнего центра. Он подчинялся без слов. Икс поверил ему, как и сообщник. Взяв предложенные им деньги, они кинулись к дверям, ввалились в ждавшую их машину и умчались.

Но человек, подвергавшийся нападению, отнюдь не был дураком. Некоторые детали налета вызвали у него подозрения. Они были слишком противоречивы.

Бандиты были задержаны, вся история вышла наружу, и Кларенс Богги вместе с Иксом поняли, что их ждет долгое тюремное заключение в Айдахо.

Богги решил сделать заявление властям штата.

— Если ты нас выдашь, — мрачно сказал ему Икс, — мы тебе такую штуку подстроим, что ты еще пожалеешь. (Позже помощник шерифа, который подслушал этот разговор и некоторые другие, написал заявление, в котором утверждал, что из услышанных им слов можно сделать убедительный вывод, что Икс в самом деле ложно обвинил Богги в убийстве Петерсена,

— но власти не обратили внимания на это заявление.)

Богги, Икс и его сообщник — все были приговорены к заключению в тюрьме штата Айдахо.

Выяснилось, что, направляясь на север, где они должны были совершить это преступление, Икс на краткое время остановился в Спокане. Готовясь к предстоящему делу, он хотел увидеться с Богги.

Их встреча состоялась вскоре после убийства Морица Петерсена.

Благодаря случайному стечению обстоятельств у Икса было непоколебимое алиби на время убийства Петерсена. Он отбывал срок в канадской тюрьме и был освобожден на следующий день после убийства Петерсена. Так что во время совершения этого преступления Икс был совершенно чист и отлично знал это.

С другой стороны, Икс, у которого был ловкий изощренный ум, во время остановки в Спокане изучил местные газеты и, знакомясь с различными «предположениями» полиции, серьезно задумался. Он обратил внимание, что, несмотря на заверения, что преступник вот-вот окажется под замком, полиция фактически топталась на месте. Икс прикинул, что в случае необходимости ему удастся выгодно использовать эту историю.

И теперь эта необходимость возникла перед ним.

Иксу были нужны деньги, и в стремлении к ним его ничто не могло остановить. Как он позже возмущенно рассказывал мне, из канадской тюрьмы его выставили в одежде заключенного и канадской десятидолларовой банкнотой в кармане.

— Этого не хватало, — горько сказал он, — даже для начального капитала.

Я попросил его объяснить, что он имеет в виду под этим понятием.

— Даже на пистолет не хватало, — фыркнул он, возмущаясь недостатком гостеприимства у канадцев.

Словом, Икс спешно начал приобретать «начальный капитал». К тому времени, когда он оказался в Спокане, Икс уже настолько поправил дела, насколько ему позволил уже появившийся у него пистолет, но денег ему все же не хватало.

Споканская полиция была убеждена, что он участвовал в грабежах и похищениях людей, имевших место в Спокане, и по так называемому «закону Линдберга», принятому во многих штатах на волне возмущения против похищений людей, Икс должен быть передан из Айдахо в Вашингтон, где его, скорее всего, ждала смертная казнь.

Вашингтонские власти обратились в Айдахо с предложением передать Икса в их распоряжение, после чего они могли вынести ему смертный приговор.

Все эти события происходили — необходимо напомнить — после того, как Икс был арестован в Айдахо, но перед тем, как ему здесь был вынесен приговор. Если Айдахо согласится выдать его Вашингтону, там его осудят и подвергнут экзекуции.

Эта перспектива совершенно не нравилась Иксу.

В такой ситуации ему оставалось только сложить два и два и играть на его якобы знании разных подозрительных обстоятельств. Но намерения его были совершенно ясны, и имеются веские доказательства того, что Икс сказал одному из полицейских офицеров: «Если вы, ребята, оставите меня здесь в Айдахо и отдадите под суд за тот грабеж, не выдавая Вашингтону, я вам пойду навстречу, я сдам вам убийцу Петерсена».

Во всяком случае, что бы там ни было, вашингтонские власти после разговора с Иксом не стали требовать его выдачи. Они позволили ему остаться на месте и пойти под суд за грабеж в Айдахо, и они уверенно объявили, что теперь-то им известна личность подлинного убийцы Петерсена. У них были основания так утверждать, потому что они приехали с парой комбинезонов и черными туфлями, которые, как Икс заверил их, были переданы ему Богги и которые, по словам последнего, принадлежали «старику».

Но может быть, это не было сделкой. Может, тут было случайное совпадение событий.

Остается фактом, что упавшие духом полицейские выяснили, что они по-прежнему не могут разрешить дело, потому что комбинезоны не принадлежали Морицу Петерсену и туфли были другого размера.

Ходили слухи, что тщательное исследование выявило на комбинезонах марку прачечной, которая привела совсем к другой цепи владельцев рабочей одежды.

Тем не менее ясно, что изощренный ум Икса создал прекрасный своей убедительностью план. Убийство Петерсена представляло для него единственную возможность выбраться из ловушки, которая его ждала в Вашингтоне.

Споканская полиция была озабочена раскрытием этого убийства. Люди были возмущены тем, что порядочный безобидный гражданин был зверски убит у себя дома, и полиция так и не смогла напасть на след преступника. И споканская полиция из кожи вон лезла, чтобы разобраться с этим убийством.

У Икса было непоколебимое алиби.

И если бы он смог предложить споканской полиции «решение» дела об убийстве Петерсена, он бы оказался в выгодной позиции для торговли с нею. Для человека с темпераментом и образом жизни Икса стоило потратиться на приобретение бутафории в виде пары подержанных комбинезонов и старых туфель, чтобы оказаться в выигрышном положении при сделке с полицией.

Конечно, Иксу надо было кое-что еще. Ему нужен был простак, которого можно было бы подставить, и для этой роли Кларенс Богги подходил как нельзя лучше.

Так что, сложив вместе два и два, становилось ясно, что Кларенсу Богги предстояло сыграть свою печальную роль.

В этой истории, которую Икс изъявил желание поведать полицейским, ему предстояло сыграть роль судьбы. Богги, рассказал он, хвастался убийством Петерсена, отводил Икса на то место, где он закопал «барахло», и вытащил из земли кофейник с потрепанным пустым бумажником, который предложил Иксу взять себе.

Если бы удалось досконально допросить «свидетеля», тут же стало бы ясно, что это довольно обычное явление, когда сильный член стаи поедает слабого, но тогда рухнула бы версия полиции, которую она предложила обществу.

И, конечно, споканская полиция не хотела так просто расставаться с представившейся возможностью решить вес свои проблемы.

Под каким бы углом не подходить к Богги, единственное, что связывало его с этим преступлением, были лишь показания Икса, а у того, в свою очередь, был на совести длинный список преступлений, он был лично заинтересован в исходе этого дела, и из него вряд ли получился бы свидетель, на которого мог положиться окружной прокурор.

Местная полиция должна была бы подозревать, что их водит за нос быстро соображающий и ловкий преступник, но полиции в этом деле уже не оставалось ничего другого, как расписаться в собственном бессилии, а Икс продолжал убеждать их, что он все знает досконально. Кларенс Богги, настаивал он. и есть тот человек, который совершил преступление; пусть даже Богги и врет относительно комбинезонов и обуви, полиция вполне может положиться на него, Икса, что он выложит им всю подноготную. А если и произошла какая-то нестыковка с комбинезоном и туфлями, то, значит, это врет Богги, а не он, Икс — и так далее.

История убийства Морица Петерсена лежала на полке нераскрытых дел. Полиция была занята другими преступлениями, но полицейских не покидало ощущение, гнездящееся где-то в подсознании, что, возможно, Кларенс Богги перехитрил их. Они чувствовали, что убийство совершил именно он.

О признании Богги рассказывал не только Икс. Несколько позднее еще один заключенный в Айдахо сообщил, что Богги признавался и ему в убийстве — вот так прямо взял и подошел к нему и без всяких предварительных разговоров объявил: «Я убил Морица Петерсена», — после чего повернулся и отошел. Очень просто.

Таким образом, Иксу удалось убедить представителей Вашингтона, что он может помочь разрешить это дело. Он так и не вернулся в Вашингтон, где его ждал суд за киднепинг.

Много месяцев спустя полицейские «по наводке» прибыли в маленький городок, где какое-то время обитал Богги, и нашли там плащ. Были некоторые свидетельства того, что Богги носил его, когда он оказался у дома жертвы. Плащ так и остался тут лежать. Он был предельно изношен и изодран.

Тем не менее дочь Морица Петерсена опознала плащ как тот, что ее отец носил всю жизнь.

Опознание сыграло свою роль. Теперь у полиции появилась возможность навалить на Богги груз в сотню тонн кирпича.

Все видели, что у убийцы Морица Петерсена были дико взлохмаченные черные волосы. Кларенс Богги, во всяком случае, с того времени, когда на него пало подозрение, неизменно гладко причесывал волосы, пользуясь лосьоном.

Эта деталь не остановила полицию. Взявшись за него, они разлохматили ему волосы и затем попросили свидетелей опознать его. В таком же виде Богги был сфотографирован. Естественно, некоторые из снимков Богги со стоящими дыбом сальными взлохмаченными волосами напоминали изображения даяков с острова Борнео. Эти снимки были предложены прессе.

История Богги о том, как он приобрел плащ, была столь же невероятной, как и все остальное.

Как-то он забрел, по его словам, в магазинчик подержанных вещей в Орегоне. Вслед за ним вошел человек с плащом, у которого был вполне приличный вид и в карманах которого торчала пара шлепанцев. Он предложил владельцу магазина купить у него плащ. Он хотел за него всего лишь доллар. Но владельцу не понравилась внешность мужчины и он отказался от покупки.

В разговор вступил Богги:

— Можешь от меня получить доллар.

Владелец магазина разгневался. Он и представить себе не мог, что у Богги было право вмешиваться в разговор. Если владелец пытался отказом сбить цену, то вмешательство Богги сорвало ему выгодную сделку.

Человек с плащом быстро и охотно согласился на продажу и получил от Богги свой доллар. Таким образом Богги купил себе билет в один конец на пожизненное заключение в тюрьме штата Вашингтон в Валла-Валла.

Мелочи, которые тем не менее должны быть приняты во внимание жюри, указывали по подоплеку дела Богги. Обвинению, например, разрешалось указывать свидетелям, что Богги сидел в машине, вооруженный револьвером, несмотря на то, что Богги объяснил, кому принадлежали и машина и револьвер, который ему вручили для самозащиты.

Это объяснение, конечно, было встречено гулом и насмешками.

Протест ни к чему не привел. Суд объявил, что вопрос с револьвером совершенно несуществен и предупредил представителей защиты, что, если они и впредь будут отвлекать внимание суда столь незначительными деталями, они будут лишены слова.

Необходимо припомнить, что у убегавшего убийцы была странная «боковая» походка. Богги лишь чуть прихрамывал, но такой походки у него не было. Никто из свидетелей не видел убийцы в лицо, но от них требовалось опознать Богги, который должен был «смахивать» на человека, которого два года назад видели убегающим с места совершения преступления.

Надо отметить, что у свидетелей, которые видели убегающего убийцу, не было возможности взглянуть на Богги, когда у полиции впервые появились основания заподозрить его. Прошло около двух лет (после того, как был обнаружен плащ), когда свидетелей вызвали на опознание, но им не предъявили, как полагается, ряд участников опознания. Свидетелей просто подводили к Богги и спрашивали, тот ли это человек. Имеются весомые свидетельства, что если бы подозреваемый сидел бы в ряду смахивающих на него людей, опознать его вряд ли удалось бы.

Старьевщик утверждал, что он видел, как Богги заходил к Петерсену в пятницу, предшествовавшую убийству. Другой свидетель, живший в одном из домов по соседству, настаивал, что он видел человека, о ком он подумал, что это Богги. проходивший мимо его дома в пятницу, но при перекрестном допросе выяснилось, что речь идет о другой пятнице.

Отмечалось, что на человеке, убегавшем 26 июня с места убийства, не было плаща, о котором шла речь, и, учитывая жару в Спокане, вообще не было пальто. В сущности, все дело Богги висело на опознании этого плаща, но само опознание проводилось через два года после преступления.

Убийцу, убегавшего из домика Морица Петерсена в тот июньский день, преследовала одна из домохозяек, занимавшаяся стиркой, и один из ее детей. Другая женщина в то время звонила в полицию. Никто из них не видел убийцу в лицо, но одна из женщин оказалась достаточно близко от него, чтобы увидеть часть его щеки и цвет кожи, и она с близкого расстояния видела фигуру бегущего.

Когда судебное следствие вызвало ее как свидетельницу, допрос носил достаточно любопытный характер. С одной стороны, ее не просили опознать в Кларенсе Богги человека, которого она видела убегающим с места преступления, и когда адвокат подвергал ее перекрестному допросу, он, очевидно, опасаясь ловушки, которую ему может подстроить противная сторона, обходил вопрос опознания. Так что эту женщину всего лишь спросили, слышала ли она шум борьбы в той лачуге, видела ли убегающего человека, которого она преследовала пару кварталов, — и она была отпущена.

Одна из других свидетельниц куда определеннее опознала Богги, но были некоторые обстоятельства, которые значительно ослабляли эффект ее опознания. Было известно, что она уже успела совершенно определенно опознать другое лицо, но когда стало известно, что ошиблась, она тут же отказалась от опознания.

Были, конечно, и другие сомнительные аспекты слушания. Через пару дней после убийства Богги отправился в Пендлтон, штата Орегон. По пути он с энтузиазмом рассказывал о прекрасном месте для охоты в Орегоне, неподалеку от которого он в то время жил. Водитель машины изъявил желание поохотиться с Богги, и тот не задумываясь дал ему свой адрес и имя.

Позже, прочитав в газетах, что Богги обвиняется в убийстве, этот водитель обратился в полицию.

В суде утверждалось, что Богги постарался как можно дальше убраться с места преступления. (Странное поведение для человека, который, скрываясь после убийства, рассказывает о себе первому встречному и снабжает его своим именем и адресом.)

В то же время, когда Богги пытался объяснить ситуацию, в которой он оказался, и рассказать свою историю, его осаживали вопросами, бросавшими на него тень: «Правда ли, что он дважды был осужден за грабеж?»

Богги был вынужден признать, что такие случаи в самом деле имели место; больше ничего сказать ему не удалось.

Богги был осужден, и оставалось только радоваться, что ему удалось избежать камеры смертников. Он был приговорен к пожизненному заключению…

При подведении итогов по этому делу, представлялось, что несмотря на всю убежденность тюремного священника, мы можем только потерять время, расследуя дело Богги. История его была просто невероятной. Обвинение против него, пусть и не особенно надежное, все же было слеплено довольно ловко. Тюрьмы были забиты людьми, в отношении которых не было даже таких доказательств, которые выдвигались против Богги. И, с другой стороны, невиновность Богги практически ничем не подтверждалась, кроме его слов, что он невиновен.

Обвинение же имело возможность доказывать, что Богги, который уже провел немалое время в заключении, имел в своем владении имущество убитого человека, что он признался Иксу, а потом и другому заключенному в Айдахо в убийстве Морица Петерсена. Свидетели, которые видели убегающего убийцу, опознали в нем Богги.

Несмотря на все эти доказательства, каждое звено в их цепи имело определенное слабое место. Заключенный Икс лично был весьма заинтересован в исходе этого дела. Плащ где-то валялся два года после убийства. Он висел в каком-то сарае и его пришлось основательно приводить в порядок, прежде чем показывать дочери убитого. Богги опознавали не в ряду других участников опознания, а просто показывали свидетелям и спрашивали, узнают ли они в нем того человека, который убегал после преступления.

Опознание как свидетельство — это вообще довольно хитрая штука. Подсознание часто играет фокусы даже с теми свидетелями, которые совершенно уверены в себе, а в деле Богги свидетели увидели подозреваемого через два года после преступления.

Тем не менее, как я уже говорил, мы можем явиться в любую тюрьму в стране и найдем там сотни случаев, когда человек был осужден в силу доказательств даже менее весомых, чем те, которые были представлены в деле Богги.

Был один фактор, который свидетельствовал в его пользу. Слушание дела Богги проходило в Федеральном суде. Досточтимый Ллойд Л. Блэк, федеральный судья, был терпелив и достаточно вежлив, в отличие от тех, кто, не утруждая себя тщательным изучением фактов по делу, стремятся лишь скорее «расчистить календарь».

Он особенно заинтересовался делом, когда выслушал заявление дочери Морица Петерсена, той самой женщины, которая сидела у постели умирающего отца, когда тот назвал имя убийцы; она совершенно определенно утверждала, что не верит в возможность убийства ее отца Кларенсом Богги или в то, что он что-то знает об убийце, и она просто не может поверить, что ее отец вообще знал Богги.

На судью Блэка произвела сильное впечатление серьезность заявления дочери убитого. В конце концов, он во всеуслышание заявил на открытом заседании, что предпочел бы дополнительное расследование по этому делу.

Таково было фактическое положение дел, когда я приехал в Валла-Валла, поговорил с Томом Смитом, встретился с Кларенсом Богги, побеседовал с ним, листая его грустное досье, а затем принялся изучать свидетельства по этому делу.

Я решил, что тут потребуется основательное расследование, и связался по телефону с Раймондом Шиндлером в Нью-Йорке. Мне сообщили, что он в Лос-Анджелесе и собирается вылетать в Нью-Йорк. Я убедил его лететь по другому маршруту и присоединиться ко мне, так что он сел на ночной самолет и прилетел в Валла-Валла, где нас уже ждал зафрахтованный мною самолет, на котором мы вылетели в Спокан.

Одним из ключевых моментов в этом деле была официальная точка зрения, исходя из которой опрашивали ту домохозяйку в Спокане, видевшую убийцу, убегающего из хижины Петерсена, и которая, тем не менее, не опознала в нем Богги.

Мой судебный опыт говорил мне, что тут должны быть очень специфические причины, по которым женщине, стоявшей на свидетельском месте, задавали такие несколько странные вопросы. После ряда стандартных вопросов расследование подошло к той точке, где следующим логическим вопросом была бы просьба указать на убийцу, но следствие свернуло с этого пути, и адвокат так и не вернулся на магистральный путь обычной процедуры допроса.

Такие ситуации нередко возникают, когда прокурор готовит ловушку для представителя защиты. Зная, что показания убежденного в себе свидетеля необходимо дезавуировать, прокурор в ходе допроса делает вид, что ходит вокруг и около, предоставляя второму участнику перекрестного допроса прекрасное «окно». Вторая сторона сует в него голову — и створки со стуком захлопываются.

Но когда мы с Шиндлером читали и обсуждали показания этой женщины, у нас не создалось впечатление, что готовилась такая ловушка. У нас появилось ощущение, что тут была какая-то подоплека в том, что обвинение предпочитало мямлить.

Конечно, со времени процесса прошло много времени, но мы рассчитывали, что нам удастся найти женщину и поговорить с ней.

Нам все же удалось ее обнаружить, и в разговоре с ней выяснилась потрясающая история.

Да, эта женщина и ее сын видели убийцу, убегающего из хижины Петерсена. Они преследовали его, когда он убегал, не пытаясь задержать его, но стараясь не упустить из виду. Лица его увидеть им не удалось (вообще никто из свидетелей не видел лица убегавшего). Но этой женщине удалось увидеть краешек его щеки и заметить цвет кожи.

Некоторое время спустя после убийства, когда Богги, по-видимому, уже сидел в тюрьме, эта женщина заметила какого-то типа, который бродил около хижины Петерсена. (Необходимо заметить, что в то время в кустах поблизости были найдены несколько смертельных орудий убийства, которые во всех деталях совпадали с тем, которым был убит Петерсен.)

Свидетельница была абсолютно уверена, что встреченный ею мужчина был тем самым, который убегал из хижины Петерсена. Она кинулась к телефону и позвонила полиции, сказав ей, что человек, который убил Морица Петерсена, находится неподалеку и чтобы они приехали и арестовали его.

Полиция сказала ей, чтобы она перестала морочить им голову, ибо человека, убившего Морица Петерсена, зовут Кларенс Богги, он арестован и сидит под замком, ожидая суда.

Женщина продолжала настаивать, что убийцей является именно этот человек и что он, во всяком случае, без толку шатается здесь и что полиция должна приехать и задержать его.

В полиции повесили трубку.

И спустя некоторое время бродяга скрылся из глаз.

Но и это было еще не все. За день до суда над Богги помощник прокурора посетил школу, в которую ходил двенадцатилетний сын свидетельницы.

По ее словам, помощник прокурора нарисовал перед мальчиком очень впечатляющую картину. Мальчику было сказано, что он самый важный свидетель. В этот день он будет освобожден от уроков. В школу за ним приедет большая полицейская машина и заберет его. Мальчику придется предстать перед судом. Оказавшись на свидетельском месте, он принесет присягу и в возмещение потраченного времени получит деньги, которые будут принадлежать только ему и которые он сможет потратить, как ему захочется.

Тем не менее помощник прокурора хотел бы быть уверенным, что он сможет опознать Богги, который будет сидеть прямо перед ним. Он хочет услышать от мальчика, что он видел лицо убийцы, убегающего из домика Петерсена, и что этим убийцей был Богги.

Но мальчик возразил, что он не видел лица убийцы.

Из рассказа женщины выяснилось, что это помощник прокурора сказал ему: «Но я хочу услышать от тебя, что ты видел его. Ты же знаешь, что я официальное лицо. И я не стал бы просить тебя делать что-то противозаконное. Поэтому я и хочу, чтобы ты сказал: я видел лицо этого человека».

Растерянный и смущенный мальчик, тем не менее, отрицательно покачал головой. Он не может утверждать, что видел убийцу в лицо, поскольку этого не было.

В конце беседы помощник прокурора предупредил мальчика, что он не должен сообщать матери об их разговоре. И поэтому из школы мальчик вернулся домой настолько встревоженным и обеспокоенным, что даже не мог есть.

Мать стала спрашивать его, что случилось, но, помня предупреждение, он не захотел ей ничего рассказывать. Но встревожившись и чувствуя, что над сыном нависла какая-то серьезная опасность, она насела на него, пока он не сдался и, заливаясь слезами, не рассказал ей, что произошло.

Мать оказалась прямой и честной женщиной.

Взяв сына за руку, она прямиком направилась в офис прокурора, где шли последние приготовления к битве в зале суда, которая должна была развернуться на следующий день.

— Чего вы хотели от моего сына? — с возмущением спросила она.

Ничего нет удивительного, что прокуратура решила обращаться с ней очень осторожно. Ничего нет удивительного, что ее не просили в зале суда опознать Кларенса Богги. Задай они ей такие вопросы, она сказала бы, что, по ее мнению, Кларенс Богги — не тот человек, которого она видела, что у него другая комплекция, другая походка и что она уверена во встрече с настоящим убийцей, который бродил вокруг в то время, когда Кларенс Богги уже сидел в тюрьме. Рассказала бы она и то, что полиция отказалась приехать по ее звонку.

Необходимо напомнить, что к моменту начала нашего расследования со дня убийства Петерсена прошло пятнадцать лет. И мы уже не могли поговорить с этим мальчиком, потому что он вырос, стал молодым человеком, пошел на войну и отдал жизнь за свою страну.

С другой стороны, помощник прокурора, который так старательно обходил острые углы, сам был обвинен в преступлении и попал в тюрьму.

Так что в наших руках была версия, которую мы не могли проверить. Мать, естественно, не слышала разговора сына с помощником прокурора. Она знала только то, что ей рассказал сын, после чего она выразила в прокуратуре свое возмущение. Это была грязная и подлая история. Помощник прокурора пытался обмануть правосудие, убеждая мальчика, который только входил в жизнь, совершить бесчестный поступок, о низости которого он сам был прекрасно осведомлен, он пытался обречь человека на смерть, убеждая двенадцатилетнего мальчика: «Я официальное лицо. И я не стал бы просить тебя делать что-то противозаконное».

Таково было положение дел, когда мы приступили к расследованию дела Богги, первого дела Суда Последней Надежды, которое должно было доказать, оправдаются ли наши надежды и замыслы, хотя мы понимали, что столкнемся с плотно запертыми дверями, за которыми кроются темные и мрачные помещения.

Когда мы со Стигером обсуждали манеру подачи материала о деятельности следственного комитета Суда Последней Надежды, мы согласились, что не можем ждать, пока в расследовании будет поставлена последняя точка, и лишь потом рассказывать о нем читателям.

Мы чувствовали, что должны вести читателя за собой. Мы хотели, чтобы он ощутил интерес к делу восстановления справедливости. Мы хотели, чтобы читатель проникся вниманием к данному делу, и поэтому мы должны втягивать его в ход расследования.

Было решено, что мы проведем краткое предварительное расследование, после чего начнем работать непосредственно над делом, не предвосхищая выводов, виновен ли осужденный или нет, а просто исходя из того, что это дело нуждается в расследовании, в ходе которого читатели «Аргоси» будут, образно говоря, из-за плеча наблюдать за нашей работой.

Мы должны будем постоянно помнить, что Суд Последней Надежды — не журнал и не следствие в привычном понимании слова, а общество, непосредственно читатели журнала. И группа расследователей не представляет собой ничего иного, как просто группу расследователей.

По этой причине, вылетая в Вашингтон, я взял с собой портативную машинку и каждый день печатал на ней, подводя итог тому, что было сделано. Каждый вечер мы тщательно изучали протокол заседания по делу Богги, анализируя свидетельства и показания. Поскольку протокол состоял из нескольких томов, расписание было довольно напряженным. Днем мы беседовали со свидетелями. Вечером изучали записи и протокол, анализируя суть свидетельств. Рано утром я составлял отчет для журнала, и когда в нем скопилось достаточно материалов для первой публикации по делу Богги, Шиндлер вернулся в Нью-Йорк, а я отправился на свое ранчо в Калифорнии, взяв с собой протокол.

Возникла довольно любопытная ситуация. Власти в Вашингтоне внезапно поняли, что о деле, которое рассматривалось в их штате, будет широко известно, но они, в сущности, ничего не знали о нем.

Генеральный прокурор штата Вашингтон позвонил мне и осведомился, не могу ли переслать им протокол дела. Я сказал ему, что не вижу в этом необходимости, но с удовольствием предоставлю возможность на своем ранчо ознакомиться с ним любому, кого он сочтет возможным выделить для этой цели.

Таким образом, на моем ранчо несколько дней провел за изучением протокола и всех данных Эд Лэхен, специальный помощник генерального прокурора, прилетевший из Вашингтона.

В конце своего пребывания Лэхен согласился, что данных явно было недостаточно для вынесения приговора.

С результатами расследования Эд Лэхен вернулся в Вашингтон для доклада прокурору.

Раймонд Шиндлер и я присоединились в Вашингтоне к Гарри Стигеру. Предприняв тут дополнительное расследование, мы выяснили, что владелец лавочки подержанных вещей, в которой Богги, по его словам, купил плащ, по-прежнему занимается своим делом в Портленде.

Вылетев в Портленд, мы нашли этого человека и спросили его, помнит ли он тот случай, когда под носом у него купили плащ, пока он раздумывал, стоит ли его приобретать.

Владелец лавочки отлично помнил тот случай. Он по-прежнему искренне возмущался, вспоминая, как Богги вмешался в сделку. Он воспринимал Богги как покупателя. Он должен был держаться в стороне и не лезть в чужие деловые взаимоотношения.

Он помнил, как в магазин вошел человек с плащом, из карманов которого торчали домашние туфли, но ему не понравился внешний вид посетителя. Плащ ему показался «горячим». Он не мог восстановить ход своих мыслей, ибо они представляли собой естественную реакцию человека, имеющего дела с массой людей, среди которых нередко попадались и темные личности. Он решил, что вошедший — жулик, и ему не захотелось иметь с ним дело. Но пока он обдумывал ситуацию, вылез Богги, предложил доллар и приобрел плащ.

Человек этот, выступивший свидетелем на процессе Богги, почувствовал, что делаются явные попытки запугать его.

Большая часть владельцев таких заведений не может существовать, если не поддерживает дружеских отношений с полицией. Ему стали намекать или, по крайней мере, ему казалось, что намекают, что с его стороны крайне неразумно выступать свидетелем в пользу Богги. Тем не менее, выйдя на свидетельское место, он рассказал все, что знал.

Прокурор попытался вызвать сомнение в его показаниях, утверждая, что через два года после сделки свидетель не может опознать плащ.

Конечно, он не мог.

Он запомнил только естественное чувство возмущения, охватившее его, когда Богги перехватил плащ, о котором шла речь.

Стигер, Шиндлер и я возвратились в Вашингтон. Нам предстояла встреча со Смитом Троем, генеральным прокурором.

Я думаю, что Смит Трой был одним из самых дальновидных генеральных прокуроров, которых мне доводилось встречать. Он выложил все карты на стол и изложил все сомнения, как они ему представлялись. В качестве окружного прокурора он завоевал репутацию очень способного расследователя. Он эффективно работал в этой должности, пользовался всеобщей известностью и симпатиями и решил, что если Кларенс Богги был неправильно осужден, то вина за это ложится на его службу, которая должна взять на себя ответственность за организацию нового расследования; оно должно быть проведено со всей тщательностью и с абсолютной беспристрастностью.

Когда Смит Трой был готов представить сообщение губернатору штата Монраду Ц.Уоллгрену, Раймонд Шиндлер, Гарри Стигер, Том Смит как начальник тюрьмы и я решили позвонить губернатору. Он пригласил нас к себе в личную резиденцию на коктейль, а позже на ужин. Мы провели с ним весь вечер.

С самого начала к нам должен был присоединиться Эд Лэхен, но его самолет из Спокана задержался из-за плохой погоды, и он явился только поздно вечером. Он со Смитом Троем выложили губернатору все факты по делу Богги, как они им представлялись, и сказали, что они готовы дать им совершенно определенную оценку.

Все это произвело на губернатора очень сильное впечатление. Он сказал, что ни в коем случае не хочет держать в тюрьме невиновного человека, но что он хотел бы получить от Смита Троя и Эда Лэхена письменный доклад.

Эд Лэхен взялся составить его, а Смит Трой подтвердил, что подпишет его и снабдит точкой зрения офиса генерального прокурора штата Вашингтон.

Мы поняли, что визит успешно завершен, и, обменявшись со всеми рукопожатиями, вернулись к своему временному местопребыванию.

Тем не менее дело явно замедлило свой ход и стало обрастать проволочками. Было видно, что некоторые влиятельные политические силы штата не очень заинтересованы в помиловании Кларенса Богги.

Затем события приобрели неожиданный поворот.

В сиэтлской «Таймс» работал очень энергичный и способный репортер Дон Магнусон. В свое время, посетив тюрьму в Валла-Валла, Магнусон говорил с Кларенсом Богги и, скорее всего, проглядел или прочитал протокол суда по его делу.

С точки зрения его газеты, тут ничего нельзя было сделать.

Но когда в «Аргоси» стали появляться наши статьи, Дон Магнусон взялся за дело и выдал серию статей, которые почти с точностью соответствовали нашим выводам, которые мы вручили многим официальным лицам в Вашингтоне.

В то время мы не обращали большого внимания на эти статьи. Мы знали, что губернатор дал нам слово разобраться в деле Богги, что генеральный прокурор предпринял расследование, которое доказало, что Богги был осужден безосновательно, что губернатор собирается помиловать Богги, и что если «Таймс» из Сиэтла собирается публиковать свой анализ этого дела, основываясь на фактах, которые раздобыли расследователи из «Аргоси», он совершенно волен это делать.

Но мы никак не могли понять причин странных оттяжек, и это волновало нас.

Когда мы только организовывали Суд Последней Надежды, предполагалось, что мы берем одно дело и рассказываем о его ходе читателям, которые, образно говоря, стоят у нас за спиной, наблюдая за нашим расследованием, а затем выражают свое мнение. Мы предполагали, что дело это практически закончено и мы можем во всем объеме предлагать его читателям, после чего две или три публикации должны были закрыть его.

Но, предполагая реакцию публики, мы не учли целую серию непонятных затяжек в деле Богги. Мы считали, что после того, как мы проанализировали систему доказательств по делу, обнаружили новые свидетельства, представили их генеральному прокурору, заручились обещанием губернатора, что, если заключение генерального прокурора будет благоприятным, он освободит Богги — это было все, что мы должны были сделать.

Но с того дня, когда «Аргоси» стал публиковать отчет о работе Суда Последней Надежды, потоком пошли письма читателей, и по мере их поступления становилось ясно, что читатели хотят узнать, как развивается дело Богги в дальнейшем. Они хотели от нас добиться, чтобы мы довели дело до окончательного завершения, какое бы оно ни было.

Но к тому времени мы стали хорошо понимать, что журналы, циркулирующие по всей стране, не могут «жертвовать» столько места одной теме. Журнал — это товар, которому приходится выдерживать высокую конкуренцию. Человек, который платит двадцать пять центов за журнал, хочет за свои четверть доллара получить полные сведения и об отдыхе, и о развлечениях и прочую интересную информацию. Если какая-то часть журнала посвящена тому, что ему не нравится, читающая публика приходит к выводу, что ее обманывают и она не получает за свои деньги того, что ожидала, — и отдает свое внимание другим изданиям.

Письма от читателей Суда Последней Надежды заставили нас задуматься — то ли мы должны прерывать публикации, то ли делать их постоянной темой журнала. И при том и при другом подходах перед нами вставали очень серьезные проблемы, особенно учитывая тот факт, что дело Богги окончательно затормозилось.

Поэтому я вылетел в столицу штата с целью выяснить, что же там происходит.

Сначала мне ни с кем не удавалось встретиться. Затем Смит Трой, генеральный прокурор, осведомился, не согласится ли наша группа сотрудничать с сиэтлской «Таймс». Я ответил ему, что, конечно, мы рады сотрудничать с кем угодно, но пока что я не понимаю, почему губернатор ничего не предпринимает и не выносит решения о помиловании Богги.

Трой объяснил мне, что дело приняло новый поворот, о котором он в сегодняшнем своем положении не может мне рассказать, но он чувствует, что если я поговорю с издателем Генри Маклеодом и Доном Магнусоном, то смогу получить потрясающую информацию. Смит Трой сказал, что эти джентльмены будут разговаривать со мной, если я дам слово, что мы будем с ними сотрудничать.

Я сказал Трою, что был бы только рад поговорить с ними, и позвонил Стигеру в Нью-Йорк с вопросом, согласится ли он иметь дело с сиэтлской «Таймс». Стигер сказал:

— Конечно, валяй, действуй. Мы будем сотрудничать с любым изданием, которое пытается выяснить факты по этому делу.

Уединившись для разговора с Маклеодом и Магнусоном, я узнал, что когда в печати появилась первая статья, какой-то человек позвонил в газету и сказал:

— Мне все известно об убийстве Морица Петерсена. Я знаю, кто это сделал. В свое время я рассказал об этом споканской полиции. Я не знал, что уже кого-то осудили по этому делу. Я знаю, что этот парень Богги не имел никакого отношения к делу. Это был другой человек.

Естественно, что «Таймс» тут же послала Магнусона на встречу с этим свидетелем.

Свидетелем оказался один бизнесмен из Спокана. К нему в магазин несколько раз заходила некая странная личность, этакий Джон Доу, и наконец незадолго до убийства этот человек приобрел резную дубинку, которая превратилась в оружие, когда он мешковиной примотал к ней круглый валун и обмотал часть дубинки тоже мешковиной, сделав на ней удобную ручку, после чего палка ручной работы превратилась в настоящее оружие.

Как только свидетель увидел рисунок оружия, которым был убит Мориц Петерсен, он узнал в нем тот предмет, который незадолго до происшествия приобрел Джон Доу. Он тут же сообщил об этом споканской полиции.

Таким образом, полиция задержала его. Им удалось выяснить, что в утро убийства Джон Доу находился неподалеку от местожительства Морица Петерсена.

Но был ли он на месте убийства, когда оно свершилось? В этом было все дело.

В ходе расследования полиция нашла свидетеля, который видел Джона Доу в некотором отдалении (насколько мне помнится, примерно в миле от места убийства), как раз в то время, когда завыли сирены.

Какие сирены?

Полиция была уверена, что утверждение свидетеля относится к тому времени, когда полицейские машины, включив свои сигналы, мчались по тревожному звонку от соседей Петерсена.

Но что это было за время?

Сначала полиция не могла выяснить, сколько было тогда времени. Затем в ходе судопроизводства все было наилучшим образом перепутано. Осталось только упоминание о полицейских сиренах.

Полиции было известно, в котором часу на участке раздался телефонный звонок. Необходимо было припомнить, что первым на месте происшествия оказался полицейский на мотоцикле. Взволнованные свидетели наперебой говорили ему, что убийца «побежал вот туда», несколько секунд тому назад скрывшись в роще.

Полицейский отрицательно покачал головой: преследовать убийц не входит в его обязанности. Вскочив на мотоцикл, он умчался.

Затем явилась полиция. Выслушав рассказы свидетелей, она в сопровождении ребят отправилась к тому месту, где убийца исчез в кустах. Как вы припоминаете, тут выяснилось, что полицейские забыли свои револьверы, без которых они не рискнули лезть в заросли.

Развернувшись, они направилась в участок, чтобы вооружиться.

Спустя некоторое время, о продолжительности которого полиция умалчивает, приехала «скорая помощь», чтобы забрать Морица Петерсена в больницу.

Словом, по этому кварталу то и дело носилась вереница машин с сиренами, и тот факт, что кто-то из свидетелей видел Джона Доу в каком-то месте, «когда завыли сирены», трудно было считать тем свидетельством, которое может обеспечить надежное алиби. Трудно было представить себе, что полиция могла бы положить время, когда «завыли сирены», в основу алиби. Этот факт сам по себе просто ничего не доказывал.

Что за сирены? Когда они раздались?

Но полиция просто-напросто отпустила Джона Доу, и к тому времени, когда сиэтлская «Таймс» раскопала своего свидетеля, без малейшего энтузиазма отнеслась к необходимости снова вернуться к этому делу.

Да, дело начинало приобретать довольно интересное развитие. Мы в деталях обговорили его с Маклеодом и Магнусоном, и было решено, что первым делом мы постараемся найти Джона Доу.

Как рассказывали жители Спокана, Джон Доу был типичный бродяга, то и дело перебиравшийся с места на место, которому абсолютно не было свойственно постоянство. Он бесследно исчез.

Я отправился в Спокан с Магнусоном и помощником репортера из сиэтлской «Таймс». Раймонд Шиндлер и Шелби Уильямс, управляющий его нью-йоркской конторой, тоже вылетели в Спокан.

Шиндлер, Уильяме и два репортера принялись проверять все данные, пытаясь найти какой-нибудь след, который приведет к настоящему местопребыванию Джона Доу.

Следы были пятнадцатилетней давности, и как часто бывает в такого рода расследованиях, девяносто девять процентов версий вели в тупик.

Им удалось выяснить, что Джон Доу направился в Аризону, после чего на какое-то время исчез. Он оказался в тюрьме, и в дополнение к длинной цепи совпадений, обнаружилось, что он отбывал свой срок в Валла-Валла одновременно с Кларенсом Богги, который должен был провести тут всю жизнь.

Мое писательское воображение было потрясено таким драматическим развитием событий. Представить только, что человек, который на самом деле убил Морица Петерсена, проводит время в тюрьме бок о бок с тем, кто был ложно обвинен в том же самом убийстве. Что он чувствовал, видя его? Как он себя вел? Пытался ли он сблизиться с Богги, завязать с ним нечто вроде дружбы, чтобы посмотреть, как Богги воспринимает свое положение, или же он избегал его? Или он был настолько черств, что вообще не обращал внимания на Богги?

Я решил, что попозже специально займусь этой темой, и если удастся, попробую свести Джона Доу и Кларенса Богги.

Наконец расследовательская группа, окончательно выбившись из сил после долгого кропотливого расследования, нашла возможность дней через тридцать добраться до Джона Доу. Иными словами, они выяснили, где будет к тому времени Джон Доу, и были уверены, что им удастся встретиться с ним.

Поэтому Шиндлер, Шелби и я возвратились домой. Газетчики продолжали заниматься своими делами, и через тридцать дней, выяснив, где находится Джон Доу, обратились в споканскую полицию с просьбой задержать его для допроса.

В то же время нам позвонил Генри Маклеод и выразил желание, чтобы прибыл Леонард Келлер с детектором лжи, который должен был проверить Джона Доу.

Тем не менее оказалось, что это не такое простое дело. Из телефонного описания личности Джона Доу Келлер понял, что, скорее всего, Джон Доу окажется «нелегким субъектом». К тому же Келлер предположил, что Джон Доу просто откажется проходить испытания на полиграфе. Понимая всю важность задачи, Келлер тем не менее не хотел с ходу приниматься за испытания. Он хотел ближе познакомиться с человеком, с которым ему предстояло иметь дело, и ознакомиться с ситуацией во всех подробностях.

В то время «Аргоси» уже израсходовал на дело Богги довольно много тысяч долларов, но перспективы казались не очень обнадеживающими. Детище журнала, «Суд Последних Надежд», требовал немалых расходов, но никто из нас не мог с уверенностью сказать, волнует ли по-настоящему читателей журнала судьба невинного человека, сидящего в тюрьме, или же они просто хотят дождаться конца «истории».

Расследователи отдавали делу все свое время, но разъезды и траты требовали все больших расходов. Буквально месяц за месяцем мы работали не покладая рук. Счета за междугородние переговоры и телеграммы достигали фантастических сумм.

К тому времени, когда Джон Доу был задержан, «Аргоси» из Нью-Йорка вел телефонные переговоры с Леонардом Келлером в Чикаго, а я поддерживал непрестанную связь с Сиэтлом.

Оглядываясь на проделанную работу, нам казалось невероятным, что мы можем обмануть ожидания читающей публики Америки.

Позже выяснилось, что читатели по всей стране следили за развитием дела Богги, что они действительно принимали близко к сердцу судьбу невиновного человека, который продолжал сидеть в тюрьме по ложному обвинению.

Но в то время нас это не волновало. Мы шли своим путем. Волна общественного одобрения, которая должна была бы устранить все наши сомнения, в то время только начала формироваться. Мы не представляли, какую мощь она наберет.

К тому времени споканская полиция объявила: она хотела убедиться, что свидетель, найденный сиэтлской «Таймс», сможет опознать оружие убийства, которое, как помнится, он держал в руках пятнадцать лет назад. С тех пор он его не видел.

«Таймс» согласилась доставить свидетеля в Спокан, где ему должны были предъявить вещественное доказательство.

К его появлению споканская полиция выложила перед ним целую коллекцию сходных предметов и попросила свидетеля показать то, что он видел пятнадцать лет назад.

В деле Богги мы получили еще одно доказательство, в существование которого трудно было поверить: свидетель тщательно осмотрел разложенные перед ним предметы и в конце концов указал на то самое оружие, которым пятнадцать лет назад был убит Мориц Петерсен.

— Вот оно, — коротко сказал он.

И он был прав.

Опознание ни в коей мере не было результатом счастливого стечения обстоятельств. К счастью, свидетель оказался одним из тех исключительно тщательных в своих наблюдениях людей, которые с большой ответственностью оценивают все, что предстает перед их взором. Более того, оружие убийства обладало специфической особенностью, которая ускользнула от внимания полиции Спокана, но которая врезалась в память свидетеля.

Я знаю, что эта мысль не пришла ему в голову задним числом и не была совпадением, потому что свидетель говорил мне о ней при нашей первой встрече, состоявшейся за две недели до процедуры опознания в Спокане.

События, тем временем, шли своим чередом.

Эд Лэхен, заместитель генерального прокурора, которого Смит Трой делегировал на мое ранчо для изучения материалов по делу Богги, был очень заинтересован в его дальнейшем развитии. Тщательно изучив его, он составил отчет для Смита Троя, который в свою очередь, проинформировал губернатора.

Роясь в сообщениях споканской полиции, Лэхен обнаружил, что в то время, когда Джон Доу был в первый раз задержан полицией Спокана и перед тем, как его освободили в силу алиби, — времени, когда стали «слышны сирены», все без исключения свидетели, которые видели убийцу, убегающего из домика Петерсена в то злосчастное утро понедельника, уверенно опознавали в Джоне Доу того человека.

Свидетельница, присутствовавшая на процессе Богги, со всеми подробностями опознала в нем убегавшего человека, хотя два года тому назад, когда события того утра еще были свежи в ее памяти, и по данным полиции столь же уверенно опознала Джона Доу и при этом была настолько уверена, что сделала заявление:

«Могу ручаться жизнью, что я права».

Человек, которого она первоначально опознала, хотелось бы напомнить, был Джон Доу, а его алиби основывалось всего лишь на утверждении, что он был в другом месте, «когда стали слышны сирены».

Смит Трой, генеральный прокурор, кратко подвел итог:

«Сейчас у штата имеются гораздо более веские доказательства против Джона Доу, чем были против Кларенса Богги».

Но кто возьмет на себя возбуждение дела против Джона Доу?

Конечно, не власти в Спокане.

Их стараниями был вынесен приговор Кларенсу Богги. И после всех этих лет пришлось бы проглотить горькую пилюлю, признав, что ими была сделана страшная ошибка, а затем выдвинуть обвинение против Джона Доу.

Джон Доу решил, что, если он будет молчать как рыба, ему удастся выкрутиться.

И он замолчал.

Спустя какое-то время он был тихонько, без шума освобожден.

Таковы в целом были факты, связанные с убийством Морица Петерсена и делом Богги. Имелись и некоторые другие факты, которые я мог бы опубликовать, но в то время они не могли принести особой пользы.

Сиэтлская «Таймс» и журнал «Аргоси» продолжали заниматься делом Богги, и губернатор Уоллгрен наконец даровал Богги условное помилование.

Дон Магнусон получил награду за серию выдающихся репортажей, и пресса поздравила сиэтлскую «Таймс» с таким достижением. Никто не посчитал нужным отметить ту работу, которую «Аргоси» вел несколько месяцев, то обязательство, которое губернатор дал журналу, еще когда «Таймс» не опубликовала ни строчки. Билл Джилберт и другие, которые знали о нашей работе, стали писать возмущенные письма.

Тем не менее я должен честно признать, что сила политического давления, которая могла бы выразиться и в определенных действиях, была предотвращена; благодаря работе «Таймс» удалось найти важного свидетеля, не читавшего, скорее всего, ни одного материала в «Аргоси», но прочитавшего статью в «Таймс».

Как я в свое время выразился, на «Аргоси» лежит девяносто процентов доказательств, что Богги был неправильно осужден, а сиэтлская «Таймс» взяла на себя девяносто процентов доказательств, что дело с куда большим основанием должно было быть возбуждено не против Кларенса Богги, а против кого-то другого.

Сколько бы ни прошло времени, офис генерального прокурора в Вашингтоне продолжал искать доказательства против Джона Доу, которые позволили бы обвинить его в убийстве Морица Петерсена. И была определенная надежда, что дело удастся сдвинуть с мертвой точки.

Я лично мог только приветствовать помощь «Таймс» из Сиэтла, объединившей с нами свои усилия, я благодарен ей и сейчас.

Генри Маклеод, Дон Магнусон и его помощник, который, кстати, относился ко мне с нескрываемой неприязнью, были первоклассными газетчиками. Доставляло искреннее удовольствие наблюдать, как они, зная недоброжелательность окружения и силу влияния местной прессы, раскапывали факты, относящиеся к делу. Их работа по делу Богги — одна из лучших известных мне иллюстраций к тому, почему мы должны иметь свободную прессу и почему читатели и рекламодатели должны поддерживать влияние своих местных органов печати. Покупая место для объявлений, бизнесмен увеличивает свои доходы, которые могут быть подсчитаны в долларах и центах. Но, кроме того, деньги его идут на поддержку свободной и независимой прессы. Справедливость этих утверждений столь очевидна, что не стоит терять времени на их повторение. И все же, как ни странно, есть в этой ситуации один аспект, который многие местные бизнесмены и газетчики упускают из виду.

Я далеко не в полной мере представлял себе, каким могущественным фактором может быть местная пресса, пока не увидел, каким образом люди из сиэтлской «Таймс», при всем их знании местных условий, получали недоступную для нас информацию.

С этого времени мы стали понимать, что, занимаясь каким-то делом, не стоит скупиться, оплачивая помощь местной прессы.

С момента организации Суда Последней Надежды дело Богги выявило те проблемы, которые в данном случае мы не могли бы решить собственными силами.

Нам нужно было собрать вокруг себя людей, которые пользовались бы доверием публики и обладали достаточным престижем, позволявшим им общаться с официальными лицами штата, и в то же время мы должны были установить связи с людьми, настолько независимыми финансово, что они уже не нуждались в личной известности. Но время таких преуспевающих личностей обычно предельно занято.

На услуги доктора Лемойна Снайдера постоянно существовал большой спрос. Леонард Келлер напряженно работал всю жизнь, а у Алекса Грегори было очень сжатое расписание. Раймонд Шиндлер должен был координировать ход расследований по множеству дел. Он то и дело пересаживался с самолета на самолет, летая из Нью-Йорка в Лос-Анджелес, из Сан-Франциско во Флориду и время от времени в Европу.

Кроме ответственности, которую он взял на себя за «Аргоси», Гарри Стигер выпускал три дюжины журналов. Что же касается меня, я вечно считал минуты, стараясь успеть в два места одновременно и делая два дела сразу.

В результате, когда мы собирались вылететь в Валла-Валла, Спокан или Олимпию и приниматься за расследование, раздавался междугородний звонок, который путал все наши планы.

Мы могли «выскакивать» лишь на несколько дней, а по возвращении приходилось сталкиваться с грудами почты на столе, накопившейся во время отсутствия.

Члены расследовательской группы были согласны жертвовать своим временем (а журнал — возмещать им путевые расходы, которые росли лавинообразно), вылетать на пару дней из Нью-Йорка по делу, после чего приходилось спешно возвращаться к своему письменному столу.

Когда нам приходилось собирать на встречу трех или четырех человек, расходы тоже выливались в большую сумму.

Те из нас, которые могли себе это позволить, не предъявляли счетов к оплате и сами компенсировали свои траты. Но остальные просто были не в состоянии нести на себе груз расходов; то, что они жертвовали своим временем, уже было очень много с их стороны.

Все эти факторы превращали Суд Последней Надежды в весьма дорогостоящее предприятие и ставили под вопрос само его существование. Несмотря на тот факт, что читающая публика одобряла существование нашей организации, не подлежало сомнению, что, будь эти деньги потрачены на чисто издательские нужды, они принесли бы куда больше дохода.

Но тревожное восприятие расходов смягчалось сознанием того, что наша деятельность отвечает высшему представлению о справедливости, как мы ее понимали.

Гарри Стигер хотел, чтобы «Аргоси» имел свою четкую позицию, защищая кого-то. Он хотел, чтобы его журнал служил не только развлекательным целям, но был и конструктивной силой, и он всегда осаживал своих редакторов, когда те говорили ему, что средства, потраченные на Суд Последней Надежды, куда лучше было бы пустить на издательские нужды.

У Гарри Стигера была чисто бульдожья хватка и, давая начало Суду Последней Надежды, он решил стоять до конца.

Знай мы с самого начала то, что нам стало ясно позднее, расследование дела Богги значительно упростилось бы. Но оно нас многому научило.

Прежде чем окончательно подвести ему итоги, я думаю, необходимо отметить некоторые обстоятельства, на которые следовало бы обратить особое внимание.

Полиция проводила опознание Кларенса Богги тем же способом, с помощью которого ловкий карточный фокусник заставляет человека из публики вытащить именно отобранную карту, и не подлежит сомнению, что такая тактика полиции оказала заметное воздействие на свидетелей при опознании.

У одной из свидетельниц, которая «опознала» Богги как человека, «смахивающего» на того, кто убегал с места происшествия, спросили, удалось бы ей опознать Богги, если бы он был предъявлен ей в ряду других лиц.

Когда ей был задан этот вопрос, она призналась, что в таком случае это было бы сделать куда труднее. Позже она сказала, что не поняла вопроса.

Было так же ясно, что жюри присяжных было настроено явно против Богги и уделяло непомерное внимание предыдущим его приговорам. Некоторые данные в самом деле были не в его пользу, но, тем не менее, трудно было понять, каким образом на фоне всех обоснованных сомнений эти доказательства могли определять его вину.

Как бы снисходительно не относиться к процедуре опознания, его результаты надо было воспринимать, учитывая и все остальные обстоятельства.

Свидетели, которые находились под влиянием этих обстоятельств, в конце концов стали уверенно утверждать, что видели этого человека в такое-то и такос-то время, в таком-то и таком месте.

К сожалению, не нашлось ни одного, кто взял бы нг себя смелость сказать:

«Я не могу быть абсолютно уверен, но мне кажется, что это тот самый человек. Конечно, это было довольно давно, но мне кажется, что я узнаю его».

Защитник, взявшись за такого свидетеля, докажет, что он не полностью уверен в своих словах, а только «думает, что обвиняемый — тот самый человек», и без труда поднимает его насмех.

Во многих случаях эта тактика носит далеко не самый благородный характер.

Жюри без особой симпатии воспринимает, когда достаточно честного и порядочного свидетеля защита, полная сарказма, рвет во все стороны, распиная того на кресте собственной честности.

С другой стороны, на жюри не должно производить такого уж впечатления свидетельство человека, который буквально в течение пары секунд видел убегающего преступника. Жюри должно принимать во внимание все факты, имеющие отношение к делу.

Тщательно проведенные эксперименты доказывают, что достаточно трудно проводить убедительное опознание, особенно если подозреваемого видели только мельком.

Я припоминаю, что в свое время, когда я посещал один из семинаров по расследованию убийств, которые вел в Гарвардской медицинской школе капитан Френсис Г. Ли, один из самых проницательных исследователей, шотландец Роберт Бриттен, читал лекции классу примерно из пятнадцати полицейских офицеров штата, отобранных на этот курс за свои способности.

Доктор Бриттен посвятил свое выступление описанию и опознанию. Внезапно, резко прервав изложение, он повернулся к группе и сказал:

— Кстати, какого я роста? Кто возьмется определить?

— Пять футов восемь дюймов. — сказал кто-то.

Доктор Бриттен стал вести диалог, как аукционер:

— Считает ли еще кто-нибудь, что я выше пяти футов восьми дюймов? — спросил он.

Некоторые интонации в его голосе позволили предполагать, что он считает себя несколько выше, и кто-то сразу же отреагировал:

— Пять и восемь с половиной.

А еще один из слушателей довел до пяти футов и девяти дюймов.

Подождав, доктор Бриттен спросил:

— Ну, а кто считает, что я ниже пяти футов и восьми дюймов?

Участники сразу же надолго задумались.

Затем доктор Бриттен перешел к вопросам о своем весе и возрасте. Разница в оценках колебалась в пределах пятнадцати лет, примерно двадцати фунтов в весе и четырех дюймов в росте — а ведь необходимо учитывать, что оценки эти относились не к человеку, возбужденному погоней и схваткой, не к тому, что лишь промелькнул перед наблюдателем в сумерках, все имели возможность оценивать доктора Бриттена, фигура которого лишь частично была скрыта письменным столом, да и перед ним были опытные наблюдатели, делом которых было именно умение классифицировать и описывать.

Но что относительно Кларенса Богги? Как обстояли дела с ним?

Как помнится, Богги был осужден и отправлен в тюрьму штата Айдахо за грабеж, совершенный Иксом.

Все время пребывания в Айдахо Богги не переставал твердить о своей невиновности, и наконец, учитывая многие детали этого дела, включая свидетельство шерифа, который из подслушанного разговора сделал вывод, что Богги был просто втянут в это дело, власти были вынуждены назначить дополнительное расследование.

Следователи в самом деле нашли место, где Богги исправлял короткое замыкание в машине того человека, что подвозил его. Работник станции вспомнил, как в это время подъехала какая-то другая машина, и Богги буквально вынудили сесть в нее. И затем эта вторая машина уехала.

Губернатор Айдахо помиловал Богги, но ему не удалось вкусить и пяти минут свободы после помилования. Едва только оно было им получено, в него тут же вцепились власти штата Вашингтон, повесив на него убийство Морица Петерсона и присудив его к пожизненному заключению.

Когда Богги вышел из тюрьмы, его встретил очень странный мир вокруг. Он был в заключении почти двадцать лет, и весь окружающий мир заметно изменился за это время.

Ему было очень трудно привыкать к свободе и с эмоциональной точки зрения.

К тому же его завалили письмами поклонники.

Наконец мы смогли сообщить, что справедливость восторжествовала, и сообщение это вызвало такую волну восторгов, которая чуть не сбила Богги с ног.

Юристы намекали ему, что он может подать в суд на власти штата и получить с них огромную сумму за годы, проведенные в тюрьме по ложному обвинению. Люди писали Богги, желая ему счастья и удачи. Несколько восторженных писем пришло от женщин.

Богги, который провел почти двадцать лет жизни в изоляции от общества и тем более от женщин, продолжал обожествлять свою мать.

Ему и в голову не могло прийти, что он может стать женатым человеком.

Пресса, боровшаяся за освобождение Богги, не переставала его опекать с момента его выхода за стены тюрьмы. Практически все, что он делал, неизбежные его ошибки, которые он совершал, пытаясь приспособиться к обретенной свободе, — все становилось предметом внимания газет.

Наконец он обрел себя. Он женился на милой доброй женщине, которая смогла вернуть ему лучшие годы жизни. Устроившись, он наконец нашел человека, который, поверив ему, взял его на прежнюю работу лесорубом.

Когда Богги уверял нас, что в свое время он был едва ли не среди лучших лесорубов страны, это воспринималось нами не без изрядной доли иронического сомнения. Подобные его заверения встретили столь же несерьезное отношение его нынешнего хозяина.

Теперь у Богги была возможность доказать, что он умеет делать.

И это была последняя невероятная вещь в невероятной истории Богги. Он в самом деле оказался таким, как и говорил.

Богги стал побивать все рекорды по заготовке леса. Он яростно вгрызался в работу и работал с такой отдачей, что восхищал всех.

Но когда наконец Богги приспособился к жизни, что встретила его на пороге тюрьмы, когда он женился и поставил свой дом, когда он доказал, что к нему вернулось мастерство лесоруба, физическая нагрузка оказалась непосильной для него.

Настал триумфальный день, когда Богги побил все рекорды производительности.

Его сердце, ослабевшее за двадцать лет заключения в бетонных стенах на скудной тюремной диете, не смогло вынести нагрузки, которую он взвалил на него. В этот день Богги, как обычно, вернулся домой. Он рассказал жене, что ему удалось побить все предыдущие рекорды по заготовке древесины.

Устало улыбаясь, Богги пошел в ванную помыть руки и упал замертво.

3

Пожалуй, хуже всего дела в Суде Последней Надежды обстояли в те дни, когда Гарри Стигер пытался решить, стоит ли посылать в Спокан Леонарда Келлера, поскольку существовала туманная возможность, что Джон Доу, выдав себя во время испытания на детекторе правды, наконец признается в преступлении.

Необходимо вспомнить, что данные полиграфа не признавались судом. Если даже Келлеру и удастся выявить вину Джона Доу, его открытие не будет иметь ровно никакой ценности для дела Богги, пока Джон Доу сам лично не покается перед судом. Мы-то уже знали, что Богги был невиновен. На этом этапе нам не был нужен полиграф, чтобы мы могли получить от него ответ. Мы нуждались в неопровержимых доказательствах того, что Морица Петерсена убил Джон Доу.

Джон Доу был не из тех типов, которых можно легко вынудить к признанию. В тюрьме он был частым гостем. Он знал, как вести себя и на допросах. И как Келлер сказал по телефону, шансов на то, что он признается, практически нет.

Я думаю, не подлежит сомнению, что Келлер был одним из величайших специалистов по работе с полиграфом, которые когда-либо появлялись на свет, но его репутация основывалась, главным образом, на удивительной способности понимать состояние тех, с кем ему приходилось иметь дело, на умении в нужное время сказать нужные слова, которые могли побудить человека облегчить душу признанием.

Для этого Келлеру не приходилось прибегать ни к «допросу третьей степени», ни к постоянному неустанному давлению на допрашиваемого. Никогда не использовал он те номера, которые часто пускают в ход полицейские, стараясь добиться признания от подозреваемого. Он добивался своей цели, точно определяя тип человека, с которым ему приходилось иметь дело, и в деталях представляя себе, как было совершено преступление. Все эти сведения он извлекал, разбираясь в данных полиграфа.

На ум приходит настолько интересная иллюстрация его способностей, что я просто не могу не упомянуть о ней.

Как-то на моем ранчо после ленча сидели рядом Раймонд Шиндлер, доктор Лемойн Снайдер и Леонард Келлер. До последней минуты еще не было известно, появятся ли они (это было еще до того, как у меня поставили телефон, и связаться со мной было практически невозможно).

Выяснилось, что перед этим они заезжали выразить свое уважение одному полицейскому следователю. Разговоры их с коллегой носили профессиональный характер. И когда они уже были готовы встать и откланяться, направляясь ко мне на ранчо, следователь стал рассказывать им о деле, которое вот уже довольно долго не дает полиции покоя.

Из уст некоего мужчины стало известно, что его жена поехала на Восточное побережье навестить родственников. Но соседи заподозрили в этом что-то неладное и позвонили в полицию.

Такие ситуации встречались: муж убивает свою жену, а потом сообщает, что она уехала навестить родственников.

Но полиции не удалось найти тело исчезнувшей жены, и они никак не могли поймать мужа на противоречиях. В руках у них не было ни малейших доказательств его преступления. Полиция осведомилась, не согласится ли он пройти проверку на полиграфе. Тот охотно согласился.

Полиция провела проверку, но по ее окончании они знали не больше, чем до того.

Этот человек был совершенно раскован, дружелюбно настроен и охотно шел на контакт, но он мог рассказать всего лишь то, что ему якобы сообщила жена: она уезжает навестить родственников. Он чувствовал себя виноватым за все те хлопоты, которые возникли в связи с этим. Может быть, у нее был другой человек, которого она любила больше, чем его, и она решила бросить его и уйти к этому человеку. Учитывая привходящие обстоятельства, объяснение было весьма сомнительное, но его ничем нельзя было опровергнуть.

У полиции опускались руки. Она даже не могла доказать «корпус деликти», то есть состав преступления.

Человек был освобожден из-под стражи.

Тогда доктор Снайдер предложил: «Если он так охотно сотрудничает с вами, попросите его, не согласится ли он еще раз пройти испытания. Скажите ему, что приехал Келлер, с помощью которого удастся поставить все точки над

Полиция связалась с этим человеком, и он принял предложение.

Испытания оказались блистательной демонстрацией способностей Келлера. Руководствуясь лишь графиками, которые вычерчивали чувствительные самописцы машины, Келлеру не понадобилось много времени, чтобы составить себе полное представление о темпераменте и реакциях этого человека.

Вопросы, насколько мне помнится, были сформулированы таким образом, что субъекту оставалось отвечать только «да» или «нет». Объяснения и оценки, если бы в них возникла необходимость, должны были последовать после испытания.

Итак, поняв, что произошло на самом деле, Келлер внезапно резко сменил линию допроса.

— Вы закопали тело своей жены? — спросил он.

— Нет.

— Вы бросили тело своей жены в воду?

— Нет.

— Вы сожгли тело своей жены?

— Нет.

Стоял холодный дождливый день. Ветер бросал струи дождя в окна комнаты, в которой шла проверка.

— Вы похоронили тело жены рядом с домом? — тихо продолжил Келлер.

— Нет.

— Вы похоронили тело жены далеко от дома?

— Нет.

— Вы похоронили тело жены в подвале дома?

— Нет.

— Вы укрыли тело жены в мелкой могиле?

— Нет.

Итак, смысл задаваемых вопросов означал, что Келлер так же хорошо, как и он сам, знает, что тело жены было где-то захоронено. Он стал волноваться. Понемногу самообладание, которое помогло ему пройти испытания на полиграфе, стало изменять ему.

Внезапно Келлер резко отодвинул от себя панель с самописцами, с сочувствием посмотрел на человека и сказал:

— Должно быть, вашей жене ужасно одиноко и холодно в ее неглубокой могиле в саду. Почему бы нам наконец не выкопать ее и не покончить с этим делом?

Подозреваемый, отпрянув от аппарата, вскочил на ноги и сказал:

— Идемте, и пусть все так и будет.

Полиция, сопровождающая этого человека, доктор Снайдер, Раймонд Шиндлер и Леонард Келлер направились в сад.

Стоя под непрестанным холодным дождем, человек показал им место, где нужно было копать. Там они и обнаружили тело жены.

Я думаю, что эта история была типичной иллюстрацией манеры работы Келлера. Менее опытный человек мог бы и не добраться до истины, но Келлер знал, что, когда и как говорить.

Начиная заниматься делом Богги, все, кто решился пожертвовать своим временем, еще плохо понимали, что это означает. Обычно на нас смотрели с подозрением и недоверием в поисках топора, которым мы должны размахивать. Наше первое дело вылилось в месяцы тщательного расследования, и после его завершения на нас со всех сторон оказывалось различное политическое давление, так что ошибаться мы не имели права.

В общем и целом следователям не понравилась наша идея Суда Последней Надежды.

Я думаю, что был период, когда все как-то забыли тот факт, что Суд Последней Надежды — это само общество, народ, читатели журнала, мужчины и женщины, которые настолько заинтересованы в торжестве справедливости, что готовы драться за него.

Когда дело Богги только развертывалось, мы получили немало ободряющих писем, но не имели представления о тех сотнях и тысячах читателей, которые внимательно следили за его ходом и ждали только его завершения, чтобы поделиться с нами своими чувствами и мыслями.

Мы тут же были завалены потоком почты. Куда бы мы ни показывались, только и было разговоров о Суде Последней Надежды.

Это означало, что по завершению дела Богги мы не вправе свернуть свою работу, это представлялось теперь столь же невозможным, как остановиться на полпути, свалившись в Ниагарский водопад.

Стигер обратился к членам нашей группы с вопросом, согласны ли они продолжать свою деятельность, подчеркнув свое желание не оставлять начатое дело. На свой вопрос он получил единодушный утвердительный ответ.

К тому времени, конечно, каждый из нас был завален письмами от людей, которые жаждали вмешательства нашего расследовательского комитета в его дело или в дела своих близких и друзей, которые были «неправильно» осуждены.

Многие из этих писем представляли собой всего лишь набор чепухи. Некоторые носили вызывающий характер. Но немало было и таких, в которых приводились впечатляющие факты. Посланий хватало, чтобы загрузить работой целую армию следователей. Мы едва находили время читать письма и отвечать на них, не говоря уж о расследовании сотен дел, которыми они были полны.

Тем не менее мы решили не опускать рук и делать все, что было в наших силах.

4

К северу от Палм Спрингс лежит горное плато, рассеченное гранитными хребтами; долины между ними заплетены кустарником юкки, густые заросли которого столь типичны для пустынной юго-западной части страны.

В этих сухих выжженных просторах могли обосноваться и существовать лишь крепкие, выносливые люди. Большей частью это сухие мужики с выдубленной на солнце кожей, под которой ходят мускулы, с вечно прищуренными от яркого света глазами, привыкшими вглядываться в пространства пустыни. Нередко им приходится смотреть на мир и сквозь прорезь пистолетного прицела.

Эти люди привыкли полагаться только на самих себя. Иначе они бы тут не выжили. Здесь нет дорог, которые заслуживали бы это название. В отдаленные уголки этого края припасы можно доставлять только на спинах мулов или лошадей. Вечно не хватает воды и трудностей в избытке. Мрачные пространства пустыни наполнены постоянным молчанием, в котором каждый неосторожный шаг угрожает смертью.

Но в этих местах было золото. Здесь до сих пор работает несколько весьма богатых шахт и ведутся перспективные разработки.

Тут и там разбросаны городки-призраки, молчаливые свидетели тех времен, когда дама Фортуна одаряла своей благосклонностью эти места. И если сегодня она улыбается, завтра может нахмуриться.

Тут встречаются почти отвесные гранитные скалы, вздымающиеся над землей на двести, триста футов; крутые провалы рассекают тело пустыни, а отдельные скалы вырастают из ее песка, устремляя в темно-синее небо свои гранитные пальцы. Между этими скалами и хребтами лежат долины, сплошь заросшие пустынной растительностью, в основном юккой, заросли которой вздымаются на тридцать или сорок футов, напоминая сюрреалистическое представление о деревьях, скорчившихся от артрита. Среди них в изобилии растут кактусы и прочая растительность, характерная для пустыни.

Некоторая часть пустыни ныне представляет собой национальное достояние. Когда я впервые оказался там и встретился с Биллом Кьюзом, эти места были просто обыкновенным куском пустыни, пространством без дорог, в котором человеку, если повезет, могут попасться обильные залежи золота или же его будет ждать смерть от жажды, если он проявит беспечность.

Билл Кьюз впервые появился в этой пустыне более сорока лет назад. В то время тут вообще не было никаких дорог, и все было необходимо доставлять конскими вьюками. Кьюз, естественно, тщательно выбирал место, где можно поставить свой дом.

Существовала легенда, что в свое время в этой каменистой долине, которую избрал для жизни Билл Кьюз, был тайный источник, который использовали конокрады, ибо вокруг него могли стоять угнанные лошади и коровы и никому бы не пришло в голову тут их искать.

Конечно, в наши дни воздушной разведки эта долина больше не имела такого значения тайного укрытия, но всего поколение назад в этом крае, изрезанном лабиринтами долин и горных хребтов, не так легко было ориентироваться и выбираться оттуда.

В 1927 году я приобрел фургончик, нечто вроде миниатюрного домика, смонтированного на шасси полутонного грузовичка с надежной передачей и мощными тормозами. Тогда еще никто не имел представления о «домах-трейлерах».

Часто при воспоминании об этих днях меня охватывает ностальгия. В фургончике я возил с собой пятнадцать галлонов питьевой воды. Выхлопная труба проходила сквозь бак с еще тридцатью галлонами воды, так что во время движения она нагревалась едва ли не до кипения. В моем маленьком домике на колесах был холодильник, керосиновая плитка, широкая кровать и надежный письменный стол, за которым я, поставив машинку, писал свои романы.

Я отдавал все силы юридической практике, пока не почувствовал, что сыт по горло этой рутиной, и пока в расписании дел, что я вел, не образовался перерыв. И как-то, просидев за работой до десяти или одиннадцати вечера, я направился в гараж, залез в фургончик, который всегда держал в полной готовности, и двинулся в пустыню. Часа в три ночи я съехал на обочину, поспал часика четыре и на следующее утро часам к десяти оказался далеко в глубине пустыни, исчезнув из глаз всех окружающих — ничто теперь не могло мне помешать заниматься своими делами. Вытащив пишущую машинку, я поставил ее на стол и принялся за работу.

Устав от писанины, я взял лук и стрелы и отправился в пустыню стрелять кроликов, после чего, вернувшись в фургончик, приготовил простой обед, помыл тарелки и завалился в постель, где меня ждал глубокий крепкий сон. Все мои заботы и обязанности остались далеко позади.

Естественно, мне пришлось как следует познакомиться со слабыми, заметенными ветром, следами дорог в пустыне. Мой надежный выносливый грузовичок позволял мне забираться в самые невообразимые места.

По сравнению с сегодняшними трейлерами, подлинными домами на колесах, настоящими обставленными квартирами, я был многого лишен, но тем не менее я был совершенно счастлив в пустыне, наедине со звездами, пространством и тишиной.

Таким образом мне и довелось встретить Билла Кьюза. К тому времени к его дому было проложено некое подобие дороги. Ею пользовался и Билл, и все остальные. Билл обрел и соседа — человека, который жил в трех с половиной милях от него.

Кьюз утверждал, что этот человек захватил один из его участков. Тот же считал Билла «разбойником на пенсии». Так что соседство носило не самый лучший характер.

Даже в конце 1927 года чужаков встречали в этих местах не очень доброжелательно. На них смотрели с подозрением. Люди, обосновавшиеся здесь, долгое время пребывали в одиночестве и большей частью предпочитали оставаться в таком положении.

С самого начала я сделал ошибку, вступив в дружеские отношения с соседом Билла Кьюза, тем самым, который, по его словам, захватил у него участок. Так что в первое время Кьюз был склонен относиться ко мне с подозрением, граничившим с враждебностью, но шло время, и каждый раз, приезжая в пустыню, я неизменно навещал его, поэтому неприязнь Билла постепенно смягчалась. Наконец я добился своей цели, оказавшись в приятельских отношениях и с Биллом, и с его соседом, и мне всегда были рады в этой отдаленной части пустыни, когда бы я ни приезжал сюда.

У Кьюза была очень милая жена, которая очаровывала всех, кто с ней встречался. Немногословная тихая маленькая женщина с белокурыми волосами, она сумела заставить себя приспособиться к пустыне и вдали от медицинской помощи и всяких удобств подняла на ноги семью. Она научилась довольствоваться только самым необходимым и справляться со всякими непредвиденными случайностями, что не помешало ей сохранить и женское обаяние, и мягкий мелодичный голос, и спокойное философское отношение к жизни.

Со своей стороны, Билл Кьюз был из тех неутомимых настойчивых личностей, которые постоянно заняты каким-то делом. Он непрестанно то разрабатывал какую-то жилу, которую только что нашел, то разыскивал новую. Обнаружив в свое время низинку в равнинном ландшафте пустыни, Билл соорудил вокруг нее импровизированную плотину, которая удерживала дождевую воду, так что неподалеку от его дома порой плескалось даже небольшое озерцо.

Этот человек напоминал мне трудолюбивого бобра, который работал без помощи каких-то механизмов, пуская в ход большей частью лишь две своих руки и те простейшие приспособления, которые он мог соорудить при помощи рычагов, блоков и канатов. Видя его за работой, я каждый раз невольно думал: «Господи, да этому человеку ничего не удастся сделать. Голыми руками он пытается справиться с целой пустыней. Таким образом ему не одолеть ее и за всю жизнь».

Но, как ни странно, Кьюзу удалось довольно много сделать. Каждый раз, когда я с перерывом в несколько месяцев приезжал навестить его, я не узнавал знакомых мест. Его труды — отличный пример того, чего может достичь человек, если он трудится не покладая рук, каждый день продвигаясь хоть на дюйм к своей цели.

В этих местах Билл вырастил прекрасную семью. Сыновья и дочери у него выросли крепкие, уверенные в себе, хорошо подготовленные к жизни, ребята, которых теперь уже не встретишь.

Будучи отроду шести лет, они легко находили дорогу к дому, к десяти годам они знали все, что может преподнести им пустыня, и едва только научившись ходить, они уже были полностью самостоятельными. Билл натаскивал их именно таким образом, и в этом ему помогала вся окружающая обстановка.

Затем в эти места протянулись грунтовые дороги, по которым пошла техника, покрывшая их асфальтом, открывшим путь сюда мощным автомобилям; стало известно о налогах на бензин, и, кроме того, началось освоение Палм Спрингса.

После того как стало известно, что во время холодной зимы в пустыне, залитой солнечным светом, царит тепло, а свежий воздух пьянит голову, сюда началось подлинное нашествие. В Палм Спрингсе обосновался Голливуд. Агенты по торговле недвижимостью стали скупать все в радиусе пятидесяти миль, вступая друг с другом в яростные схватки, а строители, чьими стараниями рос Палм Спрингс, усиленно побуждали покупателей вкладывать деньги в приобретение участков для застройки в центре пустыни.

Наконец, ко всеобщему удивлению, дело пошло. Схватки за зоны влияния стали приносить свои плоды. Люди покупали участки земли и возводили на них дома. Стали возникать маленькие коммуны. Цивилизация стала вторгаться в пустыню.

Место, где обосновался Билл Кьюз, было не далее, чем в пятидесяти милях от аэропорта Палм Спрингса, в пятидесяти милях от дороги.

К тому времени люди уже открыли волшебную красоту тех мест, где располагались владения Билла. Прежде чем кто-то успел вымолвить хоть слово, государство тут же предъявило свои права, и окружающая местность превратилась в национальный заповедник, а Билл Кьюз вдруг обнаружил, что живет в окружении рейнджеров в форме, скованный запретами и правилами, лишь наблюдая, как в пустыне поднимаются облака пыли от туристов, наполняющих национальный парк, и большинство из них хочет полюбоваться знаменитой «Панорамой Кьюза».

Большинство владений Кьюза представляло собой один из самых интересных видов, который могла предложить пустыня. Национальный заповедник юкки располагался поблизости, и дорога бежала мимо дома Кьюзов, забираясь на плато, которое лежало в миле над уровнем моря, а когда дорога подходила к его краю, оно внезапно обрывалось и перед глазами открывались зеленые пространства внизу, где простиралась Империалуоллей и Салтон-си, располагавшиеся ниже уровня моря.

Как бы там ни было, вид открывался потрясающий, и Кьюз обычно водил своих друзей к этому месту.

Постепенно о здешних красотах становилось известно, и даже на автомобильных картах их стали обозначать, как «Панорама Кьюза».

Естественно, Национальный заповедник юкки включил «Панораму Кьюза» в число своих едва ли не главных достопримечательностей, название было утверждено правительством Соединенных Штатов, которое аккуратно учитывало все возрастающее число туристов. Они прибывали толпами. Билл Кьюз, видя скопления машин, конечно, без особой радости воспринимал это нашествие цивилизации.

Ранчо Билла было приспособлено для содержания нескольких голов крупного рогатого скота, и с тех пор, как он обосновался здесь и его участок получил официальное наименование в центре национального заповедника, многие стали завидовать Кьюзу, его положению и полной самостоятельности.

Ему неоднократно делались предложения продать участок, но он отвергал их. Его земля не продается.

Предложения делались все чаще, и наконец Биллу предложили солидную сумму. Он отказывался даже думать об этом. Это его дом. Он испокон века живет в нем. И он хочет остаться здесь. Он хочет, чтобы его оставили в покое.

Ситуация начала раздражать и волновать его. Завершилась она перестрелкой.

Я не был знаком с ее подробностями. Я только знал, что это была перестрелка в старых традициях Дальнего Запада.

Билл Кьюз рассказал, что какой-то парень стрелял в него, и Кьюз выстрелом выбил револьвер из его руки.

Со свойственной ему спокойной уверенностью Билл утверждал, что в этом не было ничего особенного. Он мог бы изрешетить этого парня, если бы у него было такое желание, но он не хотел причинять ему излишних неприятностей. Просто ему не хотелось, чтобы этот тип пристрелил его, и ему пришлось ранить его в руку.

Во всяком случае, жюри поверило в версию Билла. Он был оправдан. Эта история важна для понимания того, что представлял собой Билл Кьюз в своих взглядах и поведении. Если его история соответствовала истине, выяснилось, что Билл, оказавшись лицом к лицу с человеком, вооруженным шестизарядным револьвером, попал ему точно в руку, державшую оружие, как ковбой из комиксов или вестернов.

Если он говорил правду, то, промахнувшись в первый раз, он был бы изрешечен пулями. Но кто бы в самом деле ни был агрессор, первый выстрел Билла Кьюза открыл сезон охоты на него.

Выхватывая револьвер, когда счет времени идет на доли секунды, Билл остается столь же спокойным, как в тире. Это тоже говорит о его характере.

Я лично никогда не видел, как он стреляет, но слышал много историй о его искусстве обращения с оружием. Я говорил с людьми, которые рассказывали мне, что видели, как Билл ухитрялся отстреливать хвост у белки. И не один раз, а много.

Во всяком случае, Билл разбирался в этом деле. Он был одним из самых спокойных людей, которых я когда-либо встречал, и он считал пояс с пистолетом столь же необходимой деталью одежды, как завязки от стетсона. Боеприпасы были дороги и доставать их было нелегко, а Билл не привык швырять деньги на ветер. С годами он привык всаживать пулю именно туда, куда хотел. Иначе здесь было нельзя.

К тому времени многие загорелые босоногие пришельцы, которые приезжали в заповедник полюбоваться на Панораму Кьюза, раскрыв рты, смотрели на него с немым восхищением и даже с легким страхом. Рассказы о нем превращались в легенды, а легенды в страшные сказки.

Необходмо припомнить, что многие испытывали жгучее желание избавиться от обитающего тут Билла Кьюза.

И тут на сцене появляется Уорт Бегли.

История, как Уорт Бегли появился в пустыне, окружена легкой завесой тайны. В свете последовавших событий стало ясно, что у него были серьезные причины обосноваться здесь, и их нельзя считать результатом стечения случайных обстоятельств.

Уорт Бегли был в свое время шерифом, который буквально помешался на искусстве стрельбы из шестизарядного револьвера. Стрелял он не только метко, но и очень быстро, мгновенно выхватывая револьвер, он искусно пускал его в ход, и день за днем упражняясь в полицейском тире, он наконец обрел репутацию выдающегося снайпера.

К тому времени Бегли стал уделять особое внимание своему оружию. Он так отрегулировал спусковой механизм своего любимого револьвера, что для нажатия крючка требовалось вдвое меньшее усилие. Оружие его всегда блестело как отполированное, и малейшего движения пальца было достаточно, чтобы стандартная полицейская пуля попадала в цель размером с бычий глаз.

Но характер Бегли стал меняться самым зловещим образом. Отшлифовав свое искусство до предела, он начал страдать комплексом убийства, его умственное расстройство не вызывало сомнений.

Но это не было известно до тех пор, пока за расследование не взялся Суд Последней Надежды, так что рассказ об этом последует ниже.

Все обитатели этого пустынного края считали, что Уорт Бегли помешался, что и привело к его отставке от должности шерифа. Затем в силу некоторых причин, которые остались невыясненными, обстоятельства сложились так, что Уорт Бегли обосновался на жительство в пустыне неподалеку от Билла Кьюза.

Кьюз, конечно, понял, что это соседство прибавило число его врагов. Он не мог этого убедительно доказать, хотя казалось достаточно странным, что обыкновенный человек внезапно оставляет все блага цивилизации и чуть ли не за одну ночь располагается по соседству с Кьюзами. С другой стороны, Бегли должен был куда-то перебираться, где так или иначе он стал бы чьим-то соседом. Но как бы там ни было, Бегли не собирался оставлять Билла Кьюза в покое и не терял времени, сразу же дав ему понять это. Он дал знать Биллу, что хоть тот быстр в обращении с револьвером, он, Уорт Бегли, не уступает ему и стреляет так же, а может быть, еще более метко.

Вскоре после того, как Уорт Бегли появился в этих местах, у него возникли неурядицы в семье, и миссис Бегли, разводясь со своим мужем, под присягой заявила в суде, что ее муж собирается убить Билла Кьюза, что он старательно вынашивает эти планы и что, если его не остановить каким-то образом, он претворит их в жизнь.

Как ни странно, никто не обратил особого внимания на это заявление.

Нельзя забывать, что Билл Кьюз был «персоной нон фата» для окружного прокурора. Тот привлек Билла к суду за упоминавшуюся перестрелку, но жюри присяжных вынесло решение в пользу Билла. Окружному прокурору это не понравилось и, естественно, он не испытывал симпатии к Биллу Кьюзу. С точки зрения ревностного защитника закона, Билл был бандитом.

Новый сосед стал доставлять Биллу серьезное беспокойство. Кьюз обратился к защите закона, сообщив, что Уорт Бегли угрожает убить его и старается причинять ему неприятности.

Насмешливый скептицизм, с которым было воспринято это заявление, показал, что решение предыдущего жюри просто не имеет для полиции значения. Идея, что кто-то может угрожать Биллу Кьюзу, вызвала улыбки на лицах чиновников, к которым он решил обратиться. Они могли быть правы, они могли ошибаться в своем мнении, но, так или иначе, они ровно ничего не сделали.

Они предоставили Биллу Кьюзу самому справляться со своими проблемами.

Например, у Билла был спаниель, которого он очень ценил. Для него было неважно, сколько тот стоил, но Билл любил эту собаку. Однажды Кьюз увидел его мертвым. Тщательно осмотрев тело, Билл нашел отверстие в теле собаки, которое было пробито пулей небольшого калибра. Ему удалось найти и саму пулю. Вырезав кусок кожи с дыркой, он принес и его и пулю в контору окружного прокурора.

Билл пытался вести себя как законопослушный гражданин. Он снова пожаловался, что Уорт Бегли угрожает его жизни, что он убил его собаку, что, по его мнению, он специально искал возможности пристрелить ее. Он хотел, чтобы пуля прошла баллистическую экспертизу и было бы выяснено, не из ствола ли ружья Бегли 22-го калибра она вылетела. И если выяснится, что это в самом деле так, он хочет, чтобы Бегли отдали под суд.

Способ, которым расследовалась жалоба Кьюза, был довольно показателен для официального отношения к этому делу и для Билла Кьюза. К сожалению, это не было тайной.

Проверка была поручена помощнику шерифа. Явившись к Уорту Бегли, тот сказал ему, что Кьюз обвиняет его в убийстве собаки, и осведомился у Бегли, не возражает ли тот, если помощник шерифа возьмет его ружья для проверки.

— Никоим образом, — сказал Бегли. — Я буду только рад помочь вам.

Встав, Бегли направился в другую комнату, и в соответствии с показаниями миссис Бегли, которые она дала позже, вынес оттуда не свое ружье 22-го калибра, а жены.

— Вот, — сказал Бегли. — Берите. И проверяйте, как вам угодно.

Жене, которая позже заявила, что боялась за свою жизнь, оставалось только сидеть и молчать.

Помощник шерифа не сделал ни малейшей попытки удостовериться, кому принадлежит это ружье и нет ли в доме еще ружья такого же калибра. Взяв оружие, он отправился к себе, провел испытание и вернул ружье обратно Уорту Бегли, сказав:

— Как я и думал. Еще одна из бредовых идей Кьюза. Здесь абсолютно ничего нет.

И как явствует из услышанного нами рассказа, пулю и кусок кожи, который Билл Кьюз вырезал из тела животного, он отдал Уорту Бегли.

Предубеждение так и бросается в глаза. Стало ясно, на какую помощь мог рассчитывать Билл Кьюз со стороны служителей закона.

Из анализа заявлений, которые находятся в наших руках, вытекает, что, по всей вероятности, Бегли в самом деле убил спаниеля Кьюза. Билл Кьюз старательно собрал все доказательства, обвиняющие Бегли, которые, будь они представлены в суде, повлекли бы за собой наказание Бегли и тем самым остановили бы разгоравшуюся между ними междоусобицу.

Но шериф проверил не то ружье, не сделав попытки удостовериться, имеется ли в доме другое ружье, удовлетворившись словом Бегли, отрицавшего это, рассказал Бегли, что и почему им нужно, а затем, возвращая Бегли ружье, вернул ему и доказательства по делу, как бы невероятно это ни звучало.

Человек не с таким стальным характером, как у Билла Кьюза, скорее всего, остановился и призадумался бы над происходящим. Он даже мог за любую цену продать свое хозяйство, решив, что при таком отношении властей ему лучше уносить ноги.

Вместо этого Билл пожал плечами и вернулся к своим делам. Если закон так считает, пусть так и будет. Он обратился к властям с просьбой разобраться в ситуации. Вместо того, чтобы посадить Бегли под замок, власти решили, что он, Билл Кьюз, хочет возвести на Бегли напраслину.

Билл продолжал так же невозмутимо заниматься своими делами и лишь порой с особым вниманием вглядывался в окружающую местность, чтобы не попасться в засаду.

Застать врасплох Билла Кьюза было не так просто. У него были зоркие глаза, крепкие нервы, спокойная сообразительность, и он отлично знал, как вести себя в этих местах.

Обычно он пользовался дорогой, которая пересекала владения Бегли. Ею пользовались и Билл и его предшественники в течение десятков лет. По законам штата Калифорния те, кто издавна пользовались частной дорогой, могли продолжать делать это по сей день.

Бегли предупредил Кьюза, чтобы тот держался в стороне от его дороги.

Билл осведомился у властей парка, пролегает ли тут дорога или нет. Рейнджеры сказали ему, что он прав, и Билл продолжал ездить по ней.

11 мая 1943 года Билл ехал по дороге через владения Бегли, направляясь к роднику, из которого при помощи насоса он должен был накачать в цистерну воды, которую пили его коровы.

Ему пришлось немало повозиться, пытаясь запустить двигатель. Он решил, что магнето вышло из строя и, сняв эту деталь, положил ее в машину и направился домой.

Подъехав к границе имения Бегли, он увидел надпись у дороги и ствол юкки, лежащий поперек колеи.

Остановившись, Кьюз вылез из машины и прочитал надпись.

Надпись была выполнена грубыми буквами на куске картона, который вкладывают в рубашки, возвращая их из прачечной. Кьюз утверждал, что надпись была сделана Бегли, но со стороны обвинения не было никаких попыток доказать, что то был почерк не Бегли или что надпись была напечатана.

Она гласила:

«КЬЮЗ, ЭТО МОЕ ПОСЛЕДНЕЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ! ДЕРЖИСЬ ПОДАЛЬШЕ ОТ МОЕЙ ЗЕМЛИ».

Как раз впереди машины было небольшое возвышение, и Кьюз решил, что было бы неплохо осмотреться. Он медленно поднялся на холмик, с вершины которого мог видеть другую часть дороги. Оттуда, как он утверждает, он увидел лежащий поперек дороги другой ствол юкки и возившегося с ним Уорта Бегли. Кьюз настаивает, что, увидев его, Бегли пригнулся, и в руке у него был револьвер.

Ружье Кьюза было в автомобиле у него за спиной. Он утверждал, что мотор еще работал и дверца машины была распахнута.

Скрывшись за возвышением холма, Кьюз получил несколько секунд передышки. Кинувшись к автомобилю, он вытащил из него ружье. Как только оно оказалось у него в руках, на вершине холмика, по словам Кьюза, показался Бегли и, увидев Кьюза, стоящего около машины с ружьем в руках, тут же вскинул револьвер и выстрелил в Кьюза.

У того была автоматическая винтовка, и Кьюз клянется, что стрелял Бегли в руку с револьвером. Он рассказывает, что, выстрелив в него, Бегли тут же пустил в ход «тактику». Кьюз несколько раз употреблял это выражение, и когда его попросили разъяснить, что он имеет в виду, Кьюз объяснил, что Бегли стал прыгать зигзагами из стороны в сторону, держа револьвер в руке и пытаясь взять Кьюза на мушку. Как Кьюз выразился: «Прыгал, словно старался от чего-то увернуться… он наверно считал это боевой тактикой и хотел увернуться от пули».

Может быть, лучше всего предоставить слово самому Кьюзу, процитировав его показания:

«Я наставил на него ружье, держа его вот так (показывает), не беря на мушку, потому что тут не было времени прицеливаться. Как только я поймал его, то выстрелил, он повернулся, и я тут же опять выстрелил, после чего он упал».

Дальше последовала та часть рассказа, которая, по моему мнению, отвратила от Кьюза симпатии жюри больше, чем что-либо другое.

Кьюз даже не подошел к упавшему Бегли. Вернувшись в машину, он направился домой. Перекусив, он сменил магнето, вернулся к насосу (на этот раз он поехал кружной дорогой, так что ему не пришлось пересекать владения Бегли), включил двигатель и накачал в бак примерно пятьсот галлонов воды.

Я думаю, что жюри восприняло его поступки как доказательство холодного расчетливого равнодушия. Если бы любому из членов жюри пришлось участвовать в такой перестрелке, его бы колотило с головы до ног и он бы взмок от страха и возбуждения. Он бы кинулся в полицию, несвязно бормоча свою историю.

Билл Кьюз по-своему воспринимал действительность. Он участвовал в перестрелке. Этот человек пытался убить его, но сделал ошибку, не поразив Кьюза первым же выстрелом. Билл знал, что рано или поздно это случится. Он пытался прибегнуть к защите закона, но не получил от него никакой помощи и защиты и понял, что рано или поздно им придется сойтись лицом к лицу — Билл Кьюз, с одной стороны, и Уорт Бегли — с другой. Ситуация наконец вылилась в откровенную стычку, и Кьюзу удалось одержать верх над Бегли в перестрелке — но это еще не причина, чтобы коровы маялись от жажды.

Нижеследующие вопрос и ответ очень важны для понимания Кьюза:

— Знали ли вы в то время, что Бегли был убит?

— Да, я так и думал. У нас же была перестрелка.

Теперь вы имеете краткое представление об отношении Билла Кьюза к происшедшему. Суровая школа пустыни приучила Билла воспринимать тревоги и непредвиденные ситуации как часть повседневной жизни. Произошла ли перестрелка или нет, но его коровы хотели пить. Поэтому он первым делом починил двигатель, накачал воды и затем поехал сдаваться властям.

Отряд полицейских во главе с офицером кинулись в пустыню, и хотя кое-кто из них потерялся по дороге, те, что отправились с Биллом Кьюзом, вышли как раз к телу Бегли, лежащему ничком на земле. Любимый шестизарядный револьвер Бегли был зажат в его окостеневшей руке, и положение барабана показывало, что в момент смерти он уже был готов сделать второй выстрел. (Один патрон уже был выпущен.)

На теле были три раны. Одна пуля поразила правую руку, остальные две располагались в левом локте и на боку. По мнению врача, вполне было вероятно, что раны в локтевом сгибе и на боку были оставлены одной и той же пулей.

Дело было в том (если Билл Кьюз говорил правду), что в первый раз он стрелял в руку противника, стараясь, чтобы пуля не столько поразила, сколько обожгла руку стрелка, но не смог попасть достаточно точно, чтобы заставить Бегли выронить оружие. Второй раз он, скорее всего, промахнулся, а третий поразил Бегли в локоть и в бок.

Но говорил ли Билл Кьюз правду?

Совершенно понятно, что полицейские с самого начала исходили из предположения, что Кьюз не говорит всей правды; что он подстерег Бегли в засаде и убил его, а затем, взяв револьвер Бегли, произвел из него один выстрел, снова взвел курок для второго выстрела и вложил оружие в руку уже мертвого противника, после чего оставил место происшествия.

Полицейские, правда, так и не смогли объяснить, каким образом Кьюзу удалось совершить все эти действия, не оставив на песке ни малейших следов.

Осмотр места происшествия совершенно ясно показывал, куда направлялся Бегли, когда в него попала роковая пуля, как он прыгал из стороны в сторону, что Кьюз описал как «тактику». И рядом с телом больше не было никаких других следов.

Кое-кто обвинял Билла Кьюза в том, что он даже не подошел посмотреть, убит ли человек или только тяжело ранен и не может ли он что-нибудь для него сделать. Дело было в том, что Кьюз прекрасно знал, как относится к нему полиция, и, подойди он к телу, он тут же был бы обвинен в убийстве первой степени. Полиция тут же обвинила бы его в том, что он поджидал Бегли в засаде, подделал доказательства, расстреляв револьвер Бегли, вложил оружие в руку Бегли и представил бы властям созданную им сцену убийства.

Даже без всяких следов рядом с телом Бегли полиция попыталась выдвинуть такую версию, и по крайней мере несколько членов жюри всерьез восприняли ее.

Последующее расследование показало, что на дверце машины Кьюза есть отчетливая царапина на металле. Была взята проба материала дверцы. Сплав, из которого были сделаны наконечники пуль в револьвере Бегли, отличался некоторыми особенностями, и неопровержимо удалось доказать, что рваный след на металле дверцы машины Кьюза мог быть оставлен только пулей Бегли. Еще на дюйм в сторону, — и она попала бы Кьюзу в голову.

Таково было положение дел.

Обвинение отчаянно старалось доказать, что Кьюз подстрелил Бегли из засады, а затем подделал доказательства, проделав все это неким таинственным образом, потому что он отлично знает искусство запутывания следов, которые теперь подтверждают историю Кьюза.

Но никто не мог доказать, как все это можно сделать без использования колдовских сил.

В ходе следствия эксперт утверждал, что хотя ему не довелось увидеть лежащее тело, он видел пятна крови на земле и окружающей растительности и по их размерам и направлению падения он может сделать вывод, что выстрел в Бегли был произведен, когда тот уже лежал на земле.

Этот вывод, конечно, нанес смертельный удар теории Кьюза о том, как все происходило.

Но ни эксперт и никто другой не попытались представить себе ситуацию, в которой Биллу Кьюзу удается уговорить Уорта Бегли забраться в пустыню и там лечь ничком, чтобы Кьюзу было удобнее стрелять в него именно в таком положении.

Жюри все же не решилось вынести вердикт об убийстве первой степени. Они решили, что произошло просто убийство. Вердикт носил на себе явные следы компромисса. Если Билл Кьюз подстрелил Бегли из засады, он виновен в убийстве первой степени. Если же была перестрелка, как рассказывал Билл, значит, он действовал в пределах необходимой самообороны.

Необходимо отметить, что практически все обошли вниманием надпись о «последнем предупреждении». Если Билл специально выбрал это время, чтобы подстеречь Бегли, он должен был не только застать его врасплох, но и как-то убедить Бегли выставить «последнее предупреждение» как раз перед местом засады. Тут уже речь должна идти не просто об умении, но о магической силе внушения.

В этой части западных штатов слова «последнее предупреждение» следует воспринимать буквально, ибо за ними может последовать смертельный исход. Если Уорт Бегли решил за «последним предупреждением» пустить в ход оружие, то действовать он должен был точно так, как описывал его поведение Билл Кьюз. Выставив слова о «последнем предупреждении», а затем отказавшись защищать его с оружием в руках, он показал бы, что полностью игнорирует сложившийся этикет западных штатов.

Но как бы там ни было, Билл Кьюз был обвинен в убийстве.

В деле открывается следующая, достаточно любопытная глава. Билл Кьюз подал апелляцию, и Апелляционный суд решил, что нижестоящая судебная инстанция допустила некоторые отклонения от закона технического характера. Ясно, что Билла должен был ждать новый суд.

Но в законах штата Калифорния есть одна любопытная особенность. В соответствии с ней, когда Апелляционный суд устанавливает, что была допущена ошибка в работе суда, по поводу которого поступила апелляция, новый суд не может состояться, пока не будет установлено после изучения протокола, включая доказательства, что ошибка произошла но недосмотру суда.

Таким образом, Апелляционный суд, «изучив доказательства», выступил с удивительнейшим заявлением, в котором утверждалось, что так как Уорт Бегли был убит выстрелом в спину, когда убегал, Билл Кьюз не имеет права считать, что находился в состоянии самообороны и потому не имеет значения, если ошибка была допущена нижестоящей инстанцией, — словом, никакой судебной ошибки не было.

На самом деле Бегли вел себя точно так, как описывал его поведение Билл Кьюз — прыгал из стороны в сторону, когда его поразил роковой выстрел. Но даже при самом богатом воображении нельзя было утверждать, что Бегли был убит выстрелом в спину. Пуля, увы, вошла точно в середину боковой поверхности тела, может быть, по мнению одного врача, на волосок в сторону от срединной линии. Доктор Снайдер утверждал, что, если фотографии правильно передают местоположение раны, она была точно посередине.

Если бы Бегли в самом деле убегал, пуля могла поразить его в спину. И тем не менее Билл лишился возможности предстать перед новым судом, потому что суд неправильно оценил доказательства.

Его жена обратилась в Суд Последней Надежды.

Снова мы приступили к изнурительному изучению дела. Оно представляло собой двенадцать переплетенных томов машинописных текстов, которые предстояло тщательно анализировать. Затем мы должны были выехать на место и изучить сцену, где происходила перестрелка.

В деле Богги не было необходимости прибегать к профессиональным знаниям доктора Лемойна Снайдера.

В деле Кьюза все обстояло по-другому.

Были снимки тела. Были карты и схемы и было подлинное место перестрелки, тщательно соотнесенное с картами и снабженное серией снимков.

К тому же были показания экспертов, выступавших свидетелями на слушании дела, которые показывали аккуратно изъятые веточки кустарника и образцов пустынной растительности, на которых они обнаружили «копьевидные» следы крови, которые, по их мнению, доказывали, что пострадавший лежал на земле и кровь «капала» из него в том направлении, на которое указывают «копьевидные следы».

Нам же казалось куда более логичным предположение, что Билл Кьюз говорит чистую правду и что остроконечные пятна крови указывают на то, что Уорт Бегли стремительно метался из стороны в сторону, когда его поразила последняя пуля. Бегли рухнул лицом вперед таким образом, что капли крови показывали направление его движения.

Эксперты ко времени суда тщательно изучили его оружие и к тому же утверждали, что, по их мнению, Бегли был застрелен, когда лежал на земле.

Итак, мы начали публикацию фактов по делу Кьюза.

Вернон Килпатрик, конгрессмен из Лос-Анджелеса, возглавлявший комитет по местам заключения, заинтересовался делом и присоединился к нашему расследованию.

Благодаря его стараниям нам удалось получить доступ к некоторой фактической информации, до которой без его помощи добраться было бы исключительно трудно. Например, мы выяснили, что Бегли был на консультации у психиатра из-за возникшего у него комплекса убийства. Выяснилось, что у Бегли была собака, к которой он испытывал привязанность, и все же в один из дней помутнения рассудка убил ее — без всяких причин.

Доктор Снайдер был уверен, что все эти факты указывают на поражение головного мозга, но, конечно, никому это не было известно ни ко времени перестрелки, ни во время суда, пока Вернон Килпатрик не раздобыл данные.

Конгрессмен Килпатрик и его помощник, Монтивел В. Барк, замещавший его в комитете, потратили несчетное количество часов, содействуя нам, потому что были убеждены, что в деле Кьюза допущена судебная ошибка.

Приехавший к нам доктор Снайдер стал тихо копаться в отчетах по делу, извлекая оттуда данные, которые представляли важность для судебно-медицинских экспертов, уделяя особое внимание данным патологоанатомического исследования.

Изучая результаты вскрытия, он сделал удивительное открытие. Роковая пуля попала в брюшную аорту. Доктор Снайдер указал, что в этом случае давление крови у человека резко падает почти до нуля. Не может быть «потока» крови из такой раны, который напоминал бы струю воды, бьющую из неисправного крана — «водопроводная система» была перекрыта.

Если кровь при таком ранении не могла вытекать под давлением, то ошибочно заключение полицейского эксперта об остроконечной форме пятен крови, так же как и его вывод о существовании засады.

Вооруженные этой информацией плюс еще некоторыми интересными фактами, которые нам удалось выявить, анализируя материалы суда, да еще данными, найденные Верноном Килпатриком о прошлом Бегли, мы обратились к судебным властям Калифорнии с просьбой о новом рассмотрении дела.

Груз ответственности и забот, лежавший на их плечах, был более чем чрезмерным. Их работа включала в себя все судебные дела штата Калифорния, во всех случаях когда перед судом представал совершеннолетний. Они должны были решать, может ли человек быть условно освобожден, определять длительность тюремных сроков, не спускать глаз с каждого заключенного во всех тюрьмах штата, чтобы знать, когда его можно переводить в другую тюрьму, условно освобождать, миловать или выпускать на волю, а также мотивировать перед губернатором обоснованность прошений о помиловании.

Конечно, если бы судебные власти детально вникали в прошение каждого без исключения осужденного, им бы никогда не удавалось доводить до конца свою работу. Дела проходили перед ними с такой скоростью, что каждому из них они могли уделить всего лишь несколько минут — хотя заключение по делу писалось на основе изучения его, которым, как правило, занимались несколько следователей.

Тем не менее для нашего дела любезно было сделано исключение, и его тщательному рассмотрению было решено отвести целый день, пригласив меня на встречу с утра, а Килпатрика — после обеда.

Явившись во всеоружии фактов и данных, я не стал терять времени на красноречие, а сразу с пулеметной скоростью изложил суть дела. И не сомневаюсь, что к исходу первого получаса заседания весь судейский конгломерат был полностью убежден, что осудили Билла Кьюза неправильно.

Тем не менее ситуация развивалась достаточно странно.

В силу некоторых технических причин, связанных со временем и т. д. и в силу целесообразности, мы чувствовали, что в данный момент лучше всего было бы обратиться с просьбой о помиловании. Члены суда тщательно изучили все данные о Билле Кьюзе и пришли к выводу, что ему нет никакого смысла сидеть в тюрьме, они были готовы даровать ему помилование, так сказать, в рабочем порядке. Билл же, со своей стороны, презрительно отвергал всякую возможность помилования. Это, говорил он, будет равносильно признанию того, что он все же был в чем-то виноват. Будь он проклят, но он и шагу не сделает за порог тюрьмы и отсидит в Сан Квентине весь свой срок.

Но, мне удалось убедить Билла, что если суд согласен помиловать его потому, что они убедились в его невиновности, это совсем другое дело.

Так вот я и выложил все факты перед Верховным судом штата, а к полудню Верной Килпатрик окончательно добил их теми данными, что имелись в его распоряжении. В результате они предложили Биллу немедленное помилование, и хотя они не хотели многословно признаваться ему, что видят всю абсурдность его обвинений, подтекст его помилования был именно таков.

Таким образом, после пяти лет в тюрьме Билл Кьюз вернулся на свое ранчо в пустыне.

Возвращение его домой трудно описать.

Ему было около семидесяти лет. Голыми руками ведя борьбу за существование, он с женой создал все свое богатство, включавшее и стадо коров.

После ареста, стараясь получить средства на адвоката, Биллу Кьюзу пришлось продать все свое стадо за ту цену, которая ему была предложена, он выручил несколько тысяч долларов, и у него ничего не осталось, кроме участка земли и маленького домика на нем.

Теперь в семидесятилетнем возрасте Биллу, обитателю калифорнийской пустыни, приходилось опять все начинать с нуля — перспектива далеко не самая радужная.

К тому времени Раймонд Шиндлер заинтересовал некоторых своих друзей проблемами реабилитации недавних осужденных, и их стараниями был создан небольшой фонд, который кое-кому мог оказывать помощь. Кьюз мог затеять небольшую стройку, будь у него капитал, и Шиндлер снабдил его средствами из реабилитационного фонда.

Спустя несколько месяцев я приехал к нему. Я увидел высохшего под солнцем пустыни жилистого человека, мускулы которого канатами вырисовывались под кожей, всецело занятого строительством дамбы, которая будет удерживать талые воды и ливневые потоки, столь редкие и столь ценные в пустыне.

Билл выворачивал рычагом и оттаскивал в сторону с помощью блоков и канатов огромные валуны, справляться с которыми было бы не под силу и более молодому человеку; работал он один, ни к кому не обращаясь за помощью; медленно, напрягая все силы, он начинал восстанавливать свое хозяйство, обеспечивая себе запасы воды, зарабатывая на жизнь для семьи и надеясь, что у него появятся средства снова завести стадо коров.

И он был неподдельно весел. Он был слишком занят, чтобы гневаться или сокрушаться. Он был полон замыслов и планов на будущее, и даже понимая, что у него осталось не так много времени, он не позволял сомнениям посещать себя.

Единственное, на что он смело мог рассчитывать, были его две руки. Больше ему ничего не было нужно. Билл не привык, чтобы кто-то на него работал. Он хотел все делать сам. Из него ключом били замыслы и идеи. У него загорались глаза, когда он говорил, сколько воды будет в его распоряжении, когда он окончательно завершит плотину. Только недавно он заложил пару новых шурфов, на которые крепко рассчитывает, но больше всего он хочет снова заниматься скотиной.

В промежутках Билл рубил и заготавливал лес, который должен будет обеспечить теплом его семью в зимние месяцы, — а найти подходящий лес в пустыне не так просто. Он жег уголь, зарабатывая на жизнь, платил налоги и, отбрасывая в сторону мысли, что его силы не беспредельны, принялся возводить новый курятник.

Становилось теплее и легче на душе, когда, встречался с такой несокрушимой уверенностью в себе. Становилось как-то легче жить, когда видел семидесятилетнего человека, который строил планы на будущее с энтузиазмом юноши.

При посещении его невольно возникали в воображении картины бытия первых поселенцев-пионеров, характер которых закаливался каждодневными испытаниями. Эти люди полагались только на себя, потому что ничего иного им не оставалось. Взывать к помощи им было не к кому. Они вели непрестанную борьбу с окружающим миром, даже из неудач извлекая уроки и добиваясь успеха.

Тем же, кому не удавалось справляться с трудностями, приходилось смиряться. Те, кто выше всего на свете ценили свою упрямую независимость, формировали национальный характер.

Билл Кьюз не пытался обманывать сам себя. Он знал, что ему минуло семьдесят лет. Он понимал, что времени у него осталось немного. Поэтому он и работал не покладая рук. Он воевал с опадающими листками календаря. Он старался опередить бег времени и не испытывал ни малейших сомнений, что ему удастся это сделать. Он просто не допускал и мыслей о неудаче.

Единственное, что волновало Билла и окрашивало горечью его дни, было то, что национальная служба парков сменила традиционное название «Панорама Кьюза» на «Салтонскую панораму».

Он первым обосновался тут. Он открыл эту часть пустыни до того, как горожане вообще узнали о ее существовании. Он дал свое имя этим просторам, и картографы помещали его на картах. А теперь государство решило лишить его права и назвало эти места «Салтонской панорамой».

Биллу это не нравилось.

Но огорчение не повлияло на образ его жизни. Он неустанно занимался своими делами, неутомимостью напоминая белку на дереве. Вы можете говорить о Билле Кьюзе все что хотите и, учитывая официальное отношение к нему, Билла можно воспринимать с разных точек зрения, но одно не подлежало сомнению: Билл Кьюз был настоящий человек на своем месте.

5

К тому времени дела шли к нам густым потоком. Суд Последней Надежды начал привлекать внимание в масштабах всей страны.

Я уже говорил, что журнал предполагал создать для себя группы профессионалов, которые не нуждались в личной популярности. Из этого не вытекает, что работа, которую мы делали, тоже не нуждалась в популярности, что мы не стремились к ней и не хотели ее обрести.

В сущности, идея, на которой строился Суд Последней Надежды, заключалась в том, что никто из выборных лиц, начиная от губернатора и до самого низа, не может оставаться равнодушным к силе общественного мнения и что единственное влияние, которое журнал может пускать в ход, — это обоснованное общественное мнение, и стараниями журнала оно превращается в действенную силу. Ее и представлял Суд Последней Надежды.

Теоретически он, конечно, должен был стать спасением для всех неправильно осужденных, но для человека без средств, попавшего под жернова власти, спасение это носило, главным образом, теоретический характер.

Кто может взять на себя заботу определить, действительно ли человек неправильно осужден?

Конечно же, не лично губернатор.

Губернаторы в наши дни — предельно занятые чиновники. Каждая минута их времени посвящена разрешению тысячи и одной проблемы. Они не могут утруждать себя изысканиями, в самом ли деле этот безденежный бедняга, сидящий в тюрьме, невиновен.

Так что этими делами занимаются, главным образом, его советники.

В некоторых штатах отделы, занимающиеся вопросами помилования, автоматически отбрасывают прошения о нем, давая губернатору соответствующие «рекомендации». В других штатах те же самые чиновники, которые составляют отдел судебных дел и помилований, входят в состав советников губернатора, который, конечно же, прислушивается к их точке зрения.

В силу неизменности человеческой натуры многие чиновники с раздражением воспринимают факты, когда заключенный обращается с просьбой о помиловании непосредственно к губернатору, ибо им кажется, что он хочет «прыгнуть через голову».

Такое отношение не носит всеобщего характера, но тем не менее оно существует. Довольно часто работники отдела по делам помилования, которые также входят в состав советников губернатора, придерживаются такой точки зрения: «Если бы мы считали, что этот человек невиновен, мы бы его освободили уже давным-давно. Если бы мы решили, что он не представляет опасности для общества, мы бы условно освободили его. Но ему было отказано в прошении об условном освобождении. А теперь он пытается получить помилование. Он хочет перепрыгнуть через наши головы».

Есть стойкая тенденция отвергать все прошения, давая людям понять, что им надлежит «быть там, где им надлежит быть».

Но даже там, где такой тенденции не придерживаются, отдел по условно-досрочному освобождению предельно перегружен работой. У его работников нет возможности снова открывать дело и заслушивать все свидетельства, да они к этому и не стремятся. Они чувствуют, и возможно не без оснований, что как только они допустят возможность переоценки фактов, то будут завалены заявлениями.

Необходимо учитывать, что человеку, отбываютему свой срок, нечего терять, а приобрести он может многое, если будет продолжать свои усилия, непрестанно обращаясь в самые разные инстанции с просьбой сократить срок заключения. Это вполне понятно.

Так что работы таким отделам более чем хватает. Тюрьмы набиты так, что трещат по всем швам. Стоимость работ по обеспечению надежной системы безопасности все растет. С точки зрения экономики просто невозможно достаточно быстро строить новые тюрьмы, чтобы принять возрастающий поток заключенных.

Давайте возьмем самый обыкновенный случай — после пяти дней заседания жюри присяжных осудило человека. Протокол судебного заседания составляет семьсот страниц. Кому под силу осилить такой труд? Тем, кто занимается вопросами условного освобождения?

Не будем наивными.

Если даже кто-то одолеет протокол и выяснит, что в ходе суда была допущена ошибка, что с ней делать?

Так что отделы по условному освобождению в основном умывают руки, говоря: «Человек считается невиновным, пока не доказана его вина. Когда он признан виновным, он считается таковым, пока не докажет обратного».

Но как человек может доказать свою невиновность?

Порой этому способствуют случайные обстоятельства. Бывает, что кто-то другой признается в совершенном преступлении. Может быть, основной свидетель обвинения на смертном ложе признается, что обманул суд, стремясь посадить в тюрьму такого-то и такого-то. Такие случаи в самом деле бывают.

И что дальше?

Во многих случаях прокурор просто постарается не обратить внимания на такое признание. Поверить в его истинность означает тем самым признать, что он, обвинитель, отправил за решетку невиновного человека.

Конечно, он может обосновать свою позицию словами, что «нельзя подрывать доверие общества к суду», он на самом деле может считать, что признание это носит ложный характер. Ему платят за то, чтобы он так думал. И многим прокурорам не составляет большого труда убедить себя в собственной правоте.

Конечно, не все таковы. Как вы сами сможете убедиться, многие прокуроры искренне стремятся установить истину, не считаясь с тем, как это скажется на их послужном списке.

Но когда указание на ошибку сопровождается обилием деталей, вполне поддающихся проверке (как было в наших случаях), когда человек, осужденный за свое преступление, признается невиновным, эта его невиновность более чем убедительно доказана. Это буквально выводит из себя прокурора, который по-прежнему убежден, что отправил за решетку преступника и что его оправдание ошибочно.

Так что в общем и целом человек, не обладающий большими средствами, когда за ним с лязгом захлопывается стальная дверь, теряет последнюю надежду, что закон еще обратит на него свое внимание. Он в тюрьме, он отбывает наказание — и это все, что ему осталось.

Существует широко распространенное убеждение, что осужденный может обратиться в вышестоящую судебную инстанцию. Можно считать, что это самое ошибочное из всех заблуждений общества относительно закона.

Осужденный может апеллировать к вышестоящей судебной инстанции лишь с просьбой пересмотреть вопрос о применении закона. И лишь в редчайших случаях он может просить пересмотреть вопрос оценки фактов.

Когда судья или жюри присяжных, пусть даже имея дело с сомнительными доказательствами, выносят решение, оно носит окончательный характер. Это в полной мере учитывает Апелляционный суд. Если произошла ошибка в применении закона, у осужденного есть еще какая-то надежда. Если же неправильно были оценены факты, надежд у него не остается никаких. Он связан по рукам и ногам решением судьи или присяжных.

Без сомнения, есть и вполне достойные судьи и внимательные присяжные. В большинстве случаев они выносят безукоризненные решения. Можно считать, что они правы в девяноста случаях из ста, — пусть даже в девяноста пяти — но на большее и они не способны.

Два человека, выходя на свидетельское место, рассказывают одну и ту же историю с диаметрально противоположных точек зрения. Один из них лжесвидетельствует. Это преступление, но судья, как правило, не обращает на него внимания. Явление слишком обычное. Оно имеет место почти при каждом слушании. Конечно, если лжесвидетельство может исказить всю фактическую картину, это другое дело. Но в целом обвинение за лжесвидетельство занимает не более одной десятой процента, максимум процент от всех дел.

Судья или жюри присяжных пытаются понять, кто же все-таки лжет. Порой решение выносится в пользу честного человека. Но порой и артистичный убедительный лжец удостаивается благосклонного кивка. Судье тоже свойственно ошибаться.

Так что наш Суд Последней Надежды представил обществу новую неожиданную возможность проявлять подлинный интерес к делам людей, которые были неправильно осуждены. Общество редко интересуется законом, как таковым, но оно кровно заинтересовано в справедливости.

Наши рассказы о ходе дел, которыми мы делились с читателями журнала, к тому времени стали захватывать внимание всей страны. Читатели проявляли неподдельный интерес к нашей деятельности. Журнал, как правило, читает несколько человек, даже если его покупает одинокий холостяк; по прочтении их дают друзьям или передают в какие-нибудь благотворительные организации. Журналы не сжигают и не выкидывают сразу же по прочтении. У них есть свой срок жизни, а если журнал куплен членом семьи, все остальные родственники хотя бы пролистают журнал.

Растущее число читателей «Аргоси» скоро стало заявлять о себе многими довольно приятными путями.

Членов расследовательской группы Суда Последней Надежды стали приглашать на телевидение, к ним стали обращаться собрания и сообщества людей, озабоченных установлением справедливости. Нашей деятельностью интересовались всюду — от стрелковых ассоциаций до литературных клубов. Со всей страны к нам шли приглашения приехать и рассказать о смысле того, чем мы занимаемся.

Но работа в Суде сама по себе требовала много времени, не говоря уж о необходимости зарабатывать на жизнь и уделять время своим собственным делам, так что у нас практически не оставалось времени для выступлений с рассказами. Большинство моих товарищей вежливо отказывались от таких приглашений, принимая только те, которые, как они считали, могут пойти на пользу дела. Но и таких было довольно много, и мы достаточно часто выступали на радио или появлялись на экранах телевизоров, а также перед большими аудиториями в клубах, которые, внимательно следя за нашей работой, оказывали нам материальную поддержку.

Наша известность, в свою очередь, вызывала все возрастающий приток просьб о помощи.

Как раз в это время наше внимание было привлечено к делу братьев Брайт.


Кок Брайт и его брат Джон отбывали пожизненное заключение в калифорнийской тюрьме Фолсом. И похоже, что у них не было абсолютно никаких шансов на сокращение срока. Они были осуждены за непростительное преступление — убийство двух полицейских, которые явились арестовать их, и за убийство одного из свидетелей.

Тем не менее, в этом отдаленном горном графстве высказывались столь противоречивые суждения в связи с этим делом, что некоторые из газет штатов стали задаваться вопросом, правильно ли были осуждены братья Брайт. Одна из таких газет, сакраментская «Пчела», наняла молодого адвоката Артура Дебо Kappa для проведения дополнительного расследования. Карр пришел к выводу, что братья Брайт были, скорее всего, невиновны, что они, вне всякого сомнения, действовали лишь в состоянии необходимой самообороны и их действия были совершенно оправданны.

Тем не менее на первых порах его точка зрения не получила никакого отклика. Братья Брайт были обвинены в убийстве первой степени и приговорены к смертной казни.

И действительно, они провели более двух лет в камере смертников, ожидая, когда за ними придут, чтобы «повесить их за шею и оставить висеть, пока они не будут сочтены мертвыми» (это было еще до изменения закона штата Калифорния, который в конце «последней мили» поместил газовую камеру).

Тем временем продолжалось давление со стороны тех, кто считал, что братья невиновны в убийствах. Расследование сакраментской газеты в конечном итоге принесло свои плоды, ибо кампания из-за этого дела совпала с предвыборной кампанией губернатора.

Губерт Л. Олсон публично объявил, что если он будет избран, то заменит смертный приговор братьям Брайт пожизненным заключением и полуофициально заверил, что прикажет предпринять дальнейшее расследование с целью выяснить, могут ли или нет братья Брайт получить полное помилование.

Олсон был избран и действительно сменил приговор на пожизненное заключение. Но кроме этого ничего больше не было сделано.

В графстве Сискийу (Калифорния), где произошли эти кровавые события, были и те, кто откровенно предупреждал, что если разгневанные граждане доберутся до братьев Брайт, те будут линчеваны.

Графство Сискийу представляло собой гористое плоскогорье, населенное людьми, привыкшими проводить практически все время на открытом воздухе и знакомыми с вольной жизнью. Любой обитатель графства мог не без оснований считать себя достаточно опытным следопытом. Они неплохо разбирались в закладке шурфов, и дай любому из них ружье калибра 30-30, с которым он уйдет в горы, то еще до захода солнца он вернется, таща косулю на плечах.

За некоторое время до истории с братьями Брайт в графстве состоялась еще одна перестрелка. Разыскивали двоих человек по обвинению в убийстве полицейского при исполнении им служебных обязанностей. Один подозреваемый был задержан. Скорее всего, он был виновен. Но ни у кого не было ни времени, ни желания разобраться в этом. Горожане просто вздернули его. Так был создан прецедент.

Джон Брайт и его младший брат Кок были ковбоями в Аризоне. Перебравшись в Орегон, они двинулись в графство Сискийу. Им нравилось жить на приволье. Их не очень заботил заработок. Им нравились простирающиеся перед ними просторы и «жизнь на лоне природы». До этого у них были «неприятности» в Аризоне, в силу которых им пришлось отсидеть год в тюрьме штата. Они были обвинены в краже нескольких одеял из магазина. Братья Брайт утверждали, что тут просто недоразумение, ибо они решили, что им дали разрешение взять эти одеяла. Я никогда не вникал в это первое дело. Вполне возможно, что излагаемые ими факты соответствовали истине и судья мог дать им условное наказание, но жюри сочло их виновными. Так или иначе, они были обвинены в краже и отбыли свой срок, после чего получили репутацию «уголовников».

Чувствуя лежащее на них клеймо, они решили сняться с места и искать себе новые возможности для существования.

То были времена депрессии, когда работу было найти не легче, чем зубы у курицы, а деньги и того труднее. Тем не менее братья Брайт быстро освоили нехитрое плотничье ремесло, а в искусстве поисков золота достигли такого совершенства, что им удалось обнаружить драгоценный металл в местах, которые уже вдоль и поперек были исхожены другими старателями.

В сущности, братья Брайт обеспечивали себя и своих родителей, уходя в горы с грузом жизненно необходимых вещей на плечах и возвращаясь с золотым песком, которого хватало на покупку еды.

Все продукты они оставляли своим «старикам».

У Б. Ф. Деккера было ранчо у подножия большой горы, где брала свое начало тропа, которая вела наверх к маленькому участку, что братья снимали для своих родителей. Он рассказывал мне, что во времена депрессии, когда люди с трудом раздобывали себе на пропитание, братья Брайт с точностью часового механизма появлялись у начала тропы в сопровождении лошадей, груженных провиантом, и, поднимаясь наверх, набивали кладовые своих родителей.

Затем братья снова уходили в горы, не беря с собой ничего из продуктов, так как верили в свою способность прокормиться на месте, и опять намывали достаточно золота, которое давало им возможность покупать продукты.

Конечно, какие-то необходимые припасы они несли с собой — немного муки, соли, сахара, кофе и чая. Но большей частью они жили тем, что предоставляла им природа.

Такая жизнь во времена экономической депрессии, когда люди, которые хотели и могли работать, ходили кругами, не зная, удастся ли им завтра поесть, приводила к разочарованию в «благах цивилизации». Человеку хотелось вырваться на свободу, когда он мог бы полагаться только на самого себя, и он становился нетерпим к любым формам контроля над собой.

Неподалеку от Б. Ф. Деккера и чуть ниже его жил некий Бейкер, совершенно неграмотная личность, преисполненный предрассудков, которые появляются при таком одиноком существовании в горах.

Бейкер пользовался небольшим горным участком, который обошелся ему в сущие гроши или вообще ничего не стоил, потому что владелец был не в состоянии следить за арендаторами. Когда Брайты явились из Орегона, они заинтересовались возможностями приобретения участка для своих родителей. Расспросы, естественно, привели их к Бейкеру, который тут же сообщил им, что арендует этот участок и не собирается отказываться от него.

Тем не менее, Брайты выяснили, что Бейкер ни о чем не договаривался с хозяином участка, вошли с последним в контакт, договорились об аренде и перевезли своих отца и мать в небольшую горную хижину.

Так началась междоусобица с Бейкером, которая продолжалась до дня его смерти.

Брайты настаивали, что они старались быть «хорошими соседями», и есть свидетельства в пользу этого факта. Но как бы там ни было, трения между соседями неизбежно должны были возрастать. Бейкер, например, свидетельствовал, что один из Брайтов стал непристойно выражаться в присутствии его жены, после чего Бейкер взял дубинку и ударил его по коленке. Брайты же, например, утверждали, что нападение Бейкера было неспровоцированным и все же ему не было оказано никакого сопротивления, а Кок Брайт, которого удар заставил опуститься на землю, встал и сказал:

— Бейкер, ты старый человек, а я.со стариками не дерусь, — повернулся и ушел.

Этот рассказ подтверждался незаинтересованным свидетелем, который видел эту стычку.

Если уж Брайтов ждали стычки с соседом, они бы с большей охотой предпочли иметь дело с более молодым человеком. Чтобы можно было, как они мне говорили, «в субботу утром подраться на кулаках, а в понедельник встретиться, пожать друг другу руки и не испытывать никаких злых чувств».

У Бейкера был приятель по фамилии Сиборн, который служил то ли в военном, то ли в торговом флоте, и время от времени он наезжал к Бейкеру, чтобы поохотиться на оленей. Бейкер, естественно, почтительно относился к другу, стараясь предстать перед ним в лучшем свете.

29 августа 1936 года братья Брайт собирались в очередной поход в горы. Добравшись до конца тропы, они остановились передохнуть во владениях Деккера. У них был карабин модели 30-30 и автоматический пистолет 32-го калибра. С собой у них были и самодельные спальные мешки, состоящие из легкого одеяла и куска брезента, в которые они заворачивались и которые предохраняли их и от сырости земли и от дождевой влаги сверху. Ночь была теплая, а братья были люди неприхотливые. О надувных матрацах они не имели представления. Они просто разложили на земле спальные мешки, скинули сапоги, свернулись под одеялами и стали засыпать. Они оставались в синих рубашках и комбинезонах и мысль о том, что, отходя ко сну, можно снять еще что-то, кроме обуви, показалась бы им просто смешной.

Все же свое возвращение к цивилизации они отпраздновали, взяв кувшин и бутылку вина вместительностью в кварту. Раскинув свой незамысловатый лагерь, они расслабились, выпив вина, а затем, завернувшись в одеяла, отошли ко сну.

Чтобы разобраться, что же все-таки тогда произошло, надо представить себе окружающую обстановку. Б. Ф. Деккер владел участком на Хорс-крике. Дорога, поднимавшаяся вдоль ручья, кончалась на северном его конце.

В четверти мили ниже по течению располагалось владение Бейкера, и ответвление дороги вело к его ранчо.

К западу располагался склон горы, по которому, поднявшись по тропе, можно было выйти на ровный участок, где стояла горная хижина Брайтов.

В ту ночь, о которой идет речь, Брайты одновременно забрались в свои спальные мешки. Спустились сумерки, но темнота еще не наступила.

Бейкер и Сиборн в это время направились к лагерю Брайтов. Возникает существенный вопрос, что заставило их двинуться туда. Бейкер объяснял, что он искал пропавшую лошадь, а Сиборн решил составить ему компанию. Но среди свидетелей были и те, которые утверждали, что Бейкер просто старательно искал повод уговорить Сиборна составить ему компанию, чувствуя, что его могут ждать неприятности, а Сиборн, учитывая его влияние и положение, уж позаботится о том, чтобы братья Брайт были соответствующим образом наказаны.

Брайты рассказывали, что они проснулись, услышав чей-то чужой голос, спрашивающий, кто здесь разбил лагерь, и ответ Бейкера: «Те два сукиных сына, о которых я тебе рассказывал, парни, что живут на горе».

Бейкер же клятвенно утверждал, что не говорил ничего подобного.

Обе стороны сходятся на том, что братья Брайты вылезли из своих спальников, торопливо натянули сапоги и сказали этой паре, чтобы убирались к чертям с их стоянки, и поскорее. Завязалась драка. Кто кого ударил и чем — это зависит от того, чью версию вы решите принять.

Во всяком случае, Бейкер признался, что он стал искать палку, но кто-то из Брайтов нашел палку первым и ударил его по голове.

Бейкер в компании Сиборна явился в полицейский участок и подал жалобу, что Брайты напали на него и чуть не убили, угрожая смертельно опасным оружием. Бейкер настаивал, чтобы тут же был выдан ордер на их арест.

Ирека, центр графства, была довольно далеко, и полиции было довольно трудно разыскать офицера, который мог бы выписать такой ордер. Полиция решила заняться этим попозже, но Бейкер настаивал, что ордер должен быть выписан немедленно. Он говорил, что перепуган до смерти. Конечно, можно предположить, что он старался представить братьев Брайт страшными смутьянами и источником беспокойства. Нельзя скидывать со счетов, что он и в самом деле был напуган.

Тем временем Брайты забыли об этом стычке. Она была всего лишь еще одним инцидентом в их полной приключений жизни — и они опять залезли под одеяла. На этот раз они решили не снимать обувь — деталь, которая позже привлекла к себе пристальное внимание.

Вскоре после полуночи в участок явились двое офицеров: Мартин Ланг и Джозеф Кларк; участок был расположен в нескольких милях от того места, где остановились Брайты. Выслушав рассказы Бейкера и Сиборна, они оформили ордер и направились арестовывать братьев Брайтов.

Тому, что последовало дальше, трудно найти логическое объяснение.

Так, непонятно, почему офицерам нужно было брать с собой обоих жалобщиков. Оба они были опытными полицейскими. Они хорошо знали окружающую местность. Они знали, где разбили свой лагерь Брайты. Им надо было всего лишь подъехать к лагерю Брайтов, осветить его фарами и сказать: «Вставайте, ребята. Вы арестованы», после чего забрать их с собой в участок.

Но их действия просто поражают воображение. Должно быть, существовали какие-то факторы, которых никогда не удастся выяснить, но которые заставили их отступить от логического порядка действий стандартной процедуры.

Не будем забывать, что оба полицейских были опытными профессионалами. Мартин Ланг был констеблем, а Джозеф Кларк — опытным помощником шерифа. Должно быть, кто-то сказал им нечто, заставившее их отступить от предписанного порядка действий.

Выяснилось, что офицеры в своем автомобиле добрались по дороге вдоль Хорс-крик до ранчо Бейкера. Бейкер и Сиборн, расположившись в машине Бейкера, показывали путь. Прибыв на ранчо, офицеры подождали, пока Бейкер и Сиборн поставят машину, а затем в сопровождении Бейкера и Сиборна — свидетелей обвинения — направились к тому месту, где расположились Брайты. Трудно было представить себе более неуместную ситуацию, чреватую неприятностями.

Бейкер признает, что он представил офицерам Брайтов как сущих убийц, что подтвердил и Сиборн, и поэтому полицейские должны были быть настороже, не оставляя противникам никаких шансов.

В то время никто не знал, успели ли Бейкер и Сиборн вооружиться.

Бейкер сказал, что Сиборн сменил свою светлую рубашку на темную. Свидетельство это имеет большое значение. Бейкер сказал, что у Сиборна на светлой рубашке было несколько капель крови и он не хотел являться в ней в лагерь.

Это внезапное внимание к своей внешности одного из участников похода очень интересно, потому что его совершенно не смутило, когда он появился перед полицией в рубашке, испятнанной кровью, но для него оказалось важным, по рассказу Бейкера, именно сейчас сменить рубашку на более темную.

Во всяком случае, в лагере братьев Брайтов завязалась жестокая схватка.

Первые два свидетеля, которые появились на месте действия после того, как стихли выстрелы, свидетельствуют, что у Сиборна был пистолет.

Обзавелся ли оружием Бейкер?

Бейкер клянется, что такие мысли и в голову не приходили. Он клятвенно утверждал, что и не собирался брать с собой револьвер. Но в другой раз Бейкер, тоже под присягой, сказал, что просил у офицера разрешения взять оружие.

Сомнений по поводу этого противоречия быть не может, потому что оба его признания были записаны официальным полицейским стенографом.

Перед большим жюри Бейкер сказал, что сообщил офицеру о своем желании прихватить ружье, но офицер сказал ему, что в оружии нет необходимости, ибо они вооружены законом. Тем не менее, в первый раз излагая эту историю на коронерском расследовании, Бейкер клялся, что и не заходил в дом за оружием и не просил у офицера разрешения взять его, да и вообще эта мысль даже не приходила ему в голову.

Словом, вместо того чтобы подъехать в полицейской машине к лагерю Брайтов и сообщить его обитателям, что они арестованы, оба офицера в компании Бейкера и Сиборна тихонько поднялись по дороге, подкравшись вплотную к стоянке, где спали братья Брайты.

Брайты утверждали, что первым делом они услышали голос Бейкера, который раздался у них над головами: «А, вот и они! Берите этих сукиных детей!», а затем они почувствовали, как на них кинулись нападавшие, осыпая их ударами.

Бейкер же клянется, что полицейские сказали: «Просыпайтесь, ребята. Мы представляем закон. Вы арестованы». Или что-то в этом роде, а затем, подскочив к спящим, стащили с них одеяла так, чтобы были видны их лица и стали бить братьев Брайтов дубинками.

Через несколько лет Бейкер, разговаривая с Артуром Дебо Карром, все же признал, как рассказывает Карр, что он крикнул: «Вот они! Берите этих сукиных сынов!».

Тем не менее все, что произошло потом, никак не может быть объяснено с точки зрения здравого смысла.

Когда Бейкер впервые рассказывал эту историю окружному прокурору, он клялся, что офицеры сначала представились, объявив кто они такие, и заявили Брайтам, что те арестованы, а затем подскочили и стали бить их дубинками. Позже, повторяя и пересказывая эту историю, он уже добавил, что прежде чем офицеры пустили в ход дубинки, один из Брайтов крикнул: «Ни одному из паршивых полицейских не удастся нас арестовать!»

К тому времени, когда Бейкеру пришло время излагать эту историю перед большим жюри, он уже утверждал, что один из Брайтов, стоя на четвереньках, что-то искал под одеялом (намекая, что он, конечно, искал оружие).

С каждым новым повествованием Бейкер меня его детали. И каждый раз многословно извинялся, что в предыдущем рассказе упустил какие-то важные подробности.

Какую бы версию событий ни принимать, ясно было, что двое полицейских подскочили к людям в спальных мешках, стали бить Брайтов по головам дубинками, пока те пытались встать на ноги, после чего в тишине ночи раздались выстрелы, а когда они смолкли, двое полицейских и Сиборн были мертвы или умирали, а Бейкер со всех ног удирал к дому Деккера за помощью.

Деккер, который жил в нескольких сотнях ярдов от места перестрелки, услышав ее, подошел к окну. В лунном свете он увидел, как к его дому подбегает возбужденный Бейкер, который был в предельно взвинченном состоянии и клялся, что братья Брайты хотели убить его.

Деккер, который хорошо знал Брайтов, оделся и направился вместе с ним к месту их стоянки. Оружия у него не было. Он крикнул:

— Ребята, это Деккер. Я иду к вам, — после чего подошел к ним вплотную.

Он увидел, что Джон Брайт, держа в руках ружье калибра 30-30 со сломанным прикладом, стоял в полном ошеломлении. Кок Брайт несколько яснее представлял себе, что случилось. Деккеру показалось, что Джон готов выстрелить в него. Казалось, что Джон не узнавал Деккера, и оба брата стали уверять Деккера, что Бейкер вернулся к ним с какой-то бандой и пытался убить их.

Деккер вернулся к себе, сел в машину и вместе с соседом поехал в контору шерифа, где и рассказал, что произошло.

Брайты же направились к своему дому. По следам, по которым преследователи пошли примерно час спустя, было видно, что Джон шел с трудом и у него буквально заплетались ноги. Он то и дело сбивался с пути, и не будь рядом Кока, он бы так и не понял, куда они идут.

После прибытия Деккера по телефону была немедленно поднята тревога, а шериф с несколькими своими заместителями тут же отправились на место убийства. Они оказались там незадолго до рассвета, примерно через три часа после происшествия.

Они выяснили, что Сиборн был убит одной пулей крупного калибра, примерно такой же, как у 30-30. Кларк тоже был поражен одной пулей, выпущенной из ружья. Она раздробила ему позвоночник, так что он умер мгновенно, не успев пошевелиться.

Трудно было объяснить положение его тела. Когда в него выстрелили, он, скорее всего, стоял на коленях, плащ у него был наброшен на голову, револьвер с полной обоймой остался в наплечной кобуре, а в момент гибели он держал в правой руке дубинку, внутренность которой была залита свинцом.

Дырки от пули в плаще не было. Пуля вошла в основание позвоночника и, двигаясь снизу вверх, вышла через правое плечо.

В Мартина Ланга стреляли трижды. Во лбу у него были два пулевых отверстия, расположенных совершенно параллельно. Входные отверстия были размерами с пятидесятицентовую монету, а выходное — с серебряный доллар. Еще одна рана была у него в ноге.

Бейкер утверждал, что, когда он бросился бежать к дому Деккера, кто-то из братьев Брайт крикнул: «Еще один сукин сын удирает! Сними его!», и сразу же над его головой свистнула пуля, которая врезалась в бревно, служившее мостиком через Хорс-крик, отчего полетели щепки и он увидел белевшую в лунном свете древесину, когда, перебравшись через ручей, кинулся к дому Деккера.

Необходимо отмстить две-три детали, которые никак не соответствуют его истории. Первым делом, если Бейкер, как он утверждает, пересек ручей, воды в котором было выше колена, а затем, вскарабкавшись на берег, одолел изгородь из колючей проволоки, то, учитывая возбуждение, в котором он находился, это должно было сказаться на его одежде. Ведь и при дневном свете одолеть эту изгородь нелегко. Деккер же настаивал, что, когда Бейкер появился у него в доме, одежда его была совершенно сухой и на том месте, где стоял Бейкер, не было следов ни воды, ни грязи. Во-вторых, как бы тщательно потом не исследовалось бревно, перекинутое через ручей — а осматривали его очень внимательно — так и не был обнаружен след вонзившейся в него пули, от которой полетели щепки и обнажилась белизна древесины. Так и не удалось выяснить, куда же попала эта пуля.

К тому времени во всем этом деле выявился еще один интересный аспект. Братья Брайт, избитые почти до бесчувствия, бредущие пешком и невооруженные, имели не более трех часов преимущества перед погоней, которая тут же была организована, а скорее всего, в их распоряжении было куда меньше времени.

Как только рассвело, шериф тут же организовал погоню по следам братьев Брайт.

Нашлись свидетели, которые слышали, как шериф давал совершенно недвусмысленные инструкции: «Как только увидите их, стреляйте — и чтобы наповал уложить их».

Деккер утверждал, что как только он услышал это указание, то отказался участвовать в погоне и сказал, что и шага не сделает, пока эти инструкции не будут отменены.

Шериф клятвенно заверил, что не говорил ничего подобного.

Участники же ополчения, стоявшие тогда поодаль, все же подтвердили, что слышали эти его слова.

Позже стало известно, что шериф говорил окружному прокурору: «Этих типов никогда не удастся взять живьем, если же мы возьмем их живыми, то не довезем до Иреки, если же все-таки доберемся до Иреки, толпа там их линчует».

Эти слова шерифа взяты из письма, написанного окружным прокурором.

Шериф созвал на помощь всех, кого только мог, и преследователи принялись обшаривать всю окружающую местность.

Графство Сискийу лежит к северу от Орегона. Шериф позвонил коллегам в Орегон, сообщил им, что случилось, и попросил организовать облаву, которая должна была загнать Брайтов в ловушку. В составе преследователей были и индейские следопыты, которые обследовали буквально каждый дюйм земли в надежде напасть на след братьев Брайт. В помощь погоне был даже выделен самолет, а по следам Брайтов уже шли волкодавы.

В истории северной Калифорнии такая охота на человека была беспрецедентной.

Но братьям Брайт удалось ускользнуть от нее. Так и не пойманные, они скрылись в горах и обосновались там. Им понадобилось все умение, чтобы скрыться от поисков.

Как станет ясно, они сделали даже больше того.

К тому времени к окружному прокурору Джеймсу Дэвису стекались все данные об этом деле, и его картина решительно не нравилась прокурору.

Показания Бейкера, которые он дал практически сразу же после стрельбы, убедили его в том, что если даже Бейкер рассказывал чистую правду, братья Брайт вели себя точно так, как и должны были бы вести в подобных обстоятельствах. К тому же он далеко не был уверен, что все, рассказанное Бейкером, соответствует истине, и его очень обеспокоило возбуждение, охватившее округ и настойчивые разговоры о суде Линча.

Окружной прокурор попытался предупредить шерифа о недопустимости такого исхода, и вот именно тогда шериф и произнес упомянутые выше слова, что Брайтов никогда не возьмут живьем.

Окружной прокурор, вернувшись к себе, принялся тщательно обдумывать ситуацию, чем он и занимался примерно две недели. Наконец он направился к родителям Брайтов и сказал: «Я знаю, что ваши ребята не решаются показаться, потому что боятся, что их могут линчевать. Если они смогут выйти в какой-то определенный день к концу дороги, я там буду с машиной. Я сам отвезу их в заключение и доставлю в такое место вне пределов графства, где они будут в безопасности и суд Линча им не будет угрожать. Ими займется суд».

Полицейские, конечно, тщательно наблюдали за домом Брайтов, чтобы братья не смогли получить какой-то помощи от родителей, так что шансов, что родителям удастся связаться с братьями и передать им слова прокурора, почти не имелось, но то был единственный способ, которым окружной прокурор мог передать им свое послание.

В назначенный день в жаркий полдень окружной прокурор в сопровождении своего друга доктора Харриса, которому он полностью доверял и который был предан справедливости, подъехал к тупику дороги (месту, откуда расходились в стороны все преследователи и куда они возвращались запастись припасами, вооружением и т. д.).

Окружной прокурор остановил тут свою машину. Из кустов вышли двое.

— Вы окружной прокурор? — спросил один из них.

— Да.

— Я Джон Брайт. А это Кок.

Окружной прокурор распахнул дверцу машины.

— Садитесь, — сказал он.

Двое мужчин оказались внутри машины.

— Ложитесь на пол, — сказал прокурор и накинул на них одеяло.

Обойдя вокруг машины, Дэвис сразу же сел за руль, включил двигатель и направился в Фолсомскую тюрьму недалеко от Сакраменто, гоня машину на предельной скорости. К вечеру Дэвис и Харрис доставили двух заключенных на место.

Это было торжеством сил защиты закона.

Братьям Брайт все же удалось получить послание от прокурора. Восемнадцать дней они прожили в горах, ускользая от облав, которые шли по их следам, скрываясь от волкодавов, самолетов, индейцев-следопытов, и тем не менее продолжали существовать.

Узнав, что окружной прокурор хочет встретиться с ними, они вернулись, хладнокровно проложив путь сквозь цепь облавы (не надо забывать, что в ней участвовали не любители, а лучшие охотники и следопыты, которых удалось привлечь шерифу) и при свете дня эти два человека, жизни которых висели на волоске, вылезли из кустов, зная, что тут сборный пункт всех участников облавы, и сдались окружному прокурору и доктору Харрису.

Окружной прокурор понимал, на какой он идет риск, действуя подобным образом. Как потом станет ясно, он на самом деле был отважным человеком, готовым пожертвовать своей политической карьерой, если этого требовали его обязанности.

Доктор Харрис был одним из тех людей, которые составляют становой хребет любого общества. Он отправился с Дэвисом в качестве простого гражданина, чтобы оказать ему моральную поддержку и убедиться, что договоренность будет честно соблюдаться.

Возбуждение народа было столь велико, что если бы машина прокурора была бы остановлена где-нибудь в пределах графства Сискийу, Брайтов, вне всякого сомнения, линчевали бы, а если Дэвиса и доктора Харриса не постигла бы та же судьба, им бы все равно крепко досталось.

Но поговорив с этими людьми, я понял, что толпа могла добраться до братьев Брайт только через трупы их сопровождающих — двух граждан, которые твердо решили, что братья Брайт должны быть преданы объективному суду.

К моменту начала нашего расследования Дэвис уже скончался, и доктор Харрис, который продолжал стоматологическую практику в Иреке, тоже недавно умер.

Можно себе представить, что почувствовал шериф, когда узнал, что братья Брайт в безопасности и находятся в тюрьме штата. Они убили двух полицейских, они сделали посмешищем участников облавы, водя их за нос восемнадцать дней, а затем, нанеся ко всем этим оскорблениям еще одно, невозмутимо прошли сквозь все кордоны и сдались окружному прокурору.

Изложение точки зрения окружного прокурора не заставило себя ждать.

Он отказался выдвигать обвинение. Он сказал, что братья Брайт, если даже они и делали все, что рассказывал Бейкер, действовали в пределах необходимой самообороны. Такое заявление, конечно, было предзнаменованием политической смерти окружного прокурора. В графстве взметнулась волна эмоций.

Тем не менее, окружной прокурор Дэвис считал, что предыдущий суд Линча в графстве был пятном на его честном имени и вопиющим нарушением закона. Он чувствовал, что с этим надо как-то бороться.

Такая его точка зрения не пользовалась популярностью.

5 сентбяря 1936 года в ирекском «Журнале» появилась редакционная статья, в которой, в частности, утверждалось:

«Как долго будет продолжаться эта комедия в офисе окружного прокурора? Неужели эти разговоры о линчевании, которые носятся в воздухе, помогут прокурору предотвратить чьи-то действия? Его заявление после линчевания Клива Джонсона, что он привлечет к ответственности виновных, могут, в конце концов, сыграть роль ведра с бензином, которым он старается затушить ревущее пламя общественного негодования!»

Когда Брайты, наконец представ перед судом, попросили перенести слушание дела в другой судебный округ из-за неприязненной общественной атмосферы, они встретились с враждебностью людей, которые заявили, что нет причин на земле, которые могут помешать беспристрастности суда над Брайтами здесь, в графстве Сискийу. Да, в свое время существовало общественное негодование, но «теперь все успокоилось» и люди хотят всего лишь беспристрастного суда. Они хотят, чтобы закон вступил в свои права.

Итак, окружной прокурор отказался выдвигать обвинение. Большое жюри вынесло ему порицание, и был назначен специальный прокурор, который принялся составлять обвинение.

Помощник прокурора, человек по имени Корейа, без особой охоты взял на себя эти обязанности, но тем не менее он должен был получить информацию о том, как представлял суть дела Бейкер и что, по его мнению, говорили Брайты.

30 декабря 1937 года, когда Брайтам уже был вынесен приговор по обвинению в убийстве первой степени, Корейа, в частности, сообщил расследовательскому комитету при губернаторе:

«Я не думаю, что они лично достойны осуждения, ибо осуждения достойно общество в целом. В свое время нам уже пришлось иметь дело с типом, который вел себя подобным же образом, когда напивался. Грубость и жестокость никогда не покидали их. Конечно, когда такие люди попадают в переделку, то идут уже до конца. Жестокость — их естественное свойство. Услышав голос Бейкера, они решили, что с ними пришли покончить».

Окружной прокурор сделал заявление, которое передал в местную прессу. Оно привлекло всеобщее внимание. Я думаю, каждому прокурору было бы полезно прочитать и почаще перечитывать его, для чего текст заявления необходимо повесить в рамке на стену своего служебного кабинета.

Джеймс Дэвис сказал:

«В своем стремлении найти правду, отбрасывая нагромождения лжи, окружной прокурор должен руководствоваться только доказательствами, которые имеются в его распоряжении. Его дело — выявлять правду, и даже учитывая склонность человека к ошибкам, он должен стремиться только к истине. Прокурор, выдвинутый народом на этот пост, должен защищать конституционные права граждан старательно и самоотверженно. Любую ситуацию он должен оценивать только с точки зрения закона, и кто бы ни был убит, каково бы ни было возбуждение толпы, прокурор не должен уступать, когда его толкают на очередное нарушение закона, — пусть даже он будет одинок в своем убеждении, пусть даже его сочтут непригодным для этого поста. Он дал клятву соблюдать конституцию этой страны, этого штата, что требует от него неуклонного следования закону, и любая другая позиция приведет к предательству истины и справедливости».

Окружной прокурор утверждал, что и первая история, рассказанная ему Бейкером, и дальнейшие детали, когда позднее он подробно расспрашивал его, доказывали, что Брайты действовали в состоянии необходимой самообороны, но к тому времени, когда Бейкер излагал свою историю перед большим жюри, он изменил некоторые факты и добавил новые, чтобы внести в повествование элементы убийства первой степени.

Тем не менее в деле были данные, говорящие то ли о том, что при сборе доказательств оказывалось определенное давление, то ли, что деятельность шерифа по их сбору оставляла желать лучшего. Те факты, которые не отвечали точке зрения обвинения, просто не фигурировали в деле.

Обвинение было убеждено в том, что все пули из ружья Брайтов 30-30, включая и те две, что попали в голову Мартина Ланга, были выпущены с целью хладнокровного убийства, потому что, например, когда Ланг уже лежал на земле, ему прострелили ногу.

Но некоторые факты никак не согласовывались с этой концепцией.

Во-первых, если пуля калибра 30-30 входит человеку в лоб, она вдребезги разносит затылочную кость. Во-вторых, совершенно абсурдно предположение, что следы двух пуль, пробивших голову, могут быть совершенно параллельны и к тому же оставить в целости затылочную кость.

К тому же, если пули из ружья калибра 30-30 были выпущены стоящим над жертвой человеком, т. е. когда Ланг лежал на земле, вспышка из дульного обреза должна была оставить совершенно ясные следы на коже.

И конечно, если пули в самом деле попали бы в лежащего на земле человека, как утверждало следствие, они, пройдя сквозь череп, ушли бы в землю под ним и причем неглубоко.

Почему не удалось их обнаружить?

Этот вопрос не давал нам покоя, когда мы начали расследование.

Несколько месяцев проработав над делом, мы выяснили, что следствие даже наняло старателей, которые должны были тщательно промыть на этом месте землю и найти пули.

Они их так и не обнаружили.

Почему?

Потому что их там не было.

Хороший старатель с лотком может найти булавочную головку в квадратном ярде земли. Здесь же предстояло искать две свинцовые пули, о которых было известно, где они вошли в землю, но, несмотря на все промывки, их так и не удалось обнаружить. И могло быть только одно объяснение этой неудаче.

Можно только пожалеть, что судебное следствие не было ознакомлено с этим фактом. Чувствовалось, что и защита не очень задавалась этим вопросом. Этот жизненно важный факт был известен следствию. Тем не менее информация эта осталась неизвестной суду, жюри присяжных и участникам защиты. А ведь этот факт мог бы стать решающим.

Братья помнят, как их разбудили. Они помнят, что услышали голос Бейкера, говорившего скрытым в темноте нападавшим: «Дайте этим сукиным сынам», а затем на них навалились и стали бить. Удары дубинок едва не вышибли из них дух, а когда они стали приходить в себя, увидели, что стоят на месте разгромленной стоянки, а вокруг валяются мертвые тела.

Можно ли верить этой истории?

Что касается Джона Брайта, она, скорее всего, отвечает истине. В случае же с Коком Брайтом она может быть правдой, а может и не быть. Имеются убедительные свидетельства, что оборонявшиеся использовали ружье 30-30 как дубинку, не только сломав приклад, но и оставив заметные следы ударов на лице одного из нападавших.

Использование ружья в качестве дубинки поразило Верховный Суд, который был вынужден пересмотреть это дело, но, я думаю, суду не удалось понять важность этого доказательства.

Почему люди пустили ружье в ход таким образом, если они могли использовать его как смертельное оружие?

Это может быть объяснено только одной причиной: ружье было незаряженным.

В самом ли деле в нем не было патронов?

Если все заряды в самом деле были выпущены из ружья 30-30 и если Бейкер говорил правду, должно было быть шесть выстрелов, но когда полицейские ползали по земле, собирая гильзы, им удалось найти и представить в суд только две гильзы, имевшие отношение к ружью Брайтов, то есть две пустые гильзы.

Более того, когда при свете дня сцена перестрелки была исследована более тщательно, выяснилось, что по крайней мере одна пуля была выпущена с другой стороны и направлена в сторону лагеря братьев Брайт.

Она проделала отверстие в небольшом деревце, растущем неподалеку от того места, где Брайты раскинули свои спальники, и шрам на коре был достаточно глубок, чтобы четко можно было определить направление, откуда была выпущена пуля.

Это стреляли из кустов с противоположной стороны стоянки, целясь точно в Брайтов, и пуля отклонилась от цели всего лишь на несколько дюймов.

К тому же, если Бейкер рассказывал правду, вся эта история, когда мы принялись распутывать ее, убедительно свидетельствовала, что братья Брайт, по сути, даже не могли бы толком выбраться из своих спальных мешков. Более того, сама мысль, что двое человек, на которых было одно ружье, лежавшее между ними, могут застрелить двух опытных полицейских и их помощника, не дав возможности никому из полицейских произвести хотя бы один выстрел, — сама эта мысль кажется совершенно невероятной.

Конечно, все эти факты были нам совершенно не известны, когда дело Брайтов, образно говоря, свалилось нам на головы.

Артур Дебо Карр, о котором уже упоминалось, чувствовал, что в деле Брайтов не сходятся концы с концами. Он пришел к этому заключению главным образом в силу убедительности, с которой окружной прокурор отказался выдвигать обвинение, и потому, что заявления Бейкера сильно противоречили друг другу.

Бейкер по-прежнему не утруждал себя объяснениями, почему в его показаниях то и дело появляются все новые факты, которые все отчетливее превращали это дело в задуманное хладнокровное убийство.

Например, мы выяснили, что в декабре во время суда Бейкер утверждал, что теперь значительно лучше помнит все происшедшее, чем второго сентября. Как он сам объяснял: «Теперь я успокоился. Тогда я был перепуган прямо до смерти. И теперь я все помню куда лучше, чем тогда».

Во время суда Бейкера снова спросили:

В.: — Теперь вы лучше помните события тридцатого августа, чем в ту ночь, когда вы давали показания?

О.: — Да, сэр, моя память значительно улучшилась.

В.: — Когда именно?

О.: — Ну, теперь-то она уж лучше, чем в ту ночь. Тогда я три ночи не спал.

В.: — В таком случае, отвечая тогда на вопросы, не могли ли вы, по вашему мнению, допустить какие-то ошибки и неточности?

О.: — Ну, в то время я вообще плохо соображал. Так что не знаю, допускал я их или нет.

Как бы там ни было, Артур Дебо Карр отправился к Лону Д. Моргану и Альфу И. Перри, издателям «Сакраменто шоппинг ньюс», и они решили выделить Карру средства на выпуск небольшой «газетки», в которой он мог бы рассказать о замеченных им неувязках в деле Брайтов и поделиться определенными выводами.

Публикация эта вышла в свет и получила широкое распространение. После того как другие наши статьи в «Аргоси» начали привлекать всеобщее внимание, Артур Дебо Карр выслал нам копию своей статьи и попросил заняться делом Брайтов. Начав расследование, мы скоро пришли к заключению о необходимости познакомиться с доказательствами.

При чтении протокола наше внимание привлекли некоторые детали, которые не были должным образом оценены в зале суда.

У Брайтов был пес по кличке Смоки, и оба брата, а также Деккер, утверждали, что собака была с ними. Деккер совершенно определенно заявил, что незадолго до выстрелов он слышал лай и рычание, свойственное псу, когда он одолевает раненую косулю или с кем-то сцепился в схватке.

Теперь представляется очень любопытным, что во всех заявлениях и показаниях Бейкер нигде и словом не упоминает о собаке. В сущности, он давал понять, что никакой собаки во время этой сумятицы не было. Он даже решился упомянуть, что по пятам за ним следовала лишь его маленькая собачка, которая взлаивала от возбуждения. (В таком случае непонятно, почему собачка не последовала за ним к Деккеру, ибо если она сопровождала его в лагерь Брайтов, она не должна была бы от него отставать.)

Мы наткнулись на одно очень важное заявление, которое Бейкер впервые сделал во время суда. Он сказал, что Кок Брайт выскочил из своего мешка и бросился на Ланга, который упал на спину и в завязавшейся схватке закричал: «Уберите это животное!»

Какое животное?

Совершенно очевидно, что любой полицейский в графстве Сискийу, подвергавшийся нападению, если обратится к стоящему рядом помощнику с откровенной просьбой «убрать это животное», отныне и навсегда станет объектом насмешек. Полицейский Ланг не мог сказать этих слов ни о Коке Брайте и ни о каком другом человеке. Кроме того, из всего, что нам удалось узнать о полицейском Ланге, явствовало, что ему отнюдь не была нужна посторонняя помощь, чтобы справиться с Коком. Ланг был мускулистым, широкоплечим человеком, который отлично работал кулаками и прекрасно знал, как постоять за себя в любой стычке.

Да и к тому же, как братья Брайт могли успеть выбраться из спальных мешков, когда на них всем весом навалились двое полицейских, лупивших их дубинками по головам, полностью вооруженных и готовых к любым неожиданностям?

Ответ мог быть только один.

Собака должна была участвовать в свалке.

Теперь мы должны вернуться к тому странному положению, в котором было найдено тело полицейского Кларка. Явно было видно, что во время стрельбы он стоял на коленях. Задняя часть тела оказалась поднятой выше головы, которая была закрыта вскинутым плащом. В правой руке он держал дубинку. Чувствовалось, что он не сделал ни малейшей попытки вытащить револьвер. В таком положении стоя на коленях и опираясь локтями о землю, он и был убит.

Реконструируя ход событий, можно прийти только к единственному ответу.

Собака, вцепившись в плащ Кларка, заставила его опуститься на колени, а затем прыгнула ему на спину, по-прежнему держа плащ в зубах.

Увидев кинувшуюся на него собаку, кто-то выстрелил из ружья 30-30, пытаясь убить пса, но пуля вошла в основание позвоночника Кларка, от чего тот мгновенно скончался.

Кто мог стрелять в собаку?

Не Брайты.

В конце концов Бейкер изложил историю, исходя из которой Брайты были виновны в убийстве первой степени. Он заверял, что они заявили: никакому, мол, паршивому полицейскому не удастся нас арестовать, а затем один из них стал шарить под одеялом явно в поисках оружия; полицейские же, навалившись на них, всего лишь старались «успокоить» братьев Брайт, «пошлепывая» их и прося утихомириться.

Когда Бейкер в первый раз излагал свою историю окружному прокурору, она была несколько более выразительной и красочной. В то время он рассказал, как полицейский «врезал ему (Коку) между глаз». Во время же суда он уже утверждал, что Кок «как пуля» выскочил из спальника и «насел» на Мартина Ланга, прижав его к бамперу машины, а Сиборн обхватил его сзади и оттащил в сторону, к изголовью постели. Кок «даже не пошатнулся». Согнувшись, он вытащил из под одеяла ружье, и Бейкер успел даже трижды вскрикнуть: «Осторожно, ребята, у него винтовка!»

После того, как Бейкер закричал во второй или в третий раз, раздался выстрел и одновременно с ним на них «налетел» Джон.

Такой ход событий, конечно же, делал обоих братьев виновными в убийстве первой степени, но он включал в себя деталь, которая трудно поддавалась объяснению. Что делали полицейские в то время, пока Бейкер дважды, а может и трижды (у него нашлось время на три предупреждения), кричал им: «Осторожно, ребята, у него винтовка!»?

Как было установлено в суде, ни Ланг, ни Кларк не успели выстрелить даже по одному разу. Револьвер Кларка так и остался в кобуре; оружие Ланга было найдено на земле рядом с телом Сиборна.

Другие свидетели утверждали, что пистолет был и у Сиборна, но шериф отрицал этот факт.

Собственный пистолет Сиборна был найден среди багажа в его машине и был опознан сыном.

Так что же на самом деле там произошло?

Полицейские тщательно обыскали все вокруг и нашли всего лишь две пустые гильзы — следы двух выстрелов из ружья Брайтов. Ничего больше найти им не удалось — в противном случае они представили бы эти доказательства суду.

Кто же выпустил остальные пули? И в кого они были направлены?

Как можно было объяснить положение, в котором было найдено тело полицейского Кларка?

Джеймс М. Аллен, который был назначен специальным прокурором по этому делу, ныне занимал пост старшего судьи в графстве Сискийу. После того как «Аргоси» начал публикации по этому делу, Джеймс Аллен предпринял попытку объяснить странное положение тела Кларка тем, что в момент смерти он… молился.

Фактически же, пытаясь объяснить положение тела, Джеймсу Аллену пришлось бы признать, что в схватке принимала участие собака и кто-то, пытаясь убить ее, по ошибке попал в Кларка, или же ему надо было создавать какую-то другую теорию, которая могла бы дать объяснение столь странному положению тела. Оно находилось на небольшом отдалении от того места, где спали братья Брайт, и, судя по тому, как вошла пуля, было видно, что человек стоял на четвереньках и нижняя часть тела была выше головы.

Что заставило его принять такое положение?

Он молился?

Нельзя не признать такое поведение более чем странным для полицейского, когда, приступив к задержанию и начав избивать двух человек дубинками, он внезапно решает отбежать на несколько шагов, встать на колени перед лицом тех, кого он только что пытался арестовать, опустить локти на землю, накинуть полы плаща на голову, приподнять заднюю часть тела и, заняв столь странное положение в столь неподходящее время, просить божественного руководства.

Если отказаться верить рассказу Бейкера, что он, мол, видел, как пуля расщепила бревно, тогда мы ставим себя в положение, при котором должны подвергнуть сомнению все, что рассказывал Бейкер, ибо он очень красочно описывал летящие щепки и обнажившуюся из-под них древесину. Говорил ли он правду или же лгал, но, во всяком случае, он настолько путался в своих показаниях, что полагаться на них было нельзя и ценности они не имели.

Но если даже Бейкер что-то и напутал с этим бревном, а во всем остальном говорил правду, очевидно, что было произведено как минимум семь выстрелов — одним был убит Кларк, другим — Сиборн, одна пуля попала Лангу в ногу, а две ему в голову, еще один выстрел был направлен в Бейкера и еще один был сделан тем, кто стрелял в Брайтов из мощного ружья того же типа, что и 30-30.

В винтовку Брайтов 30-30 была вставлена обойма. В ней было шесть патронов.

Любой, кто разбирается в огнестрельном оружии, понимает, что два выстрела в голову Ланга не могли быть сделаны из ружья 30-30.

Необходимо вспомнить, что у братьев Брайт было и автоматическое оружие 32-го калибра.

Могли ли пули, попавшие в голову Ланга, быть выпущенными из него?

У автоматического оружия есть одна характерная особенность. После выстрела оно тут же выкидывает пустую гильзу.

Если бы из автоматического оружия Брайтов 32-го калибра были сделаны эти выстрелы, то в руки полиции обязательно попали бы две пустые гильзы с такими характерными особенностями, что не было бы сомнений, из какого оружия они были выкинуты.

Но ничего подобного найти не удалось.

На коронерском расследовании Бейкер утверждал, что Сиборн схватил Кока и отшвырнул его в сторону от полицейского Ланга, что Кок схватил свою винтовку и «Мартин Ланг лежал на земле, когда я пробежал мимо него вверх по ручью, но начал приподниматься; я уже окончательно миновал его, когда он встал на четвереньки, и я орал ему, чтобы он вытащил свой револьвер, и кричал, что, мол, осторожнее, ребята, и примерно в это время я услышал выстрел».

Подтекст этой истории совершенно ясен. Увидев, что один из Брайтов дотянулся до ружья, Бейкер кинулся в паническое бегство. Он понесся по течению ручья с предельной скоростью; Мартин Ланг стоял на четвереньках, и в этот момент Бейкер заорал: «Осторожнее, ребята, у него ружье!».

В этом случае Бейкер не имеет представления, кто на самом деле стрелял, и его показание, в котором он утверждал, что видел, как Кок Брайт поднял ружье и выстрелил из него, а потом передал его Джону, чтобы тот тоже мог пострелять, обеспечив себе право стать кандидатом на виселицу, — такое показание не имеет никакой ценности, потому что Бейкер оказался спиной ко всему происходившему, улепетывая со всех ног еще до того, как раздался выстрел.

В другой же раз, описывая перестрелку, Бейкер показал, что, обежав вокруг автомобиля, он в последний раз увидел полицейского Кларка, стоящего над головой Джона, который не успел подняться и лишь корчился в таком положении (очевидно, в этот момент Джон получил оглушающий удар от Кларка, стоявшего над его головой), и что больше он не видел Кларка вплоть до следующего утра, когда он оказался тут вместе с шерифом и увидел его уже мертвым.

До этого Бейкер клялся, что, когда раздались первые выстрелы, он видел и Джона и Кока, но на глаза ему не попался никто из полицейских; что пока Кок не выстрелил в первый раз и не передал ружье Джону, он, Бейкер, не сдвинулся с места.

Возникает еще одно не менее удивительное противоречие.

Свидетель утверждает: «Я подошел к мистеру Лангу как раз, когда раздался первый выстрел, и в это время мистер Ланг находился между машиной и небольшой канавкой».

Обратите внимание на любопытный подтекст этого заявления. Свидетель шел, и когда раздался первый выстрел, он подошел к тому месту, где стоял полицейский Ланг. Кларк же к тому времени ударами дубинки привел Джона почти в бесчувственное состояние.

Получается любопытная подборка противоречивых фактов.

Бейкер утверждал также, что Кок схватил полицейскую дубинку, которой его били, и разломал ее надвое.

Показание это было дано после того, как была найдена дубинка, переломанная посредине.

Необходимо к тому же учитывать, что все эти события имели место ночью. И если открытые пространства были освещены лунным светом, то под деревьями, где спали парни, была полная темнота. Тем не менее Бейкер несколько раз в своих показаниях приводил мельчайшие детали того, что происходило.

Нет смысла обсуждать все эти противоречия без того, чтобы не указать, что во всей этой истории о перестрелке остался без внимания один решающий фактор.

Этим фактором можно назвать присутствие собаки. Или, говоря иными словами, без ее присутствия просто не поддается логическому объяснению, каким образом братья Брайт могли выбраться из спальных мешков, схватить оружие и перестрелять трех человек, из которых как минимум двое были вооружены. В таком случае непонятно даже, как братья вообще могли подняться на ноги.

Бейкер никогда не менял своих показаний в той части, когда он говорил, что братья Брайт лежали, с головой укрывшись одеялами, и полицейские, подбежав к ним, сдернули одеяла с голов спящих.

Они стали избивать их дубинками. Когда Бейкер впервые излагал ход событий, применение дубинок в его рассказе ничем не было вызвано. Во второй раз он уже привел выкрики братьев, что, мол, ни одному паршивому полицейскому не удастся их арестовать, а когда, наконец, он давал показания перед судом, в его рассказе появился один из братьев, который шарил в постели, пытаясь схватиться за оружие.

Но во всяком случае, когда полицейские оказались около спящих, на головах их были одеяла.

Полицейские встали прямо на спальные мешки. Каким образом двое человек могут выбраться из них, когда их придавили к земле два мускулистых полицейских? Это просто невозможно.

К тому же рассказ Бейкера вряд ли украшает память двух опытных полицейских, которые отлично знали, как им надо вести себя в таких обстоятельствах.

Совершенно ясно, что если принимать все эти показания за чистую монету, в них выявляются зияющие провалы. Факты не получают удовлетворительного объяснения. Никак нельзя объяснить положения тела Кларка.

Совершенно невозможно понять, каким образом два человека, пользуясь одним ружьем, которое они то и дело передавали из рук в руки, смогли убить трех человек, у двоих из которых было оружие, не дав никому из них возможности хотя бы раз выстрелить, особенно учитывая, что у Бейкера было время трижды предупредить их об опасности, до того как раздался первый выстрел: «Осторожнее, ребята, у него ружье!».

Нельзя забывать и о тех семи выстрелах, которые якобы были сделаны из ружья, в обойме которого было всего шесть патронов, после которых на земле остались всего лишь… две пустые гильзы.

Если же учесть, что старатели тщательно промыли всю землю вокруг в поисках пуль и не нашли ни одной, то возникает совершенно другая картина событий, чем та, что представило следствие.

И суд и обе стороны, кажется, недооценили чертовски важное показание Бейкера, что после первого выстрела он подошел туда, где стоял Ланг.

Показание это было дано Бейкером под присягой во время суда. Ему было уделено определенное внимание во время жаркого перекрестного допроса, когда обе стороны старались уточнить некоторые другие детали дела, но были, очевидно, причины, по которым на это важное заявление не обратили внимания.

Если оно соответствовало истине, то эти слова становились исключительно важны. В противном случае Бейкер или врал, или ошибался.

Следствие, естественно, хотело обнаружить те две пули, которые, в соответствии с его теорией, были выпущены в голову Ланга, когда тот лежал на земле. Старатели со своими лотками доказали, что пуль там не было. Другими словами, эта версия опровергалась.

После этого следствие не обмолвилось об одном жизненно важном доказательстве, которое было известно только ему.

Если бы защита знала о нем, вполне возможно, что приговор братьям Брайт был бы отменен Верховным Судом штата Калифорния.

Брайты об этом не знали.

Никто из тех, кто участвовал в защите, не был осведомлен об этом обстоятельстве, пока независимые расследователи «Аргоси», спустя шестнадцать лет после перестрелки, не начали раскапывать свидетельства по этому делу.

Дело было очень интересным.

Когда все факты были представлены вниманию губернатора Эрла Уоррена и высших судебных властей штата, все свидетельства подверглись тщательному изучению.

Впервые после приговора братьям Брайт Верховный Суд Калифорнии дал определение ситуации, оценив ее как «преднамеренность», в оценке происшествия как убийстве первой степени, и в свете нового определения стало ясно, что братья Брайт вряд ли могли быть обвинены в столь тяжком преступлении, если даже принять во внимание самые убедительные доказательства следствия.

Верховный Суд решил даровать Брайтам условно-досрочное освобождение.

Когда я пишу эти строки, они, выйдя из тюрьмы, прилагают все усилия, стараясь снова приспособиться к жизни в этом странном, так изменившемся мире.

Эти люди выросли на свежем воздухе, в горах и на просторах, перемещаясь от одного родника к другому, и все их скитания были окрашены цветом золота, которое они промывали.

Теперь им приходится привыкать к «цивилизации», к порядку и дисциплине, которых требуют от них условия их освобождения, но, по крайней мере, они вышли из этих унылых стен и зарешеченных камер, избавились от духа тюрьмы.

И я надеюсь, что в один прекрасный день они снова вернутся к той простой полудикой жизни, с которой так хорошо знакомы.

После всех этих лет их по-прежнему мучают кошмары о тех двух годах, что они провели в камере смертников, каждый день ожидая встречи с петлей, которая захлестнет им горло. Этот горький опыт оставляет на душе неизгладимый след.

6

Дело, которое через некоторое время было предложено нам для расследования, включало в себя факты, которые вряд ли могут встретиться в жизни обыкновенного человека. Тем не менее, мы решили все же заняться историей человека, которого я позволю себе назвать Ричардом Роем.

Думаю, он бы не возражал, если бы я назвал его подлинным именем, но у него есть юная дочь и для ее душевного спокойствия я предпочел бы называть его Ричардом Роем.

Он был типичным средним гражданином. Высококвалифицированный механик, с хорошей работой, достаточно общительный, с массой друзей. Он любил охоту и рыбалку, и лицо его отличалось здоровым цветом, как у человека, который много времени проводит на свежем воздухе.

У него была симпатичная жена, на которую он всегда мог положиться, хороший дом, ребенок и установившееся положение в обществе.

Он был женат достаточно давно, и его жене не приходилось жаловаться на благополучие, которого ему удалось добиться, она была скорее исправной хозяйкой дома и матерью, чем компаньоном в его делах.

Ричард Рой встретил симпатичную двадцатисемилетнюю разведенную женщину. Эта молодая особа была хохотушкой и физически весьма привлекательной для мужчин.

Прошло немало времени, пока знакомство Ричарда Роя с этой женщиной перешло в физическую близость. Оно дало ему такое удовлетворение, которого он все время подсознательно искал.

Когда его отношения с этой женщиной стали столь близкими, он понял, что ни его дом, ни жена, которую он по-настоящему любил, ни его охота с рыбалкой, ни круг его друзей — ничто до сих пор не давало ему ощущения полного счастья в жизни.

Когда в середине зимы в конце недели он отправился с друзьями на охоту, они оказались в охотничьем клубе примерно в двухстах милях от дома, где Ричард Рой провел едва ли не самый веселый уик-энд. Его окружала сугубо мужская компания, общение с которой он так любил. Был и азарт охоты на морозном воздухе. Была вкусная еда, дружеская компания, крепкий сон и долгое пребывание на свежем воздухе.

Поздним воскресным вечером, вернувшись домой, он решил предварительно навестить свою подружку.

Поставив свою машину и заперев ее, он тихонько прокрался в ее квартиру, как делал много раз за предыдущие восемнадцать месяцев — и нашел ее лежащей совершенно голой на кровати, уже похолодевшую, с шарфом, обмотанным вокруг шеи.

Чувствовалось, что она была мертва уже довольно давно.

Оцепенев от ужаса, он молча стоял рядом с кроватью. Он был очень привязан к этой молодой женщине, хотя оба они понимали, что их отношения никогда не зайдут дальше флирта или любовной интрижки. Они нравились друг другу, и эти отношения их устраивали.

Ричард Рой вошел в ее дом в радостном возбуждении. И, включив свет, он увидел мертвое тело.

Несмотря на потрясение, он не мог не понимать весь ужас своего положения.

Он не мог сообщить о своем открытии, ибо он никак не мог удовлетворительно объяснить свое пребывание в этой комнате в такое время ночи без того, чтобы не подорвать свою репутацию в обществе, после чего он будет подвергнут публичному осмеянию и, возможно, подозрениям. Не говоря уж о том, с каким ужасом воспримут ситуацию его жена и дочь.

Ричард Рой выключил свет. Выхода у него не было. Он должен как можно скорее исчезнуть отсюда, да так, чтобы никто не мог доказать, что он был в этой квартире при таких обстоятельствах.

Ричард Рой на цыпочках покинул эту квартиру, опасливо оглядываясь из-за плеча. Открыв машину, он торопливо залез в нее и немедленно сорвался с места.

В понедельник днем часа в два тело убитой было обнаружено.

У полиции не было почти никаких улик, и она стала восстанавливать обстоятельства жизни этой женщины.

Молодая привлекательная одинокая женщина не могла полтора года жить без того, чтобы в ее квартире время от времени не бывали мужчины, и кто-то должен был заметить посетителя. Пусть слухи и передавались из уст в уста, но кто-то должен был бывать здесь.

После смерти женщины появилась куча свидетелей, которые не скупились на сплетни. Мало-помалу стали появляться какие-то наводки. Один свидетель говорил одно, другой — другое. Полиция понемногу стала составлять описание человека, «имеющего отношение к этому делу».

Наконец у них в руках появилось решающее доказательство, которое позволило его опознать.

На допрос был вызван Ричард Рой.

Сначала он все полностью отрицал. Затем, увидев, что зажат в угол, Рой признал, что между ними были определенные отношения, а затем сознался, что был в ее квартире примерно в одиннадцать вечера в воскресенье. Теперь он ничего не скрывал, рассказав все как было, и полиция отпустила его.

Но никаких больше следов не было обнаружено. Полиция стала анализировать имеющиеся у нее доказательства, и наконец Ричард Рой был арестован за совершенное преступление.

У Ричарда Роя был решительный напористый адвокат. Обычно наш так называемый Суд Последней Надежды не занимался делами, в которых у заключенного был свой адвокат, но в данном случае мы сделали исключение, ибо совершенно определенно знали: никакие процессуальные правила не могут помешать нам выступить в защиту Ричарда Роя.

Мы связались с его адвокатом, и он стал сотрудничать с нами. Изматывающее изучение фактов привело нас к решению вступить в отчаянную борьбу. Мы отправились в отдел по помилованиям и прямо к губернатору.

Учитывая мнение трех членов Верховного Суда и дополнительные факты, выявившиеся к тому времени, представлялось несложным добиться помилования для Ричарда Роя, но это оказалось далеко не так просто.

Когда прокурор представляет дело жюри и добивается ожидаемого им приговора, он отказывается допустить даже возможность того, что вердикт мог быть ошибочным, в результате чего осужден невинный человек. Во многих случаях сталкиваешься с закулисной активностью, с фактами политического давления и с тем, что, конечно, хуже всего — с официальным равнодушием.

Чтобы получить официальное помилование, после которого заключенный выходит на свободу, власти обязаны предпринять определенные действия. Официальные лица вечно заняты. Каждый день требует от них полной отдачи сил. Пока для помилования не будут предприняты определенные действия, события продолжают развиваться своим чередом, так как «закон есть закон». Сказывается и политическая инерция, и, как ни печально, опасение перед решительными, определенными и положительными поступками.

В деле Ричарда Роя недели превращались в месяцы, которые монотонно тянулись один за другим.

Тем не менее начала действовать сила общественного мнения, которая постепенно стала выкристаллизовываться в требование немедленных действий, да и адвокат Ричарда Роя оказался настоящим бойцом.

В конце концов, когда Ричард Рой находился в тюрьме уже четыре года, губернатор издал распоряжение не о помиловании, а о смягчении наказания. В сущности, это был компромисс, исходящий из желания удовлетворить все стороны, но тем не менее в результате его Ричард Рой был освобожден, автоматически лишившись права потребовать от штата возмещения убытков за фальшивое обвинение.

Через несколько недель Ричард Рой, его жена и дочь, проехав три тысячи миль до моего ранчо в Калифорнии, остановились на несколько часов, чтобы сказать мне, как они благодарны за все усилия, которые были предприняты в связи с его делом, после чего двинулись в обратный путь налаживать жизнь в том обществе, где Рой жил до приговора.

Это решение Ричарда Роя обратило на себя мое внимание. Он решительно и упорно боролся до конца и не прятался от фактов.

Человек меньшего калибра постарался бы скрыться от общества, сделать все, чтобы его забыли. Он постарался бы сменить имя и начать новую жизнь в новом окружении. Женщина, не столь постоянная в своих привязанностях, как жена Ричарда Роя, давно бы бросила бы его.

Он вернулся к себе, в свое окружение. Он вернулся к той же работе на том же месте, откуда его забрала полиция и отдала под суд. Да, он сделал ошибку, вступив в отношения с женщиной, которая была убита. Он признал свою ошибку и нес груз вины, глядя миру прямо в глаза.

Подобное отношение к происшедшему было очень характерно для такого человека, как Ричард Рой.

Я хорошо запомнил некоторые детали, которые он поведал мне во время своего краткого визита на мое ранчо, детали, которые должны были вызвать реакцию публики, доказывающие, что может сделать общественное мнение, когда оно громко заявляет о себе.

В день своего освобождения из тюрьмы Ричард Рой сразу же приехал домой, где его ждали жена и дочь. Сразу же стал звонить телефон, и люди, о которых он никогда раньше не слышал, поздравляли его, выражая свое удовлетворение, что справедливость все же восторжествовала. Люди стремились выразить ему свое уважение. В дверь постучался человек с портняжным сантиметром и объяснил, что он портной, что он не может выложить наличные в помощь Ричарду Рою, но хочет снять мерку и сшить ему отличный костюм, чтобы Ричарду Рою не пришлось бы начинать новую жизнь в тюремной робе.

До позднего вечера телефон звонил не переставая. Рою пришлось сидеть все время у телефона, потому что, как только он клал трубку, раздавался новый звонок. И лишь после двух ночи, как он рассказывал, телефон перестал звонить и он смог пойти спать.

Конечно, он обрел широкую популярность. В прессе были его фотографии, и его узнавали даже незнакомые. Он рассказывал, что еще много дней спустя люди оглядывались на него, а потом, догнав спрашивали, ни Ричард ли он Рой, после чего пожимали ему руку и желали удачи в жизни.

Это был вдохновляющий пример того, чего можно добиться, действуя воедино, пример доброжелательности и милосердия, свойственных обыкновенным людям.

Всем своим обликом Ричард Рой вызывал доверие. Он проделал очень длинное и изматывающее путешествие, только чтобы поблагодарить меня. Он пробыл у меня не больше полутора-двух часов, хотя ранчо мое находится в отдалении и приезжающие ко мне люди, как правило, остаются на ночь. Почти всегда мы садимся вместе с гостями пообедать, ибо ко мне трудно добираться и столь же нелегко ехать обратно. Тем не менее у нас всегда были гости — иногда один, а порой восемь-десять человек.

Когда подошло время садиться за стол, я сказал Ричарду Рою, что мы хотели бы пообедать с ним и его семьей.

Улыбнувшись, он покачал головой. Он не хотел бы обременять меня. Он отмахал три тысячи миль только для того, чтобы сказать мне слова благодарности, и перед ним лежат три тысячи миль обратного пути. Он готов двинуться в дорогу. Он просто хотел дать мне знать, как он благодарен, и лично выразить свои чувства.

При встрече с такими людьми восстанавливается вера в человека.

7

Как правило, нам приходилось иметь дело со случайными, не доказанными или ложными обвинениями.

Трудно было представить себе, что нам придется столкнуться с делом, в котором человека, сознательно оболгав, обвинили в убийстве. Такая ситуация — любимая тема романистов, и эти истории вызывают интерес публики, потому что они в самом деле случаются в реальной жизни.

В данном случае главным было подобрать «падшую личность», на которую можно было бы повесить убийство, и наиболее подходящей жертвой на эту роль оказался некий Луис Гросс.

История началась 17 ноября 1932 года, когда сын Мортадо Абрахама обнаружил тело своего отца в Хай-ленд-парке, штат Мичиган. (Хайленд-парк вплотную примыкает к Детройту.) Человек был убит выстрелом в лоб во время сна; убийца пустил в ход пистолет 38-го калибра.

Полиция приступила к расследованию, исходя из теории, что убитый кому-то «перешел дорогу», и это могло стать мотивом для убийства. Его привлекательная жена, как гласила теория полиции, могла вполне оказаться вторым углом романтического треугольника, и детективы стали разрабатывать эту версию.

Люди, вовлеченные в эту историю, были в основном сирийцами. Убийство произошло в сирийском квартале, тесной маленькой общине, где было трудно получить информацию и еще труднее выяснить, правдива ли она.

Полиция начала усиленно добывать доказательства, которые должны были бы подкрепить ее теорию, как один из подозреваемых внезапно «вспомнил», что Луис Гросс как-то признался ему, что он (Луис Гросс) убил Мортадо Абрахама.

Луис Гросс был еврей-разносчик, который зарабатывал на жизнь, торгуя разной мелочью в сирийском квартале. Делец он был низкого пошиба, и репутация у него была не из лучших. Он трижды был судим за воровство и за попытку кражи.

Полиция наконец арестовала Гросса, и ему было предъявлено обвинение в убийстве первой степени.

Дело было представлено суду присяжных. В суде все смешалось, встало с ног на голову. Гросс признал, что один из подозреваемых по делу предлагал ему деньги за то, чтобы убрать Мортадо Абрахама, но он отказался. Человек, которого назвал Гросс, решительно все отрицал, сказав, что эта история выдумана с начала до конца и что Луис Гросс украл два одеяла, которые за гроши продал Мортадо Абрахаму, что Абрахам, узнав, что одеяла краденые, вообще отказался платить за них, и тогда Луис Гросс из мести убил его.

Свидетели выдвигали обвинения и контробвинения, и, конечно, тот факт, что Луис Гросс ранее был судим, явно не шел ему на пользу. Был единственный факт, который никто не подвергал сомнению — кто-то застрелил спящего Абрахама из пистолета 38-го калибра. Все остальные факты противоречили друг другу, и эта путаница не прекращалась. Все называли друг друга лжецами и обманщиками.

Отдав под суд Луиса Гросса, полиция успокоилась на этом, предоставив суду разбираться в обвинениях, контробвинениях, оскорбительных заявлениях, диких теориях и предположениях, которые носились в зале суда, как теннисные мячи на корте.

Жюри, выбиваясь из сил, пыталось разобраться в ситуации. И наконец Луис Гросс был обвинен в убийстве первой степени.

Луис Гросс отправился в тюрьму.

Некоторые лица, пользующиеся влиянием в сирийском квартале, проявляли определенный интерес к делу Луиса Гросса. Так же, как и полицейские власти, которые хотели убедиться, что дело наконец закрыто и что Луис Гросс будет находиться за решеткой до конца своих дней.

В то время в Мичигане заключенный должен был выложить секретарю суда определенную сумму, чтобы получить на руки протокол судебного заседания, лишь после чего он имел право обращаться с апелляцией. У Луиса Гросса не было ни средств, ни возможности обрести их. Как он ни заявлял о своей невиновности, ему пришлось отправляться за решетку отбывать бессрочный приговор, вынесенный ему судом.

Суровость приговора очень варьирует в различных штатах, и пожизненное заключение может в этом штате означать одно, а в другом — совершенно иное. В Мичигане, отменившем у себя смертную казнь, прилагали все усилия, чтобы пожизненное заключение было именно пожизненным и никаким иным. Как заявил окружной прокурор графства Уэйн (в которое входит Детройт), «пожизненное заключение должно означать, что осужденного выпустят из тюрьмы только в гробу».

Шли годы. Луис Гросс пытался выяснить, сколько же все-таки ему надо выложить за получение протокола, в надежде как-то раздобыть денег. Судебный стенограф, просмотрев свои записи, сделал удивительное открытие.

Из его бумаг исчезли страницы, на которых был записан ход процесса над Луисом Гроссом. Они были аккуратно вырваны. Не осталось абсолютно никаких следов дела Луиса Гросса. Расшифровывать было нечего.

Луис Гросс обратился в офис прокурора, унаследовавшего место того, кто выдвигал против него обвинение.

Ситуация в самом деле была необычной, и один из заместителей прокурора провел расследование, после чего, придя к выводу, что Гросс был осужден неправильно, сообщил об этом прокурору. Тот, просмотрев дело, убедился, что исчезла не только стенографическая запись процесса, но и досье из управления полиции, стенографические записи показаний, дававшихся на предварительном слушании и еще ряд листов из специального блокнота стенографа суда. Чувствовалось, что этим занимались люди, знавшие, что искать, где и как, — они изъяли практически все документы, кроме приговора.

Изумленный прокурор решил просмотреть находившиеся под замком досье в своем собственном ведомстве и выяснил, что их тоже кто-то распотрошил или, точнее, они исчезли.

Прокурор объявил, что с этим надо что-то делать. Он решил провести тщательное расследование. Его меньше всего волновала судьба Луиса Гросса, но он был возмущен бесцеремонностью, с которой были похищены официальные документы.

К несчастью, подходило время выборов, и мощная группа избирателей, поддерживавших противника, вынудила его покинуть свой пост.

Новый прокурор не был заинтересован ни в Луисе Гроссе, ни в тайне пропавших досье.

Время шло, и Луис Гросс продолжал сидеть в тюрьме. Месяцы медленно сменяли друг друга, превращаясь в годы, и Луису Гроссу казалось, что он заживо похоронен.

Время от времени он пытался протестовать, заявляя, что он совершенно невиновен.

Его заявления встречались скептическими ухмылками.

В тюрьме Луис Гросс заболел туберкулезом и был отправлен в больницу. Его шансы приблизились к нулю.

В это время он и встретил рабби Сперку.

Это был энергичный сообразительный человек, который начал расследовать тайну исчезнувших документов. Чем дальше он вникал в это дело, тем большее удивление его охватывало, но он ни к кому не мог обратиться со своими сомнениями.

В «Аргоси» он прочел о существовании Суда Последней Надежды. Узнав, чем мы занимаемся, он написал мне.

На первый взгляд, письмо его казалось обыкновенным для нас обращением, но я все же ответил на него, и чем больше я переписывался с рабби Сперкой, тем большее впечатление на меня производили его серьезность и чувство ответственности. Затем я начал переписку с Луисом Гроссом. Кроме официальных аспектов я хотел выяснить его собственную точку зрения на все происшедшее и лишь после этого принимать решение. Предыдущая его биография заставляла нас серьезно сомневаться в исходе дела.

В ответ я получил письмо, написанное с глубокой верой в нас, в котором содержалась совершенно удивительная характеристика этой личности. «Я без жалоб прожил пятнадцать лет в этой камере, — сказал Луис Гросс. — Вот что я могу сказать о себе».

Доктор Лемойн Снайдер жил в Лансинге, штат Мичиган, и поэтому при первой же представившейся мне возможности оказаться на Востоке страны я остановился в Лансинге, где встретился с доктором Лемойном, и вместе с ним мы отправились в тюрьму в Джексон повидаться с Гроссом.

Весомых результатов это свидание не дало.

Гросс, худой и изможденный, потерял практически все надежды. Он видел, что все его козыри были биты, и он почти ничего нового не мог сообщить. «Я невиновен» — вот и все, что он говорил.

Это говорят все. Мы расспрашивали его о фактах, имевших отношение к делу, об обстоятельствах, которые как-то могли бы помочь нам, искали какую-то зацепку, чтобы начать расследование.

Нам так ничего и не удалось найти. В нашем распоряжении были лишь слова Луиса Гросса, осужденного на пожизненное заключение за убийство добропорядочного гражданина. Не представлялось никакой возможности проанализировать и протокол судебного заседания, ибо все стенографические записи его исчезли.

Мы отправились звонить рабби Сперке.

Рабби Иешуа С. Сперка из детройтской синагоги Бнай Давид был одним из самых занятых людей, которых мне доводилось встречать в жизни. Он не только занимался делами синагоги, но и в дополнение к ним добровольно исполнял обязанности священнослужителя среди заключенных иудейского вероисповедания в мичиганских тюрьмах — не стоит забывать, что государственная тюрьма в южном Мичигане в Джексоне — самое большое исправительное заведение в Соединенных Штатах, а может быть, и в мире.

Рабби мы нашли в синагоге. После этой первой встречи состоялось несколько других, которые проходили у него в доме.

То была моя первая встреча с раввином. В первый раз я увидел человека иудейского вероисповедания, который нес духовное утешение осужденным. Визит к нему домой произвел на меня неизгладимое впечатление.

Практически беспрерывно звонил телефон. Постоянно приходили самые разные люди. Нетрудно было увидеть, что каждая минута времени рабби была посвящена его обязанностям. Тем не менее, в нем не было ни следа напряжения или нетерпения, он не нервничал, а относился ко всему происходящему с вежливой терпимостью.

Думаю, что именно это так запало мне в память.

Другое, что бросилось мне в глаза, — очень добрые взаимоотношения и помощь друг другу в этом еврейском доме. Когда я сказал об этом, рабби заверил меня, что такой дом не исключение, что просто раньше мне не представлялась возможность увидеть закулисную жизнь еврейского дома.

И в самом деле, мне никогда не приходилось бывать в доме, в котором так явно чувствовалась бы атмосфера любви и взаимной симпатии. Семья действовала как один человек, когда возникала необходимость в помощи. В дисциплине, как мы привыкли понимать это слово, не было необходимости. Веселые дети охотно слушались своих родителей и домашних. Атмосфера этого дома была пронизана духом доброй терпимости, с которой воспринимались все сложности жизни.

Только в одном единственном случае рабби позволил себе нетерпимость, когда ответил на прямой вопрос с моей стороны. Сдерживая себя, он рассказывал о первом погроме, который ему довелось видеть. Он был школьником в Варшаве, и по кварталу, в котором он жил, пронесся слух, что туда идет толпа погромщиков-антисемитов с дубинками и камнями.

Он запомнил звуки, раздававшиеся по всей округе, когда захлопывались ставни и закрывались двери. Звуки эти сливались в приглушенный гул, говорящий о приближении толпы.

И потом рабби стал рассказывать об актах насилия, вдохновленных расовой и религиозной нетерпимостью, которые правительство и партия, стоявшая у власти, не только не пресекали, но и поддерживали.

Было что-то предельно ужасное в мыслях о жестоком преследовании сторонников другой религии, пока я сидел в теплой дружелюбной атмосфере этого дома, слушая, как рабби мягко и спокойно, без раздражения и гнева и даже не осуждая, приводит факты физического насилия над представителями другой крови и религии; мне стало стыдно за современную цивилизацию, которая позволяет существовать таким проявлениям.

Я читал, конечно, о гитлеровских зверствах, которые вызывали у меня крайнее отвращение. Но они совершались во время войны по указаниям полусумасшедшего маньяка, и моей страны, моего дома они не коснулись. Одна лишь мысль о том, что столь добрые и расположенные к окружающим люди, как эта семья, могут быть объектами преследований только из-за их религии, вызывала у меня ужас и возмущение.

Увидев мою реакцию, рабби Сперка поспешил заверить меня, что в нашей стране нет ничего подобного. Конечно, признал он, определенные проблемы существуют — в основном психологические. Детям необходимо внушать гордость за то, что они евреи. Личность должна быть чужда высокомерия и надменности, но она должна быть пронизана спокойной уверенностью в себе, которая помогает избавиться от комплекса неполноценности даже под градом насмешек со стороны соучеников. Да, порой от этого никуда не деться, но и к этой стороне жизни надо относиться как к данности. Да, это нечто вроде морального террора, но с ним можно бороться, чтобы он не деформировал личность ребенка. Это главное, о чем надо заботиться.

Затем рабби Сперка сменил тему и мы заговорили о других вещах.

Слушая бесконечные телефонные разговоры, прерывавшиеся стуком в дверь посетителей, явившихся на назначенные встречи, а за дверями наблюдая уже ждущих своей очереди других посетителей, я спросил рабби Сперку, как ему удается избежать нервного истощения при таком ритме жизни. Я сказал ему, что у меня тоже достаточно напряженная работа, но порой нервы у меня просто не выдерживают.

Улыбнувшись, он сказал:

— Если бы вам пришлось дарить духовное успокоение людям, которые нуждаются в поддержке, вы бы поняли, что это не связано с нервным напряжением.

Я никогда не уходил из дома рабби Сперки, не преисполнившись веры в мир и в человека. Общаясь с ним, я видел, с какой предельной серьезностью он относится к своим обязанностям.

Может быть, потому я рассказываю столь подробно о своем знакомстве с рабби Сперкой, что временами меня посещает смутное ощущение, что и в нашей стране может быть взрыхлена почва, на которой взойдут ростки религиозной нетерпимости.

Мы должны бдительно следить за тем, чтобы никакому безумцу в нашей стране не пришло в голову извлечь политические блага из посевов злобы и предрассудков. Именно поэтому я попытался рассказать о рабби Сперке, после того как я познакомился с ним и лучше узнал его.

Рабби Сперка был убежден, что дело Луиса Гросса нуждается в дополнительном расследовании. Мы было решили, что предыдущая биография Гросса делает шансы на его защиту весьма сомнительными, но рабби Сперка стал терпеливо доказывать нам, что человек не может вечно нести груз вины за прошлые грехи, за которые он уже отбыл наказание.

Луис Гросс уже отбыл в тюрьме пятнадцать лет за убийство. Если убийства он не совершал, истина должна была появиться на свет.

Я попытался объяснить, что начать расследование практически невозможно, но рабби, терпеливо улыбнувшись, напомнил, что истина на нашей стороне, и как бы долго не длились ее поиски, она восторжествует. Он в этом убежден.

В разговоре с Гарри Стигером рабби Сперка придерживался той же линии и в конце концов сказал, что несмотря на энтузиазм, с которым мы, расследователи, относимся к своему детищу — Суду Последней Надежды — он думает, что мы сами не понимаем его важности и пределов роста. Он от всей души хотел бы дать нам понять: то, что мы делаем — это самая важная работа, это труд во имя справедливости, во имя права. Он отнюдь не относится к числу непрактичных мечтателей и созерцателей; он совершенно четко и ясно воспринимает действительность и уверен, что нам будет сопутствовать успех потому, что люди изголодались по такого рода вещам.

Вот так, как бы мы ему ни сопротивлялись, рабби Сперка пробудил в нас веру в то, что «должно что-то произойти», и мы начали широкое развернутое расследование дела Луиса Гросса. Прошло пятнадцать лет после приговора, и все документы по делу давно испарились.

Мы выяснили, что в июне 1943 года Луис Гросс подавал в мичиганский суд прошение об освобождении. Мы выяснили по записям, как была оценена эта странная ситуация:

Судья: — Теперь мне стало ясно, что вы тщательно искали записи, стенографические записи, и вы обнаружили, что стенографические заметки мистера Гарри Кенуорта, который был официальным стенографом при допросе мистера Гросса и в том же качестве стенографировал заседания суда, и в Хайленд-парке и у прокурора,— что все эти документы также исчезли.

М-р де Курси: — Совершенно верно, ваша честь.

Судья: — И наш мистер Робсон был тогда секретарем суда.

М-р де Курси: — Это верно. Номер прокурорского досье, в котором содержались протоколы допросов Гросса, был А-1758. Из ящика, в котором хранились все дела того времени, исчезло только это досье, а также блокнот с записями мистера Кенуорта, числившийся под номером 196.

Судья: — Мне были представлены все записи, которые мистер Робсон вел в этом суде, и я лично просмотрел их. Все стенографические заметки того года на месте, исключая материалы по делу Гросса, которые были аккуратно изъяты, для чего надо было внимательно просмотреть все документы в суде и в конторе прокурора, а также во Дворце правосудия в Хайленд-парке. Исчезли не только протоколы, но и все заявления и показания, и даже судебное дело вместе с обложкой было похищено.

М-р де Курси: — В этой папке содержались жалобы, ордера на задержание и прочая информация.

Судья: — У суда не осталось ни одного официального документа, исходя из которого можно было бы заново рассмотреть дело мистера Гросса, и я могу сделать один единственный вывод: тот, кто это сделал, понимал смысл своих действий и имел доступ к папкам и документам в офисе секретаря суда и в подвале Дворца правосудия; он имел доступ к документам прокуратуры, которые должны храниться под замком так же, как и здесь; он имел доступ ко всем документам отделения полиции и Дворца правосудия в Хайленд-парке, и лицо или лица, которые взяли их, конечно же, знали, что они делают. Нельзя было совершить более обдуманного преступления по отношению к официальным лицам и мистеру Гроссу. Я никого не называю, но у меня есть свое собственное мнение.

Суд тем не менее наконец решил, что сделать тут ничего нельзя, и прошение Гросса было отклонено. Луис Гросс вернулся обратно в тюрьму отбывать свое пожизненное заключение, где и провел очередные девять лет до встречи с рабби Сперкой, которому рассказал свою историю, после чего рабби Сперка начал действовать.

Вскоре после начала нашего расследования к нам пришла определенная удача. Нам рассказали, что капитан из полиции Хайленд-парка был уволен, потому что проявлял слишком большую активность в расследовании этого дела. Этот капитан Кроу пользовался доверием сирийской общины. Сирийцы видели в нем честного человека, и один из наиболее влиятельных членов общины сказал капитану, что обвинение Гросса сфабриковано с начала до конца, после чего офицер полиции и начал свое расследование. Из-за этого, как нам рассказали, его и уволили из полиции.

Это было четырнадцать или пятнадцать лет назад.

Что произошло с капитаном Кроу?

Мы попытались выяснить это.

Поиск был нелегким. Им занимался доктор Лемойн Снайдер и в конце концов сказал мне, что капитан Кроу переехал во Флориду, откуда тоже снялся, после чего ушел в отставку и теперь живет в бревенчатой хижине в лесах северного Мичигана.

Затем доктор Снайдер сообщил мне телеграммой, что у него есть адрес капитана Кроу и если мы вместе поедем к нему, то попробуем выяснить, что ему известно об этом деле.

Заехав в Лансинг, я подсадил в машину доктора Снайдера, и мы двинулись в глухие северные леса Мичигана, прокладывая путь по грубому наброску карты, пока наконец не свернули с шоссе и, подпрыгивая по лежневой дороге, не добрались до скромной хижины.

Капитан Кроу и его жена были на месте. Они только что вернулись из Флориды и приводили в порядок свой дом.

Капитан Кроу охотно вступил с нами в разговор. Его рассказ был пронизан печальными комментариями к нашей системе судопроизводства.

Капитан Кроу специализировался по делам, связанным с сирийцами. Он изучил их религию; он вел с ними долгие разговоры об их философии; у него в этой среде завязались дружеские отношения — и затем капитана Кроу перевели в полицию штата. Когда в 1932 году был убит Мортадо Абрахам, он продолжал служить там же. Лишь через пару лет после приговора Луису Гроссу он вернулся на старое место работы.

Некоторые из влиятельных членов сирийской общины, которые не раз помогали капитану в его расследовании, были рады увидеть его снова. Приглашая его на приватные беседы в задних комнатах, они шепотом говорили ему то, чего не осмеливались сказать вслух. Дело Луиса Гросса было сфабриковано с начала до конца. Луис Гросс не был виновен в этом убийстве. Он был осужден ради спасения того, кто в самом деле нажал курок пистолета.

Поэтому капитан Кроу начал свое расследование.

Вполне можно предположить, что именно поэтому и исчезли все документы по этому делу.

Капитан Кроу еще не успел как следует углубиться в дело, как его пригласил на беседу один из политических лидеров муниципального управления.

— Капитан, — сказал этот человек, — насколько я понимаю, вы занимаетесь делом Луиса Гросса.

Капитан Кроу признал, что так оно и есть.

— Оставьте его в покое.

— У меня есть основания считать, что Луис Гросс не заслужил осуждения.

— Вы слышали, что я сказал. Оставьте в покое это дело.

— Я думаю, что Гросс стал жертвой сфабрикованного обвинения.

— Говорю вам, чтобы вы оставили это дело в покое.

— У меня уже есть определенная информация, говорящая, что Гросс невиновен. Она может привести к настоящему убийце.

Его собеседник встал, давая понять, что разговор окончен.

— Повторяю, — сказал он, — оставьте это дело в покое. И больше ничего знать вам не надо.

Капитан Кроу посмотрел собеседнику прямо в глаза.

— Ладно, — сказал он. — Оставлять его я не собираюсь. Я считаю, что была совершена несправедливость, и хочу докопаться до истины.

И с этими словами он вышел. Через месяц, несмотря на все свое сопротивление, он был уволен из полиции.

Оплачивался труд офицера полиции не особенно щедро, и если человек был щепетилен и честен, у него было не так много возможностей отложить сколько-нибудь на черный день. Стояли времена депрессии, и эта проблема занимала у Кроу все время. Он хотел бы продолжать заниматься делом Луиса Гросса, но, с одной стороны, у него не было поддержки официальных властей, а с другой — времени. И он был очень счастлив, что наконец ему удалось получить работу на автомобильном заводе, и проводил у конвейера долгие часы.

Шли годы. Капитан Кроу вышел на пенсию и перебрался во Флориду. Затем он стал подумывать о лесах северного Мичигана, где наконец и приобрел этот скромный домик. Здесь он проводил летние месяцы, а зимние — во Флориде; летом он располагался в простом строении, затерянном в глубине лесов, а в остальное время в его распоряжении был непритязательный дом во Флориде, в котором он скромно и не мозоля глаза жил со своей женой, вдали от суматохи и цен зимнего курорта. На свою пенсию он жил небогато, но счастливо.

Но к тому времени мы уже, конечно, знали, что дело Гросса было сфальсифицировано от начала до конца. Мы начали ломать голову, над тем, где искать концы к нему и какими они могут быть, но не имели ни малейшего представления, как нам выйти на них.

Начали мы понимать и то, что неприятности не заставят себя ждать.

Мы с доктором Снайдером отправились в Хайленд-парк сфотографировать дом, в котором было совершено убийство и попытаться составить хоть какую-то логическую схему. Как только я расчехлил камеру, на нас сразу же обратили внимание, и мы почувствовали, что наш интерес встречает неприкрытую враждебность. Мы благополучно унесли ноги, но стало совершенно ясно, что некоторые влиятельные в этих местах люди не хотят, чтобы на дело Гросса кто-то обращал внимание.

Но к тому времени «Аргоси» уже начал публиковать относящиеся к делу факты и стало очевидно, что журнал собирается добраться до подлинной сути происшествия. Это, конечно, вызвало серьезное волнение в Хайленд-парке и в Детройте.

Детройтская «Таймс» опубликовала отчет о нашем расследовании и в стремлении получить собственную информацию обратилась к прокурору Джеральду О'Брайену с вопросом, что ему известно об этом деле; газета так же постаралась привлечь его внимание к работе, уже проделанной расследователями «Аргоси».

Именно тогда и произошел перелом в ходе дела, которого ждал рабби Сперка.

Буквально в каждом деле, которое нам приходилось расследовать, мы встречали пассивное или активное противодействие прокуратуры. Большей частью противодействие это сказывалось в закулисной деятельности. Оно, в частности, заключалось в том, что в нужное время нужному лицу, обладающему реальной политической властью, то и дело шепотком сообщали на ухо определенные сведения. Этот закулисный саботаж приводил к тому, что мы нередко наталкивались на холодность и равнодушие официальных инстанций.

В Детройте же ситуация была совершенно другой.

Прокурор Джеральд О'Брайен, с которым позже нам довелось познакомиться, был могучий боец, как говорится, с увесистыми кулаками, который с большой охотой отправлял за решетку преступников и прилагал не меньше стараний, чтобы невиновный был освобожден.

Услышав от репортеров сообщение о нашей деятельности, он встревожился и взял это себе на заметку.

— Если есть хоть малейший намек на то, что Луис Гросс был осужден по сфабрикованному обвинению,— сказал О'Брайен, — моя служба докопается до истины. Если журнал «Аргоси» предполагает вести расследование дела, я включусь в него и сделаю все, что в моих силах, чтобы довести его до конца. Я тут же приступаю к расследованию.

Джеральд О'Брайен оказался достойным своих слов. Вызвав к себе двух своих лучших следователей, он дал им задание, оставив все остальное, начать расследование в связи с делом Луиса Гросса и убийством Мортадо Абрахама.

Эта пара появилась в сирийской общине — двое способных упорных людей, отдавших службе в полиции много лет, умеющих думать и рассуждать, как настоящие следователи. Они знали все, что должны спрашивать, и предполагали содержание большинства ответов.

Едва только приступив к расследованию убийства Мортадо Абрахама, они вернулись за своим оружием. «Пожалуй, оно может нам пригодиться», — сказали они Джеральду О'Брайену.

О'Брайен признался нам, что дела сразу же стали принимать угрожающий оборот. Следователи встретили столь упрямое и злобное сопротивление, что сразу же поняли: хотя они и действуют от имени официальных властей, расследование этого убийства — не дело для невооруженного человека.

Обдумывая ситуацию, я пришел к выводу, что для нас лучше всего было обойтись без всякой помощи официальных властей и попытаться подойти с другой стороны, тщательно изучив само дело.

Джеральд О'Брайен лично руководил расследованием, и через краткое время он пришел к выводу, что обвинение Луиса Гросса в самом деле очень плохо пахнет.

Одного из тех, кто, как предполагалось, знает подлинные факты по этому делу, мы подвергли проверке на детекторе лжи.

Как нам потом позже рассказывал Джеральд О'Брайен, самописцы работали с такой скоростью и таким размахом, что машина едва не вылетела в окно. Свидетель решил, что никаким больше испытаниям подвергаться не будет.

Встретившись с нами, О'Брайен ознакомился с собранными нами данными и пришел к убеждению, что Луис Гросс невиновен.

После этого О'Брайен сделал то, что не имеет прецедентов в анналах прокуратуры. Он самолично отправился в окружной суд графства Уэйн, где в качестве прокурора выложил перед судьей Томасом Ф. Маэром все собранные данные и выдвинул требование, чтобы Луису Гроссу был гарантирован новый суд. Он сообщил нам о своих действиях в письме к издателю «Аргоси», в котором писал:


«Дорогой сэр,

в окружном суде графства Уэйн я выдвинул перед досточтимым Томасом Ф. Маэром требование нового суда над Луисом Гроссом.

Как глава прокуратуры графства Уэйн я убежден, что в мои обязанности входит способствовать оправданию невиновных, так же, как осуждению виновных. Мой запрос был выслушан, и, вполне возможно, вы сможете оповестить о нем в очередном выпуске «Аргоси».

Я хотел бы поблагодарить журнал «Аргоси», мистера Эрла Стенли Гарднера и всех сотрудников журнала за ту прекрасную работу, которую они провели по делу Гросса.

Я глубоко убежден, что окружной суд удовлетворит мой запрос, с которым я туда обратился.

Всегда ваш

Джеральд О'Брайен,

прокурор».


Требование нового суда стало предметом обсуждения. Джеральд О'Брайен громогласно объявил о принципах деятельности возглавляемой им прокуратуры. Он хочет, чтобы были осуждены только подлинно виновные. После расследования, проведенного силами его сотрудников и членами Суда Последней Надежды, с которым он знаком, прокурор твердо убежден, что Луис Гросс был осужден неправильно. Поэтому он просит суд удовлетворить его требование об организации нового суда по этому делу. Если суд согласится с его доводами и обеспечит проведение нового суда, он собирается прекратить дело против Луиса Гросса, потому что уверен, что под суд пошел не настоящий виновник и Луис Гросс невиновен.

Внимательно слушая прокурора, судья Маэр кивал головой. Разрешение было дано. Заявление прокурора было принято, и Джеральд О'Брайен тут же обратился с заявлением о прекращении дела Луиса Гросса, которое также было удовлетворено.

Луис Гросс вышел из тюрьмы свободным человеком. Не было необходимости ни в каком помиловании. В глазах закона он считался несудимым по этому делу. Он отсидел шестнадцать лет в тюрьме, но ныне обвинение против него было отменено.

Конечно, в то время многого мы еще не могли опубликовать. В досье О'Брайена скапливалась информация, которая не только указывала на настоящего убийцу, но и представляла собой подбор довольно грязных фактов, в результате которых Луису Гроссу выпала доля играть роль «падшей личности», подставной фигуры. Мы уже знали, каким образом исчезли документы, и были намеки, что в результате этого дела часть акций некоторых корпораций поменяла владельцев.

Невозможно завершить повествование, не упомянув об отношении Джеральда О'Брайена к закону.

Одно из последствий нашей работы, серьезно обеспокоившее нас, заключалось в том, что мы могли начать раскачивать маятник в другую сторону. Поскольку мы рассказали о целой серии расследованных нами дел, по которым в тюрьму за убийство был отправлен невиновный человек, могла возникнуть ситуация, в которой граждане, избранные в состав жюри присяжных, требовали бы от прокуратуры чуть ли не математически безукоризненных расследований.

Практически это было невозможно сделать.

С другой стороны, ввиду того, что порой некоторые прокуроры не очень утруждали себя сбором доказательств, что продолжалась закулисная активность отдельных представителей прокуратуры, широкая публика могла начать с подозрением относиться вообще ко всей нашей системе обеспечения законности. В результате работа прокуратуры по всей стране была бы серьезно затруднена.

Но если бы как можно больше прокуроров были бы заинтересованы главным образом в соблюдении справедливости, а не в политической карьере, если бы подавляющее большинство из них относилось к делу, как Джеральд О'Брайен, это стало бы одним из самых крупных достижений, которое могло восстановить доверие общества в целом к делу обеспечения справедливости, с одной стороны, и безукоризненности прокуратуры — с другой.

Слишком часто граждане страны испытывали ощущение, которое, к сожалению, большей частью было оправдано, что прокурор озабочен главным образом своими «бумажками». Слишком многие из них гордо демонстрировали публике эти бумаги, доказывающие, сколько людей они отправили за решетку.

Это было в корне ошибочным отношением. Прокурор — лицо, избранное обществом. Он выполняет задачу защиты закона, и доверие публики он может вызвать лишь борьбой в защиту справедливости, а не количеством обвинительных приговоров, как блестяще доказал Джеральд О'Брайен.

Он признался, что абсолютно не ожидал, какая на него хлынет волна поддержки и одобрения после его участия в деле Гросса.

О нем рассказывали газеты по всей стране и за границей. Его роль в деле Гросса вызвала массу разговоров и, в частности, такое доверие к действиям О'Брайена, что ему приходилось быть вдвойне осмотрительным. Зная о его отношении, члены жюри начали рассматривать его не столько как прокурора, сколько как судью, беспристрастного арбитра в деле справедливости. Если О'Брайен обвиняет человека и требует для него тюремного заключения, это, без сомнения, означает, что человек в самом деле виновен.

Я бы хотел, чтобы в нашей стране было побольше таких прокуроров, как Джеральд О'Брайен. Думаю, что такие люди куда больше способствовали бы делу соблюдения справедливости, чем любой другой фактор, который только может прийти в голову.

И мне бы хотелось, чтобы у нас было еще хоть несколько таких людей, как рабби Иешуа С. Сперка. Они нужны стране.

8

Одна из наиболее сложных, запутанных и загадочных проблем, встающих перед расследователями, которые пытаются разобраться в деле об убийстве, заключается в выяснении обстоятельств, т. е. того, что на самом деле произошло.

Взять, например, дело Вэнса Харди.

3 мая 1924 года Луис Ламберт открыл дело по продаже прохладительных напитков в Детройте, штат Мичиган. Стояли времена сухого закона, который отнюдь не пользовался популярностью, особенно в Детройте. Так что, очевидно, имелись основания предполагать, что прохладительные напитки Ламберта были лишь ширмой для бара, где незаконно торгуют спиртным.

То было время расцвета организованной преступности. Десять человек отдела по расследованию убийств детройтской полиции выбивались из сил. Убийства случались не реже одного раза в день. Полиция физически не могла справиться с таким ростом преступности. Убийства совершались чаще, чем их успевали расследовать, да и число остальных преступлений стремительно росло. Это было время, когда соблюдение закона находилось на самой низкой отметке.

В субботу ко времени закрытия предприятий закрывался и банк, и многие из служащих завели привычку забегать к Ламберту поболтать и предъявить к оплате чеки, за которые они получали наличными.

Ламберт обычно нуждался в большой сумме денег под руками, чтобы оплачивать чеки, и каждая суббота отмечалась одной и той же процедурой. Утром он отправлялся в банк, откуда приносил большую сумму наличными.

В такое вот субботнее утро Луиса Ламберта ждала встреча со смертью.

Женщина, заходившая в булочную, увидела, как за угол завернул и остановился «студебеккер» с занавесками на окнах. Из кабины выпрыгнули три человека, которые, рассевшись рядом с машиной, стали чего-то ждать.

Ламберт направился в банк. Троица залезла в машину, включив двигатель, развернула ее и тоже двинулась по направлению к банку.

Луис Ламберт вышел на улицу. Машина, окна которой по-прежнему были плотно зашторены, поравнялась с Ламбертом. Внезапно из открывшейся дверцы раздался выстрел. Ламберт споткнулся и стал опускаться на тротуар, но чья-то крепкая рука, высунувшаяся из машины, схватила его за плащ и наполовину втянула в машину, которая тут же рванулась с места, волоча Ламберта за собой.

Один из служащих банка, который видел, как Ламберт шел по улице, схватил пистолет, лежавший у него для защиты от налета, выскочил на улицу и стал стрелять.

Пассажиры «студебеккера» ответили на огонь, а Ламберт, ноги которого по-прежнему волочились по земле, был втянут в машину.

Через несколько минут «студебеккер» влетел в аллейку, которая кончалась тупиком. Из машины выскочили трое человек и быстрой рысцой стали удаляться с места происшествия.

Бруно Марсел был на кухне своего дома. Окна ее были открыты и выходили на улицу. Жены его не было дома, и он был занят тем, что менял ребенку пеленки. Выглянув из окна, он увидел трех убегающих мужчин, а через секунду увидел, как из машины вывалился умирающий Ламберт, сделал несколько шагов по аллее и рухнул.

Марсел выскочил наружу посмотреть, что он может сделать.

Ламберт успел еле слышным шепотом сказать несколько слов: «Меня убила Речная банда», или же это могло быть «Меня убила банда с Набережной», или же «Я знаю, что меня убила Речная банда».

Трудно точно припомнить, что было тогда сказано, но суть была в том, что Ламберт знал, кто виновен в его смерти и назвал своих убийц — то ли Речной бандой, то ли бандой с Набережной (это исключительно важная деталь в деле, хотя в то время на нее не обратили достаточного внимания).

Марсел и его сосед увидели трех убегающих мужчин. Точнее, они двигались, как Марсел потом постоянно повторял, «бойкой рысью».

Марсел с соседом пустились преследовать их. Им не удалось приблизиться к убегающим, которых они видели лишь со спины, на такое расстояние, чтобы различить их лица. Скорее всего, они были от них футах в ста двадцати.

Один из убегающих полуобернулся, вытащил пистолет и сказал:

— Убирайтесь или вы получите то же самое.

Это сразу охладило пыл догонявших. Марсел с соседом повернули обратно, и трое убийц скрылись. К тому времени за Луисом Ламбертом приехала «скорая помощь», и этой же ночью он умер в больнице.

Вэнс Харди был симпатичным толковым парнем, который предпочитал посещать танцульки, бега и искать возможности быстро и без хлопот разбогатеть. Вне всякого сомнения, в самом ближайшем будущем он должен был стать кандидатом на отсидку в тюрьме штата. Тем не менее он всегда был весел, раскован, без малейших усилий приобретал друзей и не видел никаких причин менять образ жизни.

Одним из этих друзей был человек, которого отныне мы предпочли бы называть Бенни.

Во многих отношениях Бенни был одним из самых интересных типов, которых доводилось встречать расследователям Суда Последней Надежды. Бенни был налетчик, настоящий артист своего дела, профессионал, который много лет зарабатывал себе на жизнь, просто грабя людей с деньгами.

Он был необычайно сообразителен и с успехом использовал накопленный опыт. К тому времени, когда Бенни стал ветераном искусства налетов, он знал о них, кажется, все, что только можно было знать. Он дошел даже до того, что классифицировал предполагаемые жертвы по возрасту, полу, национальности и т. д., что помогало ему организовывать наиболее эффективные налеты.

Двадцать шесть лет спустя Бенни сидел перед нами и облегчал груз души, а его повествование записывалось на магнитофон. То была удивительная и интересная история преступления, поданная с точки зрения преступника.

Чем «идти вслепую», Бенни предпочитал тщательно оценивать возможность удачи. Подбирая объект, Бенни и его сообщники изучали поведение и образ жизни всех, кто им должен был встретиться в намеченном месте. Они знали, как обращаться с каждым, но если налет срывался и их преследовала полиция, они знали, как сбить ее со следа.

Бенни был опытным виртуозным водителем. Он знал каждую улочку в Детройте, и любимым его приемом было на полной скорости ворваться в какую-нибудь узкую улочку, взять поворот на двух колесах и так резко затормозить, что машина, едва не перевернувшись, в мгновение ока разворачивалась на месте на сто восемьдесят градусов.

Именно Бенни в нашем с ним разговоре с сокрушением говорил о стремлении некоторых граждан играть в героев.

Такой герой, объяснял Бенни, — одно из самых больших несчастий в профессии налетчика. Героем обычно становится юноша не младше пятнадцати лет, но обычно ему лет двадцать с небольшим. Он еще не понял, что, если случайный прохожий оказался на месте налета, его дело — стоять подняв руки и не двигаться. Молодой горячий импульсивный человек жаждет лавров героя. Порой, грустно говорил Бенни, он «доходит до того, что хватается за пистолет».

— Это приводит к неприятностям, — сказал Бенни. — Это приводит к кровопролитию, и дело может пойти хуже некуда… Вообще-то я не очень верю в этот так называемый героизм, мистер Гарднер. И не верю в геройские поступки. Когда видишь налет, то псих, который хочет стать героем, должен дважды подумать. Это, конечно, прекрасно быть героем и видеть свои снимки в газете, но если за это приходится платить жизнью, то и цена слишком велика, и для дела плохо.

С другой стороны, когда соперничающая банда совершает налет, который срывается, и в ход идут револьверы, а газеты полны снимками жертв и гневных редакционных статей против наглых преступников, Бенни и его команда в восторге потирают руки.

Может показаться, что в такое время всеобщего внимания общественности шайка должна затаиться и лечь на дно, но на самом деле все наоборот.

Как нам разъяснил Бенни, в такие времена потенциальные жертвы будущих налетов бывают потрясены ужасной судьбой тех, кто имел глупость оказывать сопротивление.

В кратких и энергичных выражениях Бенни объяснил нам основные принципы, которых должен придерживаться налетчик. В сущности, убивать он никого не собирается. Он должен разработать продуманный план, с помощью которого сможет получить деньги и скрыться с места преступления. Если план удастся осуществить без единого выстрела — отлично. Если же приходится пускать в ход оружие — значит, дела идут не лучшим образом.

Существует, конечно, специальная техника обращения с женщинами во время налета. По словам Бенни, если вы напугали женщину, она или теряет сознание или устраивает истерику. Придя в себя после потери сознания, она начинает орать, и в таком истеричном состоянии сделать с ней абсолютно ничего нельзя. В профессии налетчика нет ничего хуже встречи с истеричной бабой (если не считать «героев»). Так что не помешает проявить по отношению к женщине небольшую галантность, после чего она поймет, что от нее требуют всего лишь деньги ее хозяина, а сам налетчик — достаточно покладистый и симпатичный молодой человек.

Табу для Бенни были китайцы. Он объяснил, что китайцев не взять никаким образом. С ними просто ничего не получается, и тут уж ничего не поделать. Как там ни запугивай китайца, он не поддастся.

Бенни мог бы написать увлекательную книгу, ибо он яростно отстаивал убеждение, что ограбить банк куда труднее, чем управлять им.

Бенни однажды случайно познакомился с Вэнсом Харди и испытывал к молодому человеку симпатию.

Оба они настаивали, что у Бенни не было намерения втягивать Вэнса в свой рэкет, а Харди ничего не знал о том, каким образом Бенни зарабатывает себе средства на жизнь. Это была просто случайная встреча, которая быстро переросла в дружбу, но пользы Вэнсу Харди принести она не могла.

У Бенни было несколько друзей, которым решительно не повезло: они попали в руки полиции и были осуждены. Их отправили в тюрьму Маркет, но им удалось обойти тюремную цензуру и сообщить Бенни, что если тому удастся доставить в определенное место оружие, они уверены, что им удастся вырваться из тюрьмы.

Бенни всегда был готов помочь друзьям.

Раздобыв оружие, он примотал его проволокой к днищу автомобиля. Затем он решил отправиться в Маркет. Для успеха его замысла было необходимо, чтобы путешествие носило совершенно безобидный и невинный характер. Бенни решил прихватить с собой пару человек, у которых не было никаких конфликтов с полицией и к которым закон не проявлял пока никакого интереса.

Таких двух человек, которые отвечали его замыслам, ему удалось найти без труда. Одним из них был Вэнс Харди. Бенни сказал ему, что собирается отправиться в северную часть штата, и осведомился у Вэнса, «не составит ли тот ему компанию». Вэнс согласился.

То, что случилось сразу же после этого, покрыто тайной. Это было единственное, о чем Бенни отказался с нами разговаривать. Он даже не хотел обсуждать эту тему. Скорее всего, заключенные тюрьмы Маркет переоценили свое умение обмануть цензуру. Тюремное начальство явно было осведомлено, что Бенни собирается доставить оружие, и они отнюдь не собирались принимать его с распростертыми объятиями. Оказавшись в окрестностях тюрьмы, он, должно быть, получил намек, что дела идут не лучшим образом. Может быть, он должен был увидеть какой-то сигнал, который давал ему знать, что все идет по плану. И не увидев его, Бенни насторожился.

Во всяком случае, ясно, что когда машина двинулась в путь, она везла с собой оружие, спрятанное в ее нижней части. Когда же полицейская ловушка захлопнулась и полиция с триумфом обнаружила в ней Бенни, оружие уже таинственно исчезло.

Полиция была ошеломлена. Она была разгневана. Они так соблюдали конспирацию, чтобы добраться до оружия. Они буквально с поличным взяли людей, которые, как полиция была уверена, должны были доставить оружие, но все вещественные доказательства словно испарились. Полиция явно была не в том настроении, чтобы проявлять вежливость или вести дискуссии о конституционных правах человека. Спутники Бенни убедились, что полиция не собирается терять времени, чтобы сочувственно выслушивать историю о том, как трое приятелей просто решили прокатиться в тесной дружеской компании.

Полиция арестовала всех троих и отправила их в Детройт.

О том, что произошло после этого, у нас есть свидетельства только Бенни и Вэнса Харди.

— Полиция жутко опечалилась, — рассказывал нам Бенни, — потому что у них сорвалось верное дело. Когда они взяли нас, то увидели, что доказательств у них нет никаких. Они доставили нас обратно в Детройт, сунули в камеру и взвалили на нас обвинение в убийстве. Не в каком-то конкретном, а просто в убийстве. Затем они прогнали перед нами целую толпу свидетелей, которые могли опознать участников самых разных убийств, и все давили на них, чтобы они нас опознавали. Каждые десять или пятнадцать минут нас вытаскивали и ставили перед экраном в надежде, что наконец какой-то свидетель опознает нас в связи хоть с каким-нибудь убийством. С каким именно, полицию не волновало. И так шел час за часом.

Наконец, в соответствии с рассказом Бенни, Бруно Марсел показал на Вэнса Харди и сказал:

— Этот вроде бы похож на одного из тех мужчин, которых я видел убегавшими. У одного из них примерно такая же комплекция.

Так личность Вэнса Харди оказалась связанной с убийством Луиса Ламберта.

Бруно Марсел, как он сам потом признавался, даже не догадывался, что фактически участвует в опознании. Он всего лишь сказал, что у Вэнса Харди примерно такое же телосложение, какое было у человека, которого он видел в ста двадцати футах от себя в тот день, когда был убит Луис Ламберт. В полиции он продолжал настаивать, что не может сказать больше того, что Харди «как-то смахивает» на того парня, и он не может безоговорочно опознать его. Ему не удалось отчетливо рассмотреть того человека.

К тому времени полиция оказалась в отчаянном положении. Они повесили дело об убийстве на Бенни и Вэнса Харди. Бенни удалось убедить жюри, что именно в этот день он был на вечеринке в компании вполне уважаемых граждан, и представить достаточно доказательств, чтобы опровергнуть обвинение против себя. У Вэнса Харди был только один свидетель в пользу его алиби: сестра, которая утверждала, что в день нападения на Луиса Ламберта Вэнс был у нее в Луисвилле, штат Кентукки. Она сказала, что в этот день ее брат был на скачках Кентуккского дерби.

Вэнс Харди был осужден.

Вэнс Харди продолжал настаивать на своей невиновности. В тюрьму он отправился, преисполненный горечи и ненависти, и был далек от представления об идеальном заключенном. Ему удалось совершить подкоп и бежать из тюрьмы. Пойманный снова, он был брошен в одиночку, в которой ему предстояло отбывать заключение.

Одиночное заключение предназначено для наказания самых отчаянных преступников, и назначается на относительно краткий срок. Считается, что несколько недель — это предельно краткий срок, в течение которого преступник способен вынести такое наказание.

Вэнс Харди находился в одиночке десять лет.

Вне всяких сомнений, Харди предстояло так и умереть в своей камере, если бы во главе тюрьмы не появился новый начальник. Вэнс Харди, который к тому времени уже был на грани смерти, был освобожден из одиночного заключения.

Имелись и другие формы наказания, близкие к пыткам, которые применялись к узникам одиночных камер. Наказания эти не оставляли следов на заключенных и в случае чего их легко было бы отрицать. В ходе одного из них, наиболее часто применявшегося, заключенного заставляли вставать у зарешеченной двери камеры. Он вытягивал руки на уровне плеч, они приходились как раз над поперечиной. Затем на руки его, находящиеся за пределами камеры, надевали наручники.

В таком положении заключенный стоял час за часом. Выбора у него не было, и он оставался в таком положении. Ноги начинали ныть и болеть. Мышцы скручивала мучительная судорога. Защелки наручников впивались в руки, причиняя невыносимую боль. Избавиться от нее было невозможно. Если он пытался перенести вес тела на ноги, сжатие стальных обручей становилось невыносимым. Он не мог даже изменить положение тела. Ему оставалось лишь стоять, стоять и стоять.

Вэнсу Харди пришлось выносить эту пытку день за днем, день за днем.

Заключенные могут назвать многих людей, которые сошли с ума после таких пыток, и других, которые умерли после них. Вэнс Харди выдержал.

Раз в неделю ему разрешалось отправляться по коридору в душ. Это было для него единственной формой отдыха, единственной возможностью размять мышцы. Сплошной темноты в камере не было, но в маленькое оконце под потолком проникало так мало света, и из-за того что не на чем было остановить взгляда, Харди стал буквально слепнуть. В сущности, после всего, что ему довелось перенести, когда сменилась администрация тюрьмы и ему были предоставлены более нормальные условия заключения, Вэнсу Харди оставалось жить всего лишь несколько недель.

Глэдис Баррет, сестра Вэнса Харди, преданная ему, была совершенно убеждена, что ее брат невиновен. Конечно, могли быть определенные сомнения в точности алиби, которое она предоставляла ему. Харди в самом деле был в ее доме в Луисвилле, но было ли то в день убийства или примерно в это время, продолжало оставаться под вопросом. Она неизменно настаивала, что Вэнс был у нее именно в этот день, но когда Алекс Грегори подверг ее испытаниям на полиграфе, то увидел, что она может и ошибаться в определении точной даты.

Позже, при расследовании, которое проводил отдел помилований, надзора и условного освобождения Мичиганского исправительного департамента, возникли очередные сомнения в точности ее утверждений. Глэдис Баррет настаивала, что в день убийства Ламберта проходило Кентуккское дерби, но расследование показало, что она ошибалась.

Тем не менее Глэдис Баррет продолжала настаивать на невиновности своего брата, и проверка на детекторе лжи показала, что она в самом деле полностью убеждена в ней. Если бы он каким-то образом был вовлечен в преступление, сестра не знала бы об этом, а с другой стороны, у нее были все основания считать, что ее брат ни к чему не причастен.

Глэдис Баррет посвятила всю свою жизнь делу борьбы против несправедливости, постигшей ее брата.

Это была долгая утомительная борьба. Все ее сбережения и заработки уходили на это, но ей ничего не удалось добиться.

По ее совету Вэнс Харди обратился в суд с прошением о новом суде, для чего у него имелись кое-какие технические основания. Кроме того, Харди заявил, что Бруно Марсел опознал его под давлением полиции, что и привело в результате к его осуждению.

Его утверждение и привело нас к Бруно Марселу.

Через несколько лет после того, как ее брат был осужден, Глэдис Баррет пошла работать на оружейный завод. Ей показалось, что лицо человека, которого она время от времени встречала, ей знакомо. Это был Бруно Марсел, также работавший на этом заводе.

Глэдис Баррет познакомилась с ним. Она стала задавать ему вопросы относительно порядка опознания, и Марсел признался ей, что на самом деле он никого не мог опознать по-настоящему, что полиция, рано утром вытащив его из дома, стала давить на него, засунув его в «банку» и обращаясь с ним как с преступником; они дали ему понять, что если он не будет с ним сотрудничать, то потеряет свою работу. Это было в день суда.

Марсел понял, что если он не опознает Вэнса Харди, дела его будут плохи. Другой свидетель, который был с Марселом в тот день, прямо заявил, что не может опознать Харди, и тут же отправился за решетку за оскорбление суда.

Правда, события были выстроены в несколько иной последовательности, чем это явствовало из рассказа Марсела. Скорее всего, свидетель в самом деле допустил какое-то прегрешение или же не подчинился указанию суда, но как бы там ни было, Марсел остался в убеждении, что его сосед отправился в тюрьму за неуважение к суду из-за того, что отказывался опознавать Вэнса Харди.

Бруно Марсел его опознал.

Рассказывая Глэдис Баррет, как все происходило на самом деле, он признался, что далеко не был уверен в своей точке зрения. И он хотел исправить несправедливость, возникшую в результате его действий. Глэдис Баррет сказала, что она приведет адвоката и в его присутствии Марсел подпишет письменное заявление.

После того, как это было сделано, Глэдис Баррет обратилась в суд с требованием нового процесса над Вэнсом Харди.

Тем временем произошли и другие события.

По словам Марсела, его вызвал к себе заместитель прокурора и стал настойчиво спрашивать:

— Что там с вашим заявлением? Вы говорили правду во время суда или же говорите ее сейчас? Оба ваших заявления не могут быть правдивы. Если вы честны сейчас, значит, вы лжесвидетельствовали перед судом, и я должен наказать вас. Если же вы говорили правду во время суда, значит, ваше сегодняшнее заявление ложно, и если не отзовете его, то подлежите наказанию.

Эти слова можно считать, а можно и не считать угрозой. В них могло быть только заключено требование закона, но Бруно Марсел почувствовал прозвучавшую в них угрозу.

Заявление свое он отозвал.

Ему удалось это сделать, потому что заявление было в виде обыкновенного письма, составленного адвокатом, которого Глэдис Баррет привела к Маселу, и он подписал документ, составленный адвокатом. Ему пришлось сказать, аннулируя заявление, что он не читал его и оно изложено не его словами. Адвокат же настаивал, что он записал его текст, точно следуя рассказу Марсела, и что тот внимательно перечел его перед тем, как подписать.

Впрочем, вопрос этот носил чисто академический характер, так как Марсел аннулировал свое заявление.

Вэнс Харди вернулся в тюрьму. Его прошение о назначении нового суда было отклонено.

Глэдис Баррет продолжала борьбу — если ее старания можно назвать борьбой. Может быть, правильнее было бы сказать, что она продолжала биться головой о каменную стену официальной враждебности и равнодушия.

Освобождение Луиса Гросса вызвало бурю эмоций в тюрьме штата Мичиган, и, как обычно бывает, если заключенному в одной тюрьме удается добиться своей цели, на нас обрушивается поток прошений и заявлений от заключенных того же учреждения.

Обратилась к нам с рассказом о судьбе своего брата и Глэдис Баррет. Она сделала больше того. Ей удалось созвониться с доктором Лемойном в Лансинге. Она написала по письму каждому из членов комитета при «Аргоси». К тому же ей удалось переговорить с каждым из них.

Не было никаких сомнений в серьезности намерений Глэдис Баррет. Она была глубоко уверена, что ее брат невиновен в том преступлении, в котором его обвиняют. Последние двадцать пять лет своей жизни она в одиночку вела свой крестовый поход против несправедливости.

Нельзя было не обратить внимания на ситуацию, когда женщина отдавала все свои скромные средства на борьбу за истину. Глэдис Баррет не очень разбиралась в законах. Она ничего не знала о процессуальных правилах. Она не представляла, как ей эффективнее тратить свои деньги, чтобы добиться наилучших результатов для своего брата. Она прислушивалась к советам самых разных людей, и когда ей удавалось собрать деньги, она тратила их не лучшим образом, обращаясь с заявлениями к людям, для которых Вэнс Харди был всего лишь номером, а сама она — сутяжницей.

Эти расходы требовали у нее всех денег. Она давно уже не покупала себе даже новой одежды. Она штопала и перелицовывала старые наряды, перебиваясь с хлеба на воду. Она работала не покладая рук, соглашаясь на любой заработок, отказывая себе не только в излишествах, но даже в самом необходимом, складывая цент к центу, пока у нее не скапливалось достаточно денег, чтобы она могла позволить себе еще одну вылазку в тщетном стремлении привлечь внимание к делу своего брата.

Так что, когда Глэдис Баррет обратилась к нам, история ее носила столь душераздирающий характер, что мы не могли не проникнуться к ней сочувствием.

К тому же доктор Рассел Л. Финч считал, что надо что-то сделать для Харди. Финч был близким личным другом доктора Лемойна Снайдера, и дело Вэнса Харди, который к тому времени работал у него медбратом, заинтересовало его.

Поэтому, уступая настояниям доктора Снайдера, мы решили заняться делом Вэнса Харди, начав с разговора с Бруно Марселом.

Его серьезность не вызывала сомнений. Мы были убеждены, что Марсел то ли был вынужден опознать Вэнса Харди, то ли боялся, что на него будет оказано давление. Временами, припоминая тот день, Марсел был совершенно убежден, что Вэнс Харди — не тот человек, которого он видел убегавшим с места преступления. В другой раз ему начинало казаться, что у этих двух лиц было какое-то определенное сходство, и несколько терялся, не зная, на какую точку зрения встать.

В Детройте было, наверно, как минимум двести тысяч человек, которые подходили под описание преступника, и с официальной точки зрения не имело большого значения наличие или отсутствие всего лишь «определенного сходства».

Марсел был совестливым человеком. Он вырос в достаточно интеллигентной среде и обладал чувством ответственности. Он привык тщательно обдумывать свои суждения, и, кроме того, для него было важно ощущение внутренне правоты.

Поэтому заявление, которое он сделал в деле Вэнса Харди, постоянно терзало его. Несмотря на мучающие его угрызения совести, его не покидало чувство, что попытка изменить свои показания может привести к его аресту и тюремному заключению за то, что он лжесвидетельствовал в суде.

Доктору Снайдеру пришлось объяснить Марселу, что закон гарантирует его свободу от каких бы то ни было попыток преследовать его за лжесвидетельство в связи с заявлением, данным им в прошедшем суде; и теперь он не только может сказать правду, но просто обязан это сделать.

Тем не менее Марсел продолжал отчетливо помнить весьма недвусмысленную угрозу заместителя прокурора, что его ждет, если он посмеет высказать точку зрения, отличающуюся от его показаний в суде.

Поэтому Том Смит и доктор Снайдер, явившись прямиком в кабинет Джеральда О'Брайена, рассказали о положении дел непосредственно прокурору.

О'Брайен отреагировал со свойственными ему энергией и напором. Он передал Марселу, что хочет выслушать от него правду, какой бы она ни была, и что если теперь он изложит всю правду и не будет отступать от нее, никакого преследования со стороны прокуратуры за прошлые его заявления не будет.

Марсел изложил все правду.

Я присутствовал, когда шел разговор с ним. В сущности, вокруг стола сидел весь наш комитет — Раймонд Шиндлер, Алекс Грегори, доктор Лемойн Снайдер, Том Смит, Гарри Стигер и я. На столе стоял магнитофон. Мы хотели, чтобы слова Марсела прозвучали четко и недвусмысленно и чтобы никто не имел основания обвинить нас, что мы суфлировали ему.

Сев перед микрофоном, он начал свой рассказ, сначала тщательно подбирая слова, то и дело запинаясь. А затем, когда на него нахлынули воспоминания о нравственных страданиях, которые терзали его все эти годы, слова хлынули из него потоком с такой скоростью, что никакому стенографисту не удалось бы в точности записать его повествование. Но оно осталось на пленке.

Это был отчаянный крик человека, совесть которого не давала ему покоя все эти годы, потому что он, поддавшись давлению обстоятельств, убедил себя, что может опознать человека, в то время как он не должен был опознать его, да и вообще об опознании не могло быть и речи. Он видел всего лишь трех человек, убегавших с места преступления. Один из них на долю секунды обернулся в его сторону — и в то время Марсел был от него не ближе ста двадцати футов.

У меня есть магнитофонная запись этого разговора. Иногда, когда я хочу показать, что значит опознание как свидетельство, я прокручиваю эту ленту. Легко понять тот груз, который лежал на совести Марсела все эти годы — двадцать шесть лет! — слушая эту запись.

Так случилось, что в свое время некая радиокомпания решила «дать в эфир» одно из наших дел. Учитывая отношение Марсела ко всему происшедшему и его записанный на пленку рассказ, не могло представиться лучшего варианта, чем начать с дела Вэнса Харди. Мы решили сделать подробную запись с изложением всей его истории.

Слава Богу, что нам это удалось.

Мы выехали на место, где происходили все эти события, взяв с собой опытного техника, микрофон и катушки с лентами. Мы так все организовали, что снаружи был виден только микрофон, а записывающее устройство было укрыто в соседнем складском помещении.

За прошедшие двадцать шесть лет сцена преступления заметно изменила свой облик, и теперь по улицам мимо нас несся сплошной поток машин. Светофор был установлен и на перекрестке, где Луис Ламберт встретил свою смерть, но теперь он был постоянно загружен машинами.

Я предполагал, что Том Смит, держа микрофон, будет показывать мне, как развивались события — где Луис Ламберт вошел в банк, где он повернул за угол, где развернулась машина с убийцами и так далее. Невидимая радиоаудитория должна была получить полное представление о происходившем.

Едва только мы начали вести запись, как, естественно, вокруг нас собралось некоторое подобие толпы. И к нам подошел какой-то мужчина, спросив:

— Что тут за суматоха?

— Ничего особенного, — сказал наш сотрудник, озабоченный лишь тем, чтобы избавиться от наплыва публики. — Просто несколько человек расследуют старое убийство, которое произошло тут двадцать шесть лет назад.

Подошедший заметно оживился.

— Какое убийство? — спросил он. — Кто был убит?

— Луис Ламберт, — ответил техник. — А что? Почему вас это интересует?

— Потому что я его видел, — ответил человек, — потому что я все видел.

Как раз в это время мы с Томом Смитом были неподалеку, и Том рассказывал:

— Тогда Луис Ламберт вышел на улицу и двинулся к перекрестку, рядом с которым вы стоите, Эрл. Банк как раз за нами, и вот из этой двери…

И в это время техник сказал хриплым шепотом:

— Здесь есть человек, который говорит, что видел, как совершилось это преступление. Вы хотите поговорить с ним?

— Господи, конечно, — в голос сказали мы. — Тащите его сюда.

Таким образом, свидетель, имени которого мы тогда еще не знали, оказался перед микрофоном и начал свое повествование.

Это оказалось очень интересным интервью. Я задавал вопросы, чувствуя в то же время, что должен успеть прощупать этого человека, пытаясь понять, не «подставлен» ли он нам теми силами, которые хотят, чтобы Вэнс Харди оставался в тюрьме до конца дней своих, и опасаясь, что сейчас этот человек, который прямо перед толпой говорил в микрофон, опознает Вэнса Харди куда лучше, чем Бруно Марсел, что в этих обстоятельствах будет полным крахом дела Харди. Самые драматические обстоятельства этой ситуации заключались в том, что не было никакой возможности подвергнуть свидетеля настоящему перекрестному допросу, что вызывало необходимость вести себя предельно осмотрительно. Пытаясь понять мотивы поведения этого случайного свидетеля, с которым мне пришлось иметь дело, я старался уловить первые приметы излишнего рвения, которые могли доказать, что кто-то подсунул его нам с этой историей.

Все время нашего разговора сигналы светофора беспрерывно меняли цвет, мимо нас летели машины, тормозя в ожидании, а когда свет светофора менялся на зеленый, шум пятнадцати или двадцати моторов заглушал все остальные звуки.

Это интервью имело исключительно важное значение.

Свидетель оказался мальчиком, который во время убийства торговал на этом углу газетами. Вечерами он работал в кегельбане Луиса Ламберта, подавая шары. Направляясь в банк, Ламберт поздоровался с ним и, наверно, то были последние слова, которыми Ламберт обменялся с посторонним, после чего он был смертельно ранен и втащен в машину. Более того, свидетель видел и трех убийц, пока они болтались тут, ожидая появления Ламберта.

Конечно, он не знал, что эта троица замыслила убийство. Поэтому у него не было причин особо внимательно присматриваться к ним, но, тем не менее, он отметил, что один из трех явно выделялся — как раз тот, который показался Бруно Марселу смахивающим на Вэнса Харди.

Позже, когда Харди был арестован и предан суду, он, просто чтобы удовлетворить свое любопытство, пошел в суд взглянуть на обвиняемого и убедиться, что это тот самый человек, которого он видел около банка.

Он пришел к убеждению, что Вэнс Харди не имел ничего общего с тем человеком, но никому не сказал ни слова.

Свидетель сказал, что полиция никогда не опрашивала его и у него не было ни малейшего желания рассказывать то, что он видел. И сейчас перед лицом ста или ста пятидесяти человек он впервые рассказывает свою историю.

Продолжая свой рассказ, свидетель сообщил нам то, о чем мы догадывались, но ничем не могли доказать.

Луис Ламберт получил груз виски, наполовину разбавленного водой. Во времена расцвета бутлегерства и войны банд лишь предельно наивный человек мог рассчитывать получить «чистый товар». Хорошее виски разбавлялось, доливалось, смешивалось и подделывалось. Но эта партия была настолько некачественной, что потребители, которым Ламберт собирался предложить ее, отказались брать товар. Соответственно, и Ламберт объявил, что не собирается платить за эту партию. Его поведение вызвало серьезное недовольство, и через пару дней к нему явилась компания мрачных личностей с известием, что он должен платить или…

Теория, которой придерживалось следствие, заключалась в том, что Вэнс Харди, который, как было доказано, вообще не знал Луиса Ламберта, напал на него и убил лишь для того, чтобы завладеть суммой денег, которые Ламберт только что получил в банке, то есть, что мотивом преступления был грабеж и только грабеж.

Если бы было доказано, что смерть Ламберта явилась результатом войны бутлегеров и что мотивом ее явилась месть, следствие не только получило бы подтверждение носившихся в воздухе слухов, но и могло бы вспомнить слова Ламберта, которые тот успел прошептать Марселу перед смертью: «Меня убила Речная банда».

Тем не менее, показания, которые дал нам свидетель, стоя на запруженном перекрестке, были очень ценны, а то, что мы записали драматическое изложение событий на магнитофонную ленту, могло серьезно изменить ход дела Вэнса Харди.

Алекс Грегори пропустил через полиграф обоих — и Вэнса Харди, и Глэдис Баррет, и ему удалось прийти к вполне определенным выводам. Вэнс Харди не ощущал вины за убийство Луиса Ламберта. Глэдис Баррет была полностью убеждена в невиновности своего брата и не знала, что указывало на его вину, хотя Грегори видел, что Глэдис была куда более убеждена, что ее брат был у нее дома в день убийства, чем на то были объективные доказательства. Можно предположить, что подсознательно ей очень хотелось, чтобы это так и было. Харди, скорее всего, в эти дни в самом деле был у нее, но когда она утверждала, что уверена в определенном дне, она руководствовалась не памятью, а доводами рассудка. Расшифровывая записи на детекторе, Грегори пришел к этому твердому убеждению.

Бруно Марсел продолжал находиться под явным впечатлением того, что оказался единственным человеком на процессе, который опознал Вэнса Харди.

Но и надежность его опознания тоже вызывала вопросы. Были показания и другого свидетеля, которому удалось увидеть руки одного из убийц, когда они выталкивали умирающего Ламберта из машины. Этот человек, по словам Вэнса Харди, тоже опознал его, сказав, что его руки похожи на те, что он видел.

Словом, никто не знал в точности, что же происходило во время суда, потому что его записи также исчезли.

Но тут сказались, скорее всего, совсем другие причины, чем те, что были в деле Луиса Гросса.

В Детройте много лет существовал обычай, по которому, если жюри присяжных приходило к решению поздно вечером, вердикт выносился в отсутствии судьи. Его записывал секретарь суда и на следующий день представлял суду в полном составе, когда они занимали свои места. Время от времени Верховный Суд объявлял такую практику неконституционной и гарантировал новое судебное разбирательство обвиняемому. Конечно, были сотни заключенных, которые могли бы потребовать на этом основании освобождения.

Но, наверно, было простым совпадением, что в некоторых таких случаях, когда вердикт выносился в отсутствии судьи, документы об этом исчезали, так что никак не удавалось официально установить факт, что осужденный имеет право потребовать нового процесса.

Имеются определенные доказательства, что так проходило и дело Вэнса Харди, когда вердикт был вынесен в отсутствии судьи.

Вызвать к жизни воспоминания о том, что случилось двадцать шесть лет назад — дело довольно трудное. Некоторые члены жюри присяжных, осудившего Вэнса Харди, пребывали в уверенности, что судья был на своем месте, выслушивая вердикт. Другие были столь же уверены, что вердикт выносился в отсутствии судьи. Во всяком случае, кто-то постарался вырвать эти страницы из стенографического блокнота, так что теперь уже было невозможно установить, что говорят официальные документы по этому поводу.

Учитывая утверждение Марсела, что никто больше не опознал Вэнса Харди; учитывая собственное заявление Харди во время суда; учитывая, что Марсел отказался от своего так называемого опознания; учитывая данные Грегори после тщательных проверок на полиграфе и тот факт, что ранее полицейские эксперты подвергали Вэнса Харди таким же испытаниям и пришли к выводу о его невиновности; учитывая заявление свидетеля, который был на месте преступления и который предоставил нам информацию, что смерть Ламберта явилась результатом войны бутлегеров, — собрав все это, мы имели полные основания обратиться к губернатору с просьбой помиловать Вэнса Харди.

В Мичигане достаточно любопытна сама процедура такого обращения. Единственным правом помилования обладает лишь губернатор, но перед этим необходимо, чтобы прошение о помиловании было тщательно рассмотрено отделом, который проводит предварительное расследование. Если отдел считает, что заключенный не достоин помилования, то все остается как есть. Если отдел считает, что в деле есть определенные сомнения, назначаются публичные слушания, и любое лицо, у которого есть свои возражения, имеет право присутствовать на этих слушаниях. По окончании слушания дело представляется губернатору. То есть решение судьбы любого помилования, снижения сроков наказания и т. д. зависит от отдела.

Создается впечатление, что отдел решительно отказывается от практики тайного скрытого дарования помилования и предоставляет любому лицу право прийти на слушание и быть выслушанным. Но закон этот сравнительно нов, и тогда никто еще не знал, как он будет действовать.

Но одно в действиях этого отдела я уже видел как практикующий адвокат: взяв на себя функции ревизионной инстанции, он будет пересматривать дела, исполняя функции суда.

Поскольку данные испытаний на так называемом полиграфе не принимаются судом как доказательства, суд отказался принять во внимание выводы и Грегори, и полицейских экспертов. И пусть в это трудно поверить, но суд зашел так далеко, что вынес решение: поскольку прокурор отверг во время первого суда возможность убийства Ламберта соперничающей бандой бутлегеров, то сегодня будет некорректно предоставлять Вэнсу Харди возможность подтвердить эту версию.

С другой стороны, полицейскому офицеру, который сохранил заметки с первого суда, в которых он записывал, что, по его мнению, свидетели должны говорить, было разрешено подробно изложить содержание своих записей, которые фактически заняли место официального протокола заседания.

Вышеупомянутый отдел довольно убедительно продемонстрировал, что Глэдис Баррет ошибается, связывая дату посещения своего брата с «Кентукки-дерби». Скачки эти состоялись не в день убийства. Вполне возможно, что Харди в самом деле поехал к своей сестре, чтобы побывать на скачках, — но только не в тот день, когда был убит Ламберт.

Следователи нашли также еще одного свидетеля, который преподнес всем сюрприз. Он совершенно определенно утверждал, что он видел людей, сидящих в машине преступников, и Вэнса Харди среди них не было.

Тщательно обдумав суть дела, отдел сформулировал свое мнение, исходящее из того, что на Вэнсе Харди лежит обязанность при помощи свидетельств доказать свою невиновность; затем, оценив все выводы, аргументы и доказательства, все заявления полиции во спасение себя, которые тем не менее приобретали вид подлинных доказательств, возведя наброски полицейского в ранг подлинных свидетельств, отдел пришел к заключению, что Харди не удалось этого сделать; завершил он изложение своей точки зрения утверждением, что Вэнс Харди вел нечестную игру, пытаясь представить иное объяснение причин убийства, чем то, что на первом процессе было дано прокурором.

Прошение Вэнса Харди было отклонено.

Глэдис Баррет в очередной раз потерпела поражение. В очередной раз ее брату не удалось вырваться за пределы тюрьмы.

Мы поговорили с губернатором Г. Менненом Уильямсом и его юридическим советником. Мы были совершенно уверены, что при таких обстоятельствах губернатор помиловал бы Харди, если бы ему удалось самому ознакомиться с делом, но он, конечно же, не мог себе позволить откровенно выступать против рекомендации отдела, особенно учитывая новый закон о порядке помилования, который только что вступил в действие в Мичигане.

Члены Суда Последней Надежды видели, что это решение вопиющим образом противоречит всем понятиям о справедливости, и не сомневались, что мичиганский суд при наличии таких свидетельств, даже строго соблюдая букву закона, должен вынести то решение, в котором Харди отказал отдел, занимающийся помилованиями.

Поэтому члены нашей команды обратились к двум детройтским юристам, Сиднею Шерману и Давиду Мартину — людям, которые были непререкаемыми авторитетами в своей области деятельности; способные и честные юристы, они давно уже были знакомы с нашей деятельностью и выражали желание сотрудничать с нами.

Мы изложили им все факты.

Они согласились, помогая нам без всякого гонорара организовать все формальные процедуры, обратившись с просьбой о новом процессе к судье Джозефу А. Гиллису, который уже выслушал и отверг аналогичную просьбу Вэнса Харди.

Тем не менее юристы считали, что дело пойдет, ибо судье пришлось отвергнуть предыдущее заявление лишь потому, что голоса членов жюри, пытавшихся вспомнить, был ли судья на месте во время вынесения вердикта или нет, разделились практически поровну. Если же ему будут представлены новые доказательства, юристы были уверены, что судья Гиллис удовлетворит просьбу о новом процессе.

Том Смит и я уже предварительно поговорили с судьей Гиллисом, пытаясь понять, чем он руководствовался, отвергая просьбу Харди о новом суде над ним.

Встреча с ним была очень интересной. Мы явились к судье Гиллису примерно около одиннадцати часов. Он согласился отправиться с нами на ленч, как только покончит со всеми намеченными у него в календаре делами. Его ждало несколько достаточно спорных уголовных дел.

Я решил, что мы просто недопоняли его и ему предстоит лишь одно сложное уголовное дело. Я не мог представить себе, как можно разобраться больше чем в одном деле в пределах часа.

Но, оказавшись в зале суда, мы поняли свою ошибку.

Часть дел, намеченных в расписании, была уже разрешена. До ленча судье предстояло решить еще примерно около двадцати дел.

Некоторые из них были совершенно рутинными, и суду оставалось только выслушать адвоката и вынести решение, но по крайней мере дюжина из них носила достаточно спорный характер.

Казалось совершенно невероятным, что ко времени ленча судье удастся разобраться с ними. (Строго говоря, нам пришлось отложить ленч на час, пока судья не освободился.)

Тем не менее, судья Гиллис справился со своей задачей, и мне показалось, что работал он отменно.

Когда объявлялось очередное дело, судья первым делом убеждался, что все на месте: адвокаты, обвиняемый, прокурор и все свидетели. Свидетели, поднимая правую руку, давали присягу. Процедура проходила быстро, без особых технических сложностей, без особого внимания к форме, в которой задавались вопросы. Обычно задавал их сам судья.

Просмотрев суть жалобы по делу, он устремлял палец в направлении свидетеля и говорил:

— Итак к делу. Что случилось второго июня? Рассказывайте мне свою историю.

Свидетель давал показания в свободной манере, излагая все своими словами. Время от времени судья прерывал его, задавая вопросы, подгоняя его, отсекая ненужные комментарии и пространные рассуждения, быстро добираясь до сути дела.

Затем он поворачивался к обвиняемому:

— А что вы можете сказать по этому делу?

Выслушав показания обвиняемого, он говорил:

— Кто может подтвердить ваши показания?… Так, теперь послушаем его.

Ознакомившись с показаниями в защиту обвиняемого, он поворачивался к свидетелям обвинения.

— Что вы можете дополнить к сказанному? — и краткими наводящими вопросами выяснял точку зрения обвинения.

Казалось просто удивительным, насколько быстро удается разобраться в деле, когда судья предоставляет свидетелям право говорить свободно и раскованно, не цепляясь за букву формальных процедур.

Судья Гиллис был достаточно противоречивой личностью. Он был ярко выраженным индивидуалистом. Он напоминал судью на поле, решение которого должно быть непререкаемо. Он никого не пытался ублажать, и, черт возьми, ему было наплевать, устраивает ли он кого-нибудь или нет. Он воспринимал любое дело так, как оно вырисовывалось перед ним и пытался в нем разобраться.

Слушая, как он ведет дела, я был глубоко поражен его знанием человеческой натуры, его быстрой сообразительностью, его способностью сразу же определять слабые места в деле и умением извлекать факты из свидетелей, прерывая поток словоизвержения у самых говорливых и ободряя застенчивых.

Самое глубокое впечатление на меня как на адвоката произвели его решения. Насколько я успел разобраться, все дела были разрешены совершенно правильно.

Подсудимым сразу же становилось ясно, что лгать судье Гиллису практически невозможно. Глядя подсудимому в глаза, он саркастически усмехался, и самая отрепетированная речь превращалась в неясное бормотание. К тому же всегда значительно проще добраться до правды, когда ты не даешь человеку возможности обратиться к подготовленному выступлению.

Мне лично еще не доводилось видеть, чтобы судья так стремительно разбирался во всех хитросплетениях дела. С другой стороны, если адвокатам предоставлять все время, на которое они претендуют, они будут бесконечно тянуть резину. И должен сказать, если бы мне приходилось вести дела по такому плотному расписанию, я предпочел бы, чтобы из всех известных мне юристов страны их слушал бы судья Гиллис.

Эти слова много значат для меня, потому что я всегда считал, что, как правило, судья не должен «брать на себя» весь процесс. Я думаю, что подсудимый имеет право выбрать себе защитника и рассчитывать на достаточное время, которое суд может ему уделить, что у него есть определенные процедурные преимущества в связи с представлением доказательств. Если же при вынесении приговора были нарушены некоторые технические детали, у него есть преимущества, данные ему законом.

Когда я в первый раз увидел, как судья Гиллис распоряжается в зале суда, я был готов отвергнуть эту процедуру. Но в конце первого же часа я уже одобрительно кивал головой.

Впоследствии, разговаривая с ним, я понял, что он считает процесс достижения справедливости слишком сложным и непомерно дорогим. Он хочет добиться того, чтобы справедливость была по карману и бедному, чтобы он чувствовал ее прямо и непосредственно, не оставаясь голым до нитки.

В журнальных статьях, в которых порой упоминался судья Гиллис, его неизменно называли судьей для бедных, и я думаю, что он гордился этой репутацией больше, чем каким-либо профессиональным знаком отличия.

Судья Гиллис достаточно откровенно изложил нам свое мнение о деле Вэнса Харди. С его точки зрения, оно было близко к решению. Он считал, что у Харди вполне достаточно свидетельств, чтобы окончательно выяснить вопрос, был ли судья на месте или нет, когда жюри присяжных вернулось с вердиктом.

При встрече с Сиднеем Шерманом и Дэвидом Мартином Лемойн Снайдер, чьи юридические способности не уступали его знаниям врача, предоставил всю собранную нами информацию в распоряжение этих адвокатов. Мы договорились, что как только появится какая-то новая информация, особенно в вопросе, был ли судья на месте во время вынесения вердикта, мы тут же свяжемся с судьей Гиллисом.

И Том Смит принялся за работу.

Занятие это было, можно сказать, почти безнадежным. Он пытался пойти по следу, которому было двадцать шесть лет. Большинство членов жюри, как и свидетелей, или же покинули этот свет, или же просто исчезли.

Наконец Том узнал о родственниках одного еще здравствующего члена того жюри. От них он узнал, что старик переселился в северную часть штата Мэн, но когда ложатся снега, к нему невозможно добраться до начала лета. А поскольку времени с начала этого дела и так прошло более чем достаточно, были опасения, что ранним летом мы уже можем опоздать.

Боб Рэй, который вел всю документацию и переписку Суда Последней Надежды, первым знакомясь с делами, кратко излагая их содержание, фиксируя и высылая ответы на дюжины писем, приходящих каждый день, был еще и опытным летчиком. Он решил, что если нанять самолет-амфибию, то можно будет сесть на гладь озера недалеко от того места, где живет нужный нам человек, так как источники, впадающие в это озеро, не позволяют ему замерзать.

Это были гонки со временем. Вылетев в Мэн, Боб Рэй взял с собой пилота и местного нотариуса, после чего, покрывая милю за милей над лесистыми заснеженными пространствами, ему удалось, наконец, найти то, пожалуй единственное, озеро в округе, свободное ото льда. Таким образом, они добрались до нашего присяжного заседателя, который отлично помнил то дело и был абсолютно уверен, что вердикт выносился в отсутствии судьи. Получив письменное и заверенное показание от старика, они вернулись к самолету и успели взлететь, когда ледяные закраины стали схватывать берега озера.

Адвокаты Сидней Шерман и Дэвид Мартин тщательно обосновали прошение о новом суде в пользу Вэнса Харди и явились к судье Гиллису.

Можно было только удивляться тщательности, с которой работали эти юристы. Они изучили дело вдоль, поперек и со всех сторон. Работали они без гонорара, заинтересованные лишь в справедливости, потому что искренне считали: Вэнс Харди стал жертвой судебной ошибки. Доказательства в пользу своей точки зрения они подготовили мастерски.

Судья Гиллис выслушал все доводы, прочел заявление и решил, что в силу технических причин Вэнс Харди имеет право предстать перед новым судом. Затем он отступил от привычной процедуры и во всеуслышание заявил, что после нашего с ним разговора он заинтересовался данным делом и что из своих собственных конфиденциальных источников совершенно точно знает, что Луис Ламберт был убит не ради ограбления, а стал жертвой мести в войне бутлегеров, что он серьезно сомневается, знал ли вообще Вэнс Харди что-то об этом убийстве, и посему он должен предстать перед новым судом.

Конечно, новое слушание никак не могло вынести Харди обвинительный приговор, учитывая тот факт, что Бруно Марсел — ключевой свидетель — объявил, что он не только не мог опознать Вэнса Харди, но и готов доказать, что и то опознание был вынужден сделать под давлением и сейчас он готов со всей ответственностью заявить, что Харди — не тот человек, которого он видел на месте преступления.

Словом, обвинение прекратило дело, и Вэнс Харди вышел из зала суда свободным человеком.

Обстоятельства не позволили мне покинуть ранчо в день финального слушания дела под председательством судьи Гиллиса, но я знал, что дело было в надежных руках, что Шерман и Мартин камня на камне от него не оставили и что они не сомневаются в решении судьи Гиллиса. Лемойн Снайдер, который отдал этому делу много месяцев, был тут же рядом, вместе с Томом Смитом и Алексом Грегори, и я поддерживал с ними самую тесную связь. Мы чувствовали, что обстоятельства наконец складываются в нашу пользу и Вэнсу Харди наконец удастся «побег из тюрьмы».

Тем не менее в силу разных достаточно очевидных причин мы не считали возможным делиться нашими надеждами с Глэдис Баррет. Ее столько раз посещала надежда, рассыпаясь затем в пыль, что на этот раз мы просто сказали ей, что сделали все, что было в наших силах.

В день начала суда кто-то прислал ей орхидею и попросил приколоть ее на счастье.

Сразу же по завершении суда, когда Вэнс Харди вышел оттуда свободным человеком, Глэдис Баррет позвонила мне в Калифорнию. Голос ее прерывался и дрожал от слез и восторга. Она попыталась изложить мне то, что происходило, но от счастья не могла найти слов.

В сущности, ей ничего не надо было мне рассказывать. Хватало ее голоса и счастливых рыданий в телефон. Я поздравил ее и сказал, что был уверен в удаче, которая наконец улыбнулась ей, — она выиграла долгую битву за свободу своего брата и теперь-то сможет наконец купить себе новое платье.

Вот теперь она окончательно растерялась.

— Мистер Гарднер, — борясь со слезами, сказала она. — Я приколола орхидею… Вы только представьте себе!… Я была с орхидеей!… В первый раз в жизни я держала ее в руках.

Она вполне заслужила ее.

9

Не стоит думать, что все дела, которыми мы занимались, заканчивались нашими триумфальными победами и демонстративным оправданием невиновных.

Мы сталкивались с большим количеством дел, в которых, и мы были в этом убеждены, пострадал невинный человек, отправившийся в тюрьму, но сплошь и рядом у нас не было возможности доказать свою точку зрения. Другими словами, нам не удавалось раздобыть дополнительные доказательства к тем, что были предъявлены во время первого слушания.

Каждому юристу известна аксиома, что невозможно доказывать отрицательное утверждение. И если нам не доводилось найти новых положительных доказательств, нам приходилось иметь дело с ложными заявлениями или неправильными истолкованиями, которые принимались в качестве доказательств, и мы были не в состоянии что-либо сделать.

С другой стороны, было много таких случаев, когда предварительное расследование приносило многообещающие результаты, и мы начинали «копать» факты с неутомимостью фокстерьера, который разрывает лисью нору, — только для того, чтобы выяснить, что факты по делу были представлены нам в искаженном свете, или же чтобы убедиться в подлинной виновности подсудимого.

Для заключенных совершенно естественно врать по поводу своего приговора. Первым делом, если он в самом деле виновен, его второй натурой становится склонность ко лжи — хотя бы потому, что в таком случае он уверен: потерять он ничего не потеряет, а приобрести может многое.

Может так случиться, что основное свидетельство против осужденного носит случайный характер или держится лишь на какой-то одной детали, одном обстоятельстве, на показаниях одного свидетеля. Когда осужденный оказывается в тюрьме, времени для размышлений у него более чем достаточно. Он начинает изобретать различные истории, приводя самые невероятные объяснения, которые могли бы пойти ему на пользу.

Можно только удивляться, сколько настойчивости и изобретательности может проявить человек при этом. Долгое время он разрабатывает убедительные объяснения и так долго повторяет их, что сам начинает в них верить. Излагает он их также столь убедительно, что выглядят они на первый взгляд совершенно логичными и правдивыми.

Большую часть времени, отданную работе в Суде Последней Надежды, мы занимались тем, что старались отделить зерна от плевел. И много раз хорошие зерна на поверку оказывались шелухой.

Одна из типичных ситуаций, которые приходят на память — это дело Т.Р. Макклюра, симпатичного привлекательного негра двадцати одного года, который разыскивался за убийство в штате Огайо. Прошло около двух лет, прежде чем удалось до него добраться. Этот молодой человек внушал исключительное доверие. Ранее у него не было никаких приводов в полицию, и рассказанная им история вполне убедила нас в его правоте. Он настаивал, что обвинение против него было выдвинуто лишь в силу показаний эксперта по баллистике, которого вынудили вести «двойную игру». Он был приговорен к смерти на электрическом стуле.

К тому времени в Огайо не испытывали большой симпатии к деятельности Суда Последней Надежды. Тем не менее, как выяснилось, многие работники тюрьмы считали, что Макклюр осужден неправильно и ожидание его казни нервировало их.

Наше расследование мы начали с того, что попытались понять, были ли какие-то доказательства некачественной баллистической экспертизы.

И почти сразу же мы столкнулись с трудностями. Сразу же стало ясно, что есть некая фигура или даже группа лиц, которые не хотели расследования дела Макклюра и которым решительно не нравилась идея, что заниматься им будет именно Суд Последней Надежды. Препятствия одно за другим стали возникать на нашем пути.

В конце концов мы прекратили попытки получить протокол судебного заседания от лиц, которые подчеркивали, что были бы рады предоставить его нам, и обратились к секретарю суда, от которого нам удалось получить часть его записей, где шла речь о представлении доказательств. Знакомство с находкой заставило нас удивиться.

В идентификации оружия и пуль есть два типа характеристик, основываясь на которых эксперт составляет свое мнение.

Первая — так называемая типовая характеристика. Она определяет количество нарезок и полей нареза в стволе оружия, из которого был сделан выстрел, калибр и другие характеристики этого типа оружия. В различных видах они столь разнятся между собой, что опытный эксперт взглянув на не очень деформированную пулю, сразу же может назвать марку оружия, из которого она была выпущена.

Существуют и индивидуальные, или микроскопические, характеристики. О них говорят индивидуальные отметки на пуле, которые зависят от состояния ствола, качества обработки металла индивидуального оружия, из которого был сделан выстрел. Они выражаются в бесчисленном количестве мельчайших царапин, которые видны только под микроскопом, безошибочно указывая на конкретное оружие.

Ясно, что «типовая характеристика» может дать представление о марке и калибре оружия, в то время как индивидуальная является для пули чем-то вроде «отпечатка пальцев».

В случае с Макклюром выяснилось, что полицейскому удалось найти в ломбарде пистолет, который обвиняемый заложил, нуждаясь в деньгах. Макклюр, когда ему предъявили оружие, охотно признал, что оно принадлежит ему.

Полиция передала его эксперту-баллистику, который, отстреляв контрольную пулю, сравнил ее с другой, найденной на месте преступления.

Обвинитель вызвал на свидетельское место баллистика — и вот отрывок из его показаний.

В.: — Проводили ли вы микроскопическое сравнение пробной пули с одной или двумя пулями, врученными вам доктором Гербером?

О.: — Да.

В.: — Проводили ли сравнительное микроскопическое исследование?

О.: — Да, проводил.

В.: — Кратко опишите нам технику этой процедуры, которую вы использовали для сравнения пуль.

О.: — Первым делом, под правым объективом я тщательно расположил пробную пулю и зафиксировал ее на смотровом столике. Взяв одну из пуль, предоставленных доктором Гербером, я в таком положении закрепил ее под левым объективом и приступил к сравнению. Поворачивая их из стороны в сторону, я принялся совмещать края обоих изображений. В поле зрения на пуле, которая подвергалась исследованию, были две четкие отметки, такие же имелись и на опытной пуле, и необходимо было выяснить, совпадают ли они по размерам.

В.: — И что вам удалось выяснить?

О.: — Что ширина обоих отметок совпадает.

В.: — Исследовали ли вы под микроскопом наличие или отсутствие остальных царапин на пуле?

О.: — Да, исследовал.

В.: — Расскажите, что вам удалось обнаружить.

О.: — Ну, мне стало ясно, что микроскопические детали обоих образцов совпадают. Хотя их было недостаточно, чтобы безошибочно сделать заключение об идентификации. На пуле, что была вещественным доказательством, их было относительно немного, и хотя имелось определенное сходство с опытной пулей, его было недостаточно для полного совпадения образцов под микроскопом.

В.: — Иными словами, в результате сравнительного микроскопического исследования вы пришли к выводу, что имеется определенное сходство микроскопических следов на обоих пулях, но их недостаточно для уверенного утверждения, что обе пули были выпущены из одного и того же оружия?

О.: — Да, сэр.

В.: — Но типовые характеристики совпадают, не так ли?

О.: — Да, типовые характеристики совпадают.

Перекрестный допрос:

В.: — В своих показаниях вы не можете заявить под присягой, что обе пули были выпущены из одного и того же оружия?

О.: — Нет, сэр.

В.: — Требовал ли от вас этого коронер?

О.: — Нет, сэр.

В.: — То есть пуля могла быть выпущена из другого револьвера той же марки?

О.: — Смит и Вессона.

В.: — Вы уверены?

(Возражение)

О.: — В той же мере, как я не могу утверждать, что пуля выпущена из одного и того же оружия, я не могу утверждать, что стреляли из другого револьвера.

В.: — Иного, чем Смит и Вессон?

О.: — Возможно, но маловероятно. Но пока мы не сравним особенности обоих видов оружия под микроскопом, под которым виден каждый волосок, мы не можем отбрасывать эту возможность.

В.: — Итак, исходя из сравнения этих пуль, которые представлены суду как «вещественное доказательство № 5», невозможно сообщить суду, были ли эти пули выпущены из одного и того же оружия?

О.: — Совершенно верно, сэр.

Иными словами, вот и все, что было сказано о сходстве опытной пули и той, что была найдена на месте преступления, — обе они были выпущены, скорее всего, из револьвера одной и той же марки, того же калибра.

Необходимо отметить, как осторожно эксперт подбирал слова в ответ на вопрос, говоря, что не может стопроцентно опознать обе пули, основываясь только на результатах микроскопического исследования, несмотря на то, что по типовым характеристикам пули совпадают.

Но пока ситуация не получила разъяснения в ходе перекрестного допроса, члены жюри присяжных были уверены, что обе пули были выпущены из одного и того же оружия.

Адвокат Макклюра старался добиться полной ясности. По протоколу видно, с каким тщанием адвокат обсуждал каждое свидетельство, словно человек, переходящий реку вброд и тщательно ощупывающий путь перед собой.

Макклюра судил не суд присяжных, а трое судей — процедура, которую предпочитают многие адвокаты (и большинство обвинителей). Теоретически она предоставляет возможность более квалифицированной оценки доказательств и избавляет от ненужных эмоций и необъяснимого предубеждения, которые довольно часто встречаются в суде присяжных. Я сам лично предпочитаю иметь дело именно с таким составом суда.

Взять, например, дело Макклюра. Если его адвокат по какой-то причине решил бы не углубляться в детали баллистической экспертизы, почему бы судьям не заняться ею?

Но и судьи решили не углубляться в эту тему. Никто из них не потребовал от эксперта четкого и недвусмысленного ответа, что обе эти пули — опытная и та, что нанесла смертельную рану,— не могли быть выпущены из одного и того же оружия.

Макклюр был приговорен к смерти на электрическом стуле.

Мы начали расследовать это дело, и чем больше мы занимались им, тем меньше оно нам нравилось.

Прежде всего, Макклюр был очень способным негритянским парнишкой, который мог стать полезным членом общества, и он стал бы им, если бы общество предоставило ему для этого возможности.

Но как это часто бывает в больших городах, администрация правоохранительных органов предпочитала заниматься грязной закулисной деятельностью.

В обществе, в котором жил Макклюр, продажные полицейские брали взятки. Они закрывали глаза на существование проституток, стараясь только, чтобы они не очень бросались в глаза. Они не обращали внимания на существование небольших игорных домов — лишь бы они были не очень шумными. Полицейская коррупция и подпольный мир существовали рука об руку, образуя среду, в которой Макклюр пытался обрести свое скромное место.

Уже в юности он представлял собой личность. Он был симпатичным парнем с виду, и женщины рано стали обращать на него внимание. Время от времени они даже снабжали его деньгами. Он крутился в мире азартных игр, и скоро вокруг него образовалась компания молодых людей, которые были убеждены, что «работают только идиоты».

Совершенно ясно, что Макклюру надлежало крутиться в этом мире пороков, который охраняла и поддерживала полиция, до тех пор, пока он сам не стал бы его составной частью. Если служители закона терпимо относились к существованию небольших публичных домов, покрывая их так же, как игорные притоны, с которых исправно получали дань, почему он, Макклюр, должен играть в этом мире самую подчиненную роль? На вопрос, который он задавал сам себе, был только один ответ.

Так, еще мальчишкой Макклюр спал допоздна, потому что ночи он проводил в игорных притонах в поисках легких денег.

Но за эти годы, прошедшие до убийства, о котором идет речь, город стал испытывать нечто вроде угрызений гражданской совести и решил очистить тот район, в котором жил Макклюр. В ходе чистки выявились весьма неприглядные факты, и один из полицейских, бравших взятки, пошел под суд. Но все это было уже слишком поздно, чтобы заставить одуматься молодого Макклюра.

Доктор Лемойн Снайдер попытался получить в свое распоряжение смертельную пулю, чтобы провести тщательную независимую баллистическую экспертизу.

В ответ на свою просьбу он услышал уклончивый ответ.

Мы чувствовали, что при таких обстоятельствах приведение в исполнение приговора над Макклюром должно быть отложено. Нам нужно было время для расследования.

Дата казни вот-вот должна была быть назначена, но пока мы так и не получили официального ответа от губернатора Огайо Франка Дж. Лоуше.

Доктор Снайдер предпринял последнюю отчаянную попытку добиться отсрочки казни Макклюра. Он сделал все, что было в его силах, но не добился успеха. Члены нашего расследовательского комитета слали телеграммы губернатору Лоуше. Губернатор же продолжал считать, что казнь должна состояться в назначенный срок.

В день казни доктор Лемойн Снайдер выступал на официальном завтраке в клубе в Лансинге. Члены клуба попросили его рассказать что-нибудь о деятельности Суда Последней Надежды.

Доктор Снайдер рассказал им о деле Макклюра и что должно произойти.

Последовавшее развитие событий является интересной иллюстрацией неизменного существования духа «честной игры», который характерен для обитателей Соединенных Штатов.

Не ставя в известность доктора Снайдера, член Верховного Суда штата Мичиган, который был приглашен на упоминавшийся завтрак одним известным бизнесменом, лично позвонил губернатору Лоуше, и в довершение всего, губернатор Мичигана Г. Меннен Уильямс лично попросил своего коллегу отсрочить казнь.

Последняя просьба привела губернатора Лоуше просто в ярость. Он решил, что доктор Снайдер специально пустил в ход авторитет властей штата Мичиган, чтобы диктовать штату Огайо, как им следует вести у себя дела. И лишь когда доктор Снайдер дозвонился до губернатора Лоуше — до казни оставалось всего два часа — тот узнал, что действия Г. Меннена Уильямса были продиктованы чисто личными убеждениями, что они с доктором Снайдером принадлежат к различным политическим партиям, и все происшедшее является лишь результатом взрыва чувств у некоторых жителей штата Мичиган.

Это заставило его остыть и задуматься, после чего он предпринял определенные действия.

Меньше чем за час до того момента, когда Макклюр должен был сесть на электрический стул, губернатор Лоуше отложил на месяц приведение казни в исполнение.

Мы удвоили наши усилия, чтобы разобраться в деле Макклюра, хотя в Огайо всеми силами старались увильнуть от помощи нам.

В прессе появилось сообщение, что члены суда, возмущенные тактикой Суда Последней Надежды, собираются заставить нас предстать перед судом, после чего вынести нам обвинение за неуважение к суду. Лично я не стал дожидаться реакции других моих коллег. Я сообщил губернатору Лоуше, что не только буду рад передать себя под юрисдикцию суда штата Огайо и, представ перед ним, убедиться, как они будут себя чувствовать при открытом слушании, но и готов потребовать собственной экстрадикции и лично оплатить дорогу в Огайо.

Не стоит уточнять, что никаких официальных действий со стороны суда не последовало. Скорее всего, членов суда неправильно процитировали в газетном интервью.

И тем не менее события стали ходить по кругу, и это было явно видно.

Выяснилось, что все доказательства по делу Макклюра, включая и пули, находились в распоряжении прокурора. Прокурор был только рад предоставить доктору Снайдеру возможность взглянуть на пули, но разрешить взять их для баллистической экспертизы — о, это совсем другое дело.

Комиссия по помилованиям и условным освобождениям штата Огайо утверждала, что она с удовольствием даст разрешение столь известному эксперту провести обследование пуль в своей лаборатории — если не возражает прокурор. Прокурор же не может согласиться с просьбой, пока ему не даст указание упоминавшийся отдел. Но отдел искусно увиливал от контактов с прокурором по этому поводу.

Мы хотели, чтобы в тюрьму явился Алекс Грегори с полиграфом. Комиссия по помилованиям штата Огайо заявила, что она может предоставить такую возможность только после разрешения, данного губернатором. Губернатор же считал, что он не может дать такого разрешения, пока оно не будет одобрено той же самой комиссией.

Анализируя в свете последовавших событий все эти дрязги, я чувствую удовлетворение, вспоминая, как определенные политические силы штата постарались подлить порцию яда в наши действия, убеждая губернатора Лоуше, что мы не столько служим обществу, сколько хотим отхватить себе кусок пирога пожирнее.

Но как бы там ни было, очередная дата казни Макклюра стремительно приближалась. А нам так ничего и не удалось сделать.

В силу этих причин мы старались обычно не расследовать уголовные дела, за которые полагалась смертная казнь. Как правило, у нас не было времени публиковать в журналах ход расследования, и мы не могли организовывать общественное мнение, которое, надо уточнить, было единственным нашим орудием, когда мы сталкивались с официальным равнодушием или политическим давлением.

Тем не менее всем было ясно, что если молодой Макклюр будет казнен, несмотря на все неясности в его деле, это вызовет взрыв общественного негодования, которое может иметь весьма неприятные последствия. Комментариев одной только местной прессы будет более чем достаточно. Так что наконец нами было получено разрешение подвергнуть Макклюра испытаниям на полиграфе.

Необходимо напомнить, что детектор лжи — всего лишь инструмент, отмечающий потоотделение личности, электрическое сопротивление его кожи и давление крови.

Так же, как электрокардиограммы могут быть оценены только специалистом, графики так называемого детектора лжи может оценить и прокомментировать только эксперт. Ситуация с ними, более того, далеко не так проста. Для качественных графиков необходимы определенные условия. Надо оценивать уровень темперамента испытуемого, после чего для него необходимо создать по возможности идеальные условия испытаний. Он должен испытывать искреннее желание к сотрудничеству; во время испытаний не должно быть никаких посторонних звуков, ни следа раздражения в голосе экспериментатора, когда он будет задавать вопросы. И, естественно, никаких попыток надавить на испытуемого. Человек, проводящий испытание, должен со всей ответственностью рассматривать их как научный опыт. Его должно интересовать лишь одно: отделить правду от лжи, судя по реакции отвечающего.

Я решительно не согласен, чтобы полиграф был представлен в суде, как часть судебной процедуры. Однако, когда человек уровня Алекса Грегори проводит испытания на полиграфе, я безоговорочно принимаю его мнение.

Если Грегори не знает или не может точно определить свое мнение, он откровенно скажет об этом. Если он говорит, что человек невиновен, то в этом не может быть сомнений. Но уж если он утверждает, что данный человек в самом деле виновен, я знаю, что Грегори подверг свое суждение всестороннему испытанию сомнениями. Если же даже он ошибется в чем-то, его ошибка не будет стоить человеку жизни или лет в заключении.

Но если удастся преодолеть барьер запрета и полиграф будет принят как официальный инструмент дознания и если работающим с полиграфом будет разрешено излагать в суде результаты своих находок, то, боюсь, появится куча таких «экспертов», которые полезут, как грибы после дождя. И лишь немногие из них будут подлинно квалифицированными специалистами с научной подготовкой. У большинства из них не будет ни чувства ответственности перед научной обоснованностью своих выводов, ни силы противостоять множеству искушений, которые каждый день подстерегают специалиста по полиграфам.

Когда официальные круги штата Огайо дали нам разрешение подвергнуть Макклюра испытанию на детекторе лжи, кругами стало шириться любопытство по поводу ожидавшегося исхода. До казни оставалось всего несколько дней, и со стороны общества в штате чувствовалась большая заинтересованность в исходе дела.

Кроме того, я думаю, как раз в это время некоторые официальные лица в штате стали понимать, что, пытаясь выяснить правду, мы можем только сыграть им на руку и что мы не ставим своей главной целью во что бы то ни стало добиться освобождения Макклюра. Мы хотели лишь четко выяснить факты по делу.

Комиссия по помилованиям и условным освобождениям штата Огайо собрала всех своих членов в тюрьме, где они должны были дожидаться результатов испытания.

Спокойный, доброжелательный и симпатичный Макклюр сумел убедить в своей невиновности и тюремного священника, и некоторых представителей администрации. Они были убеждены, что он не врет, а излагает чистую и убедительную правду.

К тому же существовал протокол допроса эксперта по баллистике и неопровержимые факты, что все попытки подвергнуть пули беспристрастному освидетельствованию наглухо перекрывались. Можно предположить, что все, кто участвовал в этой игре в увертки, чувствовали, что превышают свои права, хотя не было следов какого-то организованного противостояния. Но не подлежало сомнению, что в ситуации, когда ставкой была человеческая жизнь, при наличии столь невнятного и двусмысленного показания эксперта мы оказались не в состоянии подвергнуть эти пули всесторонним испытаниям, которые должен был бы проводить опытнейший, известный всей стране эксперт. Нам не удалось добиться, чтобы эти пули оказались в его лаборатории. Разрешение было нами получено, но пуль мы так и не увидели.

Наконец перед нами предстал дружелюбно улыбающийся Макклюр, который сказал, что он с радостью использует эту попытку для «реабилитации», познакомился с Алексом Грегори и уселся в кресло.

На непосвященного человека испытание производит впечатление предельно простой процедуры. Некоторые из вопросов кажутся настолько абсурдными и несущественными, что просто стыдно терять на них время.

Дело же в том, что и ход допроса, в котором несущественные вопросы перемежаются с очень важными, их последовательность продиктованы определенными психологическими законами, которых надо неукоснительно придерживаться.

Ровным монотонным голосом Алекс Грегори зачитывал свой список вопросов.

Макклюр незамедлительно отвечал на них, и по мере того как шло время, графики, говорившие о его потоотделении и давлении крови, начали приобретать весьма выразительный вид.

Испытания не подошли еще к середине, а Алекс Грегори уже знал, что Макклюр — убийца.

Но он продолжал задавать вопросы, повторяя их время от времени. Глядя на иглы самописцев, он безошибочно видел, где Макклюр пытался обмануть его. Грегори менял настройку. Он подходил с другого конца. Он пробовал снова и снова. Снова и снова он получал те же ответы.

Когда все было кончено, Грегори разложил ленты с графиками перед молодым Макклюром. Он показал юноше, как изменение давления крови соответствовало определенным вопросам. Он показал Макклюру, как он пытался скрыть от нас некоторые факты, которые были нам известны, и где его предательские эмоции поведали нам о фактах, которые еще оставались от нас скрыты.

В результате изучения графиков Грегори выяснил, что Макклюр совершил два грабежа и убийство.

Перед лицом столь ошеломительных фактов самоуверенность Макклюра стала покидать его. Обмякнув в кресле, он выдавил из себя признание.

— Вы правы, — сказал он. — Я все это сделал.

Затем Макклюр рассказал нам свою историю. Он признался в грабеже и убийстве, за которые ему был вынесен приговор, и рассказал еще об одном ограблении, на которое указал полиграф. Кроме того, он рассказал, как подделывал чеки и получал по ним деньги.

В результате нам удалось найти объяснение сомнительности баллистической экспертизы.

Макклюр, зная, конечно, из какого оружия было совершено преступление, спокойно отдал полицейскому приобретенный в ломбарде пистолет и признал его своим, отлично понимая, что баллистическая экспертиза докажет несовпадение пуль. Так оно и случилось.

Из признания Макклюра выяснилось, что он собирался покинуть Огайо и перебраться в Детройт. Он должен был определенную сумму денег некоему человеку в Огайо. Макклюр рассказал, что, придя к нему, он сказал о своем намерении уехать в Детройт.

Этот человек отрицательно покачал головой.

— Не прежде, чем ты вернешь мне деньги, — сказал он.

— Но как мне раздобыть их? — спросил Макклюр.

Он признался, что этот человек вручил ему револьвер и объяснил, как можно «раздобыть» деньги.

Лицам, которых мы опрашивали, мы всегда старались четко разъяснить, что мы никоим образом не можем представлять их интересы; что, насколько нам это удается, мы стараемся представлять общественное мнение; что они не могут нам доверять что-то «с глазу на глаз», ибо мы обращаемся непосредственно к американской публике, и мы должны пользоваться ее доверием, и все, рассказанное нам, должно увидеть свет. Заключенные должны помнить, что они не могут говорить с нами столь же доверительно, как с адвокатом.

Наконец Грегори распахнул дверь в помещение, где дожидались результатов члены комиссии.

— Джентльмены, — сказал он, — если вы дадите себе труд войти, я думаю, мистер Макклюр готов сделать заявление, в котором вы так заинтересованы.

Они в самом деле были очень заинтересованы в заявлении Макклюра.

Через несколько дней Макклюр отправился на электрический стул, и несколько человек в штате Огайо испустили вздох облегчения. Смертельный разряд электрического тока навсегда запечатал губы Теодора Р. Макклюра, и дело закончилось.

Насколько нам было известно, не было сделано никаких попыток выяснить имя и допросить человека, которого Макклюр назвал в своем признании и который вооружил его револьвером.

Губернатор Лоуше и официальные члены комиссии с запозданием признали важность работы, которую мы проделали, и, должен сказать, губернатор Лоуше публично признал, что был неправ, отказывая нам в содействии при расследовании дела Макклюра.

Губернатор Лоуше не только заверил нас, что при расследовании любого дела в штате Огайо мы можем рассчитывать на полное сотрудничество со стороны властей штата, но и при каждой возможности он высказывал свое отношение к деятельности Суда Последней Надежды с таким красноречием, что остальные губернаторы, у которых еще были определенные сомнения в наш адрес, так же обещали нам помощь и сотрудничество.

Что же касается Макклюра, то, убедив многих в своей невиновности, он встретил свое Ватерлоо, когда магнетическая сила его обаяния не выдержала научного расследования.

Он не испытывал к нам злых чувств.

— Нельзя ругать человека за то, что он пытался спастись, — сказал он, когда его вели на электрический стул.

Некоторое время спустя после завершения дела Макклюра я был приглашен своим другом доктором Алланом Р. Моритцем, известным специалистом в области судебной медицины и патанатомии, выступить перед специальной группой отдела по расследованию убийств, которая обучалась в Восточном университете. Мне представлялась возможность ближе познакомиться с работой кливлендской полиции и в особенности с деятельностью отдела по расследованию убийств.

Я был поражен тем, что мне довелось увидеть и узнать.

Капитан Дэвид Керр, глава отдела, заверил меня, что, по его мнению, трое судей, выносивших приговор Макклюру, абсолютно не обращали внимания на баллистическую экспертизу, а исходили из совершенно других доказательств по делу.

Как выяснилось, вина Макклюра убедительно могла быть доказана и дополнительными доказательствами. Когда мы начинали наше расследование, мы не были с ними знакомы. Наше внимание было привлечено просьбой Макклюра и сомнительностью баллистической экспертизы. Макклюр, конечно же, знал, что револьвер, представленный на экспертизу, не имел отношения к убийству, и весьма умно сконцентрировал внимание только на этом пункте, взывая к нам о помощи.

Будь мне тогда известна высокая компетентность кливлендского отдела по расследованию убийств, я бы уберег лично себя от многих хлопот. Общество в Кливленде обладает едва ли не самым высоким в Соединенных Штатах чувством гражданской ответственности. Поддержка, которую оно оказывает своей полиции при расследовании преступлений, далеко превышает средний уровень такого отношения по стране, и она позволила коронеру, доктору С.Р. Герберу, оборудовать, пожалуй, самую лучшую лабораторию в стране.

Иными словами, трудно предположить, что при расследовании убийства кливлендская полиция способна совершить грубую ошибку.

Но ничего этого мы не знали, когда молодой парень Макклюр обратился к нам за помощью.

10

Не потребовалось никакого давления на губернатора штата Западная Виргиния Л. Паттерсона, чтобы он признал значимость работы Суда Последней Надежды.

Роберт Баллард Бейли был приговорен к смерти и находился в тюрьме штата в Мондсвилле. Ему была предоставлена сомнительная честь первым опробовать новый электрический стул, который был водружен в тюрьме, когда Западная Виргиния отказалась от смертной казни на виселице.

У начальника тюрьмы Орела Дж. Скина были серьезные сомнения относительно виновности Роберта Бейли.

По тюрьме постоянно шли разговоры на эту тему и не только из-за некоторых достаточно странных особенностей системы доказательств по делу. Тюремный телеграф решительно и непоколебимо утверждал, что Бейли невиновен.

У Бейли было алиби, которое может быть названо, пожалуй, самым убедительным алиби в мире. Оно было предоставлено ему полицией Чарлстона, городка в Западной Виргинии.

В тот самый момент, когда, по словам свидетеля, Бейли совершил убийство, городская полиция гналась за ним, поскольку он управлял машиной в нетрезвом состоянии.

Свидетель отметил время убийства, которое произошло через несколько минут после половины четвертого дня. Полиция столь же точно отметила и время погони за пьяным водителем: половина четвертого. Полиция настаивала, что Бейли был совершенно пьян. Свидетельница же утверждала, что человек, убивший женщину, которого она опознала как Роберта Бейли, был трезв и спокоен. Не было никаких сомнений, что полиция гналась именно за Робертом Бейли. Она не только опознала его, но и продырявила ему багажник машины выстрелом из пистолета, и когда, наконец, его машина была задержана, в ней была обнаружена дырка от пули, выпущенной полицейским.

Бейли уже приходилось иметь дело с полицией, поскольку он и ранее откалывал на дороге дикие номера. Он действовал с мужеством отчаяния, подхлестнутого количеством выпитого алкоголя, надеясь, что ему удастся как-то выкрутиться.

Достаточное количество свидетелей опознало в пьяном водителе Бейли. Все они знали его. Свидетелей же, которые опознали Бейли в убийце, было значительно меньше, и к тому же они его не знали. Вполне можно было предположить, что произошла ошибка при опознании.

Роберт Бейли представлял собой достаточно любопытную личность. Казалось, он и родился для того, чтобы вечно попадать в какие-то переделки. В трезвом виде он был совершенно нормальным человеком, но выпив, делал странные вещи, совершая преступления, в которых не было ни смысла, ни цели. Ни он и никто другой не мог объяснить, почему он так поступал. Он мог, влив в себя десять или двенадцать порций виски, украсть со стройки тачку на глазах возмущенных наблюдателей.

Как правило, его тут же хватали за руку. Преступления его были примитивными и безыскусными. Протрезвлялся он обычно в тюрьме, и выдвигавшееся против него обвинение было столь смешным, столь несообразным, что и судья и прокурор, теряя терпение, решали его проучить.

Он уже отбыл два незначительных срока в исправительном заведении Западной Виргинии за преступления столь дурацкого характера, что создавалось впечатление, будто Бейли отлично чувствует себя за решеткой и, выйдя на свободу, старается сократить срок пребывания на ней.

В деле об убийстве, за которое он был осужден, он не был похож на себя. Какой-то знакомый некоей домохозяйки из Западной Виргинии подсадил ее на дороге, решив подбросить до дома. Был яркий солнечный день, половина четвертого.

Ровно в это время свидетельница, знавшая эту женщину, увидела ее в машине с другим мужчиной. Мужчину она видела только мельком, но опознала в нем Роберта Бейли. Она была совершенно уверена, что пробило половину четвертого дня, ибо, посмотрев вслед паре, она глянула на часы на городской башне, отличавшиеся исключительной точностью хода, и стрелки показывали ровно половину четвертого.

Несколько позже едущий по дороге автомобилист увидел, что из машины высовываются ноги женщины. Она была вытолкнута или выпала из медленно двигавшейся машины, автомобиль продолжал свое движение. Водитель — свидетель этого происшествия

— остановился, чтобы оказать помощь женщине, рядом оказался прохожий, который тоже подбежал помочь.

Примерно в это время на дороге показалась с другой стороны машина, ехавшая в город; она остановилась и из нее вылез человек. Прохожий спросил у него, не может ли тот подвезти женщину в больницу или же к ней домой; водитель сказал, что, конечно же, сделает это, потому что он знает эту женщину и будет рад ей помочь.

Водитель, следовавший за машиной, был уверен, что это тот же самый автомобиль, из которого была выкинута женщина. Когда машина двинулась с места, он посмотрел ей вслед и окончательно убедился, что не ошибся.

В водителе этой машины он опознал Роберта Бейли.

При этом он утверждал, что Бейли был совершенно трезв, что речь его была нормальна и алкоголем от него не пахло, что координация движений, когда он помогал усадить женщину в машину, была не нарушена, хотя им с трудом удалось поднять с дороги грузное тело женщины и осторожно усадить ее в машину.

Муниципальная же полиция настаивала, что именно в этот момент Роберт Бейли был совершенно пьян, и Бейли сам признавал это. Собутыльники его подтверждали, что пили вместе с ним, и другие солидные свидетели видели его спотыкающимся на улице, не говоря уж о том, что он был в нескольких милях от места совершения преступления.

Водитель, опознавший в убийце Роберта Бейли, так же совершенно точно знал время происшествия, потому что он, как всегда, ехал с работы домой, и знал, во сколько уходит из офиса — сразу же после половины четвертого.

И с какой бы стороны ни подходить к этой истории, она представлялась чертовски запутанной.

Роберт Бейли, который отличался тем, что делал не то, что надо, и не там, где надо, дома пришел в себя после пьяного забытья. Он смутно припоминал, что за ним гналась полиция и в него, кажется, даже стреляли. Выйдя на воздух, он взглянул на свой автомобиль — и в самом деле, он был прострелен. Он понял, что попался. Подгоняемый страхом, сделал худшее из всего, что могло прийти ему в голову. Схватив жену и ребенка, он снялся с места, надеясь, что все как-то само собой наладится. Позже он настаивал, что ничего не знал ни о каком убийстве, а только помнил, что был пьян, удирал от полиции, а так как он уже дважды сидел, то понимал, что, если его поймают, дела его будут плохи.

С другой стороны, чарлстонские газеты увидели в этой истории прекрасную возможность для редакционных комментариев. В них предстал беспардонный преступник, который дважды сидел за решеткой и продолжал издеваться над законом, проявившим к нему снисходительность, в ответ на которую он доказал, что совершенно не способен жить в обществе. В довершение ко всему его уголовная карьера завершилась убийством.

Газеты разошлись по городу.

Бейли, уехавший в какой-то отдаленный район Флориды, позже настаивал, что понятия не имел обо всей этой суматохе. По его словам, он всего лишь ждал, когда все уляжется.

Но ничего не успокаивалось. Ветер общественного негодования превращался в жаркое пламя предубежденности.

Наконец Бейли был найден. Его арестовали, и лишь тогда он, как явствует из его слов, узнал об убийстве. Никто ему, конечно, не верил. Он был доставлен обратно, отдан под суд, обвинен в убийстве первой степени и приговорен к смерти судьей, который потом, сев за стол, написал прошение губернатору штата с просьбой отсрочить исполнение приговора.

Такова была суть этого дела.

Бейли подал апелляцию, но вышестоящий суд отверг ее.

Начальник тюрьмы Орел Дж. Скин, который имел смелость обладать собственным мнением, будучи настоящим южным джентльменом, который ровно относился ко всем заключенным, вверенным его попечению, не верил в виновность Бейли.

Он уже успел достаточно хорошо познакомиться с Бейли, когда тот отбывал у него предыдущие сроки. Он считал, что Бейли не принадлежит к тому типу преступников, которые способны совершить такое преступление, и «тюремный телеграф» подтверждал его точку зрения, считая, что Бейли невиновен. Начальнику тюрьмы решительно не хотелось препровождать Бейли на электрический стул и включать рубильник, но выбора у него не было.

И тогда Скин вспомнил о Томе Смите.

Необходимо напомнить, что Том Смит был начальником тюрьмы штата Вашингтон в Валла-Валла и, как это обычно бывает, был хорошо знаком с большинством своих коллег. Все они были членами Тюремной ассоциации и встречались на своих съездах раз в год.

Когда Том Смит оставил свой пост ради работы в составе Суда Последней Надежды, среди тюремной администрации ходило много разговоров по этому поводу, и Скин, который хорошо знал лично Тома Смита и любил его, снимая телефонную трубку, решил найти его, в какой бы части Соединенных Штатов он ни был.

В это время Том Смит, доктор Лемойн Снайдер, Алекс Грегори были в Лансинге, занимаясь делом Вэнса Харди.

Скин дозвонился до Тома Смита в четверг днем и после краткого разговора условился о встрече на следующий день. В первой половине будущей недели Роберт Бейли должен был умереть на электрическом стуле.

Смит, Грегори и я ехали всю ночь, рано утром прибыв в Мондсвилл, где находилась тюрьма.

Гарри Стигер на ночном самолете из Нью-Йорка уже успел прибыть на место и встречал нас.

Поговорив с начальником тюрьмы Скином, мы отправились на встречу с Робертом Бейли.

Бейли был тощ и изнурен, но понятлив и сообразителен. Мысли о грядущей встрече с электрическим стулом не покидали его. Он не мог есть — желудок отказывался принимать пищу. Он не мог спать. Он был на грани нервного срыва.

Грегори считал, что в таком положении Бейли может пройти тест на полиграфе, и его ответы дадут ценные показания. Бейли охотно согласился на испытания. Он был согласен на все, что представлялось ему последним шансом, последней соломинкой, за которую он мог бы ухватиться.

Я сидел в комнате, где Грегори готовил Бейли к испытанию на полиграфе.

Может, из-за нервного состояния, в котором находился Бейли, или, может, из-за серьезности ситуации, Грегори хотел быть совершенно уверен в своих выводах. Он попросил меня оставить помещение, и все утро вплоть до полудня провел с Бейли, задавая ему вопрос за вопросом.

В конце концов Грегори заявил, что, по его мнению, Роберт Бейли не имеет отношения к этому убийству.

Перед нами встал целый ряд вопросов.

До столицы штата добираться было непросто, но встав в субботу рано утром, мы двинулись в дорогу, чтобы поговорить с судьей, который рассматривал дело Бейли.

Судья оказался в достаточно сложном положении. Он не хотел говорить «для прессы», но, «читая между строк» его повествования, мы получили исчерпывающую картину дела и отношения судьи к нему. Он так же дал нам копию письма, отправленного им губернатору Паттерсону.

Было около полудня в субботу. Воздух постепенно раскалялся, и мы понимали, что все, у кого есть такая возможность, постараются удрать из душного города на природу. До утра понедельника было невозможно предпринимать какие-то официальные шаги. Но смерть Роберта Бейли была назначена на первую половину будущей недели. В понедельник утром Стигер уже должен был быть в Нью-Йорке. Ситуация в Мичигане была раскалена буквально до точки плавления, и мы должны были хотя бы в понедельник вернуться в Лансинг.

Скин позвонил секретарше губернатора Розалин Функ и объяснил ей ситуацию. Она прекрасно разбиралась в том, что важно, а что — не очень, и знала отношение губернатора к этому предмету.

Пока Скин говорил с миссис Функ, я прикинул, что наши шансы увидеться сегодня с губернатором Паттерсоном равняются одному к тысяче, а в понедельник утром мы должны были хотя бы вернуться в Лансинг.

Начальник тюрьмы повесил трубку.

— Что она сказала? — спросил я.

— Она сказала, что дело достаточно серьезно, и она попытается лично связаться с губернатором. Через десять минут мы будем ей снова звонить.

Через десять минут миссис Функ передала нам слова губернатора. Я был несказанно поражен.

Губернатор Паттерсон планировал уехать из города на уик-энд, но миссис Функ передала нам его слова:

— Эти джентльмены — достаточно известные люди. Они дорожат своим временем. Но они жертвуют им в интересах справедливости. Я лично думаю, что Роберт Бейли виновен. Я просматривал протокол судебного заседания и не вижу оснований для возражений. Я считаю, что закон тут применен правильно. Но если эти джентльмены готовы пожертвовать своим уикэндом, я должен сделать то же самое. Я встречусь с ними в моем офисе в Капитолии штата в половине второго дня.

Губернатор Паттерсон относился к тем чиновникам, которые с полной ответственностью несли груз своих обязанностей, он старался быть совершенно честным по отношению ко всем, независимо от личных или политических соображений. Он встретил нас с радушием и вежливостью и говорил с нами с предельной откровенностью. Он был горд своим постом, и его штат так радушно отнесся к нам, что я до сих пор считаю Западную Виргинию самым гостеприимным из всех штатов, где мне приходилось бывать.

Ровно в половине второго мы были в кабинете губернатора. Электрическое освещение во всем здании было отключено, и кондиционеры не работали. В кабинете было жарко и душно, но он уже сидел здесь, готовый выслушать то, что мы должны были ему сказать. Он стал задавать вопросы. Мы не выходили из его кабинета с половины второго до пяти часов; затем губернатор Паттерсон созвал прессу и объявил, что в силу определенных обстоятельств он принял решение отложить казнь Бейли, он поддерживает наше желание провести дальнейшее расследование и собирается отдать распоряжение полиции штата Западная Виргиния оказывать нам всяческое содействие и помощь. Бейли не будет казнен, пока остаются хоть какие-то сомнения в его виновности, и нам будут предоставлены все возможности для расследования.

Мы всецело погрузились в расследование дела Бейли, и во многих смыслах оно оказалось одной из самых удивительных историй. Факты никак не согласовывались один с другим и никак не удавалось подогнать их друг к другу. Например, свидетельница, которая вскоре после ареста Бейли опознала в нем человека, что вел машину, откуда была выкинута жертва, столь же уверенно утверждала, что машина, которой в тот день, вне всяких сомнений, управлял Бейли, решительно отличается от той, за рулем которой сидел убийца.

Женщину, ставшую жертвой преступления, подсадил в свою машину человек, опознанный как Бейли, примерно в 3.45, пообещав, что отвезет ее или в больницу, или же к ней домой, но на самом деле ни там, ни там ее не оказалось. Незадолго до полуночи она была найдена лежащей на обочине улицы в Чарлстоне, на том месте, где ей просто невозможно было оставаться незамеченной хотя бы полчаса. Шейные позвонки у нее были переломаны, но она еще была жива. Ее спешно отправили в больницу, где она и скончалась.

Как передали членам ее семьи, она сказала, что человек, виновный в ее смерти — это «Боб-стекольщик». Роберт Бейли и был стекольщиком.

Существовало множество противоречивых свидетельств.

Одна туфля женщины была найдена на том месте, где она выпала или была выкинута из машины. И хотя ее нашли поздней ночью совершенно в другом месте, водитель санитарной машины «скорой помощи» был совершенно уверен, что на ногах у нее были обе туфли.

Почти каждое доказательство по делу опровергалось другими показаниями.

В конце концов мы пришли к выводу, что все свидетельства по делу представляют собой невообразимую путаницу. И в силу совершенно естественных сомнений вина Бейли не могла считаться доказанной. Встретившись с обвинителем по делу, мы отправились к губернатору Паттерсону сообщить ему, что нам удалось выяснить.

Выслушав наш рассказ, губернатор тут же изменил приговор Бейли на пожизненное заключение, сказав, что при сегодняшнем состоянии доказательной базы он совершенно не удовлетворен вердиктом суда присяжных, что имеются серьезные сомнения вообще в вине Бейли, и что он даст указание полиции штата провести новое расследование дела об этом убийстве с самого начала.

В деле Бейли был еще один достаточно интересный аспект. Необходимо напомнить, что при первой нашей встрече с губернатором Паттерсоном он был совершенно уверен, что закон должен сказать свое слово. Начальник тюрьмы Скин, излагая причины, по которым он обратился к нам за помощью, среди прочего упомянул, что вся тюрьма уверена в невиновности Бейли. Губернатор отнесся к этому мнению достаточно скептически.

— Не надо недооценивать слухи, разносящиеся по тюрьме, губернатор, — сказал Скин. — Я понятия не имею, откуда эта публика получает информацию. Я даже не знаю, как они приходят к тем или иным выводам. Конечно, времени для размышлений у них более чем достаточно, и они обсуждают и обсасывают каждый клочок информации, попадающей к ним.

В улыбке губернатора, с которой он посмотрел на него, ясно читалась ирония.

— Ну что ж, — сказал Скин. — Могу привести вам достаточно убедительный пример. Помните, когда вы звонили мне и спрашивали, приму ли я пост начальника тюрьмы?

Губернатор кивнул.

— Если вы в самом деле об этом думали, — продолжал Скин, — за сколько времени перед тем, как подняли телефонную трубку, вы приняли это решение?

— Примерно за два часа до звонка, — сказал губернатор.

Скин кивнул. (Надо уточнить, что в силу политической ситуации каждая из партий старалась выдвинуть на этот пост своего человека, и Скин был не только темной лошадкой, но и мысль о нем пришла в голову губернатора в самом деле в последний момент.)

— Лишь после того, как я согласился занять эту должность, — сказал Скин, — я выяснил, что в тюрьме существовал тотализатор относительно нового начальника, и уже за десять дней до вашего звонка ставки на меня были два к одному.

— Но ведь в то время ваша фамилия даже не приходила мне в голову, — сказал губернатор Паттерсон.

Скин улыбнулся.

— Вот об этом я и хочу вам сказать.

Губернатор задумался, и выражение здорового скепсиса сползло с его лица.

Опытные работники тюрем никогда не относятся с пренебрежением к «тюремному телеграфу». И дело в том, что его информация очень важна для администрации, и как только кто-то из ее состава оказывается в стенах тюрьмы, он сразу же ощущает напряжение или его отсутствие.

Порой все идет как по маслу. Напряжение в тюрьме начисто исчезает. Просто невозможно определить, откуда возникает такое ощущение. То ли оттого, как двигаются люди. Как они ходят, размахивают руками, как держат головы. Никто не знает. Никому пока еще не удавалось разобраться в этом.

Но иной раз напряжение ощутимо почти физически. Опытный надзиратель, едва только открыв двери, уже чувствует — что-то не так. Вокруг него идет обычная тюремная жизнь, но уже исходит дьявольское дыхание беды. Его можно ощущать. И совершенно определенно.

Конечно, тут присутствует и некая сила телепатического восприятия, которая становится свойственной всем, кто много времени провел в этих стенах. Как только в тюрьме или в мире происходит что-то действительно важное, это мгновенно становится известно, и для этого не нужно передавать из уст в уста.

Человек, сидящий в заключении, подвержен сильным эмоциональным стрессам, и когда они долго не находят выхода, никогда не знаешь, чем может обернуться ситуация.

Я подумал об этом, когда, оказавшись в тюрьме, рядом с одним из офицеров смотрел на заключенных в огороженном дворе, которые увлеченно играли в бейсбол. Хотя площадка была велика, время от времени мяч долетал даже до стенки тюрьмы.

— Здорово играют, — сказал я.

— Площадка влетела нам в копеечку, — признался надзиратель. — Но это было одно из лучших вложений денег, которые мы могли себе позволить в тюрьме. С тех пор как наши подопечные обливаются под солнцем потом в игре, они вместе с потом, так сказать, выпаривают свои инстинкты, и остальные проблемы доставляют нам куда меньше хлопот. Чем больше они проводят времени вне всяких камер, чем больше они занимаются спортом и своим здоровьем, тем нам лучше.

В противоположность этому заведению существуют тюрьмы так называемого «особо строгого режима», заключенные в которых находятся под постоянным наблюдением, где не позволены никакие вольности, а время прогулок регламентируется столь же строго, как и остальные правила заключения. И никто не знает, что в каждую секунду может выкинуть взбунтовавшееся сообщество заключенных в такой тюрьме, которые в долю секунды могут превратиться из тупых автоматов в дикое кровожадное стадо — и первые же попавшиеся им надзиратели становятся заложниками, в щепки крушится все на их пути, и стихию разрушения с трудом удается взять под контроль.

Тюремные бунты — страшная вещь. Тем служителям, которым довелось пережить их, никогда уже не восстановить свое душевное здоровье.

Бунт в тюрьме — это, прежде всего, массовая истерия. Так же как женщина может впасть в истерику, толпа заключенных превращается в дико вопящую группу эмоциональных маньяков. Они сами не знают, что творят, и куда их ведут страсти. Да и никто не знает. Они превращаются в диких животных, пока сжигающие их страсти не улягутся сами собой.

Человек, который был арестован, судим, отправлен в камеру, подвергался наказаниям, испытывает постоянное эмоциональное напряжение. И мудрые служители тюрем стараются приоткрывать спасительные клапаны, давая естественный выход эмоциям, чтобы напряжение никогда не достигало точки взрыва.

Этим и объясняется существование в тюрьмах различных кружков, дискуссионных клубов, спортивных секций и тюремных газет.

Чем жестче тюремные порядки, чем детальнее правила жизни в ней, чем строже дисциплина — тем больше возможности для бунта при первой же представившейся для этого случайности.

Для этого достаточно малейшего толчка, скажем, дикого крика — и в долю секунды, словно к этому давно и тщательно готовились, напряженные нервы дают сбой и тюрьма превращается в подобие ада на земле.

Но снятие напряжения можно планировать и готовить.

Как-то во время посещения одной из тюрем особо строгого режима я узнал, что начальник тюрьмы с головой углубился в изучение истории трех бунтов, потрясших в свое время эту тюрьму. Все они происходили в третью пятницу месяца.

Почему?

Никто не знает.

11

К тому времени наша деятельность стала привлекать внимание по всей стране, и письма пошли к нам густым потоком.

Генри Франклин, молодой способный адвокат из Питерборо, Нью-Гэмпшир, который прошел подготовку в ФБР, обратился к нам с практическим предложением. Он хотел организовать дополнительный комитет юристов, который, поддерживая связи с ФБР, будет помогать нам в работе.

Мы приняли его предложение, посоветовав ему начать с небольшого компактного коллектива людей, которых он лично знает и с которыми уже работал.

Таким образом, у нас образовалось подразделение способных адвокатов, знакомых со следовательской деятельностью. В их число входили Кейдж Брюйер, Филипп В. Кристенсон, Джон X. Фирмин, Томас Э. Хефернан, Маршалл В. Хоут, В. Логан Гьюискамп, Пол Ф. Келли и Дональд А. Розен.

Большинство из них я знал лично. Все они были настойчивыми и неутомимыми молодыми людьми, которые прекрасно знали законы и как надо вести расследование преступлений.

Одно не подлежало сомнению: Федеральное Бюро Расследований под руководством Э. Гувера достигло высочайшего в стране уровня подготовки следователей. В большинстве случаев люди, прошедшие школу ФБР, были профессионалами высочайшего класса.

Несколько раз мы прибегали к услугам этого «Комитета Франклина» (Генри Франклин был его главой). Результаты доказали его высокую эффективность, которая в огромной степени способствовала успехам нашей деятельности.

А ведь необходимо учитывать, что в его состав большей частью входили молодые юристы, которые еще не успели обрести финансовую независимость. Единственное, чем они располагали, — это было время. Так что с их стороны предложение безвозмездно предоставлять нам свое время было большой жертвой.

К услугам некоторых из них мы пока еще не прибегали, потому что нам не выпадали дела в той части страны, где их участие могло бы нам пригодиться.

Трое из них участвовали в расследовании дел исключительной важности, о которых еще и сегодня не настало время рассказывать. Они не только уделяли нам время, но и работали с полной ответственностью.

Тысячи наших читателей слали нам письма с поддержкой, одобрениями и комментариями. Некоторые из них шли еще дальше. Один из них, несмотря на предельную занятость в банковском бизнесе, где его имя пользовалось известностью, постоянно отрывая время от своей работы, следил за ходом наших расследований, звонил губернаторам, стараясь заинтересовать других, чтобы они побуждали губернаторов своих штатов реагировать на те дела, которые мы расследовали.

И где бы ни оказывались члены нашей группы, они неизменно встречали людей, которые старались рассказать им, с каким уважением относятся к нашей деятельности и как они полны желания хоть чем-то помочь нам.

Все это имело огромное значение. Мы чувствовали, что общество просыпается от спячки.

Тем не менее этот возникший общественный интерес повлек за собой для нас новый груз ответственности и обязанностей.

Например, мы просто тонули с головой в обилии новых дел.

Том Смит, который день и ночь мотался по стране, налаживая расследование тех или иных дел, решил, что эта работа требует от него куда больше энергии, чем у него есть. Скрепя сердце, он неохотно подал прошение об отставке.

В поисках другого следователя мы пришли к выводу, что Маршалл Хоут с его подготовкой и опытом следователя, полученными в ФБР, с его знанием законов будет идеальным кандидатом, и после некоторых раздумий Маршалл Хоут решил полностью посвятить себя Суду Последней Надежды.

Интересно было бы прикинуть, разбираясь в огромных кучах материалов, скопившихся в Суде Последней Надежды, сколько человекочасов было потрачено на то, чтобы отделить зерна от плевел, сколько времени ушло на то, чтобы добиться освобождения тех, кто, по нашему мнению, стали жертвами судебных ошибок.

Не стоит думать, что все эти дела были тем, что принято называть в просторечии «сопли и вопли». Некоторые из них относились к этой категории, некоторые нет. Нередко нам приходилось выслушивать истории о такой несправедливости, что невольно кровь кипела в жилах от возмущения. И лишь спустя несколько недель, потратив на расследование время и деньги, мы выясняли, что заключенный просто врал нам о некоторых аспектах дела и умалчивал о других. Ничего иного нельзя было и ждать. Но таких случаев встречалось куда меньше, чем можно было бы предполагать. В целом заключенные были куда более этичнее по отношению к этим темам, чем мы ожидали.

Когда мы впервые обсуждали программу действий с пенологами — специалистами тюремного дела — они предсказывали, что любому заключенному, которому хочется выйти на свободу, — а этого хотят все — нечего терять, и он может только приобрести, обращаясь к нам, что потребует от нас огромных усилий в разборке их просьб.

Любопытно отметить, что среди этой публики существовало и понятие о чести. Довольно часто мы получали письма от заключенных, которые благодарили нас за работу и предлагали к рассмотрению дела других заключенных, с болью подчеркивая, что сами они не могут представить интереса для Суда Последней Надежды, потому что осуждены справедливо.

Но даже когда нам самим удавалось найти дело, по которому человек был неправильно осужден, это еще не означало, что мы можем рассказывать публике о нем. Насколько это было возможно, мы старались приберегать энергию для таких дел, в которых совершенно определенно факты говорили о невиновности заключенного. Не обязательно нам удавалось найти новые аргументы, но мы могли представить фактические доказательства невиновности, заново сопоставив уже известные факты и по-новому оценив их.

Нам встречались десятки таких дел. Они представляли собой, может быть, самые сложные и запутанные проблемы с точки зрения уголовных законов. Главная роль в них отводилась не столько сумме доказательств, сколько показаниям очевидцев, что нередко приводило к трагическому исходу дела.

Но в случае, например, с Джоном Доу, хотя мы и смогли доказать, что произошла ошибка в опознании, мы были связаны по рукам и ногам. С самого начала все доказательства были перед глазами жюри. Оно имело то преимущество, что человек стоял перед ними на свидетельском месте и члены жюри сами могли составить мнение, говорит ли этот человек правду или лжет, ошибается ли он или точен в своих показаниях. Если же мы, значительно позже занявшиеся этим делом, предложили бы освободить Джона Доу только потому, что мы не согласны с вердиктом жюри присяжных, мы были бы подняты на смех, значительно ослабив свою программу.

Естественно, что Джон Доу рассматривал ситуацию с другой точки зрения. Он невиновен. Осужден он неправильно. Он отбывает пожизненное заключение за преступление, которого не совершал. И конечно, он считал, что его дело должно привлечь наше внимание, чье-то внимание, внимание всех.

К сожалению, подсудимые, которых опознают при помощи свидетельских показаний, несут неподъемный груз неопровержимого доказательства вины и часто в зале суда предстают достойными сожаления фигурами.

К сожалению, свидетель, который проводит опознание и от которого очень много зависит для исхода дела, чувствует себя в зале суда очень неуютно.

Человек со всей ответственностью честно подходит к своей задаче.

— Было очень темно, — говорит он. — Я только мельком смог увидеть напавшего на меня человека. В то время я был в состоянии крайнего возбуждения. Мне кажется, что обвиняемый — именно тот человек, который напал на меня. Он очень смахивает на того налетчика.

Когда приходит время перекрестного допроса, представитель защиты начинает трепать несчастного свидетеля.

— Неважно, что вам кажется, — кричит он на него. — Вы должны быть уверены! Можете ли вы поклясться, что обвиняемый — тот самый человек, что напал на вас?

— Я думаю, что это тот же самый человек.

— Уверены ли вы в этом?

— Мне кажется, что так и есть, но я не могу быть совершенно уверенным.

— Значит, у вас есть определенные сомнения, пусть и достаточно смутные, но, тем не менее, вы сомневаетесь?

— Ну, если вам так угодно… Мне кажется, что это тот самый человек. Это все, что я могу сказать.

После этого адвокату остается лишь улыбнуться жюри присяжных и сказать:

— Итак, джентльмены, не забывайте, что вы дали клятву оправдать подсудимого, если у вас будут сомнения в его вине. Перед вами стоит сомнительный свидетель, который признал, что не уверен в своих показаниях. И вы не можете избавиться от своих определенных сомнений, потому что сомневается он сам.

С другой стороны, есть свидетели, которые, придя к недвусмысленному мнению, не позволяют себе попадаться в ловушку перекрестного допроса, как бы ни старался ловкий адвокат, — свидетель с плотно сжатыми губами сидит на своем месте и повторяет лишь одно:

— Я знал, что освещение очень слабое. Возможно, в то время я и испытывал возбуждение, но я видел нападавшего на меня и могу утверждать, что сейчас этот человек сидит справа от вас — обвиняемый по этому делу. Да, это тот самый человек.

Полиция знает, как много-много раз она получала от жертвы описание преступника, а когда он наконец попадал ей в руки и в факте преступления не оставалось никаких сомнений, выяснялось, что описание из уст жертвы до смешного абсурдно.

И много-много раз проходили ошибочные опознания, о которых было известно только полиции, когда они хватали какое-то подозрительное лицо. У полиции против него не было никаких доказательств, и они приглашали жертву недавнего нападения лишь «бросить взгляд».

Можно предположить, что одна из жертв или даже несколько опознавали этого человека. К тому времени в полицию попадал другой человек, у которого находили что-то из вещей ограбленного, и опять та же самая жертва опознавала нового подозреваемого. Подозреваемого номер один выставляли за дверь, и он стремился как можно скорее унести ноги. Подозреваемый номер два не знает, что опознание другого человека уже состоялось. Совершенно естественно, что и полиция не сообщает об этом защитнику обвиняемого, да и свидетель, наконец убежденный, что теперь-то он говорит правду, тоже молчит об этом.

Иногда события разворачиваются по другому сценарию.

В деле Богги полиция задержала человека, который вроде бы должен был быть виновен. Трое свидетелей опознали его. Затем, после того, как выяснилось, что у человека есть алиби, полиция выпустила его. Свидетели были твердо убеждены, что они должны были ошибаться. Ведь у этого человека было алиби, разве не так?

Позже, когда полиция задержала Богги, она почувствовала, что против него можно выдвинуть весомое обвинение. Помедлив и поколебавшись, свидетели все же опознали Богги, который, напомним, оказался невиновным.

Мне приходилось иметь дело с профессиональными преступниками, чьим доверием я пользовался, и они мне рассказывали, что несколько раз им приходилось сталкиваться с ограбленными и те не опознавали их. С другой стороны, их несколько раз опознавали свидетели по делу, с которым они, обвиняемые, не имели ничего общего.

Существует еще один плодотворный источник для ошибок при опознании.

Давайте предположим, что некий уважаемый гражданин подвергся нападению на улице одного из больших городов Соединенных Штатов. Явившись в полицию, он рассказывает о происшедшем.

Полиция хочет показать ему, как она занята делом и только делом. Она просит его дать описание налетчика. Но в то время гражданин находился в эмоциональном возбуждении. Он, может быть, еще не пришел в себя от страха. Освещение на улице было далеко не идеальным. Оказавшись в полиции, он никак не может отделаться от напряжения.

— Какого он был роста? — спрашивает полицейский. — Высокий?

Жертва начинает лихорадочно вспоминать.

— Примерно такого роста, как этот парень? — спрашивает полицейский, показывая на одного из детективов.

— Нет, чуть меньше.

— Как другой наш парень?

— Нечто вроде.

— Отлично, — говорит офицер. — Итак, пять футов восемь дюймов.

Теперь насчет веса. Как вот у этого парня?

— Нет, скорее, как вот у того.

— Вес сто шестьдесят пять фунтов.

Затем они представляют ограбленному галерею снимков преступников с кратким описанием подвигов каждого.

Гражданин начинает просматривать снимки.

Примерно в это время один из полицейских говорит:

— Слушайте, мне в голову пришла мысль. Ричард Рой только что, недели две назад, освободился из Сант-Квентина, а его посадили как раз за такие делишки. Тут явно чувствуется его почерк.

— Бог мой, точно так и есть! — восклицает другой полицейский. — Ребята, я думаю, мы это дело тут же раскрутим. Вроде мы знаем этого типа.

Из досье вынимается и демонстрируется карточка Ричарда Роя.

Жертва начинает отрицательно качать головой.

— Минутку, — предупреждает ее полицейский. — Не торопитесь с этим делом. Мнение у вас может еще измениться. Я думаю, что если вы увидите этого человека, то опознаете его в любой толпе. Не забывайте, что снимок сделан четыре или пять лет назад и порой изображенный человек может выглядеть совершенно по-другому. Так что не гоните волну. Внимательно рассмотрите снимок. Поднесите его к свету, вглядитесь в него.

Гражданин продолжает изучать снимок. Вроде бы явно не тот человек. Полицейский спрашивает его, почему жертва не может опознать преступника, просит указать на детали фотографии, которые не совпадают с обликом грабителя.

Наконец гражданин соглашается на то, что называется «частичным опознанием».

После чего он отправляется домой. Проходит две недели, и он слышит в телефонной трубке голос улыбающегося детектива.

— Я думаю, что мы взяли вашего. Приезжайте и попробуйте опознать его.

Гражданин направляется в полицейский участок. Его вводят в затемненную комнату, в которой сидят пять человек. Тот, кто в середине, — Ричард Рой. Человек, как при вспышке, узнает его. Он уже видел раньше это лицо. Оно ему знакомо. Оно имеет какое-то отношение к истории с ограблением. Он уверенно кивает.

— Этот и есть.

Сколько из таких опознаний продиктовано подлинными воспоминаниями о лице преступника, а сколько — теми минутами, когда он столь внимательно изучал лицо на предъявленном ему снимке, что оно в самом деле стало казаться ему знакомым.

Этого никто не знает. Не знает полиция. Никто. Даже сам свидетель не знает.

Хотя полиция должна знать, что десятки таких уверенных опознаний в свете дальнейших фактов рассыпаются, потому что они были сделаны под воздействием впечатлений от заранее предъявленных снимков. Оказывается, можно убедительно опознать человека, который при всем усилии воображения не может иметь никакого отношения к преступлению.

Такого рода «опознания» вели к частым судебным ошибкам. И в самом деле, если суд с недоверием относится к дополнительным свидетельствам и не может полагаться на показания очевидцев, из чего он должен исходить?

Ответ, конечно, заключается в том, что необходимо принимать свидетельские показания, но и тщательно оценивать интеллектуальные способности лица, проводящего опознание, и его честность.

Можно припомнить статью, появившуюся в «Сатердей Ивнинг Пост» под названием «Я был обвинен в сексуальном преступлении», написанную бизнесменом, которого задержала полиция, когда он ехал с работы домой. Машина его остановилась в уличной пробке, и перед ней проехал патрульный полисмен на мотоцикле, направляясь к двум девушкам, которые, плача, крича и размахивая руками, стояли на тротуаре.

Выяснилось, что патрульный по ошибке принял его за водителя, только что вылетевшего из-за угла, а две молодые девушки взывали о помощи, потому что какой-то человек только что непристойно обнажился перед ними.

Они «опознали» бизнесмена как развратника, который приставал к ним.

Бизнесмен был тут же арестован. Отдан под суд. И осужден. Любая его попытка доказать свою невиновность с ходу отбрасывалась. Власти просто не обращали внимания на его доказательства, потому что были уверены, что имеют дело с преступником. Когда человек, который в самом деле совершал эти действия, написал властям письмо, сообщая им, что они осудили невиновного, власти, не мудрствуя лукаво, сочли это письмо фальшивкой и даже взяли на себя смелость обвинить дочь осужденного в его авторстве. «Эксперты» по почерку доказали, что письмо это писала она.

Эта трагедия ошибок подошла к концу, когда настоящий виновник, терзаясь угрызениями совести, сдался властям и приложил немало усилий, уламывая несговорчивых полицейских, что он в самом деле виновен.

Имеются буквально сотни случаев, относительно которых есть основания подозревать, что они построены на ложных опознаниях. У нас есть немало писем от заключенных, осужденных за изнасилования, и я глубоко уверен, что основой для приговоров стали ошибочные опознания.

К сожалению, есть и другие факторы, которые способствуют такого рода ошибкам.

В той истории, о которой рассказывала «Сатердей Ивнинг Пост», выяснилось, что полиция предоставила двум девушкам возможность предварительно посмотреть на подозрительного человека и изучить его внешность, прежде чем он был представлен для опознания в ряду других лиц. Другими словами, было проведено «предварительное опознание».

Такое случается нередко, когда подозреваемого в преступлении показывают жертве, и задержанный даже не догадывается об этом.

Несколько лет назад в Детройте рассматривалось достаточно интересное дело. На свалке было найдено тело девушки. Она была убита ударом ножа в спину. Рана была нанесена снизу вверх, а не в обратном направлении, как можно было бы предполагать, если считать, что убийца преследовал ее и нанес удар сзади.

Полиция была сбита с толку. Наконец она получила сведения, что молодого человека, работавшего на станции техобслуживания неподалеку, видели с ножом в руках.

К тому времени полиция почти потеряла надежду раскрыть это преступление и отчаянно ухватилась за наводку. Был найден нож. Арестовав подозреваемого, они наконец добились от него признания.

Этот человек был осужден за убийство первой степени. Адвокат, представлявший его, был изумлен тем, что по крайней мере в двух аспектах признание не согласовывалось с фактическими обстоятельствами дела. Первым делом, если он в самом деле говорил правду об убийстве, след от удара ножа, конечно же, должен был быть направлен сверху вниз, а не наоборот.

То была маленькая деталь такого типа, которую обвинитель пренебрежительно отбрасывает в сторону, как «техническую подробность», считая ее «последней соломинкой», за которую тщетно хватается обвиняемый.

Жюри не испытывало симпатий к подсудимому, и все шло к тому, что он вот-вот будет осужден за убийство первой степени, когда в ходе расследования другого преступления полиция нашла сумочку, принадлежавшую убитой. Так как эта сумочка была в руках лица, которое, вне всякого сомнения, совершило ряд преступлений, полиция стала искать дальше и обнаружила нож, который куда в большей степени отвечал описанию оружия, убившего девушку, чем нож, принадлежавший оператору станции техобслуживания.

Развязка ситуации выразилась в том, что судье пришлось прервать обсуждение, к которому уже приступило жюри присяжных, и объявить им, что найден настоящий преступник, а человек, который сидел на скамье подсудимых, на самом деле невиновен в преступлении, хотя от него и было получено признание.

Дела такого рода связаны с ошибочной тенденцией валить все шишки на представителя обвинения только потому, что он представляет дело, которое вела полиция.

Есть, конечно, прокуроры, которые пользуются недостойными приемами, так же как существуют и адвокаты, позорящие свою профессию.

В некоторых штатах закон отводит главенствующую роль в рассмотрении дела судье. Но в большинстве наших штатов судья лишь сидит на своем месте, подобно верховному владыке или рефери, наблюдая, как обвинитель старается представить жюри присяжных подсудимого в самом черном свете, прибегая к уничтожающему сарказму и неприкрыто презирая его, в то время как адвокат пытается вызвать симпатию к нему, упоминая о престарелой матери, плачущей жене и невинных детях, которым грозит «безотцовщина».

Большинство упускает из виду, что святая обязанность обвинителя — всего лишь представлять дело по обвинению, выдвинутому полицией против подсудимого. И слишком часто синяки и шишки выпадают на долю прокурора вместо неквалифицированных следователей с низкой техникой следствия.

В упоминавшемся «детройтском деле» было «свободное и добровольное признание».

Это, конечно, не может не волновать. Мало кто из людей обладает такой стойкостью, чтобы выдержать бесконечные часы непрерывных допросов.

У нас у самих было достаточно интересное дело, в котором нашлось место и ошибочному опознанию, и признанию человека, который, как оказалось, был совершенно невиновен. В сущности, это было исчерпывающее признание вины, но в его заявлении содержались факты, которые были поставлены ему в вину и которые, как потом выяснилось, не имели ничего общего с действительностью.

Я веду речь о деле Силаса Роджерса, который позднее был помилован губернатором Виргинии Джоном С. Бэттлом.

Как нам рассказывал Роджерс, ему пришлось написать это заявление из-за того, что полиция очень жестоко обращалась с ним. Из его слов явствует, что полиция избила его до такой степени, что он плохо соображал, что говорит и делает.

Есть и такие дела, в ходе которых к подозреваемому не применяют прямого физического насилия, но он просто не может выдержать града противоречивых вопросов.

Но если лишить полицию права допрашивать подозреваемого, выкладывая уличающие его доказательства с требованием объяснить их происхождение, если все добытые ими объяснения мы с самого начала будем квалифицировать как лживые и добытые вероломными способами, если они не смогут ставить подозреваемого в такое положение, когда тот поймет, что дальнейшее сопротивление бесполезно и поднимет руки со словами: «Ладно, ваша взяла», мы настолько снизим эффективность полиции, что для преступников наступят райские дни.

С другой стороны, нельзя не признать, что слишком много признаний выбивается грубой физической силой, что существуют приемы, которые, за неимением лучшего слова, я бы назвал «умственное насилие».

Есть такие способы давления на сознание человека, которые действуют не менее эффективно, чем простые побои.

Нам довелось расследовать дело, в котором тоже было такое «признание».

История Лефти Фаулера из Оклахомы была достаточно странной. Фаулер был осужден за убийство Хелен Биверс. Но все обстоятельства, связанные с его обвинением, были таковы, что трудно было поверить в его вину. Нам казалось, что имелись куда более весомые доказательства вины другого подозреваемого, чем против Лефти Фаулера. В силу каких-то причин расследование роли другого подозреваемого было грубо оборвано, и следствие взялось за Фаулера. Несмотря на все наши старания, нам так и не удалось найти никаких действительно серьезных обстоятельств, которые заставили обратить все внимание лишь на Фаулера, кроме того, что он знал убитую и незадолго до ее гибели уволился с работы.

Фаулер признавался в содеянном не единожды, а трижды. Он говорил потом, что был запуган до смерти, когда делал эти признания. Ни в одном из них на самом деле нет фактических обстоятельств или объяснений, как было совершено убийство. Первые два признания настолько многоречивы, что смахивают, скорее, на абсурд. В третьем признании устранены некоторые противоречивые факты из первых двух, но оно и само абсурдно. Оно было стенографически записано и подано таким образом, чтобы оставить впечатление, будто оно исходит из уст самого Фаулера, завершившего его таким странным образом:

— Джентльмены, вот то признание, которого вы добивались от меня, и должен сказать, что вы прекрасно поработали. Я горжусь вами… я хотел бы подать вам руку. Я горжусь знакомством с вами.

Алекс Грегори с предельным тщанием провел испытания Фаулера на полиграфе и по завершении их был совершенно убежден, что Фаулер не убивал Хелен Биверс и не несет никакого чувства вины за ее смерть.

Ходили слухи, что в машине Хелен Биверс с ней была другая девушка, и наконец следователи Суда Последней Надежды нашли эту молодую женщину.

В ходе беседы с нашими следователями эта женщина рассказала, что она в самом деле была с Хелен Биверс, но ей удалось сбежать.

Она была в диком ужасе, боясь за свою собственную жизнь. Ее рассказ подтверждался и обстоятельствами дела. Я был уверен, что власти, руководствуясь ее показаниями, могут отдать под суд по крайней мере одного из тех двоих, которые, по ее словам, убили Хелен Биверс.

Тем не менее, осужден был Лефти Фаулер. И власти не скрывали своего удовлетворения исходом дела.

Мы же совершенно не были удовлетворены.

Гильдия адвокатов штата Оклахома попросила меня выступить на их ежегодном съезде в Тулсе с рассказом о работе Суда Последней Надежды. Я согласился, и в завершение моего выступления от всех присутствующих было получено единодушное согласие помогать нам, если какое-либо дело приведет нас в Оклахому.

Сама Гильдия адвокатов в силу специфики союза не могла выступать по отдельным делам, но мы получили убедительные заверения, что в случае необходимости в добровольцах, озабоченных лишь законностью и справедливостью, недостатка не будет.

Так что когда мы завершили расследование дела Фаулера и сделали его факты достоянием публики, три самых известных адвоката Оклахомы объявили, что они готовы представлять интересы Лефти Фаулера и составят заявление с просьбой о его полном помиловании.

В их число входили Хикс Эптон, президент Гильдии адвокатов Оклахомы, Флойд Реймс, один из самых известных и влиятельных членов отделения Гильдии в Тулсе, и О.А. Брюйер, по всеобщему признанию, один из самых искушенных стратегов защиты в суде.

Чтобы оплатить услуги столь выдающихся адвокатов, клиент должен был быть очень обеспеченным человеком. Лишь при наличии немалых средств он мог привлечь к сотрудничеству такую блестящую комбинацию лучших юридических мозгов штата.

У Лефти Фаулера вообще не было денег. Но, поскольку адвокаты Оклахомы были искренне заинтересованы в соблюдении справедливости, Лефти Фаулер оказался в положении, которое могли позволить себе лишь самые преуспевающие нефтяные магнаты штата.

Естественно, что поступок трех выдающихся представителей Гильдии адвокатов Оклахомы, предложивших свои услуги заключенному, у которого не было ни цента, нашел широкое отражение в газетах и редакционных комментариях по всему штату.

Благодаря этим комментариям и вопросам, которые задавали нам репортеры из самых разных изданий, некоторые наши заявления по делу Фаулера, касавшиеся столь загадочных обстоятельств дела, что мы и сами были готовы отбросить их, не будь подтверждения в виде данных полиграфа Алекса Грегори, получили теперь достаточное обоснование.

Например, Фаулер рассказывал нам, что сначала он был арестован за то, что был пьян. Получив свой срок, он сидел в тюрьме, и в камере вместе с ним оказался еще один человек.

Последнему удалось как-то протащить в тюрьму фляжку с виски. Он предложил Фаулеру выпить с ним.

Как явствует из заявления, составленного адвокатами и направленного в комитет по помилованиям и условным освобождениям, этот человек, который назвался Вирджилом Хевенсом, сделал Фаулеру предложение.

Впрочем, предоставим слово самому заявлению Фаулера:

«Он (Вирджил Хевенс) предложил Лефти выпить, от чего тот отказался. Затем он сделал Лефти предложение. К нему придет адвокат, который должен вытащить его, Вирджила, из тюрьмы, и он готов заплатить ему за Лефти, если Лефти согласится перегнать его машину в Чикашу. Он еще чувствует себя выпившим и не хочет рисковать, в таком виде садясь за руль. Лефти согласился. Некоторое время спустя в камеру вошел человек, представившийся адвокатом Хевенса. Ему удалось добиться освобождения этой пары. Впоследствии Лефти узнал, что этот человек был из… Оклахомского следственного отдела».

И теперь важно, что в деле полицейского судьи, озаглавленном «Город Ваурика против Вирджила Хевенса» появилась следующая бумага:

«Этот человек был тайным детективом из оклахомского офиса Джейка Симса, который обеспечил пребывание мнимого пьяницы в камере Лефти Фаулера, чтобы добиться его освобождения, после чего должен был состояться второй его арест… силами службы автоинспекции штата».

Зачем все это было нужно? Зачем эти штучки в стиле «плаща и шпаги?» Чего хотели добиться организаторы этой акции?

Фаулер и так сидел в камере. Если власти штата хотели арестовать его за убийство Хелен Биверс, им надо было всего лишь явиться в камеру. Если они хотели доставить его в Дункан, они могли просто взять его и доставить по назначению.

Но посмотрим, что, по словам Фаулера, произошло дальше.

Сокамерник, оказавшийся членом Оклахомского сыскного бюро, изображал из себя пьяницу лишь с целью заставить Лефти сесть за руль машины, которую в заранее условленном месте должна была задержать дорожная полиция штата.

Зачем?

Более того, мы выяснили, что в этом сыскном агентстве служит и детектив, который играл роль адвоката, вытащившего Фаулера из тюрьмы.

Зачем?

Для полицейского достаточно опасно изображать из себя адвоката, какую бы цель он ни преследовал.

Почему этому «адвокату» было необходимо обращаться к Лефти Фаулеру? Почему нужно было освобождать Лефти Фаулера из камеры и впутывать его в подстроенную ситуацию, в результате которой он должен был снова оказаться под арестом?

Были ли все эти номера в стиле «плаща и шпаги» частью «допроса третьей степени», попыткой запугать Лефти Фаулера и дать ему понять, что его жизнь в самом деле в опасности?

Вот что говорится в заявлении Фаулера.

«Лефти и Хевенс сели в машину последнего. Лефти был за рулем, и они направились по дороге 81 к северу в направлении Дункана. В четырех милях к югу от Дункана… машина дорожного патруля сиреной просигналила Лефти остановиться. Хевенс выскочил из машины и крикнул «Беги!». Сейчас можно только предполагать, что случилось бы, если Лефти в самом деле побежал бы. У Фаулера есть своя точка зрения, и он считает, что этот инцидент имел определенное влияние на последующие события».

Патрульный, который производил этот арест, в свою очередь, засвидетельствовал, что машина была остановлена «в связи с расследованием дела об убийстве», хотя, как явствует из заявления Фаулера, в дальнейшем он утверждал, что машина была остановлена «за опасный стиль вождения». В ходе перекрестного допроса патрульный признал, что машина не относилась к числу украденных, что он никогда не выяснял, кому она принадлежит, и что он вообще не проводил расследования в связи с машиной, и что против Фаулера не выдвигалось никаких обвинений, кроме его причастности к убийству.

Теперь мы подходим к самому удивительному пункту этой ситуации. На самом деле машина принадлежала одному из родственников прокурора, на ней был номер другого штата, и она должна была сыграть свою роль в разработанном заговоре, целью которого был второй арест Фаулера.

Зачем это вообще понадобилось? Почему арест был так продуманно организован? Чья это была идея?

Уже приобретенный опыт навел Фаулера на определенные мысли, которые отнюдь не могли успокоить его, когда он оказался лицом к лицу с участниками допроса.

Из заявления Фаулера следует, что один из этих людей в гражданском платье, войдя в камеру, сел лицом к Фаулеру и сказал, что ему дается еще одна возможность сделать признание. Как Фаулер заметил, этот человек «расстегнул пиджак, распахнул его и положил руку на рукоятку револьвера, который был у него под мышкой».

Официальные лица отвергали многие утверждения, которые свидетельствовали в пользу Фаулера, но они не могли отбросить как беспочвенный вздор версию об «украденном автомобиле». Во многие из утверждений Фаулера нам было просто трудно поверить, но невозможно было представить себе более невероятную историю, чем ситуация с этой машиной.

Мы продолжали исследовать ход допроса. Какова была цель всей этой ахинеи? Кто и чего хотел этим добиться? На что они рассчитывали? Кто-то же должен был придумать эту тщательно разработанную схему действий? Что за ней крылось?

Репортеры из самых разных газет расспрашивали различных полицейских о сути обвинений, выдвинутых в заявлении Фаулера относительно этого загадочного ареста, добились наконец от них признания, что освобождение Фаулера было организовано для того, чтобы арестовать Фаулера в машине, которая уже была подготовлена для этой цели.

Не подлежит сомнению, что закон не имеет права прибегать к таким играм в кошки-мышки. Он должен обладать чувством достоинства. Закон имеет право использовать все достижения науки для успеха следствия, но не может прибегать к мнимому освобождению подозреваемого с помощью детектива, который исполняет роль адвоката, не может сажать подозреваемого в машину с номером другого штата, чтобы в условленном месте он был остановлен и арестован по сфабрикованному обвинению.

Если полиция штата Оклахома хотела арестовать Фаулера по подозрению в убийстве и доставить его в Дункан, ей нужно было только выписать ордер, пока Фаулер сидел в тюрьме, и сказать:

— Нам очень жаль, Фаулер, но теперь ты считаешься арестованным по подозрению в убийстве Хелен Биверс.

Или же они могли просто сказать:

— У нас есть основания подозревать, что тебе что-то известно об убийстве Хелен Биверс, и мы собираемся отправить тебя в Дункан, где ты будешь допрошен. Ты можешь, конечно, сказать о презумпции невиновности и неприкосновенности личности, если хочешь, но в таком случае нам придется выдвинуть против тебя обвинение в убийстве.

Что за всем этим кроется?

Выяснилось, что ведущие газеты Оклахомы задавались тем же вопросом.

Вот, например, отрывок из статьи «Трибуны», выходящей в Тулсе:

«Отдел помилований и условных освобождений, как сообщил нам его глава Том Филипс, вчера созвал специальную встречу, посвященную делу Лефти Фаулера. Оно второй раз захватило всеобщее внимание благодаря публикациям в журнале «Аргоси» и деятельности трех известных в Оклахоме адвокатов, среди которых и глава Гильдии.

Фаулер — это бывший полицейский из Дункана, который пять лет назад признался в убийстве официантки. Он был приговорен к пожизненному заключению. Он утверждает, что его жестоко избивали, и он сделал признание, чтобы спастись от дальнейших пыток. Эрл Стенли Гарднер, писатель и создатель Суда Последней Надежды, поверил ему и убедил включиться в дело трех юристов, которые решили добиваться помилования Фаулера.

Ситуацию можно было бы воспринимать как столкновение мнений Гарднера и его соратников, с одной стороны, и судьи, прокурора, членов жюри — с другой, если бы не было представлено множество достаточно странных фактов…

Пока Фаулер отбывал свой срок в тюрьме в Ваурике, он привлек внимание автора детективных романов. Выяснилось, что в камеру вместе с ним поместили подставного пьяницу, который оказался работником сыскного бюро. Поддельный адвокат добился его освобождения, а затем патруль задержал их на дороге между Ваурикой и Чикашей, обвинив в краже машины. Автомобиль не числился среди украденных, но положил начало драме…

Учитывая сказанное, мы хотим знать о деле во всем объеме. Если предлогом, чтобы посадить Фаулера в тюрьму на несколько дней, стало его появление за рулем в нетрезвом виде, почему он не мог быть арестован по новому ордеру, когда уже сидел за решеткой?…»

Фаулер дал несколько признательных показаний. Первое просто не было пущено в дело. Оно не содержало в себе тех фактов, которые к тому времени уже были известны полиции, и поэтому оно их не удовлетворило.

Стоит обратить внимание на последние строчки его первого признания:

«Это заявление сделано мною, Э. Л. (Лефти) Фаулером, 25 марта, в 5 часов дня…»

И вот что он пишет в своем заявлении:

«Никто, наверно, не посмеет отрицать тот факт, что последнее заявление было написано через четырнадцать дней после первого ареста Фаулера, и за этот период времени ему пришлось посидеть в трех различных тюрьмах…»

В деле Лефти Фаулера есть несколько деталей, которые просто не имеют смысла, как бы не смотреть на них.

Хелен Биверс исчезла вечером 23 января. Ее исчезновение продолжало оставаться загадкой, пока 9 февраля некий человек не открыл багажник своего автомобиля, стоявшего на заднем дворе. У машины спустили шины, и ее хозяин хотел подкачать их.

Подняв крышку багажника, он увидел замерзшее и хорошо сохранившееся тело Хелен Биверс. Она лежала на спине с подогнутыми коленями, так чтобы можно было прикрыть багажник. Одежда была задрана кверху и нижняя часть тела была обнажена. Хелен Биверс была избита до смерти и залита кровью.

Обследование показало, что Хелен Биверс была довольно полной девушкой, весившей сто сорок фунтов. Она была убита ударами по голове. Патологоанатом насчитал не менее тринадцати нанесенных ей ран, каждая из которых могла убить ее. Признание же, которое властям наконец удалось получить от Фаулера, говорило, что он дважды ударил Хелен Биверс, очевидно кулаком. Он «не помнил», пускал ли он в ход какое-то оружие и наносил ли ей больше двух ударов.

Спустя некоторое время после убийства сосед Лефти нашел под крыльцом огромный двенадцатидюймовый гаечный ключ. Он был покрыт грязью с прилипшими к ней листьями, и начав было отмывать его в керосине, сосед тут только увидел, что на гаечном ключе — пятна крови с прилипшими к ним волосами. Он отнес ключ в полицию.

Полиция, в свою очередь, отправила ключ в ФБР. Там выяснили, что на ключе не было пятен крови. К инструменту прилипли несколько волос, сходных с волосами Хелен Биверс, но решительно утверждать это было нельзя, потому что между ними было некоторое различие.

Управление полиции в Дункане, очевидно, исходило из того, что исчезновение вещественных доказательств не представляет собой ничего особенного. После расследования одного дела о взломе было изъято большое количество гаечных ключей, которые «для сохранности» сложили в шкаф у шефа. Все они исчезли. И так как теоретически орудием убийства был большой гаечный ключ марки «Гигант-Вестерн», возникла идея, что Лефти, как полицейский, имевший доступ в кабинет начальника, похитил один из этих ключей или все.

В теории этой было полно неувязок.

Как явствует из последнего «признания» Фаулера, преступление было совершено около пяти утра, в припадке ярости и в пылу спора из-за бутылки виски.

Неужели Фаулер таскал с собой этот огромный ключ всю ночь, держа его в руках?

Ведь его нельзя было сунуть в карман столь же небрежно, как авторучку с золотым пером или записную книжку.

Если ключ в самом деле послужил орудием убийства и на нем были обнаружены волосы, почему на нем не оказалось пятен крови?

Никто не мог с уверенностью опознать ключ, кроме того что он «похож» на один из тех ключей, что были в управлении полиции. Но могли быть «похожими» и миллион других ключей.

Иными словами, оказалось невозможным доказать, что именно этот ключ послужил орудием убийства. Оказалось невозможным доказать, что он в свое время был в полиции как вещественное доказательство. И, кроме того, что его взял Лефти Фаулер, и тем более, что он бил им Хелен Биверс по голове.

Но, может быть, самое важное из того, что нас интересовало в связи с делом Фаулера, был тот факт, что после того, как было найдено тело, полиция в своих поисках вернулась к ночи исчезновения Хелен Биверс и попыталась найти человека, который тогда был с ней.

У них оказалось достаточно фактов, чтобы посадить некоего подозреваемого в тюрьму.

Фактами, конечно, располагали исключительно власти. И, естественно, они не испытывали никакого желания доверить их нам. Тем не менее, кое-что нам удалось узнать.

После осуждения Фаулера один из полицейских принес матери Хелен Биверс ее кольцо. Он решил, что она хочет иметь его как память о погибшей дочери. Это было то кольцо, которое носила погибшая.

Это и в самом деле было кольцо Хелен Биверс.

Наши расследователи нашли женщину, которая видела Хелен Биверс в тот вечер, когда ее убили. Как это обычно бывает у женщин, они стали сравнивать кольца, которые были весьма похожи, но у Хелен оно было несколько растянуто, чтобы лучше сидеть на пальце.

Она опознала кольцо, переданное матери Хелен как принадлежавшее убитой и которое было на ней в последний вечер жизни.

Каким образом к властям попало это кольцо?

После того как было найдено тело Хелен Биверс, в полицию обратилась молодая женщина и сказала:

— Я получила это кольцо от человека, который знал Хелен Биверс. Я получила его до того, как было найдено ее тело, и у меня есть основания считать, что это в самом деле кольцо Хелен Биверс.

У нас есть надежные сведения, что она сообщила полиции имя человека, от которого было получено кольцо, и он был тем самым, кого власти задержали для допроса.

Спустя некоторое время после того, как Фаулер был осужден, мы узнали, что в полицию обратилась перепуганная до истерики женщина и сказала, что она была свидетельницей убийства Хелен Биверс, — она успела выскочить из машины, в которой сидела с Хелен и двумя мужчинами, когда один из них нанес той удар по голове, от которого Хелен умерла, и что когда двое мужчин стали вытаскивать тело из машины, чтобы спрятать его, она воспользовалась этой возможностью и убежала.

Позже мы выяснили, что она показала полицейскому следователю место, где была убита Хелен Биверс, и оно оказалось всего в нескольких футах от местонахождения тела Хелен.

Нам удалось найти эту молодую женщину. Она боялась за свою безопасность, и ее можно было понять. Но она все рассказала нашим расследователям.

Конечно, трудно точно установить, какие доказательства были в распоряжении властей, но, тем не менее, подозреваемый уже сидел за решеткой, и ему могли быть представлены доказательства того, что он был с Хелен Биверс в ночь ее гибели, — кольцо, которое свидетельница опознала как принадлежавшее Хелен Биверс, было найдено у него еще до того, как удалось обнаружить тело убитой. Женщина, которая готова была выступить свидетельницей, видела, как была убита Хелен Биверс ударом по голове, после чего этот человек с напарником пытался спрятать тело в укромном месте.

Тем не менее, власти почему-то резко прекратили дело против этого человека, освободили его из тюрьмы и вплотную занялись Лефти Фаулером.

Почему?

Этого мы не знаем.

Из той информации, которая стала известна общественности, ясны только две вещи: во-первых, Лефти Фаулер был знаком с Хелен Биверс, и, во-вторых, примерно за неделю до убийства он бросил работу.

Это было все, из чего мы могли исходить в своих предположениях. Власти же, конечно, имели определенные скрытые причины для своих действий.

Но вот в чем дело: давайте предположим, что жюри, осудившему Лефти Фаулера, были бы известны эти факты. Что бы оно сделало?

Смело можно предположить, что жюри сразу же освободило бы Лефти, даже не удаляясь для обсуждения этого вопроса.

Фаулеру все эти факты не были известны. Но полиция их скрывала. После его осуждения какой-то виновник принес матери Биверс кольцо ее дочери. Если бы во время процесса Фаулер увидел это кольцо, если бы его адвокат смог бы распутать эту историю и выяснить, как оно попало в руки обвинения, все дело против Фаулера рассеялось бы, как дым.

Эти факты, о которых были осведомлены власти и которые остались тайной для обвиняемого, как нам кажется, были самыми важными в деле.

Таковы были лишь некоторые детали, о которых шла речь в обращении от имени Фаулера в отдел помилований, и будет интересно проследить, как дальше развивались события.

По сообщениям газет, один из полицейских следователей сказал в интервью, что Суд Последней Надежды, несмотря на все его старания, не выяснил ни одного нового факта, который был бы новостью для следствия.

Это вполне могло быть, и в этом-то и была вся трагедия. Официальные власти в самом деле могли все это знать, но информация была скрыта и от суда присяжных и от Фаулера.

Полиция расследует какое-то преступление. Она приходит к выводу, что виновен в нем некий Джон Доу. Они собирают все доказательства против него, которые им удается найти, вручают их обвинителю, который в свою очередь представляет дело в суде.

Ну, а как насчет доказательств, которые говорят о невиновности того же Джона Доу?

Полиция с готовностью оценивает их как «ложный след». Но предположим, им в руки попадает неопровержимое доказательство виновности в расследуемом преступлении другого человека. Что они будут с ним делать? Передадут ли они его адвокату Джона Доу и скажут: «Вот важное доказательство по делу, и мы считаем, что оно должно быть вам известно?»

Может ли полиция вынести обвинение по делу, если у них в руках есть доказательство невиновности задержанного?

Хотелось бы обратиться к интересному примеру из наших досье.

Сцена представляет собой погруженный в полумрак коктейль-бар, забитый людьми. К стойке подходят два человека и внезапно говорят: «Это налет!» Один из налетчиков обращается к присутствующим в баре и приказывает им сидеть тихо. Другой выгребает деньги из кассы. Бармен пытается сопротивляться. В завязавшейся схватке раздается выстрел, и бармен падает мертвым. Налетчики исчезают.

Полиция задерживает двух человек. У них и раньше были неприятности с властями. Они уже были судимы. Два человека из тех, кто были в баре, незамедлительно опознают двух задержанных как налетчиков и убийц.

Защита пытается выяснить, кто еще был в баре в тот вечер. Им это не удается. Имена всех свидетелей есть у полиции, но она отказывается предоставить их защите. Лишь после того, как двое подсудимых осуждены за убийство, полиция с запозданием предоставляет полный список лиц, сидевших в баре.

Друзья осужденных встречаются практически с каждым из этого списка. Одного за другим они приводят свидетелей в ту тюрьму, в которой сидят осужденные. И все свидетели трагедии уверенно утверждают, что заключенные — не те лица, которые совершили преступление.

Друзья осужденных получают от свидетелей заверенные заявления, после чего обращаются к членам жюри, которые вынесли приговор подсудимым.

Члены жюри присяжных заявляют, что если бы во время суда у них были эти свидетельства, они бы оправдали подсудимых.

И что же было сделано?

Ничего.

Не стоит доказывать, что нельзя мириться с таким положением дел. Человек, осужденный за преступление, сидит в камере. У него нет возможностей вести расследование и, как правило, нет средств оплатить его.

Полиция же — большая и мощная организация. У нее есть средства, возможности и кадры, чтобы провести полное и исчерпывающее расследование.

Последнее должно быть честным, непредвзятым и исчерпывающим — в противном случае за решеткой может оказаться невиновный.

Можно признать, что дело Фаулера было достаточно запутанным, но нельзя сбрасывать со счета следующие факты: в распоряжении властей была информация, которая, будь она представлена суду присяжных, судьям или обвиняемому, вне всякого сомнения, привела бы к его оправданию; во-вторых, власти по причинам, которые лучше известны им самим, предпочитали вести трагическую игру в кошки-мышки, что унижала достоинство закона; в-третьих, один из самых лучших специалистов в стране по полиграфам после серии тщательных испытаний пришел к выводу, что Лефти Фаулер невиновен.

В результате всей этой серии событий и восторжествовала несправедливость.

Можно обратиться к доводу, что власти действовали, исходя из самых лучших побуждений, что они искренне верили в виновность Фаулера. И давайте, чтобы подкрепить это предположение, решим, что Лефти Фаулер лжет (а некоторые намеки на это имеются) относительно избиений, которым его подвергали, чтобы получить от него признание.

Закону должно быть свойственно достоинство. Применение закона должно вести к справедливости. Защитник Фаулера должен был знать, что у полиции есть кольцо, принадлежавшее Хелен Биверс, и защите должно было быть известно, при каких обстоятельствах власти получили его.

Если власти считали необходимым арестовать Лефти Фаулера, они должны были действовать установленным порядком, сдержанно и благородно. Они должны были бы сообщить о выдвинутом против него обвинении, предупредить об имеющихся у него правах и позаботиться, чтобы он мог связаться с адвокатом.

Конечно, в деле Фаулера были не только эти нарушения. Но мы предпочитаем говорить о том, что твердо установлено. Всего мы так и не знаем. Тем не менее у нас есть все основания говорить, что нам известны факты, которые легли в основу доказательств, по которым Фаулер был осужден.

У нас имеется заверенное показание полицейского офицера, который рассказал, как он говорил с той молодой женщиной, которая была свидетельницей убийства; как он отвез ее в Дункан и попросил показать, как происходило убийство, от чего она некоторое время отказывалась, и наконец, решившись и заливаясь слезами, она привела его на то место, где была убита Хелен Биверс и где впоследствии обнаружили ее тело.

Выяснилось, что впоследствии кто-то напал на эту молодую женщину и жестоко избил ее. Лицо и тело ее были в синяках и ссадинах и она была перепугана почти до невменяемого состояния.

Конечно, трудно, практически невозможно требовать от полиции, чтобы она преподнесла на блюдечке обвиняемому доказательства, которые могут быть истолкованы в его пользу, но не подлежит сомнению, что в суд должны быть представлены все доказательства, как «за» так и «против» обвиняемого.

Более того, прокурор, который стремится вести «честную игру», должен приложить все старания, чтобы все без исключения значимые факты оказались в суде.

Долгий опыт позволяет утверждать, что когда не соблюдаются эти простые правила, за их нарушения приходится платить слишком дорогую цену. Если бы суд присяжных настойчиво требовал от полиции представления всех доказательств по делу и относился бы к свидетельствам обвинения с некоторым оправданным скептицизмом, неправедно осужденных было бы куда меньше.

Конечно, нельзя упускать из виду и другую сторону дилеммы, когда излишняя придирчивость суда может привести к тому, что на свободу могут выйти и настоящие преступники, угрожающие спокойствию общества.

Единственный метод, который может способствовать следованию правильным курсом между этими двумя опасностями, заключается в том, что следствие должно действовать с предельной тщательностью и честностью.

Если какое-то доказательство не выдерживает изучения, так сказать, при свете дня, оно не может служить основанием для заключения человека в тюрьму или казни на электрическом стуле. Если прокурор требует осуждения подсудимого, он должен быть совершенно уверен, что суд присяжных ознакомлен с правдой во всей полноте.

Конечно, есть правила профессиональной этики, но трудно сформулировать правило, включающее в себя все многообразие ситуаций.

Прокурор обычно занимает положение, в котором он, выдвигая обвинение, защищает интересы штата или государства; адвокат же, как правило, представляет интересы лишь обвиняемого. И если в цепи доказательств есть какое-то слабое звено, прокурор считает, что им должен заниматься лишь представитель подсудимого.

А как насчет фактов, свидетельствующих в пользу обвиняемого?

Порой, складывая головоломку из отдельных кусочков, выясняется, что несколько деталей не вписывается в общую картину, и в то же время в рисунке есть несколько пустых мест. И поскольку лишние кусочки сюда не подходят, их просто отбрасывают, и головоломка остается неразрешенной.

И участнику этого действия не приходит в голову, что его восприятие ситуации ошибочно. Если же такая мысль и посещает его, он старается как можно скорее избавиться от нее.

12

Еще недавно существовала система оценки деятельности прокуроров — нечто вроде рейтинга, целью которого было избавиться от ленивых и некомпетентных работников.

Во многих штатах велись подсчеты, из которых было ясно, какое количество дел прокурор направил в суд, сколько подсудимых было осуждено и сколько оправдано, сколько было подано апелляций и так далее.

В результате, вроде бы, можно было подсчитать, насколько эффективно действовал прокурор.

В конце концов, совершенно естественно, что любой прокурор хочет иметь хорошие показатели. С этой точки зрения подобные подсчеты вполне оправданны. Они заставляют его проявлять инициативу для их улучшения.

Но во многих смыслах эта инициатива становится опасной.

Сам я лично не считаю, что эффективность прокурорской службы необходимо оценивать, как результативность бейсболиста. Справедливость — вещь очень тонкая и трудно определимая. Нельзя упрощать ее многообразие, разделяя дела только на белые и черные. Среди них встречаются и серые, и голубые, а порой вспыхивает и огненный сигнал опасности.

Не стоит отрицать, что в этой системе есть прокуроры ленивые и некомпетентные, которые предпочитают отказаться от сложного дела из опасений, что в ходе тяжбы в суде находчивый адвокат может одержать над ними верх.

Но у нас есть и немалое количество несгибаемых прокуроров, которые отвечают всем требованиям, предъявляемым к этой профессии. Некоторые из них не поддаются никакому давлению, но о других этого не скажешь.

Взять для примера прокурора мистера X. Он любит свою работу. Он знает, что должен показывать товар лицом. Он понимает, что когда подойдет время переизбрания, о нем будут судить по убедительности его показателей. Естественно, он хочет, чтобы его послужной список был предметом гордости.

Злосчастный Джон Доу сидит в тюрьме, ожидая суда по обвинению в вооруженном грабеже. Есть определенные доказательства его виновности. Есть и те, что оправдывают его. Сам он отказывается признавать себя виновным.

Прокурор сверяется со своими показателями.

Если он представит это дело в суд, а жюри присяжных примет на веру доказательства адвоката и Джон Доу будет оправдан, исход процесса ни в коем случае не улучшит его послужной список. Однако Джон Доу решительно отказывается признавать себя виновным в вооруженном грабеже.

Некий полицейский приходит к Джону Доу и говорит ему:

— Слушай, парень, дела твои плохи, хуже некуда. Доказательств у нас более чем достаточно, чтобы посадить тебя за вооруженный грабеж. Тебе предстоят долгие годы в тюрьме, но если ты согласишься сотрудничать с нами, мы пойдем тебе навстречу. Ты признаешься в воровстве, и на том мы договоримся. Тебе повесят только судебно наказуемый проступок, за который ты отсидишь всего лишь шесть месяцев. Ну, что скажешь?

Джон Доу охотно идет на такую сделку, тем более, если он в самом деле виновен.

Даже если он ни в чем не виноват, он видит, что карты не в его пользу, и он предпочтет отсидеть шесть месяцев в тюрьме, чем испытывать судьбу, не зная, какие доказательства может предъявить обвинение.

Будучи преступником, Джон Доу получает возможность откровенно смеяться над законом.

В таком случае разрешение дела Джона Доу может решительно улучшить показатели нашего прокурора.

Не стоит думать, что эта история притянута за уши. В свое время мне приходилось заниматься аналогичным делом о вооруженном грабеже. У обвиняемого уже были судимости. Он находился под следствием, ожидая суда. С ним была заключена «сделка». Он признал себя виновным в воровстве и получил шесть месяцев заключения в тюрьме графства. (Будь он обвинен в вооруженном грабеже, его ждал бы срок от десяти лет до пожизненного.)

Так случилось, что в силу полученных нами доказательств мне и моим сотрудникам было вменено в обязанность допросить этого человека, чтобы выяснить подлинные факты по делу.

Не было никаких сомнений, что тут был только лишь вооруженный грабеж, — и ничего больше.

Мы собрали всю имеющуюся у нас информацию, и наконец, встретившись с этим человеком, всю ее выложили ему.

Он был вынужден признаться, что в самом деле совершил вооруженный грабеж.

Бумажные показатели не требуют от представителя обвинения таких действий, а избиратели оценивают эффективность действий прокурора в основном числом осужденных по его представлению.

Нашей нации свойственно гордиться лишь конечным результатом.

Помню, несколько лет назад, когда я страстно увлекался стрельбой из лука, мне удалось приобрести в Иокогаме японский учебник лучного спорта и перевести его. По японской системе оценок точное попадание в «бычий глаз» — лишь половина успеха. Остальные пятьдесят процентов складываются из с т и л я поведения лучника, насколько он соответствует устоявшимся древним и благородным представлениям об этом занятии — насколько изящно и раскованно он обращается с луком и выпускает стрелу.

Американский лучник может, лежа на спине, натягивать лук ногами, держать стрелы зубами, но если они попадают в центр мишени, выстрел засчитывается.

Мы преклоняемся лишь перед результатами.

Когда речь заходит о законах и справедливости, такой подход может быть очень опасен. Особенно когда дело касается поимки, опознания и обвинения лица, совершившего преступление.

Преступник, совершивший жестокое преступление, привлекает внимание прессы. Шефа полиции немедленно вызывают к мэру. Шеф в свою очередь отдает приказания подчиненным, и буквально все остальные дела откладываются в сторону, пока полиция занята поисками преступника.

Мы занимались одним делом, в связи с которым, по слухам, окружному прокурору от имени большого жюри было сказано: «Или вы через сорок восемь часов представите нам преступника, или же положите на стол заявление об отставке».

Это, скорее, легенда, апокриф, потому что и большое жюри не имеет права требовать от прокурора заявления об отставке, да и сам прокурор не должен заниматься полицейской работой, а только представлять в суде дело после того, как полиции удастся обнаружить преступника. Тем не менее, это могло быть и правдой, и во всяком случае, история эта говорит о том давлении, которое испытывают люди, стоящие на страже закона.

В данном конкретном деле преступник был арестован менее чем через сорок восемь часов.

Одно ясно. Трудно добиться тщательного расследования картины преступления, оценки фактов, изучения доказательств, когда газеты непрестанно давят на полицию, требуя от нее немедленного ареста преступника, намекая на ее некомпетентность и неповоротливость, когда главу полиции непрестанно вызывают «на ковер» к мэру.

В таких обстоятельствах человеку свойственно — а полиции в особенности — отвести от себя опасность, арестовав просто кого-нибудь в роли преступника.

В деле Силаса Роджерса полиция действовала в обстановке непрерывного давления. Был застрелен известный офицер полиции, убит грубо и безжалостно. И убийце удалось буквально «просочиться сквозь пальцы» у полиции.

Полиция знала, что убийцей был негр, что когда его видели в последний раз, на нем, скорее всего, была белая шапка. Силас Роджерс был негром. Он был задержан, когда пытался уехать из города. Он носил белую шапку. Больше в распоряжении полиции ничего не было.

Полиция задержала Силаса Роджерса просто потому, что существовала возможность его связи с убийством. Он «отвечал описанию». Иными словами, он был негром в штате, где имеются тысячи и тысячи негров, но на нем была белая шапка.

Позже, когда стало ясно, что другие подозреваемые проскользнули у полиции меж пальцев, благополучно скрывшись, и остался только Силас Роджерс, с ним было все кончено.

Полиция арестовала его как подозреваемого. Он был задержан и допрошен в связи с убийством. Других кандидатов не было. Налицо был только Силас Роджерс. Общественность проявляла большой интерес к этому делу, не скрывая своего возмущения и негодования. Газеты постоянно публиковали сообщения о ходе расследования.

Вся эта обстановка представляла печальную ситуацию для Силаса Роджерса, который был задержан только потому, что в какой-то мере подпадал под имевшееся у полиции описание убийцы.

Может, самая большая слабость, присущая всей нашей полицейской системе, заключается в том, что когда полиция производит арест подозреваемого и того обвиняют в преступлении, наша знаменитая свобода печати, которая дает репортерам право требовать информации о том, что происходит, буквально распинает расследование на кресте общественных предрассудков и жадного интереса прессы.

Есть все основания считать, что, не получая дополнительных доказательств, полиция крепко «взяла Силаса в работу», после чего у него до сегодняшнего дня остались шрамы на теле.

В сложившихся обстоятельствах ничего большего и нельзя было ожидать. Был убит известный офицер полиции. Полиция была потрясена убийством, нервы у всех были на взводе, и поэтому стражи закона принялись обрабатывать Силаса Роджерса.

Ко времени появления вечерних выпусков газет Роджерс Силас был уже официально признан подозреваемым и заключен под стражу. После этого он получил титул обвиняемого. Прокурор должен был представить обвинение против него суду присяжных. Естественно, он хотел получить доказательства, поддерживающие обвинение, а полиция хотела выбить их из Силаса Роджерса, оказавшись, тем самым, в ситуации, когда она куда больше была озабочена получением таких доказательств, чем настоящим расследованием убийства.

Такое происходит сплошь и рядом. Полиция задерживает кого-нибудь, и у них нет почти никаких доказательств. Подозреваемый может оказаться виновным, а может, и нет.

Задача полиции, конечно, сильно облегчается, если подозреваемый оказывается под замком, после чего усилиями прессы он быстро становится обвиняемым; представитель обвинения, конечно, обращается к полиции:

— Ну, так где же ваши доказательства? Вы хотите от меня, чтобы я обвинил этого человека. Вы хотите, чтобы он был осужден. Где же доказательства?

В таких обстоятельствах, вне всякого сомнения, появятся доказательства, что полиция задержала именно того, кого надо, а доказательства противоположного толка отбрасываются в сторону, игнорируются и забываются.

Еще куда ни шло, если подозреваемый в самом деле оказался преступником, но бывает, что он не имеет отношения к преступлению, и тогда дела его плохи.

Расскажем вкратце, как история Роджерса Силаса началась ранним июльским утром, когда двое дорожных патрульных из Питерсберга, штат Виргиния, как обычно, контролировали шоссе.

Они обратили внимание на красный «студебеккер», в кузове которого были двое белых солдат, а за рулем сидел негр в белой шапке.

В это июльское утро двое офицеров-патрульных,

В. М. Джолли и Р. Б. Хатчелл, обратили внимание на «студебеккер», сразу же заподозрив, что машина краденая. Возможно, из-за манеры, с которой водитель управлял машиной. Возможно, из-за странности ситуации с двумя белыми солдатами.

Как бы там ни было, полицейские резко развернули свою патрульную машину и пустились за «студебеккером», сигналя ему остановиться.

Вдоль обочины стояли машины, так что водитель красного «студебеккера» не мог сразу же подрулить и остановиться, ему надо было проехать некоторое расстояние, и патрульная машина сидела у него на хвосте.

Внезапно в потоке движения образовался разрыв. Водитель «студебеккера» сразу же дал полный газ. Патрульные незамедлительно последовали за ним.

«Студебеккер» пролетел на красный свет со скоростью не меньше шестидесяти миль в час, резко развернулся, и тут водитель внезапно обнаружил, что оказался в тупике. В конце улицы стоял барьер, за которым был крутой спуск к ручью, густо заросший зеленью.

Машина врезалась в ограждение, и переднее колесо встало чуть ли не под прямым углом. Негр-водитель, выскочив из кабины, промчался мимо больницы и нырнул к заросшему руслу.

Полицейские, надев наручники на двух солдат, что были в кузове, кинулись вслед за ним.

Не имеет смысла шаг за шагом восстанавливать весь ход поисков. Достаточно сказать, что Хатчелл наконец спустился вниз и исчез.

Несколько минут спустя сестра в больнице услышала два выстрела. Подойдя к окну, она увидела лежащего на земле полицейского Хатчелла примерно в тридцати футах от места, где полчаса назад потерпел аварию «студебеккер». Хатчелла доставили в больницу, где он и умер.

Выстрелы раздались примерно в семь сорок пять утра.

Примерно через два часа полицейские, курсирующие по городу, увидели в северной части моста уходящего из города негра в белой морской шапочке и темной рубашке. Он нес с собой небольшой узелок с одеждой.

Это был Роджерс Силас, двадцати одного года, который после краткого периода работы в Майами направлялся в Нью-Йорк.

Силас Роджерс рассказал полицейским, что решил добираться до Нью-Йорка пешим ходом, чтобы сэкономить деньги на дорогу. Он уже путешествовал таким образом и хорошо знает все ходы и выходы. На грузовом поезде, рассказал он, ему удалось доехать из Флориды до Хамлета в Северной Каролине, где он зайцем устроился на поезде «Серебряный Метеор». И тут его обнаружил проводник, который заставил его сойти с поезда в Питерсберге.

Устав после всех этих приключений, он зашел в туалет для негров на железнодорожном вокзале. Здесь он стянул рубашку и заколотые булавками штаны, которые носил поверх другой рубашки и синих брюк, стараясь уберечь их от грязи в поезде. Снятую одежду он скатал в узелок и решил попытать счастья на попутных машинах.

Выяснилось, что те двое солдат были «СО», т.е. в самовольной отлучке, и что красная машина в самом деле была угнана. Солдаты поведали, что они ничего не знали о краденой машине и направлялись к своим беременным женам, чтобы быть рядом с ними во время родов, и на дороге их подобрал этот черный водитель.

В объяснении, почему полиция задержала Роджерса Силаса, были заметные прорехи.

Первым делом, история двух солдат в самовольной отлучке на краденой машине, которые всеми силами старались отвести от себя подозрения, сама по себе была достаточно сомнительной.

Последующее расследование показало, что ни у кого из них не было беременной жены, а один из них не был даже женат. Более того, имелись доказательства, противоречащие их утверждению, что водитель угнанной машины подобрал их «где-то за Рейли».

Во-вторых, если даже предположить, что Роджерс Силас в самом деле сидел за рулем украденной машины, не было абсолютно никаких доказательств, что именно он стрелял в Хатчелла. Конечно, можно было предположить, что водитель угнанной машины, выпрыгнув из нее, скрылся где-то в кустах в тридцати футах от нее и сидел там в ожидании, но в это было очень трудно поверить.

К тому же были весьма убедительные доказательства, что незадолго до этой истории здесь же спускались вниз двое заключенных, которые на этих днях сбежали из соседней тюрьмы. Их видел свидетель, которому вполне можно было доверять. Удалось также найти их следы.

Упоминание о следах требует небольшого разъяснения. Предыдущей ночью шел сильный ливень. Русло ручья было заплетено густой растительностью, влага с которой должна была бы до нитки промочить тех, кто пытался бы пройти тут ранним утром, оставляя за собой ясно видимые следы.

Дальнейший ход событий был ознаменован накладкой. Двое солдат опознали Роджерса Силаса как водителя украденной машины. Но в то же время имеются их показания, в которых они не опознали в нем водителя и придерживались этой позиции, пока не стало ясно, что полиция недвусмысленно убеждена: убийца — Роджерс Силас и никто другой. Общими стараниями взвалили вину на Силаса, а настоящий убийца Хатчелла проскользнул у полиции меж пальцев.

Имеются намеки на то, что полиция не сразу сочла Роджерса Силаса виновным. Например, она продолжала поиски убийцы. Полицейские преследовали некого высокого негра, который, по всей видимости, пытался скрыться от них. С расстояния примерно пару сот футов офицер окликнул его. Сначала показалось, что он собрался стрелять в офицера, но затем, передумав, повернулся и кинулся со всех ног. Двое полицейских открыли по нему огонь, выпустив двенадцать пуль и ни разу в него не попав.

Полиции остались две пустые обоймы, куча стреляных гильз и Роджерс Силас. Им стоило лишь взяться за него.

Но тут снова возникло противоречие. Уже говорилось, что двое солдат опознали Силаса Роджерса, как и полицейский Джолли.

Тем не менее Силас Роджерс никак не вписывался в картину событий.

Первое опровержение: его брюки и туфли были совершенно сухими. Не было ровно никаких доказательств, что утром на них была хоть капля влаги. Водитель угнанного «студебеккера» был опытным специалистом своего дела. Силас никогда в жизни не водил машину и даже не знал, как это делается. У него никогда не было водительских прав, и он не пытался получить их. К тому же во время опознания его солдатами один из них сказал, что рассмотрел водителя при пламени спички, когда давал ему прикурить, а водитель держал в зубах сигарету.

Роджерс никогда не курил.

Тем не менее неопровержимым фактом оставалось убийство полицейского. И предположение, что он был убит негром, сидевшим за рулем машины. Двое солдат сказали, что шофером был Роджерс, и для жюри этого оказалось достаточно.

Роджерс был признан виновным и приговорен к смертной казни.

И приговор, без сомнения, был бы приведен в исполнение, если бы не Джек Килпатрик, издатель ричмондского «Нового лидера». Он начал разбираться в некоторых неувязках в деле Силаса Роджерса и чем дальше, тем меньше они ему нравились. Противоречия так и громоздились друг на друга. Многие из доказательств решительно противоречили фактам.

В результате расследования Килпатрика и поднятого им шума смертная казнь была заменена Роджерсу Силасу пожизненным заключением.

Это, конечно, было слабым утешением для человека, который считал, что его неправильно осудили, хотя, освободившись из камеры смертников, он испытал огромное облегчение. У него остались самые мрачные воспоминания о времени, когда над ним висел смертный приговор, а он следил, как опадают листки календаря. И когда такой приговор отменяют, нельзя сдержать вздох облегчения и счастья.

Правда, ощущение это скоро сменяется мрачным отчаянием, когда становится ясно, что всю жизнь придется провести в тяжелом труде в стенах тюрьмы.

Предпринималось много попыток проверить историю, рассказанную Силасом Роджерсом. В самом ли деле часть пути он проделал на «Серебряном Метеоре»?

Роджерсу удалось представить свидетеля, который сказал, что видел, как Роджерс садился на «Серебряный Метеор». Он нашел кондуктора, который ссадил его с поезда, но это происходило в ночной темноте, и тот не смог опознать Роджерса. Станционный смотритель признал, что в ту ночь вокруг «Серебряного Метеора» слонялся какой-то бродяга, но тоже не смог его опознать. Адвокату Роджерса удалось найти заправщика на бензоколонке, который узнал Роджерса и припомнил его узелок с одеждой.

Тем не менее в деле так и не появился ключевой свидетель, что, конечно, вызвало подозрения — а не фантазии ли это Роджерса? Он продолжал настаивать, что говорил с «механиком» в поезде и что тот может опознать его.

Не стоит уточнять, настойчиво ли искали его или нет, но никаких следов «механика» не обнаружили. Похоже, что в реальности его не существовало.

Уже спустя год после приговора Силасу Роджерсу в случайном разговоре с железнодорожниками выяснилось, что есть некий старший механик по дизелям, живущий в Северной Каролине, работа которого заставляла его перебираться с одного поезда на другой и что он действительно помнит разговор с каким-то негром-бродягой на «Серебряном Метеоре».

Проверка его рабочего табеля доказала, что в тот июльский день он в самом деле обслуживал «Серебряный Метеор», и его доставили в тюрьму для опознания Силаса Роджерса.

Уставившись на него долгим испытующим взором, он наконец кивнул.

— Да, это тот самый парень, — сказал он.

Дело Роджерса интересно тем, что показывает, как складывается ситуация, если мы ослабляем требования к правилам предоставления доказательств или относимся к ним спустя рукава. Необходимо отметить, что не существовало абсолютно никаких доказательств того, что Силас Роджерс убил полицейского Хатчелла.

Были некоторые свидетельства того сорта, что, мол, Роджерс сидел за рулем украденной машины и пытался скрыться от преследования в глубоком ложе ручья. Отсюда подразумевалось, что у водителя украденной машины могли быть мотивы для убийства Хатчелла. Два звена в цепи доказательств, но у них не было между собой ровно ничего общего. Даже не обращая внимания на весьма сомнительную весомость показаний двух солдат, не учитывая, каким образом Роджерс Силас мог оказаться в Питерсберге, власти продолжали считать, что он был единственным, кто мог убить Хатчелла.

Джек Килпатрик провел несчетное количество часов за работой, пытаясь опровергнуть обвинение. Он переворошил кучи бумаг, доказывая, что у Силаса никогда не было и не могло быть водительского удостоверения. Этим он, конечно, в какой-то мере опровергал обвинение, но, однако, ничего не доказывал.

Мы продолжали поиск, начатый Килпатриком. Нам пришлось идти по тому же пути — опровергать обвинения, потому что других возможностей закон нам не предоставлял.

Тем не менее было совершенно очевидно, что Роджерс не имел представления, как управляют автомобилем. И столь же очевидно было, что водитель краденого «студебеккера» был опытным, быстро соображающим водителем, и его быстрая реакция в минуты опасности могла объясняться только долгой практикой за рулем.

Объединив силы с Килпатриком и его «Новым лидером», мы обратились с прошением о помиловании для Роджерса.

Шли месяцы. Казалось, что не появится никаких новых доказательств. И все же все более и более ясно становилось, что Роджерс осужден по ошибке.

Тщательное изучение кабины украденного «студебеккера» доказало, что там нет ни одного отпечатка пальцев Роджерса. Полиция, которая утверждала, что с момента ареста Роджерса Силаса не сомневалась в его виновности, провела долгие часы в поисках другого, более подходящего подозреваемого — после ареста Роджерса.

И все же губернатор медлил, долго раздумывая перед принятием решения. Убит полицейский. Ошибаться он не имел права. Если имелось хоть малейшее сомнение в невиновности Роджерса, он не мог быть помилован.

Наконец губернатор Джон С. Бэттл сказал нам, что остается всего лишь одна невыясненная деталь, которая мешает даровать Роджерсу помилование. Она касалась опознания его одежды, и следователи «Аргоси» перепахали весь юго-восток Соединенных Штатов, пока не нашли свидетелей, которые поставили на этом точку. 22-го декабря 1952 года, т. е. через девять с половиной лет после ареста, Роджерс Силас получил помилование.

Роджерс вышел из тюрьмы свободным человеком, но жизнь его была изуродована. С помощью «Аргоси» Гарри Стигер помог найти ему работу, которая дала ему возможность заново обрести себя и даже скопить какую-то наличность. Теперь он работает в портняжной мастерской.

Дело Роджерса доказывает, к чему может привести недостаточность доказательств, которые жюри присяжных заменяет предположениями.

А что насчет общества?

Вспомним, что если Роджерс оказался не тем человеком, то подлинному убийце удалось скрыться. Этот человек, который хладнокровно убил полицейского офицера, исчез с места преступления. Он и сейчас существует где-то среди нас, этот опасный убийца.

Могло ли правильно организованное следствие привести к этому убийце и, соответственно, к освобождению Роджерса, пока еще в распоряжении полиции было время и возможность получить доказательства?

Оценивая всю последовательность событий, необходимо признать, что полицейские следователи оказались не на высоте. Их должно было быть куда больше. Хатчелл не должен был в одиночку спускаться в заросшее русло ручья.

Столкнувшись с проблемами, полиция оказалась не в состоянии разрешить их, чему способствовало и отсутствие у нее соответствующего снаряжения. Если бы у полицейских, безуспешно стрелявших двенадцать раз по бегущему человеку, было бы ружье, история эта могла принять совсем другой оборот. Будь в распоряжении полиции вертолет, он в поисках убийцы мог бы тщательно прочесать заросшую местность а затем надежно закупорить выход из нее. Ведь были свидетельства того, что там скрывались не меньше трех отчаянных человек. И любой из них мог быть убийцей Хатчелла.

И если бы у задержанного было обнаружено оружие, из которого был сделан смертельный выстрел по Хатчеллу, то у полиции были бы подлинные доказательства вместо предположений.

13

Когда Суд Последней Надежды начал свою деятельность, мы не предполагали, что старания защитить невиновно осужденных приведут нас к гораздо более широкому кругу проблем: организации работы полиции, администрации тюрем, размышлениям о том, каким образом наука может прийти на помощь следствию в поиске доказательств, и к дюжине других.

Все эти темы были взаимосвязаны между собой. Мы чувствовали, что, может быть, самое важное из того, что мы могли делать, — это быть воодушевляющим примером для других, вызывать интерес общественности к подлинному смыслу и причинам преступлений и к поиску необходимых ответов хотя бы на некоторые из проблемных вопросов.

Для начала следователи Суда Последней Надежды разработали программу из десяти пунктов в области, которая требует немедленного вмешательства, если мы хотим добиться соблюдения законности по всей стране. И я хотел бы в сжатом виде изложить их.

1. Предупреждением осуждения невиновных и безнаказанности преступников должен служить высокий уровень доказательств, чтобы жюри присяжных не приходилось полагаться на предположения и учитывать конъюнктуру, что неизбежно при бедности доказательной базы.

2. Добиваться лучшего понимания проблем полиции со стороны налогоплательщиков, чтобы полиция имела лучшее техническое оснащение и экономическую независимость, при которых полицейские свободны как от экономического, так и от политического давления; обеспечение соответствующего страхового возмещения в случае смерти при исполнении служебных обязанностей; забота о том, чтобы заработная плата полицейских соответствовала стоимости жизни. Только в этом случае в полиции будут служить достаточно подготовленные и компетентные люди.

3. Предоставить квалифицированным медицинским экспертам право единолично нести ответственность за определение причин смерти в случае убийств.

4. Организовать отдел, у которого будет возможность пересматривать факты по данному делу, так же, как Апелляционный суд рассматривает ошибки закона.

5. Предоставить суду право обеспечивать каждому обвиняемому квалифицированную и полную защиту. Это означает, что каждая сторона будет пользоваться услугами независимых компетентных экспертов и что несостоятельным обвиняемым будут предоставлены услуги опытных адвокатов.

6. Упростить процессуальные сложности, исключив из них такие технические подробности, которые на деле способствуют безнаказанности подлинных виновных, ослабляя действие конституционных прав — но не покушаясь на конституционные права граждан.

7. Внушать публике понимание того, что профессиональный преступник — заклятый враг цивилизованного общества, в то время как случайного преступника, который оступился в результате или собственных ошибок и слабостей, или влияния окружения, надо, главным образом, воспитывать и помогать ему становиться на ноги. Для этого необходимо активнее сотрудничать со специалистами по исправительному воспитанию, уделяя больше внимания их рекомендациям.

8. С большим уважением относиться к Суду и американским Законам. С презрением относиться к тем юристам, которые умаляют и приуменьшают значение суда, нарушая тем самым профессиональную этику. Каждый обвиняемый достоин упорной и настойчивой защиты, но адвокаты, выражающие чуждую идеологию, сознательно подрывающие уважение к суду, должны подвергаться строгим дисциплинарным взысканиям.

9. С большим уважением относиться к профессии юриста, знатока законов. Участвуя в судебных тяжбах, ход которых порой бывает достаточно противоречив, адвокат ставит своей главной задачей защиту конституционных прав граждан. Этот аспект деятельности защитника до сих пор еще не получил достаточной оценки. Организованный союз юристов должен пользоваться большим уважением со стороны общества. Отсутствие его может привести к опасным тенденциям.

10. Добиваться более тесного сотрудничества между юристами и судебными медиками, чтобы юристы были в большей мере ознакомлены с возможностями судебной медицины в деле получения доказательств, а медики, в свою очередь, с большей ответственностью могли бы выполнять функции экспертов в суде.

14

В то время, когда перед нами впервые стали вырисовываться возможности Суда Последней Надежды при «Аргоси», я получил приглашение от Фрэнсис Г. Ли, почетного капитана нью-гэмпширской полиции, принять участие в семинаре в Гарвардском университете по расследованию убийств.

Приглашение на этот семинар высоко ценится среди следователей. Количество его участников весьма ограничено. Интенсивную подготовку на нем могут получить одновременно не больше восемнадцати или девятнадцати человек, хотя в особых случаях семинар может взять еще одного или двух слушателей. Поскольку контакт с каждым слушателем носит строго индивидуальный характер, капитан Ли решительно отказывается ослабить требования к лекциям и занятиям, увеличивая число слушателей.

Среди отобранных большую часть составляют офицеры полиции из различных штатов. Глава полиции в каждом штате выделяет одного или двух человек, которым, по его мнению, полезно пройти переподготовку. Их данные представляются для утверждения губернатору соответствующего штата. Время от времени на семинарах появляются и любопытные иностранцы — суперинтендант из Скотланд-Ярда, работник британского Министерства внутренних дел, высокий чин из мира следователей Канады.

Я был весьма польщен, получив такое приглашение. Я понимал, что оно предоставило мне возможность занять место таких следователей, которые, вполне возможно, имели куда больше прав, чем я, читать лекцию. Тем не менее, я не стал медлить с ответом в котором с благодарностью принял приглашение.

Капитан Фрэнсис Г. Ли представляет собой удивительную личность. Это женщина лет под семьдесят, которой улыбнулась удача организовать школу судебной медицины при Гарвардском университете. Плюс к этому она живо интересуется работой полиции, и звание почетного капитана полиции штата Нью-Гэмпшир возлагает на нее определенную ответственность.

Не стоит тратить время на описание семинара по расследованию убийств, тем более что ход его был достаточно далек от темы книги. Достаточно сказать, что занятия на нем шли с предельным напряжением. В добавление к курсу лекций и знакомству с последними достижениями в научных исследованиях, каждому студенту приходилось решать и по две практические задачи. Они предлагались ему в виде воспроизведения преступлений, которые в самом деле имели место и при разрешении которых полиции пришлось столкнуться с рядом загадок.

И лишь детально разобравшись в схеме преступлений и решив представленные загадки, можно было считать, что учеба принесла свои плоды.

Картина преступлений воспроизводилась во всех деталях, ибо требовалось обращать внимание не столько на то, что бросалось в глаза, сколько на то, что было скрыто от них, ибо отсутствие доказательств тоже могло навести на определенные мысли. Такой подход требовал отточенного внимания к деталям.

Картина преступления подвергалась тщательному и придирчивому изучению. Не будем забывать, что она представляла собой не некую абстрактную конструкцию, но, как уже говорилось, заключала в себе подлинные проблемы, с которыми в свое время приходилось сталкиваться полиции. Сцена, на которой совершилось преступление, показывалась именно так, как ее в свое время увидела полиция. Студентам предлагалось оценивать действия полиции — и выносить свое суждение.

На этом семинаре я в первый раз убедился, что подготовленный следователь предпочитает иметь дело с косвенными доказательствами, чем с показаниями очевидца.

Как юриста меня это поразило. Время от времени, представая перед судом присяжных, я не раз ехидно комментировал косвенные доказательства.

Но еще до окончания семинара я понял, что это такое и какие выводы из них можно сделать.

Доказательства не могут врать.

Они были объектами столь многих уничижительных реплик, что неподготовленный наблюдатель просто не в состоянии оценить всей их важности. Иными словами, он не в силах собрать их воедино.

Тем не менее косвенные доказательства могут ввести следователя в заблуждение, так как истолковывать их можно не однозначным образом.

Но в уголовном праве есть положение, что если существует гипотеза, рассматривающая цепь косвенных доказательств не с точки зрения вины подсудимого, то он должен быть оправдан.

От любого следователя первым делом требуется найти все доказательства, собрать все свидетельства и лишь потом рассматривать все возможные гипотезы. Это вполне под силу подготовленному специалисту.

Как-то газета обратилась ко мне за консультацией по делу, которое доставляло полиции много хлопот. В запертом гараже было найдено мертвое тело. Не подлежало сомнению, что человек умер от огнестрельной раны, и был ясно виден след ожога. (Когда дуло пистолета прижато к телу жертвы, пучок вырывающихся газов обжигает его, и эту отчетливо видную «контактную рану» невозможно не заметить.)

Тем не менее несмотря на то что тело было найдено в запертом гараже, что смерть наступила от выстрела из оружия, плотно приставленного к голове, что погибший оставил предсмертную записку самоубийцы, полиции, несмотря на тщательные поиски не удалось не обнаружить пистолет, из которого был произведен роковой выстрел, ни найти пулю. Пуля прострелила голову человека навылет. Полиция буквально разобрала гараж на части. Пуля так и не была найдена.

Ясно было, что в этом деле не удалось выяснить все важные обстоятельства, сопутствовавшие смерти. К счастью, были сделаны хорошие снимки места происшествия, показывающие тело с различных позиций, и их можно было увеличить. После этого изучение снимков выявило некоторые дополнительные свидетельства, ускользнувшие от полиции, которые проливали свет на то, что произошло уже после смерти.

У меня нет права излагать эту историю во всех деталях, но изучение снимков ясно показало, что тело мертвеца обыскивали в поисках пояса с деньгами. И тот, кто это делал, скорее всего, и взял с собой оружие. Более опытный судебный эксперт доказал, что пуля пробила затылочную кость головы. Когда обыскиваемый труп был опрокинут на спину, пуля затерялась в складках одежды, а потом была потеряна при переноске тела.

Опытный следователь, исследуя косвенные доказательства, может сделать поразительные выводы. Я помню, какой большой интерес вызвало одно дело в Нью-Гэмпшире, когда охотник в лесу наткнулся на какие-то кости. Он решил, что это останки человека.

Полиция штата (благодаря подготовке на семинарах Фрэнсис Ли и ее личному влиянию) поддерживала рабочие связи с учеными из Гарвардского университета и поэтому знала, что и как надо делать.

Останки были окопаны канавкой до глубины, ниже которой уже не могло быть никаких находок. Под них было подведено стекло, и в специальном стеклянном контейнере они были доставлены для тщательного микроскопического исследования — точно в таком же виде, как они и были найдены охотником.

Тщательное изучение привело к очень важным выводам.

Сквозь сгнившие останки одежды пустили корешки крохотные ростки деревьев.

Ученые могли сказать, сколько времени потребуется опавшим листьям и сосновым иглам, чтобы образовать питательный слой почвы, на которой могут расти саженцы. Им удалось определить их возраст, а затем, сложив два и два, они смогли выяснить, сколько лет прошло со времени смерти незнакомца.

При исследовании останков, над которыми уже поработали дикие животные, на глаза исследователям попались остатки зубов, отличавшихся характерными особенностями. Нам удалось определить форму челюсти погибшего. Изучение костей позволило сделать выводы о примерном возрасте мертвеца и какого он был пола. А затем, изучив случаи исчезновения людей в то время, которое удалось определить исследованиями, они получили полный ответ на все свои вопросы.

Можно представить себе, как развивались бы события в обычном порядке.

Неподготовленный полицейский натыкается на груду костей, над которыми уже поработали хищники. Собрав их в кучу, он рассматривает свою находку, скорее всего, не обратив внимания на остатки одежды. При таком подходе уничтожается вся окружающая растительность и шансы на раскрытие давнего преступления становятся равными нулю.

Вспоминается случай, когда было найдено тело человека, убитого несколько месяцев назад. Опытный и старательный следователь, ползая буквально на четвереньках, обнаружил под ним сломанный росток.

Ботанику удалось определить, какие растения цветут в мае и что оно было сломано примерно за две недели до цветения, — и с точностью едва ли не до одного дня удалось определить, когда тело убитого рухнуло на землю.

Тщательное исследование костей привело к выводу, что убитый страдал артритом, из-за чего у него должна была быть своеобразная походка. Изучение костей головы дало представление о примерном возрасте жертвы. Сопоставление времени исчезновения, возраста, пола и своеобразных физических характеристик привели в результате к опознанию человека, останки которого были в таком состоянии, что иначе никак опознать его было невозможно.

Я думаю, многие эксперты согласятся, что косвенные доказательства, собранные воедино и умно истолкованные, могут сказать куда больше, чем даже показания очевидцев.

Невнимание к ним часто заводит в тупик, а неправильная некомпетентная оценка их таит в себе большую опасность.

Обществу нужны опытные, подготовленные следователи, знакомые с достижениями науки. Они не должны быть учеными. От них не требуется, чтобы они сами проводили научные исследования, но они должны знать, как необходимо сохранять доказательства.

Не подлежит сомнению, что чем больше суд присяжных будет полагаться на догадки и домыслы, тем чаще будут судебные ошибки, у каждой из которых есть две стороны: осуждение невиновного и свобода действий для преступника.

Наш образ жизни в Соединенных Штатах, наш тип цивилизации, наше стремление к свободе держатся на уважении к закону и справедливости. Если мы хотим, чтобы доставшееся нам от предков наследство оставалось незапятнанным, соблюдение законов должно идти в ногу со временем.

15

Кое-кто критикует полицию, считая, что во многих больших городах муниципальная полиция поражена коррупцией.

Чья в том вина?

Проницательные горожане предпочитают думать, что это вина полиции.

Но, может быть, им стоит повнимательнее присмотреться к ситуации.

Взять, например,времена сухого закона.

Разве мы не знаем коммун и сообществ, в которых хитрые политики стремились собрать голоса и сторонников и противников сухого закона, и «сухих» и «мокрых»?

Формула была очень проста. Пусть существует закон против алкоголя, принимаются строгие меры, проводятся рейды и аресты, о чем под звуки труб и фанфар оповещают газетные публикации.

«Сухие» счастливы.

Что же касается «мокрых», то, будьте уверены, что существует достаточно большое количество фешенебельных баров, где тайно торгуют спиртным, так что умный человек, который знает все ходы и выходы, всегда может постучать в некую дверь, после чего он со спутницей, расположившись в приятном полумраке за столиком, получит и вкусную еду и напиток, не имеющий ничего общего с отравой.

Политики вовсю пользуются таким подходом, но что тут остается делать полиции? Как это влияет на мораль полицейских? Повышается ли наше уважение к закону?

В прошлом эти недостойные игры не прекращались. Как много сообществ было под контролем политиканов, которые вовсю пользовались старой формулой о «соблюдении» закона, только чтобы успокоить один слой граждан, в то же время продолжая заигрывать с теми, кто хотел свободы рук.

Честный полицейский оказывался в безвыходном положении. Рано или поздно он получал предложение получить взятку с той неизбежностью, с которой в сырой вечер вылетают комары.

Если мы хотим блюсти законы, мы должны сохранять им верность. На самом же деле у нас не было возможности контролировать поступки массы людей, которых не устраивал такой противоречивый закон, как «сухой». Рано или поздно полицию начинала разъедать коррупция, начинало сказываться влияние подпольного мира.

Давайте будем честными по отношению к нашей полиции, если хотим, чтобы она была честна с нами.

Некоторое время назад в прессе было объявлено, что широко известному полицейскому специалисту был предложен пост главы полиции в одном из крупнейших городов страны. Он отказался от предложения, потому что считал, что отношение граждан этого большого города не позволит ему как следует выполнять свои обязанности. Он видел, что общественность этого города слишком терпимо относится к преступности.

Давайте перестанем обманывать сами себя и разберемся в основных фактах. Мы не можем требовать от человека качественной работы, пока он не будет получать за нее соответствующее вознаграждение, пока он не будет свободен в своих действиях, ограниченных лишь законом. Он может полностью отдаваться своему делу, когда чувствует, что его позиции прочны: в противном случае он занимается своими обязанностями без воодушевления, спустя рукава.

Пока пост шефа полиции будет лакомым политическим кусочком и служебное соответствие работника будет оцениваться не по его успехам, а по уровню политической преданности, ни один настоящий полицейский не сунет голову в эту ловушку. Пока капитанов полиции будут водить за нос в политических играх, ни один толковый лейтенант полиции не будет ломать себе голову, как бы стать капитаном. И пока лейтенантам и сержантам будут выкручивать руки по политическим мотивам, наивно ждать, что способная и честная молодежь будет делать себе карьеру в полиции.

Молодой человек, поступающий в колледж и избирающий себе профессию, предпочитает изучать юстицию, медицину, стоматологию, методику поисков нефти или дюжину других специальностей — но только не полицейскую науку.

Что же сказать о самих офицерах полиции?

В течение ряда лет я время от времени встречался с полицией при расследовании различных дел. Я ездил в радиофицированных патрульных машинах, говорил с офицерами, которые только что вышли из перестрелок, и меня интересовало их понимание своих обязанностей, их эмоции и чувства.

Первым делом, офицер полиции — такой же человек, как и все мы. У него есть свои личностные качества. Как правило, он женат. У него есть дети. Он предан своему дому и своей семье.

Попробуйте хоть на мгновение представить себя в его роли. Вам приходится работать по ночам. Весь день вы отсыпаетесь. Вы целуете жену и прощаетесь с детьми как раз в то время, когда все остальные граждане возвращаются домой с работы.

Уходя вы не знаете, доведется ли вам увидеть свою жену и детей. Не стоит, конечно, излишне драматизировать ситуацию. Сто шансов против одного, что вы вернетесь домой к завтраку. Но над вами всегда висит этот остающийся один шанс, от которого и у вас и у жены постоянно напряжены нервы.

Во время ночного дежурства вам приходится останавливать и опрашивать водителей, просматривать их водительские права. Вы задаете им вопросы о том, что они делают в этом месте, где вы их задерживаете. Вы останавливаете машины, если что-то в них кажется вам подозрительным.

В ходе дежурства вам приходится останавливать и пешеходов, проверяя их в случае необходимости.

Вечерами, сидя в участке, вы должны отвечать на десятки звонков. Сообщения колеблются от жалобы на шумных соседей до убийства с применением оружия.

Любой из тех людей, которых вы останавливаете, может быть убийцей. Он знает, что если вы доставите его в полицию, на кончиках его пальцев написан его же смертный приговор.

Вы же этого не знаете. Вы даже не можете предположить, что может быть правдой. Вы находитесь на службе общества и не можете тыкать пистолетом в бок каждому, которого вы остановили, чтобы проверить, зарегистрирована ли его машина. Любая попытка вести себя таким образом вызовет у гражданина взрыв возмущения. Тем не менее вам приходится учитывать такую возможность.

Конечно, вы стараетесь свести опасность к минимуму, но она по-прежнему существует.

На глаза вам попадается машина на дороге. Может быть, она превысила скорость. Возможно, она едет непростительно медленно. Может быть, проезжая мимо нее, вы заметили, что человек за рулем скорчился и согнулся, стараясь спрятать лицо, в то время как обычный человек должен сидеть совершенно спокойно, лишь с легким любопытством поглядывая на нас.

Вы останавливаете этого человека. Вы просто хотите проверить водительские права и убедиться, что машина не краденая.

Покинув свою машину, вы идете к нему, помня, что он гражданин и налогоплательщик, ваш потенциальный хозяин, что вы представляете достоинство закона, что вы можете быть непреклонным, но вы должны быть вежливым.

— Прошу прощения,— говорите вы.— Могу ли я взглянуть на ваши права, будьте любезны?

Из-за дверцы машины показывается рука. В долю секунды вы видите, как свет уличных фонарей отражается в вороненой стали. И прежде чем вы успеете схватиться за рукоятку своего револьвера, вы видите ослепляющую вспышку пламени и ощущаете режущую боль.

И не только боль. Колени у вас подгибаются. Слабеющая рука не в силах удержать оружие. Вы видите хвостовые огни удаляющейся машины, и все вокруг погружается во мрак.

Вас отвозят в больницу. Вам делают переливание крови, и доктор говорит, что шансы на спасение равны пятьдесят на пятьдесят или же один к десяти. А бывает, что даже и нет шансов.

Полицейский рискует каждый раз, выходя на дежурство. Это часть его работы. Вы можете взять на вооружение проценты гибели и тем самым успокаивать себя. Но тем не менее вы сталкиваетесь лицом к лицу с риском каждый раз, когда, останавливая водителя, просите у него права.

Сколько ни убеждай себя математическими подсчетами о незначительности риска, нервы все время в постоянном напряжении. Вы можете держать под контролем сознание, но подсознательные импульсы могут заставить вас в любую секунду выхватить револьвер.

А теперь посмотрим, что вы имеете в возмещение за такую службу.

Жалованье, которое еле-еле помогает сводить концы с концами. В некоторых городах жалованье полицейских даже меньше, чем у мусорщиков.

Но вы более-менее справляетесь, потому что ваша жена — хорошая хозяйка. Дети одеты. Вы можете позволить себе иметь хороший телевизор и стереоустановку. У вас есть вторая подержанная машина для семьи. Ваша жена ездит на ней за покупками. У вас нет денег, чтобы снять квартиру в приличном районе, и вам приходится жить в отдалении от работы. Долгов у вас больше, чем хотелось бы, и вас не покидает чувство, что если кто-то из детей заболеет или вообще что-то случится, вам придется залезть в долги с головой.

И вы не перестаете осознавать, что завтра двое ваших ребят могут остаться без отца, а жене придется выплачивать за дом и одной поднимать детей. Как она справится? Она прекрасно ведет дом. Да, порой она страшно устает. Она не жалуется, но ей приходится и стирать, и гладить, и шить, и готовить.

Вам не нравятся такие мысли. Ваша жена никогда не затрагивает эту тему, но вы можете ручаться, что она никогда не покидает ее.

Теперь давайте посмотрим на картину с другой стороны. Если вы работаете с шефом полиции, который хочет обеспечить жителей своего города, налогоплательщиков, по-настоящему хорошей службой, у которого подчиненные растут строго в соответствии со своими заслугами, если он неукоснительно соблюдает все свои обязанности, вы относительно свободны от подстерегающих вас опасностей по службе.

Есть немало городов, где шеф полиции и рад был бы вести себя так, но просто не может.

Вы стоите на перекрестке. Перед вами на красном сигнале светофора останавливается машина, которая сразу же срывается с места, когда меняется сигнал, и движется в опасной близости от другой машины. Она набирает скорость. Нарушая правила, она сворачивает налево и тут же резко разворачивается направо.

Вы следуете за ней, чтобы взглянуть, кто же там сидит за рулем. За баранкой восседает молодой парнишка, который изо всех сил старается походить на крупную шишку, чтобы произвести впечатление на сидящую рядом с ним малышку. Вы видите, что они выпили. Пока трудно сказать, сколько именно. Вы решаете это выяснить.

Остановив машину, вы в разговоре с мальчишкой выясняете, что он сын бизнесмена, который является клиентом адвоката, который, в свою очередь, является советником отцов города.

Мальчишка выпил как раз столько, чтобы лезть на рожон. Он хорохорится перед своей куколкой. К сожалению, он не настолько пьян, чтобы были основания его задержать. Тем не менее, он выпил и нет гарантии, что на этом он остановится. Во всяком случае, его надо предупредить об опасности такого поведения.

Вы стараетесь быть предельно вежливым. Вы пытаетесь втолковать ему, что водить машину в таком состоянии опасно прежде всего для него и молодой леди, которую вы не хотели бы видеть жертвой дорожного происшествия.

В ответ вы слышите оскорбления. На другой день сынок излагает свою версию происшествия отцу, который звонит адвокату, который, в свою очередь… и так далее, и тому подобное.

Может так случиться, что к тому времени к своим обязанностям приступает новый мэр. Он выдал своим избирателям кучу обещаний, и они ему верят. Он увольняет шефа полиции и ставит на этот пост своего парня. Горожанам это не известно, но вам быстро становится ясно, что ни прилежание по службе, ни строгое соблюдение законности не принесут вам никаких преимуществ. Лучшее, что вы можете сделать, чтобы не попасть под новую метлу, — это закрывать глаза на определенные вещи.

На ленчах в клубах по всему городу представители новой администрации произносят речи. В них звучат торжественные обещания в адрес общественности навести порядок, но по всему городу начинают возникать точки нелегальной торговли спиртным.

Вы понимаете, что вам лучше всего не обращать на них внимания. Во всяком случае, если вы не хотите себе неприятностей.

Положение, что и говорить, не из самых приятных.

Беда в том, что дела, прежде чем они начинают улучшаться, идут все хуже. Начинает чувствоваться инфляция. Доллар все дешевеет, а стоимость жизни растет. Цена доллара несравнима с прошлогодней. И вам приходится от многого отказываться, что хотелось бы приобрести.

На большинстве производств работа носит стандартизированный характер. За каждую операцию полагается своя оплата труда. Десять центов платят и тут и там.

В полиции нет стандартов для оценки эффективности, и поэтому зарплата постоянно отстает от роста стоимости жизни. Полиция начинает требовать прибавки лишь потому, что экономическое давление становится просто невыносимым.

Получив прибавку, вы не успеваете перевести дыхание, как рост стоимости жизни уже сводит ее на нет.

И может случиться так, что кто-то из новых друзей предлагает вам телевизор. Человек, который носит на пальце кольцо с крупным алмазом, ездит на мощном автомобиле и курит дорогие сигары. Он хочет оказать вам небольшую любезность. Услуга, которую он вам предлагает, стоит денег. Но у вас ничего не просят в возмещение — сначала.

Человек с сигарой содержит магазинчик на этой улице. Вы знаете, что он занимается подпольным букмекерством. Это известно буквально всем по соседству. Он даже не утруждает себя излишней вежливостью по отношению к вам. Он не обращает на вас внимания. Дело в том, что он зарабатывает значительно больше вас. Стараниями политиков ему всюду горит зеленый свет. Никто ни на что не намекает. Никто не тратит слов, объясняя вам, что происходит, но вы отлично понимаете, что если будете обращать на его деятельность излишнее внимание, то прямиком вылетите с работы. Но люди думают, что этот тип платит вам, и соответственно относятся к вам.

Стоит ли удивляться, что в некоторых городах полиция более чем терпимо относится к преступности, а порой и заключает союзы с игроками и мошенниками?

В работе полиции сказывается отношение общественности к ней. И ничто не обладает такой потенциальной силой, как мнение общества.

Но давайте вернемся к нашему полицейскому.

Мы расстались с вами на ночном дежурстве.

Вы знаете, где в городе расположены игорные притоны. Вы достаточно умны, чтобы понимать: новой администрации не понравится, если вы будете обращать на них слишком пристальное внимание. Человек в сигарной лавочке на углу не относится к вашему участку. Вот в квартале отсюда есть место, куда, как вы видите, постоянно заходят и выходят люди, скромное маленькое строение. Вы замечаете, что интервалов между визитами гостей почти нет. И вы понимаете, что вы должны оставить это заведение в покое.

Но вот из игорного притона выходит человек. У него есть деньги. Он выпил. Он двигается к тому месту, где оставил свою машину. Из темной улицы выскакивает какая-то фигура, набрасывает жертве на шею удавку, упираясь коленом в спину, валит ее на мостовую, хватает деньги и пускается бежать.

Вот тут вы и появляетесь.

Кто-то звонит в полицию. Вспыхивает сигнал вызова. Вы поблизости от места происшествия. Вы нажимаете на газ и мчитесь наперерез движению.

Вы видите человека, который на бегу оглядывается через плечо. Завидев патрульную машину, он ныряет в первую же темную улицу.

Вы резко жмете на тормоза, выхватываете оружие и кидаетесь за ним.

Свет остается у вас за спиной. Вы не видите убегающего, но сами представляете собой прекрасную мишень. Тем не менее вы продолжаете погоню. Вы не рискуете стрелять, пока по вам не открыли огонь. В этом положении вы даже не успеете заметить угрожающее движение.

По городу могут ходить какие угодно слухи, но о трусливых полицейских слышать не доводилось. Таких не держат. Так что, поступая в полицейские, не сделайте ошибки, потому что, если вы уж пустились в погоню за кем-то, пути назад быть не может. И увидев смутный силуэт в глубине улицы, вы должны решительно настигнуть его, не замедляя бега, — и без секунды раздумий.

Наконец вы видите его, бегущую перед вами смутную фигуру. Вы окликаете его. Он не пытается стрелять. Он останавливается. Когда он поднимает руки, вы испускаете вздох облегчения.

Подойдя к нему, вы тут же быстро обыскиваете его. Оружия не обнаружено. Вы вообще ничего не находите у него. Вы спрашиваете его, что он здесь делает, и если он решительно отказывается отвечать, можно безошибочно утверждать, что вы столкнулись с профессиональным преступником.

Надев на него наручники, вы отводите задержанного к машине, включаете фонарик и начинаете поиски. Где-то на полпути, посреди улицы, вы находите револьвер и бумажник.

Жертва нападения опознает бумажник. О'кей, значит, у вас есть право арестовать подозреваемого. Вы сажаете его в машину, чтобы доставить в участок.

Что дальше?

Утром вы уже должны быть на службе. Вы должны опознать задержанного. К тому времени уже появился адвокат. Его стараниями процедура затягивается.

Поскольку вы живете только на зарплату и не имеете возможности снять дом поблизости от работы, вам приходится на своей машине добираться до нее не менее получаса. К тому времени, когда вы возвращаетесь домой, большая часть времени на дневной сон уже потеряна. Немного передохнув, вы снова приступаете к своим обязанностям.

Как правило, за переработку полагается отгул или удвоенная оплата. Как у полицейского время у вас немеренное, и в большинстве городов посещение суда, когда вам приходится давать показания, не считается временем на службе.

В суд вам приходится являться не менее полудюжины раз. Под тем или иным предлогом слушание постоянно откладывается. Наконец выясняется, что жертва вообще не хочет выдвигать обвинение. Он боится, потому что кто-то убедительно объяснил ему, что может случиться с ним и его семьей в этой части города, где деньги так легко расстаются с их владельцем. Политика затыкания ртов приносит свои плоды.

Но наконец гражданин решается дать показания… Он не может убедительно опознать нападавшего, потому что тот схватил его сзади, но он признает бумажник своим и сопротивляется всем попыткам заставить его «бросить это дело». Он решает довести его до конца.

Дело наконец передается в суд. Вы занимаете свидетельское место и рассказываете свою историю задержания преступников.

— Откуда вы знаете происхождение бумажника, который вы подобрали на улице? — спрашивают вас. — С чего вы решили, что на этой темной улице больше никого не было? Ведь вы же не вглядывались в нее, не так ли? Ах, вы видели обвиняемого? Да, да, вы видели его как какую-то «неясную фигуру». Ах, вы видели его очертания, и только? Так почему же вы утверждаете, что на улице больше никого не было? Почему вы уверены, что перед обвиняемым больше никто не бежал? Почему вы так уверены, что никто больше не скрывался на улице, оставаясь в укрытии, когда вы по ошибке арестовывали невинного человека? На улице были коробки и мусорные контейнеры, не так ли? Откуда вы знаете, что никто в них не спрятался? Откуда вы знаете, что никто не сидел, скорчившись за грудами ящиков? Вы заглядывали за них?

Адвокат явно издевается над вами. Он начинает расспрашивать о мельчайших деталях улицы. Сколько на ней стояло ящиков? Сколько контейнеров? Сколько дверей выходит на улицу? Много ли пожарных лестниц?

Конечно, вы не можете припомнить все эти мелкие детали. В темноте вы гнались за человеком. И вы его поймали.

Во время перекрестного допроса вам приходится основательно попотеть. Вы понятия не имеете, сколько мятых упаковочных ящиков валяется на этой улице, сколько мешков с мусором, сколько дверей выходит наружу.

Адвокат продолжает свою линию.

— Было ли их двенадцать (дверей, контейнеров)? Четыре дюжины? Сто?

Вы говорите ему, что меньше сотни. Откуда вы знаете? Вы говорите, что у вас есть причины так предполагать. Ваш ответ создает новые возможности для атаки на вас. Вы даете показания о том, что вы знаете относительно того, что вы предполагаете?

Ясно, что настигнув обвиняемого и доставив его к своей машине, после того как, отключив фонарик, вы нашли револьвер и бумажник, вы были не в том положении, чтобы, оставив задержанного, возвращаться и обыскивать каждый ящик, поднимать каждую крышку контейнера, считать все упаковки и мешки с мусором.

У адвоката было два месяца продумать все ловушки для вас, придумать те занятия, которыми вы, якобы, должны были заниматься в ту ночь. У вас же была тогда доля секунды, чтобы принять решение и претворить его в действие.

Наконец адвокат оставляет вас в покое. Ему удалось создать впечатление, что вы тупой исполнительный служака.

Вы совершили смелый поступок, бросившись по темной улице за вооруженным преступником. Но двенадцать членов суда присяжных, ухмыляясь при виде вашего замешательства, так не думают. В их глазах вы совершили целую серию нарушений. Вы никак не можете собраться с мыслями. Вы чувствуете себя совершенно беспомощным. Им никак не может прийти в голову — независимо от того, что вы сделали или не сделали, что опытный юрист, имея в своем распоряжении шестьдесят дней, всегда найдет в ваших действиях какие-то ошибки.

Если бы вы провели целый час, обыскивая свалки мусора, он бы сказал, что настоящий преступник проскользнул у вас меж пальцев, пока вы копошились у задней двери ресторана.

Он бы доказал, что преследуя преступника, вы не увидели лежащих на улице бумажника и револьвера, из чего вытекает, что их там не было (варианты: «Даже самый тупой полицейский должен был споткнуться о них»).

Наконец адвокат насмешливо говорит: «У меня все» — тоном, которым обычно обращаются к шелудивой дворняжке.

Вы бы отдали месячную зарплату, чтобы у вас была возможность подвергнуть адвоката такому же перекрестному допросу, пусть даже у вас и вполовину меньше сарказма, чем у него.

Вместо этого вы покидаете свидетельское место, стараясь лишь высоко держать голову и не сутулиться.

Присутствующие снисходительно улыбаются вам вслед.

Для дачи показаний вызывается обвиняемый. Он честно и откровенно, не кривя душой, рассказывает, что произошло на самом деле. Он ничего не хочет скрывать. Ему это удается без труда. Он репетировал свой рассказ шестьдесят дней. Оказавшись за решеткой, он продумывал каждое слово.

Да, признает он, в прошлом у него были «неприятности» с полицией. По этой причине он боялся иметь с ней дело, потому что полиция постоянно что-то «вешает» на него. Если его задерживают по какому-то нелепому обвинению, они вечно стараются выбить из него признание.

Спокойно, никого не трогая, полный уважения к закону, он прогуливался по улице. Мимо него пронесся какой-то человек. Он услышал завывание полицейской сирены, и человек кинулся в темную улицу. Обвиняемый, не раздумывая особо, тут же решил, что улица станет лучшим укрытием и для него тоже. Он не знал, что нужно полиции. Совесть у него была чиста, но он беспокоился из-за прошлого. Поэтому он скрылся на этой улице, надеясь, что полицейская машина проедет мимо него.

Но она его не миновала. Машина остановилась, завизжав тормозами, и из кабины выскочил высокий полицейский, который сразу же бросился к нему.

Совершенно естественно, что обвиняемый бросился бежать по улице, надеясь скрыться от него. Он видел перед собой другого человека. Тут ему пришло в голову, что, может быть, полицейский на самом деле преследует не его. Поэтому он остановился, повернулся к полицейскому и поднял вверх руки.

Но этот идиот-полицейский не стал преследовать убегающего. Он набросился на несчастного обвиняемого, который хотел всего лишь избежать неприятностей, надел на него наручники и потащил к выходу из улицы.

Обвиняемый все время старался объяснить этому тупому полицейскому, что человек, которого он на самом деле ищет, в другом конце улицы, где спрятался за грудами мусора или заскочил в один из подъездов.

Каждый раз, когда он пытался что-то сказать, полицейский все туже затягивал ему наручники, говоря, чтобы он «поберег объяснения для судьи».

Где-то на улицу полицейский подобрал револьвер и бумажник. О них обвиняемый понятия не имеет. Он их никогда в жизни раньше не видел. Полицейские так часто били его, что он испытывает ужас перед жестокостью полиции.

Трижды он пытался сказать арестовавшему его полицейскому, что тот, кого он преследовал, скрывается на улице. Но полицейский высокомерно отказывался его слушать, обрывая обвиняемого, так что он предпочел наконец замолчать.

Закончив хорошо отрепетированные показания, обвиняемый дал понять, что готов к перекрестному допросу.

Затем взял слово его адвокат. Защитник обвиняемого меньше всего внимания уделил конкретной ситуации. Он говорил о тупых служаках, о жестокости полиции, о высокомерном отношении к задержанным, о непростительной ошибке полицейского, который не позаботился убедиться, что преследуемый преступник не скрывается на этой же улице.

Обращаясь к суду присяжных, адвокат сказал:

— Этот полицейский утверждает, что по улице бежал какой-то человек. Он не знает, был ли то обвиняемый или кто-то другой. Он видел лишь смутные очертания фигуры бегущего. И что же он сделал, уважаемые леди и джентльмены суда присяжных? Кинувшись в погоню, он обнаружил мирно и спокойно стоящего обвиняемого, у которого и в помине не было никакого оружия, с поднятыми руками, который, оказавшись в его власти, хотел всего лишь рассказать свою историю. Полицейский заковал его в наручники. Затем, включив фонарик, он стал обыскивать улицу, на которой нашел оружие и бумажник. Но продолжил ли он поиск, чтобы убедиться в отсутствии в пределах улицы других подозреваемых? Нет, он никого не слушал и ни о чем не думал. И этим, леди и джентльмены, полицейский совершил непростительную ошибку.

Рискнет ли кто-нибудь утверждать, что мой клиент совершил нападение? Рискнет ли кто-нибудь сказать, что мой подзащитный держал в руках это оружие и бумажник? Нашел ли кто-нибудь на револьвере отпечатки пальцев моего клиента? Нет, и тысячу раз НЕТ! Рискнет ли кто-нибудь из вас, членов жюри, не кривя душой утверждать, что преступник не скрывался в темноте улицы, пока полицейский крутил руки моему подзащитному? Есть тут кто-нибудь, кто осмелится утверждать, что полицейский даже не предполагал наличия другого преступника?

Это входило в обязанности полицейского, леди и джентльмены. Не обвиняемый должен был доказывать свою невиновность. Мой клиент раз за разом пытался объяснить полицейскому ситуацию, но каждый раз полицейский все туже затягивал наручники, причиняя ему нестерпимую боль, и говорил: «Заткнись. Судье будешь рассказывать».

То, как адвокат подавал эту историю, создавало впечатление, что нежелание обыскивать всю улицу явилось преступным небрежением со стороны полицейского. У него был в руке фонарь, а обвиняемый был в наручниках и никуда не мог деться. Полицейский не знал, был ли обвиняемый тем самым человеком, который повернул в улицу, или нет. Он вообще ничего не знал и не хотел знать. Он был тупой, жестокий исполнительный служака, для которого любое подозрение было сигналом к действию. Он исходил из предположения, что обвиняемый является преступником только потому, что он застиг его на этой улице.

— Тем не менее, — продолжал адвокат, — вы, члены жюри, не можете действовать, исходя из предположений. Вам нужны доказательства. Вот перед вами полицейский, которого в специальном учебном заведении обучали, как искать эти доказательства. Он знал, что должен их обеспечить, но что он делал вместо этого? Он просто схватил первого же человека, на которого натолкнулся на улице и засунул его в кутузку, не дав себе труда обыскать улицу. Но разве это преступление — находиться на улице?

Теперь в голосе адвоката появляются слезы.

— Обвиняемый под присягой рассказал вам, леди и джентльмены, что видел другого человека, каждое движение которого показывало, что он скрывается от полиции. Обвиняемый тщетно пытался рассказать об этом арестовавшему его офицеру. И каждый раз ему грубо затыкали рот. И каждый раз сталь наручников все глубже впивалась в тело. Попробуйте испытать это ощущение, леди и джентльмены. Прижмите острый металлический крюк к кости ваших рук и жмите изо всех сил. Почувствуйте эту боль. И даже она не может сравниться с теми муками, которые причинял полицейский задержанному, выворачивая ему руки. Вот так она, полиция, и действует.

Конечно, теперь полицейский отрицает историю, рассказанную обвиняемым. Ему ничего иного не остается делать. На кону его работа. Он должен спасать свою репутацию. В его положении он никогда не рискнет признать правду, но есть детали, которые ему придется признать. Ему придется признать, что он не осматривал улицу. Почему? Почему хотя бы по соображениям здравого смысла ему бы не осмотреть улицу? Вы можете считать, что даже у полицейского хватило бы сообразительности поступить подобным образом. Он сделал еще одну серьезную ошибку. Он признал, что не вступал в разговоры с обвиняемым. Он спешил. Надев на человека наручники, он сразу достал из машины фонарик. И едва только включив его, он сразу же нашел револьвер и бумажник, а затем был страшно занят, пытаясь заставить жертву опознать свое имущество.

Вы только представьте себе все это, леди и джентльмены. Полицейский был слишком занят, чтобы выслушать человека. Он искал фонарик. Найдя бумажник, он занялся его опознанием. К тому времени уже вокруг собралась толпа, и полицейский позвонил, чтобы прислали фургон. Как только он прибыл, туда засунули обвиняемого. Вот и все.

Закончив свое выступление, представитель защиты садится на свое место.

Несколько членов жюри одобрительно кивают головами. Молодой заместитель окружного прокурора поверхностно излагает свои аргументы. Жюри удаляется на обсуждение. Может случиться, что оно так и не придет к окончательному решению. Это означает, что будет другой процесс. Все члены жюри — исправные налогоплательщики. Им не хочется ввергать штат в дополнительные расходы на второй процесс. Тем, кто возражает против оправдания, не удается убедить других. В конце концов, после четырех-пяти часов дебатов они пожимают плечами:

— Черт возьми, дело-то гроша ломаного не стоит.

Жюри возвращается в зал суда. Они пришли к решению. Они считают, что вина обвиняемого не доказана.

Заместитель окружного прокурора считает, что дело проиграно из-за вас. Он считает, что вы совершили непростительную ошибку, не обыскав улицу и не выслушав обвиняемого.

Вы возвращаетесь домой с оскоминой во рту. Вы настолько устали, вам настолько все опротивело, что у вас нет даже сил все рассказать жене и услышать ее утешения. Вы валитесь в постель забыться на пару часов сном перед очередным ночным дежурством.

Выиграть вы не могли. Пока общественность не будет разбираться в специфике полицейской службы, вы обречены попадать в восьмибалльный шторм каждый раз, как в этой игре вам будет отводиться роль тупого служаки.

Давайте займемся другим типом дел.

Вы неторопливо курсируете вдоль улиц, с притушенными огнями, внимательно вглядываясь во все происходящее. В квартале или около того от себя вы видите пешехода. Как раз в ту секунду, когда вы смотрите на него, из темного подъезда вываливается крепкий ширококостный мужик и сбивает прохожего с ног, валя на тротуар.

Вы бросаете машину вперед и выскочив из нее, кидаетесь задержать нападавшего.

Не успеваете вы сообщить ему, что он арестован, как он кидается на вас. Он выше и сильнее вас. Он тяжелее вас фунтов на тридцать.

Тем не менее вы полицейский. Вы должны исполнять свои обязанности. Может быть, у этого человека и нет оружия. Скорее всего, как вы успеваете понять, так оно и есть. Если вы вытащите револьвер и выстрелите в него, против вас будет выдвинуто обвинение, что вы убили безоружного гражданина. Если же вы позволите этому человеку сбить вас с ног или нокаутировать и бежать, значит, вы некомпетентны. Вы должны арестовать этого человека, действуя решительно и четко. Как полицейский, вы должны владеть ситуацией.

Но драться этот тип умеет. Он пускает в ход и преимущество в весе, и силу, и приемы. Вам надо мгновенно соображать, что делать. Вы бьете его пяткой по подъему ноги. Затем вы наносите ему удар в живот и заламываете руку. И прежде чем он успевает понять, что случилось, вы держите его в захвате, который делает его беспомощным.

Подняв его на ноги, вы надеваете на него наручники и вызываете машину для перевозки арестованных.

Когда он сидит за решеткой, вы выясните, что это, оказывается, «Билл-Морда». Его арестовывали тридцать шесть раз. На его счету двадцать приговоров. В его полицейском досье самые разные обвинения, условно-досрочные освобождения, пара сроков, которые он отсиживал от звонка до звонка, помилования и снова нарушения закона.

Его отпускали только для того, чтобы вы наконец задержали его.

Я хочу подчеркнуть, рассказывая все эти истории, что работа в полиции далеко не столь привлекательна, как может показаться тому, кто, решив посвятить себя полицейской службе, решит, что тут легко можно сделать карьеру.

Но гражданам не надо ломать себе голову, чтобы изменить эти условия.

К счастью, количество полицейских, убитых при исполнении служебных обязанностей, не так велико, как можно судить по документам страховых компаний.

Никто не хочет быть убитым, но коль скоро полицейский знает, что если и доведется ему встретить роковую пулю, то жена его по страховому полису получит двадцать тысяч долларов, сразу или в виде ежегодной выплаты, в зависимости от обстоятельств, которые позволят ей выплатить и закладную за дом и дать детям образование, не надрываясь на работе, — он будет чувствовать себя куда лучше, отправляясь на дежурство. Так можно устранить хотя бы один серьезный повод для волнений.

16

А как насчет трудных подростков? Что сказать о тех, кто в период отсрочки наказания снова совершает проступки и наконец попадает в тюрьму? Что можно сказать о самих тюрьмах?

По всем этим вопросам у среднего члена общества самое искаженное представление.

Он думает, что тюрьма — место, куда попадает преступник.

На самом же деле тюрьма — это место, откуда преступник выходит.

Другая ошибка общественного мнения — все обитатели тюрем едины, все на одно лицо.

В тюрьму попадают самые разные люди. Некоторые из них испорчены до мозга костей. Среди них попадаются убийцы. Есть психопатоидные личности, которые не могут жить в ладу с обществом. Просто слабовольные люди. Некоторые из них совершенно нормальны в трезвом состоянии, но, выпив, начинают творить глупости. Встречаются и просто закоренелые преступники.

Тем не менее, когда они выходят на свободу, для общества все они на одно лицо. «Бывшие преступники».

Нельзя забывать, что рано или поздно почти все они окажутся среди нас. Некоторые из них сидят два года, некоторые пять и десять, есть те, которые выйдут на свободу через год, а другим сидеть двадцать лет и больше. Некоторые так и умирают в тюрьме. Но больше девяноста процентов бывших заключенных из стен тюрьмы возвращаются в общество.

Естественно, общество должно с большим вниманием относиться к способностям, склонностям и взглядам такого человека, когда за ним захлопываются ворота тюрьмы и он становится полноправным членом общества.

На самом же деле ничего нет дальше от истины. Общество старается не обращать внимания на проблемы преступности и вообще забыть о существовании тюрем.

Поскольку тюрьма представляет собой строго охраняемое учреждение, со стражниками на вышках, с высокими стенами, с изощренной системой замков, надсмотрщиков и запоров, средний гражданин считает, что, попав в тюрьму, заключенный надежно изолирован от мира.

Так случилось, что я поддерживаю дружеские отношения с начальниками некоторых тюрем. В каждой из них примерно на тридцать процентов больше заключенных, чем то число, для которых она была предназначена. Иными словами, тюрьмы набиты до предела.

Тем не менее каждый год суды штата отправляют на отсидку еще семьдесят процентов от полного максимума населения тюрем.

Что это значит?

Это значит, что надо что-то делать с теми, кто уже находится в тюремных стенах.

Но у данного конкретного штата, как и у большинства других, свои собственные финансовые проблемы. И когда возникает проблема о выделении денег на нужды тюрем и его персонала, то законопроект обычно кладут в долгий ящик.

«Нет времени тратиться на тюремные нужды,— возглашают заднескамеечники в конгрессе штата.— У штата нет денег, чтобы тратить их на заключенных».

Примерно так же думает и средний гражданин. Первым делом, он ничего не хочет знать о тюрьмах, а во-вторых, хочет забыть об их существовании. Преступники надежно изолированы, вот пусть они там и сидят.

Реабилитация в социальном плане?

Ах да, я понимаю. Очень хорошо, если вы сможете ею заняться… но зачем тратить время на этих типов?…О, да, конечно, попробуйте. Занимайтесь их реабилитацией, если вам так угодно, но не приставайте ко мне с этой темой.

Социальная реабилитапция стоит денег. Денег налогоплательщиков. Налогоплательщики не хотят выбрасывать их на ветер. Налогоплательщики не хотят, чтобы им напоминали о заключенных. Им достаточно знать, что таковые существуют, но вот пусть все их проблемы и остаются за высокими стенами.

Начальника тюрьмы назначает губернатор. Он надеется, что предлагает этот пост достойному человеку, но под этим он понимает чиновника, который постарается, чтобы за все время выборного срока губернатора отрицательное упоминание о тюрьме ни разу не попало в прессу. Ни он, ни его администрация не хочет помнить, что есть такое мрачное учреждение, но ее начальник знает свое дело. И если что-то происходит, после чего упоминания о тюрьме появляются на первых полосах, — бунт, бегство, требование улучшения условий, повышения зарплаты персоналу тюрьмы — администрация чувствует «большое неудобство».

Каждый день из каждой тюрьмы во всех штатах выходят бывшие заключенные, которые должны влиться в общество. В общество, которое ничего не знает о них. И не хочет знать. Оно ничего не знает, как чувствует себя человек, вернувшийся в мир и меньше всего заботится о нем.

Эта струйка выходящих на свободу людей отнюдь не представляет собой мутный, все заражающий поток. В ней есть немало тех, кто в свое время сделал ошибку, сполна расплатились за нее, готовы все «начать заново» и чувствуют силы для этого.

Конечно, в какой-то мере это утопическая, идеалистическая и непрактичная точка зрения. Но стоит только чуть-чуть изменить угол зрения, потратить сравнительно немного денег, проявить просто человеческое участие, и муть в этом потоке можно без труда отцедить. Часть его станет хорошей чистой водой. Оставшаяся часть, безнадежно замутненная, попадет в специальный отстойник.

Настанет день, когда мы увидим, что процент загрязненной воды пошел на убыль. И мы должны научиться, как осветлять эти струи, как добиваться того, чтобы очищенный поток никогда уже больше не загрязнялся.

Но в таком случае мы должны первым делом заниматься молодыми людьми, которые уже становятся «не по зубам» судам по делам подростков, ибо превысили возрастной рубеж и продолжают доставлять неприятности и окружающим и полиции. Возмущенный судья, перед которым этот юноша предстает не в первый раз, решает «преподать ему урок». Он отправляет молодого человека в тюрьму.

Что происходит?

Слишком часто он в самом деле преподает ему урок, но это плохие уроки.

Перед ним предстает неоперившийся юнец, мрачный, обидчивый и просто опрометчивый в поступках.

В тюрьме он становится жестоким, злобным и упрямым.

Слишком часто тюрьмы, особенно если ими управляют старыми методами, становятся ни чем иным, как последними курсами преступных университетов.

Бывший юноша выходит из тюрьмы с двадцатью долларами в кармане, в одежде тюремного покроя и грубых башмаках, с короткой тюремной стрижкой.

Он начинает искать работу, чтобы снова войти в общество, которое, решив «преподать ему урок», послало его в тюрьму и начисто забыло о нем, пока он там был.

Но он еще молодой человек с неисчерпаемой энергией юности. В течение нескольких лет он был отлучен от женщин — не от секса, поскольку отлучить человека от секса невозможно. Его можно лишить общества женщин. Это тоже «наказание».

Прекрасное наказание. Но очень тяжелое. Что оно делает с личностью?

Спросите специалистов, к чему это приводит.

На эту тему они не любят беседовать. Они всеми способами избегают ее. Они изо всех сил закрывают глаза на нее.

Тем не менее и этот фактор надо принимать во внимание, когда мы думаем, какой урок получил от общества наш некогда мрачноватый, обидчивый неоперившийся юнец.

Пусть каждый нормальный человек, который комфортно чувствует себя в привычном окружении, попробует представить себя в тюремной робе, в тюремных башмаках на ногах, с тюремной стрижкой, когда он ходит в поисках работы.

Нигде и никому вы не осмеливаетесь признаться, где провели последние три года. Если вы рискнете сказать правду, полиция быстренько посоветует вам лучше поскорее оставить город. Если же вы хотите получить хорошую работу, вам придется врать.

Предположите к тому же, что у вас всего двадцать долларов в кармане. Вы стремитесь оказаться как можно дальше от тюрьмы, но, как правило, тюрьмы расположены поблизости от крупных городов штата.

Вы попадаете в незнакомый для вас город. Вы стараетесь найти работу по объявлению. Вам надо как-то питаться. Вам нужно место, чтобы спать. Вам нужна бритва, туалетные принадлежности, какие-то личные вещи.

Насколько хватит ваших двадцати долларов?

Поэтому вы прилагаете все силы в поисках работы. Конечно, выбор у вас небольшой. Как правило, приходится браться за ту, которая не привлекает обыкновенного рабочего и хозяин которой не очень разборчив.

Считайте, что вам повезло, если вы найдете такую работу. Предположим, что вам удалось ее найти почти сразу же, через два-три дня после освобождения. Продержитесь ли вы до дня зарплаты?

Можете считать, что вам очень и очень повезло, если удастся вообще найти работу до того, как кончатся деньги.

Что вы решаете делать потом? Не забывайте, что эти проблемы касаются вас, человека, который всегда комфортно чувствовал себя в обществе, который хотя бы последние несколько лет вел нормальный образ жизни. Но предположите, что ныне вы выпали из ряда нормальных людей. Предположите, что вписаться снова в общество вам очень трудно. Предположите, что последние несколько лет вы вели образ жизни, в которой совершенно не было женщин. Предположите, что все эти годы вы жили по строгому расписанию, в котором определялось и что вам делать, и когда, что и во сколько вам есть, — словом, все, что называется жизнью, было строго регламентировано.

И вдруг вы ощущаете себя в мире, от которого совершенно отвыкли и который кажется нам враждебным и чужим. Бывшие друзья поворачиваются к вам спиной. Их место занимают новые приятели, круг которых вы обрели в заключении. В свое время вы знали несколько сот человек, которые исчезли ныне из вашей жизни. В городе осталось всего только несколько знакомых вам человек.

Что вы делаете, чтобы обрести друзей? Где вы будете искать себе компанию?

В этой ситуации есть несколько аспектов. Есть такие места, где, если вы совершили определенного рода преступление, вы обязаны зарегистрироваться в полиции. Во всяком случае, полиция не упустит возможности узнать, где вы находитесь.

Наконец вы получили работу. Вы трудитесь изо всех сил. Начинаете вставать на ноги. Это не та работа, о которой вы мечтали, но вы делаете ее как можно лучше.

Становится известно, что где-то неподалеку совершено преступление.

Полиция не может найти никаких концов, но публика решительно требует, чтобы она бралась за дело и нашла преступника.

И что в таком случае делает полиция?

Она «загребает» всех подозрительных личностей в округе.

К ним относитесь и вы. Бывший заключенный. Отбывали срок. В сущности, у вас нет никаких прав. Полиция является к вам и забирает вас. Только для «беседы». Но оказавшись в тюрьме, вы попадаете в карцер, и когда на следующее утро вы не показываетесь на работе, хозяин уже знает и о причине вашего отсутствия, и о вашей прошлой биографии.

Когда полиция кончает допрашивать вас и выпускает, вы выясняете, что на работу можете не возвращаться, — вы уволены.

Тем не менее обстановка продолжает оставаться раскаленной и вы не рискуете показываться по соседству с тем местом, где было совершено преступление. Надо устраиваться где-то в другом месте.

Как?

Перед вами встает еще один вопрос: как вам теперь заработать денег?

Вот как стали развиваться события, когда раздраженный судья решил, что пришло время «дать урок этому молодому человеку».

Но этот замкнутый юнец уже изменился — он стал грубым, жестким и хитрым. Несколько лет он провел в обществе преступников и извращенцев. Он забыл, что значит быть человеком, у которого есть право принимать собственные решения и отвечать за их последствия.

В общество вернулся не прежний юноша. Оно получило «бывшего зэка».

Но что еще оставалось сделать судье в свое время? Все меры, которые предпринимала инспекция по надзору за подростками, не давали результатов. Разговоры, ограничения и условные сроки — все они отлетали от подростков, как горох от стенки.

Легких ответов на эти вопросы не существует, но где-то они должны быть. И чтобы найти их, надо долго размышлять и прикидывать, испытывая симпатию и понимание к тем, о ком идет речь.

В этой связи я в свое время приобрел очень интересный опыт.

Я был приглашен провести день на ранчо в Южной Калифорнии, где была сделана попытка решить проблему трудных подростков.

То был весьма интересный эксперимент, и самое важное, что он принес прекрасные плоды.

Собранная здесь молодежь была из тех, кто не поддавался никаким методам воспитания. Испытательные сроки и условные освобождения на них не действовали. Путь у них был один — стать жестокими профессиональными преступниками.

На ранчо их отправляли без какого-либо фиксированного срока. Их просто посылали туда.

На ранчо хватало еды, и там были мастера своего дела — как выяснилось, это было все, что требовалось. Хозяева фермы чем-то напоминали героев комиксов и вестернов, которые столь популярны среди подростков.

Подростка с «отклоняющимся поведением», отобранного для жизни на этом ранчо, сажают в машину. Одолев крутые горные дороги, он попадает в дикую заброшенную часть западных штатов, где на горных склонах растут лишь сосны и полынь. Парень он крутой и неподдающийся. Он привык драться с законом. Полиция и закон — его враги.

Наконец машина останавливается. Он видит перед собой ворота с надписью над ними: «Привет, приятель».

По извилистой горной дороге к ним спускается в легкой двуколке крупный мужчина в широком сомбреро, и сзади бегут две оседланные лошади. За повозкой скачут двое всадников, двое юношей, которые с небрежной грацией ковбоев сидят на горячих жеребцах.

Пахнет потом, пылью и просторами, скрипит кожа седел, от сомбреро падает тень, и в небрежной посадке двух молодых ребят, которые столь умело управляют горячими конями, есть такая мужественная уверенность, что молодому правонарушителю подсознательно хочется стать таким же, как они.

Высокий мужчина пожимает руки, говоря:

— С приездом, приятели.

Автомобиль с полицейским уезжает. Молодому человеку остается лишь залезть в повозку, которая ловко разворачивается на пятачке и начинает путь в горы по узкой тропе, где колеса проходят впритык к краю пропасти и откуда открываются живописные виды просторов Дикого Запада.

Человек, управляющий лошадьми, представляется. Он Ральф Джонсон, который управляет этим ранчо. По пути к центральной усадьбе он объясняет ребятам, что они могут убежать отсюда в любой момент, как только пожелают. Запретов нет никаких. Они могут просто развернуться и уйти. Но в таком случае они теряют право вернуться сюда.

Это самый важный пункт в разговоре. Слушателям дается понять, что быть здесь — не обязанность, а привилегия — и так оно и есть.

Джонсон объясняет, что каждый прибывающий сюда получает лошадь под седлом и каждому предоставляется возможность стать частью ранчо и обрести тут свой дом и что, когда настанет время уезжать, он будет держаться в седле не хуже этих молодых ковбоев, которые небрежно рысят за тележкой, хотя, конечно, придется потрудиться, чтобы стать такими.

Джонсон продолжает рассказывать, что тут нет никаких специальных правил поведения.

— Никакого расписания, никаких жестких законов. Но у нас есть свои традиции, и мы стараемся жить в соответствии с ними.

Ничего общего с тем, когда подростка заводят в кабинет и чиновник выкладывает ему целый список правил, которым он вынужден будет подчиняться. С дороги, по которой он едет в тележке, открываются такие потрясающие виды, что он едва не сваливается с козел. Перед ним открываются совершенно новые горизонты бытия, он видит перед собой новую увлекательную цель. Нет никаких правил, которые ему надо выучивать и которым надо подчиняться, — только традиции.

Такие традиции в самом деле существуют.

Они существуют, потому что Джонсон обладает редким даром завоевывать доверие подростков и их уважение. Это значит, что девяносто, если не все сто, процентов ребят, попадающих сюда, будут держаться за Джонсона и его традиции.

Заставить трудного подростка изменить правилам и законам, которых он придерживается, — непомерно трудная задача. Не менее сложная — придумать такое наказание, которое заставит его подчиняться другим правилам. Но когда он становится членом группы, а у этой группы есть свои традиции, ему будет куда легче придерживаться их.

Джонсон и его жена старались, чтобы традиции жизни на ранчо были всеобъемлющими, чтобы они будили воображение подростков, чтобы закаляли их характер.

Вся прошлая жизнь подростка остается у него за спиной. Его окружает ранчо, сливающееся с просторами Дальнего Запада. Он начинает работать. Такова одна из «традиций» этого места.

Часть времени приходится отдавать учебе (сюда приезжают преподаватели колледжа, которые обеспечивают высокий уровень преподавания). Есть немало и ручной работы. Джонсон постарался, чтобы она была достаточно интересной. Когда предоставляется возможность выбора, Джонсон отдает предпочтение самой увлекательной работе, стараясь, чтобы у его питомцев тоже проявлялся интерес к тому, что они делают. Они должны видеть смысл своих занятий.

Ребята на ранчо ведут здоровый активный образ жизни. Каждая минута их пребывания на ранчо занята столь интересными делами, что им некогда думать о проказах.

И когда Джонсон наконец видел, что ребята справились со всеми заданиями и настает время им уезжать, он никогда не прибегал к таким жестоким словам, как «свой срок вы отбыли». Ребята «завершали образование».

Прощание по окончании обучения надолго запоминалось.

Когда приходило время прощаться, подросток седлал своего любимого коня и проезжал по всем горным тропам, которые уже успел полюбить. Качаясь в поскрипывающем седле, мальчишка успевал вспомнить прошлое и задуматься о будущем.

Через пару часов одиночества он возвращался в лагерь, и прощание с ранчо подходило к концу.

Оно оставляло по себе немеркнущую память. Оно было полно пышности и великолепия. И наконец мальчишке все становилось ясно. Это его большой день. Он удостоен высокой чести. Он возвращается в мир, чтобы «блюсти традиции» своего лагеря.

Справится ли он с этой задачей?

Справится.

Об этом говорит статистика. Лагерь существовал не так долго, чтобы во всем объеме продемонстрировать свои преимущества, но тем не менее достаточно, чтобы его успехи стали очевидны. Ребята получали сумму знаний, новое представление о жизни, груз новых приятных традиций, и они возвращались в дружелюбный мир.

Нам нужно организовать как можно больше таких лагерей для подростков, да и для взрослых неплохо придумать что-то в этом стиле. Лично я не думаю, что можно взять любого человека и силой вбить в него правила поведения, которым он будет подчиняться, даже когда над ним не будет висеть дубинка. Мне кажется, что человеку надо преподать сумму традиций, которые будут помогать ему жить, тех традиций, которые служат примером и для вас. Искусственно создавать какие-то «правила» просто невозможно.

Настоящие традиции можно создать только коллективом друзей и единомышленников. Прежде чем вы вынесете свою идею на всеобщее обозрение, вы должны предложить ее им. Традиции должны быть высокой пробы, всеобъемлющими, они должны будить воображение.

И первым делом они должны служить тому, чтобы грязь в вашей душе осела на дно.

Когда человек отбыл пару сроков в тюрьме, я думаю, что единственная сила на земле, которая может заставить его вернуться к нормальной жизни, кроется в нем самом, хотя мало кто из таких людей по-настоящему испытывает тягу к реабилитации.

Мы можем бесконечно улучшать управление исправительными заведениями, но сама тюрьма — это архаичное учреждение, где безуспешно пытаются бороться с проблемами преступности. Тюрьма — не лекарство. Это наказание.

Я лично считаю, что смешивать наказание и социальную реабилитацию можно с тем же успехом, что воду и масло. Наказание или озлобляет человека, или в конце концов ломает его. Теоретически такой подход может служить средством устрашения. Практически же все наоборот.

Я не специалист по тюрьмам. Я всего лишь наблюдатель. Но видел я немало, и чем больше наблюдал, тем больше удивлялся.

Я понимаю, что на все поставленные вопросы не может быть легких ответов.

Проблема преступности столь же остра, жестока и неприступна, как и те люди, что пополняют ряды профессиональных преступников, и их значительно больше, чем может себе представить обыватель.

Среди них есть люди с нестабильной нервной системой, подверженные эмоциональным вспышкам, люди, которые никогда не отдают себе отчета в своих поступках, пока не сталкиваются с законом. Среди них есть личности, которые не могут выдержать сложностей современной цивилизации и совершают ошибку за ошибкой. Словом, в этой среде есть самые разные люди.

Что нам с ними делать?

Что они делают с нами?

Общество наконец должно понять важность этой проблемы и со всей ответственностью подойти к ее решению. Нельзя избегать ее решения тем же путем, когда, заклеив нарыв пластырем, вы думаете, что избавились от него.

И тут обществу нужны люди, которые умеют быстро и точно мыслить, — одаренные люди, обладающие воображением, которые полны желания искать разрешение этой проблемы. Но на их пути общество снова ставит препоны. Люди, которые могли бы заниматься этими делами и соответствуют всем требованиям, уже заняты в других областях, куда лучше оплачиваемых. Они не хотят заниматься делами, в которых вместо вознаграждения за оригинальный образ мышления, за верность делу и утомительные исследования они будут сталкиваться с политическим давлением и неравноценной компенсацией.

Это очень интересная проблема. Фактически это вызов обществу. Она представляет собой одну из тех задач, которые рано или поздно общество разрешит, но для этого потребуется большой труд, за который общество возьмется не раньше, чем осознает важность данной проблемы и необходимость умно и тонко решать ее.

17

Честность и справедливость не нужны никому в такой мере, как обитателям тюрем, нарушившим закон. Когда такой человек возвращается в общество, он должен жить в уважении к закону и справедливости. И этим надо руководствоваться и вне стен тюрьмы. Поэтому всем нам важно знать хоть что-то о тюрьмах, их обитателях и надзирателях, о тех специфических проблемах человеческого поведения, связанного с изоляцией от общества.

Тюремное сообщество большей частью представляет собой странный конгломерат людей, которым приходится жить в переполненном помещении в предельно тесной физической близости друг к другу.

Строя дом, вы прикидываете, во сколько он вам обойдется. И любой хороший подрядчик скажет вам, что как бы вы себе это ни представляли, как бы ни урезали расходы, как бы ни изворачивались, квадратный фут пространства, если вы, конечно, хотите иметь нормальное строение, обойдется вам не меньше определенной суммы.

То же самое можно сказать о любой тюрьме, исправительном заведении или любом учреждении под строгой охраной, учитывая, конечно, что сооружение обходится в астрономическую сумму, ибо на возведение его идет первоклассный бетон и сталь и необходимо обеспечить надежную защиту камер и коридоров и всего пространства тюрьмы.

В результате практически ни один штат не может позволить себе сказать: «Мы решительно против того, чтобы наши тюрьмы были переполнены. Мы должны что-то с этим делать. Да, тюрьмы, как правило, быстро наполняются, что ведет там к росту преступности. Так что давайте обретем перспективу и построим тюрьму, которая будет служить обществу десять, пятнадцать или даже двадцать лет».

На деле же, когда возникает абсолютная необходимость в возведении такого сооружения, траты сводятся к минимальному пределу, что позволяет лишь несколько разгрузить перенаселенность тюрьмы. Значит, через несколько месяцев снова возникнет та же проблема скученности, но в течение нескольких лет ничего не удастся сделать, потому что раздаются разговоры: «Мы только что вывернули карманы, чтобы модернизировать тюрьму. Да что этим заключенным нужно — клубы с шампанским?».

В большинстве крупных штатов предпринимаются попытки развести заключенных по разным типам тюрем. Для рецидивистов должна быть одна тюрьма строгого режима. Одна для осужденных в первый раз. Одна для тех, к которым можно не применять особо строгие меры охраны. Это всего лишь прекрасный теоретический замысел, который мог бы принести и практические результаты, если бы не было проблемы перенаселенности тюрем.

Совершенно ясно, что когда новичок, впервые попавший в тюрьму, встречается с опытными преступниками, он быстро теряет все свои моральные установки.

Одним словом, пока тюрьмы будут оставаться переполненными, новички будут выходить из них куда более подготовленными преступниками, чем до того.

Не подлежит сомнению, что общество делает самоубийственную ошибку.

Когда общество отвергает человека, посылая его в тюрьму, когда тот делает первую ошибку, оно тем более не примет его, когда обозленный и отчаявшийся, он выходит из ее стен и тщетно ищет себе работу и место в этом мире.

Картина была бы совершенно обескураживающей, если бы не один факт. Все же часть таких людей — и немалая — еще испытывает желание покончить с прошлым и встать на ноги.

Порой трудно представить себе, что человек способен на такое решение, выйдя из тюремного окружения и оказавшись за воротами тюрьмы в помятой робе и с десятью или двадцатью долларами в кармане, — и ему удается найти работу и не сворачивать со своего пути.

Самое удивительное, и радостное то, что многим это удается. Большой процент тех, кто выходит из тюрьмы, решает жить честно. Они не хотят больше иметь ничего общего с исправительными заведениями. Они хотят стать уважаемыми членами общества. Они прилагают для этого все усилия, но часто карты выпадают не в их пользу. Система против них. Как и само общество.

Есть, конечно, небольшое число неукротимых преступников, которые продолжают зарабатывать себе на жизнь грабежами и убийствами. У них тесные связи с уголовным миром, и едва только выйдя на свободу, они уже планируют новые дела, твердо будучи уверенными, что теперь-то им удастся избежать ошибок, которые в прошлом привели к их аресту и осуждению.

Что нам делать с такими людьми?

Самый простой ответ заключается в том, чтобы держать их под замком до конца их дней.

Но на практике это просто не срабатывает.

Я всегда был противником смертной казни. Я предпочитал считать, что пусть человек получит пожизненное заключение, но пусть продолжает свое существование.

Такой точки зрения я придерживался в те дни, когда думал, что знаю, как надо поступать, когда мне казалось, что я знаю ответы на все вопросы, но — до того, как я познакомился с тюрьмами. Теперь я не знаю, что отвечать на встающие вопросы, кроме одного: я не сомневаюсь, что пожизненное заключение не несет в себе решение проблемы.

И на то есть несколько причин.

Одна из них заключается в том, что если вы отнимаете у человека последнюю надежду, у него появляется отчаяние, степень которого невозможно себе представить. Другая заключается в том, что если преступник знает, что в случае ареста его ждет пожизненное заключение, он скорее убьет жертву или свидетеля, чем сдастся на милость властям.

Отнимите у человека надежду на освобождение, и вы получите класс злобных, отчаянных потенциальных убийц.

Люди в форме говорят: «Ладно, пусть будет так. Пусть они себе сходят с ума. Пусть лезут на стены. Но мы сумеем заставить их замолчать».

Как?

В разных штатах пожизненное заключение обозначает разные вещи. В некоторых штатах это как минимум двадцать лет. В других это в самом деле пожизненное заключение. Есть штаты, в которых этот срок означает от семи с половиной до десяти лет.

Заключенный в тюрьме все же остается человеческим существом. Думающим созданием. И когда у него есть свободное время, которое он может посвятить размышлениям и планам, он становится дьявольски изобретательным.

В исправительном заведении штата Вашингтон в Валла-Валла есть крепко спаянная группа отпетых преступников, отбывающих пожизненное заключение. Надежды, что им в законном порядке удастся выйти на волю, у них практически нет, потому что в этом штате пожизненное заключение полностью отвечает своему смыслу. Человек, осужденный за зверское изнасилование или убийство первой степени, не может надеяться на помилование.

В тюрьме есть своя библиотека. Время от времени католическая организация пополняет ее книгами. По прибытии в тюрьму подборка новых книг ходит по камерам, а потом их увозят.

Один из священников, который очень интересовался подбором книг, которые читают заключенные, решил просмотреть те из них, которые только что были сданы.

К своему удивлению, он убедился, что наибольшей популярностью пользовалась книга о путешествиях по Африке. Он искренне старался понять, что такого особо интересного могли найти в книге об африканских путешествиях заключенные в Валла-Валла, ибо книга была зачитана до дыр.

Взвешивая ее на руке, он увидел, какие страницы наиболее захватаны, и книга сама собой открылась на страницах, которые читали чаще всего. Там шла речь о путешествии в страну пигмеев.

Священник никак не мог понять, что вызвало такой интерес к ним.

Через пару дней встретившись с начальником тюрьмы, он рассказал ему о своем любопытном открытии.

Тот немедленно распорядился:

— Вот моя машина. Берите ее. Поезжайте за этой книгой и как можно быстрее привезите ее мне.

Удивленный священник повиновался.

Начальник изучил главу о жизни пигмеев. В ней шла речь и о телепатической системе связи, которая позволяла предупреждать о приближении путешественников и об удивительном умении пигмеев жить в лесу и, прячась в листве, становиться невидимыми. В ней говорилось, как, скользя в джунглях, они сливались с его тенями, мгновенно скрываясь из глаз. Тут же шла речь об их духовых ружьях.

Начальник тюрьмы предположил, что особый интерес заключенных вызвала конструкция духовых ружей, из которых вылетали отравленные стрелы.

Он наглухо закрыл тюрьму. Все ее обитатели были заперты в своих камерах. Всякое общение их между собой было запрещено. Помещение тюрьмы обыскали сверху донизу.

И наконец удалось обнаружить два духовых ружья.

В свое время я был знаком с выдающимся стрелком из лука. В автомобильной катастрофе у него был поврежден локоть. Несколько месяцев он не мог пользоваться правой рукой — не мог вскинуть лук. И в это время он обратил внимание на бесшумное примитивное оружие и начал экспериментировать с духовыми трубками. Он сделал оперенные, хорошо сбалансированные стрелы, которые вкладывались в духовую трубку, которую он держал в левой руке…

Он с удивительной точностью попадал в цель, и я был удивлен силой, с которой стрелы вылетали из ствола.

Например, он заставлял меня поднимать такой журнал, как «Сатердей Ивнинг Пост», и стрелял в него тупоносой стрелой — и она насквозь пробивала журнал. И я видел, как не один, а много раз она с треском прошивала толстую пачку листов.

Можете себе представить силу современных духовых ружей, которых приводит в действие не сила дыхания легких, а сжатый воздух.

Такое оружие и было сделано заключенными в Вашингтонской тюрьме. Сконструировав духовую трубку, они приспособили к ней баллон с сжатым воздухом, который использовался в краскораспылителях. Сжатый воздух вырывался при помощи оригинального спускового устройства, и десятипенсовый гвоздь пробивал тонкий стальной лист.

Я видел эти духовые ружья. Один из заключенных сказал мне, что вообще вся эта история была жутко раздута, а на самом деле эти ружья были предназначены только, чтобы стрелять птиц и развлекаться с мишенями. Но начальник тюрьмы предпочел держаться другого мнения, после того как лично испытал мощь этого оружия и пришел к выводу, что в одну прекрасную ночь с его помощью удалось бы снять часовых на вышке столь же эффективно, как из пистолета, только без грохота выстрела и без вспышек.

Может, начальник тюрьмы и ошибался. Не знаю. Я только констатирую, что такое оружие в самом деле было создано и стальной лист не мог устоять перед ним.

Это всего лишь один пример того, к чему может привести безнадежность. Есть и другой.

Как-то начальник тюрьмы, проглядывая документы, нашел заказ на порошок цианистого калия, одного из самых опасных и быстродействующих ядов. Тюремный кузнец использовал его для закаливания металла.

Он начал расследование и выяснил, что часть порошка уже была получена и пущена в дело.

Изъяв его, он взвесил остатки. Часть его куда-то пропала.

Снова тюрьма была перевернута сверху донизу. Снова шел тщательный обыск. Наконец удалось найти пропавшую часть порошка, с которым была связана целая история.

Охрана на вышках где-то в полночь закусывала бутербродами и кофе, который готовился на тюремной кухне и доставлялся на вышку другими охранниками.

Несколько заключенных решили устроить последнюю вечеринку для охраны. Ночью бутерброды для охраны должны были быть поданы с цианистым калием. Вся тюрьма оказалась бы без охраны. И полторы тысячи отчаянных преступников беспрепятственно перемахнули бы через ее стены.

Это лишь часть того, что может произойти, когда вы лишаете людей надежды и внушаете им, что пожизненное заключение в тюрьме кончится лишь с их смертью.

Чем строже режим в тюрьме, чем старательнее им устраивают «тяжелые времена», тем все более шансов, что случится нечто подобное.

В Вашингтоне наконец задумались над этой проблемой и внесли изменения в закон. Теперь даже пожизненно заключенный убийца после двадцати лет в тюрьме может надеяться на смягчение своей участи, если все эти годы он соответственно вел себя.

То, что может делать человек, когда у него в избытке свободного времени, поражает воображение.

Конечно, заключенные тайно поддерживают самые тесные связи между собой. Существуют и «тюремный телеграф» и объединение усилий, которые, будь они направлены на благие цели, могли бы принести удивительные результаты.

Например, среди моих сувениров есть письмо, полученное начальником одной из тюрем. Письмо пришло по почте и свидетельствовало, что подразделение судебных властей Калифорнии (соответствующее отделу помилований и условных освобождений во многих штатах), имеет специальный ордер на выдачу конкретного заключенного.

Смысл такого ордера заключается в том, что если, например, некий Джон Доу разыскивается в Калифорнии за грабеж, но арестован в Айдахо и обвинен в другом грабеже и приговорен к пяти годам тюрьмы, Калифорния высылает ордер в Айдахо. И как только Джон Доу покидает айдахскую тюрьму, его встречает представитель штата Калифорния, который препровождает его туда, где он будет судим за нарушение калифорнийских законов.

Письмо, полученное начальником тюрьмы, было снабжено всеми необходимыми реквизитами. На нем была большая печать штата Калифорния. Полное наименование судебного учреждения. Оно было написано сугубо официальным языком, и в соответствии с ним начальнику тюрьмы предписывалось отделить «калифорнийца» от прочих заключенных и освободить его, предупредив, что в штате Калифорния его ждет суд по старому обвинению.

Тем не менее письмо показалось каким-то странным. В первые минуты начальник тюрьмы не мог понять, что вызвало его подозрение. Просто оно чем-то смущало его. Порывшись в бумагах, он нашел несколько писем, полученных из того же учреждения. И тогда разница бросилась ему в глаза.

Шрифт заголовка несколько отличался от того шрифта, которым были напечатаны предыдущие письма.

Началось расследование, в результате которого выяснилось, что письмо было подделкой.

Самое удивительное в этой истории — это то, что подделка была сделана в стенах тюрьмы.

У его автора, заключенного, не было ни инструментов, ни прочих принадлежностей, которые обычно употребляются при подделке официальных документов. Тем не менее терпение и изобретательность, которую просто невозможно себе представить, тесное сотрудничество между заключенными принесли свои плоды в виде практически безукоризненно выполненного письма на официальном бланке. Большая печать штата Калифорния, требовавшая изощренной работы, была подделана столь мастерски, что сразу отличить подделку было просто невозможно. Да и все произведение было составлено столь блистательно, что не будь еле заметной разницы шрифтов, начальник тюрьмы ничего бы и не заметил.

Начальнику тюрьмы постоянно приходится быть настороже, ожидая каких-то сюрпризов. В распорядке тюремной жизни не должно быть никаких слабых пунктов.

Первым делом он отвечает за безопасность.

Предполагается, что люди, оказавшиеся здесь, будут сидеть до окончания своего срока. И главная обязанность администрации — следить, чтобы это правило не было нарушено.

Назначает начальника тюрьмы обычно губернатор. Рядом с ним всегда политические соперники, которые боролись против него на выборах, а теперь ждут нового срока выборов, тем временем стараясь дискредитировать существующую администрацию.

Лакомым кусочком для них является побег из тюрьмы или бунт в ее стенах. Такие новости всегда занимают место на первых страницах газет и доставляют администрации массу неприятностей. Губернатору это известно. Как и начальнику тюрьмы. Так что одной из основных обязанностей последнего является предотвращение побегов и бунтов, стремление избежать упоминания своего учреждения в газетах.

Но ему так же известно, что почти всегда в тюрьме ведутся подкопы.

Одна из самых интересных историй с подкопом случилась в Восточной тюрьме штата Пенсильвания. Она иллюстрирует почти невероятную изобретательность, упорство и терпение заключенных, решивших бежать.

Тюрьма размещалась в очень старом здании, построенном Бог знает когда. Мрачные ее камеры были надежно забетонированы, но заключенные были настойчивы и неутомимы. Некоторые из них начали простукивать стены и экспериментировать с ними, пока не выяснили, скорее всего по звуку, что за цементной облицовкой одной из стен камеры прослушивается слабое место. (И в самом деле, насколько мне помнится, когда-то там был камин.).

Заключенные стали тщательно обрабатывать цементные швы, пока им не удалось ослабить их и сдвинуть с места одну из плит, за которой оказалось пустое пространство, заполненное доброй старой пенсильванской грязью.

Это им и было нужно.

Они стащили из столовой пару ложек и принялись за работу.

Им потребовалось больше года, чтобы прорыть туннель. Он тянулся на девяносто семь футов. В камере было двое заключенных. Они работали по сменам. Пока на месте одного из них лежала «кукла», другой следил за надзирателем, которому вздумалось бы заглянуть в камеру.

Первый, спустившись в туннель, орудовал столовой ложкой, наполняя карманы землей. Вернувшись в камеру, они выгребали камешки из грязи, спускали землю в туалет и рассовывали камешки по карманам робы. С перерывами операции длились всю ночь.

На следующий день во время прогулки заключенные из этой камеры, прохаживаясь или прислонившись к стене, потихоньку, во время разговора, выбрасывали камешек за камешком. Во дворе потихоньку росло количество гравия.

Шли недели и месяцы, и две столовые ложки понемногу выскребли туннель, содержимое которого рассеялось по двору или было спущено в канализацию.

Цементная плита, которая прикрывала вход в туннель, каждый раз аккуратно укладывалась на свое место, так что отсутствие шва не бросалось в глаза. Когда один заключенный спускался в туннель, другой закрывал его плитой и оставался на страже, хотя надзиратель, заглянувший в камеру, видел, что оба на месте и оба спят. Отсутствующего каждый раз изображала кукла из свернутой одежды.

Оба заключенных работали с лихорадочной быстротой.

Наконец после долгих месяцев работы туннель был закончен, и оба заключенных решились бежать. Но их подвели расчеты. Выход из туннеля за стенами тюрьмы оказался как раз у подножия сторожевой вышки. Они были немедленно пойманы и посажены обратно в тюрьму.

Одним из наиболее знаменитых мастеров побегов был Вилли Саттон. Насколько помнится, он бежал практически из всех тюрем, включая даже Синг-Синг. Он заслужил славу единственного человека, сбежавшего даже из Холмсбурга, который можно сравнить только с Алькатрацем.

Когда его доставили в Холмсбург, то пригласили в дирекцию тюрьмы и внятно объяснили, что он сам является своим злейшим врагом. Вместо того, чтобы сотрудничать с администрацией, он пытается сбежать. И вот теперь уж он оказался в тюрьме, сбежать из которой невозможно. И оказался он тут своими собственными стараниями.

Тюрьма в то время управлялась доктором Фредериком С. Балди, который, получив ученую степень в медицине, обнаружил в себе склонность к организации и контролю за исполнением, что и заставило его взять под свое начало самую надежную тюрьму в Пенсильвании.

Из нее в самом деле невозможно было убежать.

Во-первых, по периметру она была окружена высокими стенами, футов в тридцать.

Пространство, равномерно огороженное стенами, было рассечено структурами, напоминающими спицы колеса, замыкаясь на помещении, исполнявшем роль ступицы того же колеса. В каждом из таких коридоров были камеры. В ступице размещался офис, отгороженный от всех коридоров стальными дверями. Двое стражников, сидя в центре, видели все, что происходит в каждом из коридоров. Если бы даже заключенным удалось как-то преодолеть запоры своих камер, они все равно бы не добрались до стражников, которые сидели за стальными дверями. Охрана видела всех, но до нее никто не мог добраться.

О любом заключенном, показавшемся в коридоре, тут же сообщалось. Они не могли выйти в коридор, пока не было разрешено открыть двери камеры. Если бы даже им каким-то образом удалось оказаться в центральном помещении, во двор попасть так и так не удалось бы, потому что вход туда преграждали двери из стальных брусьев. И если бы даже им удалось справиться с запорами и оказаться во дворе, невозможно было одолеть тридцатифутовые стены, залитые светом и просматривающиеся с вышек, на которых вооруженные стражники только и ждали возможности подстрелить любого заключенного, который оказался бы во дворе вне строго определенного времени прогулок.

Доктор Балди рассказывал мне об этой беседе с Саттоном. Вот что он поведал мне:

— Должен сказать вам, мистер Гарднер, что Вилли сидел как раз в этом кресле, где сейчас сидите вы. Я стоял вот здесь. Я сказал ему:

«Вилли, вас прислали сюда, потому что вы вечно пытаетесь бежать. Забудьте об этом, потому что отсюда сбежать невозможно. Никто не пробовал это сделать и никому не удастся. Я не собираюсь ставить вам в вину ваши прошлые подвиги. От вас требуется всего лишь подчиняться правилам этого учреждения, и к вам будут относиться, как и ко всем прочим заключенным. Я не собираюсь усложнять вам жизнь».

Вилли посмотрел на меня, усмехнулся и ничего не сказал.

«А теперь, Вилли,— сказал я ему, — я познакомлю вас с нашими правилами, чтобы вы могли соблюдать их».

Продолжая ухмыляться, Вилли сказал:

«Не утруждайте себя ими, Док. Я не собираюсь долго быть здесь, так что мне не придется их соблюдать».

У доктора Балди были мускулистые руки с толстыми пальцами. Рассказывая мне об этой беседе, он то ломал пальцы, то сжимал их в кулаки так, что белела кожа на костяшках.

Доктору Балди не доставляли никакого удовольствия воспоминания о Вилли (Актере) Саттоне.

Вилли Саттон сбежал из этой тюрьмы. Он оказался единственным человеком в истории этого заведения, которому это удалось, и ни у кого больше не оказалось его отчаянной смелости, решимости и выносливости, тонкого знания человеческой натуры, которые помогли ему разрешить многочисленные загадки и выиграть свою смертельно опасную игру.

Причина, по которой я упомянул историю Вилли Саттона, заключается в том, что она иллюстрирует и ответственность, лежащую на начальнике тюрьмы, и дьявольскую изобретательность заключенных. Среди тысяч из них есть парочка, которой не дают п