Book: Южная Африка. Прогулки на краю света



Южная Африка. Прогулки на краю света

Южная Африка

Прогулки на краю света

Посвящается Тимоти


Южная Африка. Прогулки на краю света

Предисловие

Во время своего путешествия по Южно-Африканскому Союзу я неоднократно вспоминал Древнюю Грецию и другие страны классического мира. А провоцировали меня на это поразительная прозрачность здешнего воздуха и архитектура сэра Герберта Бейкера. Мне до сих пор кажется странным, что этот кусочек земного шара — который привел бы в восхищение древних греков и всех обитателей эллинистического мира и который, несомненно, возбудил бы прагматический интерес у древних римлян — так и остался сокрытым от их цивилизаций.

Подобные мысли часто посещали меня в начале путешествия. Вопреки предупреждениям моих искушенных друзей, долгий перелет в Южную Африку вовсе не показался мне утомительным. Напротив, он доставил мне огромное удовольствие. За те тридцать шесть часов, что я провел в воздухе, мне удалось увидеть большую часть огромного Африканского континента. Я видел Северную Африку и место, где когда-то стоял славный Карфаген; затем моему взору предстала долина Нила, которая зеленой змеей пересекает две пустыни. А к тому времени, как начало темнеть, мы уже миновали обжитые районы Африки и летели над безлюдной землей, простиравшейся до самого горизонта. На следующее утро я проснулся и первым делом бросил взгляд в иллюминатор. Мы летели над диким бушем, где безраздельно царствовали мухи цеце, москиты и засуха, и лишь иногда тень от нашего самолета накрывала стадо диких слонов. И такой монотонный пейзаж сопутствовал нам весь день. Тем не менее полет над этой труднопроходимой и малообжитой землей составил, пожалуй, самую интересную и поучительную часть моего воздушного путешествия.

Теперь мне стало ясно, почему обитателям древнего мира не удалось открыть и колонизировать Южную Африку, почему попытка Нерона отыскать истоки Нила исчерпалась по достижении Судана и почему для древних греков и римлян Африка ограничивалась лишь северным поясом, от Танжера до дельты Нила. Дело не в лени или нерасторопности древних жителей. Просто в ту эпоху еще не существовало приемлемого пути через пустыни и бескрайний буш. В противном случае древние египтяне, эллины и римляне не преминули бы им воспользоваться и наверняка создали бы в Южной Африке цивилизацию, подобную той, которая существовала на севере континента. И хотя говорят, что история не знает сослагательного наклонения, но мне видится очень заманчивым поразмышлять над тем, как изменились бы мировые торговые пути, если б Южную Африку открыли во времена Александра Македонского; или какой эффект произвели бы на древнеримскую экономику южноафриканские алмазы и золото, если бы их обнаружили в эпоху цезарей.

Увы, ничего этого не произошло. Храмам Амона-Ра не суждено было появиться на просторах Трансвааля и Свободного государства; Капские горы так и не увидели блестящих городов, подобных Пергаму; а древнегреческие храмы никогда не отражались в теплых водах Индийского океана. Южная Африка, подобно ее северному двойнику, оказалась в роли острова, надежно защищенного от вторжения с севера пустынями и бушем, а с запада — морскими просторами. И эта изоляция продолжалась практически до нашего времени. Южная часть континента, прославившегося своими пирамидами, так и оставалась на протяжении веков неизвестной миру. Она терпеливо ждала своего часа, чтобы вместе с Новым Светом быть открытой в эпоху Васко да Гамы и Колумба.

И еще одна интересная мысль посетила меня пока я летел над Северной Африкой. Я подумал, что за всю историю человечества лишь два народа рискнули принести европейскую цивилизацию на африканскую землю. Южноафриканцы разделяют эту честь с древними греками и римлянами, которые на протяжении веков колонизировали Северную Африку. Сомневаюсь, что современные южноафриканцы когда-либо задумывались о своих далеких предшественниках. А напрасно, ведь победы античных завоевателей (и в особенности поражения) могли бы стать бесценным опытом для нынешних колонизаторов.

Грустно думать, что великая цивилизация, некогда существовавшая в Северной Африке, не оставила после себя ничего, кроме кучки руин. Некоторые из них, например, Тимгад, и поныне являют собой довольно внушительное зрелище. Что же касается римского Карфагена — города, по размерам и величию способного затмить дюжину Йоханнесбургов, — то он попросту бесследно исчез. Великолепные храмы, колоннады, театры, библиотеки, бани, триумфальные арки и акведуки — все это оказалось разрушенным и погибло от рук пришлых варваров. Лишь имена великих африканцев — таких как Тертуллиан и святой Августин — напоминают о том, что Европа когда-то процветала на севере Африки.

Кто-то может сказать: какой смысл предаваться грустным размышлениям о судьбе Северной Африки, если ты в этот миг летишь на противоположный конец материка — в Южную Африку? Ведь маловероятно, чтобы обстоятельства, приведшие Римскую Африку к падению, столетия спустя в точности повторились на юге Африки. На это хочу возразить, что обе цивилизации — и древняя, и современная — призваны решить по сути одну и ту же проблему, а именно: как обеспечить собственную безопасность в окружении варварских племен? Не следует забывать, что очаг цивилизации всегда оказывается на положении осажденной крепости. Это общее правило, которое срабатывает всегда и везде. Независимо от года на календаре и от цвета кожи участников этой драмы. И нынешние враги цивилизации проявляют не больше готовности (или способности) воспринять культурные ценности, чем это было в четвертом веке.

Вот с какими мыслями я прилетел в эту страну неотразимой красоты. Выйдя же из самолета, я сразу очутился среди людей такой доброты и сердечности, какой не встречал нигде прежде. В ходе своих странствий по Южной Африке мне удалось узнать много нового для себя и, смею предположить, для многих жителей Европы и Америки. Данная книга является попыткой облечь в слова то удовольствие, которое я испытал во время своего путешествия. Ее ни в коем случае не следует рассматривать как исследование многочисленных проблем Южной Африки. Любой приезжий иностранец (каким бы компетентным он себя ни считал изначально) очень скоро начинает понимать, сколь сложны и неоднозначны эти проблемы. И чем дольше он пробудет в стране, тем меньше готовых решений у него останется. Скорее всего, он покинет Южную Африку в том же состоянии, в каком уезжал из нее я сам: увозя в сердце горячее восхищение жителями этой страны, приправленное изрядной долей раздражения против тех, кто берется судить об их родине, даже не потрудившись лично познакомиться с нею, а лишь опираясь на чужие (и не всегда добросовестные) свидетельства.

Нашим современникам, уже познавшим ненадежность и враждебность современного мира, может показаться, что Южной Африке выпала невероятно счастливая судьба. Действительно, эта страна не испытала на себе разрушительного действия войны, она не знала экономических кризисов и не обременена государственными долгами. Уже без малого полстолетия жители Союза наслаждаются относительно спокойной и обеспеченной жизнью, не зная жгучей боли потерь и разочарований, выпавших на долю европейцев. Наверное, жители прочих — менее счастливых и солнечных — краев задаются вопросом: да понимают ли южноафриканцы, как им повезло? Ведь вера в непрерывное процветание страны, а, следовательно, и в их собственное светлое будущее призвана поддерживать людей в минуты временных трудностей и сомнений. И нам, глядящим на это со стороны, остается только скрестить пальцы на удачу и помолиться, чтобы судьба и в дальнейшем была милостива к этому счастливому доминиону. Наиболее болезненной проблемой для Южно-Африканского Союза является застарелая вражда между англичанами и бурами (хотя большинство иностранцев и не принимают ее всерьез). Тем, кто помнит темное прошлое человечества (с его многочисленными кровавыми эпизодами), вражда эта может показаться не более чем глупой ссорой между братьями, которые не могут договориться, по какой железнодорожной ветке направить свой шикарный комфортабельный экспресс.

Если бы я задался целью упомянуть всех жителей четырех южноафриканских провинций, которые одарили меня своим теплом и любовью, то книга моя превратилась бы в объемистый каталог имен и фамилий. Я уже лично поблагодарил каждого из этих людей на их уютных верандах и здесь могу только подтвердить свою признательность. Гостеприимство является одной из старейших традиций Союза. Любого путешественника повсюду ждет теплый, радушный прием. И это двойная радость, ибо отрадно не только непосредственно ощущать это тепло, но и вспоминать впоследствии.

Я испытываю глубокую признательность ко всем авторам, кто писал и пишет о Южной Африке. Их труды оказали мне неоценимую помощь в ходе путешествия по Союзу и дальнейшего написания книги. Пусть знаком моей благодарности станет библиография, приведенная в конце книги. Очень надеюсь, что ссылки на этих авторов заинтересуют моих читателей и подвигнут их на более глубокое знакомство с указанными источниками. Отдельную благодарность хотел бы выразить мистеру Уинстону Черчиллю за его любезное разрешение опубликовать письмо, которое он написал памятной декабрьской ночью 1899 года, когда бежал из тюрьмы Претории. Этот уникальный документ на протяжении многих лет хранился как семейная реликвия, и я очень признателен жительнице Барбетона, миссис О. Э. де Суза за предоставленную возможность с ним ознакомиться. Я получил послание от мистера Черчилля, в котором он выражает свое согласие на публикацию письма и, между прочим, пишет: «Вы вольны опровергнуть историю о том, что мне якобы пришлось переплывать реку Апис». Вот так канула в лету одна из самых привлекательных (и самых несерьезных) легенд Южной Африки.

Г. В. Мортон

Глава первая

Страна на краю света

Тридцатишестичасовой перелет в Южную Африку, кейптаунский поезд и Столовая гора, где автор предается воспоминаниям о великой торговле пряностями и прибытии из Голландии Яна Антони ван Рибека.

1

Прошло тридцать шесть часов с того момента, как я холодным октябрьским утром покинул Лондон. И вот наш самолет приземлился в аэропорту неподалеку от Йоханнесбурга. Я вышел в теплую африканскую ночь, испытывая приятное чувство отрешенности и нереальности всего происходящего. Казалось даже странным, что работники таможни видят и слышат меня.

Над просторами Трансвааля бушевала сильнейшая летняя буря: где-то вдалеке грохотал гром, ночное небо то и дело освещалось фиолетовыми сполохами. Я, как был, в теплом зимнем пальто, уселся в машину и поехал в сторону города. Вначале за окном мелькала лишь непроглядная чернота душной африканской ночи, но вскоре очередная вспышка молнии — подобно профессиональному фокуснику — явила нашему взору удивительные белые пирамиды, которые на поверку оказались отвалами местных золотых рудников. Вслед за тем на горизонте обозначились темные очертания приближающегося мегаполиса. Я рассматривал непривычный пейзаж и забавлялся мыслью, что на мне та самая одежда, которую я минувшим утром надел в Лондоне.

В гостинице меня проводили в роскошную спальню. Я уселся на кровать, с нетерпением ожидая, когда же наконец принесут мой багаж. Мне хотелось поскорее освободиться от надоевшего (и явно здесь неуместного) пальто, а заодно и от того ирреального ощущения свободы, которое оставило во мне недавнее перемещение во времени и пространстве. Сам по себе перелет был не слишком обременителен — я просто-напросто отсидел тридцать шесть часов в удобном кресле, но вот прибытие в конечный пункт выбило из привычной колеи. Я чувствовал себя вымышленным персонажем какого-то приключенческого романа.

Тем временем раздался стук в дверь, и в номер вошел носильщик с багажом. Это был чернокожий и босоногий зулус, одетый на манер маленького мальчика — белые шорты и такая же кипенно-белая туника. Его наряд странным образом контрастировал с гладкой черной кожей, которая лоснилась, словно намазанная маслом. В мочках ушей у него торчали нелепые деревяшки, смахивавшие на крашеные бобины для пряжи. На левой щиколотке поблескивал тонкий медный браслет.

По-английски зулус не понимал, но нам удалось объясниться жестами: слуга интересовался, внести ли багаж в спальню или оставить снаружи под дверью. Получив на чай шесть пенсов, он согнулся в поклоне и сложил ладони в благоговейном жесте — так, словно я вручил ему по меньшей мере Священный Грааль.

Чуть позже стук в дверь повторился. Появилась седовласая женщина в темном платье.

— Добрый вечер, сэр, — приветствовала она меня. — Желаете получить утренний чай?

— Вы из Глазго! — сразу же догадался я. Это выглядело невероятным совпадением!

— О нет! — рассмеялась женщина. — В Глазго я и вовсе не бывала. Родилась в Кейптауне, сюда приехала много лет назад в повозке, запряженной волами. А вот моя матушка, та точно приехала из Шотландии.

— Наверняка из Глазго! — продолжал настаивать я.

— Нет, сэр, — упрямо помотала головой женщина. — Она родом из Пэйсли.

Покинув номер, я остановился перед лифтом. Его обслуживал маленький мальчик-индус: он широко распахнул двери лифта, сияя белозубой улыбкой. Внизу в ресторане играл оркестр, и метрдотель, итальянец по национальности, радушно проводил меня за стол, на котором красовалась огромная ваза с летними цветами.

2

Я знал, конечно, что Южная Африка значительно выросла и развилась за последние пятьдесят лет, но должен признаться, слабо представлял себе масштабы этого роста. То, что я увидел в Йоханнесбурге, поразило меня до глубины души. Само название города, подобно легендарному Клондайку, ассоциируется с периодом золотой лихорадки и вызывает в памяти соответствующую картину: хаотически разбросанные шахты в окружении жалких жестяных лачуг. Именно так и выглядел Йоханнесбург полвека назад. Однако сейчас все разительным образом переменилось. Выйдя поутру прогуляться по городу, я увидел нечто среднее между маленьким Нью-Йорком и столичным Кингстоном на Ямайке.

Со всех сторон меня окружали высокие здания из мрамора и белого бетона. Приятное разнообразие вносили лепные украшения в духе эдвардианского Ренессанса и живописные веранды из кованого железа, знакомые нам по голливудским фильмам о Диком Западе. Именно на такой веранде обычно стоит главная героиня и машет платком своему возлюбленному, в то время как доблестный шериф невозмутимо посасывает манильскую сигару. По мостовым двигался плотный поток автомобилей, на тротуарах же толпились белые и черные представители человеческой расы.

Обычный, в общем-то, городской пейзаж, однако яркий солнечный свет придавал ему оттенок некоторой экзотической романтики и удачно маскировал неизбежную неряшливость большого мегаполиса.

Прежде всего я направился на Центральный почтамт отбить каблограмму друзьям. Пристроившись в хвост очереди, целиком состоявшей из чернокожих аборигенов, я стал с интересом их разглядывать. Это были веселые, беззаботные люди с широкими улыбками на лицах и все, как на подбор, с прекрасными зубами. Некоторые были обряжены в полувоенное хаки из тонкого тика или поношенные костюмы европейского образца. Другие, подобно носильщику из гостиницы, предпочитали национальную униформу — они выглядели шестифутовыми статуями в белых шортах и безрукавках. Когда я наконец добрался до стойки, сидевший там клерк страдальчески поднял брови и объяснил, что я впал в непростительную ошибку: вошел в дверь для цветных посетителей и, соответственно, встал не в ту очередь — «не для белых». Очевидно, я медленно учусь на ошибках, ибо позже совершил аналогичный промах. Я долго тосковал на остановке, провожая взглядом проезжающие мимо автобусы, ни один из них не пожелал передо мной остановиться. В конце концов кто-то из чернокожих горожан сжалился надо мной, специально пересек улицу, чтобы растолковать мне: оказывается, я опять-таки встал на остановке «для цветных». Нужная мне остановка обнаружилась неподалеку, и тут уж автобус с готовностью распахнул двери перед белым баасом.

Таким образом мне мягко указали на мое законное место в местной иерархии. Это непреложный закон южноафриканской жизни, который надлежит постигнуть каждому чужестранцу: любой белый человек по праву своего рождения принадлежит к некой аристократической касте и, как следствие, должен нести бремя ответственности и сопутствующих проблем. А бесчисленное множество чернокожих южноафриканцев с готовностью ему в том помогает. Честно говоря, «помощников» этих такое количество, что с непривычки легко и растеряться. Они толпятся повсюду, подстерегая шанс стать вашим поваром или домашней прислугой! Уже вечером, укладываясь в постель, я размышлял: а много ли сыщется белых граждан, которые собственноручно чистят свои ботинки, моют посуду и прибираются на кухне? Пришел к выводу, что немного (если таковые вообще существуют). Водитель такси, устроивший мне получасовую экскурсию по городу, сообщил, что у его жены есть слуга, так называемый «помощник по хозяйству». По словам этого немолодого уже англичанина, выросшего в семье с прислугой, в тот самый миг, как приехал в Южную Африку, он вновь окунулся в благословенную атмосферу детства и ранней юности. Стоит ему позвонить в колокольчик, и кто-нибудь обязательно отзовется. Почтительное обращение «сэр», которое в Англии практически вышло из обращения — если не считать, конечно, привилегированных школ для мальчиков, — здесь, в Южной Африке, по-прежнему в ходу, трансформировавшись в местное словечко баас, искаженное «босс». Если вам посчастливилось родиться белым, то вы автоматически становитесь баасом. И ваша привычка к обслуге — впитанная с молоком матери и накрепко вбитая в стенах британской детской — в южноафриканском доме расцветает пышным цветом.



И еще одна мысль посетила меня, пока я тем утром прогуливался по залитым солнцем улицам Йоханнесбурга. Глядя на оживленных и энергичных горожан, я подумал, что из всех жителей Британского Содружества белый южноафриканец труднее всего поддается идентификации. В отличие от канадцев, австралийцев и новозеландцев — которых узнаешь с первого взгляда (или уж во всяком случае с первого же произнесенного вслух слова) — крайне затруднительно составить для себя портрет так называемого типичного южноафриканца. То же самое можно сказать и об их манере говорить: такого явления, как южноафриканский акцент, попросту не существует. Впервые попав в Южную Африку, вы не чувствуете себя иностранцем в чужой стране. Местные жители выглядят, говорят и одеваются точь-в-точь как ваши соотечественники. И это в равной степени относится к тем южноафриканцам, которые происходят от голландских, немецких, французских предков и вовсе не испытывают желания в чем-либо копировать британскую манеру поведения. Дело тут не в подражании, а в естественной принадлежности к единой европейской расе. Это непреложный факт, с которым не поспоришь. Даже здешний язык, африкаанс, имеет те же корни, что и наш родной английский. Невольно создается впечатление, что любой студент, изучающий Чосера, способен за несколько недель освоить африкаанс — если уж не говорить свободно, то по крайней мере читать на нем и понимать прочитанное.

Таковы были мои первые впечатления от Йоханнесбурга. Я с самого начала полагал — и дальнейшие впечатления не поколебали этой моей уверенности — что знакомство с Южной Африкой надо начинать с Кейптауна. А посему я сел на знаменитый «Голубой экспресс» и отправился в столицу бывшей Капской провинции. Поездка занимала целые сутки, так что мне хватило времени пролистать четыре книги, входившие в обязательный ассортимент британской компании «Юнион касл». Я нашел чтение исключительно познавательным и настоятельно рекомендую всем путешественникам ознакомиться с данными шедеврами энциклопедического жанра. Вот эти книги: «Ежегодник и путеводитель по Южной и Восточной Африке»; «Африканеры» Гертруды Миллин; «Южная Африка» А. У. Уэллса и, наконец, «Знакомьтесь — африканеры» Джулианы Мокфорд.

Самым удивительным открытием для меня стали два факта. Во-первых, как выяснилось, можно добраться от Кейптауна до Стамбула, ни разу не прибегнув к помощи морского транспорта; и, во-вторых, оказывается, Южная Африка принадлежит Старому Свету. Отрезанная от древних империй и средневековых государств огромными расстояниями, она долгое время пребывала в безвестности.

Открыли Южную Африку, совершенно неожиданно и незапланированно, только в эпоху Великих географических открытий — тогда же, когда и Америку. В пятнадцатом веке португальские мореплаватели разведывали путь в Индию и наткнулись на южное побережье Африки. Не дав себе труда его исследовать, они решили, что перед ними еще один необитаемый остров.

И в этом качестве — пустынного, необитаемого острова — Южная Африка оставалась на протяжении полутора столетий. Земля, в географическом смысле относившаяся к Старому Свету, во всех прочих отношениях числилась среди находок Нового Света. Никто не желал там селиться, и Южная Африка оставалась невостребованной до 1652 года, когда Голландская Ост-Индская компания решила основать там перевалочную продовольственную базу для своих судов, следующих из Европы в Индийский океан. С этой целью — дабы обеспечить постоянный запас овощей и свежего мяса — в Южную Африку были направлены две сотни служащих Ост-Индской компании. Первым управляющим данной базы, а следовательно, и отцом-основателем Южной Африки как таковой стал почтенный голландец по имени Ян Антони ван Рибек.

На Капе обитало уже около двадцати тысяч голландцев и голландских гугенотов, когда полтора столетия спустя Британия, воевавшая тогда с Наполеоном, вознамерилась опередить противника и захватить стратегически важный мыс. После достославной битвы при Ватерлоо Капская колония перешла под британское правление. И лишь в 1820 году сюда прибыли несколько тысяч британских эмигрантов. Они, как и голландцы, осели на узкой кромке южноафриканского побережья. В то же время внутренние плато, отделенные от прибрежной области высокими горами, по-прежнему оставались неисследованными: сюда забредали лишь немногочисленные охотники и миссионеры.

Как ни странно, но в тот период белые переселенцы практически не сталкивались с чернокожим населением Африки. Первыми «туземцами», с которыми жители колонии вступили в контакт, были бушмены (и поныне обитающие в пустыне Калахари), а также готтентоты — племя, которое за минувшие столетия вымерло или во всяком случае утратило свою расовую чистоту. Что же касается африканских «туземцев», говоривших на языке банту и в наше время расселившихся повсеместно, то они, как и европейцы, являлись по сути пришлыми чужаками. Пока европейские переселенцы, постепенно осваивая Африканский континент, продвигались с запада на восток, навстречу им с востока шли племена банту. Волею судеб встреча этих двух народов оказалась отсроченной на целое столетие.

С началом британской оккупации в Кап хлынул поток миссионеров. В девятнадцатом столетии в Англии существовало множество религиозных обществ, проповедовавших евангелизм, и все они считали своим долгом послать представителей в далекую африканскую колонию. Среди этих миссионеров было немало самоучек, попадались и откровенно ограниченные, подверженные диким предрассудкам люди. А ведь не забудем, именно по свидетельствам этих полпредов евангелизма Англия формировала свое представление о далекой Африке и людях, ее населявших. Миссионеры, как и в странах Тихоокеанского бассейна, стремились к установлению господства над местным населением, и свободолюбивые буры — потомки первых голландских поселенцев — никак не укладывались в схему освоения нового континента. Можно представить, какие характеристики давали им евангелисты в своих отзывах. Со своей стороны, буры считали себя несправедливо оклеветанными, и это сыграло не последнюю роль в их решении покинуть Капскую колонию.

Что из себя представляет современная Южная Африка? Это самоуправляющийся доминион, известный под именем Южно-Африканского Союза. Он объединил в себе четыре региона, некогда бывших самостоятельными провинциями или государствами: Капскую провинцию, Наталь, Оранжевое свободное государство и Трансвааль. Объединение состоялось (и было законодательно оформлено) только в 1910 году. Белое население ЮАР составляет около двух с половиной миллионов, в то время как черных и цветных граждан насчитывается почти одиннадцать миллионов. Значительная доля чернокожего населения работает на шахтах и заводах, обеспечивает штат прислуги на фермах и в городских домах. Однако некоторая часть проживает в национальных резервациях и по-прежнему пребывает на стадии родоплеменного строя.

Достаточно провести пять минут в любом южноафриканском городе, чтобы усвоить азы государственной структуры: все население страны делится на белых и черных. Белые, в свою очередь, также подразделяются на две группы: в одну входят африканеры, то есть потомки первых переселенцев — голландцев, немцев и французов по происхождению, а в другую — потомки англичан. Свыше половины всего белого населения страны имеет небританское происхождение, и эти национальные различия порождают некий государственный дуализм. В ЮАР официально приняты два государственных языка — английский и африкаанс. Над полицейскими участками и правительственными зданиями бок о бок развеваются два различных флага — «Юнион Джек» и «Юнион флаг». Национальных гимнов тоже два — «Боже, храни короля» и «Die Stem van Suid Afrika», что переводится как «Голос Южной Африки». О том, что в стране две столицы, вы, наверное, знаете. Одна в Кейптауне, где заседает парламент, и вторая — в Претории, где располагаются учреждения исполнительной власти. Именно так: две столицы, разделенные расстоянием в тысячу миль.

В Южной Африке все европейские сезоны поставлены с ног на голову. Самыми жаркими месяцами года являются декабрь, январь и февраль, осень наступает в марте, а после апреля и мая приходит зимняя пора — июнь, июль и август.

Пока я размышлял над странностями африканской жизни, подоспело время обеда. По поезду разнесся мелодичный звук — это шел проводник с ксилофоном, приглашая всех пассажиров в вагон-ресторан. Я сохранил меню (естественно, отпечатанное на двух языках) и предлагаю его вниманию читателей.

Томатный суп

Тamatiesop

Консоме брюнуаз

Groentesop

Жареное филе палтуса под соусом по-татарски

Gebakte tongvis met tartaresous

Бараньи ребрышки в винном соусе

Lamsribbetjies met bruinsous

Жареная индейка и салат

Gebraaide kalkoen met slaai

Рис со специями и изюмом

Geelrys met rosyntjies

Овощное ассорти

Groentesoorte

Яблочный пирог с меренгами

Appelskuimpies

Персик «мельба»

Perske-melba

Сыр Бисквиты Кофе

Kaas Beskuitjies Koffie

Фрукты

Vrugte

Думаю, никто в наши дни не станет оспаривать ресторанный счет — при таком-то меню! Тем более что счет составил всего четыре шиллинга шесть пенсов.

3

Это был великолепный поезд! Гораздо лучше любого состава, курсирующего по Европе, я бы сказал, достойный конкурент тем первоклассным поездам, которыми по праву гордятся Соединенные Штаты. Помимо голубых спальных вагонов, в состав поезда входили специальные вагоны-рестораны. В каждом купе работала система кондиционирования воздуха — так что можно было по своему желанию установить комфортную температуру. Я лично убедился в этом, когда перед сном покрутил маленькую хромированную ручку в изголовье моей койки.

В Южной Африке все авиалинии, железные дороги и большая часть общественного транспорта принадлежат государству. Обслуживавшие нас проводники, официанты и цветные горничные, расстилавшие постели по вечерам, могут служить лучшей рекламой Союза, ибо это самые вежливые и предупредительные госслужащие, которых я видел за последнее время. Южноафриканские железнодорожные пути выглядят необычно для европейцев, привыкших к ширине полотна в четыре фута и восемь с половиной дюймов. Дело в том, что здешняя местность — с ее гористым рельефом и протяженными перегонами — диктует собственные требования, в соответствии с которыми ширину железнодорожной колеи уменьшили до трех футов шести дюймов. Эксперимент оказался удачным, и теперь вся Африка последовала примеру Капа и Наталя.

После обеда я вернулся в свое купе и стал рассматривать пейзаж за окном. Мы проезжали по широко раскинувшейся равнине, чьи плоские очертания лишь изредка нарушались невысокими горными хребтами и разрозненными коппи, то есть пологими холмами. Мимо проносилась иссохшая земля, покрытая чахлой травой, и на этой земле паслись стада коров вперемешку с лошадями. Некоторое время вдоль железнодорожных путей тянулась покрытая красной пылью дорога, затем она отклонялась и бесконечной лентой убегала к горизонту.

Вы замечали, что в каждом путешествии присутствуют некие мелочи — возможно, не самые важные, которые тем не менее почему-то врезаются в память путника и остаются там навеки? Со мной такое происходит постоянно. Уверен: впредь, где бы я ни оказался, стоит мне увидеть странный, неровный полет вдовушки, и я буду вспоминать Свободное государство. Эти мелкие птахи с нелепым черным вымпелом вместо хвоста (самцы отращивают его в период спаривания) то и дело выпархивали из зарослей маиса. Обремененные своим громоздким украшением, они неловко взмывали в воздух, двигаясь зигзагообразно, пролетали несколько ярдов и вновь ныряли под защиту массивных стеблей. Полагаю, любой мало-мальски расторопный мальчишка способен поймать на лету эту милую, но такую неуклюжую птичку.

Затем взору открылась картина, которая из всех моих дорожных впечатлений показалась мне наиболее символичной для Южной Африки. Я увидел шестерку запряженных попарно рыжих быков, которые тянули за собой тяжелую повозку. Впереди, во главе упряжки, шел обнаженный до пояса паренек, его темная кожа матово лоснилась на солнце; а возле повозки вышагивал чернокожий мужчина в традиционной накидке — должно быть, отец юного погонщика. Он то ли напевал в полный голос, то ли покрикивал на неторопливых быков. Затем упряжка осталась позади, а на дороге показался всадник. Вдалеке промчался фермерский автомобиль, он двигался подобно комете, оставляя за собой длинный хвост красной пыли.

Некоторое время спустя мы приблизились к станции. К ней вела живописная аллея из голубых эвкалиптов. В тени деревьев прятались американские машины, крытые капские повозки и просто телеги. На платформе уже собралась толпа из белых и черных южноафриканцев. Они стояли на одной и той же платформе, но группировались в разных ее концах. Темнокожие туземцы толпились в дальнем конце, возле локомотива: именно туда прибывали вагоны «для черных»; европейцы расположились отдельно. Все станционные постройки, как-то киоски, туалеты и скамейки, были снабжены табличками, обозначающими предназначение удобств — для белых или для черных. Так я получил еще один предметный урок, уже преподанный мне в Йоханнесбурге. Суть его сводилась к простой истине: Южная Африка существует в двух ипостасях — белая Африка и, соответственно, черная.

Другой отличительной особенностью этой станции (как и всех прочих станций Союза) являлся неизменный интерес к высоте расположения объекта. Рядом с названием станции обязательно указывалась высота над уровнем далекого невидимого океана. Мне запомнилось, что в конкретном случае она составляла четыре тысячи футов.

Мы ехали дальше — по бескрайнему, залитому ослепительным солнцем вельду. Я смотрел на эту землю и осознавал, что она имеет для меня двойное очарование. Во-первых, благодаря своей богатой цветовой гамме: красные дороги, золотые и зеленые поля, голубые тени, скапливающиеся на пределе видимости; а во-вторых, в силу своего сходства с морем. Здесь, как и в морском путешествии, глаз то и дело обращался к горизонту, обшаривая его в поисках мира, покоя, свободы. Возможностей для этого было больше чем достаточно, ибо нам предстоял еще долгий путь на юг — туда, где в послеполуденном зное скрывался далекий Кейптаун.

4

Я проснулся с первыми солнечными лучами и выглянул в окно. Мы ехали по дикому пустынному краю, который я определил для себя как Кару. Эта холмистая местность с ее пересохшей почвой напомнила мне характерные пейзажи из фильмов об Аризоне. Каменистая земля поросла мелким кустарником, который при ближайшем рассмотрении оказался прекрасно сформированным, по виду напоминающим карликовые японские деревца. Во время очередной остановки для пополнения запасов воды я вышел наружу и убедился, что здесь каждый квадратный ярд представлял собой подлинный сад суккулентов. Когда солнце окончательно взошло и света прибавилось, стало видно, что холмы тоже не гладкие: их зазубренные вершины четко выделялись на фоне нежно-зеленоватого сияния. Затем небо внезапно окрасилось в розовый цвет, дневное светило засверкало в полную силу, и пейзаж в очередной раз изменился — теперь это была настоящая Самария.

Плато мы пересекли на исходе утра, и местность начала заметно понижаться в сторону морского побережья. В какой-то миг, когда мы проезжали по перевалу Хекс-Ривер, поезд наш превратился в длинную извивающуюся змею: только что локомотив виднелся справа по ходу, и вот уже он доблестно пыхтит в левом окне. Вокруг нас стояли могучие горы; каждая лощинка и расселина были заполнены бледно-голубыми тенями. Тот самый цвет, для которого в западных областях Ирландии придумали специальное название — «голубой атлантический марлин». Мы незаметно въехали в благословенную страну цветущих персиков и виноградников. Долгое время нашим спутником был хрустально-чистый ручей, весело бежавший вдоль железнодорожного полотна.

И я — как человек, выросший на острове, где море всегда рядом, всегда в пределах досягаемости — вдруг ощутил, как в душе моей завибрировала невидимая трепетная струна. В самом воздухе, во внезапно вспыхнувших красках чудилось некое обещание. Я чувствовал, что мы приближаемся к южной оконечности Африки, к тому волшебному месту, где теплые течения Индийского океана встречаются с холодными волнами Атлантики.

5

В то утро, когда мы прибыли в Кейптаун, все было голубым: голубое море и голубые небеса, на фоне которых еще более голубым контуром выделялась Столовая гора. На Эддерли-стрит ко мне подошла голубоглазая девушка и приколола на лацкан пиджака крохотный флажок. Город утопал в золотом сиянии летнего затишья, которое, как мне объяснили, принес с собой юго-восточный ветер. Жалюзи на окнах были опущены, люди на улицах перемещались, стараясь держаться в тени колоннад.



Глядя на охваченный зноем Кейптаун, я невольно подумал, что из всех городов мира, которые мне довелось посетить, лишь он один напоминает Афины. Причем непонятно, почему. Во всяком случае речь явно идет не о внешнем сходстве. Ведь, если говорить о географических особенностях, Афины лежат в четырех милях от побережья и представляют собой равнинный город, кольцом опоясывающий золотой холм, который, подобно замку, возвышается в центре. В отличие от греческой столицы, Кейптаун начинается практически у кромки океанского прибоя и расползается — сначала мягко, незаметно, а затем все более круто — по склонам Столовой горы. Учитывая характер рельефа — многочисленные неровности и теснины — архитекторы при всем желании не могли бы воссоздать афинский «бублик». В результате Кейптаун полумесяцем охватывает подножье горы.

Прогулявшись по городским улицам, я зашел в парк, расположенный в самом центре Кейптауна. Услышал воркование голубей на ветвях деревьев, и на меня с новой силой нахлынули воспоминания о Греции. Я снова явственно представил себе, как пересекаю Афинскую равнину. Тогда, как и сегодня, тоже был солнечный день. В оливковых зарослях вовсю трещали цикады, казалось, будто в жарком воздухе бьется пульс лета. Легкий туман окутывал склоны Пентеликона, длинный хребет Гиметта и более низкие вершины Агалеоса — в точности как сейчас Столовую гору. И как тогда мой взгляд необратимо возвращался к золотому Афинскому холму, на котором возвышалось дивное строение, воплотившее мечты человечества и на долгие годы ставшее источником вдохновения для всего мира, точно так же и сегодня я не мог отвести глаз от Столовой горы, этого величайшего акрополя Южной Африки.

Однако еще более примечательным, нежели гора или море, было здешнее освещение. Благодаря чрезвычайно чистому и прозрачному воздуху солнечный свет беспрепятственно достигал земли и буквально затоплял город (совсем как в Афинах!). Наверное, именно эта атмосфера, одновременно теплая и светлая, которую Плутарх сравнивал с шелковой пряжей, и вызывала навязчивые ассоциации с Грецией. Именно таким я запомнил Кейптаун — как место, где встречаются два океана, город необыкновенной красоты и достоинства, раскинувшийся у подножия горы и пронизанный волшебным светом. Здесь неминуемо должны жить поэты, художники и философы, думалось мне.

6

За несколько дней до моего приезда в Кейптаун на склонах Столовой горы было обнаружено тело маленького мальчика, и весь город с тревогой обсуждал это печальное происшествие. Новость занимала значительное место на страницах местных газет, о ней судачили на всех перекрестках. Честно говоря, меня это удивило. Одно дело, когда неудачное восхождение на Бен-Невис будоражит такой, в общем-то, небольшой городок, как Форт-Уильям, или очередная альпийская трагедия лишает сна жителей крохотной швейцарской деревушки. Но тот факт, что столь крупный город, как Кейптаун, с его обширными интересами и насыщенной общественной жизнью на протяжении недели не мог говорить ни о чем другом, кроме как о найденном в горах трупе, — это показалось мне странным. Бесконечные обсуждения данной темы в значительной мере сформировали мое отношение к Столовой горе. Вместо того, чтобы со стороны восхищаться безобидным и благодушным великаном, я стал думать о горе как о злобном чудовище, которое время от времени требует кровавых жертвоприношений. На вершину горы ведут несколько дорог, но желание по возможности сократить время подъема заставило меня прибегнуть к помощи канатной дороги.

Стальные тросы толщиной в человеческую руку соединяют подножие Столовой горы с вершиной, которая вздымается на высоту три с половиной тысячи футов. Две маленькие кабинки стартуют одновременно — одна наверху, другая внизу — и медленно ползут навстречу друг другу. Они перемещаются почти по вертикальной траектории — так, что у пассажиров возникает неуютная иллюзия, будто они зависли внутри гироскопа. В качестве компенсации они могут наслаждаться зрелищем крутых обрывов и пропастей, проплывающих внизу, а также видом на город с высоты птичьего полета.

Моими попутчицами оказались две дамы средних лет и девочка, чей малый росточек не позволял даже заглянуть за борт кабинки. Что касается дам, одна из них была высокой, плотного сложения, а вторая — маленькой и болезненной на вид. Первая, как вошла в кабинку, сразу же уселась и вцепилась правой рукой за поручни, а левой прикрыла глаза. В таком положении она и просидела все время, пока мы поднимались к вершине. Зато ее подруга — хрупкое создание неполных пяти футов роста — разглядывала пейзаж с неослабевающим интересом и не переставая восхищалась открывавшимися головокружительными безднами.

— Маргарет, мы скоро уже приедем? — простонала могучая леди, бросая осторожный взгляд из-под растопыренных пальцев.

— Приближаемся к вершине, — откликнулась непрошибаемая Маргарет. — Ты пропустила незабываемое зрелище! Так и кажется, будто можно запустить теннисным мячиком прямо на Эддерли-стрит.

— Лучше мне этого не слышать, — вздохнула ее побледневшая компаньонка.

Канатная дорога заканчивается в небольшом павильоне, где установлен почтовый ящик — вы можете отправить послание друзьям прямо с вершины Столовой горы. Здесь же продают сопутствующие мелочи вроде почтовых открыток и фотопленки.

Выйдя из кабинки, я остановился, чтобы полюбоваться открывавшейся панорамой. Вид был воистину великолепный! Весь Кейптаун лежал, как на ладони, можно было рассмотреть все улицы, сад ван Рибека, порт с доками и остров Роббен посреди Столовой бухты. Береговая линия плавно изгибалась, уходя к северу. Там в легкой дымке виднелись белые фермы и несжатые поля вокруг Малмсбери.

Макушка Столовой горы разительно отличалась от всех прочих вершин, которые мне доводилось видеть в своей жизни. Это не та узкая возвышенность, на которой вы останавливаетесь перевести дух и набраться сил перед утомительным спуском. Здесь раскинулся собственный просторный мир, где проложены прогулочные маршруты в несколько миль, где в определенном месте с обрыва открывается вид сразу на два океана. На вершине Столовой горы вполне можно построить целый город, и уверен, какие-нибудь греки эллинистической поры именно так бы и поступили. Уж они бы не пожалели сил и средств, чтобы возвести здесь южноафриканский Пергам. И не важно, что жителям его приходилось бы по шесть месяцев в году мириться с туманами и штормовыми ветрами.

Неподалеку от фуникулерной станции расположилось небольшое, но очень солидное с виду кафе. Построено оно было из массивных серых камней, словно перенесенных сюда из сассекской деревни. Управлялась здесь одна неразговорчивая официантка, судя по всему, изрядно утомленная глупыми вопросами посетителей, на которые ей приходилось отвечать в течение долгого рабочего дня. Крайне неохотно она сообщила мне, что шесть человек круглогодично проживают на вершине Столовой горы, что иногда здесь бывает холодно, часто ветрено и, конечно же, одиноко.

Мне кажется, любая вершина горы обладает особыми чарами — когда обольстительными, а когда и пугающими, даже вселяющими суеверный страх. Что касается Столовой горы, то я не обнаружил в ней ничего ужасного или отталкивающего. Вершина не выглядит голой и пустынной. Напротив, меня порадовало изобилие здешней флоры и фауны. Повсюду среди обломков скал снуют юркие ящерицы, а приглядевшись, можно увидеть на задворках канатной станции целое семейство симпатичных полосатых мышей. Выглядят они откормленными и вполне довольными жизнью. Подозреваю, что здесь также водится и множество куда менее симпатичных змей. Присев на ковер из разнообразных диких цветов, я припомнил слова доктора Хатчинсона, который на страницах своей книги «Ботаник в Южной Африке» утверждал, будто склоны этой горы представляют собой цветущий сад.

Кстати, любопытный факт: преодолев долгий подъем на вершину Столовой горы, вы в результате окажетесь на две тысячи триста футов ниже, чем в Йоханнесбурге. Такова курьезная особенность Южной Африки — здесь почти половина страны лежит выше своей знаменитой горы. Величественный горный хребет Капа — а со стороны моря он выглядит очень внушительно — по сути является как бы бастионом, на крыше которого расположились Трансвааль и Свободное государство.

Сидя на вершине Столовой горы и созерцая зеркальную гладь бухты, я размышлял, сколь серьезное влияние на человеческие дела оказало такое простое, казалось бы, растение, как перец. Да-да, именно перец и прочие специи, а также жемчуг и шелк (но в особенности перец!) стали теми сокровищами, которые привели к открытию торгового пути в обход Африки и, как следствие, к основанию первого европейского поселения на Капе. Торговля специями, похоже, является одним из самых древних промыслов на земле. Люди издавна, еще до возникновения письменной истории, занимались перевозкой драгоценных пряностей растительного и животного происхождения с Востока на Запад. Во всяком случае в рецепте приготовления священного елея, который Моисей получил от Бога на горе Синай, упоминались такие знаменитые индийские пряности, как корица, смирна самоточная и кассия. Мы помним также историю Иосифа, проданного родными братьями в рабство. Купившие его арабы как раз направлялись в Египет с грузом специй для тамошних парфюмеров и бальзамировщиков.

Загляните в самую глубь веков, и вы увидите, как в Малабаре и Траванкаре люди грузят мешки с перцем на спины быков, собирают нард с деревьев на берегах Ганга и Джамны, добывают наносное золото в индийском Дардистане, охотятся за изумрудами и рубинами, ныряют за жемчугом, сушат имбирь, гвоздику и мускатный орех, а затем доставляют все эти ценные товары в великие державы Нила и Евфрата.

В эпоху Древнего Рима западный человек тоже пристрастился к перцу. Данная пряность завоевала небывалую популярность в Европе, и популярность эта не уменьшается с веками. Чуть ли не каждый кулинарный рецепт в знаменитой книге Апизия содержит в себе перец. Более того, древнеримские врачи прописывали его в качестве лечебного средства от малярии. С падением Рима торговля пряностями переместилась в Константинополь и стала источником несметных богатств Византийской империи. После того как Константинополь пал под напором турок, эстафету подхватила Венеция. Можно сказать, что крылатый лев святого Марка стоит, опираясь на восточные специи. Европейские рыцари возвращались из крестовых походов в свои скучные замки и везли с собой маленькие шкатулочки с пряностями. Средневековая Европа вошла во вкус и начала буквально сходить с ума по перцу. И то сказать, надо же чем-то приправлять ужасную солонину и рыбу, которые составляли основу рациона европейской знати в зимнее время. Бароны и графы (не говоря об их женах) мечтали о мускусе и корице, о шелках и жемчугах, о черном дереве и слоновой кости. Дабы удовлетворить их потребности, венецианские галеры совершали регулярные рейсы, и каждая из них привозила на Запад кусочек Востока.

А в это время португальский принц Энрике, лелеявший идею покорения новых земель и потому прозванный Генрихом Мореплавателем, рассуждал следующим образом: если предположить, что Земля действительно круглая, как доказывают некоторые географы, тогда можно попасть в Индию, обогнув Африку, и завладеть богатствами Востока в обход ненасытных венецианцев. Португальские мореходы начали исследовать западное побережье Африки, с каждой экспедицией продвигаясь все дальше на юг. Наконец в 1486 году произошло событие, коренным образом изменившее картину мира. Один из португальских мореплавателей по имени Бартоломеу Диаш попал в жестокий шторм, который закинул его на самый юг Африканского континента, примерно в то место, где располагается современный Порт-Элизабет. Так волею судеб Диаш совершил революционное открытие: он понял, что Африка имеет оконечность, которую можно обогнуть. На обратном пути он увидел мыс и назвал его Мысом Штормов. Позже это название — то ли по инициативе самого Диаша, то ли волею Жуана II Португальского — было изменено. Вновь открытому мысу дали имя мыс Доброй Надежды, ибо он сулил удобный морской путь в вожделенную Индию.

Надежды португальцев полностью оправдались одиннадцать лет спустя, когда Васко да Гама действительно обогнул мыс, поднялся вдоль восточного побережья (поскольку все это происходило во время Рождества, то прибрежная область получила название Наталь) и бросил якорь в Каликуте. Этот момент знаменовал собой начало краха Венеции. Былые торговые маршруты утратили значимость, и постепенно вся средиземноморская торговля пришла в упадок. Какое-то время венецианцы не осознавали масштаба постигшей их катастрофы. Затем встревожились, попытались принять меры. Они даже предлагали пробить Суэцкий канал. А корабли тем временем продолжали двигаться в обход африканского Капа, и все сокровища Востока уплывали в Лиссабон. Затем на сцену выступила Голландия, она тоже пробовала свои силы в этой древней торговле пряностями. Голландцы, надо сказать, оказались способными учениками — со временем они даже превзошли своих португальских учителей. Очень скоро Голландия монополизировала (и сохраняла за собой на протяжении полутора столетий) исключительное право торговли с Востоком. В этой схеме Столовая гора занимала важное место, ибо располагалась как раз на полпути в Индию.

Для человека, только что совершившего 36-часовой перелет в Южную Африку, странно было сознавать, что когда-то тот же самый путь занимал у португальских и голландских моряков без малого полгода. К тому моменту, как они достигали Капа, добрая половина команды погибала от цинги и лихорадки, остальные же были настолько истощены, что едва могли продолжать плавание. Единственным лекарством от этих проклятых болезней служили свежие овощи, сок лимона и хотя бы краткосрочное пребывание на суше. И тогда родилась идея организовать своеобразный плацдарм на Капе, однако этому мешала жесточайшая конкурентная борьба в Индии. Никто не желал тратить время и деньги на долговременные проекты. Надо понимать, что для людей той эпохи южная оконечность Африки — где встречаются два океана и где всегда штормит — казалась несравненно более диким и опасным местом, чем спокойная Вест-Индия или даже далекие американские берега.

И если португальцы рассматривали Кап как край злобных дикарей, которые сидят наготове с отравленными стрелами, то англичане и голландцы прежде всего видели в нем место, где можно запастись свежей водой и полезными травами. А еще они наладили здесь своеобразное почтовое сообщение: моряки оставляли свои послания под плоскими камнями и надеялись, что какой-нибудь собиратель щавеля обязательно на них наткнется и передаст дальше. Весьма полезное место, однако никто не хотел селиться на Капе. Как-то раз (должно быть, взыграл дух комедии) было предложено, чтобы обе Ост-Индские компании — Голландская и Британская — объединили усилия и построили совместную перевалочную базу для идущих в Индию кораблей. Однако для реализации этого проекта ничего не было сделано. В 1627 году два англичанина скорее из спортивного интереса вскарабкались на Львиный хребет и во славу своего короля Иакова I водрузили там «Юнион Джек». Красивый жест, но не более того. И снова долгое время ничего не происходило. Так продолжалось до самого 1652 года, когда на Капе высадился Ян ван Рибек во главе группы соотечественников. Голландцы возвели временные жилища и стали потихоньку обживаться. Развели домашних животных, в небо потянулся дымок, окрестности оживились детскими голосами. Так белый человек пришел на юг Африки.

7

Гостиница моя располагалась в Си-Пойнте, очаровательном пригороде Кейптауна. Ясным летним утром я проснулся с первыми лучами солнца и вышел на балкон. Мне была видна кромка берега, на которую накатывали волны с Атлантики. Я долго смотрел, как они одна за другой бегут издалека, изгибаются, на мгновение замирают и затем с шумом разбиваются о прибрежные скалы. Ярко светило октябрьское солнце. По моим ощущениям с каждым днем становилось все теплее и теплее. Несколько постояльцев гостиницы из числа самых энергичных уже оккупировали пляж. Я обратил внимание, что одна и та же группа людей — в купальных шлепанцах, с огромным медицинским мячом и в сопровождении крайне подвижного пса — ежедневно появлялась на этой полоске травы. Были и другие, еще более решительно настроенные: они с раннего утра плескались в небольшой каменистой бухточке, сообщавшейся с прохладными водами океана. В саду под балконом цветные няньки катали детские колясочки; мальчик-садовник усердно поливал из шланга клумбу алых и белых канн. Время от времени бухту пересекал корабль, державший курс на восток — в Порт-Элизабет, Ист-Лондон или Дурбан.

С дальнего конца балкона я мог видеть блестевшую на солнце громаду Львиной Головы. Вокруг нее лепились чистенькие белые виллы и современные корпуса многоквартирных домов. Все строения были обращены фасадами к Атлантике, их окружали аккуратные палисадники, в которых буйно цвели бугенвиллеи, гибискусы и вьющиеся розы хорошо знакомого нам сорта «Дороти Перкинс». Я невольно задумался о благотворном влиянии мягкого климата на жизнь людей. Мне кажется, я бы с удовольствием поселился в подобном месте и тихо наслаждался вечно длящимся летом. Хотя мне часто доводилось слышать жалобы южноафриканцев на здешнюю погоду — как они устали от постоянного слепящего солнца, как жара изматывает и разжижает кровь, как они тоскуют по английскому дождичку — я, хоть убейте, им не верю.

Тихо шурша резиновыми шинами, мимо спешили электрические троллейбусы. Любопытно, что здесь их называют «безрельсовыми трамваями», или же трембусами на африкаанс. Когда-то это название бытовало и у нас в Англии, но давно вышло из употребления. А жаль… На мой взгляд, при всей своей странности, оно наиболее точно определяет данный вид транспорта. И еще одно маленькое наблюдение: уличные светофоры в Южной Африке называют «роботами» (сегодня едва ли кто из англичан вспомнит это архаичное словечко и времена, когда оно использовалось).

Как приятно проснуться солнечным утром, не строя далеко идущих планов и не имея особых дел — если, конечно, не считать делом ознакомительную прогулку по городу. Безрельсовый трамвай доставил меня в центр Кейптауна, на Сент-Джордж-стрит, заполненную в этот час толпами домохозяек. Я с удовольствием наблюдал, как местные дамы прогуливаются по улице, заходят в магазины за ежедневными покупками. Если судить по их внешнему виду, то с этим городом все в порядке. Никакие кризисы или катаклизмы не мешают течению счастливой, цивилизованной жизни. Женщины, которых я видел, выглядели веселыми, здоровыми и довольными, а это, по моему мнению, в немалой степени способствует спокойной и уравновешенной жизни в любой стране мира.

Все население Кейптауна я бы разделил на две группы: белые и люди с кожей самых разнообразных цветов — от желтого до иссиня-черного. Европейцу, привыкшему к более или менее однотипному окружению, легко потеряться среди такого многообразия черт и оттенков. Некоторые из цветных обитателей Капа имеют вполне европейскую форму черепа, но при этом волосы и нос, характерные для банту. Есть и такие, у которых разрез глаз азиатский, а волосы неожиданно светлого цвета. Многих девушек — тоненьких, изящных, двигавшихся с непередаваемой грацией — вполне можно спутать с еврейками или испанками. Цвет кожи у местного населения варьируется в широких пределах. Я видел абсолютно чернокожих негров и мулатов с голубоватой кожей, которых по ошибке можно принять за обычных англичан, страдающих сердечной недостаточностью. Если говорить о физиогномике, то некоторые из цветных кейптаунцев выглядели живыми, сообразительными и благонравными, черты других предполагали природную склонность к хитрости и вероломству. Попадались и такие, с которыми я ни за что не хотел бы встретиться темной ночью в узком переулке. Среди жителей Кейптауна немало мусульман — это потомки рабов-малайцев, завезенных на Кап во времена Голландской Ост-Индской компании. Хватает здесь и индусов. Вообще, по сравнению с Йоханнесбургом, где преобладает в основном народность банту, разнообразие неевропейского населения кажется просто поразительной.

На каждом шагу мне встречались чернокожие, катившие тележки или переносившие поклажу. Они распахивали передо мной двери гостиницы и обслуживали лифт, на котором я поднимался; они мыли лестницы, застилали постель в моем номере и выполняли прочую неблагодарную работу. Их было так много, что казалось: только черные и трудятся в этом городе. Поэтому я нисколько не удивился, узнав, что цветное население Кейптауна составляет двести тысяч человек. Сей факт — сам по себе примечательный — несет различную смысловую нагрузку для разных людей. Антрополог углядел бы здесь обширное поле для научных изысканий, а социальный реформатор — для применения своих теорий. Сентиментальный человек наверняка нашел бы повод прослезиться, а пропагандист воодушевился бы при виде такой благодарной аудитории. Я же как обычный человек, да к тому же иностранец, увидел лишь печальное и пугающее последствие многовекового смешения кровей, характерного для приморского города.

Что касается белых жителей Кейптауна, они, на мой взгляд, ничем не отличались от европейцев — таких, какими те были накануне последней войны. Я умышленно употребил здесь прошедшее время, ибо нынешние европейцы, увы, уже не выглядят столь веселыми и респектабельными, как кейптаунцы. Африканеры говорят на правильном английском языке, без малейшего акцента или неприятной гнусавости (если не считать склонности произносить «а» как «о»). Я, например, был свидетелем, как одна из девушек, сидя за рулем, говорила подруге: «Сейчас, только при-ПОРК-ую свою МОШ-ину!» Я с непривычки удивился и лишь потом понял, что она всего-навсего собиралась «припарковать машину». Впрочем, этот маленький инцидент не вызвал у меня раздражения. Когда подобное слышишь из уст очаровательной девицы, да еще солнечным утром на Эддерли-стрит, хочется просто улыбнуться.

Первое, что я сделал по прибытии в Кейптаун, это бросил взгляд на вершину Столовой горы: не окутана ли облачной пеленой? Это, кстати, не столь уж редкое явление.

Иногда бывает, что все небо над городом безоблачное, а на Столовой горе примостилась белая подушка. Так и кажется, будто какая-то сказочная тварь ночью выползла из-под земли подышать воздухом, да так и заснула наверху. Полежит себе часик-другой и уползет прочь. А случается, что туча проявляет упрямство и не желает уползать: лежит и лежит и приманивает к себе другие облака. А те и рады стараться — откликаются на зов своей товарки! Местные жители давно изучили все фокусы Столовой горы и с успехом предсказывают погоду по ее виду. Вот такой вот барометр — высотой в три с половиной тысячи футов!

Выйдя из трембуса и убедившись, что робот мигает зеленым огоньком, я отправился прогуляться по Эддерли-стрит. Первым делом я заглянул в книжный магазин, привлекший мое внимание тем, что на фасаде его красовалась фигура Шекспира. Это, пожалуй, единственная статуя английского классика во всей Южной Африке. Затем я прошелся еще по десятку магазинчиков и поразился тому количеству новомодных швейцарских часов, которое предлагают кейптаунцам. Я шел и размышлял о счастливой судьбе южноафриканских женщин, живущих в этом благословенном краю. К их услугам шикарные магазины, десятки слуг и, как следствие, неограниченный досуг. Редко кому выпадает такая удача!

Главное мое впечатление от Кейптауна — ощущение красоты и добротности. Думаю, это проистекает из самой истории города. Он строился не в спешке, как другие южноафриканские города, а создавался на протяжении достаточно долгого времени. Это для нас, европейцев, пара-тройка столетий не возраст, а в Южной Африке он знаменует крайнюю древность. Прямая, как стрела, Эддерли-стрит проходит через весь город — начинается у морского порта и тянется до самого парка, расположенного на месте знаменитых садов Голландской Ост-Индской компании. Собственно, эта улица и парк с прилегающими к нему общественными зданиями и формируют внешний облик Кейптауна. Причем в расположении зданий ощущаются чисто греческая гармония и сообразность.

Я вообще не могу припомнить другого города, где бы главные центры интеллектуальной жизни группировались в одном месте и составляли бы столь прекрасный ансамбль. В одном конце парка высится музей Южной Африки, в другом же стоит публичная библиотека, их соединяет центральная аллея. Слева от нее расположилось изысканное белое здание художественной галереи в окружении английского сада с крохотным прудом. И практически напротив, с другой стороны от аллеи, находится здание центрального государственного архива. Парк по сути представляет собой ботанический сад со множеством цветущих роз и канн, с декоративным кустарником и могучими деревьями, многим из которых перевалило за сотню лет. Тишину летнего дня нарушают лишь воркование голубей да голоса детишек, которых приводят в парк на прогулку. А на заднем фоне маячит окутанная голубоватой дымкой Столовая гора.

Картина настолько изысканная и прекрасная, что становятся понятными мои навязчивые ассоциации с Афинами. Здесь присутствует то самое сочетание дикой, естественной красоты с великолепными пропорциями человеческих строений, столь характерное для древнегреческих городов. Добавьте сюда идеальное соответствие архитектуры яркому солнечному свету, который изливается с небес. Да плюс культурное назначение зданий, которые воплощают в себе торжество человеческого гения, интерес к прошлому и любовь к традициям — все то, без чего самый красивый город превращается в скопление бездушных построек.

От станового хребта Эддерли-стрит подобно ребрам разбегаются остальные улицы Кейптауна, на которых также обнаруживаются достойные внимания здания. Одно из таких зданий — старинный городской дом в классическом стиле, точная копия тех, что строились в Голландии в середине восемнадцатого столетия. На мой взгляд, это одно из прелестнейших строений во всей Южной Африке, и Кейптаун может по праву им гордиться. Вровень с этим зданием я бы поставил и музей рабства, который располагается в самом конце Эддерли-стрит. Хоть данная постройка и относится к гораздо более позднему периоду, ей также присущи достоинство и непогрешимость стиля. Для Кейптауна было бы большой потерей лишиться этого здания.

Здание парламента, застенчиво прятавшееся в глубине дубовой аллеи, произвело на меня странное впечатление. Оно выстроено из розового кирпича и благодаря этому имеет какой-то трогательно-девический вид. Летней порой, когда лучи солнца ярко освещают кирпичные стены и классический портик с колоннами, все строение приобретает приподнято-праздничный и даже радостный облик, не вполне уместный для здания, где в жарких спорах решается судьба страны. Еще большим разочарованием для меня стал новый кафедральный собор Святого Георгия. Трудно объяснить, с какой стати этот флагман готической архитектуры пришвартовался в здешнем сухом доке, где ему явно не хватает места для маневров. И чем вообще руководствовались создатели собора, когда решили импортировать сумрачный готический стиль под жаркое солнце Южной Африки, где он смотрится совершенно не к месту? Это осталось для меня большой загадкой.

В заключение хотелось бы рассказать о садах ван Рибека, главной достопримечательности Кейптауна. Они спроектированы в Амстердаме почти триста лет назад. Собственно, из-за них-то белый человек и пришел в Южную Африку. В свое время они славно послужили Ост-Индской компании — исправно поставляли свежие фрукты и овощи экипажам голландских кораблей. Сегодня же, выйдя на пенсию, сады стали излюбленным местом отдыха горожан. В кронах старых деревьев распевают свои песни горлицы, на месте прежних грядок с капустой и луком разбиты клумбы с пламенеющими каннами и розами. Неказистый летний домик превратился сначала в гостевой коттедж, а затем и вовсе в резиденцию президента. Неподалеку от него установлена большая клетка с разноцветными мелкими птичками, напоминающая шкатулку с драгоценными камнями. И несомненно, главным украшением этой коллекции служат красные ткачики — забавные крохи с красной грудкой наподобие наших снегирей.

Должен заметить, что жители Капа — фанатичные поклонники чая. Уверен: если в один из дней по какой-либо причине отменят утренний чай, то жизнь в Кейптауне попросту замрет. А можно ли придумать лучшее место для 11-часового чаепития, нежели старый сад? Это несказанное удовольствие — сидеть с чашечкой ароматного напитка в тени столетних деревьев и слушать журчание ручья и воркование голубей, рассеянно скользя взглядом по вздымающейся вдали громаде Столовой горы. А еще здесь назначают свидания все юные влюбленные Кейптауна и выгуливают вот уж которое поколение местных ребятишек. Дети резвятся в тенистых аллеях, а цветные няньки в это время сидят на скамеечках, вяжут бесконечные свитеры и обмениваются последними новостями. Ну чем не Кенсингтонские сады на юге Африки?

8

В нижнем конце Эддерли-стрит высится памятник ван Рибеку. Основатель южноафриканского государства стоит на пьедестале и задумчиво смотрит на Столовую гору. Чтобы узнать, как на самом деле выглядел этот человек, достаточно посмотреть на его портрет в амстердамском Рийкс-музее. Глядя на суровое, самоуверенное лицо ван Рибека, мы понимаем: он как нельзя лучше подходил для освоения враждебного, дикого края, каковым в то время представлялась Южная Африка. Он был решительным, упорным и предприимчивым человеком, а его преданность интересам Ост-Индской компании не вызывала никаких сомнений. Ван Рибек являлся достойным представителем безжалостного меркантилизма, утвердившегося в то время в Европе.

О его десятилетнем самоотверженном труде на Капе хорошо известно по многочисленным письменным источникам, а вот с ранними годами жизни ван Рибека, полагаю, знакомы немногие читатели. Ван Рибек родился в маленьком голландском городке Кулемборг, что в пятнадцати минутах езды от современного Утрехта по арнемской линии. Вокруг простирается плоская равнина, на которой пасутся стада черно-белых коров — пасторальный пейзаж, типичный для Гельдерланда. Шеренги стройных тополей служат оградой для персиковых и яблочных садов, кое-где виднеются негустые перелески. Как это часто бывает в Голландии, роль гор на себя берут облака: золотыми грядами громоздятся они над плоской землей, и небо — отражаясь в многочисленных каналах, пересекающих поля во всех направлениях — добавляет золотисто-голубые краски в неизменно зеленую палитру голландского ландшафта. Такова была мирная и сонная земля, на которой вырос ван Рибек. Она разительным образом отличалась от диких гористых берегов Южной Африки, куда судьба забросила нашего героя.

Кулемборг с тех пор состарился, но умудрился сохранить свой средневековый облик. Он не оброс громоздкими окраинами, не превратился в промышленный центр. Если бы ван Рибек заглянул в современный Кулемборг, он, несомненно, узнал бы родной город: ведь многие старинные здания сохранились до наших дней практически неизменными. Нынешние земляки ван Рибека — девять тысяч горожан — зарабатывают на жизнь производством мебели, сигар и нехитрой упаковки для этих сигар.

Вы попадаете в город через массивные ворота (во времена ван Рибека их было несколько, но уцелели только одни). Миновав изогнутую арку, вы оказываетесь на широкой главной улице, вдоль которой выстроились крохотные магазинчики и кафе под высокими черепичными крышами цвета герани. За поворотом открывается вид на рыночную площадь, посреди которой возвышается изящное здание из красного кирпича. В ту пору, когда маленький босоногий ван Рибек бегал по улицам родного города, этому зданию уже было не менее ста лет. Пусть вас не вводит в заблуждение ступенчатый фронтон, купол и церковного вида башня. Это всего-навсего ратуша, и мне рассказывали, будто ее построили в 1534 году по заказу рыцаря, выдававшего дочь замуж за одного из правителей Кулемборга.

В нескольких сотнях ярдов от города протекает река под названием Лек, приток Нижнего Рейна. Небольшая, в общем-то, речушка, но ее вод хватало, чтобы заполнить оборонительный ров вокруг Кулемборга, а также крепостной ров, который окружал маленький замок с остроконечными башенками. Сегодня от этого замка не осталось ни следа, а некогда он служил жилищем графов Кулемборг. До самого конца восемнадцатого века они правили городом на манер средневековых баронов. На территории их вотчины нидерландское право не действовало, и, как следствие, сюда стекалось множество людей, по тем или иным причинам вступивших в конфликт с законом. Все они находили прибежище в Кулемборге. Подобное положение вещей сохранялось до 1795 года, когда французские захватчики положили конец автономии Кулемборга и насильственно поставили его в ряд со всеми прочими городами революционной Голландии.

Тем не менее горожане и поныне с любовью вспоминают графов Кулемборг, которые, между прочим, имели странную привычку оставлять после себя посмертные портреты. Загляните в местный сиротский приют, и здесь в темном зале с массивными дубовыми балками вы увидите удивительную галерею полотен: каждое из них изображает одного из правителей Кулемборга на смертном одре. Череда бледных лиц с заостренными бородками, темные бархатные костюмы с высокими кружевными воротниками. Все эти джентльмены бесследно сгинули в круговороте истории, однако имя их сохранилось в титуле графини Кулемборг, который в числе прочих носит королева Голландии.

Здесь же, в Кулемборге, родился и Антони ван Димен, чьим именем была названа Вандименова земля, позже переименованная в Тасманию. Вполне возможно, что и ван Рибека назвали Антони в честь его знаменитого соотечественника, который дослужился до поста генерал-губернатора голландских владений в Ост-Индии. Справедливости ради надо заметить, что сам ван Рибек не слишком любил это имя и предпочитал зваться Яном. Как бы то ни было, Кулемборг по праву гордится своими славными сыновьями. Мне показывали медный подсвечник, который ван Рибек, будущий основатель Капской колонии, подарил церкви Святой Варвары перед своим отплытием в Южную Африку. Побывал я также на Каттен-стрит и полюбовался на группу из трех ничем не примечательных зданий (сейчас в них живут семьи ремесленников). Мне объяснили, что раньше здесь стоял дом, в котором в 1618 году родился Ян ван Рибек. Надо думать, не маленький это был дом, раз занимал столько места. К сожалению, от него ничего не осталось, кроме резной головы льва, специально сохраненной на фасаде одного из зданий.

В семнадцатом столетии Кулемборг по-прежнему оставался самостоятельным средневековым городом — с крепостной стеной и защитным рвом. Сидя в своей фамильной цитадели, графы Кулемборг правили округой, регулировали движение по реке Лек, а в свободное время охотились в ближайших лесах. Должно быть, юный ван Рибек неоднократно наблюдал, как блестящая кавалькада рыцарей — с благородными борзыми и ловчими соколами на запястьях — выезжала из замка и под звуки охотничьих рожков устремлялась в окрестные поля. Эти люди привносили в скучную жизнь буржуазной Голландии семнадцатого века некий оттенок благородного безумия и блестящего расточительства. Они казались посланцами из другой эпохи — яркого и романтичного Средневековья.

Сам ван Рибек происходил из вполне респектабельного семейства. Его мать звали Элизабет ван Газбек, она умерла в 1629 году и была похоронена на церковном кладбище городка Шидам. Известно, что отец ее занимал пост бургомистра Кулемборга. А поскольку ван Димены также входили в городской совет, то можно с уверенностью утверждать (хоть этот факт нигде и не задокументирован), что ван Рибеки, ван Газбеки и ван Димены были хорошо знакомы между собой.

Что касается отца Яна ван Рибека, то полагают, будто он был морским капитаном и на момент рождения сына находился в плавании. И действительно, он никак не проявлялся на протяжении всей жизни ван Рибека. Говорят, будто он умер в Бразилии в 1639 году и был погребен в церкви Святого Павла города Олинда, штат Пернамбуку. Таким образом, Ян ван Рибек лишился матери в возрасте одиннадцати лет и отца, когда ему было двадцать один год. Голландский историк и писатель, доктор Э. К. Годи-Молесберген, который исследовал ранний период жизни ван Рибека, сообщает, что после окончания кулемборгской школы юноша получил специальность цирюльника-хирурга и устроился на службу в Голландскую Ост-Индскую компанию. Причем он допускает, что произошло это не без помощи Антони ван Димена, который в 1636 году занимал пост генерал-губернатора Ост-Индии. Три года спустя, когда ван Рибеку было 21, он уже числился по бухгалтерским книгам Ост-Индской компании помощником судового хирурга с ежемесячным окладом в двадцать два гульдена.

Мне неизвестно, появлялся ли ван Рибек в родном городе после своего отъезда в 1651 году. Но во всяком случае его дар в виде тяжелого подсвечника доказывает, что он был патриотом Кулемборга. Остается добавить, что в наши дни в городе и его округе не осталось ван Рибеков. Не обнаружил я такой фамилии и в телефонном справочнике Амстердама. Поэтому вполне допускаю, что голландская линия ван Рибеков окончательно пресеклась.

Странно было гулять по современному Кейптауну и размышлять о Кулемборге — как, несомненно, это делал в свое время ван Рибек. Наверняка ведь, когда он смотрел на Столовую гору или же на зазубренные горные вершины Готтентотской Голландии, по контрасту ему вспоминались плоские луга и низкие берега Лек, по которым он бегал в детстве.

На долю его родного Кулемборга выпало немало испытаний. В Средние века здесь побывало множество английских и шотландских наемников, и их имена — пусть в измененном до неузнаваемости виде — до сих пор сохраняются в фамилиях местных жителей. Например, здесь живет семья Киннегинов. Если проследить ее корни, то мы наверняка выйдем на шотландского предка по фамилии Каннингем, который в 1580 году служил в Кулемборгском гарнизоне в чине лейтенанта. В последнюю же войну город стал объектом пристального внимания германской армии, ибо мост через Лек рассматривался как важный стратегический объект в этой части Голландии. Кулемборгские старожилы до сих пор вспоминают, какой шум и грохот доносился со стороны Арнема в ночь парашютного десанта.

А затем пришли войска союзников, и их встречали с распростертыми объятиями. Первый солдат, который появился под стенами города, был канадцем. Его мало того что обняли-расцеловали, так еще и запретили идти пешком. Вы не поверите, но жители Кулемборга привезли его в город на корове!

9

На мой взгляд, совсем неглупо начать длительное путешествие в Южную Африку с посещения Амстердама. Помимо удовольствия, которое вы получите от созерцания старого города с его бессмертными каналами, тут можно составить достаточно точное представление о поколении первых африканеров, ибо они как две капли воды похожи на тех голландцев, что сегодня толпятся на амстердамских набережных.

В семнадцатом столетии Голландия создала два важных очага новой жизни — так сказать, посеяла семена собственной культуры. Один из них в Америке (все помнят, как возник Нью-Йорк), а второй в южноафриканском Кейптауне. Оба города имеют идентичное происхождение и много общего в развитии. Фактически, если заглянуть в письменную историю Нью-Йорка и Кейптауна, то можно обнаружить множество сходных эпизодов. Интересно, что здания, в которых зарождались эти два города, все еще стоят в центре Амстердама.

На набережной принца Хендрика располагается старинное здание Вест-Индской компании, в настоящее время приспособленное под складские и жилые помещения. Это массивное пятиэтажное строение с многочисленными узкими окошками и высеченной на фронтоне датой «1641». На верхнем этаже до сих пор сохранились вороты, с помощью которых в свое время поднимали на склады шкуры бобров — основной продукт обмена между индейцами-ирокезами и первыми жителями Манхэттена.

В десяти минутах ходьбы, на углу Ауде Хоогстраат и Кловенирсбургваль, стоит и Дом Ост-Индской компании. На самом деле это целый комплекс строений с очень красивыми фасадами. Старые склады давным-давно сгорели, но я постоял на берегу канала, где некогда разгружались баржи с драгоценным грузом мускуса, амбры, корицы, гвоздики и мускатного ореха. За углом Ауде Хоогстраат высится старинная арка, которая ведет в мощеный четырехугольный дворик. Его обрамляют красно-белые кирпичные здания в неоготическом стиле. Это и есть штаб-квартира Голландской Ост-Индской квартиры. Сейчас здесь располагается налоговое ведомство — весьма многолюдное учреждение, и в дневное время весь двор забит велосипедами. Зато вечером, когда служащие разъезжаются по домам, мы можем увидеть здание Ост-Индской компании таким, каким оно было в эпоху ван Рибека. Именно здесь ему выдавали инструкции по организации перевалочной базы на мысе Доброй Надежды.

В качестве корабельного хирурга ван Рибек должен был часто посещать штаб-квартиру компании, ведь именно тут хранились все лекарства и медицинские приспособления. Штатные аптекари, сидевшие в помещении рядом с часовой будкой, укомплектовывали специальные лекарские сундучки, которые затем использовались хирургами торговых судов, а также на всех постах и факториях Ост-Индии.

Ван Рибек родился в 1618 году, в конце так называемой елизаветинской эпохи. Со смерти Шекспира прошло два года, в том же самом году был казнен сэр Уолтер Рэли. Эра великих географических открытий миновала, и наступил период их коммерческого освоения. Все то время, что маленький ван Рибек рос в Кулемборге, на просторах Яванского моря бушевала война за монополию в торговле пряностями. Началось с того, что голландские торговые суда стали грабить прибрежные португальские форты. Затем борьба разгорелась уже на море: британские и голландские корабли забрасывали друг друга пушечными ядрами, и одновременно дипломаты конкурирующих стран усиленно интриговали при дворах султана и раджи.

К тому моменту, как повзрослевший ван Рибек устроился служить на флот, первая фаза войны за пряности завершилась, и Голландская Ост-Индская компания вышла из нее победительницей. Она превратилась в самую богатую в мире коммерческую организацию. Британская Ост-Индская компания проиграла, и ей приходилось довольствоваться крохами со стола более могущественной соперницы. Что касается всех прочих Ост-Индских компаний, то их, можно сказать, и не существовало. Генерал-губернатор Батавии играл роль могущественного вице-короля, он подчинялся только Совету Семнадцати (так именовался совет директоров Ост-Индской компании), который заседал на Ауде Хоогстраат и правил разветвленной торговой империей.

В 1651 году, когда было принято решение о создании перевалочной базы на Капе, Голландия переживала пик своего золотого века. В мире не было другой страны, столь богатой, счастливой и спокойной (ибо политические и религиозные противоречия в то время еще не раздирали голландское общество). Голландия выглядела очень самоуверенной и зазнавшейся. Что ж, она могла себе это позволить. Она уже успела учредить по всему Востоку целую сеть торговых пунктов и теперь спокойно пожинала плоды в виде 40-процентного годового дохода. Призрак грядущего банкротства, если и маячил, то где-то в неопределенном (и таком неправдоподобном) будущем. Ее непосредственная конкурентка Британия переживала не лучшие времена. Англичане совсем недавно казнили своего короля. В том самом 1651 году Карл II короновался в Скуне, был наголову разбит Кромвелем и изгнан из страны. Франция пылала в огне гражданской войны. Испания и Португалия переживали явственный упадок. Германия лежала в руинах, опустошенная Тридцатилетней войной. Турция хищно посматривала в сторону обессиленной Европы и лелеяла планы ее завоевания. На этом мрачном фоне лишь Голландия преуспевала — веселая и счастливая страна знаменитых художников и пряностей.

Кстати, о художниках. Радостный подъем, царивший в Голландии, запечатлен на сотнях живописных полотен. Это и картины Питера де Хооха, который любил изображать добропорядочных голландских домохозяек, начищающих медные котлы и сковородки в кирпичных интерьерах. И работы Брейгеля, где стар и млад несутся на коньках по заснеженным каналам: развеваются на ветру полосатые шарфы, вдалеке маячат красные черепичные крыши, ветряные мельницы и церковные шпили. А рядом висят картины Тенирса, на которых пьяные гуляки целуются возле кабаков со своими шлюхами. Все это Голландия — многоликая и разнохарактерная, как всякая страна. И все-таки в первую очередь облик Голландии определяли торговые короли — те самые пожилые неулыбчивые джентльмены в белых кружевных воротничках, которые солидно восседают на портретах рядом со своими чопорными женами.

Итак, ван Рибек бродил по набережным и вербовал добровольцев, желавших отправиться в Южную Африку. А что же происходило вокруг? Рембрандт только-только переехал в собственный дом со ставенками на Бреедстрат; Франс Хальс, этот старый семидесятилетний Фальстаф, распродавал имущество, чтобы расплатиться с булочником; Вермееру недавно исполнилось двадцать лет, а де Хооху стукнуло тридцать четыре; что касается, Вауэрмана, то он уже вовсю рисовал белых лошадей. Такова была бессмертная Голландия, из которой впоследствии выросла Южная Африка.

На тот момент, когда ван Рибек предстал перед Советом Семнадцати и согласился обустроить перевалочную базу на Капе, он был уже вполне опытным мореходом, успел объездить полмира по делам компании — от Гренландии до Японии. Как-то, возвращаясь домой из Батавии, он даже успел побывать на Капе и три недели провел в тех местах, где в будущем ему предстояло налаживать новую жизнь. Он застал там группу соотечественников — моряков с корабля «Харлем», потерпевшего крушение возле Столовой бухты. Уцелевшие члены команды вплавь добрались до берега и расположились лагерем приблизительно в том месте, где ныне находится Грин-Пойнт Коммон. Они уже успели разбить небольшой огородик и занимались тем, что просушивали пострадавшие от морской воды специи. Ван Рибек изучил окрестности Столовой горы и по прибытии в Амстердам со знанием дела изложил перед Советом свои «соображения и критические заметки» по поводу предполагаемого мероприятия.

Не составляет большого труда вообразить себе сцену, разыгравшуюся в зале заседаний дома Ост-Индской компании. Здесь собрались семнадцать директоров, и мы хорошо их себе представляем благодаря полотну Рембрандта «Синдики цеха суконщиков» — умные, заинтересованные лица с вандейковскими бородками, белоснежные крахмальные воротники, широкополые шляпы и бархатных штаны до колен, перевязанные атласными ленточками. Они с жадностью допрашивали своего преданного слугу (ван Рибек действительно всю жизнь преданно служил родной компании).

Вполне возможно, что в ходе этой дискуссии коснулись и Манхэттенского острова, успешного проекта Вест-Индской компании. За двадцать пять лет до того она сумела заложить на американских берегах собственную базу, ставшую как бы прообразом Капской колонии. Ее основатель Питер Минуит (человек, во многом похожий на ван Рибека) построил на Манхэттене земляную крепость и в предвидении великих торговых перспектив нарек ее «Фортом Доброй Надежды». На месте того скромного форта сегодня располагаются новое здание Таможенного управления и Бэттери-парк. Поселение Минуита получило название Новый Амстердам. Землю под него выменяли у краснокожих аборигенов на горстку бус стоимостью в шесть фунтов. Да уж, подобные сделки делают честь голландским торговцам. Если бы подобное удалось провернуть и с племенами готтентотов, то уж будьте уверены, что ван Рибек затмил бы славу Питера Минуита!

Однако между Капом и Новым Амстердамом имелась существенная разница. Хотя и тот, и другой строились для обслуживания кораблей компании, но Новый Амстердам имел права торговой фактории, в то время как Капская колония представляла собой большой огород и станцию для выращивания свежего мяса. Тем не менее с точки зрения Семнадцати, американский опыт мог оказаться чрезвычайно полезным в новом начинании. В частности, их тревожила излишняя самостоятельность манхэттенских голландцев. Вместо того, чтобы верой и правдой служить пославшей их организации, они норовили наладить собственный бизнес, а подобное почиталось одним из самых страшных грехов в Компании. Мало того, эти заморские служащие имели наглость обвинить в растрате одного из управляющих и донести свои обвинения до Амстердама. Кроме того, директорат Компании весьма тревожила тенденция, в соответствии с которой их служащие стремились из торговцев переквалифицироваться в буров, то есть в свободных фермеров. Эти их фермы (или «бури» по-нидерландски) уже расползлись по всей территории колонии. Память о них сохранилась в англизированном названии нью-йоркского района Бауэри. И не исключено, что в тот миг, когда ван Рибек выслушивал строгие внушения о недопустимости подобных явлений на Капе (ах, если б они еще помогали делу! Так ведь нет, все самоуправства в полном объеме повторились на африканской почве), в Компанию уже поступила петиция от новоамстердамских буров, в которой те требовали предоставления бюргерских прав. Попутно отметим, что «американцы» добились-таки своего: испрошенная привилегия была им дарована на следующий год, как раз когда ван Рибек высадился на Капе.

Итак, повторюсь: подобные вопросы почти наверняка обсуждались на том достопамятном совещании директората. Ибо правление Компании во что бы то ни стало желало избежать подобного развития на мысе Доброй Надежды. Им не нужен был новый город, который затем перерастет в колонию — со всеми вытекающими последствиями в виде дополнительных расходов и скандальных судебных процессов. Компания хотела получить обычную корабельную стоянку, где проходящие суда могли бы запасаться мясом и свежими овощами. И никакого развития, никакой чепухи вроде свободного фермерства! Только продукты! И желательно по минимальной цене. Это были очень жесткие условия, но ван Рибеку пришлось на них согласиться. Впрочем, он не слишком горевал. Как человек бывалый, поездивший по белому свету, он, конечно же, знал десятки способов обойти требования Компании. Не удивлюсь, если у ван Рибека имелись собственные представления о том, как надо вести дела в Африке. Однако ему хватило ума держать свои соображения при себе.

В декабре 1651 года все было готово. Сотня добровольцев с ван Рибеком во главе погрузилась на борт обычных торговых судов и отчалила от голландских берегов. Караван держал курс на Батавию. Ван Рибека сопровождали жена — Мария де ла Келлери, представительница старинного гугенотского рода, и их годовалая дочь. Вместе с ними отправились в путь две племянницы ван Рибека — Элизабет и Себастьяна ван Опдорп. Помимо названных дам, в экспедиции присутствовали еще две женщины. Одна из них — Аннет Боом, являлась женой садовника, а вторая ехала со своим мужем — законоучителем, или катехизатором, как их называли. Несчастная женщина заметно нервничала, и было от чего: два месяца спустя ей предстояло произвести на свет сына — первого белого европейца, рожденного на южноафриканской земле.

Когда мы размышляем о судьбе подобных экспедиций, то больше всего сокрушаемся о судьбе женщин. Еще бы, оторванные от европейской цивилизации, от привычного домашнего уклада, они ехали в незнакомые края, где им предстояло обустраивать хозяйство и воспитывать детей в окружении диких зверей и кровожадных дикарей. И не забудем: в семнадцатом столетии мир был еще далеко не изучен, сведения о нем представляли причудливую мешанину из реальных фактов и фантастических выдумок. Путешественники из уст в уста передавали страшные истории, многие из которых восходили еще к Средним векам. Требовались недюжинная смелость и преданность высшим идеалам, чтобы пуститься в длительное морское путешествие со всеми его опасностями и неудобствами, а затем, по прибытии на место, оказаться перед лицом еще больших сложностей. Ибо женщинам этим предстояло решать труднейшую задачу: дать нормальное воспитание детям в абсолютно ненормальных условиях. Колониальная жизнь — с ее охотой и рыбалкой, с неизбежной неразберихой и беспорядком — относительно приемлема для мужчин. Женщине же очень трудно учить детей словам молитвы, когда вокруг дома рыщет голодный лев, трудно наводить уют в доме, если дома как такового не существует.

Стоя на набережной в Амстердаме, вы можете легко вообразить себе тот зимний день, когда партия ван Рибека покидала родной город. Лично я увидел все воочию — как если бы рассматривал живописное полотно в Рийкс-музее. Небольшая флотилия Ост-Индской компании медленно продвигается по длинному извилистому каналу к Зайдер-Зей. В хвосте тянутся три маленьких корабля, снаряженные на Кап. Пассажиры столпились на палубе, они глядят на туманные очертания родного города, оставшегося позади. На фоне серого неба выделяются крылья ветряных мельниц, скопление голых мачт и стройные башни церковной звонницы. Из труб поднимается дымок, ветер доносит его запах. Вдоль канала тянутся судостроительные верфи, где раздается деловитый перестук молотков. На набережной сгружены тюки, баулы и ящики, доставленные с островов Пряностей; тут же навалены бобровые шкурки и древесина гикори с Западных островов, где среди заснеженных елей бродят матерые лоси, а краснокожие индейцы бесшумно скользят по рекам в своих легких скорлупках из серебристой бересты.

Путешественники бросают последний взгляд на Схрейерсторен, «Башню плача», где обычно собираются толпы провожающих. Именно сюда приходят жены и подруги моряков, чтобы в последний раз попрощаться с возлюбленными, помахать вслед уходящему кораблю и помолиться об его благополучном возвращении.

И никто в тот момент, когда три судна ван Рибека — «Дромадер», «Рейхер» и «Хууде» — медленно исчезали за горизонтом, не думал, что они несут в себе зерно новой жизни. А между тем в бессмертных анналах истории все уже было предначертано — и вуртреккерские вагоны, установленные на земле Наталя; и ассегаи, со свистом летящие в буров и англичан; и ответные пули, вылетающие из лагерных повозок; и роковая поездка Питера Ретифа в Умгунгундхлову; и бешеная скачка Дика Кинга, спешащего за подмогой в Грейамстаун; и карательный рейд доктора Джеймсона; и мечты Сесила Родса о заповедных землях в глубине континента; и дядюшка Пауль, вершащий правосудие на веранде своего особняка… Бота… Херцог… Смэтс.

Всевидящее око Времени уже прозревало все эти события, которым еще только предстояло свершиться в будущем.

10

Как иностранец могу заявить со всей ответственностью: трудно найти место, более запутанное в топографическом отношении, чем Кейптаун. Узкий гористый полуостров, протянувшийся на тридцать миль к югу от Кейптауна, омывается с одной стороны Индийским океаном, а с другой — Атлантическим. Бедные приезжие туристы постоянно путают океаны, им требуется несколько дней, чтобы привыкнуть к подобному положению вещей. А происходит это, на мой взгляд, оттого, что на карте Капский полуостров выглядит совсем крохотным, почти невидимым. И когда мы читаем о кораблях, «огибающих мыс», то мысленно представляем себе Столовую бухту и забываем, что эту самую бухту от мыса Доброй Надежды отделяет более тридцати миль. Например, Диаш, заброшенный штормом на южную оконечность полуострова, даже не подозревал о существовании Столовой бухты и обнаружил ее лишь на обратном пути. Возвращаясь домой, он снова обогнул мыс, проделал тридцать миль на север и только тогда очутился в месте, где ныне располагается Кейптаун.


Южная Африка. Прогулки на краю света

С тех пор, как построили Марин-драйв — великолепное приморское шоссе вдоль Атлантического побережья (оно, кстати, сильно напоминает мне Корнуолльскую дорогу на юге Франции) — поездка к мысу Доброй Надежды изрядно упростилась. Спускаешься по «атлантической» стороне полуострова, несколько часов проводишь на месте, а затем возвращаешься по «индийской». По дороге — как туда, так и обратно — проезжаешь ряд небольших городков. Причем климат в тех, что на Атлантическом побережье, гораздо прохладнее. Объясняется это разницей воды в двух океанах: в Индийском она градусов на десять-пятнадцать выше, чем в Атлантическом. Южноафриканцы с удовольствием катаются на байдарках и загорают на атлантическом побережье, а вот купаться предпочитают в Индийском океане. Это побережье знаменито своими песчаными пляжами Мюзенберга.

Я тоже решил прокатиться до мыса Доброй Надежды, благо погода стояла прекрасная — ярко светило октябрьское солнце. Я двинулся по Марин-драйв, которая тянулась вдоль подножья гор. Справа, буквально в нескольких ярдах, дорога обрывалась к океанскому побережью, и я мог на ходу любоваться маленькими бухточками, где изумрудные волны набегали на белый песок.

Похоже, такой сложный ландшафт не является помехой для местных архитекторов. Когда дело доходит до строительства бунгало или шале, никакой подъем не кажется им слишком крутым, никакая скала — слишком отвесной. Некоторые постройки на этом побережье, подобно козам, карабкаются в гору. Другие же, напротив, резко ныряют к океану, оставляя на уровне дороге лишь гаражи. Все вместе создает легкую и праздничную атмосферу, столь знакомую мне по французской и итальянской Ривьере. При том что я никогда не бывал в Калифорнии, могу сказать: если с чем и можно сравнить Капский полуостров, то только с Ривьерой.

Люди загорали, лежа на песке, или же прогуливались у самой кромки прибоя. Дети играли с собаками, оглашая пляж громкими радостными криками. И весь этот праздник жизни происходил на фоне синеющих вдалеке гор, которые резко обрываются в море.

Просто не верится, что я в Африке. Подобную картину вполне можно наблюдать в Сан-Тропезе с легким оттенком Корнуолла (особенно, когда набегает теплая волна). Однако это Африка!

Вскоре маленькие каменистые бухточки с их прелестными виллами остались позади, и дорога углубилась в более дикую местность. Теперь с одной стороны от меня по-прежнему тянулся океан, а с другой высились горные хребты. Их острые, резко очерченные вершины носят название «Двенадцать апостолов». Между ними пролегали неширокие долины, будто залитые грейпфрутовым соком, но порой они казались голубоватыми, а временами отливали фиолетовым. В безоблачном небе парил ястреб, высматривая невидимую добычу. С океана по-прежнему накатывали пенящиеся волны. Они на мгновение замирали перед прибрежной каменной грядой, а затем со всего размаха обрушивались в изумрудную лагуну. Я безмолвно восхищался этим узким полуостровом, который столь удачно сочетает в себе океан, горы и щедрое, жаркое солнце.

Проезжая мимо одной такой бухты, укрытой меж каменистых утесов (ну чем не Малион), я бросил взгляд вниз и рассмотрел компанию цветных ребятишек, которые с увлечением плескались на мелководье. Их тела демонстрировали всю палитру цветов — от золотисто-коричневого до лимонно-желтого. Примерно через полмили дорога резко сворачивала вглубь полуострова, и прямо перед поворотом обнаружился маленький городок с названием — вы наверняка не поверите! — Лландидно. Он уютно расположился на берегу крохотного заливчика, к которому вела одна-единственная дорога. Казалось, будто городок намеренно спрятался от остального мира за оградой из прибрежных скал и горных хребтов.

Долина, тянувшаяся к Хаут-Бей, была усеяна холмиками из белого, как снег, зыбучего песка. Меж ними росли деревья с узкими листьями серебристого цвета. Сразу вспомнилось, как в детстве один из моих дядюшек приезжал из Индии и привозил мне такие листья в подарок — я их использовал в качестве книжных закладок. Если порыться, наверное, и сейчас можно обнаружить сотни таких бархатных серых листиков в семейной Библии.

Дорога теперь пролегала по горному ущелью, по обе стороны от меня высились горные вершины, а океан лишь иногда мелькал вдалеке. Нависавшие скалы временами закрывали солнце, и я попеременно ехал то по ярко освещенным, то по тенистым участкам. Вскоре ущелье расширилось в пологую долину, и, свернув на запад, я выбрался к живописному заливу Комметье. Взору моему открылся обширный пляж с удивительно белым, даже серебристым песком. Ах, это была та самая картинка из приключенческих романов, которыми я зачитывался в детстве. Не хватало лишь трехмачтовой шхуны да шайки бородатых пиратов, закапывающих на берегу кованый сундучок. Зато неподалеку располагался охотничий заповедник, и именно там состоялась моя первая встреча с животным миром Южной Африки. На небольшой полянке, пятнистой от солнечных лучей, неподвижно стояли две антилопы канна. Издали они напоминали каменные изваяния.

Собственно, мыс Доброй Надежды представляет собой узкую скалистую полоску, которая вздымается на девятьсот футов над уровнем моря. Здесь всегда, даже теплым летним днем, дуют сильные ветры и волны яростно разбиваются о каменистый берег. В самой верхней точке, на краю обрыва стоит старый маяк. Когда-то он считался самым мощным маяком в мире — восемьдесят тысяч свечей, виден за восемьдесят километров. Сегодня, однако, он уже не действует, а вместо него у подножия утеса построен Новый Кейп-Пойнтский маяк.

Сверху открывается поистине великолепный вид. Взгляд мой перебегал с маленьких укромных бухточек (в прошлом отличного убежища для контрабандистов) — где волны бились о скалистые берега, а морские птицы с криками носились над поверхностью воды — на каменный хребет полуострова, протянувшийся на север до самой Столовой горы. Мыс Доброй Надежды, как и все подобные места, окутывает особая атмосфера некоей драматической завершенности — здесь заканчивается обитаемый мир. Ну и, помимо этого, туристы наслаждаются сознанием, что находятся на самом прославленном, самом известном в мире мысе.

У этого мыса дурная репутация. Стоя здесь, невозможно не думать о внезапных ураганах, которые неожиданно налетают посреди ясной погоды — так и кажется, будто два океана, западный и восточный, что-то не поделили между собой и затеяли ссору. В такие мгновения корабли спешат укрыться в относительно безопасной Столовой бухте и переждать шторм. Невольно на память приходит мрачная картина: ночь, страшная буря, и пятьсот британских моряков, которые стоят навытяжку на палубе «Биркенхеда», пока их жены и дети грузятся на спасательные шлюпки.

— Знаете, — рассказывал мне смотритель маяка, — иногда для развлечения посетителей я проделываю такую штуку: сбрасываю с утеса пустую бочку и жду, когда встречный ветер снизу подхватит и выбросит ее обратно! Публике нравится. Вам надо прийти сюда ночью, когда дует настоящий штормовой ветер. Тогда скорость восходящего потока достигает сотни миль в час!

Я поинтересовался, доводилось ли ему видеть «Летучего Голландца», и к своему разочарованию, получил отрицательный ответ. Дело в том, что это величайшая морская легенда всех времен и народов. Вы тоже, наверное, слышали историю о капитане, который за свои злодеяния был обречен вечно скитаться вокруг мыса, не имея возможности причалить к берегу. Полагаю, в ней отражается тот суеверный ужас, который это место вселяло в души первых мореплавателей. Существует несколько версий относительно личности того злополучного капитана. Голландцы утверждают, будто звали его ван дер Деккен (хотя некоторые склоняются к фамилии ван Страатен), немцы же настаивают на имени фон Фалькенберг. Как бы то ни было, все рассказчики сходятся в одном: капитан, как бы его ни звали, играл в кости с дьяволом под заклад собственной души.

Вальтер Скотт заинтересовался данной легендой и раскопал следующую историю. Якобы был такой корабль, что вез груз золота. И вот на борту его приключилась беда — то ли свершилось злодейское убийство, то ли возникла вспышка неведомой болезни, мнения на сей счет расходятся. Все окрестные порты прознали об этом и отказались принимать судно в своих гаванях.

Однако больше всего меня поразил следующий факт, связанный с «Летучим Голландцем». Оказывается, корабль-призрак видели в 1881 году, причем вдалеке от его традиционного «места обитания». Сохранились письменные свидетельства об этом событии, и не кого-нибудь, а будущего короля Георга V и его брата, принца Альберта-Виктора (впоследствии герцога Кларенса). Оба юноши в тот период служили гардемаринами на борту британского военного корабля «Вакханка».

Молодые принцы успели посетить колонию в Южной Африке и должным образом отреагировать на ее проблемы. После этого их корабль в составе эскадры направился к австралийским берегам. Вопреки всем приметам (согласно которым повстречавших «Летучего Голландца» ожидают всяческие беды) неприятность с «Вакханкой» произошла еще до встречи с фантомом. На подходе к Мельбурну корабль перестал слушаться руля, и высокопоставленных курсантов срочно перевели на другой корабль эскадры под названием «Инконстант».

Мы листаем пожелтевшие страницы походного дневника и узнаем, что за два дня до отплытия принцам преподнесли две шкурки утконоса, причем, как отмечено с мальчишеской радостью, «каждая из них стоила не меньше пары гиней!» Затем, уже накануне отбытия, состоялся прощальный бал в местной правительственной резиденции, и там случился неприятный инцидент. Вот как об этом рассказывают сами принцы: «Как раз перед тем, как начались танцы, часть карниза в западной части комнаты внезапно обвалилась с громким «ба-бах». Никто серьезно не пострадал, однако, по несчастной случайности, штукатурка осыпалась на голову одного из чиновников управления общественных работ — непосредственно того, кто отвечал за убранство зала… Великолепный получился бал».

Эта чисто государственная забота в сочетании с плохо скрываемым удовольствием от происшествия («ба-бах!») и удивительной точностью изложения (не где-нибудь, а именно «в западном конце комнаты») характерна для всего дневника будущего короля Георга V. Отметим, что подобная пунктуальность принцев — а они стремились измерять все, что подлежало измерению, как-то скорость ветра, высоту холмов и так далее, и тому подобное, да еще под неусыпным оком наставников — безусловно, повышает достоверность их рассказа о встрече с кораблем-призраком.

Эскадра отправилась в плавание 9 июля 1881 года, а уже 11 июля в дневнике появляется следующая запись:

В четыре часа утра перед нашим носом курсировал «Летучий Голландец». Он излучал красный фосфоресцирующий свет, словно сияющий корабль-фантом. В центре свечения были отчетливо видны мачты, реи и паруса брига. Дозорный на полубаке доложил о встречном судне по левому борту, то же самое видели вахтенный офицер на мостике и гардемарин на кормовой палубе. Но стоило «Инконстанту» направиться к призраку, как тот исчез. Никаких признаков брига ни поблизости от нас, ни вдали на горизонте мы больше не заметили, хотя ночь была ясная, а море спокойное. Загадочное судно вместе с нами наблюдали еще тринадцать человек, но был ли это «Ван Димен» или же «Летучий Голландец», сказать невозможно. С других кораблей эскадры — «Клеопатры» и «Турмалина», которые шли по правому борту от нас — просигналили, интересовались, наблюдаем ли и мы загадочное красное свечение…

Вслед за этим — новая порция новостей:

В 10:45 утра матрос, первым заметивший «Летучего Голландца», сорвался с фок-мачты и расшибся насмерть. Вечером того же дня, в 10:45, тело его, согласно морской традиции, было опущено за борт. Он был отличным рабочим Королевских верфей и одним из самых перспективных матросов на борту. Все с горечью оплакивали эту потерю. (В следующем порту, куда мы прибыли, командовавший эскадрой адмирал тоже погиб.)

И, наконец, третье несчастье, зафиксированное в дневнике принцев:

Начались экзамены за полугодие, сегодня состоялась контрольная по алгебре.

После этого корабль прибыл в Сидней.


Обратно мой путь лежал вдоль побережья Индийского океана. Примерно в пяти милях от Кейптауна расположился городок под названием Смитсвинкель-Бей. На обоих языках — и нидерландском, и африкаанс — слово «винкель» означает лавку, небольшой магазинчик. Таким образом, получается, что небезызвестный Рип ван Винкль — это Рип-из-лавки или же Рип, владелец лавки.

Начиная с этой точки, дорога проходит по самому краю утеса. Слева громоздятся поросшие густым лесом горные склоны. И именно здесь, вывернув из-за поворота, я впервые повстречался с компанией бабуинов. Обезьяны как раз пересекали шоссе и, думаю, были удивлены не меньше моего. Одно неуловимо краткое мгновение они глазели на меня с тем выражением, с каким все пешеходы обычно смотрят на лихачей-водителей, а затем, опустившись на четвереньки, ринулись прочь. Пара секунд, и они скрылись среди деревьев на противоположной стороне дороги. И хотя я вышел из машины и принялся внимательно вглядываться в заросли, никаких следов стаи обнаружить не удалось. Лишь легкое колыхание ветвей свидетельствовало о том, что здесь только-только пронеслась дюжина бабуинов.

Я миновал еще множество прибрежных деревушек и наконец прибыл в Саймонстаун — город, где расположена морская база с ее доками и элегантным зданием адмиралтейства. Окрестности города также изобиловали маленькими каменистыми лагунами, где купалась и загорала местная ребятня — очевидно, дети морских офицеров и служащих.

После Саймонстауна пейзаж стал еще более средиземноморским. Красоту бухты Фалс-Бей только подчеркивали дикие очертания горной гряды Готтентотская Голландия, которая на заднем фоне вздымала в небо синеющие пики. Я ехал, не останавливаясь, и мимо одна за другой проносились крохотные бухточки в окружении зеленых холмов. По склонам холмов карабкались нарядные белые виллы. Кое-где мелькали миниатюрные пристани, возле которых на изумрудной воде покачивались прогулочные яхты и рыболовецкие лодки. Вокруг рыбаков всегда крутились мальчишки, так что я вдоволь насмотрелся на тощие детские ягодицы, обтянутые шортами цвета хаки. Их обладатели обычно стояли, опасно перегнувшись через парапеты и волнорезы, и с волнением ожидали, какую же рыбину на сей раз извлекут из заколдованных морских глубин.

Мне чрезвычайно понравился городок Сент-Джеймс. Очаровательное местечко, одним своим видом пробудившее в моей душе воспоминания о Капри. Здесь — на берегу океана и в виду темной горной гряды — проживает всемирно известный писатель Фрэнсис Бретт Янг. Своими книгами — «В поисках страны» и «Город золота» — он сослужил бесценную службу Южной Африке, фактически открыв эту страну всему миру. Я, как и все, с нетерпением жду завершения начатой трилогии, а пока мне хотелось бы со слов самого автора поведать читателям, как, собственно, возникла идея написания первых двух романов.

«Так уж случилось, — рассказывал мистер Бретт Янг, — что мне выпало участвовать в военной кампании в Германской Восточной Африке, сражаясь под началом Смэтса. К тому времени я уже был безнадежно влюблен в Кап, и меня чрезвычайно расстраивали все эти разговоры о расовых разногласиях и о том, как они скажутся на будущем страны. И вот как-то раз я плыл на транспорте, совершающем рейс из Дурбана на север. За столом я сидел с двумя другими джентльменами. Один из них был моим близким другом, военным хирургом, получившим тяжелое ранение на войне (к несчастью, позже он скончался). Второго звали Андриес Бринк. На тот момент он был бригадным майором, а впоследствии стал начальником штаба Оборонительной Армии Союза.

За обедом мы много разговаривали, и в ходе этих бесед выяснилось: оба моих собеседника принимали участие в англо-бурской войне, но на противоположных сторонах. Более того, оба сражались за Наталь, и вполне вероятно, что в одном из боев именно Бринк ранил моего друга. Ситуация складывалась весьма драматическая, и меня буквально потрясло, что вчерашние враги не испытывали друг к другу ненависти или желания отомстить. Надо было слышать, как эти два человека спокойно и со знанием дела обсуждают события минувшей кампании. Помнится, тогда я подумал, что встреча эта знаменует собой некую новую общность духа, которая рано или поздно (так я надеялся) создаст основу для национального примирения и зарождения нового — великого! — южноафриканского государства. “Рождение нации” — отличное название для книги, промелькнуло у меня в мыслях. К сожалению, тут меня уже опередили. Однако идея создать роман на эту тему с тех пор застряла у меня в мозгу. Другое дело, что прошло долгих двадцать лет, прежде чем я взялся за перо… Но сам замысел родился именно в тот день, когда мы плыли на корабле. И я до сих пор верю, что тема эта представляет собой нечто большее, нежели просто романтическую мечту, воплощенную в законодательном акте об объединении».

И сегодня все жители Южной Африки, независимо от их происхождения, в равной степени считают, что книги Бретта Янга внесли достойный вклад в дело объединения обеих наций. Что касается меня, то я прочитал их еще до того, как попал в Южную Африку, и, помнится, именно они дали мне первое представление о духовном наследии бурского народа.

Неподалеку от Сент-Джеймса начинаются знаменитые пляжи Мюзенберга — целые мили чистейшего белого песка, на который накатывают теплые волны Индийского океана. Здесь же, на обочине центрального шоссе, стоит маленький коттедж, в котором в 1902 году скончался Сесил Родс. Мне говорили, что сегодня этот скромный домик превращен в национальный мемориал. Но хотя я довольно долго стучал в двери, никто мне так и не открыл. Позже я предпринял еще две попытки осмотреть дом изнутри, но они также не увенчались успехом.

Глава вторая

Кейптаун и мыс Доброй Надежды

Я изучаю подлинный дневник ван Рибека; совершаю экскурсию на остров Роббен; осматриваю Кейптаунский замок, хранящий воспоминания о леди Энн Барнард; посещаю Хрут-Констанцию и отправляюсь в Хрут-Скер, особняк Сесила Родса.

1

Наверное, самый титулованный историк в замешательстве останавливается и бессильно опускает перо, когда приходится писать о Южной Африке. Где уж ему тягаться силами с таким учреждением, как Кейптаунский государственный архив! Здесь хранится вся история Южной Африки — от первой недели ее существования и буквально до позавчерашнего дня. Полагаю, ни одна страна в мире не может похвастаться столь внушительной коллекцией письменных свидетельств о себе самой. Такие расхожие фразы, как «предполагают, что» или же «некоторые считают, будто» — то есть те самые штампы, которые широко используются в обычной исторической литературе, — решительно неприменимы к Южной Африке. И вообще об этой стране надо писать очень осторожно, ибо любое недобросовестное высказывание легко опровергается с помощью оригинального исторического документа.

Именно сюда, в это потрясающее хранилище истории, я пришел, чтобы ознакомиться с подлинным дневником ван Рибека. Должен сказать, это непередаваемое ощущение — стоять в центре современного Кейптауна и держать в руках пожелтевшие страницы, на которых запечатлены первые впечатления европейца от здешних мест. Дневник представляет собой небольшую по размерам, но толстую книжку. Бумага от времени выцвела и приобрела оттенок высушенной соломы, но черные чернила хорошо сохранили свой цвет и позволяют разглядеть витиеватые записи, сделанные в семнадцатом веке. Дневник, естественно, велся на голландском языке, рукой секретаря ван Рибека, но губернатор собственной подписью засвидетельствовал истинность каждой записи в дневнике.

Это было одно из многочисленных и непреложных требований Голландской Ост-Индской компании — чтобы начальники всех иноземных постов вели ежедневные записи о своей деятельности, причем в трех экземплярах. Согласно инструкции, одна копия отправлялась в Амстердам, вторая — в Батавию, а третья оставалась на месте. Поскольку батавский экземпляр был утерян, то на данный момент сохранилось лишь две копии дневника ван Рибека — в Гааге и здесь, в Кейптауне. К несчастью, кейптаунская копия значительно пострадала от последующей редактуры. Рука неумелого палача столь старательно подчистила текст, что многие строки стали совершенно нечитабельными. Зато гаагский экземпляр сохранился в отличном состоянии. Обработав его с помощью фотостата, Общество ван Рибека подготовило и напечатало перевод дневника первого коменданта Капской колонии. Выход в свет был приурочен к трехсотлетнему юбилею голландской высадки в Южной Африке.

Это, несомненно, один из самых интересных документов в многочисленном потоке литературы об Африканском континенте. Читая его, невольно переносишься мыслями в те далекие дни, когда первые европейские поселенцы строили вокруг форта немудреные жилища, а их начальник — в ослепительных лучах капского солнца или же при тусклом свете красной африканской луны — фиксировал все, что происходило вокруг. Экспедиции потребовалось семнадцать недель, чтобы достичь мыса Доброй Надежды. Люди высадились на берег в ужасном состоянии: они были измучены тяготами долгого путешествия, многие страдали от тропических болезней. Тем не менее ван Рибек сразу же приступил к делу. Первейшей его заботой было возведение форта и разбивка огорода площадью в двадцать шесть акров. В предвидении живительных майских дождей ван Рибек спешил поскорее посадить семена овощных культур, доставленные из Голландии в специальных бочонках с песком.

Поэтому неудивительно, что на первых порах жизнь на Капе была несладкой. Трудиться приходилось с утра и до ночи. Ведь необходимо было, по выражению ван Рибека, «произвести все буквально из ничего». Ему приходилось постоянно убеждать и подбадривать людей. Иных же — кто явно не годился на роль героев — и вовсе изгоняли из колонии. Характеризуя своих подопечных, комендант пишет, что «многие из них совершенно неопытны», впрочем, тут же добавляет он, «это, конечно, не их вина, и со временем будет исправлено». Больше тревожили ван Рибека те «бессовестные упрямцы», которые используют малейший шанс, чтобы тайком сбежать на первом же корабле. Надо сказать, что сам ван Рибек — при всем его героическом и плодотворном труде — так и не полюбил Кап. Уже через год он стал просить, чтобы руководство компании перевело его в Индию — подальше от этих «тупых, ленивых и вонючих» готтентотов, с которыми нет никакого сладу. Дело в том, что комендант не имел полномочий наказывать туземцев, даже если они по ночам портили посевы и крали у голландцев скот.

Эта эпоха, вполне сопоставимая с приключениями швейцарской семьи Робинзонов, является одной из самых ярких и волнующих страниц в истории Южной Африки. Интересно наблюдать, как быстро черты новой жизни утверждались в крошечной голландской колонии. Помимо постоянных обитателей здесь присутствовало некоторое количество временных жителей — ибо практически каждый проходящий корабль высаживал на Капе страдавших от цинги моряков. И нельзя сказать, чтобы эти «постояльцы» сильно украшали жизнь колонистов. Как правило, они только и делали, что шатались по тавернам, накачиваясь араком или любым другим спиртным, какое удавалось раздобыть. Напившись, они вытаптывали капустные грядки и орали, что «скорее пойдут на виселицу, чем останутся жить в этой проклятой стране». В свете вышеизложенного нельзя не удивляться тем успехам, которых достиг комендант ван Рибек за десятилетний срок. Даже если бы его окружали одни только святые, с готовностью подставляющие плечи под груз повседневных забот, — даже и тогда достижения Капской колонии вселяли бы уважение. На самом же деле все это время коменданту приходилось вести нескончаемую борьбу с пьянством, дезертирством и беспрерывными склоками в среде поселенцев. Просто диву даешься, как ему удалось в подобных условиях сделать так много и так хорошо. Ведь если бы не этот человек, вполне вероятно, Кап стал бы всецело французским или английским. И голландское влияние навсегда бы рассеялось с исчезновением самого ван Рибека.

По истечении некоторого времени комендант Капской колонии пришел к мысли использовать рабов. С точки зрения современного человека, трудно признать необходимость рабского труда в условиях мягкого средиземноморского климата, казалось бы, идеально приспособленного для ручного труда белого человека. И тем не менее рабы появились на Капе. Согласно голландским законам, местное население не подлежало порабощению. Так что готтентоты остались свободными, а рабов стали завозить сначала из Анголы и Гвинеи, а затем с Мадагаскара и Малайи. Что поделать, таковы были каноны поведения европейцев семнадцатого века в жарких странах. И эти свои привычки они благополучно перенесли в благодатную винодельческую Ривьеру на юге Африки.

Уже в ближайшие сезоны все проходящие голландские суда запасались на Капе свежими овощами и мясом. Пшеница росла плохо, зато импортированный из Гвинеи маис дал прекрасный урожай. В 1658 году впервые было сварено пиво, которое в то время считалось действенным лекарством против цинги. Уже на следующий год жители Капа получили собственное вино и бренди. В окрестностях форта они насадили дубы, каштаны, грецкий орех и ясеневые деревья. В 1659 году — знаменательный момент! — был посажен первый куст калины. В 1661-м сняли первый урожай апельсинов, а в 1662-м — и яблок. Не позднее 1658 года местные кузнецы уже вовсю клепали из голландской стали собственные лемехи, ножи и лопаты.

Сохранилось письмо ван Рибека, в котором он просит прислать «крепких, здоровых девок» в качестве жен для колонистов. К запросу отнеслись с полным пониманием — благо в Голландии не было недостатка в воспитанницах сиротских домов. Их приодели в симпатичные средневековые платья — наполовину черные, наполовину красные — и отправили в далекую Южную Африку. Трудно сказать, ориентировался ли ван Рибек на историю Манхэттена, но он с самого начала предвидел, что настанет момент, когда его люди выйдут из повиновения у ненавистной Компании. Наверное, поэтому он в первые же пять лет расселил всех желающих колонистов на собственных фермах, где они проживали в качестве фрименов.

В результате, когда через десять лет напряженного труда ван Рибек покидал колонию, ее белое население, насчитывавшее несколько сот человек, уже разделилось на верноподданных слуг Компании и свободных бюргеров. И это разделение (которое в Нью-Йорке, к примеру, заняло гораздо больше времени) усугублялось. К тому моменту практически половина всех поселенцев жила на уединенных фермах в окрестностях Столовой бухты и лишь время от времени приезжала на повозках в основной поселок — продать собственную продукцию и прикупить необходимые товары.

Старое здание форта использовалось в качестве губернаторской резиденции. На входе в крепость располагались складские помещения и конторы чиновников Компании. Здесь же находился и госпиталь — барак с соломенными тюфяками, на которых лежали моряки с голландских судов. Они лечили пораженные цингой десны и пытались избавиться от неизбежных вшей. Был выстроен деревянный мол, далеко выдававшийся в воды Столовой бухты. К нему примыкали скромные судостроительные верфи. Жилища колонистов представляли собой кучку одноэтажных, крытых соломой домиков, которые лепились по обеим сторонам пресноводного ручья. Главной же достопримечательностью поселка являлись огороды Компании. Они располагались на возвышенности, где равнина постепенно переходила в предгорья, были снабжены крепкими изгородями и целой сетью ирригационных каналов. Огороды эти ежегодно давали завидный урожай картофеля, маиса, капусты, редиса и дынь.

Что касается ван Рибека, все свое свободное время (если такое оставалось при его исключительной занятости) он проводил в Бушавеле, в своем личном саду, где на солнце созревал виноград, плодоносили яблони, апельсиновые, лимонные и прочие деревья. Глядя на айву, груши, вишни, каштаны и грецкие орехи, он наверняка с тоской вспоминал родные края. Ибо даже по истечении стольких лет ван Рибек так и не почувствовал себя настоящим южноафриканцем!

Время от времени возле жилья объявлялся леопард и совершал в сумерках набеги на местный курятник. Однако гораздо больше досаждали колонистам готтентоты, которые завели привычку красть вывешенное на просушку белье, срезать медные пуговицы с детских курточек или же по-мелкому грабить прохожих. Налетит такой чернокожий молодец, сорвет шляпу с головы и умчится прочь, как дикий олень. В поселке все время было шумно: били барабаны, призывавшие загулявших матросов обратно на борт корабля; с Сигнального холма то и дело раздавались ружейные залпы, оповещавшие жителей о появлении паруса на горизонте. По утрам в воздухе разносились едкие запахи — это хозяйки жарили тушки дикобразов или жиряков-даманов. С наступлением же темноты, когда сигнальные огни на острове Роббен полыхали, подобно лесным пожарам, на улицы поселка выходил ночной дозор — мужчины с фузеями на плечах нехотя обходили темные переулки, с завистью косясь в сторону освещенных окон таверны.

Население поселка вряд ли можно было назвать культурным, просвещенным обществом. Как-никак, Кап в первую очередь являлся портовым городом, который систематически подвергался нашествиям грубой и буйной матросни. Этих людей тоже можно было понять. Они по полгода проводили в море, драя палубы и в кровь обдирая руки о мокрые паруса. И грела их единственная мысль: о том, как они доберутся наконец до порта и напьются в первом же попавшемся кабаке. Долгими бессонными ночами им грезились бездонные бочки арака!

Ну и, конечно же, на Капе было место, отведенное Богу. С самых первых дней колонисты соблюдали священное воскресенье: в этот день (если не происходило ничего экстраординарного) они собирались в просторном дворе форта — вот место, где Божье Слово впервые прозвучало в Южной Африке, — слушали проповеди и читали вслух Библию. Хочу напомнить, что Библия стала той единственной книгой, которую вуртреккеры везли с собой через дикие горы в неведомые северные земли.

В итоге, когда десять лет спустя ван Рибек покидал свой пост и уезжал с Капа, он оставил после себя нечто больше, чем просто обширный огород. За его спиной оставалась достаточно многочисленная колония — с обозначившимися национальными проблемами, с зарождавшейся аристократией и с прирожденной, вошедшей в плоть и кровь ненавистью к централизованному правлению.

2

Прогуливаясь по улицам города, я то и дело ловил себя на мысли: как бы мне хотелось провести этот день вместе с ван Рибеком. Вот бы он каким-то чудом перенесся из прошлого в современный Кейптаун! Благодаря таким ориентирам, как Столовая гора и бухта, он, конечно, сразу бы признал место. Но все остальное его несомненно бы удивило. От старого поселения не осталось ничего, кроме его любимого сада.

В лучшем случае, побродив вокруг почтамта и ратуши, ван Рибек смог бы отыскать место, где прежде стоял старый форт. Но куда же в таком случае подевалась река — та самая, которой он в приступе ностальгической тоски дал имя Амстел? И неужели возможно, чтобы море так далеко отступило от прежних берегов? Ведь раньше улица Странд тянулась вдоль самой набережной, а теперь проходит на значительном удалении от моря.

Его наверняка бы заинтересовало состояние почтовых дел в городе, ведь до того, как Кап превратился в продуктовую базу, он долгое время играл роль почтово-пересылочного пункта. Думаю, ван Рибек по достоинству оценил бы все новации в этой области: куда удобнее и надежнее опускать послания в почтовый ящик, нежели оставлять под камнем на холме.

Я бы обязательно сводил его в музей, который стоит в самом конце Сада. Уж здесь-то ван Рибек почувствовал бы себя, как дома. С мрачной усмешкой он осмотрел бы экспозицию, посвященную туземным народностям. Его внимание обязательно привлекли бы удивительные по своему правдоподобию статуи воинственных бушменов и их толстозадых жен. И, возможно, он признал бы некоторые из старых корабельных камней, которые в его время валялись на берегу Столовой бухты.

Я бы непременно расспросил его, откуда триста лет назад — когда в корабельных компаниях служили в основном грубые и малограмотные люди — так вот, откуда среди них взялись столь искусные резчики по камню? Те самые, что создали непревзойденные по своему изяществу надписи, которым впору бы красоваться на обложке какого-нибудь кэкстоновского издания. Особенно хороши английские образцы. Взять хотя бы камень с лаконичной надписью «Лондон, 1622». Он принадлежал кораблю, на котором капитаном служил Ричард Блит. И еще один — датированный 1631 годом, с именем капитана Ричарда Арнотта. Да и голландский камень неплох — на нем рядом с датой «1632» высечено имя Дирка ван дер Ли. Даже если предположить, что надписи эти делались профессиональными каменщиками, то и тогда они, на мой взгляд, являются подлинными шедеврами латинской письменности.

Вне всякого сомнения, ван Рибеку интересно было бы посетить зоологическую секцию музея. Он полюбовался бы на чучела львов и львиц (будто живых), а также гиппопотамов, которых в его время называли «морскими коровами». Его бы удивил и порадовал тот факт, что все эти животные не бродят больше по берегам Столовой бухты. Носорогов он хорошо знал, поскольку в семнадцатом веке эти увальни беспрепятственно бродили по просторам Капа, и многие виды антилоп были бы ему знакомы. Что касается леопарда — даже слишком хорошо знакомы. И то же самое можно сказать и о циветте — дикой кошке, однажды вломившейся в его спальню! А вот жираф оказался бы для него диковинкой.

Но, наверное, самое сильное потрясение ван Рибек испытал бы, поднявшись на вершину «Олд мьючел билдинг» — самого выдающегося современного здания в Южной Африке. Лично я небольшой любитель небоскребов. Но если уж без них никак не обойтись, то пусть бы они все были похожи на «Олд мьючел». По мне, так это настоящая Вавилонская башня или, если угодно, халдейский зиккурат. Но в то же время я признаю, что архитекторы блистательно решили задачу возведения небоскреба в непосредственной близости от Столовой горы. Высота здания почти триста футов, и на крышу поднимает один из четырех современных (стремительных и совершенно бесшумных) лифтов. Сверху открывается потрясающий вид: весь Кейптаун с высоты птичьего полета, Столовая гора и Столовая бухта.

Я трижды поднимался наверх, и с каждым разом мой восторг только усиливался. Мне казалось, что все туристы должны дни напролет простаивать на крыше «Олд мьючел». Ничего подобного: я наслаждался перспективой в гордом одиночестве.

3

Я никогда не слышал слова тики до того, как приехал в Южную Африку. Как выяснилось, так здесь называют трехпенсовую монету. В Союзе невозможно прожить и дня, чтобы не услышать это странное слово. Серебряная монета старого образца достоинством в три пенса очень популярна в Южной Африке — не менее, чем в славящейся своей скаредностью Шотландии.

Откуда взялось такое странное название? Легче всего, конечно, предположить, что это местное подражание какому-то английскому или бурскому слову. Так, например, некоторые считают, что «тики» возникло в попытке точно воспроизвести словечко из языка африкаанс — «стаки», то есть маленький кусочек чего-либо. Другие полагают, будто слово произошло от английского «тикет» — билет, талон. Одно время чернокожим рабочим, занятым на общественных работах, платили не наличными деньгами, а талончиками стоимостью как раз в три пенса (позже они могли отоварить свои талоны в местной лавке).

В словаре Чарльза Петтмана, посвященном диалектизмам африкаанс, я обнаружил длинную и путаную статью на сей счет. Не вдаваясь в традиционные теории, автор выдвигает предположение, что данное слово имеет куда более древнее происхождение, чем считалось до сих пор — фактически восходит к тем временам, когда белых людей на Капе еще не было и в помине. Он допускает, что «тики» представляет собой готтентотскую транскрипцию португальского слова «патака», означающего мелкую монетку.

А вот еще один диалектизм, с которым неминуемо сталкиваются все иностранцы в Южной Африке. Речь идет о слове «морген» — это такая голландская мера площади, составляющая чуть больше двух английских акров. И еще два слова из той же области: «эрф», означающее по-голландски приусадебный участок, и «инхеританс» — участок застройки.

Южноафриканцы, в отличие от нас, не пользуются выражением «кинематограф». Вместо него в ходу очаровательное старомодное слово «биоскоп», которое любому взрослому человеку неминуемо навевает воспоминания о черно-белой хронике в провинциальном клубе — ну, знаете, путешествие по венецианским каналам и прочее. Однако из этого вовсе не следует, что южноафриканская индустрия развлечений отстает от мировых стандартов. Напротив, вы можете посмотреть все последние фильмы в роскошных «биоскопах», многие из которых снабжены кондиционерами.

Если вы приглашены на вечеринку в один из южноафриканских домов, можете смело рассчитывать на гостеприимный прием в американском стиле. Ужин будет восхитительным, а застольная беседа — веселой и непринужденной. Однако ближе к концу вечера вы почувствуете, что в воздухе повисло некое напряжение. Вы ловите странные взгляды, которыми обмениваются хозяева, и мучительно соображаете, что же не так. Еще через четверть часа, когда гости доели мороженое и кое-как проглотили обжигающе горячий кофе, очаровательная хозяйка обращается к присутствующим:

— Не хочется никого торопить, но, боюсь, мы опаздываем в биоскоп!

При этом никто не интересуется, хотите ли вы в биоскоп или, может быть, уже успели посмотреть данный фильм (что тоже нередко случается). Вся компания загружается в роскошный американский лимузин и поспешно ретируется из уютной реальности в страну грез.

4

«Капский доктор» — одно из наименований юго-восточного ветра, личного муссона Кейптауна. Обычно он налетает во время летнего засушливого сезона, а «Доктором» называется потому, что дует в сторону моря и, как полагают, уносит с собой все городские микробы. Муссон этот известен еще со времен Бартоломеу Диаша, и уже тогда люди относились к нему с боязливым почтением.

Итак, стоило мне проснуться поутру и высунуть нос наружу, как я сразу понял — «Капский доктор» заявился в город. Бросив взгляд в сторону Столовой горы, я увидел, что вершина ее окутана серой облачной пеленой, которая струилась по склонам на манер замедленного водопада. Достигнув некоторого уровня, клочья тумана редели и рассеивались в воздухе, но данный процесс никак не сказывался на общей массе «водопада». Воющий ветер гонял белые барашки по поверхности бухты. И все это время небо оставалось безоблачно-голубым, а солнце сияло с обычной силой.

Кейптаунский муссон — богатырь с капризным, переменчивым характером. Он дул с невероятной силой. Казалось, будто все городские улицы временно превратились в гигантские дымоходы, которые с такой силой разгоняли ветер, что люди на перекрестках вынуждены были сгибаться чуть ли не пополам — лишь бы устоять на ногах. Любопытно, что кое-где образовывались локальные зоны затишья, где ветер почти не ощущался.

Как я уже говорил, «Капский доктор» — особый, принадлежащий лишь Кейптауну ветер. Такое впечатление, будто город держит его взаперти в одной из пещер на Столовой горе и лишь время от времени выпускает на волю. Помнится, древние греки тоже верили, что ветры живут на вершине фракийской горы. Здешний ветер очень непостоянен, он меняется день ото дня. В тот день, о котором я говорю, он был не слишком злобен, скорее, напоминал не на шутку разыгравшегося щенка дога — большого и бестолкового. Он метался по улицам Кейптауна, срывая шляпы с мужчин, кусал женщин за голые коленки и порождал крохотные смерчи, куда затягивало старые газеты, грязную апельсиновую кожуру и цветочные лепестки. Но, самое главное, он выметал из города микробы!

И именно это ветреное утро я выбрал для того, чтобы отправиться на остров Роббен. С самого начала, как только я прибыл в Кейптаун, этот небольшой островок, маячивший посреди Столовой бухты, возбуждал мое любопытство. Издали он казался пустынным и гладким, как бильярдный шар. Я был наслышан о зловещей истории Роббена — в прошлом он использовался как тюрьма и лепрозорий — и во что бы то ни стало хотел осмотреть остров. Однако это было не так-то просто устроить, ибо в настоящее время Роббен принадлежал вооруженным силам Союза, и посторонние туда не допускались. Благодаря любезности местных властей мне удалось выхлопотать пропуск. И вот я очутился на продуваемой насквозь пристани, возле которой покачивались на приливной волне большие корабли и маленькие лодочки.

Я отыскал небольшой потрепанный буксир с названием «Изи», который и осуществлял сообщение между островом и материком. Добрая часть палубы была загружена припасами для военных (включая солидный запас пива для сержантской столовой). Все пассажиры были облачены в форму цвета хаки. Насколько я понял, часть из них возвращалась из очередного отпуска, остальные ехали на курсы переподготовки в артиллерийской школе. «Изи» неспешно снялся с якоря, и сразу же попутный ветер подхватил наш кораблик и понес к белой линии, обозначавшей выход из гавани в Столовую бухту. Я оглянулся на оставшуюся позади Столовую гору с ее облачной шапкой и узнал картинку, которую видел на десятках старых открыток: гора, туман, штормовой ветер и утлое суденышко, кренящееся к волнам.

Укрывшийся в рулевой рубке шкипер сказал, что сейчас-то мы выйдем в открытые воды без проблем, а вот возвращаться будет тяжеловато. Как только мы пересекли границу бухты, нас подхватили длинные набегавшие волны, которые время от времени перехлестывали через низкие бортики и заливали палубу водой. Ощущение было не из приятных: подняв воротники и втянув голову в плечи, мы поспешили в укрытие. Здесь я познакомился с молодым офицером, возвращавшимся из отпуска. Он рассказал мне, что жизнь на острове совсем неплоха — для тех, кто любит уединение. Однако большинство солдат с грустью смотрят на далекие мерцающие огоньки, которые с наступлением темноты зажигаются у подножья Столовой горы. Лично ему Роббен нравится, он ничего не имеет против такого образа жизни — выполнять свою работу, по вечерам читать книжки и копить деньги в ожидании более веселых времен.

Вскоре волнение на море почти улеглось, мы приблизились к Роббену. Он нарисовался по правому борту — низкий, невыразительный остров Робинзона Крузо. Ярко светило солнце, волны с шумом разбивались о каменистые берега. На острове была маленькая гавань с каменным пирсом, которая носила гордое название Порт-Мюррей. Возле этого пирса мы и пришвартовались. На берегу меня встречал приятный молодой офицер с машиной.

Пока мы ехали к армейскому штабу, он изложил мне события недавней истории Роббена: как в 1936 году правительство решило укрепить остров и приспособить его под военную базу; как военные осваивали безлюдный и заброшенный клочок суши, где стояли полуразрушенные строения без крыш — бывшие жилища прокаженных и осужденных преступников. Остров изрядно зарос маниокой, и новым хозяевам Роббена пришлось изрядно потрудиться, пока его расчищали. В послевоенные годы сюда перевели военное училище с постоянным штатом преподавателей и сменяющимся составом курсантов. Помимо военных здесь обитают несколько сот чернокожих и цветных работников, завезенных с материка. С ними много проблем: прослышав о трагической истории острова, они все поголовно верят, будто на острове живут привидения. Честно говоря, временами молодой лейтенант и сам так думает.

За этими разговорами мы подъехали к зданию девятнадцатого столетия. Раньше оно служил резиденцией губернатора Роббена, теперь же здесь разместились штабные помещения и клуб-столовая. Поблизости располагалось несколько лачуг, а также остатки более старых построек. Судя по всему, это и был центр острова.

Я бросил взгляд в сторону и замер, пораженный: там стояло превосходное, прямо-таки совершенное в своей красоте здание английской церкви. Казалось, эти башенки с навесными бойницами перенесены сюда прямо из какой-то гемпширской деревушки. Две старинные корабельные пушки стояли дулами вниз по обеим сторонам от дверей. Над входом была высечена надпись: «Возведена в год 1841 от Рождества Христова. Капитан Ричард Вульф, комендант острова». Мы прошли внутрь здания. Как я и думал, это оказалась маленькая английская церквушка, построенная одним из королевских инженеров, очевидно, в приступе ностальгических чувств.

После обеда мы отправились на автомобильную экскурсию по острову. Маршрут протяженностью в семь миль, в общем-то, не отличался разнообразием. Вокруг тянулась земля, покрытая жесткой травой и невысоким кустарником.

Кое-где виднелись заросли маниоки — растения, которое завезли в 1910 году, и с тех пор оно распространилось по всему острову. Мне рассказывали, что весной весь Роббен покрывается ковром из белых нарциссов, разросшихся из нескольких луковиц, оставленных на кладбище.

На севере острова я увидел заброшенный известняковый карьер, откуда первые голландские поселенцы брали сланец для своих мощеных ступов, то есть веранд. Здесь же добывали материал для строительства Кейптаунского замка. Неподалеку тянется ракушечный пляж (как мне объяснили, мелко дробленые ракушки поднимаются со дня приливной волной и выбрасываются на берег). Этот пляж упоминал в своих записках еще ван Рибек. По его словам, эта ракушечная масса использовалась в первых голландских печах для обжига известняка. Единственная возвышенность на острове представляет собой холм с названием Вурберг, то есть огненная гора. Во времена ван Рибека на нем зажигали сигнальные огни — для тех кораблей, что вынуждены были заходить в бухту в ночное время. Таким образом, можно сказать, что на Роббене располагался самый первый маяк в Южной Африке. Сегодня здесь построен современный маяк, и его сигналы — одна вспышка каждые семь секунд — знают все моряки с Атлантического побережья.

В восемнадцатом веке Роббен приобрел печальную знаменитость благодаря лепрозорию, устроенному на острове.

— Забавно, — рассказывал сопровождавший меня офицер, — что привидения (те самые, о которых постоянно толкуют цветные) являются им без рук, без ног. Лично я связываю этот факт с фотографиями, найденными в домике доктора, там изображались больные с ампутированными конечностями. Должно быть, эта коллекция попалась на глаза кому-то из рабочих. Отсюда и все разговоры!

Мы вышли из машины, чтобы осмотреть то немногое, что осталось от поселения прокаженных. Палящие солнечные лучи, ежегодные дожди и прежде всего наступавшие джунгли стерли почти все следы некогда обширного поселка. Наибольшее впечатление на меня произвел дом прокаженных матерей, стоявший посреди заброшенного сада.

Маленький катер доставил меня обратно в Кейптаун. Здесь по-прежнему свирепствовал «Капский доктор». Всю дорогу до материка наш бедный «Изи» мужественно боролся с волнами — раскачивался, кренился и взлетал на гребни валов, — так, что нам приходилось крепко держаться за поручни. И вот передо мной снова предстал Кап со Столовой горой и неспокойной бухтой — картина, которая навечно врезалась в память.

5

Кейптаунский замок из числа тех счастливых крепостей, которым ни разу не довелось палить из пушки по неприятельским кораблям. Если говорить честно, то сегодня это не удалось бы даже при всем желании. Благодаря проведенным мелиоративным работам замок стоит теперь не на берегу бухты (как проектировалось изначально), а на значительном удалении от побережья. Так что, если крепостная пушка и может кого поразить, то только «Голубой экспресс» или же девятичасовой винбергский поезд, которые пересекают линию огня в момент приближения к вокзалу.

Замок являет собой самое массивное и самое старинное европейское сооружение Южной Африки. Хотя по-настоящему древним его назвать сложно — здание возведено в 1666 году (в том самом, когда в Лондоне случился Великий пожар), но все жители Южной Африки относятся к нему с большим пиететом. Замок представляет собой еще и дополнительный интерес — как образец тех крепостей, которые строила Голландская Ост-Индская компания в период растущего соперничества с Британией. Старый форт ван Рибека был скромным деревянным строением, служившим колонистам убежищем от диких зверей и готтентотов. В 1679 году на его месте возвели более основательное (и более помпезное) каменное здание в виде традиционного для семнадцатого века пятиугольного фортификационного укрепления. Именно его мы и видим сегодня в центре Кейптауна. За крепостными стенами укрывается просторный учебный плац с казармами, а вокруг него по периметру располагаются здания Компании и очаровательная резиденция губернатора (ибо к моменту постройки замка комендант Капа уже был повышен в звании).

На посту возле главного входа стоят часовые в тропических тиковых мундирах, и каждый час в тени эвкалиптов собирается толпа туристов, чтобы понаблюдать за сменой караула. Сами по себе ворота — едва ли не главная достопримечательность замка. Они сложены из узкого кирпича темно-красного цвета, которым так славилась Голландия. На деревянных балках до сих пор висит колокол, отлитый в Амстердаме в семнадцатом веке. Тем, кто интересуется историей Голландской Ост-Индской компании, советую повнимательнее приглядеться к арке главных крепостных ворот. Там до сих пор можно разглядеть вырезанные гербы шести торговых городов, чьи представители и входили в могущественный Совет Семнадцати.

Я присоединился к небольшой экскурсионной группе, ядро которой составляла стайка местных школьниц. Помимо них туда входила еще пожилая семейная пара, приехавшая на Кап из Англии (как они сказали, «чтобы остаться здесь насовсем»), один американец и весьма дружелюбная дама с маленьким мальчиком. Дама бегло говорила на африкаанс, и я решил воспользоваться случаем, дабы попрактиковаться в этом языке. И что же? Лишний раз я убедился, что стандартные разговорники — абсолютно бесполезная штука для живого общения с носителем языка. Вы, конечно, можете изучать такие разделы, как «Место проживания», «Таможня», «Обмен денег», «Почта и телеграф» и тому подобное, но вряд ли там вам подскажут, как следует обращаться к посторонней женщине, которую вы случайно встретили на экскурсии. Кстати сказать, новая знакомая обогатила меня великолепным выражением, которое в зависимости от интонации может передавать широкий спектр понятий: утверждение и отрицание, одобрение и осуждение, доверие и скептицизм. Это универсальное выражение — «йа-не». В языке африкаанс оно часто предваряет контраргумент и тогда переводится как «да, но…» Кроме того, «йа-не» с успехом заменяет наше «более или менее».

Мы прошли в зал заседаний Ост-Индской компании, в котором не одно поколение голландских губернаторов вершило свою власть. Все началось в семнадцатом веке и продолжалось до 1795 года, когда Кейптаун, пусть и неохотно, был вынужден признать британское правление. В комнатах с высокими потолками царила прохлада. Вдоль стен были расставлены старинные голландские комоды и напольные часы. Над камином висела картина, которая, по преданию, навлечет несчастье на любого, кто посмеет перевесить ее на другое место.

И я подумал: «Вот место, где леди Энн Барнард устраивала свои приемы!»

Миновав арочный проход, мы приблизились к соленому источнику, возле которого стоял простой деревянный крест. По словам экскурсовода, крест этот возвели солдаты Первой Южно-Африканской пехотной бригады, причем использовали древесину, привезенную из Делвилл-Вуда. Затем мы поднялись по ступенькам на верхушку одного из бастионов. Сверху хорошо просматривалась сеть железнодорожных путей и сам город, раскинувшийся у подножья Столовой горы. Не преминули мы заглянуть и в подземные темницы замка. По ряду признаков я отметил, что они активно использовались начиная с восемнадцатого столетия и по наши дни. Мне запомнилась надпись, которую один из узников нацарапал над дверью своей камеры:

Пришлец незваный в чужой стороне,

С друзьями прощаюсь. О, горе мне!

Счастье минуло, и время бежит,

И камень тяжкий на сердце лежит.

Страдая безвинно, зову смертный час,

И больше ничто не радует глаз.

В этих коротких стихах ощущается изящный стиль далекой эпохи. По сравнению с ними современные послания удивляют своей бедностью и вульгарностью (и это в наш-то век всеобщего обязательного образования!) «По мне, так армия может катиться ко всем чертям!» — вот лучшее, что смог породить год 1943-й. Или еще один загадочный перл: «Я угодил сюда благодаря своей жене и своей девчонке». Вот и гадай, что там произошло. Может, жена сговорилась с его «девчонкой», дабы засадить бедолагу в тюрьму?

Мы немного побродили по крепостному валу, затем пересекли залитый солнцем двор и распрощались возле ворот. В нестройном хоре обычных «до свидания» прозвучало одно «tot siens» и парочка «пока». Наше маленькое содружество, ненадолго возникшее благодаря Кейптаунскому замку, распалось, и каждый вернулся к персональному существованию.

Я шел и думал: «Какие же молодцы были эти голландцы! Насколько приятное местечко они создали для себя». Здесь, вдали от европейских бурь и потрясений, они вели мирную жизнь — возможно, несколько провинциальную, но все же не лишенную своеобразного изящества и шарма. Наверное, путешественники, приезжавшие на Кап из охваченной революцией Европы, наслаждались уютом и безопасностью. К тому же история имеет свойство повторяться. Если вспомнить эпоху правления губернатора Симона ван дер Стела, то и ей присуще нечто идиллическое. В Кейптаунском замке все пропитано воспоминаниями об этом человеке, которого по праву можно назвать первым политиком Южной Африки, а возможно, и первым ее джентльменом. Замок не сильно изменился с тех пор, и сегодня нетрудно представить себе запряженную шестеркой лошадей карету на лужайке перед домом губернатора — господин ван дер Стел выйдет, чтобы отправиться по своим государственным делам.

А кто еще? Единственное имя, которое сразу же приходит мне на ум, — имя леди Энн Барнард, автора знаменитой баллады «Старина Робин Грей». Женщина эта прибыла на Кап в качестве супруги секретаря британской администрации.

К тому моменту Кап давно уже перерос свой изначальный статус скромного подсобного хозяйства. Теперь это был важный стратегический пункт, расположенный на полпути в Индию. В 1793 году, когда французские революционные войска двигались по направлению к Амстердаму, голландцы объединились под знаменем Батавской республики — такое вот экзотическое имя выбрали они для своего государства. Принцу Оранскому пришлось бежать в Англию. Примерно в то же время Франция объявила войну Британии. В Европе разразилась долгая и кровавая война, которая то затихала, то снова возобновлялась и закончилась исторической битвой при Ватерлоо.

С самого начала было ясно, что либо французы, либо англичане захватят Кап.

«То, что было пером в руках Голландии, станет мечом в руках Франции», — написал в то время один морской капитан. Воистину пророческие слова!

Британский флот появился у капских берегов с важным козырем в рукаве. Англичане привезли письмо от принца Оранского, которое тот написал, сидя в Кью. В этом послании опальный принц просил губернатора Капской колонии принять англичан как друзей и не чинить препятствий «в укреплении обороноспособности полуострова». Однако данное письмо не возымело ожидаемого действия. Капские голландцы, на которых столь неожиданно (и некстати) свалились обязательства их далекой родины, пребывали в нерешительности. Они разрывались между верностью Оранской династии и привязанностью к своему новому дому. В конце концов, после долгих дискуссий, они решили все же воспротивиться британской высадке на Капе. Однако сопротивление это было чисто символическим, и британские войска без особых проблем достигли Кейптауна и подняли на башне замка «Юнион Джек». Таким образом, на восемь лет — с 1795-го по 1803-й — Кап перешел под британское правление.

Этот краткий восьмилетний период, к которому, собственно, и относятся воспоминания о леди Энн Барнард, принято называть временем первой британской оккупации. Затем воевавшие державы подписали Амьенский мир, по условиям которого Кап был возвращен Батавской республике. Однако ненадолго. В собственности Голландии Кап находился всего три года, после чего начались наполеоновские войны. И поскольку Голландия и Британия оказались уже в разных лагерях, то на сей раз англичанам пришлось завоевывать Кап силой. Надо отдать им должное: одна удачная военная кампания, и Британия снова восстановила свои позиции в Кейптауне. Что произошло дальше, всем хорошо известно. Крах Наполеона. Венский конгресс, который закрепил права Британии на Капский полуостров и некоторые другие голландские владения (в качестве компенсации Англия выплатила Голландии шесть миллионов фунтов стерлингов). Таким вот образом Британия пришла в Южную Африку.

6

Первая британская высадка на Капе стала причиной трагической гибели очень достойного человека, чья роль в истории Южной Африки еще по достоинству не оценена. Речь о полковнике Роберте Джейкобе Гордоне, командующем гарнизоном Ост-Индской компании на Капе. Фактически он стал первым шотландцем, поселившимся в Южной Африке. Однако, несмотря на свое шотландское происхождение, Гордон почитал себя добронравным голландцем и был беззаветно предан Оранской династии. Несчастный полковник столь глубоко переживал факт британской экспансии, а также обвинения в государственной измене (по слухам, выдвинутые против него лично), что совершил самоубийство.

Гордон принадлежал к старейшему шотландскому клану, одному из тех, что последовали в изгнание за Стюартами. Он вырос в Голландии и там же поступил на службу в голландскую армию. Гордона хорошо знали все, кто приезжал на Кап в конце восемнадцатого века. Его образ то и дело мелькает на страницах приключенческих книг и мемуаров путешественников. Мы видим умного и доброжелательного человека, культурного и образованного, веселого и гостеприимного хозяина. Он сыграл значительную роль в исследовании Южной Африки.

Хотя Гордону и не удалось войти в историю в качестве первого европейца, увидевшего Оранжевую реку (его опередил некий голландец, охотник на слонов), но он стал вторым. И не забудем: именно Гордон дал имя этой африканской реке, назвав ее в честь правящей Оранской династии. Между прочим, имя самого Гордона увековечено в названии городка Гордон-Бей, расположенного неподалеку от Сомерсет-Уэста. Все, кто знал Гордона, отзывался о нем как о чрезвычайно добром и общительном человеке, любителе классической литературы и ученых бесед. Наверняка временами ему было одиноко в африканской глуши, поэтому он с радостью принимал у себя гостей — всевозможных заезжих писателей и ботаников.

Мы находим замечательное описание этого человека в «Мемуарах» Уильяма Хикли. В 1777 году Хикли, 28-летний адвокат, направлялся в Индию и вместе с группой своих попутчиков, таких же молодых людей, сделал остановку на Капе. Гордон организовал для них незабываемую экскурсию на вершину Столовой горы. Он заблаговременно отправил туда слуг-готтентотов с корзинами вина и провизии, с флейтами и валторнами. Когда утомившиеся путники сделали на полпути привал, Гордон порадовал их сытным завтраком: сандвичи с цыпленком и холодной ветчиной поглощались под звуки флейты. На вершине же горы их ожидало настоящее пиршество в сопровождении валторн.

Гордон оказал неоценимую помощь Ле Вайяну в написании двух книг. Он также составил компанию Уильяму Патерсону в его путешествиях, впоследствии описанных в путевых дневниках.

Современные австралийцы, возможно, не знают, что вся их шерстяная промышленность зародилась на Капе, и благодарить за это следует именно Роберта Гордона. Дело в том, что в конце восемнадцатого века Джон Макартур, основоположник Нового Южного Уэльса, задумал разводить тонкорунных овец. Он обратился к двум знакомым капитанам с просьбой присмотреть для него подходящую породу. Те оказались на Капе вскоре после самоубийства Гордона — как раз в тот момент, когда его вдова распродавала часть оставшегося имущества, в том числе и стадо мериносов с замечательной родословной. Овцы эти принадлежали знаменитому эскориальскому стаду и в свое время стали подарком испанского короля голландскому правительству.

Имея намерение разводить овец в Африке, правительство отправило их на Кап. Однако местные фермеры отнеслись к затее без всякого энтузиазма. Их волновала исключительно баранина, а никак не шерсть — таковы уж были капские традиции на тот момент. А поскольку прибывшие животные никого не заинтересовали, они перешли в собственность Гордона. Увы, но потребовалось немало лет, чтобы овец в Южной Африке стали рассматривать с точки зрения шерсти, а не мяса.

Так или иначе, а в Австралии элитных мериносов встретили с распростертыми объятиями. Макартур окружил овец заботой, а сам поспешил в Лондон с образцами великолепной тонкорунной шерсти. Собственно говоря, это и стало началом шерстяной промышленности в Австралии.

Роберт Гордон был умелым картографом и талантливым художником. Среди его личных бумаг обнаружилось четыре сотни великолепных акварельных пейзажей Южной Африки (особенно много рисунков береговой линии Капа). Все работы датированы и подписаны рукой Гордона. В настоящее время коллекция, сведенная в шесть толстенных томов, хранится в амстердамском Рийкс-музее. Пожалуй, наибольший интерес представляют зарисовки Оранжевой реки — хотя бы потому, что это вообще первое изображение великой африканской реки. Привлекает также внимание прелестный вид Свеллендама: на лужайке перед Дростди магистратом, гордо реет голландский флаг, а вокруг разбросаны маленькие белые фермы. В заключение стоит сказать, что некоторые из панорам (в особенности Оранжевой реки) имеют значительные размеры — свыше тридцати футов в длину, и их лучше рассматривать, разложив на полу.

7

Южная Африка все еще оставалась неизведанной землей в 1797 году, когда леди Энн Барнард сошла на Капский берег в составе первой британской администрации. Учитывая тот факт, что мыс располагался на пересечении важнейших торговых путей, просто удивительно, как мало к тому времени было о нем известно. Если разобраться, то письменных свидетельств было, что называется, раз-два и обчелся. В 1683 году Кап посетил отец Тэтчард, направлявшийся в Сиам с иезуитской миссией. Он оставил небольшое, но весьма интересное описание Кейптауна, из которого следует, что среди служащих Голландской Ост-Индской компании практически не было тайных католиков. Затем в 1719 году некий немец по имени Петер Кольбен написал не слишком достоверную книжку. И, наконец, в 1789 году еще одну весьма скучную книгу выпустил шотландец Уильям Патерсон. Вот, собственно, и все. Долгое время писатели обходили вниманием Южную Африку, и лишь в девятнадцатом веке литература хлынула обильным потоком. Таким образом, когда леди Энн в 1797 году ступила на Капскую землю, это поистине был шаг навстречу волнующему и опасному приключению. И наша дама сделала такой шаг — вооруженная лишь острым глазом, пытливым умом и сострадательным сердцем.

Эта шотландская женщина взяла на себя великую миссию примирить два народа — капских голландцев и англичан. Она решила доказать, что ее соотечественники вовсе не такие грубые и высокомерные люди, как казалось местным бурам. И ей вполне это удалось простым, чисто женским способом: собрав (и сплотив) смешанное общество в Кейптаунском замке. Всего-то и требовалось, что радушная атмосфера, скрипичная музыка, мерцающий свет свечей, немного вина и холодный цыпленок. Свои воспоминания о том периоде жизни леди Энн оставила в виде писем к английским друзьям.

Энн… Какое прелестное имя! Мне кажется, в нем ощущается нечто юношеское, какая-то непреходящая бодрость и задор. Посему я изрядно удивился, узнав, что наша героиня была уже весьма зрелой 47-летней женщиной, когда впервые приехала на Кап и обосновалась у подножья Столовой горы. По свидетельствам современников, в ней не было ничего девичьего. Напротив, леди Энн выглядела успешной светской дамой, шотландской аристократкой, чья жизнь протекала в среде эдинбургской и лондонской знати. Через всю жизнь леди Энн пронесла любовь к одному мужчине. Она вышла замуж за Эндрю Барнарда, человека на двенадцать лет ее моложе. Однако брак этот оказался вполне удачным, даже счастливым. Леди Энн обладала изрядным запасом практичности и здравого смысла. Лучшим доказательством служит тот факт, что, отправляясь в Африку, она захватила с собой «схему разделки овцы и быка» — на случай, если местные мясники окажутся недостаточно умелыми.

Сохранилась чудесная миниатюра Ричарда Козуэя, на которой мы видим леди Энн в юности. Тогда она носила фамилию Линдси и покоряла высший свет в качестве любимой дочери старого графа Балкарреса. Причем делала это с блеском и элегантностью, присущими эпохе конца восемнадцатого века. В возрасте двадцати одного года она сочинила свою знаменитую балладу «Старина Робин Грэй» и потом до конца жизни испытывала неловкость по сему поводу. В балладе описываются терзания замужней женщины, которая по истечении лет нежданно-негаданно снова встречается со своей первой (истинной) любовью. Драма эта была навеяна подлинной историей, которая приключилась с сестрой леди Энн. Не желая компрометировать любимую сестру, леди Энн сочла за благо вообще откреститься от своего творения. Долгие годы она упрямо отрицала авторство и лишь на склоне лет (в 73-летнем возрасте) наконец призналась Вальтеру Скотту, что написала «Робина Грэя». Однако источник своего вдохновения так и не открыла.

Так уж случилось, что несмотря на незначительную должность мужа (а он, напомним, был лишь секретарем британской администрации) леди Энн пришлось играть роль официальной хозяйки замка. Дело в том, что леди Макартни, супруга английского губернатора, по каким-то причинам не смогла сопровождать мужа на Кап. Сам лорд Макартни, шестидесятилетний, обремененный подагрой джентльмен, тяготел к уединению, а потому предпочел обосноваться в более скромном Садовом домике, а роскошные замковые апартаменты передал в пользование Барнардам. Бедной леди Энн пришлось обживать эти огромные комнаты с непомерно высокими потолками. Поскольку бюджет ее был ограниченным (чтобы не сказать скудным), пришлось прибегнуть к помощи военных плотников и портных.

Так или иначе, вскоре работы были завершены, и встал вопрос: кого же приглашать на приемы? Первая леди Южной Африки присмотрелась к местному обществу и нашла его не только прискорбно провинциальным, но и враждебно настроенным. Местные жители были недовольны английской оккупацией и лелеяли надежду, что по окончании войны Кап либо станет французским, либо снова перейдет в руки голландцев (как, собственно, и произошло). Осторожные буры не спешили засвидетельствовать почтение британской администрации и тем самым запятнать себя в глазах будущих правителей. Очень скоро леди Энн заметила: представители местной верхушки — которым по рангу полагалось бы присутствовать на ее приемах — «появляются на какое-то короткое время, а затем незаметно исчезают, словно не желая, чтобы их заметили другие».

Леди Энн решила бороться с окружавшей ее атмосферой холодного недоверия теми средствами, которые были ей доступны, а именно, используя лучшие качества своего характера — доброту, сердечность и радушие. При этом она сохраняла трезвый, беспристрастный взгляд на вещи. Первыми, кто удостоился ее внимания, были местные дамы. Наблюдая за ними на торжественном приеме — как они неподвижно сидят в своих лучших одеждах, — леди Энн отметила их сходство с сельскими матронами на ежегодном балу по поводу открытия ассизов. «Все, что их волнует, — пишет она, — это плечи и манеры».

Уж не знаю, как, но ей удалось сломать лед недоверия. А дальше пошли в ход всевозможные приманки — от «синих мундиров», военных моряков из Саймонстауна, до родных «красных мундиров». Леди Энн все шире раскидывала сети, привлекая новых дам и их молоденьких дочерей. И вскоре уже под сводами замка собиралось веселое, оживленное общество. Гости охотно усаживались за стол при свете старинных голландских канделябров, они пили вино, ели цыплят, флиртовали и танцевали под музыку чернокожих скрипачей. Можно с определенностью утверждать: непривычная атмосфера тепла и дружелюбия, что царила в Кейптауне на протяжении тех непростых восьми лет, целиком и полностью является заслугой леди Энн. Эта женщина не была обременена снобизмом или другими предрассудками, характерными для ее времени и ее класса. Она прекрасно понимала, что все малоприятные особенности, которые присутствовали в общественной жизни Капа, происходят вовсе не от дурного нрава горожан. Скорее, они являются естественным результатом замкнутого, наполовину деревенского существования, которое те на протяжении веков вели в полной изоляции от европейской культуры.

Хотя, надо отметить, что к тому времени Капское поселение уже значительно разрослось и превратилось в настоящий город. В нем было свыше шести тысяч белых жителей, которых обслуживало огромное количество темнокожих рабов. И хотя город, конечно же, уступал современному Кейптауну, но характерный дух легкости и беззаботности ощущался уже тогда. После долгих месяцев, проведенных на море, путешественники чувствовали, будто попали в некое подобие земного рая.

Южное солнце заливало ослепительным светом длинные, пересекающиеся под прямыми углами улицы, вдоль которых выстроились аккуратные домики с тростниковыми крышами. Попадалось немало строений в классическом стиле семнадцатого столетия: по обе стороны от высоких массивных дверей — многостворчатые окна со средником и небольшими стеклянными вставками, пилястры во всю высоту дома и обязательные каменные веранды, на которых горожане коротали время прохладными вечерами. Дома эти, должно быть, напоминали леди Энн старинные лондонские постройки в стиле короля Иакова. В то же время высокие окна и величественные двери будили воспоминания о голландской архитектуре времен Вильгельма и Марии. При этом многие улицы оставались немощеными и плохо освещались по ночам. И, конечно же, здесь не было роскошных магазинов. Потребности жителей удовлетворяли несколько десятков маленьких неприметных лавочек да крытые соломой таверны, которые обычно назывались по имени владельца — «Де Витте Свон», «Де Руд Оз», «Де Кониг ван Прузен» или «Де Гуд Анкер». В посетителях недостатка не было — у каждого из этих заведений имелась своя преданная и вечно испытывающая жажду клиентура.

Хотя, как я уже сказал, официальных магазинов в городе не существовало, при желании можно было купить все, что угодно. В Кейптауне процветала чудовищная контрабанда — закономерный результат запрета на розничную торговлю, установленного Голландской Ост-Индской компанией. Стоило какому-то судну бросить якорь в Столовой бухте, тут же вокруг него поднималась подозрительная возня: появлялись загадочные личности (эмиссары подпольных кейптаунских складов) и заключали таинственные сделки с капитаном. Главная достопримечательность города — Херренграхт, в честь самого знаменитого амстердамского канала — представляла собой широкую улицу, скорее, даже аллею, которая вела к Садам Компании, главному предмету гордости кейптаунцев, как тогдашних, так и нынешних.

Все это вместе взятое являлось захватывающим зрелищем и неисчерпаемым источником вдохновения для такой женщины, как леди Энн Барнард. Ведь помимо зоркого глаза она обладала ярким талантом художника. И сегодня мы с интересом рассматриваем Кейптаун конца восемнадцатого века, запечатленный на ее акварелях. Это и малайские рабы с сероватыми лицами — они бредут куда-то с грузом фруктов, рыбы или хвороста на растопку; и грузные фигуры буров в синих куртках, широкополых шляпах и башмаках-вельдскунах; и шестерка распряженных волов на городской площади — животные стоят, лениво понурив головы и отмахиваясь хвостами от мух, а рядом суетятся погонщики-готтентоты; и роскошные цветы на фруктовом рынке; и мускулистые обнаженные тела рабов, несущих портшез с белой красоткой; и женщины-рабыни, устроившиеся на солнышке с шитьем — лица их лоснятся, в волосах цвета воронового крыла блестят серебряные заколки.

В девять часов вечера раздается залп из замкового орудия. Носильщики портшезов немедленно просыпаются, разминают одеревеневшие мышцы и, подхватив нарядные стеклянные ящики на длинных шестах, спешат за своими хозяйками. И вот уже бегут-торопятся по неровным, разбитым мостовым носилки с капскими леди и их мамушками. Ярко светит в небе Южный Крест, покачивается на ходу подвесной фонарь, а юные красавицы сидят, обмахиваясь веерами, напевают себе под нос привязавшийся мотивчик котильона или, может быть, с улыбкой вспоминают, что там этот нахал мичман Робинсон нашептывал насчет завтрашнего свидания. И тут — словно в напоминание размечтавшимся барышням, что они все-таки не в Париже, не в Лондоне или Гааге — все городские псы поднимают лай, а на обочине мелькает силуэт гиены с какой-то падалью в зубах.

Поздно вечером леди Энн отправляется в постель с сознанием исполненного долга: она в очередной раз поддержала реноме родной державы. А в это время в Садовом домике — где по углам поют сверчки и ночные мотыльки слетаются на пламя свечи — старый лорд Макартни знакомится с последними депешами из Лондона. С чувством глубокого удовлетворения читает он, что Англия пока остается непобежденной.


В 1803 году Кап снова перешел в руки голландцев. Незадолго до этого чета Барнардов покинула Африку и вернулась в Лондон. На протяжении четырех лет они вели обычную столичную жизнь, а затем разразилась война с Наполеоном. Англия снова захватила Кап. Эндрю Барнарду предложили вернуться в Южную Африку вместе с лордом Каледоном, новым губернатором Капа. Он согласился поехать на полгода, оставив жену дома.

Хотела бы я знать, — вскоре писала леди Энн, — где это письмо настигнет Вас, мой возлюбленный супруг. Ах, Барнард, если бы все случилось заново, я бы ни за что не согласилась на разлуку с Вами. Не позволяйте Вашей миссии затянуться сверх оговоренного срока. Надеюсь, что во время плавания Вам будет сопутствовать попутный ветер и что он скоро принесет Вас обратно…

Увы, все сложилось иначе. Лорд Барнард тяжело заболел, однако еще в мае 1807 года он писал жене, пересказывая последние капские новости. В октябре, во время поездки во внутренние районы страны, он скончался и был похоронен на голландском реформатском кладбище неподалеку от Грин-Пойнта. Что касается леди Энн, она дожила до семидесяти четырех лет и даже в конце своей жизни сохраняла тот живой и доброжелательный интерес к окружающему миру, которым было отмечено ее недолгое пребывание на мысе Доброй Надежды.

8

Никогда не забуду тех волшебных дней, что я провел в сельской местности возле Кейптауна — среди фруктовых садов и виноградников, любуясь старыми голландскими фермами, которые сверкали на солнце белыми, словно заснеженными, стенами. В старину фермеры любили давать своим жилищам поэтические имена — например, «Велгемеенд», то есть «Исполненная лучших намерений»; или «Вергелеген» — «Удаленная»; или, наконец, «Морген-стер» — тоже красивое название, которое переводится как «Утренняя звезда». Точно так же, кстати, поступают и современные голландцы.

Капская ферма являет собой образец самого старого архитектурного стиля во всей Южной Африке. Отдельные черты этого стиля — подобно любимой музыкальной теме — сохранились и прослеживаются в работах современных архитекторов. В наиболее чистом виде его можно наблюдать непосредственно на Капе. Надо сказать, что стиль этот великолепно адаптирован как к местности, так и к жаркому климату Африки. По сути он является южноафриканским аналогом колониального испанского стиля в Южной Америке или же колониального английского в Каролине и Виргинии.

В семнадцатом веке обычная голландская ферма выглядела как скромное одноэтажное строение, в то время как дома богатых амстердамских купцов представляли собой шести- или семиэтажные здания обязательно с декоративным фронтоном, в котором размещались дополнительные чердачные помещения. Перебравшись в Южную Африку, голландцы вполне успешно соединили одноэтажную ферму с амстердамским фронтоном. Со стороны могло бы показаться, что это весьма неудачное сочетание — фронтон, располагающийся на уровне глаз. Однако на деле все вышло как раз наоборот. Пресловутый фронтон стал наиболее интересной деталью здешних ферм. Он служит украшением самых заурядных построек, придавая им неповторимую оригинальность.

Капская ферма — длинное многокомнатное здание, по размерам и пропорциям смахивающее на наши гемпширские амбары. По бокам у него симметричные фронтоны, которые повторяют очертания соломенной крыши. Третий же, самый большой фронтон высится в центре, над входной дверью. В нем располагается чердачное помещение, которое в старину использовалось как склад или как классная комната для детей. Стены фермы всегда сияют свежей побелкой, создающей ощущение приятной прохлады на ослепительном африканском солнце. Деревья, в основном дубы, насаживаются так близко к дому, что их кружевная тень отпечатывается на стенах. В нескольких ярдах от основного здания непременно стоит изящная белая арка с так называемым «рабским колоколом». На некотором удалении от дома размещаются хозяйственные постройки — конюшни, амбары, склады и виноградные давилки. Все здания выдержаны в едином стиле и тоже обязательно побелены.

Эти старые голландские фермы произвели на меня неизгладимое впечатление своей солидностью и чувством собственного достоинства. Там, должно быть, очень приятно жить, думалось мне. Все сыты и довольны, занимаются своим делом. Ходят неспешно, работают обстоятельно — ибо такие занятия, как земледелие и виноградарство, не предполагают спешки.

Одна из самых живописных капских усадеб — Хрут-Констанция, расположенная в двенадцати милях от Кейптауна. Здесь производилось вино «Констанция», очень популярное в Европе в восемнадцатом столетии. И хотя сама ферма сегодня превращена в музей, ее знаменитые виноградники сохранились и продолжают плодоносить. К дому ведет длинная дорога, обсаженная вековыми дубами. И когда вы приближаетесь к концу тенистой аллеи и видите перед собой ослепительно-белое здание Хрут-Констанции, даже как-то неловко вламываться в пределы фермы и нарушать ее идиллический полуденный сон.

Сторож проводил меня в просторный прохладный холл, являвшийся продолжением парадного крыльца. По обе стороны от него располагались комнаты с высокими потолками. Еще одна, центральная дверь вела в длинный салун — столовую по-нашему. В задней части дома располагались кухонные помещения и спальни для гостей. Все здание дышало простором и спокойным достоинством. Оно идеально соответствовало величественному духу семнадцатого столетия. Построивший его человек наверняка жил в прекрасном доме в Голландии и здесь, на южноафриканской земле, постарался воссоздать привычную атмосферу. То же самое происходило в Виргинии и Каролине, где переселенцы из Англии устраивали себе жилища по образу и подобию родных английских домов.

Закончив осмотр главного здания, я заглянул в хозяйственные постройки, где производилась и хранилась знаменитая «Констанция». Вино это относилось к разряду десертных и обладало столь приятным и своеобразным вкусом, что искушенные европейцы восемнадцатого века предпочитали его остальным напиткам такого рода. Наверное, виноделы меня поймут, если я скажу: своим непревзойденным качеством «Констанция» обязана тому парадоксальному факту, что некоторые виноградники дают великолепное сырье.

Отчего, неизвестно, ведь соседние виноградники — отделенные от данного всего лишь изгородью или канавой — ничем особым не выделяются. Существует, правда, мнение, будто здесь сыграл свою роль обычай скручивать стебли на лозе — дабы избежать чрезмерного роста побегов. В результате ягоды превращаются практически в изюминки. Вот они-то и идут под пресс. Якобы этим и объясняется богатый оттенками сладкий вкус местного вина. Если говорить о сортах, то здешний виноград относится к сортам мускат и мускат де фронтиньяк. Немалое значение для качества вина имела тщательность, с которой оно производилось и транспортировалось в Европу.

Кажется вполне естественным, что, скажем, Ричард Шеридан был большим поклонником «Констанции». Меня больше поразил другой факт: оказывается, Наполеон настолько любил это вино, что не мог без него обходиться даже в ссылке, и его верный спутник маркиз Лас Казас доставлял ему бутылки «Vin de Constance» прямо с винодельни. Говорят, будто бокал «Констанции» — последнее, что попросил опальный император перед своей кончиной на острове Святой Елены. В 1769 году имение Хрут-Констанция посетил известный французский мореплаватель Антуан де Бугенвиль, который также попробовал знаменитое вино за обедом. Приятно знать, что Южная Африка принимала у себя в гостях человека, чье имя столь изысканно увековечено на всех стенах страны.

9

В Южной Африке множество мемориалов, посвященных Сесилу Родсу, но самым интересным и необычным, на мой взгляд, является Хрут-Скер — чудесный дом, который Родс построил на окраине Кейптауна. Этот человек так был увлечен своей мечтой о новом англосаксонском мире — мирном и прекрасном, о государстве по имени Соединенные Штаты Южной Африки, что на такие мелочи, как декор комнат, конструкция столов и кроватей, у него попросту не оставалось времени. Родс чувствовал себя счастливым и в жестяном сарае с раскладушкой и «гладстоновским» саквояжем в качестве подушки. Ну и, конечно же, он был убежденным холостяком.

Тем не менее со временем, достигнув вершин власти, Родс приобрел старинное здание, которое называлось «Большой амбар» (или «Хрут-Скер» по-голландски) — Ост-Индская компания когда-то действительно хранила здесь зерно. Здание приглянулось Родсу, и он решил перестроить его с тем, чтобы устроить себе наконец нормальное жилище. Это, кстати, чуть ли не единственный случай, когда Родс озаботился домашним уютом.

Как-то раз за обедом он познакомился с молодым застенчивым архитектором и между делом попросил его заняться перестройкой Хрут-Скер. Это стало началом сотрудничества — чрезвычайно счастливого для Южной Африки — между Сесилом Родсом и Гербертом Бейкером. Вскоре уже к зданию пристроили дополнительное крыло, а в нем приготовили новую спальню для хозяина. Но Родс продолжал по привычке жить в маленькой садовой хижине, в которой раньше обитали рабы. Потребовалось немало усилий со стороны архитектора, чтобы уговорить Родса покинуть старую лачугу и перебраться в новое жилье. И даже когда перестройка Хрут-Скер была окончательно завершена — дом заново обставили старой голландской мебелью, и Родс им явно гордился, — и тогда он пользовался случаем, чтобы потихоньку улизнуть через заднюю дверь и уединиться в одной из хибарок. Сейчас ведутся споры, действительно ли он намеревался жить в Хрут-Скер или же это был мимолетный каприз. А может, женская интуиция (которая заменяла ему жену) подсказала, что настало время покончить с трущобами из ржавого железа. Пора, мол, устанавливать новые эстетические стандарты в Южной Африке!

Так или иначе, а постройка Хрут-Скер стала событием. До этого момента никто, кроме кучки энтузиастов вроде мадам Купманс де Вет, даже не заводил разговор о таком явлении, как капская архитектура. В равной степени никого не интересовала и голландская мебель семнадцатого века. И вдруг все это в одночасье стало модным! Таким образом, можно утверждать, что постройкой собственного особняка Сесил Родс вдвойне облагодетельствовал страну. Он не только дал путевку в жизнь новому южноафриканскому стилю в архитектуре жилища, но и заложил основы современной мануфактуры, имитирующей интерьеры семнадцатого века. Согласно завещанию Родса Хрут-Скер отошел в собственность нации в качестве будущей резиденции премьер-министра Южно-Африканского Союза. Случилось это за несколько лет до возникновения самого Союза.

Мне повезло: я получил приглашение от фельдмаршала Смэтса отзавтракать в Хрут-Скер. По этой причине в половине восьмого утра я уже был в пути — катил по Де Вааль-Драйв в сторону бывшей резиденции Сесила Родса. На выезде из Кейптауна я притормозил — мне хотелось еще раз полюбоваться великолепным видом на Столовую бухту. Затем дорога сворачивала в глубь материка, и скоро я уже проезжал мимо Университетского комплекса — воплощенной мечты Родса. Прекрасные белые корпуса университета четко выделялись на фоне массивных темно-голубых отрогов Дьявольского пика. Неподалеку был устроен загон, в котором паслись зебра и дикий бык. Дорога сворачивала, немного не доезжая до этого живописного места, и уходила вниз — прямо к Хрут-Скер.

Это оказалось большое белое здание с фронтонами, колоннадой и обязательной для южноафриканского дома верандой. Перед домом прохаживался чернокожий садовник, поливавший из шланга цветочные клумбы. Я разглядел бронзовую табличку на центральном фронтоне: текст был посвящен высадке миссии ван Рибека.

После завтрака генерал (а этот емкий титул используется в Южной Африке повсеместно) повел меня осматривать дом, и я поразился, как много комнат сохранилось в том же состоянии, что и при Родсе. Так и кажется: вот сейчас распахнется дверь и перед вами предстанет сам хозяин в белых тиковых брюках для верховой езды. Мне подумалось, как странно, что личность этого человека — который при жизни практически не уделял внимания убранству своего жилища — столь прочно отпечаталась на стенах дома, на столах, стульях и прочих предметах интерьера.

И все же самым интересным помещением в Хрут-Скер, на мой взгляд, является спальня Родса. Она в полной мере отражает характер и привычки своего хозяина. Эту большую полупустую комнату никак не назовешь спальней миллионера. Скорее уж она напоминает жилище солдата, привыкшего к ночевкам в походных биваках. Из окон открывается замечательный вид на горы, и наверняка сам Родс неоднократно им любовался. Я обратил внимание на кровать: она казалась чрезвычайно жесткой и неудобной. Количество прочей мебели было сведено к минимуму. Зато на стенах висели два портрета египетских фараонов, гравюра с изображением Наполеона, коронующего самого себя, и фотография некой чернокожей женщины.

Закономерно возникает вопрос: кто эта женщина в спальне Сесила Родса? Сморщенная старуха из племени зулу глядела прямо в объектив, темные глаза в сеточке морщин, высохшие руки чинно сложены на коленях. Как мне объяснили, она была женой Мзиликази, бывшего верховного вождя матабеле. Вернее сказать, последней из оставшихся в живых жен Мзиликази. Женщина эта сыграла важную роль: благодаря ей состоялась историческая поездка Родса в Матопос, на переговоры с вождями восставших туземцев. Дело происходило в 1896 году во время широкомасштабного мятежа матабеле. Сесил Родс доверился покровительству старой зулуски и отправился на встречу безоружный, в сопровождении всего нескольких соратников. Переговоры прошли удачно, и в результате мятеж удалось погасить. Генерал пересказал мне эту историю вкратце, но позже я обнаружил подробное описание событий в замечательной книге доктора Ганса Зауэра «Ушедшая Африка». Зауэр был одним из троих людей, сопровождавших Родса в его дерзкой поездке. Он вспоминал, что буквально до последнего момента был уверен, будто всех их ждет неминуемая и жестокая казнь.

Как произошла та знаменательная встреча? До смешного случайно. Как-то раз Сесил Родс отправился на охоту в обществе нескольких друзей из Капа. По дороге они заметили цыплят, гулявших возле одинокой хижины, и решили их изловить. Однако не успели они прикоснуться к цыплятам, как из дома выскочила древняя старуха и с руганью накинулась на похитителей. Родс попытался ее успокоить, тут-то и выяснилось, что старуху зовут Ньямбезаной, она вдова Мзиликази и мать одного из мятежных вождей. Родс, которого все убеждали, что для подавления восстания потребуется не меньше десяти тысяч солдат, ухватился за этот неожиданно выпавший шанс. Он решил лично поехать к мятежникам, а старуху уговорил стать его посредницей в переговорах.

История этой поездки Родса на индабу (то есть сходку вождей) — той самой, что принесла мир Родезии, по своей отчаянной смелости стоит в одном ряду с безрассудным поступком Пита Ретифа, который на свой страх и риск отправился к зулусскому королю Дингаану. Всем известно, сколь печальные последствия имела выходка Ретифа: он сам и все его спутники были зверски убиты Дингааном. Сесил Родс благополучно избегнул подобной участи. А посему, думаю, с полным основанием можно утверждать, что старая зулуска, чей портрет висит в спальне Родса, стала самой важной женщиной в его жизни.

Мы спустились вниз, и генерал продемонстрировал мне еще одну небольшую комнату, оставшуюся в неприкосновенности после смерти хозяина. Это была библиотека Родса, и она произвела на меня сильнейшее впечатление! Несколько сотен томов — все отпечатанные на машинке, в одинаковых сафьяновых переплетах красного цвета. Здесь, кстати, уместно рассказать еще одну удивительную историю из жизни Сесила Родса. Одним из любимейших писателей Родса был Эдуард Гиббон. Он настолько восхищался Гиббоновой «Историей упадка и разрушения Римской империи», что пожелал перечесть всех латинских и древнегреческих авторов, которые встречались в примечаниях. В продаже их, естественно, не было. Тогда Родс зашел в один из книжных магазинов на Пиккадилли и сделал необычный заказ: попросил, чтобы кто-нибудь из оксфордских или кембриджских ученых перевел для него указанные произведения. И, представьте себе, его заказ выполнили! В Хрут-Скер потек нескончаемый поток переводов — все они были аккуратно отпечатаны на английском языке. И так продолжалось до тех пор, пока не выяснилось, что счет за присланные книжки уже подбирается к 8 тысячам фунтов стерлингов.

Мне очень хотелось ознакомиться с библиотекой Родса, ибо я читал о многочисленных нападках, которым он подвергался. Его высмеивали как тупого толстосума, который платит непомерные деньги за тривиальные переводы Овидия и Цезаря. Каково же было мое удивления, когда выяснилось, что большую часть библиотеки составляют редчайшие византийские тексты, которые никогда ранее не переводились. Здесь собрана великолепная коллекция византийских авторов, не имеющая аналогов ни в одной английской библиотеке! Уверен, что студентам, изучающим историю Византийской империи, будет интересно узнать наименования произведений. Всего за несколько минут, бегло просмотрев имена на корешках книг, я обнаружил: «Историю» Агафия из Мирины; «Хронографию» Иоанна Кантакузина; «Историю Иоанна Комнина», писанную Никетом; еще три «Истории» — Михаила Атталийского, Иоанна Куропалата и Феофана; а также «Анналы» Занара и книгу Константина Багрянородного «О церемониях Византийского двора». И все эти сокровища собраны в одной маленькой комнате! Хочется надеяться, что рано или поздно редкие тексты из библиотеки Родса будут опубликованы и, таким образом, станут доступны широкому кругу читателей.

Спартанская обстановка Хрут-Скер произвела впечатление и на миссис Гертруду Миллин, которая так описывает ее в биографической книге «Родс»:

Это сугубо мужское жилище. В доме практически нет слуг женского пола, а всем посетительницам рекомендовано держаться как можно незаметнее. В Хрут-Скер пятнадцать спален и две ванные комнаты. Одна из них — отделанная мрамором, с огромной гранитной ванной — является предметом особой гордости хозяина. Некоторые спальни снабжены весьма приличными зеркалами. К сожалению, этого нельзя сказать о спальне самого Родса: здесь нет ни зеркала, ни книжной полки на стене, ни приятных глазу картин — вообще ничего уютного, располагающего к отдыху.

Родс нисколько не возражал против посетителей в Хрут-Скер. Люди приходили и свободно разгуливали по его поместью, нередко можно было встретить совершенно постороннего человека и в самом доме. «В усадьбе постоянно толклись многочисленные гости, — вспоминал Гордон ле Зауэр, один из секретарей Родса. — Они ходили туда-сюда, заглядывали в окна, нимало не смущаясь присутствием хозяина. Скорее всего, они даже не признавали мистера Родса в сидящем на веранде человеке. То и дело слышался звон колокола — это очередная парочка решила таким образом развлечься. Люди приходили, просили подать чай (что всегда неукоснительно исполнялось), разгуливали по комнатам, заходя во все незапертые двери. Как-то раз после обеда я заглянул в библиотеку и застал там незнакомого фермера, который сидел в глубоком кресле и читал газету. Я поинтересовался, могу ли быть ему чем-то полезен, и услышал в ответ: «Да нет, приятель». «Тогда что вы здесь делаете?» — с негодованием спросил я. «Да просто осматриваюсь, — нимало не смутившись, отвечал он. — Ведь это же дом Сесила Родса, не так ли?»

Подобно всем людям, не имеющим отношения к литературному творчеству, Родс наивно полагал, что стоит только поместить писателя или поэта в удобное и живописное место, и тот немедленно начнет творить свои шедевры. Глубочайшее заблуждение! Опыт показывает, что лучшие образцы литературы возникали как раз-таки в качестве протеста против невыносимого существования. Привезите какого-нибудь поэта на Кап, и он, скорее всего, не напишет ни строчки. Будет просто сидеть и наслаждаться жизнью. И успокаивать свою совесть тем, что все уже и так написано людьми, более талантливыми, нежели он.

Бедняга Родс об этом не догадывался. А посему снова пригласил сэра Герберта Бейкера, чтобы тот перестроил небольшой коттедж под названием Вулсак, который стоял рядом с Хрут-Скер — от усадьбы его отделяла лишь голубая река цветущих гортензий. Предполагалось, что в доме оборудуют комфортабельное убежище, где заезжие художники и писатели могли бы наслаждаться великолепными пейзажами и — по собственным словам Родса — «вдохновляться, дабы средствами своего искусства лучше отражать красоту и величие нашей земли». В скором времени убежище было готово — очаровательный белый дом с маленьким крытым двориком, так называемым атрием. И первым его постояльцем стал Редьярд Киплинг, который имел привычку ежегодно выезжать с семьей в Южную Африку.

Хотя в книге писателя «Кое-что о себе для моих друзей, знакомых и незнакомых» и сохранились воспоминания о приятных каникулах в Вулсаке, но, думается, Киплинг разочаровал своего гостеприимного хозяина. Кроме кратких строк:

Под жаркой Констанцией зреет темный густой виноград,

Склоны в цветущем терне, облачка недвижно стоят…[1]

Да еще вот этих:

…Хоть маргариток веселых,

Белее дюнных песков…[2]

ничто не свидетельствует о каком-то особом вдохновении, посетившем поэта на Капе. Похоже, что окружавшая его красота (а Киплинг, естественно, не мог ее не видеть и не ощущать) подействовала на него как седативное средство. Бедный Родс! Он, должно быть, посматривал на Киплинга точно так же, как заглядывал в рудник Большая Дыра, вырытый старателями в районе Кимберли. Точно известно, что алмазы там есть, но непонятно, когда же они покажутся на белый свет. Увы, киплинговские алмазы так никогда и не засияли для Родса. И лично меня это нисколько не удивляет. Я прекрасно понимаю Киплинга. По крайней мере у меня не возникало желания работать на Капе. Хочется просто смотреть по сторонам и впитывать в себя эту красоту. А пером вашим может воспользоваться любой желающий — пусть пишет, если охота.

10

Крутая тропинка вела меня по склону горы, расположенной сразу за Хрут-Скер. Я карабкался наверх, чтоб взглянуть на мемориал Сесила Родса. Наконец взору моему предстало гранитное сооружение с массивной лестницей и колоннадой. По виду оно напоминает древнегреческий храм. Внутри установлен бюст Родса: отмеченное печалью лицо, взгляд задумчиво устремлен вдаль. Я прочитал строки Киплинга, высеченные на пьедестале:

Не спит, не спит неуемный дух,

Повсюду успеть спеша.

При жизни он был заодно со страной,

И с нею осталась душа.

По словам сэра Герберта Бейкера, храм сей возведен на площадке, где сам Родс любил сиживать на скамейке и любоваться «своим любимейшим пейзажем». А мне как-то не верится, чтобы расстилавшаяся внизу долина была «любимейшим пейзажем» Родса. Наверняка его «волевое, задумчивое лицо» обращено на далекий север, туда, где скрывалась страна, названная его именем, та, которую он действительно любил больше всего на свете.

О Сесиле Родсе уже написано множество книг, а в будущем к ним, несомненно, прибавятся новые. И надеюсь, они помогут отделить катастрофическую неудачу Родса — так называемый рейд Джеймсона — от великих достижений этого человека. Мне больно, что одна прискорбная ошибка заслоняет все предыдущие заслуги Сесила Родса. Напомню, что родился он в Бишопс-Стортфорде (Англия) в большой и дружной семье приходского священника. В юности у Родса обнаружили чахотку, и для поправки здоровья он уехал в Южную Африку, где у его брата была небольшая ферма. Благодаря своей кипучей энергии и проницательному уму Родс стал миллионером и все свое значительное состояние употребил на реализацию заветной мечты о Pax Britannica.

Современная литература рисует нам противоречивый портрет этого человека — сильная и яркая личность, одновременно реалист и мечтатель, жесткий делец и щедрый благодетель, искушенный политик и вечно юный энтузиаст, поэтический фантазер и прожженный циник (утверждавший, что «всякий человек имеет свою цену»). Не удивляйтесь: все это действительно присутствовало в Родсе, да вдобавок еще сочеталось с непостоянством характера и причудами, которые со времен Наполеона считаются неотъемлемой частью сильных натур, самодеятельных Цезарей. Подобно своему великому предшественнику Родс имел верный глаз на помощников и с первого взгляда умел распознать гения в толпе бездарей. Он находил какого-нибудь безвестного молодого человека и говорил ему: «Делай так-то». И все складывалось блестяще, и молодой человек становился знаменитостью. Именно такая легенда культивируется на страницах биографической прозы. Слов нет, великим покойникам принято петь дифирамбы. Но я бы с большим интересом почитал о жизненных неудачах Родса, о тех людях, которые его обманули или разочаровали, о тех гадких утятах, которые на поверку не стали даже гусями.

Я не знаю человека, который бы за столь недолгую жизнь (напомню, что Сесил Родс прожил всего сорок девять лет) сделал больше для реализации Великой Имперской Идеи. Эта идея была религией и смыслом жизни Родса. Мало найдется людей, которые бы так беззаветно и бескорыстно служили своей мечте. И еще одно замечание: мне кажется вполне закономерным, что человек, чьими усилиями появилось столько выпускников университета, сам так и остался недоучившимся студентом.

11

На обеде присутствовали: профессор А, профессор Б, доктор и еще некто, чье имя я то ли не расслышал, то ли не запомнил. Мы все сидели в клубе и вели беседу о Кейптауне.

— Кстати, а много ли существует названий, где бы присутствовало слово «Кап»? — спросил я. — Сколько вы можете вспомнить?

— Ну прежде всего, конечно, «Капский доктор», — сразу же откликнулся профессор Б.

— И «кап-карт», капская повозка, — добавил доктор.

— Ага, а также «капский крыжовник» или физалис, — внес я свою лепту.

— А про «кап-датч», капский голландский язык, вы забыли? — вмешался незнакомец.

— Да-да, и еще «кап-пиджин», он же капский голубок, — припомнил профессор А.

— А как насчет гардении садовой или капского жасмина? — не сдавался профессор Б.

— И капской курочки, как у нас здесь называют альбатроса, — напомнил доктор.

— Ну, тогда уж надо вспомнить и капских цветных, — пожал плечами я.

В разговоре возникла долгая пауза.

— Капский купец! — воскликнул наконец незнакомец с торжествующим видом.

— Капские облака, — спокойно парировал доктор.

— Точно, — поддержал его профессор Б, — их еще называли Магеллановыми облаками.

Мы посидели еще немного и разошлись по домам. Уже в дверях профессор А (который последние полчаса пребывал в странной задумчивости) вдруг остановился и провозгласил с победным блеском в глазах:

— Капский морок!

После чего, не оглядываясь, удалился.

— Он прав, — сказал доктор. — Это такой мираж на море.

В моей памяти осталось воспоминание о вечере, который я провел в кейптаунских трущобах под названием «дистрикт номер шесть». Справедливости ради следует сообщить, что был я там не один, а в компании вооруженного сержанта полиции. В тот вечер в районе царило относительное спокойствие. А все потому, что накануне шайка местных головорезов, обкурившись конопли, вырвалась на улицы и наделала много шума со своими бритвами и велосипедными цепями. Туда незамедлительно послали полицейских, последовала целая серия арестов. Так что на следующий день и буянить-то было некому. Каковы мои впечатления от посещения «дистрикта»? Ну, что сказать… Я увидел то же самое, что ранее наблюдал в различных иностранных трущобах. Та же смесь хорошего и дурного, чистого и испорченного — как везде в мире. Никаких особых признаков порока или деградации я не заметил. Если уж говорить о потрясениях, то самым большим шоком для меня оказалось возвращение обратно. Только что я находился посреди грязи и беспорядка и вот вновь стою на фешенебельной улице Кейптауна.

На следующий день я вновь вернулся в тот же район, чтобы присутствовать на малайской свадьбе. Это было прелестнейшее представление! Несколько часов я в числе прочих гостей провел за праздничным столом, уставленным цветами и засахаренными фруктами. На возвышении (чтобы всем было видно) восседали виновники торжества — серьезный жених и очаровательная маленькая невеста в окружении целого выводка подружек. Новобрачные весь вечер улыбались и, вежливо кланяясь, принимали поздравления мусульманской родни.

Глава третья

Голландия в Южной Африке

Я ненадолго заглядываю в университетский Стелленбош, а затем отправляюсь исследовать фруктовую страну, расположенную в Дракенштейнской долине и Паарле; провожу незабываемый день в Цересе, после чего осматриваю Тулбах и держу путь в Пикетберг; здесь я знакомлюсь с семьей, которая уже на протяжении восьмидесяти лет живет в горах.

1

В какой-то момент капский ветер стих, и установились жаркие ноябрьские деньки. Столовая бухта превратилась в спокойное озеро, а далекие вершины гор четкими фиолетово-голубыми контурами выделялись на фоне неба.

Весенние первоцветы начали постепенно исчезать со склонов холмов, зато в кейптаунских садах наступила пора буйного цветения. Европа и Африка счастливо уживались на ухоженных клумбах: рядом с штокрозами и георгинами там красовались бугенвиллеи и гибискусы. Все водоемы, включая придорожные лужи, покрылись желтыми и белыми лилиями.

Между тем, дело двигалось к Рождеству, и, выйдя на Эддерли-стрит, я убедился: традиции, зародившиеся в холодном климате Северного полушария, неукоснительно соблюдаются и здесь, в Южной Африке. Странно было наблюдать, как посреди этой цветочной круговерти на витринах магазинов вырастают крошечные сугробы из ватного снега. Там же стоял Рождественский Дед в тяжелой малиновой шубе с опушкой, а рядом с ним, как полагается, запряженный в санки северный олень. И все это было густо затянуто мишурной изморозью, ослепительно блестевшей на жарком южноафриканском солнце.

2

Стояло ясное солнечное утро. На выезде из Кейптауна я обратил внимание на пологие зеленые холмы, которые вполне могли бы стоять где-нибудь в Саут-Даунс. Это сходство с Сассексом настолько завораживало, что мне казалось: вот сейчас сверну за угол и увижу «Уилмингтонского человека» во всей его красе. Затем наваждение рассеялось. Впереди обозначились зазубренные контуры гор — темно-голубые, будто выкрашенные берлинской лазурью. Между ними пролегла Дракенштейнская долина.

Первым местом, куда я приехал, оказался маленький очаровательный Стелленбош. В эти утренние часы городок был заполнен велосипедами. Со всех сторон раздавались мелодичные звонки: молодые люди и девушки, все с книжками и конспектами под мышками, торопились на лекции. Я вполне понимаю этих ребят. Им было куда спешить — впереди их ждали богатство и слава. Мне подумалось: какой прелестный городок! Здесь все так или иначе связно с университетом. Учебные корпуса расползлись по всему Стелленбошу и его окраинам. Современные светлые здания соединяются между собой тенистыми дубовыми аллеями, вполне заменяющими крытые аркады. А благодарить за это следует губернатора Симона ван дер Стела, который в свое время позаботился насадить дубовые саженцы. В результате сегодня, по истечении двух с половиной столетий, улицы Стелленбоша превратились в широкие зеленые туннели, в тени которых прячутся белые домики. Река Эрсте весело несет свои воды меж каменных берегов, навевая воспоминания о голландских каналах.

После Кейптауна Стелленбош — второй по древности город в Южной Африке. На протяжении долгих двадцати шести лет голландские переселенцы не решались покинуть Капское побережье. Время от времени они совершали вылазки «во внутренние области», но жить продолжали поблизости от форта — в пределах слышимости друг от друга (или, уж наверняка, в пределах оружейного выстрела). Оно и понятно: обстановка в те дни не способствовала рассредоточению. По ночам вокруг бродили львы и «тигры» (как колонисты называли леопардов). Но куда хуже диких зверей были кочующие орды готтентотов, а еще дальше, на холмах, жили грозные бушмены. Однако Симон ван дер Стел, величайший из всех голландских губернаторов Капа, в 1679 году размышлял над судьбами своего маленького королевства и пришел к мудрому и дальновидному решению: для белого человека наконец-то настало время оторваться от Столовой бухты и сделать первый шаг в глубь африканского континента.

Этот первый шаг и привел голландцев в Стелленбош. Несколько отважных фрименов взяли в обработку землю в той местности. Надо сказать, что тогда все здесь выглядело совсем иначе. Ни елей, ни дубов, ни эвкалиптов не было и в помине. Ни о каких виноградниках тоже говорить не приходилось. Все это еще предстояло насадить и вырастить. Будущим фермерам достался обычный кусок африканской земли, которая ждала умелых человеческих рук. Из Голландии привезли на Кап желуди в мешках. Их успешно прорастили и стали ждать. Когда молодые побеги сделались толщиной с человеческий палец, их со всеми предосторожностями высадили в черноземную почву Столовой горы. Через десять лет саженцы — те, что не пострадали от нашествия бабуинов — уже достигали тридцати шести футов в высоту при толщине семь-восемь футов у основания. Такие темпы роста кажутся невероятными! Я бы и сам не поверил, если б не видел собственными глазами письменное свидетельство Симона ван дер Стела. Губернатор относился к Стелленбошу как к любимому детищу и ежегодно в день своего рождения устраивал здесь скромное празднество.

Он приезжал в коляске, запряженной шестеркой лошадей, и располагался в молодой дубовой роще. Губернатор беседовал с горожанами, раздавал кексы наиболее отличившимся студентам, а вокруг него разворачивалось настоящее ярмарочное веселье. Чтобы лучше представить себе эту картину, взгляните на картины Тенирса Младшего — он любил изображать старинные голландские кермисы, ярмарочные площади.

В современном Стелленбоше говорят на африкаанс. За все время пребывания в городе я едва ли услышал пару слов по-английски. Преподавание в местном университете (как и в Претории) тоже ведется на африкаанс. В отличие от них, Кейптаунский и Витватерсрандский университеты предпочитают английский язык. Книжные магазины Стелленбоша порадовали меня обилием и разнообразием произведений на бурском языке. По-моему, они служат лучшим доказательством успешного развития южноафриканской литературы.

Стелленбош по праву гордится своими земляками. Двое самых знаменитых из них — это генерал Херцог и фельдмаршал Смэтс. Первый со временем перебрался из Стелленбоша в Голландию, второй отправился учиться в Кембридж. И хоть оба придерживались различных политических воззрений, в одном они были, безусловно, согласны: в Стелленбоше живут самые красивые и желанные девушки в мире. И Херцог, и Смэтс влюбились еще в студенческие годы и рано женились. Из своего краткого знакомства с городом я сделал вывод, что это было не так уж сложно.

В Стелленбоше я услышал одну историю, которая затем долго не шла у меня из ума. Признаюсь, мне так и не удалось разгадать этот ребус. Таинственная история! А дело было так. В 1797 году в Стелленбош приехала с визитом леди Энн Барнард, и ланд-дрост (так здесь называли магистратов) выслал навстречу высокой гостье свой экипаж. Каково ж было удивление леди Энн, когда на дверце кареты она увидела фамильный герб четвертого герцога Куинсберри! Да-да, того самого «Старины Куи», который прославился своим чрезвычайным женолюбием. Рассказывали, будто он и в семидесятилетием возрасте развлекался тем, что сидел на балконе и рассматривал проезжавших мимо дам. Если какая-нибудь из красоток привлекала внимание старого сластолюбца, он делал знак лакею (тот уже ждал на улице — верхом и с записочкой в кармане), чтобы тот передал понравившейся даме приглашение. Конечно, в те времена английская знать нередко распродавала свое имущество… Но все же согласитесь: встретить карету «Старины Куи», этого реликта георгианского Лондона, в Африке — запряженную шестеркой лошадей и с чернокожим кучером на козлах — событие из разряда невероятных.

3

Дракенштейнская долина — как и многое на Капе — выглядит совсем не по-африкански. Такая долина была бы вполне уместна где-нибудь во Франции или даже в Германии. Думаю, если б в одну из ночей вы потихоньку перенесли ее в любую местность к западу от Бордо (желательно поближе к Севеннам), то наутро никто бы особо не и удивился. С севера Дракенштейнская долина защищена горами, чьи длинные склоны густо поросли елями и пихтами. Вообще в этой местности все (за исключением, может, самих гор) является результатом долгого и упорного труда европейских колонистов. Каждый квадратный ярд долины тщательно возделывается — здесь раскинулись фруктовые сады и виноградники. Среди деревьев белеют аккуратные шато, зеленые виноградники карабкаются по склонам холмов, совсем как в долине Рейна. И вся Дракенштейнская долина являет собой великолепный образчик чуждого ландшафта, магически перенесенного на африканскую почву.

Глядя на эту землю, такую европейскую с виду, трудно поверить, что когда-то здесь хозяйничали львы, леопарды и бабуины (последних, кстати, все еще можно увидеть в окрестностях долины). Даже чернокожие работники смотрятся несколько странно на фоне ухоженных виноградников.

В одном конце долины, в местечке под названием Франч Хук, воздвигнут мемориал французским гугенотам, которые вместе со своими голландскими собратьями осваивали Капский полуостров. Приятно, конечно, что южноафриканцы бережно хранят память о своих предках. Хотя, на мой взгляд, лучшим памятником французским переселенцам является сама Дракенштейнская долина с ее винодельческим бизнесом. Если рассматривать эмигрантское племя в целом — то есть всех тех людей, которым по политическим или религиозным мотивам пришлось в различное время покинуть родную землю, — то французские гугеноты, наверное, были самыми желанными гостями на чужбине. И немудрено: ведь они обладали не только бесценными профессиональными навыками (которые ценились в любой принимающей стране), но и таким качеством, как абсолютная и безусловная лояльность к новой родине. Таким образом, можно сказать, что с прибытием гугенотов в развитии Южной Африки началась новая счастливая эра. И хотя число французских переселенцев было сравнительно невелико, трудно переоценить то воздействие, которое они оказали на южноафриканскую историю. Вновь прибывших колонистов расселили в местности, получившей название Франч Хук, а также на противоположном конце долины — вокруг Паарля. Перед французами ставилась задача разобраться, что же не так с капским вином, и поелику возможно привить новые полезные навыки местным жителям. А надо сказать, что голландцы уже на протяжении семи лет (с самого прибытия на Кап) предпринимали доблестные попытки производить вино. Увы, их продукция не пользовалась спросом ни в Батавии, ни в самой Голландии. Оценка экспертов не оставляла никаких надежд — капское вино по вкусу напоминало яблоки-дички. Однако, на счастье местных фермеров, среди гугенотов сыскались люди, знакомые с секретами французского виноделия.

Они прибыли на африканскую землю точно так же, как приезжали в другие уголки мира: не имея за душой ничего, кроме той одежды, что была на них, своих убеждений и своих уникальных трудовых навыков. Эти люди начинали с убогих глинобитных лачуг, но достаточно скоро стали владельцами очаровательных шато и лучших виноградников на Капском полуострове. Понадобилось всего несколько поколений, чтобы французские переселенцы породнились с голландскими соседями и обогатили их знанием французского языка и своих обычаев. Если бы какой-нибудь француз приехал на Кап в конце восемнадцатого столетия и попытался отыскать своих бывших соотечественников, то он был бы сильно разочарован, обнаружив новую (и практически монолитную) общность южноафриканцев. Если они что и унаследовали от гугенотских предков, то французские имена и названия ферм, некую живость характера да особый способ выпечки хлеба.

Мы можем проехать по долине реки Берг — от Франч Хука до Веллингтона — и убедиться, что французские имена благополучно дожили до наших дней. Среди наименований ферм попадаются такие, как Ла Кот, Ла Дофин, Ла Тер де Люк, Ла Прованс, Шампань, Кабрье, Ле Пари, Дьедон, Бьендон, Ле Рон, Ле Арк де Орлеане и многие, многие другие. Если же говорить об именах тех, кто обитает на этих (и прочих) винодельческих фермах Капа, там вы непременно встретите Дю Туа, де Виллье, Маре, Жуберов, Малербов и прочих потомков французских эмигрантов.

Надо заметить, что здесь, в Южной Африке, гугенотские фамилии претерпели неизбежные трансформации, порой изменившись до неузнаваемости. Собственно, то же самое происходит и у нас в Англии: тысячи людей живут, не подозревая о своем французском происхождении. Если не брать в расчет экзотическую фамилию Букок, которая является совершенно явным англицизмом от французского «Beaucoup», то большинство гугенотов — очевидно, в целях более успешной ассимиляции — очень ловко замаскировались под англичан. Для этого они просто-напросто переложили свои фамилии на английский лад. Так, мсье Леблан превратился в мистера Уайта, Тоннелье стал Купером, Лежен — Янгом, Ленуа — Блэком, а Уайзо — Бэрдом. Аналогичный процесс наблюдался и в Голландии: Дюбуа превратился в ван дер Боша, Леруа стал де Конингом, Леблан — де Виттом. Я к сожалению, не могу сказать, до какой степени подобное утверждение применимо к Южной Африке.

Однако достаточно беглого взгляда на местный телефонный справочник, чтобы убедиться: огромное количество южноафриканских фамилий имеет гугенотское происхождение. Некоторые из них практически сохранились в первозданном виде, другие приобрели легкий голландский оттенок. Так например, фамилия Дюпре в Южной Африке звучит как Дю Прэз, Сенешаль превратился в Сенекаля, Вильон в Вильена, Селье в Силлие, Меснар в Миннаара. С другой стороны, множество имен — таких, как де Клерк, Дюплесси, Леруа, Маре, Малан, Ретиф и Малерб — сохранили исконную французскую форму.

Я исследовал эту чудесную долину от края и до края. Видел, как работают цветные рабочие в протяженных виноградниках и в ухоженных фруктовых садах: они подвязывали виноградные лозы, обрывали сливы и опрыскивали химикатами персиковые деревья в целях борьбы с вредными насекомыми, которые, судя по всему, прекрасно прижились и на южноафриканской почве. Я любовался старинными французскими шато, излучавшими атмосферу мира и спокойного достоинства. Ла Прованс, Бушендаль, Ламотт, Ле Рон и Бургонь (иногда произносится как Бургундия) — все стояли, обратившись лицом к аккуратным садам и виноградникам и сверкая ослепительно-белыми фронтонами, на которых отпечатывалась кружевная тень окружающих деревьев.

Все эти шато выстроены в конце восемнадцатого века или, может быть, в начале девятнадцатого. И все они неуловимо похожи друг на друга — то же самое фамильное сходство, которое порой обнаруживается в очаровательных девицах из одного семейства. Хозяйка одного из таких шато любезно разрешила мне осмотреть дом изнутри. Я заглянул в традиционную вуркамер, или, по-нашему, гостиную (в произведениях ранних писателей это сугубо дамская комната — здесь, как правило, сидит жена хозяина, его многочисленные дочери и рабыни). Из вуркамер можно попасть в соседние комнаты. Я обратил внимание на простую планировку здания, которая вполне соответствовала здешнему климату. Как мне объяснили, привычка строить одноэтажные фермы объясняется естественными причинами, к коим относятся частые капские ветра и недостаток в древесине. С другой стороны, те же причины применимы и к Голландии, однако там подобной традиции не сложилось. Голландские фермы и поныне строятся в виде бунгало.

Дальше я отправился в сторону горного массива Саймонсберг — этакой голубой Валгаллы. Долгий переезд завершился возле прелестной белой усадьбы, стоявшей в окружении пышных садов. Небольшой плавательный бассейн был заполнен прохладной водой горных ручьев. С веранды открывался великолепный вид на живописную долину, тянувшуюся далеко на восток. В самом конце ее начиналась узкая белая тропинка, уходившая в глубь горных хребтов. Дорога эта под названием Франч Хук-пасс ведет через Готтентотскую Голландию в Восточный Кап. Я узнал, что в старину она называлась Олифантс-пасс, то есть Слоновий перевал. Невероятно, но получалось, что в прошлом — менее чем три столетия назад — по Дракенштейнской долине действительно разгуливали слоны.

Хозяин фермы оказался пожилым англичанином, который большую часть своей жизни посвятил строительству дорог, мостов и дамб, а также разведению виноградников и фруктовых садов. Это был один из тех безвестных героев, которые снабжают англичан свежими фруктами и помогают им пережить холодные британские зимы. Долгие годы, проведенные в Южной Африке, не изменили его внешнего облика — в нем до сих пор угадывался выходец из Вест-Ридинга.

Сидя на открытой веранде, я слушал его рассказ о пионерах фруктового бизнеса — Страбене, Маллесоне и Дайси. Эти люди многое сделали для развития фруктовой промышленности Южной Африки. Однако наибольшее восхищение у него вызывал Пикстоун — человек, который первым догадался выращивать фрукты в оранжереях. По словам фермера, именно Пикстоун заручился поддержкой Сесила Родса и тем самым обеспечил успех всему предприятию. Как известно, Родс славился своей беззаботной щедростью, чем и снискал неувядающую любовь всех цветных работников на фермах. Его старый кучер по имени Герт рассказывал, что Родс никогда не скупился на чаевые. Просто доставал монетку из кармана и отдавал, не разглядывая. «А в то время, — рассказывал седовласый Герт, — шестипенсовик и полфунта были одного размера. Так что баас неоднократно ошибался и даже не замечал этого!»

Я слушал эти рассказы и восхищался тем, что, на мой взгляд, составляет главную прелесть старых капских ферм, а именно, такой планировкой, когда хозяйственные постройки и жилье для рабов располагаются в непосредственной близости от господского дома. Все здания в совокупности (включая амбары, конюшни и прочее) образуют неповторимый рисунок, который легко разрушить неряшливостью исполнения. Слава богу, капским архитекторам удалось избегнуть подобной ошибки. Они всегда рассматривали фермерскую усадьбу как единую композицию и размещали внешние службы — белые, крытые соломой здания — таким образом, чтобы не нарушать общего равновесия и не лишать весь ансамбль ощущения спокойного достоинства.

В былые времена капские фермеры обычно созывали рабов на работу при помощи специального колокола, который подвешивался внутри легкой арки — непременной детали бурского поместья. Эта конструкция — две изящные башенки с арочным перекрытием, непременно беленые, как и прочие постройки — является отличительной особенностью именно капской фермы. Я такого больше нигде не видел. Что касается здешней звонницы, то она дополнительно привлекла мое внимание бронзовой табличкой, на которой было выгравировано золотыми буквами:

Посвящается Уильяму Уилберфорсу,

уроженцу города Халл, графство Йоркшир,

чьими усилиями в 1833 году было уничтожено рабство.

Хозяин фермы (тоже йоркширец по происхождению) прикрепил эту памятную табличку в 1933 году в честь столетнего юбилея знаменательного события — отмены рабства на территории Капской колонии. По его словам, он желал напомнить всем своим работникам — чернокожим мужчинам и женщинам — о подвиге Уильяма Уилберфорса, который посвятил жизнь освобождению угнетенного человечества. Достигнув великой цели, он коренным образом изменил жизнь огромного числа людей в этой части света. Так что сегодня ровный и мелодичный колокольный звон, плывущий над долиной гугенотов, не только возвещает начало и конец рабочего дня, но и напоминает о том чуде, которое случилось столетие назад. Если же вдруг случается, что колокол — ночью или днем — начинает бить громко, часто, тревожно, то местные жители знают: это сигнал тревоги. Значит, случился очередной степной пожар и надо спешить на помощь. К сожалению, подобные пожары в буше не редкость в летнее время. Они наносят большой урон экономике, уничтожая растительность на склонах окрестных холмов и способствуя эрозии почвы.

Мы путешествовали по цветущей долине в жарком сиянии капского солнца. Все здесь выглядело ухоженным. Казалось, будто за каждым персиковым деревом ухаживает персональный слуга, а к каждой виноградной лозе приставлена собственная нянька. Именно здесь, в Дракенштейнской долине, была заложена основа для широкомасштабного производства фруктов, которые впоследствии стали немаловажным предметом экспорта Южной Африки. Хотя фрукты и прежде выращивались в капских садах (более того, они были объектом особой заботы коменданта ван Рибека), но лишь Сесил Родс всерьез задумался над проблемой транспортировки этого деликатного продукта за шесть тысяч миль, на европейские рынки. Не только задумался, но и успешно решил, вполне в духе своих имперских амбиций. У Родса была небольшая ферма в здешних местах, и вот как-то раз он пришел к управляющему и велел ему купить всю Дракенштейнскую долину! Миссис Миллин описывает этот случай в книге. Когда озадаченный управляющий заметил, что подобная покупка требует больших вложений — не меньше миллиона фунтов, Родс раздраженно перебил его. «Я не спрашиваю вашего совета! — прикрикнул он. — Я просто хочу, чтобы вы купили мне долину. Будьте добры исполнять!»

Именно так пятьдесят лет назад начинались «Фруктовые фермы» Сесила Родса. Они сыграли неоценимую роль в развитии фруктовой индустрии всей Южной Африки. Этот человек с присущей ему энергией и предприимчивостью не только развил и укрупнил мелкие производства, он сделал больше — сумел убедить судоходные компании в перспективности сотрудничества с фруктовым бизнесом. Смелая мечта Родса воплотилась в жизнь. Заложенные им фермы существуют и поныне (хотя больше уже не принадлежат тресту Родса).

Я даже не представлял себе, сколь огромен и разнообразен выбор фруктов в Южной Африке. Фрукты выращиваются здесь круглогодично и практически в течение всего года доступны потребителю. Дабы читатель сам мог в том убедиться, я привожу ниже график созревания фруктовых культур. Итак:

Октябрь: Клубника, апельсины и лимоны, инжир, гуавы, «капский крыжовник» или физалис.
Ноябрь: Апельсины, ранние сорта абрикосов и персиков, клубника, физалис.
Декабрь: Персики, абрикосы, инжир, ананасы, бананы, папайя, сливы, янгберри.
Январь: Персики, сливы, груши, ананасы, папайя, ранний виноград.
Февраль: Виноград, груши, сливы, нектарины, дыни, ананасы, бананы, персики, манго.
Март — апрель: Виноград, яблоки, груши, персики, сливы, бананы, папайя, авокадо.
Май — июнь: Ананасы, бананы, апельсины, лимоны, танжерины, грейпфруты.
Июль — сентябрь: Апельсины, лимоны, танжерины, грейпфруты, ананасы, гуавы, бананы.

Тропические и субтропические фрукты — такие, как манго, папайя, бананы и ананасы — в Западном Капе не произрастают, их выращивают в Натале и Северном Трансваале. Здесь, на южноафриканской земле, все растет и зреет исключительно быстро. Если говорить о персиках, абрикосах и апельсинах, требуется всего три-четыре года, чтобы маленький слабый саженец окреп и начал плодоносить. Для яблони, груши или сливы этот период растягивается от четырех до семи лет.

4

Слово «паарль» означает в переводе с африкаанс «жемчуг». Город с таким названием является одним из важнейших центров виноделия на Капе. Если вам когда-либо довелось пробовать южноафриканский херес, рейнвейн, красное бургундское или бренди, то сделано оно, скорее всего, в Паарле. И виноград, из которого произведено вино, выращивается там же, в окрестностях Паарля. Многие южноафриканцы уверены, что это один из прекраснейших городов на всем Капе.

Стоит приехать в Паарль, и опять начинает казаться, будто вы на юге Франции. Ярко светит солнце, городок стоит в окружении высоких гор, под ногами горячая пыль, воздух звенит от бесконечного пения цикад. Оглянитесь вокруг, и вы увидите маленькие белые домики, внезапные яркие вспышки цвета на клумбах и в палисадниках, глубокие тени, которые отбрасывают все мало-мальски крупные предметы, и, самое главное, целое море виноградников. Виноград тут повсюду: миллионы виноградных лоз лежат в полях и карабкаются по горным склонам, крупные ягоды зреют и наливаются сладким соком на жарком летнем солнце.

Чуть ли не все местные жители носят французские фамилии — что ни фермер, так Дюплесси, дю Туа или Виллье. И практически все население так или иначе связано с виноградом: либо выращивают его, либо превращают в вино. Все эти Дюплесси, дю Туа и Виллье (не говоря уж о многочисленных Леру, Вильенах и Маре) проживают на старых фермах или в маленьких белых домиках, выстроившихся вдоль длинной семимильной улицы. Уклад здешней жизни не меняется с годами. Люди живут и трудятся так же, как делали их далекие предки — гугеноты — те самые, что почти три столетия назад появились в окрестностях Паарля и принялись обучать местных жителей искусству виноделия. Однако если сегодня в Паарль приедет какой-нибудь француз и начнет разыскивать близкого по духу (и речи) человека, то, боюсь, его ожидает жестокое разочарование. Ибо все эти французские имена постигла та же самая участь, что и ле Вальяна: фамилии сохранились, а вот носители их все до единого превратились в африканеров.

Именно это мне в первую очередь бросилось в глаза в Паарле: во-первых, масса людей, которые носят французские фамилии, но говорят на африкаанс; а во-вторых, сияющие белизной стены. Вообще, побелка на Капе — своеобразная униформа или, может быть, визитная карточка. Любое старинное здание демонстрирует всему миру безукоризненную белизну своих стен как неоспоримое доказательство древности. В Паарле подобное зрелище подстерегает на каждом шагу. Куда бы вы ни бросили взгляд, повсюду видны белоснежные стены: они светятся сквозь яркие брызги бугенвиллей и кружевную тень дубовых рощ; выделяются белым пятном на фоне зеленых виноградников, разбросанных по склонам холмов; радуют глаз в глубине цветущих палисадников. Даже местная церковь щеголяет свежей побелкой — подобно белому призраку маячит над старым погостом в окружении стройных кипарисов.

Говорю вам: даже если бы Паарль и не был столь прекрасен собой, если бы не излучал дух спокойствия и тихой радости, то и тогда стоило бы приехать в этот город — лишь для того, чтобы увидеть два его самых выдающихся здания. Прежде всего это уже упомянутая старая церковь с белеными стенами и соломенной крышей. Вторая же достопримечательность, которой гордятся жители Паарля, — новое сверхсовременное здание городской ратуши. Архитекторы снабдили его прелестной аркой и внутренним двориком, совершенно испанским на вид.

Организация под названием Ассоциация винодельческих кооперативов объединяет почти пять тысяч местных фермеров. Им принадлежат винные погреба, огромные чаны для изготовления вина, а также небольшое помещение, где любой желающий может ознакомиться с секретами южноафриканских марочных вин. Большая часть продукции поступает на британский рынок, и надо сказать, что в последние годы отмечено значительное улучшение вкуса южноафриканских вин, в особенности это касается местного хереса. Объясняется все просто — на Капе наконец-то освоили процесс «гипсования» вина, которым издавна пользовались испанские виноделы. Пусть вас не пугает странное название. Суть метода заключается в том, что перед ферментацией в виноградное сусло добавляют некоторое количество гипса. Подобные добавки позволяют обеспечить лучшую сохранность вина. Однако еще большим успехом южноафриканских виноделов стало раскрытие секрета «флора» — таинственной субстанции, которая, как считалось, не могла существовать нигде за пределами Испании. Что такое «флор»? Это определенная форма дрожжевой закваски, которая образуется в процессе ферментации сусла и затем тонкой спиртовой пленкой покрывает поверхность вина. В процессе брожения она увеличивается до 2 см толщины и не пропускает воздух. В результате вино контактирует только с этой пленкой и стенками бочки, благодаря чему развивается совершенно особенный букет.

Мне говорили, что дешевые виды вина вполне можно изготавливать и по старинке. Но в производстве элитных сортов хереса, таких как амонтильядо, фино и мансанилья, немыслимо обойтись без «флора». Теперь благодаря исследованиям ученых из Сельскохозяйственного колледжа Стелленбоша южноафриканские виноделы получили вожделенный рецепт «флора», что немедленно отразилось на качестве их продукции. Херес является самым знаменитым, но далеко не единственным сортом южноафриканских вин. Помимо него на Капе производят портвейны, рейнвейны, бургундские и шипучие вина. Что интересно, весь этот широкий ассортимент обеспечивается сырьем, получаемым в сравнительно небольшой географической области. И еще один любопытный факт: лишь малая толика великолепной винной продукции потребляется на внутреннем рынке Южной Африки. Несмотря на давние традиции винодельческой страны, местные жители практически не пьют вина. С чего бы это, недоумевают иностранцы?

Мне кажется, я нашел объяснение сему парадоксу. Дело в том, что предки современных африканеров были убежденными кальвинистами. Должно быть, в национальном характере южноафриканцев сохранилась некая суровая пуританская жилка, которая противится потреблению вина. И не то чтобы они осуждали алкоголь вообще (я заметил, что многие местные жители охотно пьют бренди собственного изготовления). Просто вино служит для них символом изнеженного, папистского Юга. Подобная версия кажется мне вполне правдоподобной. История алкогольных пристрастий южноафриканцев включает в себя и увлечение такими крепкими напитками, как арак и бренди (немало было выпито моряками в таверне «Де Опрегте Анкер» на Странде), и более позднюю моду на джин и виски, подававшиеся в барах Кимберли. Что же касается замечательных вин, порождения солнечных капских виноградников, то в Южной Африке они рассматривались лишь как предмет экспорта. Своих поклонников они нашли при европейских дворах восемнадцатого века, и уж там-то ни одно застолье не обходилось без южноафриканских вин.

5

Поскрипывая и постанывая на ходу, по склону холма медленно ползла громоздкая старая повозка. Впереди шествовал вурлопер, который вел за собой запряженных попарно волов. Основной же погонщик шел рядом с упряжкой, то и дело покрикивал на быков, обращаясь к каждому животному по имени.

Дорога была узкой, обогнать эту процессию не представлялось возможным. А посему я был обречен плестись сзади в облаке белой пыли и наблюдать, как цепочка рыжих быков одолевает подъем. Они шли медленно, не спеша, низко склонив головы и методично переставляя копыта. Их белые рога поблескивали на солнце. Достигнув наконец вершины холма, они остановились, чтобы перевести дух. Я тоже притормозил и вышел побеседовать с погонщиком — уже немолодым, успевшим поседеть капским «парнем». В знак приветствия он вежливо приподнял потертую фетровую шляпу, всем своим видом показывая, что не прочь перекинуться парой слов с заезжим иностранцем. Погонщику, несомненно, польстил мой интерес к его повозке, однако попытка измерить ее длину в шагах была встречена с насмешливым удивлением.

Такие бычьи повозки — вагоны, как их здесь называют — на мой взгляд, являются одним из интереснейших зрелищ в Южной Африке. Несмотря на появление большого числа грузовых автомобилей, старые вагоны все еще в ходу — тысячи подобных повозок бродят по Капской земле. Искусство делать такие вагоны, а также искусство передвигаться на них по горным склонам — вот два главных достижения, которыми могут похвастаться африканеры. И хотя жизнь в Южной Африке сильно изменилась за последнее столетие, кое-что осталось неизменным — неспешная, мерная поступь быков, поскрипывание тяжелой повозки и щелканье кнута, когда он взлетает над круторогими, лобастыми головами. Да и слова, с которыми погонщик обращается к животным во время своих долгих путешествий, не сильно отличаются от тех, что использовали первые африканеры. Мне кажется, такой вот вагон служит главным символом человеческого прогресса в Южной Африке. Конечно, сегодня на африканской земле выросли сталелитейные заводы. По горным хребтам протянулись железнодорожные пути, по которым бегут вполне современные поезда. Электричество пришло в самые отдаленные уголки страны, сделав жизнь людей безопаснее и комфортнее. Однако поверьте: ничего этого бы не было без старого доброго вагона! И мне кажется, было бы справедливо, если бы изображение бурской повозки перекочевало со знамени Трансвааля на государственный флаг Союза. Ибо, на мой взгляд, этот вагон с упряжкой рыжих быков может по праву считаться настоящим символом всей Южной Африки.

Данное средство передвижения, как и все старинные фермерские повозки, являет собой подлинный шедевр колесных дел мастеров. Конкретно эта повозка имела в длину около двадцати футов, что вдвое превышает длину тех вагонов, на которых путешествовали вуртреккеры. Такие громоздкие повозки вошли в обиход лишь в семидесятых годах девятнадцатого столетия, а прежние походные вагоны были на удивление маленькими. Их средняя длина едва достигала двенадцати футов, что ставит их в один ряд с английскими фермерскими повозками. Внешне они тоже очень похожи. Это и неудивительно, ибо как походные вагоны треккеров, так и наши деревенские телеги являются вариациями старой голландской повозки. Данная модель проникла в Англию в шестнадцатом веке и с тех пор широко использовалась наряду с нашими традиционными двухколесными тележками.

В прошлом для изготовления шасси и подрамников буры использовали очень качественный и прочный материал — так называемое «железное дерево». Позднее на смену ему пришла менее ценная древесина австралийской карии (она же гикори). Ступицы колес делали из кладрастиса (или «желтого дерева», как называли его туземцы). Дерево это произрастало в районе Книсны и отличалось крайней твердостью. Наконец древесина, из которой племена банту вытачивали древки своих ассегаев, шла на изготовление тягового устройства, а к нему уже прикреплялось дышло. Хочу напомнить, что дышло — такой длинный шест, к которому крепятся хомуты самой первой пары быков. В треккерских вагонах использовались и другие виды местной древесины — например, белой и красной груши. Основное отличие такого вагона от исходной голландской повозки заключается в том, что последняя предназначалась для кратких поездок и перевозки сельскохозяйственной продукции, в то время как вагон африканского треккера представлял собой фургон — можно сказать, настоящий дом на колесах, в котором люди жили во время длительных путешествий.

Этим обусловлено и появление некоторых деталей, отсутствовавших в исходной европейской повозке. Так, в вагоне добавилась катель, то есть походная кровать; вуркис и агтеркис — передний и задний сундуки (или кисы), в которых можно было хранить одежду и другое имущество. Наибольший интерес из всего перечисленного представляет катель (между прочим, слово это пришло к нам из языка хиндустани). В основе всей конструкции лежит деревянная рама, густо заплетенная сыромятными ремнями. Во время дневного перехода катель убиралась под парусиновую крышу фургона. На ночь раму спускали, и в комплекте с матрацем и подушками она образовывала вполне комфортабельное спальное место для женщин.

Согласитесь, весьма рациональное решение проблемы. В вуртреккерских вагонах хватало подобных приспособлений, делающих честь бурским мастерам. Но при том никто не удосужился снабдить тяжелую повозку тормозами! Это жизненно важное устройство появилось лишь в шестидесятых годах девятнадцатого века. До той поры спуск по горному склону представлял немалую опасность, ведь единственным, что могло хоть как-то затормозить разогнавшийся вагон, был ремскун, то есть тормозной башмак, который на ходу подсовывали под заднее колесо. Мне рассказывали, что бурские фермеры уделяли большое внимание украшению своих вагонов. Предметом особой гордости были бломметис, то есть цветочные панно, которыми декорировалась поверхность вагона. В наши дни и в английской глубинке можно встретить (хоть и крайне редко) фермерскую повозку, чей передок и задник разрисованы красочными букетами. Наши отечественные фермеры вообще любили ярко раскрашивать свои повозки: например, сам корпус небесно-голубого цвета, а спицы колес — ярко-красные. Кстати сказать, это контрастное сочетание, успешно используется и для современных тракторов и плугов.

Пока я предавался этим размышлениям, впереди снова послышались громкие крики и щелканье кнута — капский вагон засобирался дальше. Я обратил внимание, что быки — как и люди — сильно разнятся по характеру. Одни из них энергично берутся за работу и стараются исполнить ее как можно лучше, другие же с удовольствием уступают это право. Однако старый погонщик зорко следит за упряжкой. Ему прекрасно известны привычки каждого животного. Стоит ему окрикнуть ленивца по имени и громко щелкнуть в воздухе кнутом, как справедливость восстанавливается — все быки тянут ношу в полную силу. Тяжелая повозка трогается с места и медленно движется по дороге, окутанная облаком белой пыли.

6

Я стоял на вершине Бейнс-Клуф и обозревал сорок квадратных миль Капской земли, которые расстилались у меня под ногами. У самого подножия горы примостился суматошный, пыльный Веллингтон; поодаль от него виднелся Паарль (я мог разглядеть Паарльскую скалу, ярко блестевшую на солнце). А вокруг на многие мили колосились золотые поля. Они тянулись до самого горизонта, где на фоне голубого неба можно было различить более темную полоску — Атлантический океан.

Здесь, в самой верхней точке горного перевала, вовсю кипела жизнь: за последние годы тут вырос современный отель в окружении множества летних бунгало. Пока я любовался окрестностями, ко мне подошел мужчина и попросил разрешения воспользоваться моим полевым биноклем. Он оказался маленьким коренастым лондонцем, на вид ему было около тридцати пяти лет.

— Вы живете неподалеку? — поинтересовался я, передавая ему бинокль.

— В Йо’бурге, — ответил он и пояснил: — Я эмигрировал.

— Ну и как вам здесь нравится?

— Знаете что, давайте выпьем за знакомство, — предложил мужчина.

Мы взяли по стаканчику ледяного шанди и уселись в тени дерева.

— Видите ли, я строитель, — начал рассказ мой собеседник. — А в Африку впервые попал, когда служил в британских ВВС. Наша часть стояла возле городка с названием Джордж. Когда дело подошло к демобилизации, я стал задумываться о будущем. Я понимал, что в Англии мне ничего не светило. Самое лучшее, на что там можно было рассчитывать, это работа по сборке щитовых домов. Ну я и решил переехать в Африку. Жена-то, конечно, все глаза повыплакала… А куда ей деваться — в конце концов и она примирилась. У меня на руках было выходное армейское пособие. Ну, мы кое-как извернулись, поднакопили еще деньжат, да и выехали сюда… вернее сказать, вылетели. Здесь-то, конечно, все совсем по-другому. Я и недели не провел в Йо’бурге, как нашел работу. Можете себе такое представить в Лондоне?

— И хорошая работа? — спросил я.

— Да не так, чтобы слишком, — рассмеялся он, бессознательно переходя на привычный кокни.

— Ну, зато страна красивая, — попытался я его утешить.

— Вы когда-нибудь бывали в Йо’бурге? — вздохнул мужчина. — Там никакого порядка — сплошная неразбериха. И повсюду черномазые! Тысячи кафров… И еще — куда ни пойдешь, везде только и разговоров, что о деньгах. Ей-богу, чтоб мне провалиться на месте!

— Но вам-то нравится ваша работа?

Мужчина задумчиво отхлебнул из своего стакана.

— Да как сказать… Здесь все совсем по-другому, не так, как в Англии. Тяжело с непривычки. Понимаете, существует целая куча дел, которые белый человек не должен делать — не принято! А я люблю все делать своими руками. Ну что это за работа, когда только стоишь и командуешь кучей черномазых. Ей-богу, так и ходить разучишься! Ну, что поделать… Надеюсь, со временем привыкну.

Распрощавшись со своим новым знакомым, я продолжил путь и вскоре очутился в высокогорном краю, столь же диком и безлюдном, как и Гленко. Этот проход в горах был некогда проделан с помощью динамита, и в некоторых местах над дорогой нависали скальные карнизы, смахивающие на книжные полки. Остановившись у обочины, я бросил взгляд вниз — туда, где по узкому ущелью прокладывала себе путь река Вит. Со всех сторон ее окружали горные склоны. Одни из них были покрыты травой, другие выглядели такими голыми и неприступными, что мне снова на ум пришла Гленко. Однако стоило еще немного углубиться в это нагромождение скал и утесов, как всякие сравнения с Шотландией показались неуместными, ибо навстречу выскочил крупный бабуин.

Вскоре дорога привела меня в плодородную долину, почти целиком занятую под зерновые посевы. Свободного пространства оставалось совсем немного, и его занимала река, протекавшая посреди полей. Поскольку на дворе стоял ноябрь, то урожай уже сняли, и повсюду высились аккуратные пирамидки связанных снопов. Им предстояло как следует высушиться и прожариться на летнем солнышке. В поле я увидел мужчину и воспользовался случаем, чтобы расспросить его о животных, которые водятся в здешних горах. Он рассказал, что всего неделю назад один из местных стариков подстрелил наконец леопарда, за которым числилось сто двадцать зарезанных овец. Кроме того, в горах можно встретить антилоп, обезьян, зайцев, фазанов и куропаток. Правда, в последнее время через Клуф такое сильное автомобильное движение, что, коли хочешь увидеть дикое животное, придется изрядно порыскать по маленьким боковым лощинкам.

Следующий перевал (почти столь же дикий, как и Бейнс-Клуф) вел наверх, к Цересу. Он проходил между горами Хекс-Ривер и Витзенберген. Хотя этот проход тоже был проложен Эндрю Геддесом Бейном, назвали его в честь Чарльза Майкла, исполнявшего обязанности генерал-губернатора Капа в 1848 году, когда велось строительство горной дороги. Наверное, мало кто из современных путешественников задумывается, как выглядели эти два перевала в эпоху великой алмазной лихорадки. А ведь тогда здесь пролегала главная дорога в Кимберли, столицу алмазодобывающей промышленности. Именно здесь проходил самый странный трек в истории Южной Африки. Весть о найденных алмазах взбудоражила все население, и тысячи людей снялись с места в безумной надежде на быстрое обогащение. Моряки дезертировали с кораблей, а солдаты — из полков; торговцы закрывали семейные лавки, которые их кормили на протяжении поколений; клерки покидали свои конторы, а фермеры — обжитую землю. И эта разношерстная толпа двигалась по горной дороге — кто верхом, а кто и пешком. Здесь можно было встретить и кап-карты, и бычьи повозки, и многоместные дилижансы — люди использовали любое средство передвижения, чтобы добраться до заветного места в горах. Если верить свидетельствам очевидцев, то города и села в одночасье опустели, дома остались лишь совсем дряхлые старики и юные мальчики.

Достигнув вершины перевала, я оказался на высоте в две тысячи футов над уровнем Столовой бухты. Отсюда было рукой подать до небольшого городка с удивительным именем Церес. Это и впрямь было неожиданно — встретить Цереру в окружении всяческих Веллингтонов, Вустеров и Вулсли. Все равно, как если бы кто-то подкупил прелестную деву с известной картины Боттичелли «Весна» и уговорил ее постоять на пьедестале вместо мистера Гладстона.

Церес не обманул моих ожиданий. Он оказался маленьким городком, затерявшимся посреди боккевельда. Слово это в переводе с африкаанс означает «козье поле», так что, пока я ехал по Майкл-пасс, в памяти моей роился классический набор пасторальных образов. Кстати, пусть вас не вводит в заблуждение южноафриканское словечко вельд. Многие иностранцы ошибочно полагают, будто это название какой-то конкретной местности — как у нас в Англии Даунс или, скажем, «фен». Так вот, ничего подобного! Мало того, что южноафриканский вельд простирается на многие сотни миль, так еще и существуют различные виды вельда. Есть вельд плодородный и болотистый; вельд высокогорный и низинный; вельд глухой, удаленный, и вельд прибрежный. Побеседуйте с местными жителями, и вы наверняка услышите о теплом и холодном вельде, о вельде песчаном и травянистом, а также о множестве других разновидностей вельда. В Южной Африке это слово используется двояко: во-первых, для обозначения всех степных пастбищ, независимо от их географического месторасположения, а во-вторых, для описания типа этих пастбищ. Поэтому любой южноафриканец может петь восторженные дифирамбы родному вельду (вообще), но когда дело дойдет до покупки земельного участка, он непременно поинтересуется, какой именно вельд ему предлагают приобрести.

7

Церес меня совершенно очаровал. Этим знойным летним полднем городок, казалось, сладко дремал в окружении гор. Единственным звуком, нарушавшим его безмятежный полуденный сон, был неумолчный звон цикад в садах. Я обнаружил, что весь Церес состоит из одной-единственной широкой улицы, пары-тройки магазинчиков, одноэтажных бунгало с прилегающими садами и прелестной речушки, которая лениво несет свои воды меж заросших плакучими ивами берегов.

Любопытно, что здесь меня посетило то же самое ощущение, которое не давало покоя в Андалусии. Мне казалось, будто я попал в сонное царство, и ходить тут можно лишь на цыпочках — чтобы, не дай бог, не разбудить спящих жителей. Я и вправду заметил старого оборванного негра, который крепко спал в тени раскидистого дуба. Рядом с ним — в той же самой тени — стоял выпряженный из тележки серый ослик. У него был вид философа, размышляющего над судьбами Вселенной. Городские псы спасались от полуденной жары под стенами домов. Все оконные жалюзи были опущены, и единственным бодрствующим в гостинице оказался сам хозяин — маленький подвижный человечек в рубашке с закатанными рукавами. Он вручил мне ключ от номера, расположенного прямо над каменной верандой.

Занавески на окнах были задернуты, и в комнате царила прохлада. Единственным признаком царившего снаружи зноя была узкая полоска ослепительно-белого света — там, где занавеси неплотно смыкались. Я бросил взгляд на кровать, которая манила меня своим уютом, но затем решительно шагнул к окну и впустил в комнату жаркое ноябрьское солнце. Снаружи по-прежнему царила сонная тишина. Темные контуры гор четко вырисовывались на фоне аквамаринового неба. Посреди пустынной улицы я увидел цветного мальчишку, который куда-то брел, вздымая босыми пятками фонтанчики белой пыли. Пальцы его лениво перебирали струны мандолины — парнишка тихо напевал себе под нос. Интересно, подумал я, о чем поют эти чернокожие трубадуры, которые бродят со своими гитарами и мандолинами по дорогам Южной Африки? Вы встречаете их далеко за пределами ближайшего города: пыльное сомбреро надвинуто на лоб, на лице играет белозубая улыбка… Идет себе этакий темнокожий Блондель — сам с собой разговаривает, чему-то посмеивается, тихо напевает. Куда идет, зачем? Непонятно…

Ближе к вечеру гостиница начала наконец просыпаться. На длинной каменной веранде появились постояльцы, вернувшиеся из экскурсий или пеших прогулок. Я тоже вышел подышать свежим воздухом и расположился рядом с мужчиной, который, как выяснилось, приехал из Йоханнесбурга. Он рассказал мне, что, в отличие от прочих областей Капа, где процветают огромные фруктовые хозяйства, фермеры Цереса довольствуются небольшими садами, размером примерно в сорок акров. В них они выращивают свои знаменитые груши — самые лучшие в Союзе, а также превосходные персики, яблоки, сливы и абрикосы. Церес — благодатный край, со всех сторон его окружают горные хребты, защищающие от юго-восточных ветров. Кажется, будто сама богиня Церера распростерла над городком свою охраняющую длань.

Люди со всего Союза круглогодично приезжают в Церес на отдых. Зимой сюда устремляются толпы горнолыжников: их привлекают склоны Матросберга, где нередко выпадает снег. В летний же сезон к услугам отдыхающих великолепный открытый бассейн — по словам моего собеседника, один из лучших во всем Союзе.

Заинтригованный его рассказом, я вышел на закате из гостиницы и поднялся по склону ближайшего холма. Там я набрел на маленькую рощицу, стоявшую на берегу огромного искусственного водоема. Меня поразило, сколько труда вложено в его оформление: на берегу аккуратно подстриженные газоны, по ним проложены мощеные дорожки — вот уж неожиданный изыск в африканском боккевельде! Русло небольшой речушки специально перегородили плотиной — так, чтобы воды ее проходили через водоем и лишь потом устремлялись вниз по склону, в город. В результате вода в бассейне неизменно сохраняла горную прохладу и свежесть. На своем веку мне довелось повидать множество рукотворных водоемов, но должен признать, что не припомню более живописного и романтического места. Я бы не удивился, если б повстречал на берегу Цересского бассейна не только Цереру, но и саму Венеру.

Помимо меня здесь отдыхало несколько семейных групп — люди сидели на траве, наслаждаясь последними лучами ноябрьского солнца. Их присутствие ни в коей мере не нарушало великолепия тихого летнего вечера.

Я успел уже достаточно хорошо изучить южноафриканцев, чтобы утверждать: даже если б их здесь собралось не двадцать человек, а целая сотня, то и тогда не возникло бы шума и беспорядка. Просто крикливая вульгарность не числится среди недостатков этого народа. Среди сравнительно небольшого белого населения Южной Африки вам навряд ли встретятся потенциальные завсегдатаи Блэкпула или Кони-Айленда. Я никогда не видел, чтобы белый южноафриканец орал, горланил песни или каким-либо иным способом оскорблял чувства окружающих (а ведь, что греха таить, подобное поведение давно уже стало едва ли не нормой для современных западных демократов). Полагаю, если такие порывы и возникают в среде южноафриканцев, то они легко гасятся благодаря природной суровости национального характера. Опять же, Южная Африка — достаточно просторная страна, чтобы подобные «крикуны» имели возможность уединиться где-нибудь на ферме и дебоширить в свое удовольствие, не досаждая соседям. И вообще, если говорить о моих впечатлениях от Южной Африки, то я бы на первое место поставил хорошие манеры ее жителей.

Мы уселись обедать под тихое шуршание электрических вентиляторов. Здесь тоже было немало семейных групп. Помимо них я отметил несколько молодых людей в шортах цвета хаки и с походными рюкзаками за плечами — судя по всему, они только что спустились с окрестных гор. Присутствовала и дюжина моряков из Саймонстауна — весьма воспитанных ребят, совершавших автомобильную поездку по Капу. После обеда я вышел прогуляться по вечернему городу. На улицы Цереса спустилась южная тьма. С ярко освещенных веранд доносились звуки граммофона и обрывки радиотрансляции с очередного матча по крикету. Неожиданно для самого себя я принял решение посетить биоскоп!

Не поверите, но я уже два года не был в кино. На сей раз мне повезло: шел фильм по сценарию, написанному одним из моих друзей. Там рассказывалось об американском солдате, которого война забросила в круг английской семьи. Зрители смотрели фильм с искренним интересом, и было их в зале на удивление много. Честно говоря, я даже не подозревал, что в Цересе столько жителей.

Обратно я возвращался уже в полной темноте. В небе мерцающим покрывалом рассыпались южные звезды. Оглушительно трещали сверчки. Я готов был поклясться, что все южноафриканские сверчки собрались в эту ночь на симпозиум в крохотном Цересе.

8

И вновь я ехал перевалом Майкл-пасс, приближаясь к тем долинам, что по праву считаются житницами Союза. Большая часть урожая была уже собрана, однако кое-где еще виднелись несжатые куски полей. Стояло жаркое летнее утро, и все это вместе — щедрое южное солнце, прозрачный, чистый воздух и голубые горы, испещренные темно-лиловыми тенями — создавали непередаваемое ощущение благоденствия и безмятежного счастья. Сердце мое преисполнилось тихой радости, и я, пусть ненадолго, почувствовал себя одним из тех темнолицых трубадуров, что бродят по дорогам Африки со своими мандолинами.

По дороге мне встретился старый фермер, который поведал, что урожай в этом году выдался на редкость хорошим. Я поинтересовался, сколько же бушелей зерна он собирает с одного акра. И тут в беседе возникла заминка — мы безнадежно запутались в единицах измерения. Однако старичок попался упорный, и в конце концов ему удалось растолковать мне все насчет мюйдов, моргенов и проч. В результате выяснилось, что урожай его не так уж и хорош. Если я ничего не напутал с таблицей перевода мер и весов, то он составлял всего лишь семь с половиной бушелей с акра — для любого английского фермера это равносильно катастрофе! Я сообщил старому африканеру, что в моих родных краях обычно собирают по шестьдесят бушелей с акра, но, думаю, он не поверил. Меня удивило, насколько экономно сеют пшеницу в Южной Африке — всего сорок фунтов зерна на акр площади. У нас в Гемпшире эта цифра колеблется от ста пятидесяти до ста восьмидесяти фунтов.

После этого я задал вопрос, который давно уже меня интересовал. Когда-то в книге Петера Кольбена мне попалась любопытная картинка — крестьяне молотят зерно при помощи лошадей. Внешне это выглядело так: пшеничные колосья засыпали внутрь круглой каменной загородки высотой почти по грудь взрослому человеку. Туда заводили связанных гуськом лошадей и начинали гонять их рысью по кругу. Я хорошо запомнил ту иллюстрацию. В самом центре загородки стоял человек с длинным кнутом (точь-в-точь как инспектор манежа в цирке) — он-то и задавал темп движения. Я поинтересовался у фермера, доводилось ли ему — может, в далеком детстве — наблюдать подобную процедуру.

О, да, не только наблюдать, но и самому участвовать! Было это пятьдесят лет назад, и он (в ту пору еще сопливый мальчишка) как раз помогал гонять лошадей по кругу. До того, как появились механические молотилки, все фермеры в зерновых районах пользовались именно таким методом. По мнению моего собеседника, традиция эта сложилась еще в незапамятные времена.

Тут я склонен с ним согласиться. Более того, я практически уверен, что встречал упоминание об этом обычае в Ветхом Завете. С той только разницей, что в библейские времена люди использовали для молотьбы быков. Наверняка израильтяне научились этому в Египте. А тот факт, что южноафриканские фермеры прибегали к помощи лошадей, ничего по сути не меняет. Просто еще одна вариация на тему древнейшего способа обмолота из всех известных человеку. Интересно, что предки буров приехали из Голландии, а там, как, впрочем, и по всей Европе, крестьяне издавна пользовались цепами. Выходит, что, приехав в Африку и увидев, как молотит зерно местное население, буры отказались от собственной традиции и сделали выбор в пользу более эффективного библейского метода.

Распрощавшись со старым фермером, я поехал дальше. Впереди меня ожидала встреча с Тулбахом — городом, который во всех туристических справочниках превозносится как «несравненный город королевы Анны на юге Африки».

Должен сказать, что Тулбах меня разочаровал. Не исключено, конечно, что многочисленные восторженные отзывы заранее настроили меня на слишком требовательный лад. Я ожидал, что передо мной откроется немыслимое архитектурное совершенство, а вместо того увидел обычный старинный городок, каких немало на Капе. В тени разросшихся деревьев прятались маленькие белые домики. Конечно же, они несли на себе печать очарования и достоинства семнадцатого века — как, собственно, и все постройки той эпохи. Но не более того. Один из местных жителей с гордостью продемонстрировал мне два главных сокровища Тулбаха — расположенный в нескольких милях от города Дростди и старую церковь, которая ныне превращена в музей. Завершив экскурсию, он с трогательным простодушием поинтересовался: «А у вас в Европе есть такие старые здания?» Я попытался описать ему наши Винчестер и Оксфорд — он вроде бы слушал и даже время от времени вставлял замечания типа «Поди ж ты!» или «Поразительно!» Однако очень скоро я умолк, осознав, как это непросто — объяснить жителю Южной Африки (особенно после того, как он хвастался перед вами музейной коллекцией предметов середины девятнадцатого века), что три столетия в Европе вообще не считаются за возраст.

Помимо архитектуры, Тулбах знаменит своими великолепными винами, а также весенними выставками цветов. Меня предупреждали: если моя поездка на Кап совпадет по времени с Тулбахской выставкой, то я ни в коем случае не должен пропустить это событие.

Дорога теперь проходила по совершенно плоской равнине. В одном месте я остановился, залюбовавшись вроде бы незатейливым, но таким прелестным капским пейзажем. В стороне от дороги стояла маленькая беленая хижина с соломенной крышей, она выделялась светлым пятном на фоне голубой горы. А перед домом по поляне с высохшей травой мирно разгуливали овцы, телята, поросята, индейки, куры и несколько страусов. Да уж, подумал я, с таким хозяйством фермерской жене скучать не приходится! Мне всегда казалось, что страусы отличаются капризным характером, однако, судя по всему, к здешним обитателям тощей поляны это не относилось. Они прекрасно уживались с остальными животными и выглядели совершенно ручными. Я где-то читал, что страусиное яйцо по своему объему и питательности заменяет два десятка куриных. Там же сообщалось, что омлет из страусиных яиц обладает непревзойденным вкусом. Ну и последний полезный факт, врезавшийся в мою память: чтобы сварить такое яйцо вкрутую, понадобится целый час!

Дорога привела меня в маленький городок с названием Пикетберг. Некогда здесь проходила граница белых владений в Западном Капе. Симон ван дер Стел рассказывает в своем «Дневнике», откуда возникло такое название. Оказывается, во время пограничной войны с одним из готтентотских племен здесь был установлен сторожевой дозор, или пикет. От него-то город и получил свое имя.

Если раньше мне казалось, что в Дракенштейнской долине и Цересе было жарко, то теперь я понял: та жара не шла ни в какое сравнение с беспощадным, иссушающим зноем Пикетберга. Я и поныне уверен, что это самое жаркое место в Южной Африке.

Представьте себе: в воздухе не ощущается ни малейшего ветерка, деревья практически отсутствуют, а посему укрыться от солнца негде. Оно беспрепятственно изливает свой жар на каменную мостовую и раскаленные кирпичные стены. Над землей колышется дурнотное марево. В этом городе чувствуешь себя, как на операционном столе: все четко очерчено, беспощадно освещено и твердое на ощупь. Тут я припомнил, что где-то здесь неподалеку проживает мистер Версфельд, с которым мне настоятельно рекомендовали познакомиться. Я заглянул в маленькую гостиницу, чтобы навести справки о нем. Когда глаза мои привыкли к полумраку затененной комнаты, я разглядел несколько человек, которые потягивали ледяное пиво из запотевших кружек. Они выглядели, как путешественники, решившие переждать самые жаркие часы в относительной прохладе гостиничного холла. Вряд ли они могли быть мне чем-то полезными. Зато чернокожий парнишка, исполнявший в отеле роль подсобного рабочего, сразу же понял, о ком я говорю. Он отвел меня на задний двор гостиницы и неопределенно ткнул пальцем в сторону ближайшей горы.

— Вон там, — лаконично сообщил он.

— А высоко ли надо подниматься? — спросил я.

— До самого верха.

Подъем на вершину горы, да еще в такую жару, представлялся мне весьма трудоемким делом. Поэтому я решил сначала вернуться в гостиницу и немного передохнуть. Тем более что время близилось к обеду. В полутемном зале уже сидели два десятка человек. Все они внимательно изучали меню, в котором числились: суп, жареный цыпленок, отдельно жареная баранина и свинина, а на десерт — пропитанный вином и залитый взбитыми сливками бисквит. На мой взгляд, та несгибаемая стойкость, которую южноафриканцы — несмотря на жуткое пекло — проявляют за столом, заслуживает всяческого уважения. Я с интересом следил за мужчиной, который сидел за соседним столом. Вот он вооружился ножом и вилкой и накинулся на дымящееся жаркое. Через десять минут с бараниной было покончено. Когда мужчина вскинул голову над опустевшим блюдом и шумно перевел дух, я было решил: все, спекся парень! И тут же понял, что сильно его недооценил. Ибо к столику бесшумно скользнул чернокожий гарсон с огромным блюдом жареной свинины в руках. Затаив дыхание, я ждал развития событий. И что же? Мой сосед — этот чемпион по уничтожению жаркого — лишь покрепче сжал свое оружие и ринулся на нового врага. Я просидел за столом достаточно долго, чтобы убедиться: десерт постигла та же печальная судьба — с ним расправились еще быстрее, чем со свининой. После этого я тихонько покинул обеденный зал и вышел на залитую солнцем улицу. Я все никак не мог решить для себя: стоит ли подниматься в гору и пытаться отыскать мистера Версфельда, руководствуясь весьма туманными указаниями чернокожего мальчика.

Те, кому доводилось путешествовать в отдаленных областях Шотландии и Ирландии, легко поймут мои колебания. Знаете, как обычно бывает?

— Отправляйтесь в ту сторону, — говорят вам. — Как доберетесь — спросите. Там любой подскажет, где живет мистер Такой-то.

И вы двигаетесь в указанном направлении, наивно надеясь, что вам укажут на конкретный дом (лучше бы на центральной улице). А вместо того слышите:

— Мистер Такой-то? А он живет вон за той горой…

Или как вариант:

— Вон на тех холмах…

И что остается делать, особенно после того, как вы уже полдня прошагали под дождем? Разве только собрать остатки мужества и идти до конца. А с другой стороны, рассуждал я, наверху все-таки попрохладнее. Сидеть в городе в такую жару — это верный способ получить солнечный удар с дальнейшей перспективой превращения в бильтонг. Все, решено! Попытаюсь одолеть Версфельдпасс.

Первая часть подъема оказалась сравнительно несложной. Когда я остановился обозреть пейзаж, то увидел под собой все те же бесконечные поля, убегавшие к горам вокруг Олифантс-ривер. Ощущение было такое, будто смотришь на землю в окошко аэроплана, летящего на высоте две тысячи футов. Вслед за тем дорога пошла круто вверх, в воздухе повеяло прохладой. Теперь меня со всех сторон окружали куполообразные вершины. Ого, думал я, а перевал-то показывает характер! Но я тоже не намеревался сдаваться — упорно крутил руль, стараясь не потерять тропинку, петлявшую между скал. Я преодолел таким образом около трех миль и нигде не заметил признаков человеческого жилья. Где-то на середине пути я наткнулся на большое стадо коз — около сотни черно-рыжих животных паслось на склоне пологого холма. Мое появление застало коз врасплох. Несколько мгновений они стояли неподвижно, а затем бросились наутек, ловко перепрыгивая с одной скалы на другую. В воздухе ощущался какой-то терпкий запах. Он напоминал аромат тимьяна, но был гораздо резче и сильнее. Принюхавшись, я узнал баку — лечебное растение, по виду смахивающее на вереск. Я не поленился собрать небольшой букетик, который потом долго валялся у меня на заднем сиденьи автомобиля. Он стал для меня символом Южной Африки. Я знаю: впредь всякий раз, как мне случится увидеть пучок полевых трав, я непременно вспомню этот летний день, проведенный в горах Капа.

Между прочим, интересное растение — этот баку. Местные жители издавна использовали его для изготовления лечебных снадобий. Латроб, впервые приехавший на Кап в 1815 году, пишет, что спиртовая или уксусная настойка из листьев этого растения использовалась для заживления всевозможных ран и ушибов. Если же настоять листья баку в бренди, получится отличное лекарство от расстройства кишечника. По свидетельству ле Вальяна, готтентоты широко использовали баку в качестве дезинфицирующего средства. Обычно они высушивали и измельчали листья, а полученным порошком посыпали себя и свой скот.

Преодолев последний участок подъема, я наконец-то очутился на вершине горы. Огляделся по сторонам и застыл в удивлении. Впечатление было такое, будто какие-то неведомые силы (возможно, извержение вулкана или сдвиг земных плит) захватили кусок хорошо обработанной и обжитой капской земли и закинули на высоту в несколько тысяч футов. Передо мной тянулись возделанные поля, виноградники и фруктовые сады. Вы не поверите, но здесь, на вершине пикетбергской горы, росли вековые дубы, персиковые и апельсиновые деревья!

Я направился к стоявшей на возвышении усадьбе. Навстречу мне вышли хозяева — два Версфельда, отец и сын. После традиционного представления рекомендательных писем у нас завязалась дружеская беседа, в ходе которой Версфельд-старший поведал мне удивительную историю возникновения здешнего хозяйства.

— Первые Версфельды появились здесь восемьдесят лет назад, — рассказывал он. — Мой отец пришел из Каледона, да так и остался в здешних местах до конца своей жизни. Я унаследовал его ферму, а теперь вот и третье поколение уже подрастает.

И он кивнул в сторону сына.

— Полагаю, по дороге вам попадался кое-кто из наших людей. Все они потомки тех самых слуг, что пришли с моим отцом восемьдесят лет назад. Живется им тут совсем неплохо — сыты, одеты-обуты и при деле. Во всяком случае никому и в голову не приходит уйти отсюда.

Среди отцовских слуг были люди самых различных национальностей. За небольшим исключением, все они представляли собой помесь готтентотов и малабарцев с незначительным добавлением бушменской крови. Что же касается исключения, то среди них было несколько представителей макати — их племя жило на Крокодиловой реке в Трансваале — и один мозамбикец. С этим мозамбикцем вообще вышла интересная история. В юности его похитили и привезли на корабле в Кейптаун. Там он сбежал и все пытался найти дорогу назад, пока случайно не попал к нам. Здесь он прижился — можно сказать, обрел вторую родину. Жаль старика, помер несколько месяцев назад…

Таким образом, размышлял я, на вершине пикетбергской горы сложился особый микрокосм. Небольшая община — словно нарочно изолированная в интересах чистоты эксперимента — на протяжении восьмидесяти лет сохраняла традиционный образ жизни. Прямо-таки готовый срез южноафриканской жизни вековой давности: хозяин-фермер со своими домочадцами, их обслуживают несколько десятков слуг, которые давно уже превратились в членов семьи. И все они усердно трудятся, благоустраивая не только усадьбу, но и окружающую местность. Кстати сказать, чернокожие слуги жили в своих отдельных жилищах, которые тоже переходили по наследству из одного поколения в другое. Великолепный образчик той патриархальной жизни, которую некогда вели буры.

— А почему ваш батюшка решил обосноваться на горе? — поинтересовался я.

— Видите ли, земля здесь была намного дешевле, чем внизу. Думаю, это соображение сыграло не последнюю роль. Кроме того, отец уже был знаком со здешним типом вельда. Ему приходилось обрабатывать такую землю под Каледоном. Я часто слышал рассказы отца о том далеком треке 1866 года. Он выехал на вагоне с женой и двумя ребятишками. С собой забрал всю скотину, какая у него была… ну и слуг, конечно. Последнюю ночь трека они провел на ферме у подножия горы. И хозяин, у которого они остановились, сказал моему отцу (очевидно, чтобы подбодрить): «Ты отправляешься в горы на вагоне, но помяни мое слово, очень скоро спустишься оттуда пешком». Ничего не скажешь, веселенькое напутствие!

— В те дни горы были совсем неисследованными и дикими, — продолжал старший Версфельд. — Наверх вела лишь одна каменистая тропа. Повсюду бродили леопарды, так что вскоре поголовье наших овец сильно поуменьшилось. Помню, мама рассказывала, как в первую же ночь леопард забрался в крааль и утащил овцу прямо у них из-под носа.

Отец мой был прогрессивным фермером, он следил за всеми новыми веяниями. Со временем завел у себя мериносов, начал выращивать табак и даже производить собственное вино. Вот с пшеницей пришлось намучиться — не росла в горах, хоть ты тресни! Первую партию зерна отец закупил в долине и привез сюда на спинах лошадей. Затем дела пошли на лад, и в 1879 году он решил построить нормальную дорогу. Все строительство велось собственными силами — руками наших рабочих, а сам отец выступал в роли инженера. И что вы думаете? Проложили настоящую горную дорогу по южному склону горы! Затем десять лет спустя взялись строить новую дорогу — теперь уже на восточном склоне. Между прочим, прогремели на всю Южную Африку!

Дело в том, что прокладкой крупных горных дорог всегда занималось государство, и лишь наша была построена усилиями частного лица! Кроме того, отец прославился благодаря изобретению особого поворотного механизма хомута, позволявшего быстро (практически мгновенно!) разворачивать упряжку из двенадцати мулов. Вы, возможно, не знаете, что тяжелую повозку с длинной упряжкой гораздо легче разворачивать на спуске, чем на подъеме или даже на ровном месте. Не буду вдаваться в подробности, но вы уж поверьте на слово человеку, который всю жизнь этим занимается. Так вот, мой отец изобрел такую конструкцию хомута, которая уравнивала скорость разворота — что на подъеме, что на спуске. До него ничего подобного не существовало, во всяком случае у нас, в Южной Африке.

— Кажется невероятным, но весь Версфельдпасс — а в нем без малого три мили — построили за три месяца. И потратили на это всего двести фунтов! А люди потом целых пятьдесят пять лет пользовались его дорогой. Лишь три года назад проложили новую, более короткую дорогу. Вы спросите, как моему отцу удалось так быстро построить горную дорогу? А я вам расскажу! Фокус в том, что у нас работали не наемные строители, а свои, фермерские работники. Они были как одна большая семья — во всем помогали друг другу. Но одновременно и соревновались! Ну, знаете, как бывает соперничество между братьями. Выходит, скажем, бригада поутру на работу. Каждый из работников получает свою полоску в двенадцать футов и стремится во что бы то ни стало закончить работу раньше соседа. Между прочим, они это сами придумали — насчет соревнования. А что? Все они были здоровыми, сильными мужчинами. И знали, что работают не «на чужого дядю», а для себя и на любимого хозяина. Можете не верить, но они гордились своей работой! Вот как строилась наша дорога…

Я спросил, не страдал ли он в детстве от одиночества. Все-таки они вели очень уединенную жизнь в горах…

— Ну уж нет! — перебил меня мистер Версфельд со смехом. — Жизнь здесь какая угодно, но только не одинокая! Посчитайте сами. У моих родителей было пятнадцать детей. Двое, правда, умерли в младенчестве, но остальные тринадцать благополучно выросли. Кроме того, с нами жили шестеро детей отцовской сестры, которая неожиданно овдовела, и еще двое детей одного из отцовских братьев. Так что здесь всегда бегала целая ватага мальчишек и девчонок. Двадцать один человек — это вам не шутки. Почитай, целый школьный класс! Да-да, у нас и гувернантки свои были. Помню, одна приехала прямо из Англии. Она была внучкой сельского священника. С ней тоже приключилась интересная история. За несколько лег до ее приезда у нас появился новый работник — бывший моряк, мастер на все руки. Сам пришел в горы и нанялся работать к моему отцу. Представляете, как он удивился, увидев нашу новую гувернантку? Оказывается, они оба были из одной деревни и ее дедушка в детстве крестил моряка. О, нет! Нашу жизнь никак не назовешь одинокой. Большая дружная семья! А нам, ребятишкам, тут и вовсе было раздолье. Мы лазили по горам, ездили верхом (для этих целей отец держал полную конюшню лошадей), плавали в реке и даже танцевали. В музыкантах недостатка не испытывали — к нашим услугам было трое чернокожих скрипачей. А еще к нам часто приезжали люди из долины — и поучиться фермерскому делу, и просто так, погостить.

— В ту пору в горах водились не только леопарды, но и зебры, — вспоминал мистер Версфельд. — Потому и самая высокая гора получила название «Зебра-Коп». Знаете, какое это прекрасное зрелище, когда черно-белые лошадки пасутся на солнечном склоне! Их можно было видеть до 1903 года, а потом они начали постепенно исчезать.

Думаю, их отстреливали чернокожие из англиканской миссии. Они всегда брали с собой ружья, когда отправлялись в горы на сбор баку. Кстати, о ружьях. Мой отец еще пользовался ружьем, которое заряжалось с дула. Когда я дорос до огнестрельного оружия, в ходу уже были ружья, заряжавшиеся с казенника.

Мы прогулялись по тенистым дубовым аллеям, осмотрели поля и фермерские постройки. Распрощавшись с радушными хозяевами и вернувшись к своей машине, я обнаружил на заднем сиденьи целый ящик великолепных спелых персиков. Спускаясь по старой горной дороге, я размышлял об увиденном. «Сколько людей живет у подножия пикетбергской горы, — думал я. — Все они время от времени поглядывают на вершину. Но мало кто вспоминает о ферме наверху и — уж тем более! — о тех героических усилиях, которые предприняла простая южноафриканская семья, чтобы ее возвести».

Полагаю, многие и не слышали эту историю. А очень жаль! В наше время, когда весь мир живет в разладе с самим собой, когда доминирующим настроением является всеобщее чувство неудовлетворенности, людям было бы весьма полезно познакомиться с эпопеей семейства Версфельдов. Ибо на общем мрачном фоне жизнь маленькой горной общины выглядит подлинным золотым веком.


Солнце уже утратило свой ослепительный блеск и начало потихоньку сползать за линию горизонта, когда я проезжал через Рибек-Уэст. Именно здесь, на этих склонах, южноафриканский политик (я бы даже сказал, политик-философ) некогда пас своих овец. Прежде чем начать спуск по дороге, ведущей к Малмсбери, я еще раз обвел взглядом окрестности и был вознагражден: в просвете между эвкалиптовыми деревьями я заметил величественную голубую тень — это была Столовая гора.

Глава четвертая

Страусы, слоны и прочие

Я выезжаю из Кейптауна и направляюсь на восток; посещаю Каледон и Свеллендам, где неожиданно наталкиваюсь на шотландца; затем проезжаю по Садовому пути до Джорджа и любуюсь тамошними хмельниками; в Оудсхорне посещаю страусиную ферму; в Книсне встречаю еще одного шотландца и узнаю много нового о слонах.

1

Славным ноябрьским деньком я выехал из Кейптауна, не обремененный никакими заботами (по крайней мере я о них не вспоминал, что, в принципе, одно и то же).

Передо мной простирались необъятные, иссушенные зноем просторы. И все это была Южная Африка — огромная, поражающая своим разнообразием страна. Еще каких-нибудь сто пятьдесят лет назад дорога, по которой я ехал, представляла собой дикую и опасную тропу. И вела она в неисследованный край, известный под названием «внутренних территорий». Двигаясь неизменно на восток, я — как это ни парадоксально — приехал в Сомерсет-Уэст, маленький городок, чье имя вступало в явное противоречие с показаниями компаса. На самом деле, никакого противоречия нет: городок назван Западным по сравнению с другим Сомерсетом, расположенным еще дальше на востоке.

Вдоль широкой главной улицы росли высокие пальмы. Маленькие белые магазинчики с крытыми верандами отбрасывали глубокую тень на мостовую. По улицам разъезжали на велосипедах цветные мальчишки-рассыльные — они развозили по домам мелкую бакалею и прочие покупки. Чернокожие няньки катали детские колясочки. То и дело мне встречались люди, которым, казалось бы, самое место в Челтнеме: отставные полковники со своими спаниелями, чопорные английские матроны и очаровательная девочка-англичанка верхом на пони. Мне показалось, что в городке царит очень милая и дружелюбная атмосфера. На заднем фоне вздымались голубые горные вершины. Это была Готтентотская Голландия — горный массив, который со стороны Мюзенберга выглядит, как мрачный вход в Валгаллу. Те же самые горы возле Сомерсет-Уэста напоминали безобидные колокольчики, выросшие на солнечной полянке.

Протекавший по долине ручей оглашал окрестности мелодичным журчанием и перезвоном. На берегу его расположился Вергелеген — усадьба, которая сыграла не последнюю роль в бедах губернатора Адриана ван дер Стела. Сейчас же она выглядела обычной старой фермой, в окрестностях которой мирно паслись стада джерсейских коров.

Всего в нескольких милях отсюда находятся Странд и Гордон-Бей — два очаровательных прибрежных городка, которые вполне уместно смотрелись бы на Итальянской Ривьере. Среди людей, не имеющих отношения к литературному творчеству, бытует заблуждение, будто писателю лучше всего работается в мирной и спокойной обстановке. Будь это правдой, то, поверьте, более подходящего места, чем Гордон-Бей, не сыскать. Писатели и поэты со всего мира приезжали бы сюда, чтобы арендовать одно из маленьких уютных бунгало, и клепали бы шедевр за шедевром. Ибо что может быть прекраснее сочетания белого песка, голубого моря и фиолетовых гор?

Странд ныне превратился в фешенебельный морской курорт. А некогда это было тихое местечко на берегу залива, куда летом съезжались фермеры со всей Дракенштейнской долины. Они приезжали на бычьих повозках в окружении многочисленных друзей и родственников, чтобы хоть немного отдохнуть от удушающего летнего зноя. Они и сегодня посещают Странд, правда, уже на американских автомобилях.

Пообедать я решил в гостиничном ресторане и как раз попал на свадебное празднество. Из дальнего конца зала доносились громкие возгласы и взрывы смеха — там собрались примерно три десятка гостей-африканеров. Во главе стола сидели раскрасневшиеся новобрачные: невеста — крупная, уверенная в себе девушка, и жених, которого можно было принять за чемпиона Союза в супертяжелом весе. Парень весил не меньше шестнадцати стоунов, а мать не сводила с него встревоженных глаз, в которых застыли невыплаканные слезы — так, словно ее дорогому мальчику все еще было десять лет! Женщины понимающе вздыхали — нелегко терять любимого сына. Тем не менее свадьба шла своим чередом: раздавались шутки, звучали заздравные тосты. Мы, посторонние посетители, скромно жевали боботи и размышляли о том, как прекрасна любовь в двадцать лет.

Тем временем поднялся один из гостей, престарелый дядюшка-фермер, и произнес прочувствованную речь на африкаанс. Надо думать, это было очень остроумное выступление, поскольку зал немедленно огласился смехом и громкими аплодисментами. А я сидел и думал, что точно такие же вечеринки — с аналогичным составом гостей и по тому же поводу — неоднократно наблюдал в Восточной Англии. Честное слово, можно было бы потихоньку усадить за стол парочку норфолкских фермеров, и никто бы ничего не заметил! Они оказались бы тут вполне к месту. В этой связи я припомнил, что самое распространенное обращение в Норфолке — это «бор» (усеченное «нейбор», сосед). Действительно, именно так обращаются к «своим» — родственникам, друзьям, соседям. И ведь неспроста, подумалось мне, слово это созвучно африканерскому «бур»! В конце концов кто такой сосед для норфолкского фермера, как не живущий за забором «бур»? Другое дело, что звание «бора» надо заслужить. Вы можете прожить там долгие годы, но так и остаться чужаком, не «бором». Зато коли уж вас обозвали этим коротеньким, звучным словом, считайте, что вы прижились в Норфолке! Кстати, я заглянул в свой карманный словарь африкаанс и обнаружил: слово «бурр» трактуется как «сосед». Вполне возможно, я не так уж не прав, пытаясь увязать высоких и крепких капских фермеров с не менее высокими, но сухопарыми жителями Норфолка и Саффолка.

Солнце чувствовало себя полновластным хозяином на этой земле. Оно было не золотым, как у нас в Европе, а ослепительно-белым, словно вспышка магниевой лампы. Непоколебимо утвердившись на ясном, без единого облачка, небе, солнце изливало свой беспощадный свет на каменистую землю. Я ехал по Лаури-пасс, наверное, самой древней из всех южноафриканских дорог. Давным-давно, еще задолго до появления белого человека в Африке, здесь проходили пути миграции антилоп канна. И этой же горной тропой спускались к морю готтентотские племена. Они гнали с собой скот, чтобы выменять его на обручное железо и прочие нужные вещи. И лишь потом наступила эпоха ван Рибека, и по старой африканской дороге покатились тяжелые бурские вагоны. А в конце восемнадцатого века по ней двинулись первые пионеры — они уходили на север, навстречу неизвестности. Достигнув верхней точки перевала, я остановился, чтобы бросить прощальный взгляд на Кейптаун. А заодно уж сказать последнее «прости» и темной громаде Столовой горы, которая четко вырисовывалась в тридцати милях отсюда, и плавному изгибу Фалс-Бей, служившему границей между бирюзовым морем и насквозь прожаренной бело-желтой землей.


Я продолжал свое путешествие, и вскоре передо мной обозначились далекие пики Зондер-Энд. По мере приближения они вырастали, превращаясь в темную зазубренную ширму, скрывавшую уже полнеба. Солнце клонилось к закату, и вокруг воцарилось то особое многозначительное затишье, которое обычно предваряет наступление африканской ночи. Я разглядел вдалеке несколько белых ферм и вспомнил, что в былые времена здесь располагались основные пастбища Голландской Ост-Индской компании. Странно было думать, что здешние места не знали рыцарской эпохи Средневековья, что все предания этой земли связаны лишь с кочующими стадами диких антилоп и столь же дикими племенами безжалостных убийц и похитителей чужого скота. Я наблюдал, как над темными вершинами разгораются яркие звезды, и думал: «Какой таинственный, романтический пейзаж! Просто сказочная страна!» Если в каких горах и мог бродить легендарный король Артур или страдать погребенный под скалой Мерлин, так именно здесь — в горах Зондер-Энд. Но нет! Вы можете исходить их вдоль и поперек и нигде не наткнетесь на развалины старинного замка. Здешние ущелья не знали древней песни любви и меча. Если бы эти горы стояли где-нибудь в Европе — на живописных берегах Рейна, в туманных шотландских далях или средь зеленых просторов Западной Ирландии… О, сколько красивых легенд было бы связано с ними — сказаний о мужчинах и женщинах, о жизни и смерти, любви и отчаянии, о блистательных победах и сокрушительных поражениях, о прекрасных дамах и храбрых рыцарях, о мрачных гномах и светлых фейри, о семейных проклятиях и неупокоенных душах… Да мало ли что могло произойти в таких горах. Однако здесь Африка, а не Европа, оборвал я сам себя. Африка — молодой и прекрасный континент, незнакомый с бременем страстей человеческих. И здешние горы — дикие и безмолвные, каким был наш мир миллион лет назад.

Тем временем окончательно стемнело, звезды зелеными искрами поблескивали на черном небе. Мимо меня прогрохотала тяжелая капская телега, и снова все стихло. Единственными признаками человеческой жизни были одинокое окошко, светившееся в темной долине, да тусклый костерок на склоне холма. Под нестройный хор сверчков я въехал на пустынную улицу Свеллендама. По обочинам стояли шеренги эвкалиптов, которые отбрасывали длинные тени. За ними мерцали в лунном свете белые стены домов. И на заднем фоне — все те же темные молчаливые горы.

Гостиница показалась мне маленькой, удобной и гостеприимной. Подобно многим провинциальным гостиницам в Южной Африке, она имела свои архитектурные особенности. Здесь, в частности, все спальни располагались в отдельных домиках, группировавшихся вокруг заднего двора с крохотным садиком посередине. После восхитительного ужина (еще одна отличительная черта здешних сельских гостиниц) я решил немного пройтись перед сном, благо ночь была теплой и безветренной. Сверчки пели в полный голос. Небо казалось сплошным звездным ковром.

Прогуливаясь по улицам, я мимоходом заглядывал в освещенные окна, за которыми шла чужая, незнакомая мне жизнь. Почти везде на стенах висели увеличенные фотографии, с которых на меня смотрели суровые бородатые джентльмены и их неулыбчивые жены. Эти фотографии казались современными двойниками старых портретов Ван Дейка и Франса Хальса.

Я отметил удивительную вещь: в таких маленьких городках, как Свеллендам, всегда найдется пес, который добровольно берет на себя функции экскурсовода. У этих животных просто сверхъестественное чутье на иностранцев. Как правило, он поджидает вас у дверей гостиницы, а дождавшись, уверенно пристраивается впереди и резво трусит по улицам. Время от времени он оглядывается, как бы приглашая полюбоваться той или иной достопримечательностью. Надо отдать должное этим самозваным провожатым — они ненавязчивы. Проводив обратно до гостиницы, безропотно исчезают, помахав на прощание хвостом.

Здешний, свеллендамский пес привел меня к прелестному барочному зданию старой реформистской церкви. Я полюбовался ее изящными очертаниями, и мы тронулись дальше — он впереди, я за ним. Как и полагается хорошему гиду, пес периодически останавливался и заглядывал мне в лицо — все ли нравится, хорошо ли я развлекаюсь? У входа в гостиницу мы пожелали друг другу спокойной ночи и распрощались навсегда.

2

Свеллендам показался мне вполне подходящим местом, чтобы совершить небольшой экскурс в историю буров. Прежде всего, что означает это слово? В переводе с нидерландского это всего-навсего «крестьянин, фермер». Но лично для меня данное слово служит синонимом мятежного духа, извечного стремления к свободе. Эта неодолимая тяга к странствиям — сняться с насиженного места и раствориться в голубой дали, — которая сыграла столь важную роль в истории Южной Африки, давала о себе знать уже в первые годы после высадки на Капе.

Конечно, большая часть белого населения группировалась в районе Западного Капа — в Дракенштейнской долине, в Стелленбоше, Паарле и Тулбахе. Здесь они вели более или менее упорядоченную жизнь, построенную по традиционной европейской схеме: возводили дома, выращивали овощи и зерно, а по субботам слушали проповеди и распевали псалмы. Но уже и тогда находилось немало непосед, которые налаженному оседлому быту предпочитали беспокойную жизнь скотоводов. Они разводили не капусту, а крупный рогатый скот, и кочевали со своими стадами с места на место. Эти люди не были привязаны к земле. Напротив, они находились в вечном поиске новых пастбищ для своих животных.

В их родной Голландии, откуда прибыли предки буров, все измерялось другими масштабами. Фермы там были небольшие — гораздо меньше, чем в других европейских странах. Луг в несколько акров считался вполне достаточным для того, чтобы прокормить среднее стадо. Но попав на Кап — где земля, кстати, далеко не всегда покрыта зеленой травой, — голландцы быстро пересмотрели свои взгляды. Теперь и пастбище в несколько тысяч акров казалось им не таким уж большим — ведь и стада заметно выросли! Поэтому буры уходили все дальше и дальше, осваивая под пастбища новые земли и лишь изредка возвращаясь к своей цитадели на берегу Столовой бухты.

Подобная жизнь коренным образом отличалась от традиционной западной модели, опиравшейся на средних размеров фермерское хозяйство. И привлекала она далеко не всех — лишь самых смелых и независимых (ну и еще, быть может, самых бестолковых и ленивых). В новой жизни не было места садовым ножницам, ее символами стали ружье и походный вагон. Это было существование под открытым небом, вдали от больших городов. Привычным комфортом приходилось, конечно, жертвовать, зато трекбуры обретали свободу, в первую очередь свободу от опостылевшей Ост-Индской компании. Некоторые из таких фермеров-скотоводов возводили маленькие белые фермы — вроде тех, что остались на западе. Другие кочевали с одной арендованной фермы на другую. Впрочем, фермами они назывались лишь по привычке. По сути же это были просто участки пастбищ, которые трекбуры на время брали в аренду. Вполне естественно, что люди эти не обременяли себя строительством капитального жилья — обитали в наскоро возведенных шалашах или лачугах. А кое-кто, из наиболее неуемных, и вовсе предпочитал ночевать в вагоне. Таким образом, мы видим, что тяга к походной, вольной жизни — когда ешь мясо с костра и засыпаешь под звездами — угнездилась в душе бура уже в самые первые годы освоения Африканского материка.

И, наверное, именно она заложила основу для формирования совершенно особого африканерского характера.

В некоторый момент с бурами, потомками голландских крестьян, что-то произошло. И, на мой взгляд, то преображение, которое буры претерпели в дикой глуши южноафриканского вельда, стало переломным моментом в истории Южной Африки. Итак, на первых порах трекбуры по своему менталитету оставались европейцами, волею случая заброшенными на далекий неисследованный континент. Всего одно поколение отделяло их от европейских корней. В 1736 году, когда первые бурские стада уже подбирались к нынешнему Свеллендаму, еще можно было отыскать какого-нибудь 85-летнего старика, воровавшего в детстве яблоки из садов ван Рибека! И наверняка многие из старшего поколения буров — тех самых, что ныне трусили на своих пони по приграничной полосе — помнили, как, сидя на коленях у матери, с упоением слушали рассказы о голландских ветряках и каналах или же о французских виноградниках. Увы, если б в конце жизни вы спросили у одного из бурских стариков, что такое для него Европа, то скорее всего услышали бы: «Европа? Это всего-навсего полузабытые материнские рассказы о родных краях… ну и еще, может быть, воспоминания о шумных гулянках матросов в капских тавернах…» Вот и все.

Фигурально выражаясь, буры повернулись спиной к морю, которое связывало их с далекой, ставшей почти нереальной Европой, и обратили взгляд на горы, за которыми лежала неисследованная внутренняя часть Африканского материка. Именно в этом ключе и надо рассматривать историю буров — как неоднозначный, но вполне конструктивный процесс. Отрекаясь от Европы, буры отдавали свое сердце Африке; перебираясь жить на новые земли, они и сами изменялись. А уж когда восприняли новый, продиктованный суровой необходимостью образ жизни, то и вовсе стали африканерами. Здесь вновь просматривается аналогия с освоением Американского континента. Как американский Фронтир перемалывал, деформировал англичан, голландцев, немцев, шведов и в конце концов превращал их в американцев, точно так же горячая, неукротимая земля Южной Африки воздействовала на первых европейцев и переплавляла их в новую национальную общность. Здесь надо сделать немаловажное добавление: эти белые европейцы не только пришли на африканскую землю, но и осмелились ее полюбить. Полюбить искренне, горячо, что называется, всем сердцем. Так, как англичанин любит родную Англию, а шотландец — Шотландию.

Это тем более удивительно, что европейским переселенцам пришлось приспосабливаться к совершенно непривычным природным условиям. Многие поколения их предков жили на заливных лугах Голландии, в нижнем течении Рейна или в отнюдь не тропической Франции. Новоявленные же африканеры очутились в жаркой стране высоких гор и глубоких ущелий. Это была страна необъятных равнин, которые в летнее время пламенели зарослями цветущего вереска и дикой акации; всю ее пересекали русла пересохших рек и ручьев, которые зимой превращались в ревущие потоки. Бросающая вызов, коварная земля, где каждая пещера, каждый клочок буша могли скрывать смерть в лице маленьких смуглолицых мужчин, сидевших в засаде со своими отравленными стрелами. В будущем буров ждали новые испытания (хоть они пока об этом и не догадывались): навстречу им с востока двигались орды храбрых, воинственных и великолепно организованных туземцев. Кровожадные банту станут главными врагами вуртреккеров, с ними придется сражаться за каждый квадратный ярд земли.

Уходя от моря, буры отказались и от всех его даров. Европа, торговля, большие города с их соблазнами — все это оказалось забыто и отвергнуто. Буры прекрасно могли без этого обойтись. Единственное, что они взяли с собой из старого мира, — Библию. С таким багажом — скот, нехитрые пожитки, умещавшиеся в вагон, и Священное Писание — буры выступили в поход на Африку. Они прошли тысячи миль по вельду и в тени могучих гор. Они давали имена рекам и холмам, воевали, рожали детей и незаметно прикипали сердцем к этой земле. Так выковывалось новое поколение африканеров.

Практически в то же самое время, когда буры покинули берега Столовой бухты и двинулись на восток, в мире произошло еще одно, на первый взгляд, очень похожее событие. Тысячи людей того же европейского происхождения, прежде скученно жившие на атлантическом побережье Америки, вдруг снялись с места и начали продвижение на запад. Несмотря на внешнее сходство, эти два трека, два массовых исхода, в значительной степени разнились. Начать с того, что американских пионеров было гораздо больше, чем буров. Перевалив через горный хребет, они двинулись на запад, возводя по дороге населенные пункты и постоянно расширяя полосу Фронтира. Общая картина наводит на мысль о вторжении великой армии, которая продвигается вперед, но не забывает укреплять позиции на завоеванной территории. В отличие от них, буры — гораздо более малочисленные — почти не оставляли за собой следов. Их Великий Трек скорее уж можно сравнить со скрытным передвижением кавалерийского дозора. Если позволительно мерить эффективность переселения народов какими-то единицами, мы бы сказали, что минимальная единица американского трека — небольшой городок, в то время как для южноафриканского трека та же самая единица представлена одиноким ранчо, на многие мили удаленным от соседнего.

Что касается движущих мотивов, то они практически одинаковы в обоих случаях. И американских, и южноафриканских пионеров толкали в путь одни и те же чувства: потребность в просторе и свободе; стремление захватить побольше земли; недовольство цивилизацией в том виде, в каком она существовала в прибрежных областях; неспособность вписаться в сложившийся уклад жизни и, наконец, личное невезение. И требования, которые новое существование предъявляло к первопроходцам, были одинаковы — склонность к индивидуализму, отвага и уверенность в собственных силах.

Перевалив через Аппалачи, американцы оказались на обширной и плодородной равнине: здесь водились бизоны, лоси, олени вапити, медведи, волки, кугуары, белки, индейки и куропатки. Бурам повезло меньше — им в основном приходилось иметь дело со львами и леопардами, носорогами, гиппопотамами, бабуинами и кобрами. Тем не менее в качестве объекта охоты они имели несколько видов антилоп. По мере продвижения белого человека антилопы отступали в глубь Африки и вели за собой треккеров. И те, и другие первопроходцы вынуждены были вести борьбу с местным населением. Американцам с самого начала противостояли индейские племена. Что касается буров, то они, как мы уже говорили, до поры до времени не сталкивались с кровожадными пришельцами с востока. Зато им изрядно досаждали бушмены, причем не столько отравленными стрелами, сколько отвратительной привычкой красть и вырезать чужой скот. Американцы безжалостно истребляли краснокожих туземцев, предлагая награду за их скальпы. Буры тоже без зазрения совести уничтожали бушменов, рассматривая их как неких вредоносных животных.

Жизнь в приграничной полосе всегда предполагала известную уединенность. В Южной Африке основой бурского общества являлась семья. Старый патриарх жил на собственной ферме в окружении семьи, своих быков и ослов, а также большого количества слуг — как мужчин, так и женщин. В качестве слуг выступали чернокожие — формально свободные готтентоты, ибо все рабы (в числе прочих благ цивилизации) остались на западном побережье, откуда они ушли. Такой бур-патриарх мог заглянуть в Ветхий Завет и, прочитав историю Авраама, признать в нем себя самого.

По известным причинам приграничье всегда напоминает театр боевых действий, и бурам довелось испытать это в полной мере. Достаточно скоро они настолько удалились от цивилизации, что им пришлось учреждать новые своды законов и самим же следить за их исполнением. И если американцы со временем научились сражаться, как краснокожие — перебегая от дерева к дереву, то бурам пришлось овладевать навыками конных снайперов. Оглядываясь назад, можно говорить о значительном вкладе бушменов в историю Южной Африки. Ведь именно постоянное противостояние с ними толкнуло буров на такое изобретение, как коммандо. Система коммандос безотказно служила африканерам во время многочисленных приграничных войн. Она же породила и национальных героев бурского народа — таких знаменитых военачальников, как Преториус, Потгитер, Де Вет, а также воинов-политиков Боту и Смэтса. Если говорить об Америке, то и там тактика партизанской войны оправдала себя. Помимо опыта создания отрядов «военизированных фермеров» (которые сыграли решающую роль во время войны за независимость), она подарила американцам такого всенародного героя, как Джордж Вашингтон.

Итак, резюмируем. На ранних этапах развития Южно-Африканского государства можно было наблюдать два типа хозяйствования. Первый существовал на западе и предполагал оседлый образ жизни, при котором собственность переходила по наследству от отца к сыну. Колонисты жили в плодородных долинах, выращивали зерновые культуры, разводили виноградники и фруктовые сады. Второй же — более тяжелый и опасный — предполагал беспрерывное продвижение на восток. Длинные упряжки быков тащили походные вагоны, на которых размещалось все личное имущество треккеров. Основной их ценностью были стада крупного рогатого скота и овец, а жизнь сводилась к постоянному переезду с места на место в поисках новых пастбищ. В то время как белые переселенцы медленно двигались в восточном направлении, навстречу им столь же неспешно катилась волна черных племен. И столкновение — неотвратимое по своей сути — было лишь вопросом времени. К тому моменту, как британцы высадились на Капе, соприкосновение двух миграционных потоков уже произошло. Прогремели первые выстрелы, обе стороны успели похоронить своих убитых. Буры наконец-то столкнулись с племенами банту.

Так выглядела Южная Африка в 1795 году, когда горстка британских чиновников высадилась на берегу Столовой бухты. В то время англичане были настроены вполне миролюбиво, их гораздо больше волновал конфликт с Францией, который вскоре вылился в полномасштабную войну с Наполеоном. Вслед за чиновниками пришли английские миссионеры.

Некоторые историки склонны рассматривать буров как этакие обломки прошлого, затерявшиеся на бескрайних просторах африканского вельда. Якобы, удалившись от западной цивилизации, они сохранили в неприкосновенности менталитет семнадцатого столетия. Если это утверждение верно, то оно вполне объясняет проблемы, возникшие в девятнадцатом веке. Буры настолько были не похожи на людей промышленной эпохи, что найти с ними общий язык не представлялось возможным. А все дело в том, что в семнадцатом веке общественное сознание еще не успело пробудиться, и человек той эпохи в основном полагался на библейские суждения. В его понимании весь мир делился на христиан и язычников, и приоритет первых не подвергался сомнению. Что же касается примитивных народов (к коим относились чернокожие обитатели Африки), те занимали еще более низкое положение, нежели язычники. Буры мнили туземцев кем-то вроде животных и уж во всяком случае отказывали им в наличии души. Когда после многолетней изоляции буры столкнулись с просвещенным мнением Европы девятнадцатого века, то пришли в ужас. И знаете, что они сказали? «Разве допустимо обращаться с христианами подобным образом?» Разум бура попросту отказывался воспринимать идею равенства рас. Как может чернокожий недочеловек приравниваться — перед Богом и в глазах закона — к нему, белому христианину? А именно это ему и пытались внушить! Наивные англичане ожидали, что бур в десять минут проделает эволюцию, которая у Европы заняла целое столетие.

Повторюсь: если эта теория верна, то ни о каком взаимопонимании между англичанами и бурами не могло быть и речи. Ведь там, на просторах африканского вельда, столкнулись — не много не мало — два века, девятнадцатый и семнадцатый. Все помнят историю Рипа ван Винкля, который проспал двадцать лет. Буры в этом смысле оказались в куда более сложном положении: они-то выпали из жизни на целое столетие. Можете себе представить? Человек (я имею в виду собирательный образ бура) засыпает вскоре после Реформации, пребывая в полной уверенности, что, как учит Библия, на всех его черных слугах лежит проклятие Хама, а просыпается в мире, благополучно пережившем французскую революцию и уже вступившем в эру промышленного переворота!

Именно это и произошло с бурами: они в одночасье перенеслись из Средневековья в новейшие времена. И какими же они предстали перед современным миром? Суровыми и свободолюбивыми людьми, чей характер закалился в серии пограничных войн. Они разговаривали на особом языке, а в руке по-прежнему крепко сжимали Библию.

3

Сидя на веранде в ярких лучах утреннего африканского солнца, я наблюдал, как Свеллендам просыпается и приступает к своим ежедневным делам. Цветные мальчишки — самых различных оттенков кожи и возрастов — подметали тротуары перед магазинами. Занимались они этим неспешно, то и дело прерываясь, чтобы о чем-то побеседовать и громко похихикать. И мне подумалось: как это здорово — когда у тебя есть столько тем для обсуждения, столько поводов для смеха и столько времени для бесконечного повторения одних и тех же шуток! Тем временем народа на улицах заметно прибавилось. Школьники торопились на занятия. Время от времени по мостовой с грохотом проезжал запряженная мулами тяжелый капский вагон. Увлекаемый упряжкой из шести-восьми мулов, он катил либо в сторону железнодорожной станции, либо за город. Гораздо больше было легких повозок — с упряжкой из маленьких серых осликов и обязательным мальчишкой-погонщиком, восседавшим на оглобле.

По улице брела странная старуха с маленьким темным лицом — сморщенным и обожженным, точно плод мушмулы. Поравнявшись с гостиничной верандой, она остановилась и без всякого смущения стала меня разглядывать. Кофейного цвета обезьянье личико казалось печальным, в карих глазах светился простодушный детский интерес. Старуха была обряжена в невообразимые лохмотья и с ног до головы покрыта толстым слоем пыли. Проволочные браслеты на ее тонких, ссохшихся руках приводили на память ювелирные украшения египетских мумий. Чертами лица старуха сильно отличалась от прочих цветных обитателей Свеллендама, и я подумал, что, должно быть, в ее жилах течет кровь готтентотов. Насмотревшись вдоволь на мою скромную персону, старуха взмахнула маленькой коричневой рукой, отгоняя надоедливую муху, и засеменила прочь.

К этому моменту на веранде появился и хозяин гостиницы. Он подтвердил правильность моей догадки: старуха действительно принадлежала к потомкам готтентотского племени хессеква, которых еще можно встретить в окрестностях Свеллендама. Обитают здесь и выходцы из бушменов, я сам заметил двух желтолицых женщин с высокими монголоидными скулами и необычно маленькими ступнями и кистями рук.

Я решил осмотреть местное здание суда (или Дростди), которое некогда служило резиденцией свеллендамскому магистрату, а также местом приема всех высокопоставленных гостей. Это чудесное старое здание в капско-голландском стиле — беленые стены, окна восемнадцатого века и длинная, увитая плющом веранда.

Здесь хранилась замечательная коллекция всевозможных предметов старины. В темноватой комнате с высокими потолками — где некогда вершились судьбы приграничья — я увидел застекленные шкафы, в которых стояли молочные бидоны, старинные чайники, кофейники, ножи и ложки. И хотя умом я понимал, что вещам этим от силы два столетия, тем не менее они производили сильное впечатление. Ах, как растрогались бы пожилые фермеры, если б они пришли сюда и увидели древние бабушкины спицы и потертый нож оома Яна! Все эти незатейливые предметы бережно сохраняются для потомков.

Фермерам в то время приходилось несладко. Как мужчины, так и женщины вели суровую, полную лишений жизнь. Здешние экспонаты, вероятно, собраны по самым преуспевающим из окрестных хозяйств. Ибо те фермеры, что победнее, обходились без подобных предметов роскоши. Нередко единственное, что оставалось после них, — это старое ружье да видавший виды вагон. Требовалось обладать отважным и несгибаемым характером, чтобы на протяжении десятилетий вести столь скудное и безрадостное существование. Не думаю, чтобы потомки старых буров по доброй воле согласились бы занять их место в наши дни.

Время от времени сюда наезжали служащие Компании, желавшие прикупить скот. Тогда в мозолистые руки фермера переходил десяток-другой драгоценных риксдалеров, которые незамедлительно упрятывались в семейный кист. И лишь раз или два в году, когда фермерская жена везла на продажу соль, масло и мыло — в этот самый исключительный и волнующий миг денежки снова выныривали на свет. Их доставали из сундука, но лишь для того, чтобы обменять на кейптаунском рынке на предметы первой необходимости — чай, кофе, сахар, табак, одежду и патроны для ружья. Между прочим, ассортимент покупок в точности совпадает с тем, что приобретали американские поселенцы в обмен на свой скот, зерно и шкуры.

Больше всего меня позабавил один экспонат. Он представлял собой палку в восемь футов длиной, к концу которой была прикреплена сума для сбора пожертвований. Да не просто сума, а в комплекте с колокольчиком — для того, чтобы будить прихожан, заснувших во время проповеди. Подобное приспособление могло появиться лишь в кальвинистских странах, где молитвенные собрания обычно проводились на свежем воздухе и длились не один час. В Америке пуритане тоже использовали нечто подобное, только они не догадались к «палке-будилке» прикрепить суму для подношений. В американском варианте один конец палки увенчивался заячьей лапкой, а к другому привязывался все тот же медный колокольчик. В каждой общине существовал специальный десятинник (нечто вроде старосты: он собирал десятину и следил за соблюдением всех церковных правил). Так вот, во время затянувшейся проповеди этот десятинник зорко приглядывал за разомлевшей паствой. Если замечал, что кто-то из взрослых прихожан клюет носом, он начинал деликатно щекотать его заячьей лапкой (благо, длина палки позволяла дотянуться практически до каждого). Если же подобная беда приключалась с кем-нибудь из мальчишек, тут уж в ход шел звонкий колокольчик.

Я осмотрел портретную галерею Дростди и отметил мимоходом несколько непреклонных шотландских лиц. Внимание мое привлекла фотография со следующей сопроводительной надписью: «Капитан Бенджамин Муди, 10-й лэрд Мелсетера, что на Оркнейских островах. Родился в 1789 г., умер в 1856 г. в Свеллендаме. Потомок Роберта I Брюса, короля Шотландии (1274–1329), а также семи последующих королей». Ну что за народ эти шотландцы!

Семейство Муди заслуживает отдельного рассказа. Во время обоих якобитских восстаний они были на стороне Ганноверской династии, что явно не улучшило их отношений с оркнейскими якобитами. В результате прадед Муди был застрелен одним из местных патриотов прямо на улице Киркуолла, столицы Оркнейских островов. По шотландским законам того времени подобное злодеяние требовало отмщения, и сын погибшего отомстил — устроил облаву на тамошних якобитов, а, изловив, отправил их в лондонский Тауэр. Как ни удивительно — ведь в том политическом противостоянии Муди оказались на стороне победителя, — богатства они на этом не нажили. Напротив, со временем род Муди сильно обеднел, и в 1817 году Бенджамин Муди решил эмигрировать на Кап. С собой он взял две сотни шотландцев, в основном рабочих и ремесленников. Это была одна из первых попыток создать британскую колонию в Южной Африке.

Люди, которых Муди привез на Кап, должны были либо вернуть деньги за свой проезд, либо бесплатно отработать на него полтора года. После этого они могли самостоятельно распоряжаться своей судьбой. К несчастью для Муди, людей он набирал не на Оркнейских островах (где его имя что-нибудь да значило), а в Эдинбурге. Большая часть из рекрутированных попросту сбежала от него по прибытии в Южную Африку. Одни рассеялись по окрестным маленьким городкам и фермам — благо, работы везде хватало, — другие же избрали для себя беспокойную жизнь торговцев и охотников за слоновьими бивнями.

Что касается Муди, то он купил за шестьсот фунтов старое капское поместье Хрут Фадерс-Боск, где и родились семеро его детей. Брат Муди по имени Дональд, который присоединился к нему в Южной Африке, впоследствии стал заметной фигурой на Капе и в Натале. Именно эти два брата дали начало многочисленному клану Муди в Союзе и Родезии.

Третий же брат, Дж. У. Д. Муди, провел в Южной Африке десять лет, после чего написал замечательную книгу, в которой интересно и правдиво описал свои южноафриканские странствия. Находясь на Капе, он познакомился с шотландским поэтом Томасом Принглом, который приехал туда в 1820 году в числе прочих британских переселенцев. Встреча эта оказалась судьбоносной для Муди.

Много позже, уже в Лондоне, он встретил в доме Принглов юную Сюзанну, одну из многочисленного выводка девиц Стрикленд (старшая сестра Сюзанны, Агнес, на тот момент уже была знаменитой писательницей, автором нашумевшей книги «Жизнь английских королев»). Молодые люди поженились и уехали в Канаду. У них была большая семья, потомки которых распространили славную фамилию Муди по всей Канаде и Соединенным Штатам.

4

Настало время, когда южноафриканцы вспомнили о своем прошлом. Портреты прапрадедушек теперь висели на почетных местах в их домах. Романтический ореол окутывал все события столетней давности. Краеведческие музеи стали самым посещаемым местом в городе.

Упомянутые музеи, как и все подобные заведения, обретали свои бесценные коллекции благодаря стараниям местных любителей древности. Эти люди ни перед чем не останавливались, чтобы заполучить для экспозиции какой-нибудь старинный подсвечник или маслобойку. Не оставляли они своим вниманием и более крупные экспонаты, вроде плугов или треккерских вагонов.

С одним таким энтузиастом я познакомился в Свеллендаме. Слушая его восторженные рассказы, можно было подумать, что остальной Союз скрылся под водами океана и лишь Свеллендам уцелел в качестве крошечного островка цивилизации. Только здесь сохранились нетленные памятники прошлого, и любому путешественнику, приближавшемуся к границам Свеллендама, впору было возопить: «Вот она, Южная Африка! Благодарю тебя, Господи, что привел меня к этим благословенным берегам!»

Человек этот без устали рыскал по окрестным фермам, выискивая старые кофейники, трубки, ружья, газовые горелки и прочие ценные предметы. Я по достоинству оценил оригинальный метод убеждения, который он использовал по отношению к несговорчивым фермерам. Вот как он сам об этом рассказывал:

— Встречаюсь я, значит, со старым фермером, у которого есть нечто, на мой взгляд ценное, и спрашиваю: «Сколько вам лет?» Он отвечает, а я задаю следующий вопрос: «И вы, наверное, уже решили, где вас похоронят?» Фермер немного удивляется, но рассказывает. А я все допытываюсь: «У вас, небось, уже и надгробный камень заготовлен?» Как правило, все отвечают утвердительно. И тогда я сражаю его наповал коварным вопросом: «Ну, и сколько человек, по-вашему, остановится, чтобы прочитать надпись на вашем надгробии?» Тут неизменно повисает пауза, а я дожимаю старого скрягу: «Послушай, дружище, ты просто обязан подарить музею этот кофейник! Он-то и станет твоим настоящим памятником! Ведь я собираюсь выгравировать на нем твое имя и имя твоей жены, а также дату и место твоего рождения. Люди будут приходить в Дростди и рассматривать твой кофейник. И все они помянут добрым словом и тебя, и твою уважаемую миссус… Ты только подумай, приятель! Нужен тебе такой надгробный камень?»

— И что же? — не выдержал я.

— Конечно, соглашаются! Сначала задумчиво чешут подбородок, а затем нерешительно мычат: «Ну да, может быть…» Короче, кофейник мой!

5

Я направлялся к Масселбаю, и путь мой проходил по живописной местности. Со всех сторон меня окружали горы и заросшие лесами ущелья. Меж темных деревьев струились ручьи с прозрачнейшей водой, то и дело мелькали укромные лощинки, поражавшие причудливой игрой света и тени. Затем дорога привела меня в край вересковых пустошей, и должен признаться, что более прекрасного вереска я не видел даже в Шотландии.

В отличие от Британии, где странник может остановить практически любого местного жителя и получить от него все необходимые сведения, Южная Африка, увы, не торопится делиться с вами своими секретами. Белые люди здесь не путешествуют пешком. Если вы видите одинокого путника на дороге, то он почти наверняка окажется чернокожим или цветным. А эта публика не горит желанием вступать с беседы с незнакомым автомобилистом. Я почти уверен, что настоящий африканер — который родился и вырос рядом с этими людьми — смог бы найти способ их разговорить. Однако мне такой подвиг оказался не под силу.

Где-то возле Альбертинии я остановился передохнуть и свериться со своей дорожной картой. Я стоял, наслаждаясь великолепным пейзажем, когда ко мне приблизился чернокожий парень и ловко подхватил отброшенный окурок. На вид ему было около сорока лет, хотя с этими чернокожими никогда нельзя быть ни в чем уверенными. У парня не было с собой никакой поклажи — ни тюка, ни мешка, ни того тяжелого кованого сундука, с которым местные жители так любят путешествовать на большие расстояния. Из этого я заключил, что он работает неподалеку. Парень выглядел достаточно сообразительным, поэтому я рискнул вступить с ним в беседу. Ниже я привожу наш диалог.

— Доброе утро! Работаешь поблизости?

— Так точно, баас, да.

— И чем ты занимаешься?

— Работаю, баас.

— Но что конкретно ты делаешь? Трудишься на ферме?

— Работаю, баас, да.

И он неопределенно махнул рукой вдаль — будто я мог невооруженным взглядом разглядеть ту нишу в сельскохозяйственной или промышленной жизни Союза, которую он занимает.

— Ты женат? Жена есть?

— Да, баас. Девять ребятишек.

Ого, это было уже что-то! Наконец-то я отыграл очко, как говорят американцы.

— И сколько денег ты зарабатываешь?

Парень бросил на меня быстрый, подозрительный взгляд, после чего железная занавеска снова с лязгом опустилась.

— Совсем немного денег, баас.

Так мы продолжали беседовать на протяжении пятнадцати минут. Это было все равно, что пытаться открыть устрицу при помощи зубочистки. Тем более досадно, что я нисколько не сомневался: любой южноафриканец, владеющий капским диалектом или африкаанс, уже вовсю бы болтал с парнем, наслаждаясь потоком шуток и анекдотов. Ведь мне рассказывали, что цветные жители Капа непревзойденные рассказчики и большие шутники. Осознав собственную беспомощность, я сдался: протянул парню шестипенсовик, который тот с благодарностью принял и поклонился, молитвенно сложив руки.

Вскоре мне повстречалась маленькая деревушка, и я заглянул в скромную гостиницу, которую содержала фермерская семья. Небольшой обеденный зал живо напомнил Цветочную выставку в Челси. Нигде (за исключением, пожалуй, похорон) мне еще не доводилось видеть такого количества прекрасных цветов, собранных в одном маленьком помещении. Каждый столик был нагружен — я не могу подобрать другого слова — букетами георгинов, вереска, гвоздик, львиного зева, желтофиоли, розовых гладиолусов и белых лилий. Часть георгинов со слишком короткими стеблями плавала прямо в суповых тарелках, едва не закрывая их целиком.

Пока я наслаждался этим цветочным пиршеством, ко мне подошла цветная служанка и деликатно прошептала:

— Баас желает пообедать?

Не отрывая взгляда от букетов, я признался, что да, таково было мое намерение. Тогда девушка протянула меню, и вот что я в нем прочитал:

Перловый суп


Маринованная селедка

Жареный картофель и лимон

Рыба под карри


Баранье рагу с фасолью

Тушеное мясо ягненка

Свиные отбивные

Жареный цыпленок


Холодная йоркширская ветчина

Соленая грудинка

Холодный молочный поросенок


Тушеные овощи — картофель, кабачок, бобы,

зеленый горошек


Желе и консервированные персики


Сыр

Можете себе представить! И это при том, что зал вмещал не больше десяти человек. Я огляделся. Кроме меня, за столиками сидели еще четверо посетителей, и все они были заняты делом — жадно поглощали обед. Да уж, следует признать: жаркий климат никак не влияет на аппетит южноафриканцев. Они научились в этом отношении не зависеть от погоды. Жалюзи опущены, вы поедаете жареного поросенка в прохладной полутемной комнате, а снаружи температура достигает ста градусов в тени. Кажется вполне естественным, что страна, начинавшаяся как животноводческая ферма, в конце концов стала сугубо плотоядной. Однако для того, чтобы понять, насколько рядовые африканеры обожают мясо, надо покинуть фешенебельные столичные отели и приехать в деревню.

«Дайте им хороший кусок говядины да добрый меч в руки, — и они будут жрать, как волки, и драться, как дьяволы». Так говорил Шекспир об англичанах. Однако, насколько позволяли судить мои личные наблюдения, англичане — даже в эпоху правления старого доброго сэра Ростбифа — по сравнению с южноафриканцами выглядели сущими вегетарианцами! Было нечто поистине гомерическое в тех обильных трапезах, которые я наблюдал в маленьких сельских гостиницах. Под бдительным взглядом соседей по столику — истинных африканеров — любой иностранец (пусть даже он только-только покончил с бараниной и приступил к свинине!) начинает чувствовать себя малосильным неженкой и бесполезным слабаком. Полагаю, такой зверский аппетит (как и многое другое в этой стране) достался Южной Африке в наследство от Голландии семнадцатого века.

После обеда ко мне подошла хозяйка гостиницы, и я вполне искренне похвалил ее букеты. Польщенная женщина повела меня в маленький садик и показала клумбы, где произрастало все это великолепие. Как выяснилось, растениям был обеспечен обильный полив из специально устроенного бассейна.

Мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы снова тронуться в путь. Перед моим мысленном взором вставали заманчивые картины затененной спальни и белоснежных простыней. Как было бы здорово поспать пару часиков в прохладной постели — вместо того, чтобы опять мчаться по залитому солнцем шоссе! Тем не менее я собрал волю в кулак и буквально заставил себя сесть за руль. Движение на дороге практически отсутствовало, лишь иногда я обгонял чернокожих путников, которые медленно плелись по обочине, да несколько раз проезжали легкие тележки, влекомые упряжками осликов. Добравшись до реки Гуриц, я остановился, чтобы полюбоваться горным ущельем, по которому она протекала. На мой взгляд, лучшей иллюстрации на тему «Обманчивое спокойствие Южной Африки» и не придумать.

Представьте себе пропасть глубиной в несколько сот футов, через которую перекинут длинный железный мост. Если перегнуться через перила, можно разглядеть узкий ржавый ручеек, который протекает по песчаному дну пропасти. Пролеты моста поддерживают три миниатюрные Эйфелевы башни, основания которых закреплены в массивных бетонных барабанах. Вся конструкция задумана и выполнена так, чтобы оказывать как можно меньшее сопротивление потоку текущей воды. Право, подобные предосторожности кажутся смешными, когда смотришь на тоненькую ниточку реки, которая кое-где разлилась и образует крохотные мутные заводи. Однако это сегодня она выглядит такой безобидной. Поглядели бы вы на ту же Гуриц в сезон дождей! Она превращается в ревущий поток, который все сметает на своем пути. Многие южноафриканские реки в течение года претерпевают подобную драматическую метаморфозу: в зимнее время — полноводная река, в засушливый летний сезон — едва заметный ручеек. Не знаю уж, почему, но большинству местных жителей последнее превращение кажется забавным. Мне неоднократно рассказывали «смешную» историю о том, как некий человек упал в пересохшую реку и стоял там и отряхивался от пыли!

Мне потребовалось не так уж много времени, чтобы добраться до Масселбая. Вскоре я уже катил по душным улицам города, разглядывая многочисленные церкви, магазины, гостиницы, снующие туда-сюда велосипеды и автомобили. Несмотря на сильную жару, в Масселбае царило веселое оживление — верный признак экономического роста. А жара и в самом деле стояла удушающая. Свежий морской бриз, который расхваливают во всех рекламных проспектах, очевидно, в тот день взял выходной. Однако белые насыпи морского песка, скопившиеся практически под каждой прибрежной скалой, доказывали: да, действительно, есть такой господин по имени «приятный легкий бриз», и есть у него старший братец (куда менее приятный) по имени «штормовой ветер».

Главной достопримечательностью Масселбая является Поорт, и я немедленно отправился туда — посидеть в тени скал и полюбоваться окружающим пейзажем. Здешний залив, возможно, самый очаровательный из всех естественных водоемов Союза. Длинный и узкий, он словно прорублен в теле скалы. Поорт сообщается с открытым морем, но его дальний конец перегорожен рифами, защищающими лагуну от сокрушительного прибоя Индийского океана. Я наблюдал, как волны набегали и с грохотом разбивались о каменистую гряду. Поневоле укрощенные, они в виде мелкой ряби просачивались через небольшой скальный проход в лагуну. Таким образом, вода в ней всегда оставалась свежей, прохладной и приятной для купания. Однако самым главным достоинством Поорта служит его пологое песчаное дно, которое постепенно понижается к дальнему концу. В результате получался универсальный бассейн: возле берега было достаточно мелко, чтобы там могли купаться шестилетние дети; и в то же время в лагуне находилось место для опытных ныряльщиков и пловцов.

Я сидел на берегу и наслаждался видом плескавшейся на мелководье ребятни. Вот кто замечательно проводил время! Там были прелестные девочки, похожие на вареных креветок в своих розовых купальных костюмчиках. Они шлепали по воде, обдавая друг друга фонтанами брызг, и при этом оглушительно визжали. Мальчишки — гибкие и верткие, словно угри — развлекались более солидным образом: они ныряли с прибрежных скал в просвеченную солнцем зеленую воду. А я, наблюдая за детишками, думал, как замечательно они выглядят и как, наверное, гордятся взрослые южноафриканцы таким здоровым потомством. Дополнительным удовольствием для меня было сознание, что эта летняя сцена разыгрывается на моих глазах не когда-нибудь, а в ноябре.

Покинув Масселбай, я поехал по дороге, которая уводила в глубь материка. Впереди ждал Джордж.

6

Городок этот располагается высоко в горах, которые в наше время называются Аутенива. Португальцы пользовались другим, более романтичным именем — Сьерра де Эштрелья, что означает Звездные горы. Нынешнее название пришло из готтентотского языка. Переводится оно как «люди, нагруженные медом» и, несомненно, отражает специфику здешнего места (я имею в виду медоносные вересковые пустоши).

Что касается наименования самого городка, то с ним связана одна из самых интригующих тайн Южной Африки. Дело в том, что в 1802 году на Кап прибыл человек по имени Джордж Рекс, о котором ходили упорные слухи, будто он является сыном правящего британского монарха Георга III и Ханны Лайтфут, вошедшей в историю под именем Прекрасной Квакерши. Вновь прибывший англичанин добрался до Книсны, приобрел там большое имение и зажил, как и подобает состоятельному сельскому помещику. Многие люди в Южной Африке убеждены, что мистера Рекса намеренно выслали на Кап, дабы избежать политического скандала в Англии. Однако если это так, то возникает вопрос: неужели бы ему позволили носить столь провокационное имя?

Лично меня горы Аутенива поразили своим чрезвычайным сходством с Шотландией. Похоже, мне не избавиться от этого наваждения — я так и буду сравнивать Южную Африку с моей любимой Шотландией. Выглянув поутру в окошко гостиницы, я почти готов поверить, что нахожусь где-нибудь в Форт-Уильяме. Чего только стоит утренний туман — хаар, как жители восточного побережья Шотландии называют ту молочно-белую дымку, что порой наползает с моря. Здешний туман окутывает горные склоны, запускает свои холодные белые пальцы в сосновые леса и создает ощущение какой-то нездешней жути, которое часто возникает пасмурным днем в долине Гленко. Но стоит лишь выглянуть солнцу, как туман отступает, миля за милей обнажая изрезанные трещинами склоны, зеленые лощины и темные ущелья. Издалека можно видеть серпантин горной дороги, которая, извиваясь — то исчезая среди лесов, то снова появляясь — уходит к самой вершине, переваливает через нее и окончательно скрывается из виду.

По-моему, имена людей, прокладывавших дороги в Капских горах, достойны прославления в веках. Взять хотя бы железнодорожную ветку, ведущую к Джорджу. Она столь извилиста, что кейптаунский поезд виден высоко в горах задолго до его появления на местном перроне.

Я не раз слышал, что Джордж напоминает английский городок. Возможно, это и так. Но, на мой взгляд, улицы здесь слишком широкие, растительность чересчур роскошная, и самое главное, прелестные, аккуратные домики (каждый из которых, вопреки английской традиции, окружен великолепным садом) выдержаны в одном архитектурном стиле. Это создает впечатление единообразия, совершенно не характерного для Англии (подобное там можно увидеть лишь в новых жилых микрорайонах).

Смею утверждать, что главная прелесть небольших английских городков как раз и заключается в их живописном разнообразии. Если табачник мистер Браун держит свою лавку в доме, построенном еще при Елизавете, то его ближайший сосед, доктор Армстронг, живет в доме, выдержанном в стиле Георга III. Старый полковник Блэк владеет жилищем в стиле королевы Анны, а мисс Джеймс и вовсе живет в особняке псевдоготического стиля, столь милого сердцу Вальтера Скотта. И так далее: в английском городке того же размера, что и Джордж, вы можете обнаружить весь диапазон архитектурных стилей — от древних до самых современных. Вам никогда не наскучит гулять по такому городу, глаз не утомляется однообразием построек.

Надо отдать должное южноафриканским архитекторам: они делают все, чтобы избежать ощущения скучной монотонности, и проявляют при этом немало изобретательности и вкуса. Особое внимание они уделяют зеленым насаждениям, благо, те растут здесь феноменально быстро. За пару-тройку лет в Южной Африке поднимаются такие деревья, какие в Европе не выросли бы и за столетие. Именно поэтому все южноафриканские дома — даже сравнительно молодые, выстроенные всего каких-нибудь двадцать лет назад — снабжены милым обрамлением в виде зеленых садов.

Очень многие обитатели Джорджа производят впечатление самых настоящих англичан. Это неудивительно, если вспомнить, что на протяжении многих лет сюда съезжались отставные чиновники из Индии и Капской провинции. Британские пенсионеры с удовольствием оставались жить в Джордже. Взять хотя бы парикмахера, который освежал мою стрижку: его английское происхождение не вызывало никаких сомнений. К тому же на стене его заведения я разглядел цветную фотографию Уинстона Черчилля!

Одна из широких, ухоженных дорог привела меня к англиканскому кафедральному собору. Крошечное здание (меньше большинства наших сельских церквей), тем не менее обслуживает епархию размером с Уэльс. Меня позабавил один из витражей, на котором красовался святой Георгий, облаченный в солдатское хаки. Для сравнения скажу, что местная голландская реформистская церковь поражает своими размерами и представительностью. Тоже своего рода курьез. Она настолько же непомерно велика, насколько мал англиканский храм.

Мне хотелось бы поведать еще о двух достопримечательностях Джорджа, которые произвели на меня незабываемое впечатление. Это, во-первых, так называемый агапантус, или попросту белая лилия, а во-вторых, хмель. Белая лилия свободно произрастает вокруг Джорджа, причем в поражающих воображение количествах. Подобно тому, как у нас в Англии полевой колокольчик образует целые голубые поляны, так и агапантус обильно усеивает все свободное пространство на подступах к городу. При всей своей царственной внешности африканская лилия — очень неприхотливый и выносливый цветок. Это вам не наша европейская неженка, которую с первыми же заморозками требуется перенести в теплицу. О нет, здешний агапантус растет на родной почве и круглый год чувствует себя великолепно. На трехфутовых стеблях распускаются бело-голубые цветы такого размера, что взрослый мужчина едва может обхватить их обеими руками. В прежние времена в Англии я и сам баловался разведением лилий. Однако прогулявшись в окрестностях Джорджа и увидев местные экземпляры, я почувствовал себя посрамленным. Не думаю, чтобы я когда-либо вернулся к своему былому хобби!

Теперь о хмеле. Этой культурой засажены огромные площади под Джорджем. Помню, как я проезжал акр за акром и не верил своим глазам — мнилось, будто я нахожусь в Кенте, где-нибудь в Паддок-Вуде, или же в гемпширском Алтоне. Иллюзия была тем сильнее, что здесь, в Южной Африке, длинные стебли хмеля натягивают и подвязывают точно таким же способом, как у нас в Англии. Позже я узнал, что разница все-таки есть: оказывается, местные фермеры изготавливают свои шесты из непривычного нам эвкалипта. Хотя думаю, что издалека, проезжая на автомобиле, даже специалист не обратил бы внимания на такие подробности.

Хмель, кстати, оказался одним из немногих европейских растений, которое не слишком охотно прижилось на южноафриканской почве. Первые попытки голландцев вырастить хмель неизменно терпели неудачу. В 1902 году провели широкомасштабный эксперимент: тысячи и тысячи кустов хмеля — из Англии, Германии и США — раскидали по всей территории Союза. И что же? Опять фиаско! Африканским агрономам так и не удалось установить удачное сочетание почвы и подходящего сорта хмеля. Специалисты из Джорджа шестнадцать лет безуспешно бились над этой проблемой. Наконец они случайно обратили внимание на одинокое растение, которое на протяжении нескольких лет благополучно росло и цвело в саду у мисс Ван Никерк. И хотя у него была дурная привычка каждое лето плестись по стволу дерева и прятаться в листве, ученые сумели организовать наблюдение за своевольным хмелем. Выяснилось, что он принадлежит к старому английскому сорту, который давно уже не культивируется в Британии. Эксперты окружили растение такой заботой, какой, наверное, не знал ни единый куст хмеля во всем мире.

А тем временем правительство предприняло новую попытку импорта хмеля — на сей раз из Тасмании. Все растения погибли за исключением трех женских кустов, принадлежавших к сорту, присланному по ошибке! И именно от скрещивания этих трех кустов с мужским ростком из сада мисс Ван Никерк ведут свое начало безбрежные плантации, которые я видел под Джорджем. Вот вам и научный подход к сельскому хозяйству! Тут поневоле задумаешься о роли счастливого случая в развитии всей нашей цивилизации.

Я узнал, что сегодня свыше миллиона кустов хмеля (потомков тех четырех растений) занимают площадь в триста двадцать акров. Сорт, получивший название «Золотого», оказался настолько удачным, что дает ежегодный урожай в двести тонн хмеля, которые полностью покрывают потребности южноафриканских пивоваров.

Наверное, английским фермерам будет интересно узнать, что их коллеги из Джорджа используют те же старые, проверенные технологии, что и в Англии. Вот только сараи, где просушивается хмель, называются не «печами для сушки», как в Кенте, а на гемпширский манер «сушилками». Внешне эти строения, конечно, не столь живописны, как старые кентские «печи», ибо лишены конических, крытых красной черепицей башенок. Однако все это детали. А вот что на самом деле существенно, это скорость, с которой растет хмель в Южной Африке. Невероятно, но, посадив кусты на Рождество, вы уже через несколько недель можете снимать урожай!

7

Горы в Капской провинции являются важнейшей деталью пейзажа. Наверное, во всем мире не найдется другого места, где бы они играли такую роль. На Капе ведь как? Куда бы ни пошли, куда бы ни бросили взгляд, вы повсюду натыкаетесь на горы. Здесь они ваши постоянные спутники. Путешествовать по Капу означает пересекать горы. Стоя на южном побережье Африки и обратив взор на север, вы легко можете представить, как горные хребты громоздятся параллельными цепями. Подобно гигантским ступеням, они ведут во внутренние районы страны. Первая ступень начинается возле самого побережья океана. Преодолев ее, вы попадаете на некую террасу. А за ней следующая ступенька, которая приведет вас на более высокий уровень. И так продолжается до тех пор, пока на высоте в несколько тысяч футов над уровнем моря перед вами не распахнется огромное плоскогорье — внутреннее плато Южной Африки, которое простирается на север до самой реки Лимпопо.

В иных странах мне доводилось видеть горы, которые зовут и манят путника. Тенистые долины сулят удобный и легкий подъем; полноводные реки дают возможность воспользоваться плотом или каноэ и таким образом проникнуть в самое сердце гор. Может, где-нибудь это и так, но только не в Южной Африке! Тут дела обстоят прямо противоположным образом. Достаточно сказать, что совсем недавно, всего столетие назад, «внутренняя область» Южной Африки — та самая, где сейчас располагаются Свободное государство и Трансвааль — считалась недосягаемой. Если здесь кто и обитал, то лишь многочисленные стада дичи да охотившиеся на них хищники. Попасть туда и вправду было нелегко. С севера все подходы перекрывали пустыня и малярийный буш, который тянулся на сотни миль. А с юга… С юга громоздились непроходимые горные хребты.

В тот день, когда я решился атаковать перевал Монтегю, неожиданно прошел ливень. Потоки желтоватой воды стекали по утесам и собирались в огромные темные лужи. Я ехал по долинам, заросшим дубравами и ярко-зеленым папоротником. Горный проход, который около столетия назад был пробит в скалах при помощи динамита, круто уходил вверх. Иногда подъем составлял тысячу футов на несколько миль пути. И мне снова припомнилось мое путешествие по горной Шотландии. Достигнув вершины перевала, я остановился и оглянулся назад. Где-то там внизу остался город Джордж, к нему вел длинный спиралевидный спуск.

Однако стоило мне перевалить через гору, как все воспоминания о Шотландии начисто изгладились из моей памяти. Я вновь очутился в Африке, и это не подлежало никакому сомнению. Зеленая трава исчезла, на смену ей пришли низкорослые кустики каких-то суккулентов, и каждый из них рос в своей маленькой персональной пустыне. Заросли алоэ вздымали в небо колючие штыки. Гигантские опунции казались гротескными чучелами, возведенными природой для защиты от неведомых вредителей. Эта внезапно материализовавшаяся пустыня носила название Малого Кару. Беспощадная голая земля, она все же не была лишена очарования. С трудом верилось, что какие-то живые твари умудряются отыскать себе здесь пропитание. И тем не менее (удивительный факт!) самую лучшую южноафриканскую баранину выращивают именно здесь, на сочных кактусах Малого и Большого Кару. Если я ничего не путаю, то они называются мезембриантемум, что в переводе означает «хрустальная травка».

Некоторое время я ехал по иссушенной земле, покрытой худосочной и серой, словно припорошенной пылью, травой. И вдруг местность снова чудесным образом изменилась. Я даже не поверил своим глазам! Поднялся на пригорок, а передо мной открылась изобильная зеленая равнина. Она тянулась вдаль, до следующего горного хребта под названием Шварцберген (то есть Черные Горы). Я уже знал, что эти горы служили ступенькой к следующему возвышенному плато, которое, в свою очередь, заканчивалось горами. Пока же я ехал по сказочной долине, где вдоль ирригационных каналов выстроились длинные шеренги тополей. Во все стороны простирались поля сочной люцерны. Среди них мелькали маленькие фермы и загоны для домашнего скота. Чувствовалось, что земля эта обитаема и дела у ее обитателей идут куда как хорошо. На дороге появилась легкая повозка, которую тащила четверка упитанных осликов, на оглобле сидел, свесив ноги, чернокожий мальчишка-погонщик. За ней другая, затем третья… Там и сям виднелись стада коров. О, благословенный край молока, сливок и масла!

И самое удивительное, повсюду, куда ни кинь взгляд, разгуливали страусы. Они безмятежно паслись рядом с овцами и коровами. Обычно страусы держались большими стаями — или, быть может, стадами? Наверное, это слово больше подходит птицам, которые, как и мы, передвигаются на двух ногах. Так или иначе, но страусы были повсюду.

Я вплотную приблизился к Оудсхорну. Этот городок в прошлом являлся центром разведения страусов, но в последние годы все больше переключается на молочное животноводство. У меня с собой было рекомендательное письмо к одному из местных торговцев, и я разыскал его в маленьком душном офисе. Человек этот — крайне энергичный и занятой — напомнил мне американского бизнесмена, какими их изображают в голливудских фильмах. Мистер желает осмотреть страусиную ферму? Конечно, нет проблем. Чем еще он может быть полезен? Мужчина метнулся в соседнюю комнату и вернулся с охапкой страусиных перьев. С неожиданной, поистине удивительной щедростью он вручил мне свою ношу и выпроводил за дверь. Не успел я и оглянуться, как уже стоял посреди залитой солнцем улицы с экзотическим «букетом» из длинных перьев. Мне казалось, что выгляжу я нелепо — словно опереточная примадонна посреди прерии. Однако никто из прохожих не обращал на меня ни малейшего внимания.

Страусиная ферма затерялась в зеленых лугах за пределами города.

Когда я подъехал, владелец фермы как раз успел собрать в загоне четыре сотни птиц. Страусы стояли, сбившись в плотную кучу, и нерешительно переминались с ноги на ногу. Первым делом меня подвели посмотреть на молодняк. Издалека они выглядели, как пушистые ежики на тоненьких ножках. При ближайшем рассмотрении они оказались очаровательными птицами: тельца покрыты тусклым пухом, бархатные шеи и огромные выразительные глаза с длиннющими ресницами.

— И как долго они живут? — поинтересовался я.

— Они могут прожить больше ста лет, — отвечал хозяин фермы, — но обычно этого не происходит. Глупые птицы сами себе укорачивают жизнь — то запутаются в колючей проволоке, то проглотят пару кусачек.

По словам фермера выходило, что страусы — самые бестолковые из всех птиц. По правде говоря, он вообще сомневался в наличии у них мозгов! Это даже не птица в общепринятом понимании. Просто некий фюзеляж, покрытый перьями и снабженный парой невероятно крепких ног. Добавьте к этому перманентно озадаченное выражение глаз под мохнатыми голливудскими ресницами — и перед вами обобщенный портрет страуса. Самцы в некоторые периоды становятся агрессивными, и к ним лучше без нужды не приближаться. Ведь ноги у страусов — будь здоров! Лягнет не хуже лошади. Однако атакующего страуса легко сбить с толку — достаточно взять прутик с листьями на конце и помахать у него перед носом. Меня уверяли, будто это верный способ, никогда не дает осечки. Страус тут же закрывает глаза и открывает их, лишь оказавшись в сотне ярдов от вас. Звуки, которые издают самцы в брачный период — здесь они называются «бруминг», — легко спутать с львиным рыком. Помимо крайней тупости и суетности, у этих птиц обнаруживается еще одно качество, которое роднит их с родом человеческим. Оказывается, страусы любят танцевать! Порой, когда их выпускают по утрам из крааля, они выплывают всей кучей и начинают вальсировать. Некоторые до того закружатся, что падают и ломают себе ноги. Приходится отстреливать бедолаг, а что еще остается делать?

Мы подошли к полю, на котором были собраны четыре сотни страусов. По ту сторону загородки находились несколько мальчишек-подпасков и двое взрослых мужчин на лошадях. Птицы сгрудились в дальнем углу загона, настороженно поглядывая в сторону людей. Стояли тесно — крыло к крылу, все шеи вытянуты под одинаковым углом. Создавалось забавное впечатление, будто полк улан изготовился к атаке и только ждет условного сигнала.

На моих глазах один из всадников двинулся в сторону страусов. По мере того как он приближался, стаю все больше охватывала паника. Внезапно вся толпа, как по команде, сорвалась с места и ударилась в бега. Сначала они двигались рысью, затем перешли на галоп и в конце концов уже мчались со скоростью сорок миль в час.

Наблюдая за их стремительным бегом, я припомнил фантастические рассказы Плиния об этих птицах. Он, в частности, утверждал, будто страусы на ходу мечут в своих преследователей камни! Теперь стало ясно, откуда взялось это заблуждение. Несомненно, что при столь энергичном беге по каменистой почве крепкие, мускулистые ноги страусов должны были расшвыривать десятки «метательных снарядов».

Всадники с необыкновенной ловкостью собрали всех птиц в плотную кучу и погнали вперед. Те так и бежали, напряженно вытянув шеи. Со стороны могло показаться, будто сотни разъяренных кобр движутся верхом на табуне. Тем временем мальчики-подпаски окружили страусов, решительно пресекая все попытки прорыва, которые предпринимали отдельные не в меру разогнавшиеся птицы. Один из всадников спешился и, вооружившись длинным крюком, двинулся к стае. Он выбрал одного из самцов и споро подцепил его крюком за шею — в точности, как это проделывают саутдаунские пастухи со своими овцами (только там прихватывают животное за ногу).

Птица забила крыльями, затанцевала на месте. Пыль стояла столбом. Однако пастух крепко удерживал шею страуса. В это время подоспели подпаски: двое из них прижали строптивцу крылья, а третий достал из кармана старый носок и ловко натянул птице на голову. Это немного успокоило страуса, он, хоть и артачась, позволил подвести себя к дереву с развилкой. Именно в нее и поместили длинную шею птицы. Вот тут и сказалась природная тупость страусов. Вместо того чтобы выпрямить согнутую шею и разом обрести свободу, он принялся дергать головой взад-вперед и в результате только крепче застрял. Во время этой кутерьмы мальчишки-подпаски подкрались к страусу сбоку и быстро выдернули у него несколько роскошных перьев из крыльев.

Во время проводившейся экзекуции (кстати, меня уверяли, что процесс этот совершенно безболезненный) остальная стая стояла, сбившись в кучу, и испуганно таращила глаза. Как только ощипанного страуса освободили, он тут же припустил во все лопатки. Отбежав на приличное расстояние, он остановился, распушил перья, растопырил взъерошенные крылья и начал возбужденно пританцовывать на месте — ни дать ни взять возмущенный воздушный шарик! Тем временем пастухи выбрали следующую жертву и приступили к ее обработке.

— Хорошего страуса можно ощипывать трижды за два года, — рассказывал мне хозяин фермы. — Хотя, как правило, мы делаем это только раз в год. Я слышал, что лет шестьдесят назад здесь разразился настоящий бум по поводу страусиных ферм. Почище золотой лихорадки! Старики говорят, за пару здоровых птиц тогда давали двести фунтов, а то и выше. Все хотели разводить страусов, чтобы делать легкие деньги. И представьте себе, некоторым это удалось! Впрочем, что говорить… Те времена давно миновали.

— Сегодня выгоднее разводить страусов на мясо, — продолжал фермер. — Судите сами: бильтонг из него идет по шиллингу за фунт, а целая шкура страуса продается в Америке всего за пять шиллингов. Вот и получается, что удобнее иметь страуса мертвым, а не живым!

Вообразите себе, какая отдаленная связь: европейские дамские моды напрямую влияют на жизнь южноафриканских фермеров в Оудсхорне. Всякий раз, когда какая-нибудь королева или принцесса появляется на публике в шляпе со страусиными перьями, сердца здешних тружеников зажигаются безумной надеждой. Они грезят о возврате былой моды и новом страусином буме. Если бы такое случилось, уверили меня, то у фермеров Оудсхорна хватит перьев, чтобы укутать ими с ног до головы едва ли не каждую женщину на земном шаре!

8

В двадцати милях на север от Оудсхорна располагаются пещеры Канго, которые прославились на весь мир благодаря своей красоте. Дорога к ним и сама по себе доставляет эстетическое удовольствие, ибо вы на протяжении получаса созерцаете громаду Шварцбергенских гор, которые темной стеной громоздятся на горизонте.

Спуститься в пещеры жарким летним днем — все равно, что очутиться в восхитительно прохладном рефрижераторе. У входа меня встречал экскурсовод — жизнерадостный молодой человек, облаченный в рубашку и шорты цвета хаки. Энтузиазм из него так и сочился, казалось, юноша искренне влюблен в каждый сталагмит. Едва я вошел, он тут же включил электрическую подсветку, которая сейчас проложена по всему туристическому маршруту. Я преодолел первый спуск в два десятка ступенек и попал в помещение, которое напомнило мне мрачную и заброшенную станцию лондонской подземки.

В настоящее время система пещер и подземных переходов тянется на две с лишним мили и завершается в пещере с названием «Мастерская дьявола». Однако есть основания полагать, что этим подземный лабиринт не исчерпывается и там остались еще неисследованные закоулки. Пещеры были открыты в 1780 году, и, как водится, произошло это случайно. В окрестностях здешних холмов жил фермер, которого звали Ван Зил. И вот как-то раз он послал своего слугу, мальчика-готтентота по имени Клаас, на поиски пропавшей скотины. Нашел ли тогда мальчик заблудившуюся корову, уже никто не помнит. Зато доподлинно известно следующее: бродя по холмам, он обнаружил отверстие в скалах, скрытое зарослями кустарника. Мальчик рассказал об этому школьному учителю, который гостил на ферме Ван Зила, и на следующий день учитель отправился осмотреть находку Клааса. Зрелище это произвело на него такое впечатление, что он убедил Ван Зила тоже подняться в горы и увидеть все собственными глазами.

Вот так и получилось, что Ван Зил — в сопровождении восьми рабов и вооруженный мотком крепкой веревки — оказался у входа в пещеру. Он заинтересовался и велел рабам спустить себя вниз. Наверное, понадобилась немалая храбрость, чтобы решиться на столь рискованное мероприятие. В результате была обнаружена первая пещера, впоследствии названная именем Ван Зила. С того момента и началась история исследования пещер.

Мы спустились еще на несколько ступенек и очутились в фантастическом зале, где сталактиты соединялись со сталагмитами, где в воздухе висели застывшие и окаменевшие водопады. Я видел едва зарождавшиеся сталактиты, которые торчали из потолка наподобие маленьких рожек на голове теленка. Дух захватывало при мысли о неспешности геологических процессов. Падавшие сверху капли образовывали крошечные, почти незаметные наросты на полу пещеры. Вы только вообразите: через миллионы лет — когда, возможно, и сама жизнь исчезнет с лица Земли — эти «детки» только-только подрастут на несколько дюймов в высоту! Экскурсовод включил лампы, спрятанные позади сталактитов, затем занялся подсветкой сталагмитов. В результате пещера совершенно преобразилась, превратившись в «Подземную Волшебную страну» (как назвали бы этот аттракцион в современном путеводителе).

Мы переходили из одной пещеры в другую. Воздух в этих высоких, словно церковные залы, помещениях был безжизненным, как на студиях звукозаписи. И всякий раз, как мы попадали в очередную подземную камеру, мой гид на время скрывался из вида, и я слышал, как он щелкает переключателями. Сразу после этого огромное темное пространство с неясной архитектурой внезапно освещалось багровым светом. Затем свет сменялся на мертвенно-зеленый, который придавал всей сцене жутковатый потусторонний оттенок. Теперь уж я не вспомню, как называлась пещера, понравившаяся мне больше всего. Возможно, Свадебный зал или Хрустальный дворец… а может, Кафедральный собор или Покои фейри. Помню только, что она была больше всех остальных и самая необычной, в ней царила какая-то нездешняя атмосфера. На потолке виднелось множество темных пятен, которые при включении освещения начинали колыхаться — словно бы дышать — и источать подземную влагу.

За минувшие годы здесь побывали тысячи посетителей. Они дали имена самым интересным и запоминающимся подземным диковинкам. Так появились «Кафедра священника» и «Органные трубы», «Крылья ангела» и «Трон с балдахином». Здесь можно увидеть даже «Мадонну с младенцем»! Наверное, в этом выражается наше естественное стремление к узнаванию, желание видеть знакомые элементы в чуждой, нечеловеческой архитектуре.

Полагаю, что ученые могли бы точно высчитать время, которое потребовалось воде на создание этих великолепных пещер. Вначале за дело взялась дождевая влага, насыщенная угольной кислотой. Она упорно трудилась, выедая углекислую известь и образуя в скале небольшие каверны. Постепенно — по мере того как внутрь просачивались подземные воды — полости расширялись. Думаю, на это ушли сотни тысяч лет. Лично меня охватывает благоговейный трепет при одной только мысли о масштабах проделанного колоссального труда. И должен заметить, что все эти световые эффекты в духе «Друри-Лейн» нисколько не мешали восприятию. Напротив, на мой взгляд, они помогают зрителю лучше постигнуть то буйство формы и красок, которым отличаются природные шедевры. Природа — великий и равнодушный Мастер, стоящий вне времени и выше всякой критики. Спускаясь в пещеры, мы часто испытываем безотчетный страх — как при посещении гробниц. Наверное, этим и объясняется наше стремление дать названия, провести какие-то аналогии с привычным нам миром.

9

С утра снова припустил дождь. Окрестные холмы окутались туманом, и я опять неизбежно вернулся мыслями к Шотландии. Несчастные туземцы — ибо трудно себе представить более жалкое зрелище, чем мокнущий под дождем чернокожий — брели по дороге со своими сундуками и мешками. Деревья изнемогали под тяжестью влаги, по горным склонам сбегали потоки коричневой дождевой воды. А по небу ползли грозовые тучи, не оставлявшие никакой надежды на улучшение погоды.

Я стоял на вершине перевала и безутешно всматривался вдаль. И это место, где мне обещали потрясающую панораму Шварцбергенских гор! Я не видел ничего, кроме плотной туманной пелены, повисшей в сотне ярдов над вершиной холма.

Неудивительно, думал я, что британцы и, в особенности шотландцы, чувствуют себя здесь, как дома. В Джордже и Книсне (куда я сейчас направлялся) подобная погода не редкость. А для людей, тоскующих по сырым просторам Хайленда, нет ничего отраднее, чем вот такой затяжной капский дождик. Я ехал и размышлял о том, что подобная погода никак не вписывалась в мои представления об Южной Африке. Если бы случился тропический ливень, который затопил бы несколько деревень, или, может, среди бела дня налетел бы жуткий ураган, сносящий крыши домов и с корнем вырывающий деревья, вот тогда все встало бы на свои места. А так, повторюсь, я никак не мог отделаться от ощущения, что вновь путешествую по шотландским горам.

Дорога сделала резкий поворот, и я едва не налетел на зловещее пугало! Из всех обитателей Южной Африки это показалось мне самым неприятным. Представьте себе существо, облаченное в старомодную серую визитку, черные панталоны до колен и телесного цвета чулки. Существо медленно двигалось, с трудом переставляя длинные, тонкие (и наверняка ревматические) ноги. На голове у него красовался хохолок из жестких перьев. Насколько мне известно, именно этому хохолку существо и обязано своим забавным именем — птица-секретарь. Когда европейцы впервые увидели эту птицу (сто или двести лет назад), то перья у нее на макушке напомнили им писчие принадлежности секретаря. Отсюда и название!

Если бы мне пришлось давать имя этой птице, уверен, фантазия моя работала бы совсем в ином направлении. Лично мне птица показалась старомодным привидением, типичным воплощением зла, как его изображали в восемнадцатом столетии. В уме замелькали картинки, одна ярче другой: дряхлый скелет, злобный граф из мелодрамы, «медменхемский монах»… или, может быть, старый порочный лорд-камергер, который с дьявольской улыбкой крадется по дворцовым коридорам. Мне говорили, что, несмотря на свою отталкивающую наружность, птица-секретарь — вполне милое и благодушное создание. Если ее приручить, она прекрасно уживается с человеком. Более того, становится любимцем всей семьи! Не знаю, не знаю… По мне, это все равно что держать дома Мефистофеля.

Кстати, любопытный факт: птица-секретарь любит лакомиться змеями. Сражаясь с ними, она безостановочно кружит вокруг змеи и растопыренными крыльями весьма ловко отражает смертоносные атаки. Схватив же змею в клюв, птица-секретарь поднимается к облакам и оттуда швыряет свою жертву на камни. Ну что ж, в сообразительности ей по крайней мере не откажешь.

Добравшись до отеля в Уайлдернессе — который во всех туристических проспектах рекламируется как идеальное место для проведения медового месяца, — я застал с десяток человек, захваченных в пути неожиданной непогодой. Они сидели за утренним чаем и уныло разглядывали кусты герани, мокнувшие в саду. Здесь тоже, как и во многих южноафриканских гостиницах, главное здание стояло в окружении рондавелов. О, мне следовало бы давно уже объяснить устройство этих традиционных капских жилищ. Рондавел представляет собой маленький круглый домик с соломенной крышей — этакую европейскую версию кафрской хижины, снабженную, однако, окошками. Рондавелы — нередко электрифицированные, оборудованные водопроводом и санузлом — строятся обычно в гостиничном саду и служат спальнями для постояльцев. Они достаточно просторны, комфортабельны и уж в жаркое время года наверняка более удобны, чем душные, заставленные мебелью гостиничные номера.

Ближе к обеду дождь прекратился, и Уайлдернесс чудесным образом преобразился. Теперь он вполне оправдывал свою репутацию рая на земле. Казалось, будто место это самой природой предназначено (а людьми устроено) для отдыха и любовных утех молодоженов. Вот только название городка вызывало у меня удивление. Почему, с какой стати столь чудесное место носит такое суровое название?

Его этимологию прояснил мне один из местных жителей. Оказывается, в 1835 году одна молодая кейптаунская красавица согласилась выйти замуж за своего ухажера — но только при условии, что он увезет ее подальше от столицы, в дикие места. Довольно странное желание, согласитесь… Но кто из влюбленных мужчин возьмется спорить со своим кумиром? Итак, жених пообещал выполнить все условия. После чего приобрел поместье в здешних восхитительных местах и дал ему название «Уайлдернесс». На мой взгляд, не самый благовидный поступок. И уж, конечно, не самая подходящая история для того, чтобы быть увековеченной в названии курорта для молодоженов. Зато здесь мы имеем блистательный пример того, что африканеры одобрительно именуют смекалкой.

В окрестностях Уайлдернесса лежит несколько флесов, то есть мелких заболоченных озер, на которых водится огромное количество водоплавающей дичи. Не знаю, то ли данная часть Капа как-то особенно изобильна в орнитологическом отношении, то ли все эти птицы собрались здесь по поводу «доброго дождика». Но только озера буквально кишели различными (в большинстве своем незнакомыми мне) представителями пернатых. Я, к сожалению, не слишком силен по этой части. В природе ведь как: вы можете подобрать понравившийся цветок или листочек, принести домой и, заглянув в справочник, выяснить его название. Что же касается таких неуловимых существ, как птицы, то они гораздо сложнее поддаются идентификации. Это тем более нелегко, что иллюстрации в книжках по орнитологии, как правило, чересчур ярко раскрашены и плохо соответствуют действительности. Поди узнай в серых, неприметных обитателях леса тех блестящих птах, что горделиво красуются на страницах справочников.

На подъезде к Книсне я снова угодил в полосу дождя. А посему, поднявшись на холм и увидев вдалеке небольшой городок на берегу озера, я даже не стал сражаться с собственной памятью. Книсна — несмотря на пышные заросли пойнсеттии и бугенвиллеи — как две капли воды походила на провинциальные шотландские городки. И уж, конечно, я нисколько не удивился, узнав, что владелец местной гостиницы носит имя Фрэзер.

Я пожаловался ему на фокусы, которые выкидывает моя зрительная память: за последние дни я увидел семь Гленко и дважды наталкивался на Килликрэнки.

— Это мне знакомо, — улыбнулся Фрэзер. — У нас тут несколько лет назад появился шотландец по имени Дузи. Так он купил землю в окрестностях озера, потому что оно напоминало ему Лох-Ломонд.

10

Книсна знаменита своими узкими морскими заливами, которые создают прекрасные возможности для отдыха на свежем воздухе — хочешь рыбачь, хочешь катайся на лодке. Но больше всего этот городок знаменит своими лесами, где доживают век последние представители отряда диких слонов, по слухам, крупнейших в мире.

Я целый день провел, колеся по этому лесу на арендованном автомобиле с местным водителем. Он показывал мне дремучие джунгли, где было темно, как ночью — огромные вековые деревья пропускали лишь несколько лучиков света. Подлесок там представлял собой непроходимые заросли, лианы и другие ползучие растения обвивались вокруг толстенных стволов, словно желая повалить их на землю. Птичий хор звучал не умолкая, но самих птиц видно не было. Лишь иногда в чаще встречались тропинки, оставленные лесорубами. Тогда можно было выйти из машины и немного прогуляться пешком. Однако впечатление было не из приятных: все казалось, что деревья смыкаются у меня за спиной, словно загоняя в ловушку. К тому же мне не давали покоя мысли о змеях. Я их везде высматривал — ни одна замшелая ветка, ни одна свисающая лиана не избегли моего подозрительного внимания. Раньше мне никогда не приходилось бывать в таких джунглях. Употребляю это слово вполне сознательно, ибо окрестности Книсны действительно являли собой картину первобытного леса, враждебного человеку. Здешние деревья росли уже на протяжении веков, отмирали, падали и перегнивали, превращаясь в каменный уголь. Теперь стало понятно, почему наши далекие предки предпочитали селиться на возвышенностях — там по крайней мере они могли видеть приближение врагов.

Мой проводник знал множество историй о слонах и беспрерывно их рассказывал. В настоящее время Книснинский лес принадлежит государству, и оставшееся поголовье слонов (весьма немногочисленное) тщательно охраняется. Слоны свободно бродят по лесу и пугают редких дровосеков и туристов, которые время от времени в сумерках натыкаются на этих лесных гигантов. Хотя у меня создалось впечатление, что слоны не столь опасны, как страусы! В Оудсхорне мне неоднократно рассказывали о людях, погибших из-за страусов. Против здешних слонов подобных обвинений не выдвигается. Я так понял, что слоны людей не убивают (или же хранят это в глубочайшем секрете!). Максимум, что им вменяется в вину, это скверная привычка внезапно появляться перед людьми и пугать до умопомрачения. Вот одна из таких историй. Некий фермер отправился в лес за дровами. Ехал он на повозке, запряженной быками. И вдруг раздался рев, от которого у бедного фермера кровь похолодела в жилах. Вслед за тем послышался страшный треск и грохот — это слон-великан проламывался сквозь чащу. Молоденькие деревья ломались у него под ногами, как прутики. Выбравшись на поляну, слон застыл и стал рассматривать повозку и сидевшего на ней человека. Огромные уши медленно ходили взад-вперед. Быки занервничали, фермер и сам перепугался до полусмерти. Слава богу, ему хватило ума сначала выпрячь быков, а затем уж пуститься наутек. В то время как большинство столкновений со страусами заканчиваются в больнице или на кладбище, истории о слонах, как правило, вообще не имеют никакого окончания. Что произошло в данном случае? Напал ли слон на повозку фермера? Растоптал ее или просто прошел мимо? Неизвестно. В народном эпосе Книсны слонам отводится место гигантских призраков, которые блуждают по джунглям. Полагаю, люди бывают слишком напуганы, чтобы остаться и проследить за дальнейшим ходом событий.

Если в 1885 году в лесах под Книсной водилось около шестисот слонов, то в наши дни поголовье резко сократилось. Считается, что сейчас здесь живут всего два самца, три самки и один-два детеныша. Говорят, будто один из самцов — тот, который покрупнее — обладает поистине удивительными габаритами. Высота в холке у него якобы достигает четырнадцати футов, а бивни выдаются на целых десять футов. Слоны разгуливают, главным образом, в сумерках или после наступления темноты и часто доводят до бешенства местных жителей, вторгаясь на поля и вытаптывая посевы маиса. Питаются они травой, листьями и папоротниками. В лесу можно увидеть множество поваленных деревьев: слоны их ломают, пытаясь дотянуться до молодых побегов. Самка приносит потомство лишь раз в пять-семь лет. Когда в семействе слонов ожидается пополнение, родители устраивают из травы и кустарника своеобразное гнездо (так называемое «слоновье логовище»), и новорожденный слоненок проводит там первые десять дней своей жизни. Казалось бы, малышам обеспечивается самый трепетный уход, однако смертность среди детенышей слонов довольно велика, причем по непонятным причинам. За последние годы местные жители неоднократно находили в неглубоких водоемах тела мертвых детенышей.

Водитель привез меня на вершину холма, откуда я мог обозревать окрестности Книсны. Зеленые джунгли протянулись на восемьдесят миль, до гор Титикама, которые можно рассматривать как продолжение Аутенивы. Вслед за тем мы спустились в самое сердце леса, где стоял гигантский кладрастис: высота его сто сорок футов, а обхват ствола — двадцать шесть футов. Этот колосс является главной достопримечательностью Книсны, люди специально приезжают издалека, чтобы его увидеть. Говорят, этому дереву уже тысяча семьсот лет. Просто уму непостижимо! Выходит, что оно появилось на свет где-то в 246 году, когда в Риме правил Филипп Араб, а святой Фабиан (позже, при императоре Деции, принявший мученическую смерть) еще благополучно сидел на папском престоле. В то время Британия была всего-навсего удаленной провинцией Римской империи, а христиане считались одной из восточных сект. Им оставалось ждать целых шестьдесят лет, пока их религия будет официально признана в мире. Просто в голове не укладывается! Если южноафриканцы ничего не напутали с возрастом дерева, получается, этот кладрастис — самое древнее из всех живых созданий на земле.

Еще одна диковинка Книснинских лесов — нектандра пузырчатая, или, как ее здесь называют, «смердящее дерево». Любой иностранец, приехавший в Южную Африку, буквально с первых шагов сталкивается с этим неблагозвучным названием. Он видит его начертанным на витринах мебельных магазинов и в рекламных колонках газет. Друзья и знакомые с гордостью демонстрируют ему старинные мебельные гарнитуры, сделанные из «смердящего дерева». Постепенно начинаешь понимать: для африканцев нектандра то же самое, что и красное дерево для европейцев.

Непонятно, отчего люди не придумали более приятного наименования для материала, который с такой страстью коллекционируют в своих гостиных. Было бы еще объяснимо, если бы нектандра действительно источала зловоние. Я тщательно принюхивался, однако единственный запах, который смог уловить, был запахом мебельного лака. Мне, правда, объяснили, что я напрасно напрягаю обоняние. Чтобы ощутить вонь нектандры, нужно понюхать свеже-срубленное дерево. Возможно, это соответствует истине. Но я все равно не понимаю, для чего нужно переносить проблемы лесорубов во все гостиные Союза.

Бродя по лесу, вы время от времени натыкаетесь на жалкие хибарки, выстроенные из каких-то обломков досок, кусочков жести и ветхих циновок. Эти невероятные лачуги — подобно бомбоубежищу под домом — показывают глубину, до которой могут пасть европейцы при неблагоприятных условиях. Любая хижина туземца покажется дворцом по сравнению с этими развалинами, которые служат жилищем так называемым «белым нищим».

Этот термин — хоть и не столь пренебрежительный, как «белая шваль» у американцев — тем не менее является его точным эквивалентом. Он служит для обозначения людей европейского происхождения, в силу тех или иных обстоятельств скатившихся на самое дно жизни. В Европе и Америке случается, что квалифицированный рабочий временно (например, в связи с экономическим кризисом) может понизить свой общественный статус и перейти, скажем, в категорию неквалифицированных работников. Однако человек не теряет при этом лица. Он трудится и при первой же возможности возвращается на привычное место. «Белым нищим» в этом отношении гораздо сложнее. Даже если б они вымазали лицо черной сажей — а это самый крайний шаг, на который бы они решились! — даже тогда им не нашлось бы места среди работающих кафров. Заработки не те! Вот и получается, что в случае неудачи белого человека в Африке ожидает «благородная нищета», из которой уже не вылезти. Совсем, как у нас в Англии в восемнадцатом столетии с его понятиями о сословной гордости.

Я слышал, что среди «белых нищих» Книсны немало людей с британскими именами, которые тем не менее ни слова не понимают по-английски. Их родным языком давно уже стал африкаанс. Считается, что это потомки тех слуг, конюхов и горничных, которые столетие назад приехали в Африку со своими сквайрами и осели в данном районе. Среди них можно встретить Стилов, Монков, Робертсов, Маккарти и Макалпинов.

Мне очень хотелось побеседовать с кем-нибудь из этих людей, заглянуть в их жилища и понять, как они существуют. Однако мне объяснили, что это вряд ли возможно: подобно всем беднякам на свете, «белые нищие» крайне подозрительно относятся ко всяким расспросам и попыткам влезть в их жизнь. И вот, гуляя по лесу, мы случайно набрели на поляну, которая вполне могла бы стать частью декораций к мультфильму Уолта Диснея. В центре стояла невообразимо жалкая халупа. Знаете, такое впечатление, будто на ледяную избушку обрушилась внезапная оттепель. В результате она стала подтаивать и вся оплыла. Натуральные трущобы — иного слова я не могу подобрать.

И при этом совершенно восхитительные окрестности! Рядом с домиком был расчищен крохотный клочок земли, на котором росли овощи и цветы. Лесные заросли окружали его наподобие живой изгороди. Все вместе напоминало жилище сказочного гнома. Дверь отворилась, и на пороге показался обычный английский старичок с лицом, сморщенным, словно земляная груша. У этого человека было английское имя и английская внешность. Даже в его улыбке и рукопожатии ощущалось нечто английское. Но когда я заговорил с ним по-английски, старик не понял ни слова! Тогда в разговор вступил мой провожатый. Прибегнув к африкаанс, он стал интересоваться историей его семьи. Увы, хозяин дома мог сообщить совсем немного: примерно сто лет назад отец его покинул Лондон и приехал в Книсну. Сам он родился уже в Африке и всю жизнь провел в лесу. Сначала работал лесорубом, теперь просто дожидается смерти. Выяснилось, что старику уже перевалило за семьдесят. У него два сына — один работает лесником, а другой подвизается «на железной дороге». Кроме того, у него есть внучка, которая трудится на шоколадной фабрике в Ист-Лондоне. Это сообщение меня порадовало, ибо доказывало, что «белым нищим» иногда все же удается выкарабкаться наверх.

Пока мы беседовали, из дома вышла жена — такая же старенькая, как и сам хозяин дома. Я обратил внимание, что женщина по поводу прихода гостей успела принарядиться, и это тронуло мое сердце. Она рассказала, что отец ее был англичанином, а мать — из африканеров. Старушка, как и ее муж, изъяснялась лишь на африкаанс. Она отвела меня на задворки дома и с гордостью продемонстрировала свое хозяйство — десяток цыплят и двух коров, которые паслись на поляне. На прощание она вручила мне букетик цветов из своего сада.

Полагаю, что эти люди, если и относились к «белым нищим», то, скорее уж, к верхней прослойке. Я не решился спросить разрешения осмотреть дом, но, проходя мимо, заглянул украдкой в открытую дверь. Внутри, как и следовало ожидать, царила страшная нищета: из мебели — лишь стол да пара сломанных стульев. Однако несколько выцветших фотографий на стене свидетельствовали о героических усилиях, которые предпринимали старики, дабы сохранять привычный образ жизни. В городе такое жилище выглядело бы ужасно, но здесь — в сельской глуши, где даже крайняя бедность лишена оттенка ущербности — оно казалось просто временным пристанищем вполне приличных людей.


Уже почти стемнело, когда мы двинулись обратно в Книсну. Мой проводник опять завел разговор о слонах и прочей дикой живности. Он рассказал мне, что в лесу водятся кабаны, бабуины и серые обезьяны. Рыси, которые забредают сюда из Малого Кару, практически уничтожили всех нильгау, но вот бушбоки — лесные антилопы — еще встречаются.

Внезапно откуда-то спереди донесся страшный треск, который перекрыл тарахтение мотора. Водитель немедленно остановился.

— Слоны! — в шутку предположил я.

— Да, именно слоны, — шепотом подтвердил мой провожатый, на лице его отразилась тревога.

Вокруг было темно, хоть глаз выколи. Машина стояла как раз на повороте, и передние фары освещали белесые стволы, опутанные гроздьями лиан. Я с беспечностью новичка предложил выйти из автомобиля и осмотреться.

— Нет-нет, ни в коем случае! — воскликнул водитель. — Мы должны ехать, только… О господи!

Мы вновь услышали — теперь уже на расстоянии всего сотни ярдов — шум ломающихся веток и звук огромного тела (или тел), прокладывающего себе дорогу сквозь лесные заросли.

— Они переходят дорогу, — все так же шепотом пояснил водитель и стал потихоньку сдавать назад.

Мы немного отъехали и снова остановились, чутко прислушиваясь. Дурашливая моя храбрость улетучилась, и я начал всерьез тревожиться. Теперь мне повсюду мерещились слоны. Предположим, они двинутся в нашу сторону. И что тогда делать? Спасаться в лесу, где в это время полным-полно ядовитых змей? Или же сидеть в машине, ожидая, пока огромное животное сомнет ее, как спичечный коробок?

— Уходят! — с облегчением выдохнул проводник.

Его слова прозвучали для меня сигналом отбоя после боевой тревоги.

Медленно, на самой малой скорости мы двинулись вперед.

— Смотрите! — воскликнул водитель, когда мы отъехали на несколько сот ярдов. — Следы!

И действительно, посредине дороги виднелись огромные углубления — знак того, что все это нам не примерещилось.

11

Рано поутру я отправился к Хэдс — так называется узкий проход в скалах, сквозь который морские воды вливаются в лагуну Книсны.

Молодая парочка разбила свой лагерь на песчаной полоске пляжа. Палатка стояла всего в нескольких ярдах от воды. Девушка в шортах и свитере готовила завтрак — что-то разогревала на парафиновой горелке. Юноша в это время пытался бриться перед осколком зеркала, который пристроил на скале. Он болезненно морщился, видно было, что ему нелегко справляться в отсутствие горячей воды. И тем не менее, подумал я, пройдут годы, и все эти маленькие неудобства будут вспоминаться с ностальгией — как моменты тихого, незамутненного счастья.

Книсна — с ее серой лагуной на переднем фоне и темной громадой Аутенивы на заднем — выглядела так, будто… Впрочем, стоп! Довольно сравнений. Я в Южной Африке! И словно в подтверждение моих мыслей из ворот показалось стадо коров в сопровождении маленького пастушка, смахивавшего на черную летучую мышь. Мальчишка был практически обнажен. На нем болтался один лишь треугольный балахон, из которого торчали тонкие черные ручки да быстро семенившие ноги. Ткань на ходу развевалась и хлопала — ну чем не крылья летучей мыши? Я бы не удивился, если б увидел мальчишку на потолке «Свадебного зала» в пещерах Канго.

Посидев на пляже, я заглянул в маленькую церквушку Святого Георгия, стоявшую как раз напротив гостиницы. Прогулка по старому церковному кладбищу обогатила меня сведениями из истории Книсны. Оказывается, Джон Бенн, родившийся в 1812 году в Дептфорде (наверняка был кораблестроителем), умер в Книсне в 1877-м. И еще один англичанин, родившийся в том же году в Бристоле (и, видно, тоже имевший отношение к морю), скончался здесь в 1885 году.

А на опушке леса я обнаружил место захоронения самого загадочного южноафриканского иммигранта. За могилой никто не ухаживает, и она совсем заросла африканскими тюльпанами. Меж двух сосен высится могильный камень, на котором высечено: «Поставлен в память о Джордже Рексе, эсквайре, владельце и основателе Книсны. Умер 3 апреля 1839 г.».

Я стал вспоминать, что же мне известно об этом таинственном человеке. Он появился в Кейптауне приблизительно в 1796 году и, по свидетельствам очевидцев, обнаруживал несомненное сходство с правившим тогда монархом Георгом III. Джордж Рекс приехал не как частное лицо — он занимал должность судебного чиновника в вице-адмиральском суде с ежегодным жалованием в тысячу фунтов стерлингов. Это автоматически делало его одним из самых важных правительственных чиновников. Обращает на себя внимание один факт (лично мне он кажется не менее интригующим, чем сама личность Рекса). Дело в том, что господин этот объявился в Кейптауне практически одновременно с леди Энн Барнард и, несомненно, должен был с ней неоднократно встречаться. Однако она ни разу не упоминает имени Рекса в своих письмах к друзьям!

В 1804 году Джордж Рекс затеял собственный трек: снарядил шестнадцать вагонов, взял с собой сотню рабов и отправился в Книсну. Здесь он приобрел крупное имение, в котором и проживал до самой смерти в 1839-м. По свидетельствам современников, Рекс вел жизнь обеспеченного английского сквайра; к тому же владел многими предметами, которые предполагали богатое и знатное происхождение. Однако никто не слышал о роде Рексов в Англии. Да и вообще о прошлом Рекса ничего не было известно — он словно вынырнул ниоткуда и сразу появился в Южной Африке. Сам он хранил упорное молчание на сей счет. Рассказывают, будто в старости у Рекса появилась привычка подолгу прогуливаться по саду в Книсне: идет в полном одиночестве, руки заложены за спину — в точности, как делал Георг III — и время от времени останавливается, чтобы отдать распоряжения невидимым генералам и принцам.

Личность этого человека в свое время вызывала множество пересудов. И поныне многие в Южной Африке верят, что Джордж Рекс был старшим сыном Георга III, рожденным от союза с очаровательной квакершей по имени Ханна Лайтфут. Версия эта и сегодня вызывает ожесточенные споры в среде историков: одни ее опровергают, другие отстаивают, ссылаясь на придворных летописцев, любителей и собирателей всяческих скандальных слухов. Действительно, разговоров было много, но никто ничего не знал наверняка.

Первая серьезная попытка обсуждения этой давней истории (а роман с Ханной Лайтфут случился у Георга III в ранней юности, когда он еще именовался принцем Уэльским) была сделана всего за пять лет до смерти монарха. И принадлежит она сэру Натаниэлю Роксоллу — человеку, который по праву считается подлинным кладезем знаний по восемнадцатому веку. В своих «Исторических мемуарах» он превозносит безупречную репутацию Георга III и, среди всего прочего, касается слухов о его «привязанности к молодой женщине, квакерше по вероисповеданию», которые в свое время «имели широкое хождение по столице». Сэр Роксолл высказывается об этом в легкой манере — типа «мальчишки есть мальчишки, что с них взять!» Но тем не менее твердо настаивает на своей версии: что, несмотря на «несомненную обоснованность слухов», речь могла идти лишь о «невинном ухаживании».

Помимо этого пассажа в «Исторических мемуарах» имя Ханны Лайтфут лишь однажды упоминалось в официальной печати при жизни монарха. Небольшой путеводитель по Ноул-Хаусу (Кент), выпущенный в свет в 1817 году, содержит описание портрета дамы в белом, где говорится дословно следующее: «Это Прекрасная Квакерша, которая пользовалась большим вниманием Его Величества в бытность его принцем Уэльским».

Итак, еще при жизни короля в печати появлялись неосторожные упоминания о его «увлечении молодости», причем говорилось об этом как о широко известном факте.

Что касается утверждения сэра Роксолла, будто речь идет всего лишь «о невинном ухаживании», то оно опровергается, и не кем иным, как миссис Пьоцци (миссис Трейл в первом браке). Дама эта являлась старинной приятельницей доктора Джонсона и современницей описываемых событий. С сэром Роксоллом она тоже была знакома и высоко отзывалась о его работе. Она не только внимательно прочитала книгу, но и составила к ней аннотацию. Сохранились заметки на полях, которые 74-летняя миссис Пьоцци делала собственноручно в процессе чтения книги. После смерти престарелой дамы эти заметки, в числе прочих бумаг, отошли к ее душеприказчикам. В 1861 году они были опубликованы Гайвардом в книге под названием «Автобиография миссис Пьоцци», а впоследствии вошли в лучшее издание Роксолла. Как вы понимаете, заметки эти содержат много любопытных сведений. В частности, по поводу Георга III и его романа с Квакершей миссис Пьоцци пишет: «Ее сын от него все еще жив».

К чести миссис Трейл, замечу, что она была заметной фигурой в Лондоне восемнадцатого столетия — знатная, образованная женщина, подлинная представительница своей эпохи. Она часто бывала при дворе, и можно с уверенностью утверждать, что уж ей-то наверняка были известны все секреты и скандальные слухи. Возникает вопрос: зачем бы пожилая дама стала делать подобную запись, если бы не считала ее истинной правдой?

История Ханны Лайтфут вновь всплыла через десять лет после смерти короля, причем в самом серьезном ключе. Представители подпольного Общества исторических исследований, имевшего свои отделения как в Англии, так и в Америке, выпустили серию книг под общим названием «Великая страсть». По поводу Прекрасной Квакерши авторы позволили себе целый ряд смелых утверждений: что она якобы была в свое время похищена принцем; что молодые люди сочетались тайным браком за несколько лет до того, как Георг женился на королеве Шарлотте; что от этого брака у них были дети, в том числе старший сын, который отправился в Америку и участвовал в войне за независимость, сражаясь на стороне роялистов. И в заключение высказывалось предположение, что человек этот вполне мог оказаться Джорджем Рексом, который позже уехал из Америки на Кап.

Боюсь, нам так и не удастся распутать эту загадку. Слишком много темных мест и умолчаний. Все равно что складывать разрезную картинку, в которой отсутствуют ключевые фрагменты.

Лично меня глубоко заинтриговала история Джорджа Рекса (и в особенности замечание миссис Трейл на полях книги Роксолла!). Тот факт, что он вел счастливую и обеспеченную жизнь в Книсне, не оспаривался никем из современников. Его потомки и поныне занимают высокое положение в своем регионе. Кстати сказать, многие из рабов Рекса по обычаю того времени носили его имя.

В то время, как я находился в аптеке Книсны, туда зашла босоногая чернокожая девчушка. В руке она сжимала клочок бумаги, очевидно, рецепт.

— Как твоя фамилия? — строго спросил аптекарь.

— Рекс, — испуганно прошептала девочка, блеснув белками своих огромных черных глаз.

12

Вечером мы сидели с хозяином гостиницы, мистером Фрэзером, и беседовали об Южной Африке. По его словам выходило, что если только человек готов трудиться, закатав рукава, то для него нет здесь преград. «Что за страна, — приговаривал мистер Фрэзер. — Что за великая страна!» Он сам приехал сюда еще мальчишкой, без единого пенни в кармане. Пока другие дети играли, он упорно работал. И вот результат. Нет, отличная страна, что ни говори…

Затем разговор естественным образом перешел на Инвернесс и владения Фрэзеров в шотландском Хайленде.

— Мой прапрадедушка принимал участие в штурме Абрахамовских высот, — рассказывал хозяин гостиницы. — И я могу вам порассказать такое, чего вы не найдете ни в одной книжке.

Как вы помните, в 45-м Фрэзеры поддерживали принца Чарли. После провала восстания они оказались вне закона. Подобно многим шотландцам, мой прапрадед вынужден был эмигрировать во Францию. Оставаться в стране тогда было опасно. Старого Саймона, лорда Ловата, казнили на Тауэрском холме. Его сын, молодой лорд Ловат, тоже попал в плен и был брошен в камеру Эдинбургского замка. Однако прошло немного времени, и англичане по своему обыкновению снова принялись водить дружбу с прежними врагами. Опальным вождям кланов объявили амнистию, и горцы начали потихоньку возвращаться на родину.

Ну, вот… Тогда как раз разразилась война с американцами. Молодого Ловата выпустили из тюрьмы и сделали полковником британской армии. Он испросил разрешения вернуться в родные края — именно испросил, поскольку на тот момент ему еще не вернули наследственные земли, — чтобы там набрать войско. И что вы думаете? Ему дали такое разрешение! Можете представить, сколько было радости! Молодой мастер Ловат, вождь клана, снова вернулся домой! Он стоял на родной земле и принимал поздравления от друзей и родственников. Со всех окрестных холмов потянулся народ, все хотели видеть вождя и пожать ему руку. Мастер Ловат развернул свой штандарт и за две недели набрал полторы тысячи человек! Среди них был и мой прапрадед, который, как я уже говорил, вернулся из французской ссылки.

Их называли фрэзеровскими ополченцами, но им было безразлично, как называться. Главное, что они снова находились рядом со своим вождем, молодым Саймоном Ловатом. Они выступили из Инвернесса и протопали пешим маршем до самого Гринока. Там их погрузили на корабли и отправили в Канаду. По прибытии наших парней объединили с частями генерала Вулфа и отправили штурмовать Абрахамовские высоты. Дело происходило ночью, не было видно ни зги. И вот тысяча семьсот человек грузятся на лодки и в полной темноте плывут по реке Святого Лаврентия. Наконец они добираются до места, а там скалы стоят сплошной стеной. Им, значит, надо карабкаться на эти утесы. И тут мастер Ловат пускает по цепи приказ — прислать к нему горца, который в свое время стащил сыр из Башни Файрберн. Это была такая неприступная башня неподалеку от Мур-оф-Орд, где в старые времена хранили сыр. Так вот мой прапрадед как-то раз отличился — взобрался на башню и выкрал сыр!

Короче, Саймон Ловат послал его впереди всех. Ибо вождь верно рассудил, что человек, сумевший взобраться на Башню Файрберн, сможет покорить любые высоты. И прапрадед не подвел. Он взобрался на утесы первым и проложил путь остальным. И знаете, каким образом Фрэзерам удалось пробраться через французские дозоры? Опять же благодаря моему предку! Он говорил по-французски и сумел вызнать пароль. Я часто слышал, как мой дед рассказывает эту историю, а он узнал ее непосредственно от своего деда…

Глава пятая

Словно в Англии

Я приезжаю в Порт-Элизабет, где вспоминаю переселенцев 1820 года; здесь же мне показывают южноафриканских змей. Я осматриваю Грейамстаун с его кафедральным собором, университетом, музеем и многочисленными школами. В окрестностях Грейамстауна я набредаю на Батерст — самую настоящую английскую деревушку в Южной Африке.

1

Ночью прошел дождь, и поутру весь город выглядел чистым и умытым. День обещал быть великолепным: на голубом небе ни облачка, деревья освободились от пыли и блистали свежей листвой, напившиеся влаги маисовые поля радовали взгляд дружными побегами. Даже сама африканская земля, казалось, смягчилась и заулыбалась счастливой улыбкой.

На рассвете я выехал из Книсны и отправился на восток. Дорога почти все время тянулась вдоль побережья Индийского океана. Некоторое время спустя я заметил, что окружавший меня пейзаж начал преображаться: он стал определенно более африканским. Это были еще не тропики, но уже некий намек на них. В горах появились овраги и ущелья. Деревья стояли, опутанные длинными лианами. Местами леса были такими густыми, что солнечные лучи проникали в них всего на несколько ярдов, а затем останавливались, словно в нерешительности. Перед лицом этой чащобы я испытывал такое ощущение, будто стою у западных врат великого храма и заглядываю в сумрачный зеленый неф. Меж деревьев я заметил банановые пальмы и дикий виноград. По дороге мне встретился холм, целиком покрытый розовой ватсонией, а за ним простирались целые акры цветущих гладиолусов.

Великолепное зрелище! И все же наиболее эффектной из всех африканских цветов я считаю протею — национальный символ Южной Африки. Это растение с крупными и яркими цветами своеобразной формы (больше всего они напоминают гигантские сосновые шишки) растет повсюду на Капе. Полагаю, что свое название цветок получил благодаря удивительному разнообразию видов — ведь, как известно, морской бог Протей славился умением изменять внешний облик по собственному желанию. Европейцы незнакомы с этим растением, зато на юге Африки, в Австралии и Южной Америке протея произрастает повсеместно. Это, кстати, служит лишним доказательством в пользу теории дрейфа материков, выдвинутой немецким ученым Альфредом Вегенером. Он доказывал, что миллионы лет назад Африка и Южная Америка составляли единый материк, а затем начали расползаться наподобие дрейфующих айсбергов. Любопытно, что доктор Хатчинсон из Кью поддержал данную теорию. В своем труде «Ботаник в Южной Африке» он приводит ряд карт, демонстрирующих, насколько точно западная береговая линия Африки соответствует восточной береговой линии Южной Америки.

Вода в Грут-Ривер была темной, как в горном хайлендском ручье. Она сбегала по зеленым склонам и устремлялась к океану. Вскоре я достиг перевала, который тянулся над лесом Блаукранс-Форест. Дорога проходила по самому краю пропасти. Далеко внизу виднелись зеленые макушки деревьев, там лежали жаркие, влажные джунгли. А здесь, рядом — ничего, пустота… Пусть бы хоть одинокий куст алоэ на обочине, и то какое-то утешение для души! Но нет, справа дорога резко обрывалась в пропасть. Зато слева на фоне неба выделялись горы Титикама. Издали они казались гладкими голубыми конусами. Титикама… Какое волшебное имя! Один человек в Книсне объяснил мне, что слово это пришло к нам из готтентотского языка и является попыткой передать звук журчащей воды.

Дорога сделала очередной поворот, и взору моему открылся прекрасный и величественный пейзаж: горные склоны, сплошь заросшие хвойными лесами. Темно-зеленые сосны и почти черные ели дружно маршировали вверх — точь-в-точь могучее воинство Карла Великого, — и, перевалив через вершину горы, скрывались из виду. Когда же дорога выровнялась, я увидел перед собой необъятные просторы, покрытые зарослями ватсонии. Поляны ярко-розовых цветов простирались вдаль на целые мили. Миновав Хумансдорп, я направился к безбрежным песчаным пляжам Джеффриз-Бей.

Здесь я увидел троих цветных мальчишек с удочками. Они насаживали на крючки окровавленные кусочки осьминога.

— И что вы ловите? — полюбопытствовал я.

— Кабелджу, баас, — ответил один из юных рыбаков.

— И мормору, баас, — добавил другой.

Я заметил на песке прелестную ракушку, поднял ее и положил в карман. Но, пройдя всего несколько шагов, вынужден был снова наклониться — там валялась еще более красивая раковина. Тогда я окинул взглядом пляж и увидел, что он весь усеян сотнями и тысячами ракушек всевозможных форм и размеров. Это была дань, которую прилив оставляет на берегу. Так я и брел с полмили по песчаному пляжу, то и дело подбирая очередной маленький шедевр и отвергая его ради следующей драгоценности.

На мой взгляд, собирание ракушек — одно из самых порочных человеческих увлечений. По сути, оно является стяжательством в чистом виде. Ведь в глубине души я не мог не понимать, что рано или поздно выброшу их все. А вот поди же — не мог отказать себе в этом удовольствии! Такое наслаждение шагать по плотному белому песку и любоваться волнами Индийского океана, которые набегали и откатывались всего в нескольких ярдах от меня. Время от времени какая-нибудь особо энергичная волна докатывалась до моих ног и тут же отступала, оставляя на песке очередную ракушку. И все они казались мне прелестными. Кто знает, может, именно этому экземпляру суждено стать предметом зависти для всех конхиологов…

Ах, какая жалость, размышлял я, что всех этих молодых людей нет поблизости. Уж они-то охотно составили бы мне компанию в моем легкомысленном занятии. А, может, даже вдохновили бы меня на новые подвиги…

2

Я остановился в большом прибрежном отеле Порт-Элизабета (или «Пи-Э», как называют южноафриканцы этот город). Из окна открывался вид на приморский бульвар, по которому туда и сюда сновали нарядные трамваи, а за ним поблескивала голубая гладь Индийского океана. Но мое внимание привлекла подъездная дорожка к гостинице. Наверное, правильнее было бы назвать ее подъездной аллеей, поскольку по обочинам росли высокие деревья. Ветви их украшали многочисленные висячие гнезда ткачиков, издалека напоминавшие крупные кокосы.

Кто не знает этих маленьких трудолюбивых птичек? Здесь, на Капе повсюду можно увидеть их гнезда. Ткачики очень искусно плетут их из сухих веточек и травы, а затем подвешивают на ветках деревьев, чтобы уберечь от змей. Как правило, вход в гнездо располагается снизу; иногда он снабжен узкой горловиной — этакой «прихожей», которая выступает примерно на дюйм.

Прежде я воспринимал эти висячие дома как привычную деталь капского пейзажа и не особо задумывался об их пернатых творцах. Но затем в руки мне попала книга Юджина Мараиса под названием «Душа термита». Ее автор, пишущий на африкаанс, занимался изучением инстинктов животных и собрал множество интересных фактов. В частности, он рассказывал о паре ткачиков, содержавшихся в неволе. В порядке эксперимента им умышленно не выдавали традиционный строительный материал. Когда настала пора вить гнезда, поставленные в непривычные условия птички проявляли явное беспокойство, но в конце концов вывели птенцов и без гнезда. Так продолжалось на протяжении нескольких поколений. А затем ткачикам дали строительный материал, и они сразу же кинулись строить свои висячие гнезда — при том что ни разу в жизни не видели подобной конструкции. Вот какова сила природного инстинкта!

Я провел немало времени, наблюдая за ткачиками. До чего же ловко они подныривали под свои висячие жилища и скрывались в узкой горловине гнезда!

Порт-Элизабет произвел на меня впечатление преуспевающего делового городка. Главная улица и центральная площадь с ратушей были выдержаны в эдвардианском стиле и в силу этого казались настолько привычными для моего английского глаза, что у меня невольно возникло ощущение «дежа вю». Казалось, будто я уже где-то видел и эту улицу, и венчающую ее ратушу. Жители «Пи-Э» гордятся историей своего городка, которая насчитывает сто двадцать пять лет. «Посмотрите, чего мы достигли за эти годы!» — восклицают они. И действительно, их успехи внушают уважение. Первоклассный морской порт, где день и ночь кипит работа, постоянно расширяющееся промышленное производство — трудно поверить, что все это построено за столь короткий срок. Если обратиться к старинным гравюрам, то можно увидеть, что еще в восьмидесятые годы девятнадцатого века пассажиры с прибывающих кораблей сходили на берег на закорках у чернокожих рабов. А теперь здесь современные причалы, приспособленные для приема крупнейших торговых судов.

Широкая, энергичная натура Порт-Элизабета сказалась и на его географии. Город растянулся на пять с половиной миль вдоль побережья Алгоа-Бей. При таких масштабах для всего хватает места. В Порт-Элизабете много действующих фабрик и еще больше — строящихся. Здесь есть районы, заселенные в основном чернокожими, и отдельно от них — районы для цветного населения. В городе можно видеть и новенькие районы с современной застройкой, и старые пригороды. Парки, зеленые лужайки для гольфа и серебристые песчаные пляжи — все это «Пи-Э». В городе проживают свыше 135 тысяч человек. Половина из них белые, остальные — черные, цветные и потомки выходцев из Азии. А все началось в 1820 году со скромной высадки горстки переселенцев. Кто они были, эти люди?


В те морозные декабрьские дни 1819 года у берегов Темзы стояли трехмачтовые бриги, и со всего города на них стекались люди. Молодые и старые, укутанные в пальто, пледы, шали и просто одеяла, собирались они на пристани, чтобы навсегда покинуть Англию. Все эти люди оказались лишними у себя дома и не могли рассчитывать на лучшее будущее. И тем не менее расставаться с родиной всегда нелегко. Наверняка сердца их в тот миг были переполнены тоской и печалью, и мало кто мог без слез глядеть на медленно удалявшиеся родные берега.

Англия, которую они покидали, была Англией Роберта Оуэна и Уильяма Коббета. Это была страна жестких политиков — Веллингтона, Пиля, Каннинга и других, но и сострадательных филантропов вроде Уилберфорса. В той Англии уже работали паровой двигатель Джеймса Уатта и прядильная машина Харгривза по имени «Дженни»; Джордж Стефенсон ломал голову над конструкцией своих локомотивов, но до «Ракеты» дело еще не дошло. Почту по-прежнему развозили в блестящих красных каретах, запряженных четверкой лоснящихся лошадей. Это была Англия нового Риджентс-парка и брайтонского Павильона, страна, где обсуждали Красавчика Браммеля, Гримальди и Марию Вестрис. Англия, в которой доживал свой век несчастный Георг III — слепой и глухой старец, по причине безумия утративший связь с реальным миром.

Прослойка общества под названием «высший свет» была в Англии весьма малочисленной — она насчитывала всего шестьсот человек, и это их великолепные особняки окружали парк. Обслуживали эти дворцы ливрейные лакеи в напудренных париках и плюшевых бриджах. По вечерам ко входу подъезжали роскошные кареты с форейторами на запятках. Всего в Британии проживало почти четырнадцать миллионов человек, но из них лишь полтора миллиона имели право голоса. Власть в стране принадлежала немногим, а все общество было выстроено в виде жесткой иерархической пирамиды.

Это был Лондон ночных кутил и «топтунов» с Боу-стрит. В этом городе Том, Джерри и Боб — все в цилиндрах и отлично сшитых сюртуках — выходили вечером поразвлечься. Они опрокидывали будки ночных сторожей, посещали кровавые кулачные бои и шлялись по низкопробным питейным заведениям. Их не смущало соседство с уличными шлюхами и ворами-карманниками — и те, и другие принадлежали одной стране. Это была Англия блестящих салонов и жалких трущоб, привилегированных клубов и воровских притонов.

Старый Лондонский мост со своими средневековыми причалами все еще противостоял течению Темзы, и близ него устраивались ледяные ярмарки; знаменитая тюрьма «Флит» по-прежнему была забита несостоятельными должниками, однако публичным казням на Тайберне уже положили конец. Лондон того времени активно благоустраивался: на Стрэнде недавно появились газовые фонари, в центре — от Пиккадилли до Риджентс-парка — возводились новые оштукатуренные особняки, но всего в двух шагах от них стояли перенаселенные трущобы, в чьих подвалах, как и встарь, рассказывали легенды о знаменитых разбойниках прошлого столетия. В Лондоне той эпохи все еще оставалось что-то от деревни: в нем по-прежнему держали тысячи коров, и полногрудые молочницы в старомодных юбках по утрам обходили соседские дома с коромыслом на плече.

Лондон — с его контрастом роскоши и нищеты, с причудливым смешением города и деревни — был столицей Англии. А от него во все стороны протянулись дороги, по которым бродили негодующие коббеты. Дороги эти вели в английскую глубинку, к старинным сельским усадьбам и красно-кирпичным фабричным городкам. В те дни в ручьях еще водилась форель, а в лесах фазаны, но из фабричных труб уже вовсю валил черный дым. Еще были живы старые джентльмены, носившие парики и читавшие в подлиннике Горация и Вергилия. Однако уже появилось поколение новых сквайров, которые исчисляли свой доход не пудами зерна и поголовьем коров, а количеством установленных станков и объемом валовой продукции.

Бок о бок жили две Англии: одна из них — былая Англия старых церквей, особняков и крестьянских ферм, где по-прежнему за кружечкой эля с восторгом обсуждали стати породистых рысаков; и новая Англия — страна угля, железа и хлопка, чьи обитатели успели не только оторваться от земли и перекочевать в большие города, но и почувствовать недовольство новым положением вещей. Отзвуки их выступлений и скрежет разломанных станков достигли столицы и напомнили английскому парламенту о былых призывах к свободе, равенству и братству, которые гремели по всей Англии двадцать лет назад.

Казалось бы, англичане все сделали правильно: совершили у себя промышленную революцию, разделались с Наполеоном и упрятали смутьяна на остров Святой Елены. Но почему-то вожделенный золотой век так и не наступил! В чем причина? Где обещанные мир и благоденствие? В 1819 году англичане с удивлением обнаружили, что мир, которого они так долго ждали, оказался пострашнее войны. Фабрики и заводы простаивали. Безработица росла, и наперегонки с ней росли цены. К ветеранам Трафальгарской битвы присоединились ветераны Ватерлоо — они вместе сидели на бордюрных камнях с протянутой рукой. Гармония и равновесие прежней патриархальной жизни оказались безвозвратно утраченными. Да и сами люди кардинальным образом изменились. В нынешних фабричных рабочих, измученных и озлобленных, трудно было узнать сыновей прежних — сытых и благодушных — извозчиков и пастухов.

Стоит ли удивляться, что поколение людей, привыкшее все хвори лечить с помощью пиявок, и в данной ситуации решило прибегнуть к своеобразному кровопусканию? Спасение от всех бед оно усмотрело в эмиграции. За последние шестьдесят лет население страны практически удвоилось. Страна стала слишком маленькой для такого количества англичан. Значит, долой лишних людей! Отправить их в Канаду или на Кап! В результате тысячи британских бедняков, не имевших возможности прокормить самих себя и свои семьи, начали подумывать о том, чтобы сняться с места и искать счастья на чужбине. К ним присоединились и другие — те, кто не смог (или не пожелал) приспособиться к новым веяниям в родной стране.

Переселенцы 1820 года составляли лишь часть широкомасштабной схемы эмиграции, субсидируемой государством. Охваченная послевоенной депрессией Англия страдала от стихийной, неконтролируемой эмиграции. В Соединенные Штаты сбежало такое количество народа (только в 1819 году туда выезжали по двести человек в неделю), что правительство встревожилось. Оно решило таким образом перенаправить поток беженцев, чтобы империя не лишалась своих подданных. Канада и Капская колония казались на тот момент единственно приемлемыми местами. Вопрос обсуждался в парламенте. Сторонники эмиграции на Кап цинично доказывали целесообразность создания нового поселения британских колонистов на восточной границе: оно-де создаст дополнительную защиту от наседавших племен банту. А не в меру щепетильным гуманистам, вроде депутата Уилберфорса, подкинули приманку в виде «душераздирающих свидетельств» той непомерной жестокости, которую бездушные голландцы проявляют по отношению к местному населению (именно таким образом они заручились поддержкой Уилберфорса, этого честнейшего из англичан, и всей его фракции).

Вслед за тем была проведена мощная агитационная кампания. По всей Британии распространялись памфлеты, в которых Кап изображался страной блестящих возможностей, поистине Землей Обетованной для всех недовольных и обездоленных. Надо отдать должное английской интеллигенции, не все поддались «южноафриканской истерии». В частности, Крукшенк опубликовал пару карикатур, в которых изображал незавидную участь колонистов, заживо пожираемых чернокожими дикарями вкупе с кобрами и боа-констрикторами! Однако его предостережения уже не могли остудить пыл тысяч энтузиастов.

В министерство по делам колоний поступило такое количество заявок на выезд, что правительство приняло решение выпускать эмигрантов только группами не менее десяти человек в каждой. Каждая группа должна была иметь собственного лидера — так называемого «главу партии», который ведал вопросами финансов, дисциплины и пр. Все выезжавшие обязаны были внести сумму в размере десяти фунтов, которая возвращалась им по прибытии в Южную Африку. Взамен каждому колонисту гарантировалось получение земельного участка в сто акров.

По всей Британии формировались группы, зачастую они превышали заявленный минимум в десять человек. В качестве лидеров выступали крестьяне и фабричные рабочие, бывшие офицеры и недовольные своим положением представители джентри. Многие помещики набирали попутчиков из числа собственных слуг и вассалов, так что фактически выезжали всем домом, организованным по староанглийскому образцу.

Основную часть претендентов составляли, конечно же, лондонцы и жители прочих крупных городов. Однако к ним присоединилось немало сельских ремесленников и батраков. Тот факт, что большинство потенциальных колонистов не имели отношения к сельскому хозяйству, в 1820 году не имел решающего значения: ведь все эти люди были горожанами лишь в первом поколении и пока еще не успели растерять деревенских навыков. Было подано свыше 80 тысяч заявок — именно столько англичан изъявили желание эмигрировать на Кап. Однако разрешение на выезд получили лишь 3487 человек.

Итак, партия переселенцев 1820 года погрузилась на корабли и сквозь декабрьскую непогоду двинулась навстречу новой жизни. Интересно, что отъезд их совпал по времени с фактическим окончанием восемнадцатого столетия. Эхо недавних мятежей и громкие призывы к «радикальным реформам» — те самые звуки, в которых ухо герцога Веллингтона улавливало лишь бой эшафотных барабанов, — на самом деле знаменовали собой незримое рождение новой прослойки, английского среднего класса.

И хотя в тот момент никто еще этого не знал (да и не мог знать), но будущее Англии было уже не просто предопределено, но и отлично спланировано! Ибо в то самое время, когда корабли с переселенцами медленно скользили по водам Темзы, в Кенсингтонском дворце подрастало «замечательно здоровое дитя» — семимесячная девочка по имени Виктория. И были два мальчика — один пятнадцатилетний школьник из Уолтемстоу и другой, десяти лет от роду, в Ливерпуле. Первый мальчик носил экзотическое имя Бенджамина Дизраэли, второго же звали Уильям Юарт Гладстон.

Путешествие протекало не так уж плохо. Правда, в самом начале плавания случилось два неприятных инцидента: сначала один корабль возле Гудвинса сел на мель, но был вовремя оттуда снят; а затем другой налетел на скалы как раз напротив Гринвичского Королевского госпиталя. Появление маленькой флотилии у берегов Кабо-Верде вызвало переполох: британских переселенцев по ошибке приняли за пиратов и обстреляли. Слава богу, береговая батарея не отличалась особой меткостью — лишь одно ядро угодило в плотницкую каюту и повредило инструменты.

Эмигранты более трех месяцев провели в море. За это время наблюдались вспышки таких распространенных в восемнадцатом веке заболеваний, как оспа, корь и коклюш. Несколько человек умерли, но на смену им народились новые колонисты. На одном корабле плыла небольшая группа ирландцев, которые развлекали своих попутчиков постоянными ссорами и скандалами. На другом судне тоже разгорелся конфликт, но уже на религиозной почве. И стоит ли удивляться, что при таком количестве переселенцев — да еще из страны, которую в последние годы раздирали идеологические разногласия и классовая вражда — время от времени на борту возникали споры и даже драки. Кто-то делил власть, иные были недовольны своими лидерами и переходили в новые партии.

Однако выдавались и спокойные дни, когда ничто не омрачало счастья будущих колонистов. И было их немало! Наверное, в будущем переселенцы не раз станут вспоминать эти дни как самые счастливые. И то сказать, когда жестокая засуха погубит посевы, или тропический ливень смоет твою хижину, или же когда поутру за околицей обнаружится очередной труп — как не вспомнить безмятежные дни плавания, согретые надеждой на скорое прибытие в Землю Обетованную. Особенно хорошо было во время штиля, когда паруса бессильно опадали и корабли по несколько дней дрейфовали посреди изумрудного моря. Дети играли на палубе, мужчины рыбачили, женщины занимались хозяйственными делами. Можно представить, каким приключением стало это плавание для людей, ни разу в жизни не выезжавших за пределы Лондона. Они до сих пор с удовольствием обсуждали кратковременную стоянку на острове Сантьяго. Выяснилось, что у местных жителей весьма странная шкала ценностей: за старую поношенную куртку они давали двести апельсинов, дюжину кокосов да еще и козу с детенышем в придачу!

Короче, грядущие перспективы рисовались английским переселенцам в самом радужном свете. Однако уже первое столкновение с реальностью вселило в сердца людей оправданные опасения. Все корабли с интервалом в несколько дней или недель заходили в бухту Фалс-Бей, и вот тут-то колонисты впервые увидели свою новую родину. Взору их предстала дикая и варварская страна с устрашающими очертаниями горных вершин на горизонте. Пополнив запасы воды и провизии, колонисты продолжили плавание. Путь их лежал на север вдоль восточного побережья Африки. Здесь на берегу бухты Алгоа-Бей высился холм, которому в будущем предстояло превратиться в город Порт-Элизабет.

Прибыв сюда, корабли бросили якорь в полумиле от берега, и все путешественники сгрудились на палубе, разглядывая палаточный городок на холме. Там, среди палаток и тяжелых походных повозок расхаживали шотландские горцы из форта, полуобнаженные готтентоты и фермеры-буры. Чтобы высадиться на берег, путешественникам пришлось дожидаться прилива. Лишь тогда их перевезли на легких шаландах поближе к берегу. Последний участок пути они проделали на крепких спинах горцев или туземцев. Встречать вновь прибывших вышел сэр Руфан Донкин, не так давно овдовевший правитель колонии. Он собрал сколько смог палаток и вообще всячески помогал людям обустраиваться на новом месте. Сэр Руфан был 47-летним мужчиной, очень добрым и участливым. Он до сих пор оплакивал смерть молодой жены — за два года до того Элизабет Донкин скончалась в Индии от лихорадки.

Многие из переселенцев 1820 года в дальнейшем вписали свои имена в историю Южной Африки. Среди них следует назвать Эйлиффа, Боукера, Дэниэлла, Чейза, Кока, Карри, Годлонтона, Саути, Скэнлана, Шепстоуна и Шоу.

Итак, в первые месяцы 1820 года Южная Африка получила новое — уже третье по счету — вливание доброй европейской крови. Голландцы, ставшие первыми эмигрантами, принесли с собой нетерпимость семнадцатого века и собственные республиканские принципы. Вслед за ними приехали гугеноты, обогатившие Южную Африку религиозным пылом, а также чисто французской живостью и сообразительностью. И вот теперь появились британцы, и поначалу никто не мог разглядеть в этих замаскированных под фермеров людях будущих торговцев и предпринимателей. Однако дело обстояло именно таким образом: основным вкладом англичан стал запас коммерческой энергии и предприимчивости. Но не только. Английские переселенцы привнесли в южноафриканский менталитет особый британский патриотизм. Они, конечно, любили свою новую родину — так, как мужчина обычно любит жену. Но при этом в тайниках своей души сохраняли трепетное чувство к далекой Британии. Чувство это было похоже на привязанность взрослого мужчины к матери — женщине, которая когда-то дала ему жизнь.

3

Пожалуй, самой интересной личностью среди переселенцев 1820 года оказался Томас Прингл — сын фермера из Роксбергершира, ставший впоследствии поэтом, журналистом и писателем. Перенесенная в детстве травма оставила Томаса калекой — он до конца жизни передвигался на костылях. Прингл обладал горячим темпераментом и был в равной степени подвержен как религиозной меланхолии, так и приступам безудержного веселья. Вальтер Скотт, которого Прингл почитал своим кумиром, отзывался о нем как о тщеславном и самоуверенном человеке. Хотя все шотландцы считались великими консерваторами, Прингл оказался поклонником радикальных идей новой эпохи.

На момент эмиграции в Южную Африку Томасу было тридцать лет. Он возглавил группу шотландских переселенцев, в которую вошли его жена, отец и братья — всего десять человек. Принглы поселились в долине реки Бабуинов на ферме, которую назвали Глен-Линден; это имя она носит и поныне.

Томас Прингл стал первым южноафриканским поэтом. И хотя многие видят в его поэзии явное подражание Вальтеру Скотту, все же стихам Прингла нельзя отказать в красоте и силе, которые почти целиком вдохновлены реалиями Капской жизни. Кроме того, Прингла можно считать основателем национальной прессы, ибо — как это ни странно для колонии, существовавшей с 1652 года — лишь Томасу Принглу удалось добиться разрешения на издание независимого журнала. Однако самой выдающейся, на мой взгляд, работой Томаса Прингла стала книга «Рассказ о пребывании в Южной Африке», в которой он ярко и красочно описал жизнь переселенцев 1820-го.

Полагаю, лагерь на берегу Алгоа-Бей представлял собой удивительное зрелище. Бурские фермеры собрались здесь со своими бычьими повозками, чтобы развезти вновь прибывших поселенцев по их участкам. Прингл рассказывал, насколько странным и непривычным казался лондонцам такой способ путешествия — под скрип вагонов, щелканье бичей и дикие выкрики готтентотов. Ниже я привожу одну из его любопытных зарисовок.

Буры, — пишет Прингл, — сняли свои длинные ружья (или рурс, как они их называют) с парусиновых навесов вагонов и перенесли в великолепный вечнозеленый кустарник, в тени которого намеревались передохнуть во время привала. Они развели костер и, развязав кожаные мешки, достали провизию. Рацион их в основном состоял из сушеного мяса быка, которое они приправляли изрядным соопье, то бишь глотком, колониального бренди. У каждого из них в вагоне рядом с пороховницей хранился огромный рог со спиртным… Почти все африканские буры очень крупные и высокие мужчины. И вот эти великаны сидели, сохраняя аристократическое уединение, в своем зеленом билде и с самодовольным видом покуривали огромные трубки.

Меня чрезвычайно заинтересовало описание буров, которое Прингл дает в своем «Рассказе». И не только благодаря непредвзятой заинтересованности (которая выгодно отличается от заведомой неприязни того же, скажем, Барроу), но еще и потому, что позволяет увидеть, насколько это дружелюбный народ, с какой готовностью буры протягивали руку помощи новичкам-англичанам. Там же можно найти и еще несколько превосходных портретов преуспевающего патриархального бура — с его стадами и семейными молебнами, на которых присутствуют как чернокожие рабы, так и свободные готтентоты. После прочтения книги Прингла у меня сложилось впечатление о бурах как о нации приграничных воинов, которые — с ружьем в одной руке и Библией в другой — строили элитарное общество в африканской глуши.

Не менее захватывающим выглядит рассказ Прингла о том, как росла и развивалась его собственная маленькая колония. Они пережили все трудности, которые обычно выпадали на долю первопроходцев, — и выматывающие крайности южноафриканского климата, и кровавые стычки с чернокожими туземцами. И мне приятно добавить, что Принглы, в отличие от многих своих соотечественников, сумели в конце концов достичь успеха и благоденствия.

Через два года после приезда Томас Прингл оставил ферму на попечение родственников и уехал в Кейптаун, где занял должность младшего библиотекаря в публичной библиотеке. Он написал письмо домой и пригласил приехать своего старого друга Джеймса Файрберна. Вдвоем они начали выпускать первую газету в Южной Африке. Четыре года спустя Прингл поддался чарам доктора Филипа (а человек этот имел очень большой вес в Колониальном офисе) и вернулся в Лондон. Остаток своей жизни он посвятил борьбе за отмену рабства.

И коли уж мы заговорили о переселенцах 1820-го, следует отметить, что они очень быстро освоились в Южной Африке и стали искать возможности для свободной торговли. Просто удивительно, насколько быстро вчерашние неудачники (а ведь все они принадлежали к категории «лишних людей»!) сообразили, что если у них и есть какое-то будущее в этой стране, то связано оно с торговлей. Сохранился весьма любопытный документ под названием «Дневник Гарри Гастингса», автор которого свидетельствует: и года не прошло с тех пор, как англичане появились на Капе, а некоторые из них уже вовсю торговали — причем не только с туземцами, но и с бурами. Сегодня это признание звучит как манифест британской предприимчивости — той самой, которая в конечном итоге привела к процветанию Порт-Элизабета.

Вот одна страничка из вышеупомянутого «Дневника»:

В тот вечер вся наша компания собралась, чтобы послушать рассказ Роберта Трампита о его поездке к голландцам.

— По правде сказать, — начал Боб, — я вообще не понимаю, как там можно что-то выращивать. Травы нет совсем, однако их овцы и коровы жиреют… Ну так вот. Добравшись до фермы, вы идете прямо к хозяйскому дому и спрашиваете разрешения остановиться на их землях. Как правило, хозяин разрешает. Я не помню случая, чтобы кто-то отказал. Тогда вы возвращаетесь к своей повозке и начинаете выпрягать быков. Голландцы всегда приходят помочь. Когда с этим покончено, хозяйка присылает вам огромную чашку чая — «чайной воды», как они говорят. Ну а затем уж начинается собственно коммерция. Вы расстилаете большую циновку или ковер и раскладываете на нем свои товары. Все семейство приходит посмотреть, что вы привезли. Тут прежде всего надо побеседовать с хозяином, обсудить цены на скот, овец, коз, мыло и прочее. Члены семьи выбирают понравившиеся товары, а вы называете цену. Затем они забирают покупки, а вы все записываете в специальную бухгалтерскую книгу. В конце вы обычно преподносите какой-нибудь подарок дочери хозяина или его жене. И только после этого к ковру с товарами допускаются рабы и слуги-готтентоты. Они тоже, между прочим, покупают чертову прорву вещей. Потому что, как выяснилось, эти чернокожие совсем не нищие — им от голландцев перепадает отличный скот, лошади и козы… Кстати сказать, голландцы очень религиозный народ. Они обязательно молятся на рассвете и по окончании рабочего дня. И не жадины… Всегда бесплатно накормят и напоят. Более того, после того, как вы управитесь с порцией жирной баранины, вам выставляют глубокую тарелку молока, а к нему — хлеба сколько влезет. О хлебе надо сказать отдельно: он у них белый, как снег, и сладкий, что твои орехи. Уверяю вас, голландцы очень хорошие люди, и торговать с ними чистое удовольствие!

Как отрадно узнать, что, оказывается, чернокожие рабы и готтентоты были достаточно богаты, чтобы покупать «чертову прорву вещей». Это никак не согласуется с теми страшилками, которые распространяли в Англии более влиятельные наблюдатели, чем бедный Боб Трампит. Вы наверняка помните все эти истории «о жестокости буров по отношению к несчастным, угнетенным жертвам».

Итак, после того, как первоначальные трудности были преодолены, в Капской колонии разразился маленький торговый бум. Казалось, дела шли как нельзя лучше! И внезапно все рухнуло. Это случилось в канун Рождества 1834 года, когда кафры без предупреждения развязали кровавую войну в Олбани. Они хорошо спланировали и организовали нападение на колонистов по всему фронту от горы Винтерберг и до самого моря. Убивали и сжигали все, что попадалось им на пути. Вот тогда-то переселенцы впервые ощутили горький вкус пограничной войны. В первый, но далеко не в последний раз. И благодарить за это следует извращенные симпатии Колониального ведомства! Как бы там ни было, а переселенцы 1820 года с честью выдержали все испытания и пустили корни на южноафриканской земле. И пусть они не всегда занимались сельским хозяйством — многие осели в городах, — но Южная Африка многим им обязана. Это благодаря их энергии и отваге (их и их потомков) в стране появились свободная пресса, более либеральное правительство и возможность развивать коммерцию.

4

Я решил подняться на холм, чтобы взглянуть на Мемориал Донкина. Это оказалась небольшая пирамида из бурого песчаника, установленная рядом с маяком. Медная табличка гласила, что сэр Руфан Донкин воздвиг ее в память о своей жене Элизабет — «самом лучшем человеке на всей земле». Именем этой женщины и назван город.

Элизабет Донкин была старшей дочерью доктора Маркэма, настоятеля Йоркского собора. В возрасте двадцати пяти лет она вышла замуж за 42-летнего Руфана Донкина, который как раз получил назначение в Мадрас. Они выехали вместе и провели в Индии три счастливейших года. Затем Элизабет внезапно заболела лихорадкой и умерла, оставив на руках у мужа семимесячного сына. Донкин был буквально раздавлен этой потерей. Он велел изъять сердце жены и захоронил его в специальной урне.

Донкин на время оставил службу и уехал на Кап. Он все еще находился в отпуске по болезни, когда в связи с отъездом в Англию лорда Чарльза Сомерсета его попросили временно принять на себя управление колонией. Все южноафриканцы британского происхождения будут вспоминать этого человека с неизменной любовью и благодарностью. Ведь тогда, в далеком 1820 году, именно сэр Руфан оказал неоценимую помощь их предкам. После выхода в отставку Донкин уехал в Лондон и там написал несколько книг, которые ныне хранятся в библиотеке Британского музея. Он стал одним из первых действительных членов Королевского Географического общества. В возрасте пятидесяти девяти лет Донкин повторно женился. Однако вскоре здоровье его стало стремительно ухудшаться. Как ни горько это констатировать, но сэр Руфан решил свести счеты с жизнью и, находясь в Саутгемптоне, совершил самоубийство. На тот момент ему еще не исполнилось и семидесяти. Тело Руфана Донкина похоронили на старом лондонском кладбище Сент-Панкрас рядом с сердцем его первой жены. В настоящее время на месте кладбища разбит маленький общественный парк, и большая часть захоронений уничтожена. Сесил Родс установил тут гранитное надгробие — в память о своих далеких предках, которые когда-то обрабатывали землю в этих местах.

Таким образом, город Порт-Элизабет обязан своим именем женщине, чьи кости лежат в индийской земле, а сердце захоронено в Лондоне; женщине, о которой не известно ничего, кроме того, что ее смерть породила вечную боль в сердце мужа. Маленькая пирамидка, воздвигнутая в ее честь, выглядит не более чем скромным добавлением к той памяти, которая увековечена в названии города. Ибо благодаря этому городу теперь весь мир знает об Элизабет Донкин. Я стоял на вершине холма и смотрел на огромный морской порт, который вырос на месте, где еще вчера (ибо что такое сто двадцать лет в масштабе человеческой истории, как не вчерашний миг!) простирался дикий пустынный берег. Мыслями я постоянно возвращался к горстке англичан, которые прибыли сюда в 1820 году. Именно их появление дало мощный стимул развитию всей Южной Африки. Подумать только, все это — и чудесный город с предместьями, и многочисленные промышленные предприятия, и современный морской порт — создано руками потомков тех самых англичан, которые сошли на берег на спинах чернокожих рабов.

А известно ли вам, что в основе благосостояния Порт-Элизабета лежит шерсть? Да-да, та самая шерсть, от которой бурские фермеры пренебрежительно отмахнулись. Через десять лет после высадки английских колонистов кому-то из них пришла в голову мысль заняться шерстью. Так был реализован шанс, столь неосмотрительно упущенный Капом в предыдущем столетии. Довольно скоро порт-элизабетинцы начали экспортировать шерсть — к сожалению, не слишком много и не слишком высокого качества. Но лиха беда начало! В Порт-Элизабет вновь завезли тонкорунных мериносов, и дела пошли на лад. А затем возникла мода на мохер. Отлично, почему бы и нет? Здешние козы дают не слишком хорошую шерсть? Не страшно, раздобудем ангорских коз с длинной шелковистой шерстью.

И пошло-поехало… Туфли и сапоги, автомашины и цемент, шоколад, пшеница и мукомольное оборудование, химические лаборатории и производство электрических лампочек — Порт-Элизабет находил все новое применение рабочим рукам.

На окраинах города огромные площади зарезервированы под будущие фабрики и заводы. Я приехал туда с человеком, который, похоже, уже видел их построенными.

— Маринады! — говорил он, махнув рукой в сторону развороченного холма.

— Шины! — восклицал он, указывая на пустырь в несколько акров.

— А здесь — электроприборы! — объявил он, останавливая машину посередине обширной свалки. — Не смейтесь! Я вам говорю со всей определенностью: Порт-Элизабет станет крупнейшим городом Союза! Ничто не сможет нам помешать! У нас есть все для этого! Рабочие руки! Электричество! Вода! Транспорт!.. Все необходимое!

Он остановился на небольшом пригорке и продолжал вещать:

— Приезжайте через пять лет, и гарантирую: вы не узнаете это место! Мы совершим рывок вперед! И что еще важнее, мы разрешим все наши проблемы!

— Вот это приятная новость! — похвалил я. — Нет ничего лучше, чем разрешенные проблемы. И каким образом вы намереваетесь это сделать?

— Объясню! Возьмем, к примеру, проблему «белых нищих»…

Мой спутник пустился в длинные объяснения. И пока он говорил, я понял, как так получилось, что Порт-Элизабет вырос и продолжает расти дальше. После этого мы посетили несколько жилых районов для чернокожего и цветного населения. В Южной Африке буквально все — начиная от кактуса и кончая водопроводным краном — отбрасывает черную тень. У белого строителя порой даже три или четыре такие тени; у плотника обычно одна — та, что таскает за ним пилу; у слесаря тоже одна — она носит сундучок с инструментами, и так далее. Крупные и мелкие города, деревни — все имеют свою черную тень, известную под названием «локация». Локации — это места компактного расселения черных, своеобразные лагеря, куда чернокожие работники приходят поесть и отоспаться.

Большая часть таких локаций произвела на меня очень приятное впечатление. На мой взгляд, они делают честь муниципалитету, который проявляет немалую заботу о цветном населении. Власти города тратят значительные средства (причем делают это весьма разумно!) на то, чтобы постепенно избавиться от трущоб и заменить их чистыми и современными лагерями.

Следующим пунктом нашей экскурсионной программы стало посещение обувной фабрики. С первого взгляда она показалась мне малоинтересным местом — точно такие фабрики я видел в нашем английском Нортгемптоне. Однако мастер в белом халате сумел пробудить во мне интерес, поведав поучительную историю. Оказывается, обувь в Порт-Элизабете производили давно, но это были обычные вельдскуны — башмаки для фермеров, достаточно удобные и прочные, но непрезентабельные на вид. Что касается модельной обуви, ее завозили из Европы. Однако в годы Первой мировой войны поступление импортной обуви прекратилось, и жительницы города забили тревогу. Что предприняли власти Порт-Элизабета? Они создали собственное производство модельной обуви, обеспечившее Южной Африке полную независимость от европейских поставок. Одним махом они перепрофилировали местные фабрики на производство изящных лайковых туфелек. Завезли из Англии современное оборудование, пригласили квалифицированных специалистов. И вот, пожалуйста, результаты налицо — достаточно окинуть взглядом витрины обувных магазинов.

Мы заглянули в пошивочный цех. Там за швейными машинами сидели исключительно девушки, они изготавливали верх для кожаной обуви. Одно ловкое, рассчитанное движение — и половина работы сделана. Можно переворачивать заготовку и прокладывать новую строчку. Я обратил внимание, что все работницы белые. Однако тут же, за дверью, располагался цех, в котором работали цветные девушки. Вполне очевидно, что стремление к сегрегации в Южной Африки обоюдное. На штамповочных прессах трудились в основном цветные мужчины. Белый мастер, в речи которого ощущался явственный нортгемптонский акцент, преподнес мне юбилейную (миллионную!) пару южноафриканской обуви.

5

Большинство жителей Южной Африки почему-то отрицают наличие змей в стране. Послушать их, так они никогда в жизни не встречали ни единой змеи. Если уж очень настаивать, то можно услышать нечто вроде: «Ну да, вроде бы давным-давно в саду объявилась африканская гадюка, но “бой” убил ее!» Или же: «Припоминаю, что-то такое было много лет назад… Как-то раз Джим чистил сарай и увидел змею. Он забил ее клюшкой». И в то же время достаточно прочесть книгу мистера Ф. У. Фицсимонса «Змеи Южной Африки», чтобы увериться: вся Южная Африка буквально кишит всевозможными ядовитыми рептилиями. Что касается Порт-Элизабета, здесь у меня не осталось никаких сомнений!

Дело в том, что Порт-Элизабет известен как официальная резиденция южноафриканских змей, а его «Змеиный парк» славится на весь мир. Нынешний парк открыт в 1936 году. Его построили на месте прежнего заповедника, учрежденного еще в 1906-м мистером Фицсимонсом в бытность его директором музея.

Я миновал очаровательную перголу и попал в старый запущенный сад. Вглядываясь в кусты, я увидел множество разнообразных змей. Так сказать, выбор на любой вкус: длинные, гибкие (и чрезвычайно активные) змеи, а рядом с ними — толстые и полусонные особи; черные, зеленые и коричневые гады. Некоторые из них безмятежно спали, другие бодрствовали. Несколько змей, подобно морским угрям, плавало в канаве, окружавшей заповедник. В любом случае, змей было такое количество, что лично я бы трижды подумал, прежде чем согласиться на вечернюю прогулку в этом саду!

В то время, как я с тревогой оглядывался по сторонам, мой провожатый — парень из племени басуто, одетый в униформу защитного цвета, а также плотные гетры и перчатки — преспокойно зашел за ограждение и начал прохаживаться среди змей. Некоторые из них поспешно отползали и скрывались в кустах или зарослях невысокого тростника. Однако одна змея, смахивающая на маленькую кобру (позже я узнал, что она называется ошейниковой змеей), раздула свой капюшон и приподнялась примерно на фут от земли. С тонким угрожающим шипением она совершила два молниеносных броска в сторону человека, всякий раз выбрасывая вперед струйку ядовитой слюны.

Мистер Дж. Э. Прингл, нынешний директор заповедника, пояснил, что это типичная манера атаковать для данного вида змей. Ошейниковая змея способна плеваться ядом на расстоянии 4–5 футов, часто при этом метит в глаза жертвы. Чернокожего парня, сопровождавшего меня в прогулке по парку, звали Фредди. А кроме него был еще и более опытный работник по имени Йоханнес.

— Как вы готовите людей для такой работы? — поинтересовался я у директора.

Фредди в это время преспокойно разгуливал по вольеру, время от времени подхватывая змей с земли — так что скоро в руке у него была полная охапка извивающихся гадов. Когда парень обнаружил, что очередной экземпляр уже не помещается в кулак, он перекинул змею себе через шею.

— Это нелегко, — начал рассказывать мистер Прингл. — Сразу после открытия парка мы выбрали одного чернокожего уборщика и провели курс обучения, чтобы он мог обращаться со змеями и демонстрировать их зрителям. Все шло прекрасно, пока однажды его не укусила гадюка. Бедняга так перепугался, что наотрез отказался приближаться к змеям. Тогда другой уборщик по имени Йоханнес вышел вперед и вызвался работать вместо него. С тех прошло уже двадцать шесть лет, и Йоханнес стал самым опытным из наших работников.

— И что, его ни разу не кусали?

— Конечно, кусали, и неоднократно! Свыше двадцати раз его кусали сильно ядовитые змеи. А что касается менее опасных — так и не перечесть. К сожалению, Йоханнес так и не приобрел иммунитета, несмотря на все эти инциденты. Причина в том, что кусали его недостаточно регулярно.

— А Фредди? Как у него дела?

— Фредди появился у нас только в 1945 году, и с тех пор змеи его несколько раз кусали. Обычно на подготовку уходит около девяти месяцев. Дело осложняется тем, что местные жители панически боятся змей, и страх этот можно победить лишь длительной тренировкой. Если змея укусит парня в первые месяцы, то все — считайте, что больше вы его не увидите! Да, это нелегкая работа. И страх, и излишняя самонадеянность здесь в равной степени опасны.

К тому времени Фредди уже был весь увешан гирляндами змей. С живыми кольцами вокруг шеи и темными язычками, трепещущими у него перед лицом, парень напоминал этакую темнолицую Медузу Горгону. Вот он нацелился на какой-то ценный экземпляр, который попытался скрыться от него в кустах. Чтобы не упустить добычу, Фредди пришлось разжать кулак и выронить одну из уже пойманных змей, лишь тогда он сумел схватить за хвост понравившуюся беглянку.

Меж тем директор заповедника знакомил меня с различными видами змей. Он показал африканскую гадюку — отталкивающего вида змею, которая часто гибнет под колесами, ибо слишком ленива и малоподвижна, чтобы вовремя убраться с дороги. Я был поражен, узнав, что всего за два весенних месяца — март и апрель — самка африканской гадюки производит на свет от тридцати до семидесяти детенышей!

Капская кобра (ее иногда еще называют желтой) — самая распространенная из пяти разновидностей кобр, которые водятся в Южной Африке. Все эти виды представляют немалую опасность, так что опасения местных жителей вполне обоснованны. По словам мистера Прингла, из всех змей чернокожие больше всего боятся кобры (если не считать, конечно, мамбы, которая вообще слывет королевой змей). В отличие от гадюки, чей яд относится к медленно действующим, яд кобры очень быстро всасывается в кровь и способен вызвать смерть в течение двадцати минут.

Еще в Южной Африке водится бумсланг — древесная змея с черными клыками, которая питается ящерицами, хамелеонами, птичьими яйцами и неоперившимися птенцами. Мне говорили, что бумсланг редко кусает людей, однако укус его крайне неприятен. Яд его относится к группе кровяных, то есть воздействует не на нервную систему, а непосредственно на клетки крови. В этом яде содержится какой-то дополнительный токсин, который вызывает несвертываемость крови у человека. Довольно долго бумсланга вообще не считали ядовитой змеей. Затем в 1914 году произошел несчастный случай: прямо здесь, на территории парка, бумсланг укусил чернокожего мальчика по имени Уильям. А поскольку никто не придал этому особого значения, то ребенок едва не умер.

Достаточно распространены в Южной Африке и так называемые жабьи (или ночные) гадюки. Змеи эти весь день проводят в укрытии и лишь по ночам выползают поохотиться на своих любимых жаб и лягушек. Вот уж не знал, что змеи могут быть столь привередливы в отношении пищи! Если жабьи гадюки питаются только холоднокровными животными, то их сородичи, африканские гадюки, напротив, придерживаются исключительно теплокровной диеты. Есть змеи, которые признают только яйца. И ничего более! Похоже, из всех змей одни лишь кобры всеядные.

В конце экскурсии меня подвели к самым страшным из всех южноафриканских змей — мамбам. Их содержали в большом застекленном ящике. Эти убийцы с гладким лоснящимся телом могут достигать в длину четырнадцати футов. Я узнал, что черная мамба обитает в холмах, а зеленая — она и в самом деле ярко-зеленая, как молодая весенняя трава — водится в лесу. Мамбы на Капе не встречаются, область их распространения — Наталь и Северный Трансвааль.

— Если случится так, что вы отрежете мамбу от ее убежища, — рассказывал мистер Прингл, — или же неожиданно появитесь у нее на пути, то она, скорее всего, вас атакует.

— А насколько силен ее яд?

— Он вызывает смерть человека в течение десяти минут.

— И что вы делаете, если кого-нибудь из ваших помощников укусит мамба? — спросил я, поежившись.

— Немедленно ввожу ему иммунную сыворотку. Чем скорее, тем лучше!

К тому времени мой инстинктивный страх перед змеями поутих и уступил место восхищению этими ходячими (вернее, ползучими) химическими лабораториями. Здесь уместно будет привести историю разработки той самой иммунной сыворотки, которую упомянул мой собеседник. Тем более, что это сама по себе захватывающая история. Оказывается, еще в 1894 году французский микробиолог Кальмет из Пастеровского института начал проводить исследования змеиного яда. Его метод заключался в том, что здоровой лошади впрыскивали микродозы яда индийской кобры. Постепенно повышая дозировку, Кальмет добился, чтобы через два года животное приобрело иммунитет к данному виду яда. Затем из крови этой лошади был изготовлен антидот, который успешно прошел все испытания. Правда, полученный препарат оказался узкой направленности — то есть помогал только против яда индийской кобры, а против всех остальных оставался бессилен.

С тех пор лучшие научно-исследовательские институты мира — в том числе и Южно-Африканский институт медицинских исследований в Йоханнесбурге — заняты поисками универсального антидота. Выяснилось, что существуют два типа змеиного яда: кровяной, как у африканской гадюки, и нейролептический (примером может служить яд кобры и мамбы). Современный антидот, который помог спасти множество жизней во время войны, изготавливается из смеси обоих типов ядов, а потому он эффективен против укуса практически любой южноафриканской змеи.

В Порт-Элизабете змеи «выдаиваются», а затем полученный яд отсылают в исследовательский институт Йоханнесбурга. Как мне объяснили, яд у змеи можно брать только раз в две недели, и то лишь в сезон кормления, то есть с ноября по май.

Мне продемонстрировали, как происходит процесс извлечения яда у змеи. Фредди, или кто-нибудь другой, столь же отважный, левой рукой сжимает гадюку или кобру у основания головы, одновременно придавливая ее тело левой подмышкой. Затем он берет правой рукой широкий сосуд наподобие креманки и подносит ее к носу змеи. Змея кусает край сосуда, и яд по капле стекает внутрь. Чтобы получить нужное количество яда, приходится за один сеанс «доить» до пятидесяти особей. После того, как змею освобождают от яда, ее пасть во избежание случайного заражения промывают специальным дезинфицирующим средством.

— Как видите, сбор змеиного яда — медленный процесс, — рассказывал мистер Прингл. — От каждой змеи за месяц можно получить лишь 1/250 унции высушенного антидота. А яд измеряется в граммах. Во время войны, когда потребность в сырье была большая, мне приходилось выезжать в агитационные рейды. Я брал с собой натренированного туземца и мешок с живыми змеями. Приезжая на какую-нибудь ферму, мы выпускали своих змей и показывали, как надо их ловить. Кроме того, мы втрое против обычного подняли цены на живых змей. Как результат, люди начали сотнями присылать нам гадюк и кобр!

— Интересно, как реагировали железнодорожники и почтовые работники?

— О, это хороший вопрос! — улыбнулся мистер Прингл. — Большая часть посылок поступала к нам по железной дороге, и тамошнее начальство потребовало, чтобы змей отправляли в надежно закрытых ящиках. Вполне естественное требование, на мой взгляд. Однако что взять с темных, неграмотных фермеров! Они продолжали использовать самую разнообразную упаковку — от коробок до старых жестяных бидонов. Ну и, конечно, время от времени случались неприятные инциденты. Как-то раз, помню, кобра за время пути принесла потомство. А я говорил вам, что выводок может содержать от тридцати до восьмидесяти детенышей! Короче, эти мелкие гады умудрились выползти из контейнера и забрались в вагон караульной службы. Задолго до того, как поезд прибыл в Порт-Элизабет, я получил отчаянное послание от начальника станции. Он слезно молил о помощи. Что делать, пришлось мне ехать встречать поезд и вылавливать весь молодняк из вагона. До тех пор, пока я не отрапортовал, что поезд чист, железнодорожные служащие отказывались приближаться к нему!

— Наверное, это было волнующее занятие — вскрывать ваши почтовые отправления?

— Мы занимались этим в специально отведенном помещении. Поскольку никогда заранее не знаешь, что обнаружишь внутри ящика — безобидную ящерицу или голодную мамбу. Прежде всего регистрировали фамилию и адрес отправителя, и только потом уж брались за саму посылку. Мой помощник с первого взгляда понимал, как надо обращаться с ее содержимым.

Гадюки и кобры оценивались по живому весу, а питоны — по длине в футах. Честная цена за питона составляла от одного до трех шиллингов за фут. За взрослую здоровую мамбу мы обычно платили два фунта десять пенсов. Изъятых змей мы помещали в особую яму. Так продолжалось до тех пор, пока не обнаружилось, что один из чернокожих мальчишек завел себе привычку грабить наш питомник. Представляете, этот чертенок — маленький, босоногий! — забирался по ночам в яму, отлавливал какую-нибудь из змей, а утром преспокойно продавал ее управляющему. Полагаю, за такие подвиги надо бы не наказывать, а выдавать медаль за храбрость! И срочно оформлять на работу в заповедник.

Благодаря мистеру Принглу я узнал много нового о змеях. Так, до своего посещения Змеиного парка я и не подозревал, что у них нет внешних органов слуха. Как выяснилось, змеи не слышат звуков. А, следовательно, все рассказы о заклинателях змей с их дудочками и флейтами — не более чем вымысел. Видят змеи тоже совсем плохо. У них настолько слабое зрение, что они не способны различать неподвижные предметы. Зато змеи снабжены сверхчувствительными языками. Некоторые специалисты утверждают, будто они могут слышать, видеть и ощущать вкус при помощи своих языков. Затем, я был очень удивлен, узнав, что змеи кормятся всего семь месяцев в году — с ноября по май. Остальное время они голодают!

Однако самым поразительным для меня открытием стала чрезвычайная плодовитость змей. Посему мне очень трудно поверить тем южноафриканцам, которые утверждают, будто за всю свою жизнь не видели ни одной змеи! Может, они просто не туда смотрели?

6

Распростившись с Порт-Элизабетом, я направился в Грейамстаун.

Дорогу, по которой я ехал, никто бы не назвал самой прекрасной дорогой в Южной Африке, но и она представляла несомненный интерес. Очертания холмов, невысокий кустарник, группы туземцев на обочине — все это подсказывало, что впереди меня ждет нечто совершенно новое. Нечто такое, чего я еще не видел. Подобно всем местам, некогда служившим ареной кровопролитной борьбы, эта страна чахлого кустарника и неглубоких мутных рек, таких, как Бушмен-Ривер, до сих пор сохраняла атмосферу опасливой настороженности. Здесь в воздухе по-прежнему витал запах опасности, столь знакомый мне по шотландской Границе.

По пути из Кейптауна в Порт-Элизабет я видел сотни цветных жителей Капа, но нигде прежде мне не приходилось встречать зулусов, басуто и коса — представителей тех грозных племен, что вторглись в Южную Африку как захватчики. Однако эта дорога проходила по стране банту, и люди вокруг определенно изменились. Теперь меня окружали не худые желтоватые лица с заостренными чертами, а более широкие и мягкие темные физиономии с характерным выражением детского простодушия, сдобренного изрядной долей юмора. Туземцы были повсюду: ехали по дороге на легких повозках, запряженных осликами; шли пешком по обочине со своими баулами и гитарами на плече; стояли бесформенной, колышущейся массой на автобусных остановках. Повсюду, куда ни кинь взгляд, виднелись эти темнолицые обитатели Южной Африки, будившие мое любопытство и освобождавшие от того смутного чувства неловкости, которое вызывали капские цветные. Однако сколько я ни оглядывался по сторонам, мне не удавалось разглядеть тех картинок, что обычно печатают в рекламных журналах об Африке. Ну, вы наверняка их видели: точеные фигурки африканских девушек с огромными кувшинами на голове и темнокожие Аполлоны в леопардовых шкурах. Очевидно, они еще ждали впереди. Вся эта дорожная публика была одета в самые невообразимые обноски европейского образца. Я порадовался, увидев на голове у одного из мужчин старый добрый котелок. Надо же! Сколько лет он прослужил на родине: на него садились ненароком, его роняли и пинали ногами. А вот, поди ж ты, старичок добрался до Африки и здесь обрел бессмертие (кстати, еще раньше я обратил внимание, какой любовью эти головные уборы пользуются в сельских районах Ирландии).

Когда мне рассказывали о Грейамстауне, то обещали, что он покажется «чрезвычайно английским». И вот я подъезжал к нему в ослепительном сиянии африканского полудня и видел маленький строгий городок — впрочем, не такой уж и маленький — с опущенными шторами на окнах. Мрачноватого вида собор стоял посреди широкой центральной улицы, вдоль которой выстроились элегантные здания банков, офисов и двухэтажных магазинов. Судя по витринам, в этих магазинах можно было купить все, что угодно — от учебника химии до американского холодильника. Все выглядело очень мило, однако не могу сказать, чтобы город показался мне «английским». Скорее уж он напомнил Шотландию. Если бы на улице шел дождь, можно было бы подумать, что я попал в Сент-Эндрюс.

В гостинице юный чернокожий носильщик в белых парусиновых брюках проворно подхватил мой багаж, который помимо нескольких объемистых саквояжей включал в себя и легкую картонную коробку с чучелом африканской гадюки. Сувенир этот я приобрел в Порт-Элизабете и вез его домой в подарок ребенку. Итак, парнишка весь обвешался сумками, пакетами и коробками — так, что едва мог сдвинуться с места. Мода эта пошла от парижских портье, и похоже, с тех пор для всех носильщиков стало делом чести нагружаться сверх всякой меры — до тех пор, пока их самих уже не станет видно за кучей багажа, — но обязательно перенести все в один заход! Мой чернокожий носильщик тоже не желал ударить в грязь лицом: он умудрился поднять и разместить на себе все мое имущество. Поверх примостилась коробка с чучелом гадюки — парнишка вынужден был при ходьбе придерживать крышку подбородком.

Поднявшись наверх, он стал осторожно освобождаться от поклажи. Первым делом он, естественно, сгрузил на столик коробку. Крышка при этом сдвинулась, и нашим взглядам предстала огромная свернувшаяся кольцами гадюка. На мгновение мальчишка остолбенел, затем попросту разжал руки и, уронив весь оставшийся багаж на пол, с жутким воплем бросился вниз по лестнице. Мне стало неловко, что я так напугал человека, и я вышел объясниться с ним. Огляделся, но нигде поблизости не обнаружил мальчишки. Затем я увидел его искаженное ужасом лицо — оно маячило на лестничной площадке этажом ниже. Глаза его казались двумя белыми блюдцами, посредине которых плавали черные шарики.

— Неживая! — попробовал я его успокоить. — Мертвая змея!

— Нет, баас, нет! — проревел он. — Очень плохая змея!

Парнишку била крупная дрожь, он мотал головой и одновременно пытался улыбаться. Я сходил в номер и вынес злосчастную змею — дабы доказать ему, что это всего-навсего чучело. Похоже, это оказалось неудачным решением. Ибо мальчишка одним отчаянным прыжком преодолел лестничный пролет и скрылся из виду. Больше я его не видел.

Я засунул гадюку обратно в коробку и поставил ту от греха подальше на шкаф. Мне подумалось: если весь гостиничный персонал будет подобным образом реагировать на безобидное чучело, мое пребывание в Грейамстауне вряд ли окажется комфортным.

После этого я отправился на прогулку по городу. Грейамстаун совершенно очаровал меня тем ощущением покоя и достоинства, которое он излучал. Он имел наружность маленького, но солидного британского городка начала девятнадцатого века. И хотя в Союзе он известен как «город переселенцев», на самом деле Грейамстаун несколько старше. Он возник за восемь лет до того, как переселенцы 1820 года прибыли в Южную Африку. Своим основанием он обязан полковнику Джону Грэму, который возвел здесь казарму для взвода драгун и тем самым заложил базу для строительства оборонительного поста. Надо отдать должное английским переселенцам: они немало сделали для превращения крохотной пограничной деревушки в нормальный южноафриканский городок. Вся долина и окрестные холмы политы их потом и кровью. Ибо англичане сражались здесь плечом к плечу с британскими солдатами и со своими бурскими соседями, отражая многочисленные набеги племен банту. Если трудно было представить Порт-Элизабет в виде пустынной полоски дикого пляжа, то еще сложнее оказалось поверить, что всего каких-нибудь пятьдесят лет назад тихий и уютный Грейамстаун служил ареной пограничных боев.

Сегодня Грейамстаун является одним из крупнейших образовательных центров во всем Союзе. В Университете Родса учится около тысячи студентов. Колледж Святого Андрея — это южноафриканский Итон (или Харроу, если хотите). Пару ему составляет кейптаунский «Бишопс», который можно считать Харроу (ну или соответственно Итоном). Помимо этого, есть еще и колледж Святого Эйдена, учрежденный святыми отцами из «Общества Иисуса».

Временами кажется, будто весь Грейамстаун состоит из образовательных учреждений. Начальные и средние школы, всяческие подготовительные курсы, колледжи, монастыри, епископальные школы, профессиональный колледж, основанный англиканской сестринской общиной Общества Возрождения, колледж Святого Павла (единственный в Южной Африке англиканский богословский колледж) — вот неполный перечень грейамстаунских учебных заведений. Да, чуть не забыл: имеется также художественное училище и технический институт!

В кабинете директора колледжа Святого Эйдена мне показали любопытный документ. Это была телеграмма, отправленная отцом одного из учеников. Дело происходило буквально накануне Второй англо-бурской войны, и писал человек, намеревавшийся воевать в бурской армии. Вот содержание депеши, отправленной 29 сентября 1899 года из Потчефструма:

«Завтра отбываю на фронт. Телеграфом перевел на Ваше имя двадцать фунтов в качестве квартальной платы за обучение сына. Не дозволяйте ему бросить учебу без моего специального разрешения. Дальнейшую оплату гарантирую. С наилучшими пожеланиями».

— И что случилось с мальчиком?

— Да ничего. На протяжении всей военной кампании он благополучно проучился в школе. По окончании войны отец, как и обещал, погасил задолженность по школьным платежам! Между прочим, мальчик впоследствии занял высокий пост в Вооруженных силах Союза.

Наверное, Южная Африка единственная страна в мире, где вы можете спокойно отправить своего сына учиться к врагам, причем в кредит!

7

В одном из грейамстаунских магазинчиков мне удалось приобрести подходящую упаковку для злополучного чучела и наконец-то вздохнуть спокойно. Облегчив таким образом свою совесть, я решил заняться осмотром местных достопримечательностей.

Начал я с собора Святых Михаила и Георгия. Если вы поклонник английской архитектуры, вам непременно следует посетить этот храм. Обещаю, что визит этот вас порадует, ибо собор построил сэр Гилберт Скотт. Да-да, тот самый Скотт, который является автором станции Сент-Панкрас и Мемориала принца Альберта. Кроме того, одному Богу известно, сколько он возвел церквей, пасторатов, особняков и монументов по всей Великобритании. Здешний собор представляет собой типичную готическую церковь, какую можно увидеть в любом крупном приходе Англии. В его звоннице висят восемь отлитых в Лондоне колоколов. Венчает здание изящный тонкий шпиль.

Внутри церкви сумрачно и прохладно. Колонны нефа сделаны из черного бельгийского мрамора. К сожалению, они все испещрены мелкими царапинами — это результат неквалифицированной полировки маслом, предпринятой вскоре после установки колонн. Здешний аналой является уменьшенной копией того, что Гилберт Скотт реконструировал для Дарэмского собора (вы, наверное, помните изображение пеликана, который кормит своего детеныша). Кафедра проповедника изготовлена в Личфилде и украшена резьбой, изображающей явление Иисуса Христа ученикам. Интересно, что лицам четырех учеников придано портретное сходство с четырьмя первыми епископами Грейамстауна.

На этом месте прежде стояла простая деревянная церковь, которую построили еще переселенцы 1820 года. Так вот, строители собора сохранили фрагмент старой деревянной галереи и включили его в южный придел храма. По словам церковного служителя, давно уже ведутся разговоры о том, чтобы убрать это чужеродное вкрапление. И хотя деревянные детали действительно смотрятся несколько странно в неоготическом соборе Гилберта Скотта, тем не менее было бы жаль утратить сей памятник георгианской эпохи. Ведь, как ни крути, а это кусочек самой первой английской церкви в Южной Африке.

Любопытно, что церковь эту построили феноменально быстро, и благодарить за это следует лорда Чарльза Сомерсета. В 1821 году, находясь в отпуске в Англии, он воспользовался случаем, чтобы сблизиться с местным Евангелическим обществом и убедить его руководителей пожертвовать деньги на строительство церкви в Грейамстауне. По словам самого сэра Чарльза, первоначально ему «удалось выжать из них пятьсот фунтов». С этой суммой (и в надежде на грядущие денежные поступления) переселенцы начали строительство храма. Произошло это в 1824 году, а в 1830-м церковь была готова. И, как выяснилось, очень вовремя, поскольку в 1834 году кафры опять нарушили границу. Разразилась новая кровопролитная война, во время которой здание церкви использовалось как убежище для женщин и детей, а также в качестве удобного хранилища для боеприпасов.

И сегодня сохранившийся фрагмент старой галереи служит бесценным напоминанием о тех суровых временах, когда английским переселенцам пришлось проходить крещение кровью. Мы можем представить себе женщин той поры в старомодных платьях с завышенной талией, в шалях и шляпках с полями козырьком. Как они стоят в нефе церкви, прижимая к себе перепуганных детей, и прислушиваются к далекой канонаде. Возле главного престола сидит интендант крепости, он что-то пишет в своем дневнике. Тут же сложены боеприпасы, и церковнослужитель выдает мужчинам мушкеты и штыки. Именно такую картину застал преподобный Дж. Хэвисайд в 1834 году, когда заглянул на Рождество в Грейамстаун. Эта старая деревянная галерея когда-то была свидетельницей единения британцев с бурами. В ту суровую годину все европейцы стояли бок о бок и, позабыв о национальных различиях, оборонялись от общего врага.

Большое впечатление на меня произвел и католический собор Святого Патрика. Он был построен силами солдат-католиков из гарнизона, в 40-х годах размещенного в Грейамстауне. Насколько можно судить по названию храма, среди солдат оказалось немало ирландцев.

Если дойти до конца главной улицы, то можно увидеть старинные белые ворота, выполненные в виде арки. С обеих сторон от них стоят караульные будки, в центре под сводом висит фонарь. Ожидаешь увидеть за этими воротами нечто вроде солдатских казарм, а вместо этого оказываешься перед Университетом Родса. Мне рассказывали, будто ворота являлись частью комплекса зданий, возведенного здесь южноафриканским героем Питером Ретифом. К сожалению, до наших дней дожила лишь эта белая арка.

Остаток дня я потратил на неспешную прогулку по залитым солнцем улицам Грейамстауна. Я разглядывал торговые пассажи и думал, как хорошо было бы поселиться в таком месте после выхода на пенсию. Грейамстаун в равной степени предоставляет возможность либо впасть в безнадежную лень, либо, напротив, развить активную деятельность. Оказавшись рядом с ратушей, я зашел внутрь и был вознагражден зрелищем мифического животного под названием капский тигр (естественно, не живьем, а всего лишь в виде изображения на спинке кресла мэра). Все, кому доводилось читать записки первых путешественников по Южной Африке, конечно же, обращали внимание на многочисленные упоминания об этом животном. На самом деле тигры никогда не водились в Южной Африке, и речь, скорее всего, идет о леопардах. Я знал, что капский тигр — не более чем шутка, и тем не менее вот он передо мной! Настоящий бенгальский тигр красуется на кресле мэра, поддерживая герб города.

К вечеру улицы заполнились толпами молодых людей и девушек. Юноши в большинстве своем были без шляп и во фланелевых костюмах. Они неспешно прогуливались с книжками под мышкой и вели ученые беседы. Своим внешним видом и раскованными манерами они напомнили мне оксфордских или кембриджских студентов. Девушки — очаровательные в своих легких платьях, с теннисными ракетками — смахивали на ярких бабочек, выпущенных на волю. Старый город, казалось, с интересом взирает на этих новых южноафриканцев — красивых, здоровых и умных мальчиков и девочек. До моих ушей долетали обрывки разговоров: речь шла в основном об экзаменах и контрольных. Оно и понятно — приближался конец семестра. Ребята говорили по-английски, но время от времени кто-нибудь сбивался на африкаанс.

С трудом верилось, что еще сто тринадцать лет назад — по нашим английским меркам не такой уж большой срок, даже в масштабах одного семейства, — так вот, сто тринадцать лет назад ничего этого не было. На месте прелестного городка — с его соборами и музеем, с его библиотеками и университетскими корпусами, с его плавательными бассейнами и теннисными кортами, с его поколением молодых, уверенных в себе людей — стоял маленький пограничный форт, осаждаемый толпами кровожадных дикарей. Прошло немногим больше столетия, и потомки тех дикарей чистят наши ботинки, подносят вам багаж и опорожняют мусорные корзины.

Нет, что ни говори, а Южная Африка — удивительная страна!

8

После обеда хозяин дома пригласил меня посидеть в библиотеке. Мы беседовали о всяких пустяках, но я видел, что на губах у него вертится какой-то вопрос. Наконец он не выдержал и спросил:

— Что вы думаете по поводу наших национальных проблем?

— Боюсь, что смогу ответить на ваш вопрос, лишь когда проживу в Южной Африке с десяток лет.

— Угу, — хмыкнул он разочарованно. — Ну что ж, очень разумный подход.

Теперь настала моя очередь.

— А что вы думаете по этому поводу?

Казалось, мой собеседник только и ждал случая высказаться.

— Я полагаю, что чернокожим навязали не вполне честную сделку, — заговорил он с жаром. — Видите ли, я отношусь к тем людям, кто верит в черное население и считает, что ему надо дать шанс! А сейчас что мы видим? В теории любой чернокожий имеет право получить образование, но на практике у него очень мало возможностей. И даже если он получит приличную профессию, что он будет с ней делать? Где работать? Одного образования мало, мы должны поднять уровень жизни чернокожих в целом. Прежде всего обеспечить им достойные заработки и, возможно, даже избирательное право. Когда-нибудь в будущем…

Он доказывал мне, что нынешняя позиция европейцев диктуется страхом перед черным населением. А здесь нечего бояться! Он по крайней мере страха не испытывает. Черному человеку надо помочь, как мы помогаем больным. Поддержать его, пока он твердо не встанет на ноги.

Мы долго беседовали, и под конец я спросил:

— А какой, по-вашему, станет Южная Африка через сотню лет?

— Думаю, через сто лет здесь будут жить люди с кожей кофейного цвета, примерно, как у португальцев, — ответил он. — Мне кажется, это неизбежно. И прежде всего по экономическим причинам. Собственно, данный процесс уже начался. Не далее как вчера я был в Кейптауне и повстречал одного молодого европейца. Он работает водителем автобуса в крупной компании. Парень рассказал мне, что недавно женился. Я поинтересовался: «Она англичанка?» «Нет, — ответил он, — цветная». «Но почему вы женились на цветной девушке?» — удивился я. И вот что он мне сказал: «Видите ли, с моей зарплатой я не могу содержать белую жену. Ведь ей первым делом понадобился бы слуга, который выполнял бы за нее всю грязную работу. А моя жена ничего подобного не ожидает. Скорее всего, она не захотела бы заводить слуг, даже если бы могла себе это позволить. Она привыкла самостоятельно содержать дом. И вы бы посмотрели на наш дом — картинка, да и только!»

— Вот так все и происходит, — заключил мой собеседник. — При таких делах в результатах сомневаться не приходится!

— Но вам это не нравится, ведь правда?

— Конечно, не нравится, — с горечью признался он. — Скажу честно: мне ненавистна эта идея! Но что толку? Я привык смотреть правде в глаза.

Я почувствовал необходимость поговорить о чем-нибудь более приятном.

— А почему Грейамстаун называют городом святых? — спросил я.

— Некоторые считают: из-за большого количества церквей. Но я слышал и другое объяснение. Рассказывают, будто в 1846 году сюда прибыли Королевские инженеры, и им для работы понадобились кое-какие инструменты, в частности тиски. Ну, они, как полагается, отправили запрос в Кейптаун с просьбой срочно прислать с артиллерийского склада тиски. На что получили ответ: «Приобретайте тиски на месте». Инженеры телеграфировали: «В Грейамстауне тисков нет». Понимаете? Нет тисков! Ну чисто святая обитель!

Я возвращался в гостиницу в подавленном настроении. Мыслями я постоянно возвращался к началу нашего разговора. Впервые за все время пребывания в Южной Африке мне довелось столкнуться с подобной точкой зрения.

9

Если вас влечет романтика кафрского Фронтира, отправляйтесь к Сигнальному холму. Поднимитесь на его вершину и окиньте взором бескрайний буш, что раскинулся до самого горизонта. Стоя здесь, нетрудно себе представить, как один за другим зажигаются костры на окрестных холмах — это по цепочке передается сообщение о ночной тревоге. На дальних бродах через Фиш-Ривер появляются сигнальные огни. Они приближаются, становятся ярче, предупреждая об опасности одиноких фермеров и два маленьких гарнизона, расквартированных в форте и блокгаузе…

Вдалеке виднеется еще один холм под названием Гавнерс-Коп. На его вершине установлена каланча — массивная каменная башня в два этажа. В ней всего две комнаты, одна над другой. Вход в башню приподнят, к нему ведут каменные ступени, а окна — узкие и высокие — напоминают бойницы средневекового замка. Каланча эта играла важную роль в жизни Грейамстауна: именно отсюда сигнал тревоги поступал на Сигнальный холм, а затем уже доходил до горожан.

Боюсь, нам, европейцам, не понять, что означала (и означает поныне!) граница — тот самый пресловутый фронтир — для белых южноафриканцев. Приехав в Южную Африку, европейские колонисты оказались в особо сложных условиях: им довелось столкнуться не только с самым опасным, но и с самым многочисленным в мире противником. Небольшая горстка бурских и английских фермеров плечом к плечу с немногочисленными британскими войсками умудрялась на протяжении ста лет сдерживать черную приливную волну, которая грозила докатиться до самого Кейптауна и поглотить город.

Стоя на Сигнальном холме, я наметил сам для себя: обязательно разыщу кого-нибудь из стариков, кому за восемьдесят (а в Южной Африке в избытке подобных людей), и расспрошу о тех далеких временах. В детстве они наверняка слышали какие-нибудь пограничные истории от своих родителей, непосредственных участников тех событий. Мое желание исполнилось тем же вечером. Правда, источником сведений стал не древний старец, а очаровательная дама — хозяйка дома, куда меня пригласили на обед. Она была дочерью миссионера и достаточно долго прожила по соседству с чернокожими племенами.

— В то время мне было совсем мало лет, — рассказывала дама, — но я хорошо запомнила боевые барабаны кафров. Как они били по ночам… Передать вам ананасы?

— Лучше расскажите о барабанах, — попросил я.

— Может, еще сахару? Ну да, барабаны! Помню, как я дрожала от страха в своей постели, а они все били и били, ночь напролет. Знаете, такой глухой ритмичный звук… Его не описать словами, но каждый, кто хоть однажды его услышал, не забудет до конца жизни.

Тут в комнату вошел чернокожий слуга — этакий огромный черный воин — и поставил на стол серебряный поднос с кофейными чашечками. Женщина что-то произнесла на местном наречии, и слуга в знак благодарности склонил голову — наверное, ему было приятно, что хозяйка говорит с ним на его родном языке.

— Просто неописуемый звук! — продолжала дама. — Похожий вот на этот!

И она принялась отстукивать ритм по столу.

Тем временем чернокожий воин снова появился и с почтением поставил перед хозяйкой серебряную шкатулку с сигаретами.

10

Музей Олбани служил тем же целям, что Дростди в Свеллендаме. Он призван отражать историю данного района. А посему, слава богу, был избавлен от присутствия древних бивней и мумий, не имевших прямого отношения к заявленной теме. Вместо того экспозиция музея включала множество фотографий и предметов, иллюстрирующих жизнь Олбани в девятнадцатом столетии. Кроме того, посетитель выставки мог ознакомиться с разнообразными письмами, дневниками и прокламациями того времени.

В частности, я увидел послание, написанное рукой Пита Ретифа — того самого бура, чья печальная судьба потрясла всю Южную Африку. Можно без преувеличения сказать, что смерть Ретифа стала самым драматическим событием южноафриканской истории. Письмо, о котором я говорю, датировано 10 сентября 1835 года и адресовано гражданскому комиссару: Пит Ретиф рассказывает о бедственном положении своего лагеря и просит прислать боеприпасы для ведения войны с кафрами.

Не менее интересным документом является письмо преподобного Ф. Оуэна — миссионера, ставшего невольным свидетелем гибели Пита Ретифа и его товарищей. Письмо это, адресованное Д. Коутсу, руководителю Лондонского отделения Миссионерского общества, позже было опубликовано Обществом Ван Рибека вместе с дневником Оуэна. «Шестого февраля, — пишет миссионер, — прямо на глазах у нас разыгралась ужасная сцена, которая никогда не изгладится из моей памяти… Я имею в виду зверское убийство шестидесяти голландских фермеров и последующее нападение на голландский лагерь, случившееся на рассвете и обернувшееся гибелью еще двухсот пятидесяти человек».

«Дневник» Оуэна (фактически это собрание донесений, которые тот на протяжении нескольких лет отправлял в Лондон) в настоящее время хранится в Кейптаунском архиве и является одним из его величайших сокровищ. Как он вернулся в Южную Африку — это отдельная история, с сэром Джорджем Гори в главной роли. Человек этот всю жизнь посвятил изучению прошлого своей страны. В 1922 году, будучи проездом в Лондоне, Гори отправился в Миссионерское общество посмотреть, не сохранилось ли там случайно каких-либо интересных документов. После долгих и безуспешных поисков ему наконец-то повезло: в одном из пыльных шкафов Гори обнаружил собрание писем Оуэна, которые провалялись там — всеми забытые — свыше восьмидесяти лет. «Пожирая глазами бесценный документ» (это собственное выражение Гори), он принялся уговаривать чиновников уступить ему письма. Сэр Джордж доказывал, что «Дневник» представляет величайший интерес для народа Южной Африки, гораздо больший, чем для англичан. Неутомимый историк приходил несколько дней подряд, и в конце концов ему удалось завладеть письмами!

В музее содержится еще один интересный документ, который доказывает, что первая белая женщина, умершая в Трансваале, была американкой. Звали ее миссис Джейн Уилсон, и она являлась женой американского миссионера Алекса Э. Уилсона. Бедняжка умерла от лихорадки в сентябре 1836 года в поселке Мосега, который ныне относится к области Марико. В 1834 году Уилсон выехал из Бостона в составе миссии, которой после ряда приключений пришлось разделиться. Уилсон вместе с тремя товарищами отправился в страну матабеле, где в то время правил небезызвестный Мзиликази. Вождь разрешил американским миссионерам поселиться на своих землях, однако позже передумал и стал их преследовать. Когда Джейн Уилсон умерла, муж похоронил ее под маленьким камнем, на котором вырезал следующие строки:

«Ты призвал ее душу к себе на Небеса в самом начале жизненного пути. Бренные останки Джейн будут покоиться под этим камнем до самого Твоего пришествия, а тогда она восстанет, дабы свидетельствовать перед Тобой о благих намерениях своего мужа и его сподвижников — тех, кто помогал ему распространять Твою Благую Весть среди туземцев Африки».

Надгробие было утеряно и обнаружилось лишь в 1912 году во время земляных работ, проводившихся на этом участке. Камень попал в руки английского фермера, страстного любителя старины, который и передал его в музей Претории. В Грейамстаунском музее хранится лишь гипсовый слепок с надгробия.

Таким образом, мы видим, что еще в 1836 году область Марико (которая сегодня лежит на оживленной линии сообщения Йоханнесбург — Кимберли) считалась страшной глушью. Это было местечко ничуть не лучше, чем дебри Конго! Рядом с тем местом, где было найдено надгробие, Клуб Марты Вашингтон из Йоханнесбурга поставил скромный памятник — «Первой белой женщине, окончившей свои дни в Трансваале».

Приятным сюрпризом для меня оказались работы Томаса Бейнса, обнаруженные в экспозиции Музея Олбани. Мне кажется, что творчество этого замечательного мастера еще по достоинству не оценено в Южной Африке. Я заметил, что его живая и яркая манера исполнения у многих вызывает пренебрежительную улыбку. И совершенно напрасно! У меня нет сомнений, что когда-нибудь его картины — а, благодарение Богу, их сохранилось великое множество — займут место в лучших галереях мира. Бейнс был непревзойденным художником-анималистом, отдававшим много времени наблюдению за животными. И хотя ему зачастую приходилось работать в некомфортных условиях — прямо на местности, к тому же с третьесортными красками, он добился потрясающих успехов в изображении природы и животного мира Южной Африки. Одна из его картин посвящена высадке переселенцев 1820 года на капские берега: люди в утлых лодчонках мужественно преодолевают высокие волны на своем пути к новой жизни. На мой взгляд, эта работа очень точно передает дух того героического времени. На другой картине изображен вагон Дэвида Хьюма в тот миг, когда он прибыл на Грейамстаунский рынок с грузом шкур и слоновой кости. Между прочим, в картинной галерее Грейамстауна имеются еще две работы Томаса Бейнса. Одна называется «Церковная площадь, Грейамстаун, 1850 г.»; а вторая, нуждающаяся в срочной реставрации, изображает малайскую лодку в Столовой бухте.

Бейнс был из тех людей, кого называют «не от мира сего». Маленький мужественный человечек — вечно нуждающийся в деньгах, но не теряющий веры в успех. Он брался за любую работу: рисовал всех и вся, лишь бы заработать несколько лишних шиллингов. Бейнс был сыном шкипера из Кингс-Линна в Норфолке. На Кап он прибыл в 1842 году совсем еще молодым человеком, в возрасте двадцати двух лет. Он был талантливым самоучкой с непреходящей страстью к рисованию. Во время «кафрских» войн он работал штатным художником в Британской армии. После этого Бейнс уплыл в Австралию, где его работы удостоились особой благодарности правительства. В 1858 году Бейнс возвратился в Южную Африку и в качестве рисовальщика отправился с экспедицией Ливингстона в долину Замбези.

К сожалению, отношения с шотландским путешественником (а в особенности с его братом Чарльзом Ливингстоном) у него не сложились. Бейнса изводили мелочными придирками, и в конце концов он покинул экспедицию, чтобы присоединиться к Чапмену, который тоже в тот момент направлялся к водопаду Виктория. В ходе этого путешествия Бейнс написал много великолепных видов водопада (некоторые из них хранятся в Кейптаунской публичной библиотеке), которые произвели настоящую сенсацию в Хрустальном дворце. Лучшие из его работ отвезли в Виндзор для представления королевской чете.

Увы, вся эта шумиха вокруг картин Бейнса никак не сказалась ни на карьере художника, ни на его банковском счете. Томас Бейнс снова вернулся в Южную Африку — немолодой уже человек, по-прежнему бедный и по-прежнему преисполненный оптимизма! Он не оставлял занятий живописью. Но на сей раз Бейнс твердо решил разбогатеть! Он нанялся в экспедицию по изучению золотоносных районов «Тати» (современный Бечуаналенд). В ходе этого путешествия он собрал материалы для книги «Золотоносные районы Юго-Западной Африки» — на мой взгляд, лучшей книги того времени об Южной Африке. К сожалению, Бейнс был хроническим неудачником! Он вернулся из длительной (и дорогостоящей) экспедиции в самом радужном настроении и обнаружил: дела у пославшей его компании идут так скверно, что она даже не в состоянии оплатить его расходы. Чтобы хоть как-то спасти положение, Бейнс снова взялся за свои кисти и краски. Его работоспособность просто поражает. Находясь на землях кафров, он создал огромное количество полотен — никто даже не удосужился их сосчитать! Его картины висят в десятках различных музеев и картинных галерей. Однако мечта о золоте не покидала Бейнса — о, эта извечная южноафриканская мечта! — и он снова собрался в экспедицию на далекий север. На сей раз он решил не связываться ни с какими компаниями, ушел практически в одиночку и взял с собой чудо-машинку для дробления кварца. Ему не может не повезти! Уж теперь-то он поймает удачу за хвост! Бейнс закупил в Порт-Элизабете оборудование, нанял вагоны и прямо накануне своего великого путешествия… умер от дизентерии. Смерть настигла его в Дурбане, в возрасте пятидесяти пяти лет.

Дэвид Хьюм, запечатленный на полотне Бейнса, — еще один исследователь Африки, чья деятельность так и не получила должного признания. Он был одним из участников южноафриканской эпопеи Бенджамина Муди. В 1817 году он прибыл на Кап в числе прочих эмигрантов. На тот момент Хьюму было двадцать с небольшим лет, и в нем бурлила чисто шотландская отвага. Занятиям земледелием он предпочел рискованные путешествия в неизведанные области Южной Африки. И направился он не в сторону Фиш-Ривер, а на север — в район, где сейчас располагаются Свободное Государство и Трансвааль.

Хьюм в числе первых охотников забрел на земли матабеле (возможно, он стал самым первым белым человеком, рискнувшим вести дела с Мзиликази). В 1829 году, когда Хьюм сопровождал преподобного Дж. Арчбелла к вождю матабеле, состоялась его встреча с доктором Моффатом. Тот тоже путешествовал в обществе двоих торговцев — африканера Скуна и некоего мистера Маклаки, очевидно, из свеллендамских шотландцев. Похоже, в то время северные провинции — дикие, неисследованные земли — манили к себе различных искателей приключений. Среди них попадались и торговцы, и золотоискатели, и охотники за слоновьими бивнями, и странствующие миссионеры.

В 1830 году в ходе своего знаменитого путешествия к истокам Лимпопо Хьюм забрался далеко на север. Он стал первым белым человеком, побывавшим на реке Маклутси. На обратном пути он сделал остановку на месте будущей столицы, Претории. Отсюда Хьюм направился сначала в Мосегу, а затем в Куруман, где основал факторию. Это путешествие стало одним из самых масштабных исследований центральной части Южной Африки. Никто до Хьюма не обследовал северные берега Лимпопо. Да и впоследствии белые люди долго туда не захаживали. Лишь четырнадцать или пятнадцать лет спустя там появились Гордон-Каммингс и другие торговцы.

В свое время Дэвид Хьюм был очень известной личностью. Его имя неоднократно поминается на страницах книги «Записки о матабеле Роберта Моффата». Читатели, наверное, помнят романтическую историю появления на свет этой книги — в 1941 году она неожиданно обнаружилась в старом сундуке на одной из капских ферм! Хьюм был первым белым человеком, в 1833 году появившимся на территории Бамангвато (нынешнего протектората Бечуаналенд). Наверное, поэтому невозможно без восхищения смотреть на картину Бейнса, где Хьюм изображен рядом со своим видавшим виды вагоном, доверху нагруженным слоновой костью, шкурами птиц и зверей. Мы отдаем должное не только Дэвиду Хьюму, но и всем отважным охотникам и первопроходцам, которые проложили путь в центральные области континента.

Мне показали старый дом в Грейамстауне, где девяносто лет назад проживал епископ Рикарде. Дом и сам по себе является музейной редкостью. Особое впечатление на меня произвела библиотека — комната, от пола до потолка уставленная книжными полками с уникальными изданиями восемнадцатого и девятнадцатого веков. Здесь все осталось как при жизни епископа. Кажется, будто дух его по-прежнему витает в этих стенах. Во всяком случае я не рискнул усесться в старое кресло с подлокотниками — из опасения, что хозяин появится и выставит меня вон.

Мне также продемонстрировали оправленный в рамку фрагмент оконного стекла, на котором епископ нацарапал собственные инициалы и сопроводил их следующей надписью: «Инициалы преподобного Джеймса Дэвида Рикардса. Вырезаны при помощи первого алмаза, найденного на территории Южной Африки. 1867 г.».

Речь идет о том самом камне, который породил и Кимберли, и Большую Дыру, и многие драматические перипетии алмазной лихорадки. Он был найден на берегах Оранжевой реки в районе Хоуптауна. Местный фермер по имени ван Никерк находился в гостях у своих соседей, когда заметил, что хозяйский ребенок играет с каким-то любопытным камешком. Ван Никерк попросил мать ребенка продать ему камень, на что женщина ответила: «Господь с вами! Это же просто галька, она ничего не стоит. Забирайте задаром, коли она вам так уж понравилась». От ван Никерка камень перешел к торговцу Джону О’Рэйли, который решил подвергнуть его экспертизе. В то время самым авторитетным специалистом в области геологии считался доктор Атерстоун из Грейамстауна, так что О’Рэйли к нему и отправился. Доктор исследовал камень и объявил, что это алмаз; в Грейамстауне епископ нацарапал свои инициалы на стекле; и, таким образом, была подготовлена почва для рождения новой Южной Африки. Оставим епископа развлекаться с оконным стеклом, а сами окинем взглядом мир, где на тот момент уже жили два человека — два болезненных инвалида, — которым в будущем предстояло сыграть важную роль в истории Капа. Один из них был 14 — летним сыном протестантского священника — мечтательного вида пареньком, учившемся в Бишопс-Стортфорд-колледже. Вы, наверное, уже догадались, что речь идет о Сесиле Родсе. Второй же — 42-летний мужчина по имени Пауль Крюгер — совсем недавно сломал левую ногу, когда его повозка перевернулась, угодив колесом в высохшую канаву.

В «Грейамстаун джорнэл» я прочитал любопытную историю, которая может служить, так сказать, приложением к рассказу о южноафриканских алмазах. Когда в Лондоне прослышали о находке ван Никерка, некий предприимчивый джентльмен по имени Гарри Эмануэль командировал в Южную Африку собственного геолога. Мистеру Грегори предписывалось разведать тамошние земли на предмет возможного содержания алмазов. Грегори провел исследование и пришел к замечательному выводу: «Алмазов на Капе нет и быть не может!» В отношении уже найденных камней он объявил, что, скорее всего, их случайно уронили страусы. Либо же, как вариант, специально подбросили, чтобы повысить цену на землю!

Доктор Атерстоун не согласился с приезжим экспертом, на страницах «Грейамстаун джорнэл» завязалась оживленная дискуссия. Однако все научные споры стихли, когда на сцене появился уже знакомый нам мистер ван Никерк и предъявил собственный весомый довод. Кстати сказать, за этот самый довод он выложил пастушку-мулату не много не мало пять сотен овец, двух быков и лошадь. Это была знаменитая «Звезда Южной Африки»!

Ну а дальше события начали развиваться с пугающей быстротой. Любопытно, что сказал мистер Эмануэль своему геологу, когда тот вернулся на Бонд-стрит. Это, к сожалению, нигде не зафиксировано. Зато известно, что имя «Грегори» с тех пор стало в Южной Африке синонимом слова «небылицы».

11

Исследуя южные окрестности Грейамстауна, я натолкнулся на деревушку под названием Батерст. Вот уж куда надо приехать всякому, кто желал бы найти английскую деревню в Южной Африке! Здесь проживают много потомков переселенцев 1820 года, и на церковном кладбище полным-полно старых добрых английских имен. Там я увидел могилу восьмидесятилетнего Криса Делла, который охранял ворота Батерста и выращивал ананасы. Этот человек никогда не был в Англии и навряд ли считал ее своим «домом». Скорее всего, у них в семье даже не вспоминали об Англии. От Батерста дорога сворачивает на восток и уходит к Порт-Альфреду. Могу засвидетельствовать, что в тихую, безветренную погоду это один из самых очаровательных городков на всем побережье.

Ездил я и на север от Грейамстауна. Во время войны с кафрами здесь проходила линия фронта, и тянулась она на многие мили. Следуя вдоль этой невидимой линии, я приехал в город с названием Форт-Бофорт. Здесь я увидел пункт для вербовки местных мужчин на золотые прииски. Однако не это показалось мне самым интересным в Форт-Бофорте. Городок запомнился благодаря фантастической любовной истории, которую я здесь услышал.

История эта приключилась в сороковых годах девятнадцатого века. В одной английской рыбачьей деревушке жила девушка по имени Энн (фамилии ее никто, к сожалению, не запомнил). Так вот, у девушки был возлюбленный Джон Марвел, который куда-то пропал. Бедняжка Энн вбила себе в голову, что он уплыл в дальние края, и решила его разыскать. С этой целью она переоделась в мужскую одежду и нанялась стюардом на корабль «Аберкромби Робинсон». В 1842 году судно перевозило солдат 91-го полка на Кап и потерпело кораблекрушение в Столовой бухте. К счастью, обошлось без человеческих жертв, однако Энн получила травму и была доставлена в местный госпиталь. Здесь-то ее тайна и вскрылась.

Одна из офицерских жен (возможно, это была жена подполковника Линдси) прониклась сочувствием к несчастной девушке и взяла ее няней к своим детям. Вскоре полк перевели в Форт-Бофорт, и Энн отправилась туда вместе с хозяевами. К тому времени она успела поведать миссис Линдси о своих долгих и безуспешных поисках возлюбленного. И вот однажды Энн вернулась очень расстроенной после прогулки с детьми. Она рассказала, будто видела своего милого на посту возле казарм батальона!

Чтобы успокоить девушку, мисси Линдси раздобыла список солдат, стоявших в тот день на посту. Но Джона Марвела среди них не значилось. Однако Энн продолжала настаивать: она видела Джона среди караульных, и точка. В конце концов один из солдат сознался, что он завербовался в армию под вымышленным именем, а на самом деле его зовут Джон Марвел. Каково же было удивление парня, когда ему предъявили бывшую возлюбленную! Любовь их вспыхнула с новой силой. Казалось бы, можно только радоваться счастливому завершению истории… Однако молодым людям так и не суждено было воссоединиться. Незадолго до назначенной свадьбы Джон Марвел возвращался из Грейамстауна и, переправляясь через Конап-Ривер, утонул. Энн около года носила по нему траур, а затем вышла замуж за старшину 7-го драгунского полка по фамилии Моффат. У них было двое детей. Энн умерла примерно в 1851 году и была похоронена в местечке Педди, стоявшем на полпути из Грейамстауна в Ист-Лондон.

Эта удивительная история изложена в старой рукописи, обнаруженной в 1936 году в Канаде. Рукопись приобрел мистер Э. Гордон-Браун, который затем предоставил ее Обществу ван Рибека для опубликования. История вошла в книгу «Рассказ рядового Бака Адамса». Наверное, правильнее было бы говорить о «кавалеристе Адамсе», ибо, насколько мне известно, Адамс служил в драгунской гвардии. Но, так или иначе, книга представляет собой волнующий документ, позволяющий увидеть приграничную жизнь глазами рядового воина. Выйдя в отставку, Адамс уехал в Тоттенхэм и открыл там кондитерскую лавку. Он умер в 1910 году в возрасте восьмидесяти лет. Историю любви Энн и Джона Марвела он излагает с традиционной британской сдержанностью, называя ее «в чем-то романтической».

Книга интересна еще и тем, что достаточно точно отражает реалии того времени. В частности, подтверждает то, что было очевидно каждому английскому колонисту или бурскому фермеру, а именно: Южная Африка управлялась не из Кейптауна, а из Лондона. Недаром автор, простой рядовой британской армии, язвительно отзывается о «старых леди из Эксетер-Холла».

Это знаменитое здание в центре Лондона служило резиденцией для различного рода религиозных и филантропических обществ, которые имели значительное влияние на английское правительство и, соответственно, на положение дел в Капской колонии. Интересно, многие ли южноафриканцы из тех, кто ныне останавливается в отеле «Палас», знают, что живут на месте, где некогда располагался могущественный Эксетер-Холл?

Глава шестая

Чернокожие и европейцы

Я путешествую по Сискею и Транскею, наблюдая за жизнью племен банту с их бесчисленными стадами. Я ненадолго заглядываю в Кинг-Уильямс-Таун и еду дальше в Ист-Лондон. Я без памяти влюбляюсь в Порт-Сент-Джонс, позже проезжаю через коренные земли в Умтату и Кокстад. Очутившись на границе Наталя, я восстанавливаю в памяти историю вуртреккеров.

1

Большинство путешественников, впервые попавших в Южную Африку, горят желанием увидеть черные племена банту в их естественном окружении. Я бы посоветовал им проехаться по землям, расположенным к северу от Грейамстауна. Это огромная территория, которая простирается до самых границ Наталя и делится рекой Кей на две части — Сискей и Транскей. По площади она равна современной Голландии и включает в себя племенные земли коса (тех самых, что в девятнадцатом веке называли кафрами), тембу и пондо.

Союз выделил примерно одну двенадцатую часть своей территории для проживания племен банту, однако этого явно недостаточно для поддержания численности их населения на должном уровне. Данные области именуются национальными резерватами, и европейцам запрещено здесь селиться. Тем не менее управление осуществляется европейскими чиновниками из министерства по делам коренного населения. В непосредственном подчинении у них находятся потомственные племенные вожди, а дальше цепочка власти спускается вниз, к так называемым старейшинам деревень. Старейшина — чаще всего действительно чернокожий старец с клюкой, который является непререкаемым авторитетом среди своих соплеменников. «Черная» область Южной Африки практически не затронута европейской цивилизацией. Здесь по-прежнему царит примитивный способ ведения хозяйства с его доисторическим отношением к скоту, с его племенными обычаями и традиционными знаниями, основанными на магии и колдовстве. На территории резерватов функционируют различные христианские миссии, но их слишком мало, чтобы они могли оказывать значительное влияние на жизнь коренного населения. Кроме того, имеются торговые точки, расположенные в среднем на расстоянии пяти миль друг от друга. Собственно, это и все. Отойдите на пару миль от шоссе, и вы попадете в царство чернокожих туземцев, закутанных в разноцветные одеяла.

В Союзе проживают приблизительно восемь миллионов банту. Примерно два миллиона из них работают на белых фермах и еще около миллиона трудятся в крупных и мелких городах. Таким образом, больше половины черного населения проживают в резерватах. Тысячи молодых мужчин постоянно курсируют между своими деревнями и золотыми приисками Ранда. Обычно они вербуются на срок до девяти месяцев, а по истечении этого времени возвращаются в родные края. Большинство современных исследователей с тревогой отмечает тенденцию к разрушению племенной общности и перемещению чернокожего населения в большие города.

Стороннему наблюдателю нелегко разобраться в проблемах коренного населения Южной Африки. Для того чтобы более или менее компетентно судить об этих проблемах, человеку необходимо длительное время прожить в стране и постигнуть множество нюансов. Мы, европейцы, привыкли разглагольствовать о защите угнетенных национальных меньшинств, и этого, как правило, хватает, чтобы поддерживать реноме прогрессивного либерала. Схема срабатывает в любых регионах мира, но только не в Южной Африке. Здешняя ситуация не поддается однозначным оценкам, для этого она слишком сложная и запутанная. Начать с того, что речь идет не о меньшинстве, а, напротив, о подавляющем большинстве. Ибо большая часть Южной Африки — фактически все ее черное население — находится на низшей ступени развития. И если дать им особые привилегии, эта черная масса попросту задавит своих белых хозяев и поставит под угрозу будущее цивилизации, с таким трудом построенной на юге Африканского континента. Подобная проблема и прежде существовала в колониальных странах. Однако в наш век революционных преобразований — когда количество довлеет над качеством и понятие свободы нередко подменяется анархической вольницей — она встала с небывалой остротой. А посему нетрудно понять страхи белых жителей Южной Африки. С другой стороны, многие либерально настроенные граждане говорят о настоятельной необходимости пересмотреть условия существования коренного населения — надо-де обеспечить их нормальным жильем, создать условия для получения образования и трудоустройства (причем требуется не просто повысить заработную плату, но и расширить поле деятельности). Казалось бы, хорошие, справедливые предложения. Однако более консервативные политики предупреждают, что слишком быстрое введение «черных привилегий» может иметь катастрофические последствия для будущего страны. Со стороны может показаться, что есть прекрасный способ решения всех южноафриканских проблем: надо повысить численность белого населения хотя бы до десяти миллионов и уничтожить негласный запрет на неквалифицированный труд для белого человека. К сожалению, способность творить чудеса не входит в арсенал средств современной политики.

Мне нередко приходилось слышать обвинения в адрес белых южноафриканцев: якобы они живут собственной жизнью, а до черных сограждан им и дела нет. Должен заявить, что это утверждение в корне неверно. В Южной Африке белый человек при всем желании не смог бы абстрагироваться от проблем коренного населения. Они подстерегают его на каждом шагу, вторгаются даже в сугубо частную, «домашнюю» жизнь. И нигде я не встречал столь разумного и бережного отношения к народам банту, как в Южной Африке. Исследовательские группы при университетах, многочисленные общества расового содружества и тому подобные организации — все они проявляют самую искреннюю заинтересованность в судьбе чернокожего населения. Южноафриканская молодежь задумывается о будущем страны. Я беседовал со многими студентами и могу засвидетельствовать: хоть они и не подвергают сомнению тезис о превосходстве белого человека, но в будущем отводят черному населению куда более важную роль, нежели сейчас.

В настоящий момент политические права коренного населения исчерпываются тем, что они выбирают трех представителей (европейцев по происхождению) в Национальную ассамблею и четырех (тоже европейцев) — в Союзный парламент. Кроме того, чернокожие члены общества участвуют в работе Местного совета представителей, где председательствует секретарь по делам коренного населения.

Поездка в глубь национального резервата обернулась для меня знакомством с удивительной страной примитивных хижин и традиционных ярких покрывал. Но вначале я должен рассказать о посещении знаменитой школы Лавдейл, расположенной неподалеку от маленького городка Элисдейл. Свыше тысячи чернокожих мальчиков и девочек учатся здесь под руководством шотландских миссионеров. Примечательно, что обучение ведется на английском языке и по европейской программе. Неподалеку находится и Форт-Хеа, где чернокожая молодежь получает образование в соответствии с университетскими стандартами.

Я смотрел на этих юных представителей коренного населения и невольно сравнивал их с европейскими сверстниками. Должен сказать: если не брать во внимание цвет кожи, то внешне эти ребята почти ничем между собой не отличались. Тем разительнее был контраст с впечатлениями от посещения Сискея. Я смотрел по сторонам и видел склоны холмов с маленькими хижинами и загонами для скота. По пути мне встречались женщины довольно странной наружности: глаза обведены широкими белыми кругами, что придавало им сходство с цирковыми клоунами. Некоторые из женщин выбеливали все лицо. Почти все были одеты в широкие юбки и шафранового цвета покрывала. На голове — объемистые тюрбаны из хлопчатобумажной ткани. Некоторые из юных девочек ходили обнаженными до пояса. В их движениях — когда они ходили, жестикулировали или же просто вскидывали голову при виде моего автомобиля — сквозила природная грация диких животных. Время от времени мимо проходила женщина с тяжелым кувшином на голове, она двигалась неспешной скользящей походкой танцовщицы. Много было матерей с грудными детьми, маленькие черные личики выглядывали из складок ярких шалей. И непременный персонаж — невероятно сморщенная старуха с властными повадками, которая обычно стояла на пороге хижины, опираясь на суковатую палку — ни дать, ни взять Аэндорская колдунья. Но самым удивительным казалось полное отсутствие мужчин! Деревни выглядели этакими поселениями африканских амазонок. Потом я сообразил, что удивляться нечему: все мужчины трудились на золотых приисках Йоханнесбурга. Деньги нужны им, чтобы оплачивать подушный налог и приобретать новый скот (а вместе с ним и новых жен).

С живописной стороны Сискей выглядел великолепно, но в сельскохозяйственном отношении являл собой трагическую картину. Куда ни кинь взгляд — сухая, потрескавшаяся земля, давно утратившая верхний животворящий слой почвы. Повсюду бродили тощие стада коров и коз. Своими копытами они вытаптывали тропы, которые при первом же хорошем ливне превратятся в овраги и расселины. Эрозия почвы представляет собой одну из худших проблем национальных резерватов. И хотя земля здесь плодородная (одна из лучших в Союзе), она не в состоянии вынести груза людей и в особенности скота. А банту не соглашаются сокращать свои стада. Ведь традиционно скот для них — богатство. Владеть стадом означает иметь жен и обладать властью. Чудовищная перенаселенность и примитивные представления о земледелии привели к тому, что огромные площади — сотни квадратных миль южноафриканской земли — становятся непригодными для сельского хозяйства.

2

Чем ближе я подъезжал к Кинг-Уильямс-Тауну, тем заметнее менялась окружавшая меня природа. В конце концов пейзаж превратился в некую смесь Дартмурских холмов и утесов Саут-Даунс. Меж ними пролегали дикие долины, по которым текли шоколадного цвета реки. Они смывали и уносили в небытие плодородную почву Южной Африки.

Путешествуя по необъятным африканским просторам, я убедился, что очень часто длинные, многосложные имена на карте оборачиваются маленькой горсткой жестяных сараюшек. Всякий раз, приближаясь к очередному «городу», я заключал сам с собой пари: перевалит ли число домов через десяток? В этом отношении Кинг-Уильямс-Таун оказался приятным исключением. Городок показался мне благословенным оазисом среди моря красной пыли. Тихие зеленые улицы, общественные здания, церкви, публичные библиотеки и банки — все настраивало на оптимистичный лад.

Здесь мне хочется поделиться одним наблюдением. Практически в каждом южноафриканском городе вы натолкнетесь на здание, которое пришелец из Древней Греции непременно бы принял за храм Аполлона. На поверку оказывается, что это один из многочисленных филиалов банка «Стандард» либо «Барклайз». Даже странно, что в стране, где латынь и древнегреческий исключены из программы школ и университетов, отделения банков выглядят как блестящая брошюра, рекламирующая плюсы классического образования. В самом центре Кинг-Уильямс-Тауна раскинулась просторная площадь, на которой в былые времена разгружались бычьи повозки. Теперь ту же функцию перевозки груза шерсти выполняют современные грузовики.

Меня отвели в местный музей полюбоваться на южноафриканскую знаменитость, к сожалению, ныне представленную лишь в виде чучела. Я говорю о самке бегемота, прославившейся по всему миру под именем Странницы Хуберты.

Без преувеличения можно сказать, что в 1928–1931 годах это очаровательное, трогательное создание занимало умы южноафриканцев более, нежели любое другое (не политическое) событие. Уж не знаю, что заставило Хуберту сняться с места, но она покинула родные края в далеком Зулуленде и двинулась на юг. Она шла не спеша, по ночам заглядывала в маленькие городки и деревушки — там полежит на газоне, здесь пощиплет травку на муниципальном выгоне. Городские чиновники и просто зеваки собирались вокруг незваной гостьи, светили факелами ей в глаза и удивлялись. Она же с невозмутимым видом смотрела на людей и лишь иногда широко зевала, прежде чем отправиться восвояси. Как-то раз Хуберта остановила целый поезд. Ни стук колес, ни отчаянные свистки машиниста не могли разбудить бегемотиху, которая заснула на рельсах. Лишь когда локомотив своим железным носом пару раз мягко ее подтолкнул, Хуберта проснулась, окинула шумный и беспокойный мир укоризненным взглядом и скрылась в зарослях буша.

«Хуберта стала чем-то вроде многосерийной радиопостановки, — писал мистер Уэллс в «Южной Африке». — В Йоханнесбурге пассажиры трамваев обменивались вечерними газетами и рассказывали друг другу: «Глядите-ка, что отмочила старушка Хуберта…»; в Кейптауне девушки-курьеры со смехом обсуждали ее похождения за пятичасовым кофе; по всему Союзу дети отказывались засыпать без очередной истории о Хуберте. Слухи о неутомимой путешественнице просочились в Британию и Америку, и там люди с интересом следили за ее странствиями. Сообщения о Хуберте печатались в таких разных изданиях, как «Панч» и «Чикаго Трибьюн».

Увы, конец этой трогательной истории оказался трагическим и неожиданным. Некий малограмотный фермер — не читавший газет, а потому не относившийся к числу поклонников Хуберты — увидел бегемота, плескавшегося в водах речки. Фермер вскинул свое ружье и произвел выстрел, который не только громом прозвучал по всему Южно-Африканскому Союзу, но и разнесся эхом по другим странам. Смерть Хуберты оплакивали по всему миру. Событие это обсуждалось в южно-африканском парламенте. Почившую бегемотиху называли не иначе как «символом Южной Африки», едва ли не национальной героиней. Злополучный фермер предстал перед судом по обвинению в несанкционированном отстреле королевской дичи и вынужден был заплатить значительный штраф.

А чучело Хуберты стоит в музее Кинг-Уильямс-Тауна и взирает на мир все с тем же выражением удивления и мягкой укоризны — как у человека, столкнувшегося с трагическим непониманием. Сколько раз нам доводилось видеть эту обиду на лице у человека, чьи мотивы были неверно истолкованы: «За что? Я же не собирался никому вредить… Мне просто было интересно».


Далее на своем пути в Ист-Лондон мне пришлось проезжать по территории, которая в середине девятнадцатого века стала ареной жутких событий. Здесь разыгралась одна из самых невероятных и трагических мистификаций в истории Южной Африки — история, известная под названием «убийство скота». Дело происходило на исконных землях коса вскорости после того, как они понесли очередное сокрушительное поражение в «кафрских» войнах. Жители приграничной полосы наслаждались непривычным миром и покоем, однако было ясно, что затишье долго не продлится.

Эпопея, о которой я веду речь, началась ранним утром 1856 года, когда четырнадцатилетняя девочка из племени коса отправилась на ручей за водой. Вернулась она в крайнем возбуждении и рассказала, что повстречалась с духами умерших предков. Она отвела на ручей своего дядю, главу местной общины, и тот тоже побеседовал с духами, которые объявили о своей ненависти к белым захватчикам и высказали пожелание, чтобы европейцев изгнали и «сбросили обратно в море». Духи пообещали вскоре вернуться во главе огромной армии воскресших предков. Объединив свои усилия, они избавят народ коса от ига белого человека и помогут ему вновь обрести было величие. Однако все это произойдет при соблюдении нескольких условий: прежде всего коса должны вырезать весь свой скот (он якобы нечистый, ибо выращен при помощи колдовства), кроме того, уничтожить все ямы для урожая и оставить незасеянными поля. Вот такие жесткие условия! Правда, духи обещали, что все жертвы окупятся сторицей: вместо забитого скота появятся новые небесные стада, пустые ямы чудесным образом наполнятся зерном, а поля снова зазеленеют и принесут небывалый урожай.

Вести о чудесном откровении распространились по округе с быстротой степного пожара. Вскоре объявились и другие пророки, которые говорили примерно то же самое. Безумие перекинулось на соседние племена, и разразилась тотальная катастрофа: на протяжении нескольких месяцев коса резали скот, безжалостно вытаптывали поля и уничтожали все съестные припасы. Одновременно одураченные люди строили просторные краали (дабы поселить туда обещанные небесные стада) и новые ямы для обильного урожая. Правительство предпринимало попытки остановить эту самоубийственную кампанию, но оказалось бессильным.

Был назван точный день, когда ожидалось исполнение пророчества — 27 февраля 1857 года. В этот день обещали самые необычные предзнаменования: солнце должно взойти красного цвета (некоторые провидцы поговаривали даже о двух солнцах), над землею промчится ужасающей силы ураган и проч. и проч. В несчастной разоренной стране — где повсюду валялись горы трупов животных, а над ними кружили разжиревшие стервятники — люди с надеждой и нетерпением ждали назначенный день. День гибели белого человека и торжества народа коса!

Накануне ажиотаж достиг своего пика: одни затворились в хижинах (дабы не быть сметенными вихрем), иные, напротив, провели всю ночь на улице, чтобы собственными глазами увидеть восход двух солнц.

И что же? Когда ничто из обещанного не реализовалось, племена впали в ужас от содеянного. Тысячи голодных, отчаявшихся людей снялись с мест и двинулись через границу Колонии — увы, не как завоеватели, а в надежде обрести хотя бы кусок хлеба. Кстати сказать, белые колонисты никому не отказывали в помощи. Но это было каплей в море и не могло спасти положения. По слухам, шестьдесят семь тысяч чернокожих погибли из-за разразившегося голода. Могущество коса было разрушено навсегда! По сути, целый народ, уверовавший в безумные пророчества, совершил акт самоубийства.

Поговаривали, будто это было подстроено самими вождями коса, которые таким образом — отрезав все пути к отступлению — надеялись подтолкнуть свой народ к решительному (и победоносному!) выступлению против белых захватчиков. Однако в таком случае непонятно, почему те же самые вожди не предприняли никаких военных приготовлений и не организовали выступление чернокожих.

3

Ист-Лондон — еще один городок, который с замечательной быстротой вырос в устье реки. Всего сто лет назад здесь простирался бескрайний буш, по которому протекала Буффало-Ривер. Сегодня тут построен современный речной порт и промышленные предприятия, и все это может считаться памятником упорству и целеустремленности колонистов.

По мере того как я удалялся от Грейамстауна, мое восхищение переселенцами 1820 года росло с каждой милей. Я легко мог себе представить, в каких условиях пришлось жить этим людям. Южноафриканский Фронтир в эпоху возобновлявшихся «кафрских» войн был полон опасностей, а противостояли им не профессиональные воины, а рядовые англичане — вчерашние фермеры или горожане, обремененные семьями и никогда прежде не державшие оружия в руках.

Итак, повторюсь: на месте Ист-Лондона простиралась голая африканская степь, когда в 1836 году в устье реки появился одинокий бриг. Приплыли на нем Джон Рекс, сын Джорджа Рекса из Книсны, а с ним один из переселенцев 1820-го, некий Джон Бэйли. Человек этот сразу осознал прекрасные возможности, которые обеспечивались необычайно удобным географическим положением, и поспешил водрузить на холме шест с британским флагом. Вначале Порт-Реке (а именно так его называли в первые годы) представлял собой обычную факторию. Джон Рекс время от времени наезжал сюда и вел торговлю с местными жителями. Судя по всему, он прекрасно ладил с кафрами. Рассказывают даже, будто те воздвигли для него каменное кресло на вершине холма, и Рекс, подобно венценосной особе, восседал в нем во время встреч с туземцами.

Прошло десять лет, прежде чем одинокий форпост Джона Рекса превратился в постоянное поселение, которое в полной мере разделило судьбу прочих приграничных городков. Тем не менее, несмотря на трудности и опасности военного времени, жизнь доказала правоту Джона Бэйли: Ист-Лондон успешно рос и преуспевал. Особенно быстрый скачок произошел в конце девятнадцатого века, когда в колонии начали развиваться горнодобывающая и обрабатывающая промышленность.

Вдоль всего городка тянулась бесконечная Оксфорд-стрит. Я заметил, что здесь есть также Флит-стрит и Друри-лейн — все как в Лондоне. В конце Оксфорд-стрит стоял музей, в котором хранилось главное сокровище Ист-Лондона — слепок с огромной (в пять футов длиной) голубой рыбины с рылом пожилого сварливого лосося. Это не что иное, как целакант — ископаемая рыба, не имеющая никакого права на существование в наши дни. Ведь до 1938 года, когда здешний экземпляр был случайно обнаружен на прилавке местного рынка, считалось, что данный вид вымер еще пятьдесят миллионов лет назад!

Пролистывая телефонный справочник Ист-Лондона, я увидел множество немецких фамилий, а также имена вроде Мендельски, Кащула, Солцведел и Ваберски. Все эти люди являются потомками немецких, фламандских, польских и богемских наемников, воевавших за Британию в Крыму. После самоубийственного эксперимента коса в здешних краях образовались огромные пустовавшие участки, и капское правительство с радостью расселило на них бывших немецких легионеров. Эти стойкие и предприимчивые люди должны были создать мощный заслон между Колонией и дикими кафрами.

К великому разочарованию местных колонистов, первая волна германских эмигрантов почти целиком состояла из холостяков (а чего, собственно, еще ожидать от солдат Иностранного легиона?). Между тем Южная Африка давно уже усвоила простую истину — успех любого поселения обеспечивается женским присутствием. Ведь всем известно, насколько ненадежным и неудобным соседом является холостяк. Чаще всего это бесприютный и беспокойный человек, нередко склонный к беспутству. То ли дело женатый мужчина! Уж он-то является образцом добродетели — ответственный и трудолюбивый хозяин, которому и в голову не придет мечтать о бесцельных странствиях (а если даже и придет, то кто ему, спрашивается, позволит?). Власти Кинг-Уильямс-Тауна быстро нашли выход: они собрали деньги и выписали из Британии целый корабль незамужних красоток. В 1857 году заказанные дамы прибыли (больше всего среди них оказалось рыжеволосых ирландок). И, о чудо, буквально в мгновение ока счастливое содружество непоседливых холостяков превратилось в оседлое общество респектабельных бюргеров.

Вслед за первой волной появились и другие эмигранты. Наученные горьким опытом власти проследили на сей раз, чтобы среди них преобладали положительные семейные люди. Старый лавочник, который тридцать лет прожил среди здешних фермеров, поведал мне, какими замечательными людьми оказались немецкие переселенцы.

— Добрая половина первых колонистов приплыла прямо из Англии, — рассказывал лавочник. — И им разрешили привезти с собой английских невест. Так вот, помню, старики болтали: многие парочки приехали сюда уже обвенчанными — позаботились сделать это еще на юге Англии ради спокойствия невест. Но это не помешало им здесь снова провести свадебную церемонию — в родной церкви, со всеми подобающими обрядами.

На первых порах немецкие переселенцы были такими же нищими, как гугеноты и английские колонисты 1820 года. Но они сразу приступили к работе и выжали из своих скромных земельных наделов все, что смогли. Не хватало денег на кофе — они сажали цикорий. Чтобы не тратиться на сахар, разводили пчел. Жили не тужили. А уж если могли себе позволить завести поросенка, то и вовсе чувствовали себя зажиточными людьми. Ведь тогда семье не приходилось голодать — она была обеспечена собственной свининой, овощами и маисом. Пока мужчины в поте лица обрабатывали землю, женщины вели домашнее хозяйство и торговали овощами на рынке. Они были очень бережливыми, эти немцы. Откладывали каждый лишний фартинг, и глядишь — в их хозяйстве уже появилась какая-никакая корова или лошадка. Теперь можно возить овощи и на дальний рынок, благо, самодельную тележку умел смастерить каждый фермер.

Аккуратные каменные фермы, со всех сторон окружающие Ист-Лондон, служат лучшим памятником тем людям — мужественным, трудолюбивым и бережливым — которые обеспечили четвертое по счету вливание европейской крови в генофонд Южной Африки.

— Когда Гитлер пришел к власти, — продолжал рассказывать лавочник, — он тратил много денег на южноафриканцев, хотел, чтобы здешние немцы воспитывали своих детей в германском духе. У наших берегов нередко появлялись немецкие крейсера, и моряки угощали нас бесплатным пивом. Фермеры со всей округи собирались, чтобы послушать проповеди — по сути дела пропагандистские лекции, даром что докладчик маскировался под пастора. Однако тут они не сильно преуспели. Когда в наших краях начали собирать полк для войны с Гитлером, так чуть не половина добровольцев оказалась из немецких колонистов!

— Рассказывают, был такой случай. Приходит один из местных парней вербоваться на фронт. Его спрашивают фамилию. «Дойчманн», — отвечает. «Местожительства?» «Берлин». У комиссара едва глаза на лоб не полезли. А все потому что нездешний! У нас-то в округе все знают семью Дойчманнов из Берлина, что под Кинг-Уильямс-Тауном!

Конечно, у нас не одни немцы. Немало осталось и переселенцев 1820 года. Знаете, на Вест-Бэнке живут Монфоры, так их предки издавна жили в Англии. Еще сражались в битве при Гастингсе! Они рассказывают, что на каком-то английском кладбище стоит надгробие, где про это написано. А еще есть миссис Венейблз — она до сих пор проживает в усадьбе, которую построил ее дед… Да что там говорить, про наш Ист-Лондон можно целую книгу написать.

На приморском променаде (да-да, не удивляйтесь, ибо все южноафриканские порты одновременно являются и морскими курортами) я увидел замечательный аттракцион — огромный аквариум с флорой и фауной из Индийского океана. Там были удивительные рыбы, похожие на яркие цветы. Они всплывали, разевали свои рты и снова скрывались из виду. А в углу я разглядел огромный черный глаз, за которым прятался злобный разум с хищными щупальцами. А чего стоят маленькие прозрачные рыбки! Они плавают целыми стайками и все вместе разворачиваются, маневрируют — поневоле поверишь в коллективный разум!

Там же я увидел рыбу-рыцаря (ее еще называют шишечником или попросту сосновой шишкой). Она живет в темных глубинах океана, а потому снабжена фосфоресцирующими железами под нижней челюстью. Ну, электрических скатов, наверное, все видели. Но не все знают, что скат — после того как парализует свою жертву при помощи электрического разряда — вынужден на некоторое время удалиться, так сказать, на «подзарядку батареек». Но больше всего мне понравился рак-отшельник, который всю жизнь таскает у себя на спине жгучий анемон. Оказывается, тот защищает его от нападений сверху, буквально прикрывает спину. А взамен получает свободу передвижения и, соответственно, лучшие условия для кормежки. Вот это я понимаю — сотрудничество! Когда рак вырастает из скорлупы, он вынужден искать новую. Найдя же, первым делом пересаживает туда своего товарища и лишь потом пускается в путешествие.

4

В Ист-Лондоне я встретился с чиновником Транскейского Генерального совета (это своеобразный «черный» парламент Транскея), который устроил мне однодневную экскурсию по своим владениям. Без преувеличения могу сказать, что поездка эта меня потрясла! На многие мили вокруг лежала мертвая земля. Трудно представить себе более печальное зрелище, нежели эрозия почвы, которая приводит к полному истощению некогда богатой и плодородной земли.

По ней бродят бесчисленные стада — этакие тощие фараоновы коровы!

Несчастные животные переходят с места на место, пытаясь найти хоть один зеленый стебелек, оставшийся со вчерашнего дня. Мне ни разу не доводилось видеть, чтобы эти коровы стояли на месте и, как полагается, пережевывали жвачку. Нет, они находятся в вечном поиске хоть какого-то пропитания. При таком количестве едоков трава просто не успевает обновляться — ее всю съедают на корню. Земля настолько твердая, что не впитывает дождевую влагу. Та собирается ручьями и стекает в малейшие углубления — понимай, в тропы, проложенные животными. Вода размывает эти тропы, превращая их в трещины, затем в расселины. Со временем на месте бывшей тропы уже зияет настоящий овраг, по которому уплывает верхний плодородный слой почвы. И такая картина повсеместно. Вы можете ехать целый день и везде увидите изуродованную, обескровленную землю.

А стада тем временем переходят на новое место. Острые копыта коз — кстати, совершенно незаменимое животное в качестве взятки чиновнику или подношения местному колдуну — впечатываются в землю и намечают новые пути для эрозии. Их беспощадные челюсти перемалывают любой клочок зеленой растительности, лишая землю последней защиты.

Всякий раз, когда мне хотелось заглянуть в какую-то хижину или побеседовать с кем-нибудь из местных жителей, мы останавливались и шли в том направлении. Так что я вдоволь насмотрелся на окружающий безжизненный пейзаж. Во всех деревнях живут более или менее одинаково. Основная часть работы на женских плечах. Мальчики только пасут скот и погоняют быков на пашне. Старики вообще ничего не делают, просто сидят возле своих хижин. Молодые мужчины, как правило, отсутствуют. Большим событием в Транскее (как и повсюду на коренных землях коса) является так называемое «пивопитие». Это когда все местные собираются в одной деревне и с утра до вечера пьют «кафрское пиво» — мутный, не особо крепкий напиток, изготовляемый из маиса или дурры. Иногда церемония растягивается на несколько дней.

Конечно, подобная экскурсия обеспечивает лишь поверхностный взгляд на жизнь черного населения. Если у вас есть желание заглянуть за безмятежные декорации национальных резерватов, советую прочитать книгу Моники Хантер «Реакция на завоевание». И еще два произведения, которые помогут чужеземцу лучше понять национальные проблемы Южной Африки и — что еще важнее — удержаться от скоропалительных выводов: «Расовые отношения в Южной Африке» Л. Д. Маккрона и «Банту в большом городе» Рэя Э. Филлипса.

Я наблюдал за работавшими в поле женщинами: одни из них разбивали твердую, неподатливую землю неким подобием клюшек, в то время как другие осторожно рыхлили почву мотыгами. Откуда-то с дальних склонов холмов (а от этого в Африке никуда не деться — вода всегда находится вдалеке) спускались чернокожие девы с кувшинами на голове. В их медленных, грациозных движениях угадывалось то же достоинство, что и у египетских жриц, изображенных на стенах фараоновых гробниц. Вот она, подлинная Южная Африка, которую так любят изображать в туристических буклетах и на художественных фотографиях. Впрочем, нет, в реальности Африка выглядит куда лучше! Никакая фотография не в состоянии передать грацию чернокожей девушки, когда та, подобно маленькому коричневому фавну, движется по залитой солнцем дороге. И ни одно печатное издание — с его «традиционным» тем-то и тем-то, с его «оригинальными и живописными обычаями» — не может в полной мере отразить чувства, которые охватывают вас при взгляде на простодушных, исполненных естественной красоты людей (как выразился мой приятель об американских индейцах — «у них всякий старик прирожденный джентльмен»). Восхищение этими людьми смешивается в вашей душе с острым чувством жалости и сожаления по поводу их бедственного положения.

По пути мы посетили несколько земледельческих школ, в которых белые и черные учителя знакомят местное население с прогрессивными методами ведения хозяйства. Видели также и «усовершенствованные области», где эти методы пытаются применять на практике. Здесь жителей целой деревни убедили, во-первых, применять огораживание полей, а во-вторых, резко уменьшить количество скота. Рад сообщить, что результаты эксперимента выглядят обнадеживающе. А в другой раз, спустившись с горы, мы наткнулись на маленький вагончик, по ощущениям, собранный из расплющенных консервных банок. Навстречу нам вышла молодая чернокожая девушка в одежде медсестры. Полагаю, это очень отважная девушка, ибо она живет там совершенно одна и занимается лечением окрестного населения. Вот такая африканская клиника! Девушка со смехом сообщила, что чаще всего ей приходится иметь дело с колото-резаными ранами. Ибо местные мужчины, по ее выражению, «великие воины».

Когда день уже клонился к вечеру, мы повернули на север и двинулись в сторону Умтаты. Это была долгая и невыразимо прекрасная дорога. Теперь я понимаю, почему многие считают Транскей самой прекрасной местностью в Союзе. Представьте себе бескрайние пространства, где цепи холмов вырастают одна за другой. По их склонам — точно шляпки грибов — разбросаны хижины. Вдоль дороги высятся шипастые кусты алоэ и опунции, они четко выделяются на фоне безоблачного голубого неба. Вот вдалеке показалась деревня. Со всех сторон к ней сползаются женские фигурки, каждая тащит с собой охапку хвороста на растопку или же кувшин с водой. Детишки сгоняют скот в краали и запирают на ночь.

Мне подумалось: как возможно, чтобы при несметном количестве скота население страдало от хронического недоедания? Тем не менее это правда. Местные жители постоянно живут в окружении баранины и говядины, но редко позволяют себе лакомиться мясом. Разве что по большим праздникам. Повседневный же рацион африканца состоит из маисовой каши и небольшого количества овощей.

5

Умтата — маленький раскаленный городок, затерявшийся посреди равнины в величественной горной стране. Он произвел на меня очень приятное впечатление — хорошая планировка, добротная постройка и крошечный готический собор с епархией размером в Уэльс. По его чистеньким улицам и затененным торговым пассажам прогуливались чернокожие пондо и тембу в своих одеялах, и это придавало городу оттенок какой-то дикой, племенной жизни. Собственно, чему тут удивляться, если среди горожан еще можно отыскать людей, которые помнят Умтату совсем другой. В пору их юности здесь стояло всего несколько хижин, в которых с разрешения местного вождя ютилась горстка отчаянных торговцев.

Да и в наши дни Умтата — прежде всего торговый форпост. Наряду с коренным населением в ней проживают около двух тысяч белых, и большая часть из них занимается торговлей. Тот же, кто не задействован в данной области, наверняка является чиновником Транскейского Генерального совета — экспериментального органа национального самоуправления. Парламент банту заседает в красивом белом здании, которое выглядит уменьшенной копией здания австралийского парламента в Канберре. Мне очень хотелось понаблюдать за его работой, но, к сожалению, мой визит в Умтату не совпал по времени с сессией парламента.

Гостиница, в которой я остановился, вполне могла бы находиться в аристократическом Вест-Энде Лондона. С той только разницей, что еда и обслуживание были здесь на порядок выше, заставляя вспомнить благословенные довоенные времена. После обеда я вышел прогуляться по городу и полюбоваться праздничным убранством витрин (здесь, как и во всем мире, люди готовились к приходу Рождества). Рядом со мной стояли два чернокожих представителя пондо. Но смотрели они не на искусственные снежинки, а на маленький игрушечный поезд, выставленный в окне магазина. Два огромных негра были буквально очарованы яркой игрушкой. Они тыкали пальцами в витрину и заливались счастливым смехом. Несколько раз они делали попытку уйти, но снова возвращались, не в силах оторваться от волшебного зрелища. Мужчины безостановочно болтали, указывая друг другу на отдельные детальки поезда. И хотя я не понимал ни слова, было очевидно, что в этой игрушке они видят младшего брата того огромного рычащего чудовища, которое через пару дней увезет их на золотые рудники «Голди».

Тем вечером я засыпал под монотонное пение сверчков в зарослях бугенвиллеи. Однако за этими звуками, такими мирными и домашними, ощущалось грозное безмолвие бескрайнего буша. Сразу же за границами городка начиналась огромная черная страна с маленькими круглыми хижинами, разбросанными по склонам холмов, с бесчисленными тощими стадами и пересохшими руслами рек. Страна, в которой с трудом верилось в существование цивилизации белых людей. Мне казалось, что тысячи миль отделяют Умтату от Грейамстауна и старой приграничной полосы…

На следующее утро приятель из Генерального совета уговорил меня совершить поездку на побережье океана. Нам пришлось проделать путь в пятьдесят миль по чрезвычайно живописной местности: со всех сторон нас окружали холмы, они наползали друг на друга, вырастая чуть ли не до самых небес. Уж не знаю, в чем тут дело — возможно, освещение в тот день было какое-то особенное или же я поддался одному из своих романтических настроений, но только мне показалось, что это самый прекрасный кусочек Южной Африки, какой я только видел (если не считать, конечно, непосредственного окружения Кейптауна). Передо мной была Африка с ранних гравюр Латроба, Берчелла, Барроу и Гардинера. Круглые хижины с соломенными крышами вырастали из земли так же естественно, как и грибы, с которыми они обнаруживали явное сходство. Время от времени по пути нам встречались коренные жители: крупные темнокожие женщины, побрякивая медными браслетами, несли на головах огромные вязанки хвороста; девочки погоняли быков, запряженных в самодельные салазки, на которых также громоздились невероятные кучи дров; мальчишки, одетые в просторные мешки с прорезями, пасли скот (и как все мальчишки на свете, с восторгом оставляли своих коров, чтобы с криками пробежаться за нашим автомобилем).

По мере приближения к океанскому побережью местность постепенно понижалась, а температура воздуха, напротив, заметно повышалась. Теперь мы ехали вдоль реки Умзимвубу, берега которой были сплошь покрыты буйной растительностью. Дорога в конце концов привела нас в местечко, которое показалось мне земным воплощением рая. Оно называлось Порт-Сент-Джонс, и имя это до сих пор звучит в моих ушах небесной музыкой. Индийский океан вдавался здесь в сушу, образовывая неглубокую лагуну, в которой с веселым смехом плескались ребятишки. На берегу расположились несколько коттеджей и восхитительный маленький отель. Со всех сторон бухточку окружали поросшие лесом горы, они создавали ощущение уютной замкнутости и защищенности. Наверное, поэтому казалось, будто Порт-Сент-Джонс счастливо дремлет на солнышке.

Именно здесь я впервые почувствовал дыхание субтропической Африки. Все аналогии со Средиземноморьем разом вылетели у меня из головы. Вдоль дороги выстроились дынные деревья (или папайи, как они здесь называются). Попадались манго и авокадо, что касается ананасов, то они вообще росли на каждом углу. И здесь же, среди буйной тропической зелени, я впервые увидел зулусских коров — они отличались непривычно широко расставленными рогами и пятнистой, черно-белой шкурой. Коровы эти живо напомнили мне изображение скота в древнеегипетских гробницах.

Вечером я долго не мог уснуть — мешал мерный шум прибоя. Это могучий Индийский океан накатывал волны на песчаный берег. А утром в мой номер заглянула босоногая черная девушка и подала чашку чая с той потрясающей грацией, с которой эти люди выполняют любую, самую заурядную работу по дому. Солнце уже встало, и я решил прогуляться. За мной увязался один из тех псов, что обычно подстерегают незнакомцев возле гостиницы. Удивительные создания! Они провожают вас на пляж и там с задумчивым видом застывают у воды, словно приглашая покидать камешки. Однако я не поддался на эту уловку — улизнул от своего провожатого и умудрился не опоздать на завтрак, мне подали папайю, выращенную в гостиничном саду. Данный фрукт напоминает некий гибрид дыни и авокадо. Южноафриканцы едят его с сахаром и ломтиком лимона.

После завтрака мы с приятелем прогулялись в совершенно восхитительное место под названием Второй пляж. Представьте себе полоску песчаного берега, со всех сторон окруженную скалами. Даже бухта была здесь каменистой, и там по мелководью бродили чернокожие девочки, которые с помощью заостренных палочек собирали моллюсков. Вскоре из лесу показалась парочка — мужчина и женщина. Они скинули одежду и побежали по горячему песку в объятья волн.

Именно таким мне и запомнился Порт-Сент-Джонс — самое восхитительное место, которое я видел за долгое последнее время. Мне кажется, я мог бы остаться здесь на месяцы… а может быть, и навсегда.

6

Следующие несколько дней у меня заняло неспешное путешествие из Умтаты к границе Наталя. По пути мне доводилось заглядывать во многие хижины местных жителей, и везде я находил ту же чистоту и порядок, что и на голландской кухоньке. Я познакомился с уважаемым знахарем, который ежегодно при помощи заклинаний подготавливал землю к посевному сезону. Я наблюдал за туземцами и их женами — совершенно простыми и необразованными людьми, и могу засвидетельствовать: чем они были примитивнее, тем больше мне нравились.

Проездом я оказался в Либоде — маленьком городке, полном чернокожих заключенных в полосатых робах. Они что-то долбили кирками в тени эвкалиптовых деревьев. Посетил я и суд для коренного населения, где белый судья восседал под олеографией королевы Виктории. В Лусикисики я увидел пушку с «Гросвенора» (она стояла во дворе отеля) и услышал рассказ о самом знаменитом кораблекрушении в здешних местах. Случилось это в 1782 году, когда один из кораблей Ост-Индской компании налетел на мель и все его пассажиры (а среди них были и белые женщины) пропали без вести. По слухам, на борту корабля находилось ценностей на три миллиона фунтов, в том числе и королевские регалии из Дели. С тех пор неоднократно предпринимались попытки отыскать затонувший корабль, но пока никому не удалось добраться до его сокровищ.

По мере моего продвижения на север погода становилась все жарче. Порой мне казалось, что я въезжаю в распахнутые дверцы топочной камеры. Временами температура в тени достигала ста градусов!

В один из дней я заметил на горизонте голубую гряду могучих гор — это был Басутоленд. Каково же было мое удивление, когда посреди этой великолепной африканской земли я набрел на очаг европейской цивилизации. Городок Кокстад примостился у подножия длинного пологого холма, позади которого вздымала свою главу Маунт-Карри.

Здесь проживали около двух тысяч белых южноафриканцев, и надо сказать, устроились они со всем уютом. Городок чем-то напомнил мне Умтату — такой же чистенький, хорошо спланированный, с прямыми улицами, вдоль которых выстроились ряды аккуратных домиков и магазины с заманчивыми витринами. Местная гостиница предоставила номер, который сделал бы честь любому отелю Европы или Америки. В гостиничном ресторане я застал компанию из двадцати человек, по виду ничем не отличавшуюся от курортного общества Истборна или Борнмута. Они сидели за столами под вращавшимися лопастями вентиляторов, а чернокожие мальчики в белой униформе разносили тарелки с гороховым супом, рыбой, жареной бараниной и креманки с ванильным мороженым.

В этой гостинице я познакомился с англичанином — тщедушным человечком, в котором жил, однако, мятежный дух. Будучи недовольным «веком социальной справедливости» у себя дома, он путешествовал по Африке и подыскивал себе более подходящее место для жительства. Судя по всему, удовлетворить его было непросто.

— Эта страна производит приятное впечатление, — объявил он. — Но вот ее будущее вселяет тревогу. Если они и дальше станут потворствовать чернокожим (а, полагаю, так и будет) и со временем предоставят им избирательные права, то белым ничего не останется, как паковать чемоданы! Скажете, вы были в Свободном государстве? Нет? Ну, так отправляйтесь и посмотрите на тамошние порядки. Эти голландцы отличные парни. Может, они и недолюбливают нас, англичан, но во всем остальном у них нормальные представления. Никаких тебе разговоров о расовом равенстве и прочей новомодной чепухе! Вот бы взять здешних южноафриканцев, которые разглагольствуют о социальной справедливости, да и отправить ненадолго в Британию. Пусть бы посмотрели, что это такое!

— Так вы не собираетесь здесь оставаться? — спросил я.

— Честно говоря, еще не решил. Вам не кажется, что эта страна напоминает старушку Англию — такую, какой она была в девятнадцатом веке? С одной стороны маленькая прослойка аристократии, а с другой — огромная армия рабочей силы, которая начинает поднимать голову.

— Да, но… — начал я возражать, но он меня резко оборвал:

— Никаких «но» тут быть не может! Мы отдали свою страну на откуп толпе, а теперь пожинаем плоды. И это происходит по всему миру. Мы разучились править! Уж вы мне поверьте, сэр: если люди теряют веру в себя, такого безобразия не избежать.

Он собирался еще что-то сказать, но в этот момент в комнату вошла средних лет англичанка, которую я заметил еще за обедом. Она направилась в нашу сторону, и мой собеседник поспешно поднялся с места.

— О, снова эта отвратительная особа! — проворчал он. — Я лучше пойду!

Он ретировался, а женщина подошла и уселась за моим столиком.

Выяснилось, что она приехала в Союз навестить родственников.

— Такая чудесная страна! — воскликнула женщина. — Казалось бы, лучшего места для жизни и не придумаешь, если только… Если только закрыть глаза на тот кошмар, что творится вокруг. Да-да, я имею в виду несчастных чернокожих. Им несладко живется, вы не находите?

На следующее утро я выехал в Наталь. Возле Иксопо, где температура воздуха достигала ста десяти градусов в тени, вода в радиаторе закипела, и мне пришлось остановиться посреди раскаленной дороги. Я пешком добрался до ближайшего крааля и кое-как объяснил чернокожей девушке, что мне нужно ведро воды. Она донесла ведро на голове до самой машины, не пролив при этом ни капли. Лишь после того, как я остудил разогревшийся радиатор, мне удалось сдвинуться с места и продолжить свое путешествие. В прошлом неоднократно так бывало, что снег и лед задерживали меня в пути. Но я никогда не думал, что подобная беда может приключиться по причине непомерной жары!

7

Питермарицбург, столицу Наталя, я нашел изнемогающим от полуденного зноя. За столиками кафе сидели люди, одетые в пляжные костюмы, а индусы-официанты разносили им напитки со льдом. Весь город вибрировал от треска цикад в садах.

Теперь, когда я достаточно удалился от границы первоначальной колонии, мысли мои обратились к центральному событию в истории Южной Африки: к Великому Треку и последующему возникновению трех новых провинций. Имена двоих участников того исторического похода — Герта Марица и Пита Ретифа — увековечены в названии натальской столицы.

Раньше я уже касался темы формирования нового типа бура — жителя приграничной полосы, который практически сразу же после основания Капской колонии покинул Кейптаун и пустился в кочевье вместе со своими стадами. До 30-х годов девятнадцатого столетия трекбуры совершали длительные переходы в восточном направлении, но двигались параллельно морскому побережью, не делая попыток пересечь горные хребты, которые отделяли их от нынешней территории Свободного государства и Трансвааля. Сюда забирались лишь немногие европейцы из числа охотников и миссионеров.

Появление английских переселенцев 1820-го по времени совпало со знаменательным моментом в южноафриканской истории: бурский трек натолкнулся на встречное движение племен банту, мигрировавших с востока на запад. Результатом стали кровавые «кафрские» войны. Отныне все попытки буров проникнуть дальше на восток наталкивались на сопротивление воинственных племен банту, и преодолеть этот барьер оказалось не под силу. Если буры хотели продолжить свой трек, им следовало перевалить через горные цепи и устремиться на центральные равнины континента. Именно так они и намеревались поступить. Существовал и еще один фактор, который подтолкнул буров к этому решению. Дело в том, что голландские переселенцы терпели всяческие притеснения со стороны британской администрации Капской колонии. Поэтому в среде буров все чаще возникала мысль о том, чтобы выйти из-под юрисдикции британского правительства. И они видели лишь один путь для реализации своей мечты: покинуть территорию Колонии и искать новые земли, где они смогут осесть и спокойно жить в соответствии с собственными законами. И не сказать ведь, чтобы между бурами и английскими переселенцами существовала какая-то особая рознь. Напротив, совместное участие в «кафрских» войнах, когда британцы и буры плечом к плечу сражались с чернокожими дикарями, сильно сплотило два народа. Они стали чуть ли не лучшими друзьями! Известно, что несколько английских переселенцев 1820-го женились на бурских девушках и приняли участие в Великом Треке. Двое из них — Джон и Томас Монтгомери хорошо нам известны благодаря своим дневникам и воспоминаниям, которые впоследствии были опубликованы профессором К. Дж. Уисом из Блумфонтейна. Если что и раздражало буров, так это бесцеремонный контроль, который пытался навязать Уайтхолл. Не последнюю роль также сыграло поведение некоторых английских миссионеров, которые весьма нелицеприятно отзывались о бурах в своих донесениях в Лондон. Вряд ли голландцам было приятно узнать, что их характеризуют как тупых и жестоких варваров. Последней же каплей, переполнившей чашу терпения, стало неожиданное высказывание лорда Гленелга о том, что «…первоначальная правота находится на стороне завоеванных, а не завоевателей…» Одним росчерком пера сей лондонский политик уничтожил все территориальные приобретения Колонии за последние пятнадцать месяцев (а можно представить, каких жертв это стоило бурам!) и приказал губернатору Капа восстановить границы в том виде, в каком они существовали до «кафрской» войны 1835–1836 годов. Это событие стало переломным моментом в отношениях буров с английской администрацией! Они решили покинуть пределы Колонии, в которой отчаялись отыскать понимание и справедливость.

Как мы уже говорили, французская революция и промышленный переворот в Англии мало затронули буров. В сердцах этих людей до сих пор пылал огонь Реформации. Практически единственной книгой, которую они читали на протяжении столетия, оставался Ветхий Завет. И вот суровое старозаветное племя переселенцев снялось с места и двинулось прочь из Колонии. Движение это было сродни библейскому исходу: буры уходили в полном составе — со своими семьями, слугами мужского и женского пола, а также со своими «стадами и всякого рода животными». Я почти уверен, что в душе они себя ощущали богоизбранным народом.

Скорость исхода определялась скоростью движения быков, ибо буры путешествовали на тяжелых повозках, которые тащили упряжки из шестнадцати быков. В вагоны было загружено все имущество, которое буры нажили за предыдущие годы. Наверное, американцам эта картина показалась бы очень знакомой: точно так же выглядел их собственный поход на Дикий Запад.

Бурский вагон в той же степени являлся порождением фронтира, что и сам бур. Он представлял собой европейскую фермерскую повозку, адаптированную к условиям Африки. Этот корабль степей был на удивление маленьким (всего двенадцать футов в длину) и перемещался на четырех тяжелых колесах с обитыми железом ободами. Над горизонтальной поверхностью повозки крепились полукруглые обручи, на который натягивали парусиновый тент или навес. Верхнюю часть этого навеса покрывали краской, чтобы защищать от дождя; нижняя же часть для лучшей вентиляции оставалась некрашеной. Несмотря на кажущуюся массивность конструкции, вагон довольно легко разбирался (например, при форсировании горного перевала), а затем столь же легко собирался.

Управлял повозкой мужчина, который, вооружившись длинным кнутом, сидел на переднем ящике (или кисте). Впрочем, он гораздо чаще пользовался собственным голосом, чем кнутом. Буру-погонщику не было нужды стегать быков, ибо он знал норов каждого из животных и прекрасно умел с ними управляться. Обычно двух наиболее сильных быков ставили по обе стороны от оглобли у самой повозки. Перед ними попарно выстраивались остальные, и возглавляли упряжку лидеры — два самых умных (или же самых опытных) быка. Чтобы быть уверенным, что упряжка никуда не свернет, вперед пускали специального человека — вурлопера (то есть впереди идущего), который контролировал движение при помощи кожаного поводка, накинутого на рога лидеров. Обычно эту роль исполнял маленький готтентотский мальчик. Вот так выглядела стандартная бычья упряжка. И надо сказать, ничто так не радовало сердце бура, как хорошо укомплектованная упряжка!

Внутри вагонов ехали старики и маленькие дети. Все остальные двигались пешком или верхом на лошадях. При средней скорости обоза две-три мили в час это не представляло особой сложности. Более того, на ходу буры еще успевали делать сотню необходимых дел. Не следует забывать, что они гнали с собой огромные стада, и весь этот скот нужно было пасти, охранять и в случае надобности лечить. Животные подчистую съедали траву, оставляя за собой широкие темные участки голой земли. Отдельные конные отряды иногда вырывались вперед — разведывали дорогу или охотились, но основная масса двигалась вместе с караваном. Мужчины ехали рядом с вагонами, держа наготове кремниевые ружья.

Когда по бушу движется несколько сотен повозок вместе со «стадами и всякого рода животными», со стороны это может казаться хаотической и неуправляемой миграцией. Однако такое впечатление обманчиво. Бурский трек отличался весьма слаженной организацией. В ее основе лежала многолетняя практика ведения пограничных войн, а также опыт построения оборонительных лагерей, когда по первому сигналу тревоги все повозки выстраивались кругом (или прямоугольником) и таким образом образовывали неприступную крепость. Навыки были отработаны до автоматизма. Пожив в условиях Фронтира, буры быстро научились на любую опасность реагировать на манер ежей.

Внутрисемейная дисциплина тоже поддерживалась на высоком уровне. Ошибочно было бы считать, что путешествие обернулось сплошными каникулами для детей. Отнюдь! На стоянках — которые случались не так уж редко — те были обязаны посещать уроки. В Треке действовала настоящая школа под открытым небом. И в дальнейшем повзрослевшие буры доказали, что не напрасно розги плясали по их спинам.

Перейдя вброд Оранжевую реку, треккеры очутились на южном крае Верхнего Вельда — огромного Африканского плато, лежавшего выше уровня Столовой горы. К западу плато незначительно понижалось, так что все реки текли в сторону Атлантического океана. Взору первопроходцев предстала безграничная земля, усеянная крутыми холмами. По мере продвижения на север холмы эти сглаживались и переходили в бескрайние травянистые равнины, над которыми летали тысячи непуганых птиц. А поскольку именно пастбища и были целью буров, то, наверное, здешние края им очень понравились. У них был лишь один недостаток — малая удаленность от Капской колонии.

Могло показаться странным, что столь плодородные земли никем не заселены. Увы, данный факт имел простое (и трагическое) объяснение: совсем недавно здесь прошлась карающая десница смерти. Незадолго до прихода треккеров территория, на которой ныне расположены Родезия, Свободное государство и Трансвааль, стала ареной опустошительных межплеменных войн. На протяжении почти сорока лет представители различных племен банту истребляли друг друга. По подсчетам некоторых специалистов, в ходе этих конфликтов было уничтожено не менее полутора миллионов человек. Зачинщиками войны стали зулусы, на тот момент представлявшие куда более могущественную силу, нежели немногочисленные европейские колонисты. Опустошение и смерть, которые они принесли на бескрайние просторы Верхнего Вельда, не поддаются осмыслению. И уж во всяком случае это никак не согласуется с идиллической картиной мирной жизни, которую якобы вело коренное население Африки до прихода белого человека.

8

Возникает вопрос: а знали ли треккеры, где располагается их Земля Обетованная? Или же шли наугад?

На самом деле еще за несколько лет до Великого Трека в разные концы вельда разослали смельчаков с заданием разведать дальние земли. Примерно в то же самое время две партии трекбуров покинули Колонию и двинулись в северном направлении. Одна из них была подчистую истреблена чернокожими дикарями. Вторая же — изрядно прореженная лихорадкой и мухами цеце — сумела преодолеть горы с их головокружительными пропастями и спуститься к португальскому поселению на берегу Делагоа-Бей. Однако радость путешественников оказалась преждевременной, ибо они попали из огня в полымя — в тех краях свирепствовала малярия, она собрала обильную жатву среди вновь прибывших буров. Несколько оставшихся в живых человек на первом же корабле покинули негостеприимные берега Делагоа-Бей.

Но все это были, так сказать, предварительные приготовления. Настоящий же Трек начался в 1835 году с подачи человека по имени Хендрик Потгитер. Он собрал около двух сотен человек и привел их на территорию нынешнего Свободного государства. Там к нему присоединились новые партии фермеров, среди которых находилось и семейство Крюгеров. Одного из них, десятилетнего Пауля Крюгера, ждало великое будущее — ему суждено было стать президентом Трансвааля. Треккеры путешествовали не спеша. Месяц за месяцем шли они по вельду, высматривая подходящие места, отправляя вперед разведывательные экспедиции. Хотя местность и казалась безлюдной, но ее периодически патрулировали отряды матабеле. Однажды такой патруль наткнулся на одинокую группу треккеров и вырезал всех до единого. В тот раз погибли пятьдесят три человека, среди которых было немало женщин и детей.

Буры понимали, что коли уж они обнаружены, столкновения с местными жителями не избежать. Вслед за разведчиками неминуемо подтянутся более значительные силы матабеле. Поэтому они разбили укрепленный лагерь на вершине невысокого холма, впоследствии получившего название Вегкоп (что переводится как «Холм битвы»). Здесь следует пояснить, что из себя представлял вагонный лагерь буров. Тяжелые повозки обычно составлялись в круг или грубый квадрат с «дышлом одного вагона, заходящим в соседний». Пространства под днищами забивались ветками колючего кустарника, оставляя лишь небольшие отверстия, которые использовались в качестве бойниц. У Потгитера было пятьдесят вагонов и еще четыре находились внутри периметра — здесь предполагалось ухаживать за ранеными, а также прятать женщин и детей. Крыши этих вагонов покрыли досками и толстыми шкурами, чтобы защитить от падающих сверху ассегаев.

Несомненно, лагерь на Вегкопе представлял собой сильную крепость, но ей катастрофически не хватало защитников. Треккеров было всего пятьдесят человек, а сражаться им пришлось против пятитысячной армии матабеле. Обогнув отрог Вегкопа, вся эта толпа окружила маленький лагерь буров. Туземцы зарезали свыше восьмидесяти бурских быков и весело пировали в предвкушении победы. А осажденные буры напряженно ждали атаки, к которой давно уже приготовились — все ружья были прочищены и установлены на позициях, пороховые рожки тщательно наполнены. Треккеры заранее расплавили оловянную посуду и отлили сотни пуль, для увеличения убойной силы на них делали глубокие насечки. Каждый из защитников импровизированной крепости знал свои обязанности: мужчины с ружьями заняли места возле бойниц, женщины и дети находились рядом — им предстояло перезаряжать оружие и подносить боеприпасы.

Всю ночь буры провели в томительном ожидании, наблюдая за полыхавшими вдали кострами. Наконец поутру послышался бой боевых барабанов и дикие крики — матабеле пошли в атаку. Они катились сплошной черной волной, кидались на вагоны, пытаясь расцепить их и выдрать колючие ветки. Пули буров десятками косили нападавших, но на место каждого погибшего вставали новые чернокожие воины. Импи снова и снова с безрассудной яростью кидались в атаку. Даже под огнем тяжелых («слоновьих») ружей они рвались вперед, стремясь любой ценой пробиться во вражеский лагерь. Бой продолжался около трех часов, после чего матабеле отступили. Они ушли, оставив под стенами вагонного лагеря свыше четырех сотен погибших воинов. Когда треккеры пересчитали ассегаи, упавшие внутрь лагеря, то были изумлены — их оказалось 1137 штук!

Христиане потеряли в бою всего двух человек (один из них был братом Потгитера). Так что они с жаром вознесли благодарственную молитву Господу.

Плохо было то, что, отступая, чернокожие дикари угнали с собой все стада буров. Сохранились воспоминания некого Уильяма Корнуоллиса Харриса, английского путешественника, в то время охотившегося на крупную дичь на землях матабеле. По его словам, две недели спустя далеко на севере он повстречал огромную толпу чернокожих воинов, которые гнали с собой несметные стада коров и овец. Заметив вагон Харриса, они с криками его окружили — словно намереваясь атаковать, — но затем передумали и удалились. Дикари были одеты в меховые килты, сшитые из тройного ряда обезьяньих хвостов и спускавшиеся ниже колен; плечи и верхнюю часть тела покрывали накидки из белых коровьих хвостов. Колени, щиколотки, локти и запястья были украшены кисточкам бычьих хвостов, закрепленных над суставами. На щитах у воинов Харрис заметил отверстия от мушкетных пуль. В течение того дня он еще не раз встречал аналогичные отряды. Это отступала армия матабеле, потерпевшая поражение у Вегкопа.

Победа буров стала первым шагом на том пути, который в конце концов привел к появлению на карте Свободного государства и Трансвааля. С этого момента можно уже вести речь не о Капской колонии, а о Южно-Африканском государстве в целом. И тем не менее вернемся к тому бедственному положению, в котором оказались триумфаторы Вегкопа. Прежде всего они остались без тяглового скота, а значит, и без транспорта. Их маленький лагерь со всех сторон был завален разлагающимися трупами. Чтобы избавиться от вони и туч назойливых мух, надо было срочно перебираться на новое место. Но как это сделать без быков? Пришлось запрягать в тяжелые повозки неприспособленных для того верховых лошадей. Однако буры не бросили товарищей в беде. Еще один отряд треккеров под командованием умного и энергичного Герта Марица перешел Оранжевую реку и двинулся на помощь людям Потгитера. Они привели сотню вагонов с необходимыми припасами.

Итак, обе партии первопроходцев объединились и стали лагерем возле горы Таба-Нчу, на две тысячи футов возвышавшейся над равниной. Оставшиеся месяцы зимы прошли относительно спокойно: люди занимались повседневными делами, охотились и обсуждали дальнейшие планы.

Как вернуть угнанный скот? И можно ли продолжать дальше путешествие, не очистив территорию от матабеле? Решено было выслать вперед коммандо из ста пеших человек и семи всадников — жалкая горстка треккеров, если разобраться! — чтобы те обследовали местность в радиусе двухсот пятидесяти миль и по возможности вернули утраченные стада. Дальнейший ход событий подтверждает мудрость такого решения. Дополнительным аргументом служат свидетельства все того же Корнуоллиса Харриса, которому довелось в ту пору посетить крааль вождя матабеле. Он клянется, будто своими ушами слышал, что Мзиликази вознамерился истребить «всех белых захватчиков».

Итак, маленький отряд выехал в длительный рейд по северным территориям. В селении Мосега им удалось захватить матабеле врасплох и уничтожить четыре сотни человек, не потеряв при этом ни единого бойца. Казалось бы, разведчики выполнили задачу: они завладели стадами матабеле (с избытком компенсировав предыдущую потерю скота) и вернулись в лагерь в сопровождении трех американских миссионеров. Кстати, среди них был и Уилсон — тот самый, чья жена стала первой белой женщиной, умершей в Трансваале. Однако главной проблемы, связанной с безопасностью передвижения, они не решили. Поскольку сам Мзиликази уцелел — его в тот момент не оказалось в Мосега, — то буры не сомневались, что вождь попытается им отомстить. В ближайшее время следовало ожидать нового столкновения.

Тут надо сказать, что самоуверенность буров и их чутье в военных делах поистине достойны восхищения. Любой бур безгранично верил в три фактора: в свое ружье, своего доброго коня и свой зоркий глаз. И эта вера в трех китов партизанской войны уступала только презрению и ненависти ко всем чернокожим. Что ж, буров можно понять, если вспомнить, в каких условиях они вынуждены были существовать. Но, с другой стороны, достаточно почитать воспоминания Харриса и заглянуть в дневники великого миссионера доктора Моффата, чтобы почувствовать, насколько сильно бурская кровожадность действовала на нервы Кейптауну (ведь номинально коренное население считалось дружественным Британии).

Весна 1837 года застала буров на прежнем месте — они стояли лагерем у подножия Таба-Нчу. Но как же этот лагерь отличался от того счастливого сообщества друзей, каким казался всего полгода назад! За прошедшие месяцы между двумя руководителями Трека, Потгитером и Марицем, разгорелась нешуточная вражда. Оба эти человека принадлежали к разряду сильных и волевых лидеров, но во всем остальном разительно отличались. Если худой и высокий Потгитер являл собой тип несгибаемого отца-основателя, то Мариц выглядел более мягким и утонченным человеком, представителем зажиточных буров. Остается лишь гадать, как сказалось бы их противостояние на дальнейшей судьбе Трека, ибо в критический момент стало известно о скором прибытии нового персонажа — безусловного вожака вуртреккеров по имени Пит Ретиф. В апреле пошли слухи, что его обоз движется вдоль реки Оранжевой и со дня на день достигнет лагеря.

Ретифа знали и уважали все. Он считался деловым и надежным человеком, к тому же, по меркам буров, очень хорошо образованным. Ретиф родился в Западной провинции в гугенотской семье. За свою жизнь (а ему на тот момент исполнилось пятьдесят шесть лет) Ретиф успел побывать и фермером, и торговцем, и подрядчиком. Он славился как отличный оратор и поборник строгой дисциплины. Ретиф возглавлял партию из ста двадцати человек, которые передвигались на сотне тяжело груженых повозок. В одном из вагонов ехала семья Ретифа, которая, кроме него самого и жены, включала двоих сыновей и двух дочерей. Девушки были настолько хорошенькие, что в честь них назвали ферму Ретифов — Мумесисфонтейн (что в переводе означает «Ручей прелестных дев»).

Стоило появиться Питу Ретифу во главе каравана, как его сразу окружила толпа треккеров. Они радостно приветствовали его и просили занять пост коменданта и губернатора лагеря. Ретиф попытался отказаться, но из этого ничего не вышло.

Это, наверное, была поистине грандиозная сцена. Вообразите себе необъятную равнину, на которой пасутся бесчисленные стада. Там и сям разбросаны палатки и вагоны, пылают лагерные костры. И отовсюду, из самых отдаленных уголков поселения, съезжаются люди, желающие повидать своего вождя. Я хорошо представляю себе эту картину — причудливую смесь прифронтового лагеря и домашнего быта. На колючем кустарнике развешаны постирушки — детские рубашки и женские нижние юбки, дымят котлы (ибо время близится к обеду), и тут же рядом застыли грозные воины с притороченными к седлам ружьями; суровые патриархи, матери с грудными младенцами и сотни слуг-готтентотов, которые сочли своим долгом последовать за хозяевами в дальнее путешествие.

Ретифа окружили сотни треккеров, а каждый из вагонов превратился в трибуну для зрителей. На их ступенях стоят прелестные девушки в старомодных платьицах с завышенной талией, они укрываются от солнца под зонтиками или изящными масками из козьей кожи; девушки встают на цыпочки, чтобы лучше рассмотреть высокопоставленного гостя, и щебечут без умолку. Возле костров без устали снуют спартанского вида матроны в чепцах и грубых саржевых юбках. Бородатые мужчины с бритой верхней губой — все как один в широкополых соломенных шляпах на зеленой подкладке — недовольно шикают на расшалившуюся ребятню. А за этой толпой еще и следующий круг: сюда входят угрюмые фермеры с отдаленных капских ранчо, они задумчиво потягивают свои трубки, в руках у них ружья, на поясе обязательный тесак в ножнах. Рядом стоят пожилые буры — дедушки и бабушки, они между делом урезонивают шумную молодежь. Весь лагерь собрался, чтобы поприветствовать Пита Ретифа.

Вполне вероятно, что по такому случаю буры извлекли из вагонных кистов свои лучшие воскресные одежды: бриджи из рубчатого вельвета, шуршащие шелковые платья, нарядные юбки из цветного сукна, в которых обычно ходят в церковь, может быть, даже муфты. Ибо самые обеспеченные из вуртреккеров (и это подтверждают музейные экспозиции) бережно сохраняли принадлежности прежней, оседлой жизни. Я не исключаю даже, что Герт Мариц вышел из своего голубого вагона в блестящем цилиндре, поскольку в те дни ни одна воскресная служба не обходилась без этого символа респектабельности.

Постепенно волнение улеглось. Воцарилась торжественная тишина, которая разразилась звуками религиозных псалмов. А затем наступил вечер с его неотложными делами. Женщины пошли доить коров, мужчины отправились сгонять скот в краали. В воздухе стоит дым от костров, разносятся аппетитные запахи жареной баранины и свеже-сваренного кофе. Солнце нехотя уползло за вершину Таба-Нчу, и над землей воцарилась звездная африканская ночь.

9

Даже самые горячие поклонники вуртреккеров не станут утверждать, что этими людьми было легко управлять. Не забудем, что буры — попросту фермеры, то есть крестьяне. Как и любой сельский люд, они были преисполнены всевозможных предрассудков и склонны к междоусобицам. Треккеры не доверяли ничему и никому, а меньше всего соседям. Тем не менее надо отметить: оказавшись в чрезвычайных обстоятельствах — а как иначе назвать такой поворот в жизни, когда фермеры покинули свою исконную землю и отправились невесть куда и невесть с какими перспективами? — буры проявляли редкостную сплоченность. Уж во всяком случае они могли бы дать сто очков вперед древним израильтянам, которые в сходной ситуации только и делали, что ссорились и роптали на своего предводителя Моисея.

Мне кажется, все эти люди с их Великим Треком выглядели явным анахронизмом на фоне девятнадцатого века. Во всей истории ощущается нечто гомеровское. Вуртреккеры — те же древние греки, только обряженные в вельветовые штаны. И неспроста они сбежали из современного мира — с его станками и паровозами, с его жесткой организацией и погоней за прибылью — назад в эпоху, где первостепенное значение имели такие качества, как личная доблесть и верность боевому товариществу. Не эти ли качества сыграли решающую роль в битве при Фермопилах? В моем понимании именно этот оттенок эпичности делает эпопею вуртреккеров столь интересной и привлекательной. Отчеты о битвах при Вегкопе или Блад-Ривер читаются как рассказы из древнегреческой истории. Весь мир толкует о Марафоне и Фермопилах, но, если разобраться, разве не являются они просто мелкими героическими эпизодами из той же самой серии? Я заявляю со всей уверенностью: Потгитер с его тяжелым ружьем и заколотым ассегаем братом — герой древнегреческой поэмы. Точно так же, как Пит Ретиф, который скачет горными перевалами Дракенсберг навстречу смерти.


Прошло десять дней после прибытия Ретифа, и Трек возобновился. К тому времени население лагеря настолько возросло, что выдвигаться пришлось несколькими группами — иначе было не прокормить многочисленные стада и отары. Две проблемы волновали треккеров: куда они направляются и когда произойдет новое столкновение с матабеле? Вопрос о конечной точке назначения не раз обсуждался на общих собраниях, и здесь мнения разделились. Ретиф хотел вести людей через горы в Наталь, где они получили бы выход к Индийскому океану. Потгитер же, со своей стороны, мечтал о трансваальских землях. Мариц занял сторону Ретифа.

В июне они добрались до берегов Вет-Ривер. Здесь в местечке, позже получившем название Де Хартплаас, треккеры остановились, чтобы выработать собственную конституцию. Собрание одобрило базовый кодекс, изложенный в Девяти статьях, были принесены соответствующие клятвы. Вуртреккеры решили называться Объединенным лагерем, а неведомую землю, куда они шли, окрестили «Свободной Провинцией Новой Голландии в Юго-Восточной Африке». Это громоздкое название было выбрано под влиянием преподобного Эразмуса Смита, маленького пухлого миссионера из Голландии. Формально он не имел права так называться, ибо не прошел посвящения в сан. Тем не менее на Треке Смит исполнял функции священника, поскольку был единственным человеком, хоть как-то причастным к церкви.

Не успели треккеры принять эти важные решения, как в лагере объявился новый персонаж — шумный бородач Пит Уйс, который подтянулся со своими многочисленными стадами и вагонами. В результате численность треккеров еще больше возросла и теперь колебалась между тремя и четырьмя тысячами. В одном из вагонов ехал отец Пита — старый Якоб Уйс, который не выпускал из рук Библию. Книгу эту вручили ему британские колонисты из Грейамстауна, когда бурский караван проходил через их город. Англичане выразили бурам соболезнования по поводу гибели их друзей и пожелали удачи в поиске Земли Обетованной.

Пит Уйс сразу же с головой окунулся в местные политические дрязги и начал отчаянно интриговать против Герта Марица. Огромный караван медленно двигался по Верхнему Вельду, а тем временем наступили самые холодные месяцы — июнь и июль. Зима в том году выдалась настолько суровая, что большое количества скота насмерть замерзло. Ретиф по-прежнему лелеял мечту о Натале и снарядил конный отряд, чтобы тот разведал удобные проходы через Дракенсберг. Разведчики выступили в путь с фермы, которая стоит к западу от Уинбурга и ныне называется Брандхук. Они вернулись через две недели и принесли радостные вести: им удалось найти по крайней мере пять перевалов, ведущих к побережью Индийского океана.

Буры по-прежнему спорили и не могли прийти к согласию по поводу конечной цели Трека. Уже кончилась зима, и пришла весна. Надо было что-то решать. Пит Ретиф стремился поскорее уйти в Наталь. Что касается Потгитера, тот горел желанием отомстить матабеле. В результате Объединенный лагерь утратил единство и разделился: Ретиф с небольшой группой единомышленников отправился на восток штурмовать склоны Дракенсберга; основная же часть треккеров потянулась за Потгитером на север — воевать с Мзиликази.

Рассказывают, что коммандо Потгитера исполнила свой план: нанесла решительное поражение матабеле, положив на поле боя от четырех до пяти тысяч черных воинов. Сам Мзиликази бежал с остатками войска на север — на территорию современной Южной Родезии — и там основал город Булавайо. Матабеле оставили притязания на южные земли. Впредь, если они и пересекали Лимпопо, то лишь набегами. Теперь никто не мешал Потгитеру основать Трансваальскую республику.

10

А в это время Пит Ретиф с маленьким отрядом ближайших сподвижников бродил по горам, пытаясь отыскать удобный путь в Наталь. За его спиной на многие мили растянулась цепочка вагонов: основная часть Трека остановилась у горного перевала и ждала вестей от своего предводителя. Люди не теряли надежды найти дорогу в Землю Обетованную. Они ждали уже пять недель, наслаждаясь отдыхом в прекрасной стране. Наступил октябрь, весь вельд покрылся весенними цветами, по горным склонам журчали ручьи. А Ретиф все шел к Наталю.

Учитывая настроения, с какими вуртреккеры покинули Колонию, может показаться странной сердечность посланий, которыми Ретиф обменивался с капской администрацией. Совсем недавно он отправил письмо губернатору, уверяя его светлость в своих дружеских чувствах к правительству «Его» Величества (ибо Ретиф еще не знал, что на трон взошла королева Виктория). В следующем послании извещал губернатора о намерении исследовать Наталь. А надо сказать, что в те дни Наталь представлялся далекой таинственной землей, где с разрешения зулусского тирана Дингаана проживала лишь горстка английских торговцев (общее число их едва ли достигало тридцати человек). Ретиф сообщал, что собирается наладить контакт с этими людьми — «дабы никакие обиды не омрачали их будущие отношения». Также он намеревался посетить крааль Дингаана и испросить разрешения поселиться на его территории.

Отряд Ретифа все дальше углублялся в горы, и буры не уставали дивиться тому, что видели вокруг. Эта земля была совсем не похожа на привычные им плоские равнины. Повсюду громоздились могучие горные пики. Растительность здесь была более буйной, птицы — более яркими, под ногами росли невиданные цветы. Они все шли и шли — через темно-зеленые леса и безжизненные участки, усеянные белыми скалами, пока не добрались до самой вершины Берга. А добравшись, бросили взгляд вниз и наконец-то узрели Землю Обетованную. Это был самый прекрасный пейзаж из всех, что они видели когда-либо! Изобильные пастбища террасами сбегали к далекому морю. Местами они перемежались пологими холмами и лесистыми долинами.

В то время на побережье Дурбанской бухты стояли жалкие развалюхи, в которых жили те самые англичане, о которых писал Ретиф. История их странствий способна затмить злоключения Робинзона Крузо. В свое время они приплыли сюда, чтобы торговать слоновой костью и всем остальным, что найдется в этой стране. Постепенно к ним прибились разрозненные группы местных жителей, которые воспринимали белых как своих вождей (чуть ли не божественного происхождения). Помимо англичан в этом же районе обреталось несколько американских миссионеров, приплывших сюда в 1834 году из Бостона. Это была та самая группа, от которой откололся мистер Уилсон со своей женой и двумя товарищами.

Маленькая община английских торговцев встретила Пита Ретифа с распростертыми объятьями. Их несказанно обрадовала перспектива установления бурской республики. Они уже несколько лет умоляли правительство предпринять хоть какие-то шаги в отношении Наталя, но все безрезультатно. И вот наконец-то хоть какие-то христиане взялись колонизировать здешние земли! Как и в старину на Зуурвельде, англичане и голландцы отлично поладили в отсутствие правительственных чиновников с их обременительными и бессмысленными постановлениями. Причина, полагаю, в том, что этих людей волновала не Политика с большой буквы, не Экономика или Филантропия, а единственно Южная Африка.

На общем собрании решили, что прежде всего Ретифу следует заручиться поддержкой Дингаана, вождя местного зулусского населения. Если верить воспоминаниям современников, то человек этот был сущим монстром, к тому же обладавшим неограниченной властью. По одному его слову людей обрекали на жуткую, мучительную смерть, а Дингаан наслаждался видом их агонии. Как-то раз один белый торговец подарил ему увеличительное стекло, и с тех пор в солнечную погоду Дингаан развлекался тем, что прижигал руки своим слугам. И поверьте, это было одно из его самых безобидных развлечений.

Вот на встречу с этим-то чудовищем и отправились Пит Ретиф и его спутники. Резиденция Дингаана располагалась на холме в шестидесяти милях от Дурбана и носила звучное название Умгунгундхлову, что переводилось как «Место слонов». Оставив свои вагоны на берегу Тугелы, буры переправились через реку и двинулись к королю зулусов. В качестве переводчика с ними ехал один из местных англичан, человек по имени Томас Холстед. Когда путешественники приблизились к столице Дингаана, взору их предстал целый город. Сотни круглых, крытых соломой хижин, выстроенных ровными рядами с почти военной точностью, образовывали приблизительный овал, занимавший всю вершину холма. Часть хижин (они выглядели выше других) использовали для хранения военного обмундирования — ассегаев, щитов и меховых накидок, — чтобы оградить их от непрошенного вторжения полчищ муравьев и прочих вредоносных паразитов. В центре поселения располагалась площадь, где обычно проводились ритуальные танцы и воинские упражнения. Поблизости стоял Большой дворец — высокая круглая хижина диаметром около двадцати футов, свод которой поддерживали двадцать два шеста, покрытых бисером. Здесь-то и расположился тиран Дингаан в окружении своего гарема из сотни жен и многочисленной зулусской гвардии. Каждое из воинских подразделений обитало в отдельной «казарме» и имело собственные цвета боевого облачения.

Соседний холм был известен под названием Хломо Амабуто, то есть «холм воинов», но главным его предназначением было служить местом казни. Эта местная Голгофа представляла собой жуткое зрелище: поскольку казни случались чуть ли не ежедневно, а трупы не убирались, здесь всегда было полным-полно стервятников. Разжиревшие сверх всякой меры птицы сидели по скалам в ожидании очередной жертвы. Да уж, малоприятное местечко! И я не завидую английскому миссионеру, преподобному Фрэнсису Оуэну, которого Дингаан поселил как раз напротив Хломо Амабуто. Остается лишь восхищаться мужеством этого человека — в прошлом выпускника кембриджского Сент-Джонс-колледжа и викария Нормантонского прихода в Йоркшире, — который, следуя христианскому долгу, приехал в Африку и попал в самое логово кровавого тирана. Еще большего уважения заслуживает отвага сопровождавших его женщин — жены миссионера, его сестры и белой служанки.

Бурам пришлось два дня дожидаться аудиенции у Дингаана. Лишь на исходе третьего дня они были допущены пред светлые очи зулусского короля. Дингаан поразил их прежде всего своими габаритами. Огромный, тучный зулус сидел на стуле, вырезанном из цельного куска дерева, в странном головном уборе с вуалью и тонкими кисточками, скрывавшими лицо. Со всех сторон его окружали черные жены и советники. Последовала долгая пауза, в течение которой король разглядывал Пита Ретифа. Потом он заговорил. Первыми его словами были: «Ты слишком мал для настоящего бура» (Ретиф и впрямь не отличался высоким ростом); затем он обвинил белых пришельцев в том, что они якобы угнали его скот. Подобный инцидент действительно имел место в недавнем прошлом — неизвестные люди в европейской одежде увели у Дингаана стадо коров, но буры к этому не имели ни малейшего отношения. Ретиф попытался оправдаться, доказывая, что, скорее всего, угон совершили подданные одного из мелких местных вождей. И тут Дингаан отреагировал с присущей ему сообразительностью. Он предложил Ретифу сначала найти похитителей и вернуть скот, а затем уже вернуться к разговору о земле. Похоже, Пит Ретиф — движимый нетерпением и заботой о людях — был склонен принимать желаемое за действительное. Во всяком случае Оуэн и Холстед куда более пессимистично оценили этот визит к королю. Обещания Дингаана выглядели довольно туманными. Он даже не определил, о какой земле идет речь — не о той ли, которая уже отдана англичанам? Тем не менее воодушевленный Ретиф пообещал выполнить все требования Дингаана.

Он отправил соотечественникам несколько бодрых писем, в которых писал о надеждах на успешное завершение переговоров. Заразившись энтузиазмом своего предводителя, треккеры начали готовить вагоны к переходу через Дракенсберг. В принципе, мероприятие это не представляло особой опасности. Путь был разведан, и пусть спуск в Наталь выглядел достаточно крутым, но буры уже научились справляться с такими проблемами. За время перехода у них пострадал лишь один вагон, у которого порвались цепи. Помимо этого шум привлек к каравану льва, и тот утащил корову из стада. Так или иначе, а треккеры преодолели перевал, и вскоре около тысячи вагонов расположились на западном берегу Тугелы в том месте, где Бушмен-Ривер встречается с рекой Блаукранц.

Ретиф вернулся к своим людям и вскоре во главе коммандо вышел на поиски похищенного стада Дингаана. Буры с честью справились с этой задачей. И в конце января 1838 года — примерно через два месяца после первой встречи с зулусским королем — Ретиф возвращался в Умгунгундхлову, чтобы окончательно скрепить сделку с Дингааном. Его сопровождали шестьдесят шесть европейцев (среди них уже испытанный переводчик Холстед) и около тридцати слуг-готтентотов. Перед собой они гнали обещанное стадо. Несколько бурских ребятишек, в том числе и четырнадцатилетний сын Ретифа, упросили взрослых взять их с собой, чтобы они могли взглянуть на легендарного короля Зулуленда.

Подъезжая к Умгунгундхлову, буры дали ружейный залп — это был обычный способ известить о своем прибытии. Их встретили и разместили в специально устроенном лагере за пределами города. За несколько дней до того сюда начали прибывать толпы зулусских воинов в полном боевом облачении, и сейчас все они собрались вокруг гостей. Дингаан пожелал, чтобы белые продемонстрировали «танец на спинах лошадей», и бурам пришлось организовать представление в духе Буффало Билла. После чего чернокожие воины исполнили национальные танцы.

На следующий день состоялись собственно переговоры, на которых присутствовал Пит Ретиф и несколько его доверенных командиров. Буры выполнили свою часть договора, теперь дело было за Дингааном. С возвратом скота формальных оснований для отказа не оставалось, и король торжественно скрепил своей подписью договор, согласно которому земли между Тугелой и Умзимвубу переходили в собственность буров. Ретиф спрятал драгоценный документ в охотничью сумку, и на том деловая часть встречи завершилась. Следующий день стал днем веселого празднества и подготовки к отъезду. Сидя в краале, буры наблюдали за красочным представлением — молодые зулусские воины исполняли традиционные «танцы со скотом». Каждое из воинских подразделений танцевало со своим стадом в четыреста голов: первое с безрогими коровами, второе с черными, третье с белыми быками и т. д.

По ходу выступления Дингаан развлекал гостей оживленной беседой: расспрашивал их, хвастал собственными богатствами. Под конец Ретифу пришла в голову идея — крайне неудачная, надо признать — продемонстрировать королю, как европейцы умеют вести конный бой. Вот уж трудно придумать более неприятное зрелище для зулусского короля! Хотя Дингаану самому не доводилось видеть, как буры на ходу разряжают ружья, но он был об этом наслышан. Именно при помощи таких фокусов они победили вождя Мзиликази и заставили его бежать за пределы Лимпопо. Завершив представление, буры поскакали в лагерь — пообедать и дать отдых лошадям перед тем, как пускаться в обратный путь. Когда они уже были готовы выезжать, явился гонец с известием, что Дингаан просит гостей задержаться до завтра. Утром, мол, будут еще танцы и «кафрское пивопитие», после чего они смогут уехать с миром. Не желая обижать короля отказом, буры согласились остаться.

К тому времени в воздухе уже ощущалось некое напряжение. Находясь на своем «миссионерском» холме, преподобный Фрэнсис Оуэн наблюдал за королевским краалем — а надо сказать, его жилище стояло прямо напротив Большого дворца, и они с Дингааном всегда могли видеть друг друга в подзорную трубу — и заметил какое-то подозрительное оживление. Он предупредил одного из буров, чтобы те уезжали, не дожидаясь рассвета, — ибо в поселке что-то «затевается» (как он выразился) и зулусы ведут себя «необычно». Говорят, Ретифу поступали и другие предупреждения, но он не желал верить в предательство Дингаана. Утром следующего дня двое буров завтракали у четы Оуэнов, и миссионер поинтересовался, как им понравился король. Буры ответили, что он «вполне хорош».

Вскорости после завтрака пришел один из Дингаановых военачальников сообщить, что все готово к празднику. Оставив в лагере лошадей и ружья (как того требовал этикет), буры пешком отправились в Большой Крааль, где их уже поджидал король. Он сидел в своем резном кресле под «канделябровым» деревом и радушно приветствовал гостей. Пита Ретифа он усадил подле себя, остальные разместились прямо на земле немного поодаль. Мужчинам подали «кафрское пиво», детям — молоко, и Дингаан подал знак к началу представления.

На сей раз выступали два лучших королевских подразделения — «Белые щиты» и «Черные щиты». Безоружные воины начали хором что-то напевать и кружиться в ритуальном танце. В это время за спинами ничего не подозревавших зрителей собиралось еще два подразделения зулусских воинов, вооруженных короткими копьями и боевыми дубинками. Движения танцующих все ускорялись, голоса становились громче. В тот миг, когда представление, казалось, достигло своей кульминации, Дингаан вскочил со своего трона и громко прокричал:

— Вперед, мои воины! Убить колдунов!

И прежде чем буры успели понять, что происходит, на них со всех сторон накинулись зулусские воины. «Нам конец!» — кричал Томас Холстед. Со всех сторон доносились отчаянные вопли: «Измена! Нас предали!» и «Смилуйся над нами, Господь!» Некоторые из буров успели выхватить охотничьи ножи и убить около десятка зулусов. Остальные нападавшие, обезумев от полученных ран, позабыли о запрете проливать кровь в пределах королевского крааля, и принялись избивать дубинками плененных буров. Несколько человек были убиты на месте, остальных потащили на Хломо Амабуто. И в течение всей этой ужасной сцены над площадью разносился голос Дингаана, командовавшего кровавой расправой.

Незадолго до того в дом Оуэна явился зулус с посланием от короля. Дингаан сообщал, что собирается убить буров, и предупреждал миссионера, чтобы тот не пугался — ему самому и его семье ничто не угрожает. Пока объятый ужасом англичанин прикидывал, что он может сделать для спасения несчастных треккеров, раздался крик: «О Боже! Они убивают буров прямо сейчас

Я бросился к подзорной трубе и увидел жуткий переполох на холме, — записывал тем вечером Оуэн в своем дневнике. — Огромная толпа зулусов (по девять-десять человек на каждого бура) тащила беспомощных и безоружных жертв на место казни. Там им предстояло навсегда распрощаться с белым светом, на который еще сегодня поутру они взирали с такой радостью. Я в отчаянии упал на колени. Миссис и мисс Оуэн были поражены не меньше моего. Мы, как могли, утешали друг друга… Завершив свое кровавое деяние, толпа палачей вернулась обратно к королю. При их появлении над площадью разнеслись громкие торжествующие крики, которые хорошо были слышны на нашей станции.

…В этот ужасный миг я обнял свою семью и начал читать 91-й псалом: «Не устрашишься ужаса ночного, стрелы, летящей днем… Ибо ангелам Своим Он заповедает о тебе, хранить тебя на всех путях твоих». Слова эти настолько точно подходили к нашей ситуации, что голос мой прерывался от слез, и я едва сумел закончить молитву!

Буры отчаянно сражались до последнего. Перед тем как казнить Ретифа, зулусы заставили его стать свидетелем смерти товарищей и малолетнего сына. Трупы буров, как обычно, оставили разлагаться на вершине Хломо Амабуто, поверх навалили тела их чернокожих помощников и кучеров. Палачи вырезали сердце и печень Ретифа и, завернув в тряпку, отнесли королю Дингаану. Надо думать, этот монстр сполна насладился своей победой! Тем солнечным февральским утром на Холме Казней лежали тела шестидесяти буров, одного англичанина и огромного числа готтентотских слуг. Богатая пожива для стервятников, которые уже кружились в небе.

Несколько дней спустя Оуэн со своей семьей покинул Умгунгундхлову, опасаясь, что их тоже может постигнуть судьба несчастных треккеров. Он провел в Южной Африке около трех лет, а затем вернулся в Англию, где занял пост викария в одном из шеффилдских приходов.

Знакомство с «Дневником» Фрэнсиса Оуэна позволило положить конец несправедливым слухам, которые долгое время циркулировали по всей Колонии. Слухи эти (хоть и понятные в той обстановке, но от того не менее обидные) касались неблаговидной роли британцев в случившейся трагедии. Поговаривали, будто буров предали их английские друзья. Должен напомнить, что англичане сами серьезно пострадали в этой истории. В первые же дни после убийства Пита Ретифа их поселение в Порт-Натале было стерто с лица земли зулусскими воинами Дингаана.

11

Не удовольствовавшись убийством шестидесяти буров, Дингаан решил уничтожить все их лагеря на своей земле. Он отправил десять тысяч воинов, вооруженных ассегаями и боевыми дубинками, на берега Тугелы с наказом напасть на спящих буров и вырезать всех до единого.

К тому времени передовые стоянки буров раскинулись почти 80-километровым фронтом вдоль берегов Бушмен-Ривер и Блаукранц в районе их впадения в Тугелу. Повсюду, куда ни кинь взгляд, виднелись распряженные вагоны. Люди стояли в основном семейными группами и имели слабую связь с соседними стоянками. Лишь очень немногие буры соблюдали походную дисциплину и составляли на ночь повозки в лагерь. А враг был уже рядом. К вечеру 16 февраля, то есть через десять дней после кровавой бойни в Умгунгундхлову, тысячи вооруженных зулусов подобрались на расстояние броска к ближайшим стоянкам буров и залегли в ожидании ночи.

В назначенный момент зулусские отряды бесшумно покинули свои укрытия и одновременно атаковали стоянки спящих треккеров. На следующее утро оставшиеся в живых подсчитали потери и ужаснулись масштабу постигшей их катастрофы. За одну лишь ночь погибли сорок один мужчина, пятьдесят шесть женщин, сто восемьдесят пять детей и свыше двухсот пятидесяти цветных слуг. Таковы печальные итоги события, позже получившего название «Блаукранцской резни».

Буры прекрасно понимали: до тех пор, пока Дингаан не разбит, им не будет жизни в этой стране. Однако еще долгих десять месяцев — до самого декабря 1838 года — они залечивали раны и собирались с силами, чтобы выступить против ненавистного Дингаана. За это время Герт Мариц умер, и движение треккеров возглавил новый лидер — Андриес Преториус, чьим именем впоследствии была названа столица Трансвааля. Буры сформировали коммандо из четырехсот шестидесяти четырех всадников и выступили в поход против врага, численность которого составляла десятки тысяч человек. С собой буры взяли шестьдесят четыре вагона с продуктами и боеприпасами. Где-то по пути, на одной из стоянок, они сообща вознесли молитву Господу с просьбой о помощи в борьбе с врагом и поклялись в случае дарования победы над зулусами возвести церковь и в память об этом учредить особый День благодарения. Профессор Уис рассказывал мне, что в то время, когда буры приносили свой обет, их лагерь охраняли англичане.

Коммандо вошли в контакт с противником неподалеку от зулусской столицы. Буры встали лагерем возле реки, заняв очень выигрышную позицию, и стали ожидать подхода вражеской армии. Ранним утром зулусы атаковали вагонную крепость вуртреккеров. Очевидцы пишут, что буры не открывали огня до тех пор, пока импи не приблизились на расстояние десяти ярдов. Лишь тогда из-за стен вагонов на них обрушился шквал «слоновьих» пуль и «бурской дроби». Сражение длилось три часа, и ружья треккеров, опять же, по свидетельствам очевидцев, раскалились докрасна.

Затем в ходе битвы наступил момент, который вызывает наибольшее восхищение. Небольшая группа буров во главе с Бартом Преториусом, братом коменданта-генерала, покинула пределы лагеря и выехала навстречу врагу. Они на ходу наводили двуствольные ружья на импи и палили прямо с седла, а затем разворачивались и отъезжали обратно, чтобы перезарядить оружие для новой атаки. Это была испытанная практика буров, и она вновь дала блестящие результаты. Во время последнего броска треккерам удалось в одном месте расколоть зулусскую армию. Видя это, Андрие