Book: Полночь мира (Пепел Сколена)



Павел Витальевич Буркин

Полночь мира (=Пепел Сколена)

Пепел Сколена – 1

Название: Пепел Сколена. Книга 1

Автор: Буркин Павел

Жанр: Фэнтези

Издательство: Самиздат

Серия: Пепел Сколена

Год: 2013

Формат: fb2

АННОТАЦИЯ

"Только пепел остался от великого Сколена" - напишут об этом времени выжившие. Страшная катастрофа разрушила великую державу, ее остатки раздирают на части бывшие наместники и ничтожные правители. Не стало великих воинов и императоров, города лежат в развалинах, голод и болезни косят уцелевших. Время железа и крови, предательств и героизма. Судьба страны оказалась в руках безвестной девушки, бросившей вызов кровавому королю Амори. Но чем станет ее жизнь и борьба - зарей новой жизни или мучительной агонией сколенского народа - зависит от человека из совсем другого мира.

Алексею Суркову - поэту Эпохи Мужества - посвящается

  Павел БУРКИН

  ПОЛНОЧЬ МИРА

Список книг:

1. Полночь мира

2. Кровавый рассвет

3. Вернуться из смерти

  Пролог.

  ИЗЯЩНАЯ СЛОВЕСНОСТЬ

Я расскажу о том времени, когда мир был юн, а прадеды прадедов ныне живущих еще не родились. О людях, защищавших свою родину от злобного врага, пойдет мой рассказ, - и о гнусных предателях, покупавших жизнь ценой их жизней. И о тех, кто вынужден был страдать, не имея возможности защититься, я вам расскажу. Теперь же закройте поплотнее двери, чтобы не услышали дети, ибо речь здесь пойдет о голоде, страданиях и смерти, которые обрушились на землю Сколенскую, и о том зле, которое содеяли люди короля Амори.

"Сказание об Эвинне Верхнесколенской", I, 1

  Это была еще не весна, но уже и не зима. Унылое межсезонье, когда сугробы уже плачут, предчувствуя скорый конец, но сквозь зимние тучи еще не проглянуло солнце. Днем унылые ледяные дожди, ночами возвращающийся мороз прихватывает все льдом - наверное, самое мерзкое время в году. В такое время больше всего хочется не казать носа из дома, а если уж высунулся - так "согреться" чем-нибудь горячим или горячительным. Немудрено: в такие дни грипп гуляет по стране, как "черная смерть" в средние века, выкашивая целые отделы в офисах и добавляя проблем тем, кого грипп все же не берет.

  В это время, наверное, нет более унылого места, чем парк небольшого подмосковного городка. Здесь не осталось ни одного сухого уголка, мокро темнеют стволы деревьев, а сугробы снега, занесшие летнюю сцену, уже похожи на жженый сахар. Снег под ногами превратился в липкую ледяную кашу, и нет ничего хуже, чем малейшая, незаметная щель в ботинках. Полиняли, отклеились и повисли неопрятными лохмотьями летние афиши. И только вездесущие банки из-под коктейлей, шприцы и окурки, плавающие в каше снега и грязи, свидетельствуют: по ночам тут начинается своя, особая жизнь. Такая, что даже милиции не стоит появляться без нужды и без оружия.

  Но днем парк и правда кажется вымершим. Ледяная вода плещется в небольшой речке, перемешанная со снегом и грязью, подергивается стылой рябью в лужах, сыплется с низкого свинцового неба. Как давным-давно брошенный, с провалившимися дверьми и окнами, с лебедой в проломах сгнившего пола и обнажившимися, полусгнившими стропилами, дом. Дом, по которому гуляет ветер и кружит мусор с опавшей листвой. Даже на диво остроумная матерщина, выцарапанная на стенах закрытого киоска, сейчас кажется унылой и совсем не смешной. Надо быть вовсе уж сумрачным и нелюдимым субъектом, чтобы по своей воле отправиться в парк.

  Еще можно пойти ради тайны.

  Он остановился у самого берега. Черная, будто впитавшая накатывающую тьму, речка петляла меж стен набережной, на каждом повороте шелестел под ветром промерзший камыш. Летом тут гуляют влюбленные пары, играет музыка, аппетитно пахнет шашлык. Сейчас в самый дальний и заброшенный угол городского парка летают одни вороны.

  Он взглянул на часы. Время есть, пятнадцать минут, если она не опоздает. Можно покурить, отхлебнуть из банки пивка - какая-никакая, а отрада посреди окружающего запустения. "Ну когда уже..." Стоять на пронизывающем ветру, под косым серо-синим дождем было невесело. Вскоре крупная капля снайперски погасила сигарету. Отбросив мокрый окурок, он шепотом выругался и проглотил остатки пива. Банку закинул в камыши - мусорного ведра нигде не видно, скамейки и те разломали и утащили на дрова бомжи. Только уныло торчат бетонные опоры - странно, что не унесли и их.

  - Миш, нехорошо мусорить в родном городе! - Нина, некогда одноклассница, а ныне аспирант филологического факультета одного из столичных вузов, неведомо где научилась появляться незаметно. Только что уныло и бесприютно скреблись под ветром голые ветки, по реке, будто и ей холодно, пробегала зябкая рябь. И вдруг появилось яркое, как кусочек лета в царстве зимы, красное пальто и нежно-голубой берет. Нина любила одеваться поярче. - Ты тут расслабляешься, мусоришь, а они-то воевали. Страшно воевали...

  - "Они" - это кто? - нетерпеливо спросил Миша. - Какая еще война?

  - В "Сказании об Эвинне Верхнесколенской", Миш.

  - Какое еще "Сказании..."? Ты же говорила, перевели рукопись.

  - Перевели. Так она и называется.

  - Спасибо, - только и успел выдавить Миша. То, ради чего он поперся после работы в унылый мокрый парк, произошло.

   Все началось больше месяца назад, в морозную, звездную зимнюю ночь. Как раз были крещенские морозы - неделю столбик термометра не поднимался выше минус двадцати. Даже днем, а уж ночью было все тридцать. Люди кутались в тулупы, шапки-ушанки стали раскупаться влет. А ночи были красивы - сказочно красивы, сверкали в промороженном небе льдинки звезд, мерцала убывающая луна, мерцал иней на деревьях - морозы ударили после оттепели, мокреть прихватило холодом, местами стволы деревьев сверкали, будто облитые стеклом.

  В тот вечер Миша не устоял перед искушением: оделся потеплее и пошел любоваться на искусство чародейки зимы. Вот так, залюбовавшись, он и прозевал момент, когда стоило бы отскочить в сторону. Визг покрышек, отчаянный вой клаксонов, тяжелый удар - и ничего не понимающий Миша вперед головой полетел в сугроб. Взревел мотор модного "лексуса" - и роскошную иномарку как ветром сдуло.

  В первое мгновение Миша осознал только, что жив, лицу и рукам мокро и холодно, вдобавок что-то твердое и острое едва ли не упирается в глаз. Отплевываясь от снега, он инстинктивно отодвинулся от неизвестного твердого предмета. Тело повиновалось на удивление беспрекословно, нигде не полыхнуло болью вывихов и переломов. Только ныл отбитый зад. Похоже, удар пришелся вскользь, да и то был смягчен пуховиком. А вот шапку где-то потерял, на таком морозе ушам мало не покажется...

  Но что это такое, обо что он чуть не выбил глаз? Миша пошарил в снежном крошеве, и у него в руке оказалась усыпанная искрящейся ледяной пылью книга. То есть это слабо сказано - книга. Скорее уж Книга. Формат был такой, что она едва влезла в дипломат. Весила, наверное, кило пять, а серебряный переплет причудливой чеканки отражал свет звезд и фонарей. Даже на взгляд полного профана в антиквариате, такого как Миша, книга могла стоить целое состояние. Как фолиант оказался в придорожном сугробе, Миша не мог и представить. Мелькнула здравая мысль - может, это мафия торгует древними инкунабулами? И даже невольно влезть в это дело все равно, что угнать битком набитый героином КАМАЗ. Но Книга смотрелась слишком заманчиво. А те, кто тайно засунули в сугроб, наверняка не первый раз крадут достояние Родины. Миша не был таким уж националистом - но такое обращение с памятником старины отчего-то взбесило. Решительно упаковав фолиант в дипломат, Миша направился к дому.

  Только тут, закрывшись в комнате, он осторожно, задернув занавески, достал рукопись. Тщательно очищенная от снега, обложка почти не намокла - разве что с холода словно бы покрылась испариной. Попробовал открыть - книга не открывалась. Она оказывается, скреплена крючочками на тоненьких цепочках. Так, попробуем...

  Новое открытие потрясло еще больше: рукопись была на незнакомом языке. А ведь наверняка художественный текст - на одной из миниатюр Миша увидел рыцарей в кольчугах и оборванных, исхудалых селян. Художник умудрился передать выражение лица передней женщины - с виду покорно ссутулившейся, но прожигающей толстомордого рыцаря затаенно-ненавидящим взором. Каким-то образом Миша понял: эти, с копьями - завоеватели, а она - вдова, потерявшая на войне мужа и отданная во власть его убийцы. А вот другая миниатюра - по пыльной дороге, тянущейся через огромный лес, идет одинокая, бедно одетая девушка с мечом. Миша пролистал толстые, шелестящие кожей пергаментные листы. Последние сомнения исчезли - никакая это не подделка. Самая что ни на есть древняя рукопись - только в таком состоянии, будто только что изготовлена.

  Наверное, о находке надо сообщить в какой-нибудь музей - ему-то самому от книги никакой пользы. Заодно и милиции - пусть поищут похитителей. Может, книжка пойдет как найденный клад, и тогда можно рассчитывать на четверть стоимости. А еще хочется узнать, о чем там написано... Вспомнились разговоры с былой одноклассницей, а теперь кандидатом филологических наук в одном из столичных вузов Ниной Николаевной Баргузиной. Во что-то большее их дружба так и не переросла, но с годами, как ни странно, только крепла. И хотя жизненные пути давным-давно разошлись, она уж пять лет как была женой и матерью, а он так и остался закоренелым холостяком, но Миша не сомневался, что она поможет. Как и он сам, если бы понадобилось, помог не задумываясь. Но у Нины все прекрасно: и работа ладится, и муж любит, и сын с дочкой подрастают. И все-таки при встрече они, как в школе, называли друг друга "Миша" и "Нина".

  Нина и правда согласилась приехать. На следующий день они сидели вместе. Она задумчиво листала рукопись, а потом произнесла:

  - Не терпится узнать, о чем там речь?

  - Еще бы! Только язык какой-то... И письмо...

  - Любое письмо можно расшифровать, есть специальные компьютерные программы. Только нужен достаточный материал - такой рукописи хватит за глаза. Сделаем так: книгу все равно надо изучить и поместить в хранилище, потому что цена такой - миллионы долларов. Понимаешь, если это узнают какие-нибудь... "ценители", они тебя просто шлепнут. Но что интересно... Вот эти всадники похожи на средневековых рыцарей - да и лица, кажется, европейские. Но буква к Европе не имеют никакого отношения. Может, мы тут сделаем сенсационное открытие? Слава, научные звания, гранты, опять же. Попробовать стоит...

  - Ты права, - согласился Миша. - Но...

  - Перевод я тебе принесу, как будет готов. Даже если - допустим - язык самый экзотический. Можно даже провести анализ грамматики. Заодно и язык выучишь.

  - Хорошо. Договорились!

  Позвонила она месяц спустя - как раз вчера, голос был удивленный, встревоженный. Попросила срочно встретиться - только не дома, а в парке, где больше никого не будет. Миша удивился - отчего бы такая секретность? - но согласился. И вот подруга детства стояла напротив. Докурила дамскую сигаретку, выбросила окурок в сугроб и протянула папку.

  - Тут тебе и перевод, и фотокопии каждого листа, и выявленные правила грамматики.

  - Что за язык? - поинтересовался Миша. Честное слово, последнее время это занимало его даже больше сюжета. Хотелось даже попробовать выучить неизвестный язык. Просто так, ради интереса - чтобы когда-нибудь прочитать текст в подлиннике - точнее, естественно, в копии.

  - Сколенский.

  - Какой? Не слышал о таком!

  - И никто не слышал! - удивленно произнесла Нина. - Ты хоть понимаешь, что на Земле такого языка нет?! Просто нет вообще - и все!

  - Как это? - тупо спросил Миша. - Какой-то умник язык придумал? Типа Толкиена...

  - Ага. И написал свою выдумку на пергаменте отличного качества, для чего купил и забил полсотни молочных телят, особым образом выскоблил и продубил кожу. А еще сделал краски на основе золота и серебра. Между прочем, это работа для нескольких человек и не на один месяц. Потом кустарно приготовил чернила, и, наконец, сам же сделал серебряный оклад, инкрустированный настоящими бриллиантами. Каким надо быть фанатом, чтобы так уродоваться, и для чего?

  - Ну, если продать за десятки миллионов...

  - Не продашь. Специалист сразу определит, что рукопись новая, кожа совсем не закостенела. А чернила и краски изготовлены недавно. Углеродный анализ - слышал про такую штуку?

  - А если... еще зачем-нибудь?

  - Ну, и зачем тратить бешеные деньги, придумывать никому не известный язык, если выручку все равно не получишь?

  - Ну, не знаю...

  - И я не знаю. Значит, что случилось вовсе невозможное.

  - Например?

  - Если не брать в расчет фантастику...

  - Ну-ну?

  - Не знаю, честно. Может, псих какой? Но откуда у него такие деньги? И познания в филологии. Там у существительных девять падежей, а только настоящих времен обнаружено пять. И числа - единственное, множественное и двойственное. Язык архаический, но с простонародными, разговорными оборотами. Современный человек, если не филолог и не спец по древним языкам, такого бы не придумал. А филологи... Таких, чтобы это сделали просто так, среди нас нет.

  - А твои коллеги что думают?

  - Тоже ничего не понимают. Неделю назад на ученом совете обсуждали. Решено отправить на экспертизу в РГАДА и оставить в покое. Там, конечно, ее изучат - но придут к тем же выводам, что и мы. На всякий пожарный микрофильмируют, внесут в опись - и забудут. Может, потом кто-нибудь диссертацию сделает... По крайней мере, она сохранится на века. Ладно, ты же переводом интересовался?

  - Да! Давай!

  - А что надо сказать? - хихикнула Нина.

  - Спасибище!

  - Читай. Сильная вещь, хоть и слог архаичный. Правдоподобно и жутко. Читала - плакала.

  - О чем хоть?

  - Как следует из названия - об Эвинне из Верхнего Сколена. А вообще - о таких, как мы, людях, но попавших в большую беду. Прочитай перевод - все и узнаешь.

  Миша кивнул, принимая пухлую папку. В папке было, наверное, листов сто пятьдесят. Да и весила она порядочно.

  - Благодарю, Нин.

  - Не за что. Самой было интересно. Читай на здоровье. А еще, мой тебе совет, изложи современным языком и издай. Если получится, станешь знаменитым. Писатель-фантаст Михаил Кукушкин - неплохо звучит...

  "Мысль! - восхитился деловой сметкой подруги Миша. - Может, и правда попробовать?"

  "Болота замерзли, лишь кое-где чернели полыньи, но их легко было обходить. Потому Эвинна не стала петлять, выискивая места помельче, а пошла напрямик, через самые зловещие топи. Зимние болота встретили ее тишиной и кратким и хмурым зимним днем. Тяжелые облака неслись по небу, и не было в них ни малейшего просвета. Выл ветер в далеких и чуть заметных в предвечерней мгле елях. Шелестел бурый мерзлый камыш, хрустел снег под ногами. И везде - ни души, даже зверья не было. Грустный, покинутый всеми мир, словно впавший в предсмертную кому..."

  Текст захватил. Сперва предложение Нины казалось шуткой, а теперь захотелось увидеть его изданным. Полная боли и ярости повесть, яркая и страшная, цепляла по-настоящему. Даже при старомодном, напоминающем какой-то древний эпос, слоге временами казалось, что над головой не потолок квартиры, а усыпанное звездами небо, своды храмов неведомых богов - или пыточный каземат. А этот запах, настойчиво лезущий в ноздри - не от подгоревшей на кухне еды (проклятье, опять забыл!), а от сгоревших городов и деревень.

  Нина права. Они там и правда страшно воевали, пытаясь исправить грехи и ошибки отцов. Пытались повернуть назад колесо истории. Захлебываясь кровью, насмерть дрались за свою родину. Как, впрочем, и те, другие, сражавшиеся за свою империю. И в смертельной схватке ни те, ни другие не давали пощады - сжигали пленных на кострах, сажали на колья, резали целыми деревнями. А главную героиню...

  Дочитав, как с ней расправились победители, Миша почувствовал себя так, будто узнал о смерти близкого человека. Такое не смог бы написать сторонний человек. Только тот, кто сам познал ужас разгрома и гибели друзей, кто скрывался от карателей и бессильно смотрел, как угоняют в рабство соотечественников. Тот, кто отчаянно резался на улицах пылающих городов. Чью молодость дотла выжгли горе и ненависть. Казалось бы, как в такой книге может найтись место любви? А вот поди ж ты, нашлось. Да какой любви - преданной и яркой, ради которой можно, не задумываясь, идти на смерть.

  Интересно было и изучить фотокопию. Непонятно, чем Мишу, раньше не очень-то любившего иностранные языки, заинтересовала эта странная вязь, непохожая ни на одно письмо мира, и в то же время похожая на все сразу. Была в ней чеканная строгость латиницы, размашистость кириллицы, летящая легкость арабской вязи, странное, неуловимое изящество букв деванагари... Миша начал изучать записи Нины, касающиеся грамматики неведомого - как она его назвала, сколенского? - языка. И, как ни странно, почти научился читать и писать по-сколенски. Не получалось только говорить, без носителя языка все попытки филологов с Нининой кафедры реконструировать фонетику нельзя было принимать на веру. Но кое-что они сделать смогли: восстановлено же звучание многих древних языков!



  Сложнее оказалось выполнить Нинино предложение: порой они собирались вместе, и тогда до ночи сидели над каким-нибудь фрагментом. Например, над этим, где Эвинна возвращается на пепелище родной деревни и видит вокруг только снега, мертвый шелест камыша - и потерявшийся в развалинах меч. Увы, в первоначальном виде этот фрагмент годился только на растопку или в туалет. И без Нины, у которой оказалось поразительное чутье языка, ничего бы у него не получилось. Ничего, ведь на обложке можно поставить и два имени.

  Ну что за: "их легко было обходить"? Лучше короче - "нетрудно обойти". "Потому" - выбрасываем. Так короче, а значит, легче воспринимается. "Выискивая места помельче" - тоже непорядок, да и в чем выражается "зловещесть" топей? Давай-ка напишем так: "Эвинна пошла напрямик, через топи". Фраза не утяжелена деепричастным оборотом, воспринимается целиком. Дальше вроде ничего, но одно "и" лучше убрать. Запятая выгоднее. "Тяжелые" меняем на "свинцово-серые". Как облака могут быть тяжелыми, это же облака! А дальше... В итоге получилось вот что.

  "Болота замерзли, лишь кое-где чернели полыньи, но их нетрудно обойти. Эвинна пошла напрямик, болота встретили ее тишиной, кратким и хмурым зимним днем. Тяжелые облака неслись по небу, в них не было ни малейшего просвета. Выл ветер в далеких елях, их уже скрадывали ранние сумерки. Бурый мерзлый камыш уныло шелестит, чуть слышно скрипит под ногами снег. Вокруг ни души, не видно даже звериных следов. Грустный, покинутый всеми мир, словно впавший в предсмертную кому..."

  - Нин, по-моему, что-то все равно не так.

  - Что же, о ценитель изящной словесности? - поинтересовалась женщина.

  - Ну... Не знаю... Знаешь, дело не в стилистике даже - это поправимо, надо просто на свежую голову и повнимательнее вычитать. Хуже другое. По-моему, с этой героиней без страха и упрека мы открываем велосипед.

  - И правда, у нас что не роман в стиле фэнтэзи, то дева-воительница. Но ты-то что предлагаешь?

  Миша задумался. "Девушка, шагнувшая в бессмертие, что осталась с нами навсегда..." Гремучая смесь Жанны д`Арк, Пугачева и "Овода" Войнич. Трафаретная героиня без страха и упрека, погибшая за свободу родины. И такой же трафаретный злодей, король алков Амори. И добрый, но лоховатый мальчик Альдин. Как-то непохож он на сына всемогущего короля...

  Итак, по порядку. В некоем мире - то ли на огромном острове, то ли на маленьком материке - издревле существовала Сколенская империя. К северу от ее границ жили племена варваров, которых сколенцы с обычной имперской спесью называли "людьми в шкурах". Век за веком Империя расширяла свои владения, порой отражала нашествия, но чаще громила "людей в шкурах" на их же земле. Где-то за полвека до времен Эвинны она поглотила почти весь материк, и, казалось, наконец-то настанет истинный золотой век, время без войн и конфликтов. Не тут-то было. У всех империй, от Древнего Египта до СССР, одна судьба: если они перестают расти - вскоре начинают загнивать, а потом распадаться. А если процесс ускорит глобальная катастрофа, сопоставимая лишь с ядерной бойней...

  Вулканическая активность на далеких северных островах привела к грандиозным выбросам в атмосферу - наверное, счет пошел на сотни кубических километров вулканического пепла, породы и пара. Они основательно загрязнили атмосферу мира "Сказания", создав эффект "ядерной зимы", только без радиации. Возможно? Почему, собственно, нет? Геологам известно, что ледниковые периоды наступали резко, буквально в несколько лет, а длились десятки тысячелетий. Механизм их возникновения, считай, не изучен, есть "вулканическая" версия, так что... Или в землю на тех же островах врезался астероид? Возможно и такое: острова были безлюдны и не исследованы, значит, свидетелей не было.

  По нашим понятиям, где-то в конце мая, на Сколен обрушилась многосуточная ночь с морозами, погубившими засеянные поля. На следующий год атмосфера еще не очистилась, и лето снова не наступило. В последующие тридцать лет климат стал холоднее и суше, с морозными, малоснежными зимами, неярким солнцем и блеклой листвой. Голубизна неба поблекла от сажи, пыли и пара.

  Но нас интересует все же не листва, а люди. Повлияли на них два погибших урожая? А то нет! Сначала голод поразил северян, у которых не было государственных зернохранилищ. Он поднял их в атаку на пограничные валы Империи. В Сколене вершился свой кошмар: запасы кончились в первый же год, с голоду солдаты стали бунтовать и дезертировать. Страну затопили шайки вооруженных мародеров, везде вспыхивали голодные бунты, ну, а спекулянты, припрятавшие зерно, добавляли хаоса. В этот-то момент приспела вторая, главная волна северян. На сей раз они смяли кордоны и растеклись по стране, грабя, насилуя и убивая. И горели города, пустели деревни, люди уходили в леса и болота. Возможно, были и землетрясения - иначе отчего варвары без осадной техники брали укрепленные города?

  Беда промчалась - но до конца не отступила. Урожаи упали в разы, зерна стало хватать лишь на самих крестьян - из-под Империи выбивался экономический фундамент. Костлявая рука голода смыкалась на горле городов с их наукой, ремеслом, искусством и культурой, голод покончил с многочисленной армией и бюрократией. Хуже всего было то, что центр Империи пострадал куда больше национальных окраин. А в этих провинциях как раз подросли способные и амбициозные вожди...

  Первым стал Амори, наместник Империи в Алкской земле. Молодой, энергичный, он наплевал на завещание отца, требовавшего сохранять верность Империи, и объявил себя независимым королем. Алки его поддержали: кому охота делиться зерном и золотом с голодной, бессильной страной? У Сколена не нашлось ни сил на усмирение мятежа, ни толкового правителя, способного это сделать. Тем более, что Амори принадлежал к господствующему дому Харванидов, воевать с родичем никому особо не хотелось. Отделение прошло тихо и незаметно, как чисто административное мероприятие. Потом, конечно, не обошлось и без этнических чисток...

  Амори сделал правильные выводы: на следующий год, поскребя по закромам, сколотил войско. Совсем небольшое - по нашим понятиям меньше батальона, но когда он напал на соседнюю провинцию, землю халгов, ему снова не оказали сопротивления. Через год пришел черед еще одного народа - белхалгов. Образовавшаяся страна объединяла три наименее пострадавшие провинции, и до катастрофы самые богатые и многолюдные, а уж теперь...

  Теперь у него была сильная армия и флот. Но было ясно: если не разрушить Империю, рано или поздно она нанесет ответный удар. И Амори двигает войска в Верхний Сколен - сердце Империи и одновременно мостик, соединяющий столицу и Север.

  Здесь уже не получалось делать вид, что так и должно быть. Алки грабили людей в сердце страны, в полумесяце пути от столицы: император просто вынужден был дать отпор. Но войско возглавил его племянник, сговорившийся с Амори о помощи в борьбе за престол. В качестве платы императорский родич сыграл своей армией в поддавки.

  Разгром был полный: рыцари бежали в самом начале, почему и избежали немедленной кары победителей. Разве что некоторые, подвинутые на патриотизме... А вот ополчение полегло целиком - из восьмисот человек уцелело семеро. В числе павших был отец главной героини, сотник Эгинар. В результате Амори выиграл королевство, а император Арднар проиграл Империю. Северные племена одно за другим объявляли о своей независимости, местные ветви Харванидов утверждались у власти. Наступал золотой век правящего дома - увы, для простых людей он золотым не был. В Верхнем Сколене Амори установил жестокую тиранию, опираясь на алкских рыцарей и перешедших на его сторону сколенских. От невыносимых поборов и унижений люди бежали в леса, но никто не рисковал выступать в открытую. До Эвинны, прозванной Верхнесколенской.

  Отлично. И как из всего этого сделать что-то путное, что читается не только под угрозой расстрела? "Орленок, орленок, взлети выше солнца..."

  Может быть, подать по-другому? Воспевать "пламенных революционеров" нынче не модно. Все знают об Александре Македонском, Ганнибале, Чингисхане и Наполеоне, а кто помнит о Спитамене, Фабии Максиме, Джелаль-ад-Дине и защитниках Сарагосы? Тогда, конечно, будет интереснее. Амори - собиратель разваленной бездарностями Империи, мудрый владыка, полководец и администратор. Он пережил тяжкую трагедию - измену сына, которого пришлось казнить (привет Петру Первому). Его держава оказалась на волоске от гибели, когда шпионка зловредного "федерального центра", "красно-коричневая" террористка, принадлежавшая к кровавой секте (или масонской ложе, по-своему тоже неплохо) "Воинов Правды", подняла мятеж, заручившись поддержкой баркнейских наемников и международных террористов. В результате блестяще проведенной контртеррористической операции на территории Верхнего Сколена был восстановлен конституционный порядок.

  Все это обильно сдобрить сексом, драками и погонями. Все равно помои, но хоть читабельные. Непонятно, правда, почему восстание поддержал весь Верхний Сколен. Да и в Нижнем были волнения, и даже в Алкии. Спишем на "несознательность масс". Вечно они не понимают, что работать надо, славить господина президе... в данном случае короля. И платить налоги легально, а откаты и распилы - нелегально. И радоваться, что коммуняк от власти отогнали!

  Так лучше. Главное, политкорректно, а потому безопасно, и остается место для магии, рыцарей, драконов и прочих декораций по законам жанра. Главное, уже не напоминает дешевую агитку.

  Впрочем... Ну что такое - царь-батюшка, благодетель и отец родной? Может, он кровавый диктатор, зажимавший свободу слова и права сексуальных меньшинств. Может, он как Саддам Хусейн, Милошевич или даже - свят, свят! - Сталин. А может, он маленькие, но гордые народы депортировал, а то и сто тысяч гениальных генералов к стенке поставил? О том, что во всей Алкской державе без Сколена тех ста тысяч не наберется - умолчим. Мы фанатично жаждем правды, а не копания в архивах и детальных подсчетов. Мы - гуманитарии. Да и были ли те архивы в стране, где едва один из тысячи писать умеет?

  Тогда так: к черту всю политику, пусть будет что-то бойкое и котируемое. И станет Эвинна потаскушкой, Амори импотентом, Валигар извращенцем, а все вместе - алкоголиками... Чем не бестселлер? В них слишком много скотского, и слишком мало человеческого? Кто бы говорил! Время такое: надо гнать веселое, скабрезное, на грани фола. Главное врать вольно и весело, чтобы читатель покатывался со смеху. Мы свободные люди, что хотим, то и читаем. Значит, писать надо то, что хотят прочесть. Такое, чтобы жесткое порно душеспасительным чтивом казалось.

  Все равно не то. А что, если сделать "поэму о маленьком человечке" - вечно обиженной на власть интеллигентке, которой то не так и это не этак? Ходит такая по стране и ноет, как все плохо, и не слушают ее, истинную правду глаголящую. Но сделать ничего не может, точнее, не хочет. Ибо - что тогда критиковать? Потом встречает второго нытика, они начинают ныть вместе, но даже в этом боятся зайти далеко. Дозволенная храбрость - самое мерзкое качество в человеке.

  И что в них будет интересного, даже если они маги? Уж лучше "Молодая гвардия", там хоть персонажи монументальные, а некоторые места слезу вышибают. Хоть это и недемократично, но в герое должно быть что-то героическое. Иначе не стоит и читать: муры и в жизни можно насмотреться.

  Хорошо, вернулись в самое начало. Что теперь? Все-таки пламенная революционерка? Или мудрый повелитель? Или большой секс в маленьком Сколене? Все уже было на свете: обсосано, найдены самые выигрышные... и самые избитые решения. Шаблон-с. По нему можно отстучать что-нибудь за пару недель, только кому оно будет нужно, когда таких из ста сотня на любом развале? Надо придумать что-то особое, такое, до чего еще никто не додумался. По крайней мере, в последнее время. Если решение будет еще и удачным, можно рассчитывать на переиздания, славу... деньги, как без них-то? На что выпивку покупать?

  Нет, конечно, можно заработать и по-другому: есть же страховая контора, где работа вызывает тоску, да и деньги не очень вдохновляют, но, в общем, хватает. А если ужаться и не злоупотреблять кафе и ресторанами - можно даже накопить на отпуск.

  Пока Миша излагал все эти соображения, Нина слушала, не перебивая. Наконец, зевнула и произнесла:

  - Ладно, такие вещи с кондачка не решаются. Пора расходиться. Ты ведь в Питер завтра собирался, так? Значит, там и подумаешь. На теплоходике покатайся, эти алки ведь были народом моряков, может быть, там тебя осенит, как подать.

  Эленбейн ван Эгинар любил жизнь. И не просто жизнь, а именно такую, какую вел. Часто беседовать с королем, потихоньку доносить на придворного стихоплета, а придворным задавать вопросы типа: "Знаете, кто был наместником в Алкрифе во времена Оллогова нашествия?". Или: "Сколько лет правила страной императрица Мардана?" Или: "От кого происходит наш хранимый Богами повелитель?" - и, дождавшись тупого молчания в ответ, пояснить неучам, вызывая одобрительную усмешку короля, а порой и мешочек с золотом из его рук.

  Он не боялся, что его самого подловят на незнании. В конце концов, только он имеет доступ во все архивы, в том числе личное хранилище короля, где хранится самое важное. Туда могут войти лишь сам король... и его летописец, задача которого быстро найти нужные документы. Да и будь у них такие полномочия, все равно большинство придворных не умеет ни читать, ни писать, а считают только деньги.

  Разумеется, не одними пыльными фолиантами жив человек. Королевские пиры - услада для глаз и желудка, а приглашенные на них танцовщицы за доплату никогда не отказываются познакомиться поближе. Его величество и сам бы за ними приударил, но что Боги простят простому смертному, не простят королю-Харваниду, представителю наивысшей - выше даже жреческих - касты Сэрхирга. Оборотная сторона власти. Кроме того, король намекал на поместье в Сколене, и если не передумает и не забудет...

  Так он думал еще вчера. А сегодня... Сегодня все под угрозой. Накануне королевский повар, за небольшую плату передававший все тайны дворцовой кухни летописцу, поведал: завтра из Алкрифа выйдет небольшая, но быстроходная галера. На ней, удалось узнать повару, поплывет королевский жрец и секретарь, ненавидящий и ненавидимый придворным историком. Поплывет же он не куда-нибудь, а в Хайодр - крошечный городишко в устье Хеодритского залива.

  Зачем? Хеодриты, столицей которых является Хайодр - народ небольшой, до недавнего времени провинция Империи, а теперь вроде как независимые. Именно "вроде как" - в Хайодре стоит целая рота алкской морской пехоты, способная разогнать все тамошние войска в пару часов. Туда нужно посылать военного или дипломата, а не жреца. А лучше, хе-хе, еще несколько галер с морской пехотой. Но послали писца. Зачем? Кроме самого Эленбейна, при дворе жрец - единственный, могущий отличить настоящего ученого от шарлатана. Ну, и что он будет делать у полудиких хеодритов? (К слову, Эленбейн пару раз их видел, правда, пленными, на рабском рынке. Вот уж правда - "люди в шкурах").

  Стоп. А в Хайодр ли он едет? Ведь по Хеодритскому заливу можно добраться в разные места...

  - Поправь фитиль, - приказал придворный летописец. Сколенка-рабыня (тоже подарок короля, аванс за "Деяния короля Амори ван Валигара, Харванова корня, повелителя Алкского") засуетилась, не зная, продолжать ей подметать, выполнять новый приказ или перенести изящный бронзовый столик поближе к ложу. И то, и другое, и третье следует делать немедленно, и за любое ослушание можно получить плеткой. А на спине, бедрах и ягодицах итак никогда не заживают рубцы. Наконец, решив, что двум смертям не бывать, а одной не миновать, пленница из поверженного Сколена бросила метлу, подхватила щипчики, шлепая босыми ногами по холодному полу, бросилась исполнять. Мысленно в который уже раз попросила Справедливого Стиглона наказать истязателя. Но, видно, в Алкской земле главным был вовсе не Справедливый, а Алк Морской. А бог морей, торговли и ураганов покровительствует вовсе не сколенцам. Наоборот, их заклятым врагам. Оставалось терпеть и надеяться, что после смерти...

  Стало светлее, пламя бронзовой лампы успешно боролось с предвечерним полумраком. Потрескивал, брызгая искрами, огонь в камине, за окном скреблись друг о друга мокрые ветви деревьев. Алкрифская зима всегда была теплой, но сырой, дождливой и туманной. Временами туманы рвались клочьями, но тогда начинался ледяной ливень и штормовой ветер.

  Эленбейн невольно залюбовался стройной фигурой женщины. И тут же заставил себя вернуться к насущным проблемам. Что погнало мирного, непривычного к морской качке жреца на материк? В Хайодре ему делать нечего. Значит, он плывет куда-то дальше, в сам залив. А куда?

  - Почему до сих пор не подмела? И в камин дров подкинь, дура! - не сдержавшись, крикнул он рабыне. - К палачам захотела?



  Нет, все-таки палачи пока перебьются. Эленбейн ван Эгинар ощупал рабыню липким, раздевающим взглядом. В который раз отметил толстую каштановую косу до пояса, оттопыривающую платье грудь. Девчонка - добыча рыцарей, захвативших Верхний Сколен, она - лишь игрушка в руках алкских господ, он волен в ее жизни и смерти. И кое в чем еще... Когда будет готово "О возвышении Алкском", можно будет немножко расслабиться. Судя по всему, хроника Амори понравится. Здесь найдется место и безмерной гордыне Сколенской Империи, и каре Богов - Великой Ночи, и мудрому королю Амори, спасающему то, что ещё можно спасти. Ничтожный Император - и мудрый, бесстрашный король. В самый раз.

  Но мысли снова и снова возвращались к утреннему известию. Куда все-таки послали секретаря? В еще недавно имперский, а ныне алкский Валлей? К неграмотным селянам и спившимся дворянам? И туда послали бы чиновника или военного. То же и при поездке на запад от Валлея, в Баркин.

  Остается третий путь - строго на Север, в землю горцев-кетадринов. Именно там, невзирая на холода и вечные войны, еще живы основанные перед Великой Ночью сколенские крепости и монастыри. Там не угасла древняя мудрость, можно найти людей, годных стать королевскими летописцами. Именно жрец может отобрать таких людей. А тогда, не исключено, они смогут заткнуть за пояс нынешнего летописца. И прощай, поместье, да и ежедневные подачки короля-батюшки, открывающие доступ к танцовщицам, розовому маслу в лампе, роскошному кабинету и прочему. Да что там, и эту-то сколенку отберут. А ведь только что подарили, он ее даже не попробовал... Тогда прощай доступ и в королевские архивы. Ныне хранитель истории королевства, с момента прибытия новичка он станет никем. Ведь не возникни нужда в замене, король бы не послал ученого секретаря в опасное путешествие.

  - Эй, ты, как там тебя, принеси вино, - отдал он новый приказ рабыне. Хотелось немедленно сорвать на ней злость - и почему бы нет? Найти повод не сложно, было бы желание. - Попробуй сначала, вдруг отравлено.

  А верно: если он станет не нужным, но много знающим, с Амори станется устроить "сердечный приступ" или "скоротечную чахотку" с помощью ядов алхимика. Они двое, конечно, друзья, но короля старик, кстати, сколенец, не ослушается. Значит, придется сражаться не за богатство и влияние, но за саму жизнь, и допустимы все средства.

  Но не все одинаково хороши. Можно подсыпать яду секретарю, можно новому летописцу - сразу по прибытии - а можно и обоим. Надежно... Зато слишком подозрительно, особенно две смерти сразу. Амори не дурак, он бросится искать, кому выгодно, вспомнит о скромном Эленбейне ван Эгинаре - и уже через час бывший летописец будет рассказывать, как решил отравить двух людей. С выломанными из суставов руками, воя от касаний рдеющего железа, зная, что не выйдет даже легко умереть.

  Слишком рискованно. И свалить вину не на кого - мотив только у него.

  - Господин, ваше вино, - отпив глоток, произнесла сколенка. - Как вы изволили приказать, Эленбейн-катэ...

  - Прекрасно.

  Озарение пришло внезапно, так неожиданно, что рука с кубком замерла. Ничего не понимающая сколенка сжалась, ожидая расправы. А ведь это она натолкнула на идею, избавив от лишних мыслей, паники и суеты, вовремя подав вино. Пожалуй, она заслужила избавления от порки на конюшне, на глазах у слуг и разного быдла. Сегодня он всыплет ей сам, один на один - да и то, если хватит времени. Сделать предстоит ой как много: вручить алхимику кошель за состав и еще кошель, побольше, за молчание; ту же операцию проделать с капитаном галеры - а он пусть плеснет зелья новому летописцу, когда тот будет в открытом море; на всякий случай договориться с придворным лекарем, чтобы тот "не заметил" искусственного происхождения болезни. Мзду они, конечно, соберут - но полностью не откажут: ведь вслед за новым хронистом Амори может выписать нового алхимика, нового лекаря - и, если уж на то пошло, нового секретаря. Это мореходов, мастеровых, и, увы, грубиянов и пьяниц военных ничем не заменишь. А придворных...

  Мысль была проста, как девчонка-рабыня: если исчезновение или смерть летописца будут выглядеть подозрительно, и первым подозреваемым станет сам Эленбейн... Значит, хронист должен чин-чинарем прибыть в Алкриф, но при этом стать для Эленбейна безвредным. Лучше всего будет, если королевский секретарь привезет слюнявого идиота. В скоропостижную смерть никто не поверит, а вот в помешательство, скажем, на почве переутомления... Особенно если лекарь подтвердит "естественность" болезни, а король знает о полном невежестве Эленбейна в этой области... Но в Алкрифе и сумасшествие покажется подозрительным. А вот если оно случится задолго до прибытия, лучше бы ещё в Кетадринии...

  Как это сделать? Думаем.

  Лучи северного солнца скользили над водой, вызолотили облака над бездонной синью, холодное море сияло полированным серебром. Фыркая солярочным дымом, старенький прогулочный катер неспешно подвалил к причалу. Туристы стояли на пирсе, они ежились под пронизывающим ветром.

  - Миш, водку взял?

  Водку он взял. Конечно, подозрительную какую-то, вроде бы "Эталон", но спирт там точно не эталонный. Метил, что ли? Впрочем, закупорена как надо, налеплена этикетка, что водка прошла контроль качества. Да и в том магазине коренной питерец Олег брал ее давно, и ни разу не травился.

  - Ага. Семь бутылок. И коньяка две.

  - Всего-то? - спросила симпатичная девчонка Валя, прозванная "Наливалей" за привычку самой разливать спиртное и при этом не обделять себя. - На пятерых?

  - Из этих пятерых три - дамы. Белая горячка нам не нужна!

  - У нас два дня впереди, - успокоил Олег. - Вечером посидим, только бутылочку на утро оставим - и нормально. Что останется, завтра приговорим.

  Катер скользил по спокойному морю, едва покачиваясь на волнах, нос с шипением резал пенные гребни. В палубных надстройках, тросах и канатах посвистывал не по-летнему холодный балтийский ветер. Здесь, на палубе, продувало и в осенних куртках.

  - Пошли вниз, - произнесла подруга. - Наливай, Вика.

  В отличие от толстой рыжей Валюшки, Вика - длинноногая блондинка с высокой грудью, полными, ярко накрашенными губами. Увы, она только подтверждала поверье насчет умственных способностей блондинок. Впрочем, девчонка Вика была не злая, а что иногда морозила явную чушь - так все мы тут не без грешка. - Выпьем... за меня!

  Друзья спустились ниже. Нижняя палуба была остеклена, сюда ветер не задувал. И, конечно, было яблоку негде упасть, особенно у бара. Найти свободное место оказалось непросто. Валя-Наливаля достала первую бутылку. Расставила пластиковые стаканы и неторопливо разлила Огненную Воду.

  - А закуска? - поинтересовалась Вика.

  - После первой не закусываю, - храбро ответил Михаил.

  - Ну, за меня... то есть за нас, - провозгласила тост Вика. - Чтобы у каждого из нас было все, что он хочет, а не было только врагов и похмелья. И за литературный успех. Кстати, там будет о чем?

  - Ну, - выдохнув после первого стакана, произнес Миша. - Много о чем. Была страна. Ее растащили правящие мародеры, самого удачливого из которых звали Амори. Он прибрал к рукам несколько провинций, притом рассматривал их исключительно как объект грабежа. В итоге самая униженная провинция, Верхний Сколен, восстала. Возглавила восстание Эвинна Верхнесколенская, решившая восстановить страну. Но потерпела поражение и была казнена. Впрочем, и Амори лишился сына: тот сначала бежал от деспота-отца, потом встретился с ней и влюбился.

  - Словом, брат пошел на брата, а сын на отца, - резюмировал Олег. - И бысть сеча зла... Интересно, сколько книжек примерно с таким сюжетом вышло в этом году?

  - Можно же рассказать с разных точек зрения. И героиня может быть разной, и король, и остальные. И сама страна...

  - Может, хотя бы не людей взять, а... ну, циклопов, там?

  - Я же для людей пишу, а не для циклопов!

  - А героиню не жалко? - спросила молчавшая до сих пор Валя. - Может, не надо так жестоко?

  - А как? Если все будет трали-вали, не зацепит. По себе знаю. Надо, чтобы пожестче было. Подчеркнуть жестокость эпохи, а потом показать, что и в эту эпоху было можно любить, надеяться и бороться за правду. И вообще, - произнес Миша. Говорить с каждым словом становилось труднее, в голове шумело, язык еле ворочался. "Быстро как действует... Неужто паленая, или подмешано что?" - М-мне надо н-на в-воздух, - запинаясь, продолжал он. - Накурили тут... Я быстро...

  - Наш скальд уже готов, - томно протянула Вика и, приподнявшись, поставила ему на щёку мерцающую розовую печать. - Хорошая выйдет книга.

  - Не пейте ее, она паленая, - произнес Миша, уже не понимая, что имеет в виду, водку ли, книгу ли. Но его никто не услышал, водку благополучно выпили, и никто не отравился. Быть может, дело в особенностях организма? Но ведь пил же всегда, и не хуже остальных. И вроде жив остался. А тут... Да что такое? Может, станет легче, если холодный ветер проберет до костей?

  Миша не знал, что на палубе совсем другого корабля, в другое время года, в другой стране и даже другом мире такое же точно зелье выпил старый кетадрин-летописец Моррест ван Арднар? Мудрый жрец, правда, пил не ради пьянки, а чтобы избавиться от ломоты в костях. А напиток ему дал не кто иной, как капитан Дестин ван Вейверн, которому, в свою очередь, его "проиграл" в кости Эленбейн ван Эгинар.

  - Не навернуться бы, - пробормотал Миша, поднимаясь на верхнюю палубу. Только что катер влетел в туманное облако, с ночи висевшее над морем. Палуба, поручни вдоль бортов, скамейки и бухта жесткого от соли каната враз покрылись росой, холодная влага оседала и на волосах и лице Михаила, приятно холодя кожу, помогая протрезветь. Туман был нереально густым, он скрыл даже палубу под ногами. Ощущение было невероятное - будто летишь в облаках. Сердце замерло от восторга, хмель куда-то пропал. Незаметно смолк и шум мотора: сперва была абсолютная тишина, а потом появился странный, деревянный какой-то скрип и глухой, размеренный барабанный бой, миг - и к нему добавились какие-то противные голоса. Говорили, вернее, матерились, на незнакомом языке.

  ...Когда прогулочный катер "Комсомолец" выскользнул из туманного облака, на его борту не оказалось начинающего писателя Михаила Кукушкина. Зато был сбитый с толку и ничего не понимающий кетадрин Моррест ван Вейфель. Попав на борт дьявольского железного монстра, движущегося без весел и парусов, плюющегося дымом и населенного одетыми в джинсовку демонами и демоницами, он попробовал помолиться Справедливому Стиглону, Снежноголовому Кетадру и Алку Морскому заодно. Разумеется, по-кетадрински.

  Это имело роковые последствия: по прибытии в Кронштадт прямо на пристани его взяли под ручки санитары и, на всякий пожарный надев смирительную рубаху, препроводили в ближайший желтый дом. В связи с этим кетадринский мудрец не успел подсидеть своего алкского коллегу, но с другой стороны, и не отведал отравы в качестве довода в научном диспуте. Ну, а со временем, когда немного освоился с ситуацией, стал даже находить в этом удовольствие.

  Туман рассеялся так же быстро, как налетел, куда-то делся весь выпитый алкоголь - но лучше не становилось. Сперва Миша тер глаза, потом щипал себя за разные места, потом уже лязгал зубами (оказывается, здесь была то ли поздняя осень, то ли ранняя весна) - но окружающий дурдом упорно не желал пропадать.

  - Тв-в-вою мат-т-ть, - были первые слова, произнесенные им в новом мире. Ибо вместо палубы прогулочного катера он оказался в душной деревянной каюте. Пахло рыбой, солью, какими-то пыльными тряпками. Над головой виднелся почерневший от грязи потолок, рядом без удобств и излишеств расположилась единственная, привинченная к полу кровать. Из ведерка в углу остро смердело парашей - о белом друге, похоже, придется надолго забыть. Еще одним разочарованием стала кровать, напоминающая то ли скамью, прочно привинченную к полу, то ли тюремные нары. Ни простыни, ни подушки, только вместо одеяла - поеденный молью плед, на кровати явно спали, не раздеваясь и не разуваясь. М-да, если спать на такой всю ночь... И не одну, что уж темнить...

  Миша осмотрелся. Под кроватью оказался сундучок. Не без труда Миша вытянул его, приоткрыл - и порадовался. Внутри оказалась одежда, наверняка принадлежавшая прежнему жильцу каюты. Повезло и с размером: был бы он замухрышкой или, наоборот, великаном, а то и вовсе женщиной - и что тогда? Щеголять в джинсах и футболке с надписью "Запомни, браток: пузо не от пива, а для пива", да еще голубая кепочка от фирмы "Найк"? Переодевшись, Миша продолжил осмотр трофеев. Ага, книги - наверняка прежний владелец всего этого добра был интеллигентом? Если тут средневековье или что-то в этом духе, грамотность - уже пропуск в высший свет. А что тут из теплых вещей? О, здорово, нечто вроде плащ-палатки, наверняка непромокаемое, шапка, напоминающая небольшой тюрбан, а также удивительно легкая и теплая шерстяная жилетка.

  Ух ты, и меч имеется! Миша осторожно вытянул из ножен тускло блеснувшее лезвие. А наточен здорово: едва коснувшись лезвия, Миша сунул порезанный палец в рот. Ладно, меч пока подождет. Пусть лежит, а то ведь заржавеет. Пора осмотреться, куда занесла нелегкая.

  Осторожно приоткрыв дверь, Миша оглядел мокрую палубу. Крошечный, по меркам ХХI века, корабль. Нет, не белоснежный теплоход "Комсомолец". Галера, древняя, как... как Древний Рим. Сырой, римский же, парус недовольно хлопал, выгибаясь под порывами холодного ветра, из-за борта (от поверхности до фальшборта не больше полутора метров) летели и летели ледяные брызги. Ближе к носу раздался хлопок бича, чей-то вскрик и непонятные, но наверняка нецензурные ругательства. Было бы странно, если бы местные изъяснялись на литературном русском. Даже на русском матерном. Скрип производили мокрые весла в уключинах, мокрый такелаж и прикрепленные к фальшборту большие овальные щиты. Еще неумолчно гремел, задавая гребцам ритм, барабан.

  Очередная волна резко качнула галеру, палуба дернулась из-под ног. Только ухватившись за дверь (и получив несколько заноз в ладонь), он не покатился по мокрой палубе. И волнение тут не в пример балтийскому... Затих и снова зазвучал, задавая гребцам ритм, барабан, снова раздалась иноязычная матерщина. Галера ползла по штормящему морю, а так как была она меньше прогулочного катера, мотало ее неимоверно.

  Деревянная крышка люка, ведущего в трюм, приоткрылась. Вылез высокий, с пышными, как у Буденного, усами, мужчина. На нем был грязно-серый плащ из плотной ткани, на поясе болтались потертые ножны с каким-то странным абордажным тесаком. Если тут в ходу галеры, основным типом морского боя и должен быть абордаж. Тяжелые, грубо сделанные сапоги с деревянными подошвами глухо стучали по палубе.

  Миша поспешил скрыться за дверью, но мужчина уже заметил.

  - Айвэн ки оомка, Моррест-катэ, - озабоченно теребя ус, произнес мужчина. "Моррест? - ошарашено он. - Какой такой Моррест? Не тот ли, которому принадлежал сундук?" - Арки гатэ ки хэ, авасти хэ Алкаи Маххати.

  - Чего? - обалдело спросил Миша. Значит, вот оно как получается. "Алкаи Маххати" - помнится, когда именно так в алкском королевстве звали бога моря, которого, судя по рукописи, почитали алки. "Алк Морской" - вот что это значит. Впрочем, звучало все так, как и предполагали сотрудники Нининого института. Воистину, далеко ушла наука филология - он не представлял себе, как по письменному тексту восстановить произношение. Ошибки были, но они вполне могли сойти за акцент. А военный продолжал, разбивая последние сомнения:

  - Ки хаттэ схеттра авакти хэ саи, Моррест-катэ борр, Амори-кхилла марро калаи ме.

  На сей раз во фразе попались сразу несколько распространенных слов, и Миша понял общий смысл. Что-то вроде "Если с вами что-то случится, почтенный Моррест, король Амори оторвет нам голову". Все-таки, кто такой Моррест? Явно он для чего-то был нужен королю. Значит, за борт, как "зайца", не кинут - если, конечно, не раскусят подмену. Уже кое-что.

  Плохо иное: у нового придворного наверняка найдутся соперники. Или оклевещут, или отравят, так что надо бы поосторожнее. Впрочем, с галеры все равно не сбежишь. Чтобы не обвинили в убийстве прежнего хозяина каюты и не растянули на дыбе, придется изображать этого... Морреста. Допустим, он летописец. Благо, в "Сказании" хватало информации по истории и Сколена, и Алкского королевства. Хорошо бы вспомнить сколенские слова: увы, он успел выучить всего штук пятьдесят, но на первое время должно хватить. Путаясь в артиклях, падежах и временах, отчаянно напрягая память, Михаил произнес:

  - Ап ки латтрэ сайдэ ки сэттон? Кейсэ ааве Алкриф хэ?

  Буквально получилось: "Где сейчас мы находимся ли? Как далеко Алкрифом находилась?". Но капитан и не ждал от гостя идеального сколенского. Никто не ждет от таджика-гастарбайтера язык Пушкина и Твардовского. А кто такой приглашенный из медвежьего угла Кетадринии ко двору летописец? Да, по сути тот же гастарбайтер. Гастарбайтер умственного труда, хе-хе...

  - Ааве Алкриф ки асси тэ нарроги. Во хэ варрж даэ ки ааммро, Моррест-катэ.

  "Уже близко. Через месяц будем дома, уважаемый" - худо-бедно понял Михаил. "Могло быть и хуже, - подумалось ему. - По крайней мере, не буду немым... Эх, надо было побольше слов выучить. Странно, что на голос внимания не обратил: получается, и голос, и внешность похожи на того, предыдущего. И все же - осторожность и еще раз осторожность. Постарайся вообще забыть, что ты не Моррест".

  Интересно, этот кетадрин - дворянин? Или, совсем уж неплохо - жрец?

  Часть 1. Кровь преданных

 Глава 1.

  Кровавые Топи

  Август выдался жаркий - конечно, по нынешним временам. Над Макебальским трактом целый день висела кисея пыли, в которой и бравые рыцари на статных жеребцах, и пешие ополченцы враз седели, а их одежда начинала напоминать одеяние мельников. Над этим шутили, но в меру: впереди не увеселительная прогулка. Распаленный безнаказанностью, уже мысленно похоронивший Империю, самозваный король Амори лично повел войско на Сколен. Здесь он рассчитывает нанести Империи смертельный удар... а найдет, с помощью Справедливого Стиглона, собственную смерть. Должен найти. Армия Империи, хоть и представляет собой лишь тень былых легионов, все равно сильнее алкского сброда. Сотня рыцарей, молодец к молодцу, восемьсот ополченцев со всего Верхнего и Нижнего Сколена - кто может противостоять такому войску? Когда колонна движется по дороге, ее хвост с обозом теряется в пыли - и кажется, что войско Империи неисчислимо.

  Сотник Эгинар ван Андрам отер пыльной ладонью пот со лба, поправил закинутый на спину кожаный щит. Много лет назад, еще до Великой Ночи, десятник Восьмого Гверифского легиона объяснял: и нести легче, и горцы со спины не пристрелят. Помнится, тогда после каждого перехода из щитов извлекали застрявшие стрелы. И все радовались, потому что если стрела попадает выше, в шею... Ничего, тут не кетадринские горы и крамарские леса, стрел из-за каждого булыжника не дождешься.

  Эгинар приложился к фляге с водой. У рыцарей во флягах наверняка вино, а то и что покрепче, но они никогда не поделятся с крестьянином-ополченцем. А ведь из крестьян в пору величия Империи набирались ее легионы, костями имперских пехотинцев усеяны дороги войны с Оллогом сто лет назад. Рыцари появились уже потом, когда Империя стала клониться к закату. И до сих пор ничего не добавили к воинской славе Сколена. Даром, что ли, сказители рассказывают то о двенадцати кузнецах, то о вдове ополченца, которая подожгла дом и сгорела в нем, чтобы только не достаться врагам со всем скарбом? Только о людях из древних родов почти не поют. Зато о них известно другое: такое, о чем не скажешь и не споешь.

  Прикрывшись ладонью от слепящего солнца, Эгинар оглядел строй своей сотни. Идут хорошо, не растягиваются. Частокол копий и рогатин колышется над войском, кое-где блестят медными бляхами войлочные шапки. Самодельная, почти бесполезная замена шлемам, но ничего лучше нет. Шлемы могут себе позволить только рыцари - как и мечи, настоящие доспехи, окованные железом щиты, боевых коней... Ополченцу остается уповать на копье - и молить Справедливого, чтобы не дрогнули соседи по строю.

  И все-таки - не дело вот так гнать войско по жаре. Рыцари - воины с пеленок, а многие ополченцы уже задыхаются, за рыцарскими конями им приходится почти бежать. Почему этого не понимает главнокомандующий, императорский племянник Ардан? Ведь не мальчик же, правит целой Балгрской землей...

  Сотник шагал размашисто, не горбясь под тяжестью оружия и доспехов. В прежней, мирной жизни он был кузнецом, но лихая молодость прошла в легионах, посреди северных гор. В те времена дружные, зажиточные, привычные не только к плугу, но и к рогатине, и к луку, а порой и секире, кланы землепашцев могли себе многое позволить - вон, у некоторых на головах даже старинные шлемы. Сейчас-то, конечно, едва хватает отдать налоги и протянуть до следующего урожая: видать, прогневили мы чем-то Богов. Одна за другой следуют морозные, малоснежные зимы и дождливые, но холодные лета. Такую жару старики не помнят с Великой Ночи...

  Рослый конник - тоже в шлеме-шишаке, кольчуге, с длинным рыцарским копьем и мечом за плечом - осадил горячего, приплясывающего коня. Пыль заставила Эгинара закашляться, зажмуриться, а потом все равно протереть глаза. Да что ж за жизнь такая? Или жара и засуха, или дожди и холод, а хлеба все едино кот наплакал.

  - Сотник Эгинар ван Андрам? - нависая над Эгинаром, уточнил всадник.

  - Я, ваше благородие, - произнес Эгинар. Он - наследник старинного, в прежние времена нешуточно богатого рода, в котором детей даже учили грамоте. А этот мальчишка-балгр на коне, которого можно запросто выбросить из седла - просто на побегушках у Ардана. Ничем серьезным, можно поспорить, в жизни не занимался, но приходится обращаться к нему "ваше благородие". И даже снимать шлем, припадая на правое колено. Сотник тут же выпрямился, смерил молодого рыцаря взглядом. - Вас просили что-то передать?

  - Именно так, - надменно, помня, кто тут рыцарь, а кто смерд, произнес гонец. - Герцог Ардан, наместник Балгрский, оказывает вам милость, вызывая сотников ополчения на совет. Сегодня вечером, на привале, вы должны быть в его шатре.

  Значит, положение у армии хреновое. Будь все прекрасно, цедил бы слова сквозь зубы, не приближаясь к смердам ближе, чем на десять локтей.

  - Будет сделано, - отчеканил Эгинар, поудобнее перехватывая копье. Никакого преклонения перед этими лентяями и обжорами не будет. По крайней мере, ничего сверх того, что им положено по закону.

  - Встретишь других сотников - передай приказ и им.

  "А сам ты в это время будешь лапать крестьяночек?" - ехидно подумал сотник. И правда, из знойного марева на горизонте выплыла неширокая поляна, на которой, окруженная небольшими колосящимися полями, стояла деревенька. За ней, радуя надеждой утолить жажду, змеилась неторопливая лесная речушка. Речка звалась Клесс, а деревня Нортом. Почти точно на полпути между Аттардом и Макебалами. Здесь можно надеяться отдохнуть, смыть усталость в реке, потом берегом пройти три мили вверх по течению, до деревни Тихани. Около деревни есть брод. Перейди по нему - и к ночи будешь в крепости Ратан, соединившись с гарнизоном. Тогда Амори станет не страшен: перед таким войском не устоял бы и хваленый Оллог. А тут - возомнивший о себе невесть что алкский мальчишка. Если в стенах оставить обоз, Амори останется только бежать...

  Закат был под стать полудню: душный и мрачный. Залитое багровым небо словно предвещало беду, его затянули тяжелые черные тучи. Ночью наверняка будет гроза. Эгинар и его односельчане все бы отдали за то, чтобы такая погода была в начале лета, когда рожь тянется к небу. Увы, все в мире перепуталось, и гроза разразится теперь. Когда она не нужна землепашцу, и вовсе мешает бойцу.

  В герцогской палатке было уютно. Ни комаров, ни духоты, ни едкого дыма лесных костерков. Сюда бы ему еще смазливых и доступных танцовщиц - говорят, все Харваниды любят это дело. Но они в обозе, а обоз все никак не подтянется. Без него армия двигалась бы вдвое быстрее. Правда, на голодный желудок тоже далеко не уйдешь. Вот если оставить обоз в Ратане, под надежной охраной гарнизона и стен, тогда можно погонять возомнившего о себе мятежника.

  - Садитесь, - милостиво разрешил Ардан. Был он толст и жизнерадостен, будто внутри необъятного брюха помещался чан с брагой. Такому бы не армией командовать, а безвылазно сидеть в поместье и сочинять любовные песни: пользы никакой, но и вреда тоже.

  Командиры рыцарей садились на изящные складные стулья, изготовленные лучшими мастерами Сэрхирга. Командирам ополченцев, хотя они и были сотниками, в отличие от пятидесятников из конной сотни, приходилось сидеть на траве. Дождавшись, пока суета прекратится и наступит напряженная тишина, Ардан обратился к присутствующим:

  - Сразу к делу. По имеющимся сведениям, алкское войско совершило быстрый переход и расположилось под стенами Ратана. Конные патрули, высланные на разведку за реку, имели столкновения с патрулями алков. Таким образом, алки осаждают Ратан, осада требует участия всех их сил. Там сильный гарнизон, времени у нас немало. В сущности, сил у нас больше, чем у них: восемьсот пехотинцев и сто рыцарей против пятисот пехотинцев и двухсот рыцарей Амори. Еще двести воинов в Ратане. Вдобавок сам он - по сути, никогда не воевавший неопытный юнец.

  "А сам-то ты кто?" - так и подмывало спросить Эгинара. Но за сорок шесть лет, прожитых на свете, сотник привык держать язык за зубами - особенно когда рядом эти знатные бездельники.

  - Мы обойдем войско Амори с тыла, соединимся с гарнизоном крепости, а обоз оставим у брода. Всеми силами сразу и ударим по алкам. Ручаюсь, уже завтра вечером они побегут назад, а мы будем судить алкского мятежника вот в этом шатре. У кого-то есть возражения?

  Возражений он не ждал. Кто осмелится возражать чистокровному Харваниду? Но ради приличия нужно дать высказаться остальным. Особенно тем, кто его план одобряет: чтобы потом отвести обвинения в измене, понадобятся люди, на которых можно свалить ответственность. Главное - дать Амори время подготовиться к встрече. Обход, да еще в грозу - в самый раз. При этом рыцари могут "заблудиться", подставив алкам ополченцев и гарнизон.

  - Я согласен с герцогом, - кивнул пятидесятник рыцарей, граф Гверифский Ордо. Вопреки прозвищу "Голодный", граф был очень даже упитанным - верный боевой конь носил его с трудом. - Если мы... уфф... пойдем напрямик, алки встретят нас еще у брода и ударят во время переправы. Или для начала возьмут крепость, чтобы потом заняться нами. Нужно обходить, а впереди пустить ополченцев, дабы у рыцарей было время сосредоточиться для решающей атаки.

  - Правильно говорит Ордо-катэ, - поддержал сын командующего, второй пятидесятник и граф Валлейский Арст ван Ардан. - И отец прав. Нужно помнить, что мы должны сберечь самых мудрых, наследников древних родов, выступивших в защиту Империи, дабы они правили ею по милости Богов и на благо подданным, как завещали потомкам Харван Основатель и святой Эгинар. Тогда даже проигранное сражение не лишит Сколен Божьей милости. Если же победим мы Амори, но прольется при том кровь Харванидов, то будет в действительности поражение, ибо не будет милости от Богов Сколену, если рыцари ценой своих жизней спасут чернь. А теперь снизойдем до простого народа и послушаем сотников наших ополченцев. Сотники, кто и что хотел бы добавить?

  Ответом сынку командующего было гробовое молчание. Все поняли, что облек в красивые слова бабник и скандалист из Аллука. Советовать было противно, но и возражать никто не осмеливался. В их силах стереть дерзкого в порошок, опозорить и отправить на плаху, а семью сгноить в долговой тюрьме или на каторге. Эгинару тоже было не по себе, но если кто-то не встанет и не скажет им правду в лицо, окажется, что ополченцы хуже свиньи - когда ее режут, та хоть визжит и норовит тяпнуть за палец...

  - Зачем же вы отправились на войну? - ехидно спросил Эгинар. - Сидели бы дома, пока мужчины воюют...

  Арст ван Ардан дернулся, будто от пощечины. Впрочем, слова сотника были хуже любой пощечины. Побагровел от ярости - но все же не разорался, как склочная баба на рынке, командующий, а Ордо Голодный не сдержался: тряся бородой и брызгая слюной, принялся грязно ругаться.

  - Я и мой сын вызвали бы тебя на дуэль и выпустили бы тебе кишки, если бы ты был нам ровней, - прошипел Ардан Балгрский. - Но ты - лишь смерд. Слишком много чести для тебя. Ты будешь повешен, как трусливый воришка, за измену и хулу на божьих наместников на Сэрхирге. Твою сотню поведет в бой другой.

  - В таком случае, сир герцог, - спокойно ответил Эгинар, и сейчас он больше напоминал тезку-императора, чем дальний потомок святого правителя. - В таком случае нам не о чем говорить. Но знайте: моя сотня состоит из моих родных, односельчан... и друзей моих односельчан. Она не потерпит над собой другого командира. Если со мной что-то случится, вся сотня завтра же уйдет домой, и отдувайтесь, господа, как знаете.

  И словно прорвало запруду: еще миг назад обреченно молчавшие, сотники вскакивали со своих мест, высказывая все, что наболело.

  - Хватит лаять, как шавка на медведя, - рубанул ладонью сотник Хостен ван Варрас. - Пошли, заберем людей и повернем домой!

  Имперские аристократы покраснели от ярости - но, кроме нее, в их глазах застыл страх. Остаться один на один с алками, у которых, кстати, рыцарей вдвое больше... Главнокомандующий был каменно спокоен - если ополченцы разбегутся, у него будет, на кого свалить будущее поражение. Будет, если только... Ардан едва не заскрипел зубами от злости.

  "Мы с Амори ничем друг другу не обязаны, - сообразил главный в шатре Харванид. - И теперь, когда я ничего не могу ему предложить... Он же плюнет на сделку и просто положит нас всех. А потом еще и выдаст Императору! Нет, этих отпускать нельзя. Надо кого-то подставить под алкские мечи..."

  Заскрипев от злобы зубами, Ардан подавил поток ругательств.

  - Постойте, - произнес главнокомандующий. - Хорошо, послушаем, чего вы хотите? Может быть, нас заинтересуют ваши... предложения?

  - Извольте, - произнес Эгинар. "Неужели он сдался? Так просто? Не верится..." - После столкновений дозоров Амори быстро поймет, что мы близко. А разгромить его лучше внезапным ударом. Значит, все решает скорость. Сейчас, пока река не вздулась от грозы, надо переправиться на ту сторону у Тиханни. Переправиться сначала рыцарям - если что, они смогут прикрыть переправу главных сил или сразу ударить по алкам. По обстановке. Обоз бросим здесь и нападем на самый большой осадный лагерь - насколько мне известно, там всего четыреста пехотинцев и ни одного рыцаря. Мы рассечем войско Амори надвое, а сами соединимся с гарнизоном, и разгромим сперва один отряд, а потом другой. Если повезет, возьмем самого Амори в плен.

  "А я так и останусь наместником в Балгре, - мысленно добавил Ардан. - А ведь Амори в плену может и рассказать... Нет, нельзя дать Амори проиграть!".

  Решение пришло быстро. "Настоять на своем, предупредить Амори об обходе, а во время ночного марша "заблудиться" и "не успеть к сражению", - наметил план действий Ардан. - Амори получит, что хотел, и у меня сто рыцарей останутся - преданных, повязанных общей кровью и общей изменой. А Валигар, император, станет править лишь в пределах собственного дворца".

  - Ваше величество, может быть, не стоит проверять караулы самому? Ночь, не ровен час...

  - Я не сколенский император, а алкский король, - жестко усмехнулся юноша. - Если поручать войну другим, они себе оставят победы, а на тебя спихнут поражения. Скоро Арднар в этом убедится.

  Стены крепости смутно чернели во мраке - до них было рукой подать и в то же время как до неба. Нужно согнать крестьян, заставить их сколотить штурмовые лестницы и переносные щиты-мантлеты, дабы не бояться стрел со стен. Потом штурмовать - лучше ночью и с какой-нибудь хитростью вроде отвлекающего удара. И если сорвется (а скорее всего, так и будет - в городе пехотинцев лишь втрое меньше, чем у него самого, и это без горожан), останется только осада. Долгая, трудная, пока в крепости не кончится еда. В это время Империя соберется с силами, и даже Ардану станет выгоднее забыть об уговоре. Тогда отступить из Сколена живым и не угодить в плен - уже будет победой. А если у Имп... Арднара есть немного смелости, и он двинет войска прямо в Алкию, и угадает с полководцем... В Алкрифе отсидеться не проблема, но что это даст?

   Отрезать крепость от воды? Если взять штурмом замок Ратан, отделенный от остальной крепости широким ручьем, и поставить там отборных лучников, можно лишить защитников доступа к реке. Это ускорит осаду. Но ведь в Ратане есть колодцы? Да и как его возьмешь? Взять замок куда сложнее, чем крепость. Да и о двадцати рыцарях, что скучают в кольце стен, не стоит забывать. При толковом командире они способны наворотить дел.

  Вывод: брать крепость штурмом и осаждать - одинаково бессмысленно. Это прямой путь к проигрышу войны. Пойдет прахом отделение от Империи, пропадут плоды маленьких и почти бескровных войн в Халгии и Белхалгии, бессонные ночи над картой и дни на верфях да на плацу. Амори сам создавал эту армию, изо всякого сброда сколачивая роты и полки. Сам строил государство, писал для него законы, вводил полновесную золотую монету вместо порченой имперской, закладывал храмы, крепости и верфи. Невыносима сама мысль, что все это упадет обратно к ногам сколенцев. Остается, в сущности, одно: ударить по духу осажденных. Устроить разгром имперской армии прямо на их глазах. Показать, что помощи ждать неоткуда.

  Но и разбить более крупную, жаждущую победы армию непросто. Эффектного избиения не выйдет, зато потери... И в итоге ослабленная армия продолжает осаду до следующей весны, а там все равно появляется Арднар со своей армией. "Вот приведет он полный легион - и что будешь делать?" - спрашивал себя король. Нет, вся надежда на Ардана. Если он решит, что проще победить, чем изменить...

  Король вскочил в седло, легонько тронул конские бока пятками - и породистый жеребец понес его вдоль стены. Оттуда не стреляли: слишком большая роскошь переводить стрелы на одиночку, они же не знают, что это король. Амори проезжал мимо постов, проверял, не спят ли часовые, не режутся ли в кости, и не налита ли в их фляги не вода, а кое-что покрепче. Все в порядке... пока в порядке: солдаты верят, что король найдет дорогу к победе. Будут ли они верить следующей весной?

  Увидев несколько размытых силуэтов, король придержал коня, заодно проверяя, хорошо ли идет из ножен меч. Потом там, впереди, блеснул факел - и одно из лиц, проступивших во мгле, показалось смутно знакомым. Память нашла ответ: пятидесятник рыцарей, граф Валлейский Арст ван Ардан. Сын единственного человека, который способен обеспечить ему победу. С чем-то приехал папашин недоросль? Впрочем, если бы Ардан решил разорвать отношения, он бы не стал рисковать сыном. Он бы вообще не предупредил, а заманил в засаду и убил, дабы головой алкского короля купить любовь черни.

  - Правьте долго, ваше величество, - кланяясь, произнес граф Валлейский. В полном соответствии с этикетом, будто и не узурпатором был Амори, а равным императору Сколена владыкой. - Я привез хорошие новости.

  У алка отлегло от сердца. Значит, все-таки не предал... точнее, как раз предал, но не его. Значит, будет желанная эффектная победа, по сути, первое настоящее сражение его армии. Будет Верхний Сколен, будет распад Империи... будет все. А вот у тех вояк уже не будет ничего. И уже совсем по-другому, высокомерно-снисходительно слушал он сына предателя:

  - Многие хотели переправиться у Тиханни и ударить прямо по вашей армии этой же ночью, но отец принял другой план: обойти группу выше по течению, так что атакуют вас лишь ближе к полудню, и они будут после бессонной ночи.

  - Верно. Сейчас нас бы застали врасплох, а ведь их больше.

  - Они будут идти к крепости по дороге вдоль Кровавого болота...

  "Это же прекрасно! Наши рыцари в лесу спрячутся, а пехота атакует с холмов. А эти, чуть назад подадутся - угодят в Кровавое болото, где при Оллоге уже лилась кровь". Но следующая новость вообще заставила Амори сладостно замереть.

  - Отец увел рыцарей в Балгр - они якобы "не туда свернули" на лесной дороге и "опоздали к сражению". Ополченцы будут одни, так что можете в плен не брать. Об одном прошу: если возьмете в плен некоего сотника Эгинара ван Андрама, выдайте его нам. Он оскорбил меня и моего отца, и достоин самой лютой казни. Так же я хотел бы получить в руки его жену и детей. Мы будем вам признательны.

  - Вы совершенно правы, уважаемый Арст ван Ардан, - усмехнулся Амори. - Возомнивших о себе простолюдинов надо наказывать. - Что ж, постараемся разыскать его родственников. Только на него самого не рассчитывайте: судя по всему, он из тех, кто в плен не сдаются.

  - И то хорошо. Впрочем, могу я вас просить выдать тело?

  - Осквернять трупы павших недостойно рыцаря, - напомнил Амори. Отчего-то ему было все противнее разговаривать с молодым бездельником, да и не знакомый сотник Эгинар стал вызывать сочувствие. Если б не долг перед государством, необходимость выиграть войну любой ценой и вернуться живым - растянул бы тварь на дыбе, да вволю потыкал раскаленным шомполом. Увы, приходиться мараться, общаясь с мерзавцем: победить честно вряд ли возможно.

  - Если это тоже рыцари, - раздраженно отозвался Арст. - А с подлым людом можно поступать как угодно.

  - Воля ваша, - пожал плечами Амори.

  К утру едва держались на ногах самые стойкие. От мокрой одежды под солнцем шел пар, и в этом удушливом мареве ополченцы угрюмо месили грязь. Они были бы здесь еще до рассвета и не такими уставшими - если бы не ночная гроза, превратившая пыль в вязкий кисель по колено. Кто-то падал, таких поднимали менее уставшие. После бессонной ночи, шедшие без привала с прошлого утра, они сами едва держались на ногах. Сводил животы голод: они оставили обоз на том берегу, и чтобы до него добраться, нужно было разбить Амори. Хорошо хоть, вместо еды лучники взяли с собой по два, а то и три колчана, а пехотинцы, кроме рогатин в руках и закинутых на спину щитов, несли на спине на совесть заточенные секиры. Если даже нападут алкские рыцари, пока свои не подоспели, ополчение не останется беззащитным.

  Эгинар ван Андрам старался не горбиться, хотя вещмешок казался свинцовым, под самодельным шлемом неимоверно чесалось, еще недавно совсем не тяжелая рогатина, казалось, наливалась свинцом с каждым шагом. Выспаться не удалось, не привелось перед битвой увидеть жену и детей. Ничего, он итак помнит каждую милую черточку.

  Вот жена, Фольвед вана Хостен, высокая, пышногрудая женщина с полными, яркими губами и глазами цвета неба - только не нынешнего, блекло-пыльного, а того, какое было до Великой Ночи. Схоронив первую жену как раз в Великую ночь, десять лет прожив бобылем, он изрядно рисковал. Конечно, отец невесты был старым другом, они выжили в том аду лишь помогая друг другу, если бы дочь заупрямилась, мог бы и настоять на своем. Но Фольвед не стала упрямиться -жених, невзирая на годы был самым завидным на селе. Все ждали брака "стерпится-слюбится", но все сложилось иначе. Их слила воедино любовь, но вспыхнула она не до брака в прогулках под луной, а уже на брачном ложе. В положенный срок она принесла первые плоды: первенец, Аргард - вышел весь в отца, зато белокурая дочурка Амти смешала в себе черты обоих родителей. А двухлетняя Эвинна, наверное, будет вся в мать. И правильно сделала милостивая богиня любви и счастья, Алха: не дело пропасть такой Красоте.

  Стоило вспомнить про жену, как по телу прокатилась жаркая волна, смывая усталость и освобождая от тоски. Вспомнилась прощальная ночь, ее знойные, влажные поцелуи и крупные груди под его руками, растрепанная коса и хрипловатый, грудной голос - ее трепещущее, стонущее от наслаждение тело, отзывающееся на каждое его движение. Может быть, после той ночи она носит под сердцем четвертого ребенка, и теперь не жалко и погибнуть: его род не прервется. Но погибнуть - просто, куда сложнее и важнее победить. Надо одолеть проклятых мятежников, вернуться к ней и отдать ей столько лет, сколько отпустили Боги ему самому...

  - Алки!..

  Накликал.

  Тяжелая полудрема на ходу слетела, будто сброшенный наземь плащ. Сотник встрепенулся, выхватывая меч, взгляд скользнул по неширокой поляне, которую пересекала тропа. Растянувшись на три полета стрелы, по тропе угрюмо шагали сотни. Местами строй сотен перемешался, бойцы не знали, кому куда становиться. А времени почти не оставалось. В раскисшую землю, в мокрую траву слитно били сотни вражеских сапог, и из леса на холме (проклятье, и где этих рыцарей носит?) выныривали все новые шеренги вражеского войска. От разведчиков Эгинар знал: пехоты у алков не больше пятисот человек, но эта пехота хорошо отдохнула, позавтракала, она не в мокрой рванине, у нее лучше оружие. Да и состоит не из ополченцев и вчерашних крестьян, а из опытных наемников. Считай, тех же рыцарей, только без коней. Алки надвигались мерно и неотвратимо, как половодье, и нельзя сказать, находили ли дорожку редкие стрелы, выпущенные сколенскими стрелками. За стеной щитов виднелись злые лица, строй щетинился копьями. Первый ряд держал относительно короткие пики, копья второго ряда лежали на плечах щитоносцев. Со времен легионной молодости Эгинар знал: с наскоку такой строй не пробить. Предстоит отчаянная рубка, где на стороне врага будут и вооружение, и выучка, и свежесть сил, и внезапность, а на стороне сколенцев только численный перевес да мужество отчаяния. И где, Ирлиф их побери, рыцари? Если на поле боя не видно своих, сколенских - не факт, что не будет и алкских.

  - Где рыцари? - оказывается, он уже приказал мальчишке-вестовому, единственному всаднику в пешем войске, скакать назад - вдруг конница отстала, застряла или заблудилась на ночных тропах в лесу. - Кто командует?!

  Зеленый луг будто пожирали две темные лавины. Сотни ног били и били в землю, вминая тянущуюся к солнцу траву, ломая гибкие стебли. Миг - и копья ударили в щиты, первые ряды схлестнулись с ужасающим лязгом и треском. Свистнули первые стрелы, закричали первые раненые. В тесноте копья пронзали людей насквозь, а потом ломались, как спички. Пришел черед мечей и секир. Хряск, звон и крик повисли над полем.

  - Войском командую я! - заметив, что сотники ищут, кто бы возглавил все войско в отсутствие командующего, крикнул Эгинар. - Отбиваем атаку и прорываемся к бродам! Лучники! По щитоносцам бей!

  Свист стрел, теперь он сильнее и дружнее. Битые кто в лицо, кто в бока, валятся алкские пешие панцирники. Правильно, парни, не жалейте стрел! Каждый упавший алк - это несколько ваших товарищей, доживших до вечера, может, и вы сами... А уж если умирать - так до последнего прикрывая бок соседа по строю - может быть, родича или друга. Потому что за спиной - деревни и города, жены, матери и дети, своя правда и свои Боги. Вперед, и лучше смерть, чем неволя!

  Жаль только, редкий алк погибает, не захватив нескольких повстанцев. Командовать из-за чужих спин не выйдет. Того и гляди вспыхнет паника - и все будет кончено еще до подхода рыцарей. Эгинар решительно вынес добытый на Севере меч из ножен, отпихнул нескольких юнцов с самодельными копьями из кос - и оказался лицом к лицу с кряжистым алком. Удар меча... нет, обманка, вперед вылетает рука с кинжалом... надо уклониться, но вроде как ты успеваешь. О, достал! Нет, приятель, это не ты достал, это тебя достали, а ты уже никого не достанешь... Выдернув лезвие из глубокой кровоточащей раны, Эгинар как раз поспевает помочь упавшему старику-ополченцу: меч сносит алку голову, она падает в окровавленную траву. А на него уже накатывается на диво слаженная парочка, уже успевшая обагрить меч и кистень сколенской кровью. Эти будут поопаснее первых, один наверняка будет отвлекать, а другой бить. Ничего, в легионной молодости, на Севере, и похуже приходилось.

  ... Теперь уже рубка кипела по всей поляне. Кое-где сколенцы еще пятились, но и алки не могли не видеть: первая атака захлебнулась. Ни сколенцы, ни их враги не могли сдвинуться ни на шаг. Рубились на месте, одни за Великий Сколен, другие за Великую Алкию. Одни за прошлую Империю, другие за будущее королевство. У воинов Эгинара это получалось все лучше и лучше: сколенцы сделали шаг вперед, другой, третий... Фаланга защитников Империи выстрелила длинным клином, острием которого стал Эгинар. Она неумолимо пробивалась на юго-запад - к бродам и обозу.

  Но что же Амори, пытался сообразить Эгинар? Неужто позволит своей армии истечь кровью, разбираясь с какими-то смердами? Неужели у короля алкского, уже отведавшего вкус побед, не припасено ничего про запас? И где, Ирлиф и его Темные их побери, рыцари Сколена? Как бы было здорово, если б они ударили навстречу ополченцам, в тыл алкам, рассекая стену щитов и копий. Но нет рыцарей, и остается отчаянно прорубать путь к спасению, все дальше продвигаясь по заваленной трупами тропе навстречу свободе, навстречу обозу и спасению. Значит, надо превозмочь свинцовую усталость и бить уляпанным кровью мечом снова и снова. Потому что тебя, Эгинар ван Андрам, здесь, на острие атаки, никто не заменит.

  - А твоим ребяткам, Тьерри, особое задание.

  Амори был доволен. Это была его задумка, осуществленная еще в те времена, когда он лишь готовился отложиться от Империи. Юный король знал, что ее не одобрят рыцари: они не понимают, чем война отличается от турнира, а государство - от их вотчин. На войне никто не будет судить победителя, если победитель щедр к своим людям и бережет их жизни, а побежденных никто не спрашивает. Задумка была проста, как топор: гибель вождя и падение знамени, летящие в спину стрелы и дым над обозом могут обратить в бегство даже сильное войско. А избивать бегущих легче и безопаснее, чем рубиться со стоящим насмерть противником. Одна меткая стрела сделает то, что не в силах сотворить сотни мечей. Можно и измотать противника еще до боя, безнаказанно расстреливая марширующих и прячась за деревьями. А можно выбить нескольких щитоносцев и копьеносцев, открывая брешь для удара рыцарского клина. А можно...

  Инструмент получался универсальным. А что рыцари с их Кодексом меча против - так это их проблемы. На войне надо побеждать, а не играть в благородство. Если к этому не готов - не стоит и начинать войну. А если готов... Кто осудит победителей? А вот в побежденного кинет грязь любой ублюдок, причем не за награду даже, а за похвалу победителя. Мертвого медведя может грызть любой шакал...

  Когда тайная королевская затея стала явной, вою оказалось еще больше ожидаемого: даже из тех, кто помогал Амори отделиться от Сколена, нашлись желающие повесить "бесчестного короля". На некоторых пришлось охотиться тем же стрелкам, иных обвинили в измене и конфисковали владения. Остальные продолжали возмущаться... до первого настоящего боя. Помнится, тогда двадцать рыцарей обратили в бегство полтысячи белхалгов - но только потому, что лихие лучники застрелили их командира и четырех сотников в самом начале. У рыцарей обошлось вообще без потерь, и желающих кричать как-то поубавилось.

  - Слушаю, мой король, - по-уставному приложив кулак к груди, произнес пятидесятник лучников. - Выполним все, что в человеческих силах.

  "Я и правда - его король, - подумалось Амори. А он - мой лучник". По приказу Амори ожидавший повешения разбойник Тьерри был помилован, а потом таинственно "исчез" из камеры. Помнится, тогда ему предложили на выбор: вернуться в тюрьму и, как бежавшему, лишиться королевской амнистии. Либо - отработать волю сполна и к старости стать бароном, а то и графом. Он выбрал последнее и начал честно отрабатывать: кулаками, а где надо - и ножом вколачивал в бывших каторжников премудрости стрельбы из лука. Не вылезал со стрельбища сам и не давал им, пока девять стрел из десяти с двухсот шагов не начинали лететь в цель. Нерадивых избивал, да так, что содрогались повидавшие всякого уголовники.

  Месяц спустя все пятьдесят вояк стреляли сносно, через два месяца уже хорошо. Ну, а сейчас, когда королевские лучники поучаствовали в боях, им можно поручать действительно серьезное. Скажем, застрелить в плотной толпе строго определенного человека. Сейчас этот человек храбро и небезуспешно рубился на окровавленном поле, пробиваясь по самой кромке Кровавых болот. Молодец.

  - Увидите, кто там командует - стреляйте. - Амори был строг в общении, никакого панибратства и поблажек - зато еще ни разу не задолжал обещанное. Впрочем, и не забыл ни одной провинности. - Рядовых и младших командиров бить только после выполнения задания. За убитого сотника плачу двадцать золотых, за пятидесятника - десять, за десятника - пять, и по золотому за каждого ополченца.

  - А за рыцарей наценка будет? - нагло поинтересовался Тьерри. Но это была позволенная наглость, ничего иного Амори не ждал.

  - Ага. Сегодня - в десять раз. Только вам не встретится ни одного, они уже далеко.

  - А если...

  - Нет, сегодня у них не будет ни поддержки конницы, ни командующего, вдобавок они измотаны и голодны. Без вас бы обошлись, но не охота терять людей.

  - Как прикажете, ваше величество, - ухмыльнулся Тьерри и растаял во мгле.

  ...Болото со зловещим названием Кровавое сразу же понравилось лучникам. Осока, камыши - превосходное укрытие, и совсем немного мест, где можно пройти. Держи их под прицелом - и можно обрушить на врага стальной шквал, прицельно вгоняя стрелы в головы идущих. Тут несколько хороших стрелков остановят полк. Из незаметных ухоронок как на ладони видна поляна, вражеский строй будет простреливаться насквозь. Правда, и до своих будет недалеко. Надо стрелять осторожно, чтобы не зацепило алков. Мойфельда и Раббаса пошлем вон на те березы: оттуда удобно стрелять сколенцам в правый, неприкрытый щитом бок. Сам Тьерри расположился за небольшим бугорком: по пояс в ржавой болотной воде, но сейчас тепло, можно потерпеть. Зато попасть в него самого можно только со спины, а за спиной непроходимая топь.

  Заскучать Тьерри не успел: на тропе раздался топот, одинокое конское ржание, глухой стук копейных древков в землю, чья-то ругань. Но с первого взгляда было видно: вражеская пехота, действительно, выложилась до конца. От изорванной, грязной одежды на утреннем солнце валит пар, кто зевает, кто волочит ноги по земле, кто по-стариковски опирается на древко рогатины. Еще час - и свалятся сами по себе. Бойцы они уже никакие. Но много их, ох много! Такого Тьерри не ожидал. Впрочем, хорошо уже то, что нет сколенских рыцарей. С ними пришлось бы повозиться, рыцарей надо бить или в лицо, или в уязвимые сочленения доспехов. А попробуй, попади в скачущего во весь опор всадника!

  В последний момент сколенцы, видимо, что-то заподозрили. Головная сотня сняла висевшая на плечах секиры, рослый мужчина отдал какой-то приказ, и молодой всадник - единственный на коне во всем войске, поскакал в сторону леса: наверно, гонец к невесть где пропавшим рыцарям. Не дело будет, если он доберется. Тьерри натянул заскрипевшую тетиву, но стрелу послать не успел. Коротко свистнул в воздухе гостинец кого-то из пятидесяти стрелков - и гонец опрокинулся, вываливаясь из седла. Умирающий, а может, и мертвый, он зацепился ногой в стремени, и лошадь проволокла беднягу еще шагов сто - только тогда с ноги соскользнул сапог.

  С холма спускались алки. Сверкали на утреннем солнце шлемы, мечи, наконечники копий, солнце играло на плюмажах и разукрашенных щитах. Им было легче, они шли под уклон, а еще они отдохнули, поели, просушили сапоги. Сколенцы быстро разворачивались в боевые порядки - но не успевали. Амори знал, как делать засады.

  Кто-то из сколенцев пытался стрелять. Покатился вниз по склону алк-копьеносец, взвыл, держась за пробитую ногу и ковыляя назад, щитоносец. Непорядок это, еще не хватало, чтобы кто-то Амори достал. В роскошных, позолоченных латах король держался чуть сзади, но сколенцы, если там есть настоящие стрелки, достанут и попадут. Тьерри оттянул тетиву до уха, отпустил, чувствуя, как звонко хлопает по защитной перчатке, а руки, без вмешательства сознания, уже ставят следующую. Выстрел, почти сразу - выстрел и еще выстрел. Теперь затаиться, подождать: если постоянно стрелять, из охотника можно стать дичью. Заодно посмотрим на результат.

  Ага, есть. Все три вражеских стрелка готовы, у двоих стрелы торчат из шеи и затылка, третий корчится в кровавой грязи: стрела вонзилась в спину пониже лопаток, зато вошла в беззащитное тело по самое оперение. В ответ свист стрел, и надо пригибаться к бурой от ржавчины воде, чтобы шальная стрела не вышибла мозги. А там, на дороге, уже столкнулись две стальные лавины. В образовавшееся столпотворение редко, да метко летели алкские стрелы. Они вырывали самых заметных и храбрых сколенских воинов, срезали командиров, сеяли панику и убивали надежду на спасение.

  Предводителя Тьерри приметил довольно скоро. Рослый, плечистый, немолодой уже мужчина, один из немногих обладателей меча. Тьерри невольно залюбовался врагом. Вот на сколенца надвигается рослый латник с кистенем в руках. Взмах - но воин не стал уклоняться. С негодующим "бу-у-ум" щит отбросил оружие алка, молнией сверкнул меч - и латник короля Амори корчится в грязи, из рассеченных коленей хлещет кровь. А меч уже отбрасывает клинок алкского наемника, чтобы атакующей змеей прянуть к его горлу...

  Но потери - полбеды, на то и война. Хуже то, что сколенец, наверняка пятидесятник, а то и сотник, словно вдохнул в соратников новые силы. После первого хаоса ополченцы отбивались все яростнее, начинал сказываться перевес в силах. Алки остановились, потом на шаг подались назад. Потом еще на шаг: сколенцы медленно, но верно пробивали путь к бродам. Там, за бродами, можно будет отдохнуть, поесть из запасов в обозе, перевязать раны и, дождавшись рыцарей, сквитаться за все. Тьерри понял: если не остановить здоровяка с мечом, сколенцы прорвутся. И тогда за всю алкскую пехоту он бы не поставил и гроша. Он вытянул стрелу из колчана, поднял лук и прицелился в широкую, обтянутую старинной кольчугой спину.

  Закаменев лицом, Амори смотрел, как тает его пехота. Отборные, отобранные им лично из всякого сброда вояки отходили, держа строй, огрызаясь контратаками и дорого продавая свои жизни. Но - отходили. Фаланга неуклонно таяла, как брошенный в кипяток лед.

  Правда, десятками ложились в окровавленную траву и ополченцы. Но их было больше, а главное, Империи куда проще восполнять потери. А вот ему стоит один только раз потерпеть поражение, лишиться армии... На флангах, в перелесках, ждали своего часа две сотни отчаянных рыцарей, верящих своему королю почти как Алку Морскому. Но глядя, как яростно и умело прорубается к холму с королевским штандартом высокий воин с мечом, как подобно нити за иглой идут за ним ополченцы - и таяла уверенность, что этот натиск остановят даже рыцари. Амори не был трусом, трус бы не отложился от Империи и не стал захватывать ее земли - но сейчас все больше хотелось вскочить на коня, увести свиту, помчаться назад, в Алкриф, прочь от этого кошмара. Пришлось размахнуться и изо всех сил влепить себе пощечину - как бы убивая комара.

  "Ирлифово проклятье, ты Харванид или шлюхин сын?!"

  Помогло. Но больше так продолжаться не может. Сначала он хотел чуток подождать, вымотать и потрепать ополченцев - но времени не оставалось. Еще немного - и проклятый сколенский сотник проложит дорогу по костям и черепам. Его войско вырвется из мешка, развернется и двинется в атаку. Да и гарнизон Ратана может высунуться, дабы ударить алкам в тыл. С ополчением надо кончать, притом кончать немедленно.

  - Давай, - коротко приказал Амори вестовому. Молодой, еще младше короля, парень вскинул лук, вынул из колчана перевитую алой лентой стрелу и выпустил ее навстречу солнцу. В полете ткань размоталась, и лента забилась на ветру, как живая. Взмывший в небо клочок пламени увидели сколенцы, увидели истекающие кровью алкские пехотинцы, увидели давно скрежетавшие зубами в засаде рыцари Алкского королевства. Для одних он означал спасение и начало новой жизни, превращение поражения в победу. Для других - смертный приговор. Только приговор, не сразу осознанный.

  Когда из перелесков, из-за зеленых холмов выплеснулись две стальные реки, Эгинар не сразу понял, что это такое. Дрогнула земля под сотнями копыт, пыль скрыла лица всадников - какое-то время казалось, что хитрый маневр Ардана удался, и тот, использовав пехоту как наживку, явился, чтобы вырвать победу. Против солнца бьющийся над войском штандарт было е разглядеть. Лишь перед самим столкновением стал виден проклятый алкский штандарт. Стало ясно: это - конец. Ибо сколенские рыцари так и не появились, да и если бы появились, ничего бы, в сущности, не изменили. Рыцарей у Амори было вдвое больше, и что толку, что по пехоте превосходили сколенцы?

  Но даже теперь Эгинар не помышлял о сдаче. Отодвинулся вглубь фаланги, отпил воды из фляжки, сплюнул.

  - Лучники-и-и! - крикнул он. - По рыцарям - бей!

  Недружный, редкий дождь стрел встречь несущимся конникам, охватывающим крылья войска Эгинара. Исступленно, почти по-человечески закричала лошадь, вывалился из седла и сполз под копыта скачущих коней рыцарь. Еще один откинулся в седле: из глазницы шлема торчало оперение стрелы. Последний раз в своей жизни охотники из лесов под Хедебарде показывали, на что способны. Оставляя в покое алкскую пехоту, навстречу рыцарям качнулись копья. Может быть, тяжелые охотничьи рогатины сгодятся не только против медведей, но и против рыцарей короля Амори?

  - Строй держать! - командовал Эгинар. - Устоим! За Императора и Сколен! Стоять насмерть! Бе...

  Стрела ударила в спину с такой силой, что Эгинар ван Андрам качнулся вперед. Рогатина, целившаяся в грудь алкского латника, бессильно упала в вытоптанную траву. "Я должен держаться! - всплыло в затопленном болью сознании. - Они без меня не вырвутся!" Но уже распространялась, как круги от брошенного в воду камня, страшная весть: сотник Эгинар убит! По-подлому, застрелен в спину! Они нас сомнут! Спасайся, кто может! Старые имперские легионы, вымуштрованные, хорошо вооруженные, чувствующие за спиной мощь Империи, продолжили бы сражаться - но тут были ополченцы, вчерашние крестьяне.

  Еще недавно несокрушимый строй рассыпался, каждый стремился спастись, вырваться из смыкающихся клещей стальной конницы. Но оставался свободен лишь один путь - вглубь болота. И обуянные страхом люди бежали, не разбирая дороги, падали в ржавую воду, тонули и топили друг друга. И - гибли, гибли, гибли. Теперь лучники Тьерри не выбирали цели и не прятались - встали в рост и били навскидку. По такой толпе не промажешь, и стрелки торопились расстрелять колчаны. Внести лепту в побоище.

  Эгинар еще пытался удержать в руках копье в наивной надежде, что еще удастся удержать конных латников. Каждый из них стоит десяти, если не двадцати ополченцев, но если удастся удержать и их... Амори понес потери, войска у него еще есть, но перебросить их быстро не получится. И то сказать - алков так "любят" халги и белхалги, что это наверняка вызовет восстания, и о Сколене придется забыть. А Император пришлет новую армию, и Амори сохранит только Алкриф... Надо лишь выстоять сейчас, свести битву хотя бы к ничьей.

  ...Рыцарский конь сбил копытами замахнувшегося секирой крестьянина, его напарник попытался достать латника рогатиной, но промахнулся, копье алка ударило в грудь ополченца с такой силой, что сломалось, застряв в теле. Рыцарь с руганью отбросил обломок, рванул из ножен меч-двуручник - и прянул в сторону Эгинара. Широкий размах меча - голова сотника покатилась под копыта коней, одновременно еще одно копье вонзилось под ребра. Выдергивая оружие, латник разворотил сколенцу весь бок - тому уже, впрочем, было все равно. Алки с ревом хлынули дальше - туда, где качались спины бегущих, в которые так сладостно всаживать железо, платя за все...

  ... А со стен Ратана, посерев лицами, смотрели на бойню его защитники. Теперь они понимали, что помощи ждать наивно, надо сдаваться. Не поняли лишь того, что Амори захочется выместить злобу из-за потерь на беззащитных пленных. Потом и на остальном Верхнем Сколене.

  Глава 2.

  Королевский прием

Жил в земле Алкской один тщеславный и надменный человек, именем Амори ван Валигар. При императорах, что правили до Великой Ночи, Амори и род его были наместниками Алкской земли, что находится к западу от Нижнего Сколена. То был край равнин без лесов, сплошь заселенный земледельцами, где были золото и серебро, медь и железо, и потому был тот край самым богатым в Сколенской империи, богаче даже Нижнего Сколена. Такой-то край принял Амори от своего отца Валигара.

"Сказание об Эвинне Верхнесколенской", II, 3

  За все дни плавания ни разу не сверкнуло солнце, только сыпал и сыпал мелкий дождь, выл ветер в канатах да тяжко бились о борта, частенько захлестывая палубу, холодные волны. Злобно матерились надсмотрщики, стонали от ударов гребцы. Понятно, никакого гальюна на галере не было, приходилось ходить в ведерко, а потом самому же выплескивать за борт. Судно нешуточно качало, палуба была мокрой и скользкой, облиться содержимым ведерка было проще простого. За быстроходность и устойчивость судна пришлось заплатить удобствами: места для лишнего человека просто не было.

  - Мы бы с радостью, Моррест-катэ, - извинялся коренастый, дочерна загорелый капитан, потирая лысину. - Сами видите, судно маленькое, а король велел вас доставить как можно скорее. Вы уж простите милостиво. В Алкрифе вам возместят все трудности сторицей.

  - Я ничего не имею против вас, Ррольм-катэ, - обращение, как к равному, явно польстило капитану. А новый Моррест впервые подумал, что капитан Ррольм ван Наттафари может очень пригодиться, если придется драпать из Алкрифа. Придворная жизнь полна неожиданностей, притом не всегда приятных. - Я понимаю, что ни вы, ни король Амори ни в чем не виноваты.

  - А как вы переносите качку? Вы же прожили всю жизнь в горах, никогда не были в открытом море...

  "Трудно иметь знакомых в Питере и не научиться ее переносить" - подумал и вспомнил, что сейчас он вовсе не гость прибрежного мегаполиса, а горец из далекого медвежьего угла. Кстати, а ведь тот, настоящий Моррест наверняка был седовласым старцем с бородой до живота - как рисуют Нестора-летописца. Как его приняли-то за этого... интеллигента? Хорошо бы спросить, но как выяснить, не навлекая на себя подозрений в самозванстве (с последующей отправкой на корм рыбам), он не знал.

  - Вы уверены, что я никогда не бывал на судне?

  - Нет, но... В Кетадринии нет моря.

  - А вы уверены, что я не мог бывать и в других землях?

  Ррольм не нашелся, что ответить, только потер заскорузлой ладонью лысину и отправился на нос, проверить как поставили малый парус.

  С тех пор, как "Моррест" оказался на палубе галеры, прошло три недели. Галера тащилась милях в пяти от берега, то заходя в порты и гавани, то снова срезая верхушки волн. Здесь второй Моррест отведал первых местных блюд. Как всегда с незнакомой кузней, от чего-то он плевался, а что-то заставляло есть, только что не проглотив язык. Теперь Кукушкин худо-бедно говорил по-сколенски, а большего и не требовалось, вошел во вкус и даже в мыслях стал называть себя Моррестом. Он освоился с вещами предшественника. И правда, были тут не только пыльные фолианты, но и реторты с какой-то алхимической дрянью, свитки с малопонятными заклинаниями, самодельна зарисовка звездного неба. Ага, коллега, получается, еще и астролог, и алхимик. Вспомнить бы, что там Павел Глоба писал... Точнее, что читал про историю этого мира. Ага, вот вам: через несколько лет в Сколене вспыхнет великое восстание, которое Амори будет подавлять восемь лет. Потом он захватит какую-то землю... то ли хеодритов, то ли кетадринов... И заставит последнего императора отречься от титула. Но все это должно насторожить северные племена, и их коалиция с Крамаром во главе сумеет разгромить алков. Ну, а потом начнется смута, придурки на троне, развал и хаос. Нужно дать понять королю, что он будет очень полезен, но все сразу не вываливать, ибо ненужных, но много знающих короли обычно убирают.

  Галера была совсем небольшой, метров десять в длину и не больше двух в ширину. Как тут помещались капитан, несколько матросов, надсмотрщик и барабанщик, не говоря уж о двух десятках гребцов, было загадкой. Тем не менее ему выделили тесную и холодную, но все-таки отдельную каюту, величиной с половину купе в поезде. Ррольм ван Наттафари не врал: на судне и правда не было места для слуг.

  Зато Моррест оценил мореходные качества галеры. Она стойко сопротивлялась зимним штормам, быстро скользя мимо берега огромного острова. Только ближе к ночи с ее штормами и плавучими льдинами кораблик заходил в какую-нибудь бухту и бросал там якорь. Матросы отправлялись веселиться в ближайший кабак, гребцы ели баланду и отправлялись спать в трюм, и на палубе становилось хоть немного просторнее, и можно было выпить здешнего дрянного пива, бесплодно мечтая о сигаретах и, если уж на то пошло, плеере. Да, галера была утлой и примитивной (как, наверное, и вся здешняя техника), но свое предназначение выполняла неплохо.

  Эленбейну ван Эгинару не терпелось узнать, чем кончилась экспедиция. Увы, слишком большой интерес может показаться подозрительным. Итак бы отбрехаться, когда совсем еще не старый и неглупый жрец вдруг станет слюнявым идиотом. Амори слишком умен, чтобы ничего не заподозрить, но нужно позаботиться, чтобы у короля не было доказательств. Подозрения, скорее всего, так и не выльются в соответствующие решения. Разве что припомнят эту историю, если он ошибется в чем-то другом.

  Придворный историк вышел на балкон. Башня ему нравилась: тут уютно, тепло и в то же время не душно, из окна весь город и порт как на ладони. В порт, ныне, наверное, крупнейший на Сэрхирге, то и дело заходят корабли: от крошечных рыбачьих шаланд до огромных квинквирем, оставшихся со времен Империи. Вот-вот появится маленькая, но быстроходная галера для гонцов. Угадать, в каком состоянии прибудет Моррест, невероятно трудно. Но он не оставлял попытки в надежде, что сумеет подправить, если отрава не сработает. Хотя алхимик обещал, что сработает, а астролог усыпит бдительность короля. Он же великий мастер писать свои предсказания так, что можно подумать всё, что угодно. Потому, собственное, еще ни разу не сел в лужу.

  А если кетадрин не попадется в ловушку - скажем, обнаружит, что зелье отравлено, и не станет пить? Да еще дознается у капитана, кто подкинул яд? Мысль бросила Эленбейна в дрожь. Попробовать выдвинуть встречное обвинение? Но в чем обвинить того, кого, считай, не знаешь? И не окажется ли так, что король отправит отравителя на плаху безо всяких объяснений?

  - Ты, принеси плетку, - скомандовал он рабыне. В последние дни истязания стали единственным, что радовал в окружающей неопределенности. Или, наоборот, попробовать задобрить мудреца, откупившись вот этой хорошенькой девочкой? Говорят, этот Моррест еще не стар, значит, остаться равнодушным к женской красоте не сможет. - Живее, живее, а то еще хуже всыплю!

  И в то же время рабыню отдавать жалко. Она красивая, неистовая в постели, покорная в жизни, смирившаяся с судьбой и покорностью стремится хоть немного облегчить наказания.

  Так что все-таки делать с новым хронистом? Если мертв или сошел с ума - все прекрасно, докажи, что ты ни при чем - и все шито-крыто. Если же жив и доволен собой, нужно мириться. Пожертвовать кое-чем из запасов на черный день, рабыней, но сохранить пост. Тогда рано или поздно траты окупятся. Кетадрин не знает королевский характер, а Эленбейн знает. Рано или поздно северянин промахнется, и тогда... Впрочем, так ли обязательны расшаркивании сразу по прибытии заезжего мудреца? Лучше попробовать сперва оклеветать его. Сказать, что он - разведчик, действующий по приказу... Ну, скажем, короля крамарского - Крам Строитель, как может, ставит Алкской державе палки в колеса.

  - Принесла? - взвесил плеть в руке хозяин. - Спускай юбку, задирай платье.

  - Может, не надо, хозяин? - на всякий случай (хотя знала, что сами Боги сейчас бессильны его отговорить), спросила она. - Не мучайте меня так...

  - Молчать! - приказал Эленбейн. "А ведь и летописью надо заниматься! - подумал, привязывая женские руки к скобе в стене, Эленбейн. - Кем я тут буду без нее?" - Радуйся, что жива до сих пор!

  - Чем такая жизнь, лучше в могилу, - прошептала она. Совсем тихо, но хрониста словно укусила бешеная собака. Может быть, сегодня сколенка и получила бы сполна, но в каморку вбежал другой слуга - ему Эленбейн велел стоять в порту, выслеживать галеру.

  - Господин, прибыла галера из Валлея.

  - Твое счастье, - процедил Эленбейн, закрывая дверь.

  Сначала на горизонте показались размытые, почти неотличимые от облаков скалы. Постепенно они вырисовывались все четче и резче, будто невидимая рука постепенно прорисовывала колоссальную картину. Ее размывал косой ледяной дождь, ночами переходящий в мокрый снег, пятнали висящие тут и там над морем клочья тумана, но картина наливалась цветами, проступая сквозь однообразную серость.

  Моррест уже знал, что скалы громоздятся лишь по краям. В центре острова лежат несколько защищенных от зимних ветров, орошаемых горными речками плодородных долин, в которых можно снимать по два урожая в год. И зимой, и летом там существенно теплее, чем в окружающем море: климат, считай, как в Сочи. На горных отрогах хорошо было пасти коз и овец, а там, где не было даже травы, были каменоломни. Прямо на острове добывались уголь и железо, а всего в нескольких милях от железных рудников наличествовали медь и золото. Ни первый Моррест, ни нынешний не были геологами, потому и не оценили уникальность Алкрифа. По-алкски "криф" означает корабль, Алкриф - "корабль алков". Остров действительно напоминал исполинский линкор, навеки бросивший якорь посреди обширной банки. Одетый в броню скал, точно пушки, вздыбивший к небу сторожевые башни, на котором в достатке все необходимое людям - будто запасы эти делал рачительный и мудрый хозяин. Алки знали его имя - Алк Морской.

  Моррест встречал богатейший город этого мира на носу. Впервые за много дней шторм улегся, в тучах замелькали разрывы, а ближе к вечеру из-за них вырвалось яркое, но негреющее зимнее солнце, озарившее палубу, море - и город на горизонте.

  - Красивый город, - не удержался Моррест.

  - Моя родина, - кивнул капитан.

  - Греби, требуха рыбья, сто ... тебе в рот и якорем по ...! - раздался, возвращаясь к действительности, рев надсмотрщика.

  Алкриф-город находился в устье единственной настоящей реки Алкрифа-острова, Торгатты. Стиснутый с двух сторон скалами, рассеченный надвое неширокой, но быстрой и полноводной речкой, Алкриф казался беспорядочным скопищем дворцов, особняков, домищ, домов, домишек и таких лачуг, которые не поворачивается язык назвать домом. Как любой большой и богатый город, Алкриф поражал близким соседством кричащей роскоши - и не менее кричащей нищеты, красотой храмов и дворцов - и воняющими мочой и гниющими отбросами, кишащими чумазыми ребятишками, шлюхами и нищими припортовыми улочками. Старый, избитый до полусмерти штамп советской прессы - "город контрастов" - обретал здесь новое звучание.

  - Это и есть Алкриф? - спросил Моррест.

  - А вы видели еще один такой город?

  - Странно, почему им не интересуются пираты?

  - Ну, вы сказали, Моррест-катэ! А флот на что? У нас, между прочим, почти полтораста галер, и не таких лоханок, а настоящих - по двести рабов и сто морпехов.

  - А если они окажутся в другом месте?

  - Едва ли, Моррест-катэ. А даже если и так... Между вон теми башнями, - указал мореход на два приземистых сооружения у входа в бухту, - натянута огромная цепь. Сейчас ее опустили, но если надо, могут поднять, и тогда ни один корабль не войдет в город. Даже в столице императоров такой нет!

  "А зачем она там? - подумал Моррест. - Там же не море, только река!"

  Завидев сушу, а значит, отдых и еду, гребцы выбивались из сил, торопясь побыстрее войти в спокойную гавань. Надсмотрщик смотал кнут, заткнул за пояс и приложился к фляге - наверняка с вином. Или чем покрепче - интересно, умеют ли тут готовить водку, и если умеют, какой она крепости? А то ведь придется пробавляться дрянным пивом, ибо вино наверняка слишком дорого. И то сказать: попал он сюда благодаря водке - значит, и выбраться наверняка можно в сильном подпитии. Правда, водка наверняка была необычная, и все же...

  С глухим стуком борт галеры соприкоснулся с пирсом. Матрос лихо перепрыгнул на мокрую пристань, кинул веревку и быстро замотал ее вокруг массивного кнехта. Как норовистый конь, галера заплясала у пристани. На мокрый камень пирса со стуком упал трап.

  Галеру качало куда сильнее, чем речной катер, и Моррест-Михаил едва не сверзился в ледяную воду. Только когда обеими ногами ступил на мокрый камень пирса - перевел дух. Сопровождаемый несколькими рослыми матросами, он отправился в маленькую припортовую гостиницу. Там прибывшего летописца уже ждала внушительная делегация. Возглавлял ее еще нестарый, но грузный мужчина с лицом, неподвижным, будто каменное. О его чувствах можно было догадаться по глазам: в них застыли страх и ненависть.

  - Эленбейн ван Эгинар, - представился мужчина, чуть заметно склоняя голову. - Летописец на службе у короля Алкского Амори.

  - Моррест ван Вейфель, - произнес Моррест. - Я не терял ни дня, как только узнал, что нужен его величеству.

  - Если вы и правда знаменитый Моррест ван Вейфель, - учтиво отозвался историк. Если бы лицемерие превращалось в тепло, Эленбейн был бы сейчас, как печка. - Для меня большая честь встретить вас в нашем краю. Желает ли что-нибудь уважаемый коллега?

  - Не стоит заставлять ждать короля, - отозвался Моррест. Он уже попривык к присвоенному имени, даже в мыслях порой называл себя так. Теперь случайно ляпнуть настоящее имя значило большие неприятности - даже очень большие, ведь сразу встал бы вопрос: куда ты дел настоящего? Отвечать, судя по окружающим реалиям, пришлось бы уже в застенке. - Наверняка он ждет меня уже сегодня.

  Сказал - и чуть не вздрогнул: на губах Эленбейна зазмеилась злорадная усмешка. "Привыкай, ты теперь придворный" - напомнил себе Моррест. Он любил фэнтэзи с той поры, когда на глаза попалось первое, вышедшее еще в СССР издание "Властелина колец". Теперь предстояло увидеть нечто подобное на самом деле. "Интересно, а маги тут есть?" Но до магов еще надо дожить. Пока следует понять, чем хочет и может напакостить Эленбейн.

  Он - не военачальник, не администратор, не дипломат и не землевладелец. Всего лишь придворный историк, основное оружие которого - перо и хорошо подвешенный язык. Но не такое уж это оружие и острое, если возникла нужда в новом хронисте. Зато для Эленбейна это почти приговор, если Амори в "Сказании" Амори описан правильно. Значит... Значит, есть стимул любыми средствами избавиться от соперника. Тогда почему королевский диспут? Это же рискованно, новичок может выставить идиотом его самого. Логичнее было бы заиметь своего человека в команде галер - и подмешать какой-нибудь гадости в еду...

  Стоп, а не из-за нее ли он тут очутился? А в это время настоящий Моррест... Уж не очнулся ли он на палубе прогулочной яхты и голышом? Да, скотина этот Эленбейн. Вместо того, чтобы чинно отравить конкурента, он отколол вот такое... Впрочем, те, кто готовили отраву, могли и просто ошибиться, а могли сделать такую подмену нарочно: ведь если Моррест умрет на корабле, этим займутся королевские следаки. А они сразу сообразят, кому очень нужна смерть хрониста. Эленбейну это нужно? Вот и пришлось платить алхимикам лишнее за зелье - а те и устроили "подмену". Вот и ответ на вопрос, есть ли тут магия: есть, и еще какая.

  Ну, а теперь Эленбейн получил второго, как ему кажется, невежественного Морреста. Значит, поведет к королю и попытается доказать его невежество. Логично. Только попал он пальцем в небо, потому что несостоявшийся фантаст внимательно читал "Сказание". Конечно, не во всем - во всем быть знатоком невозможно. И все-таки... Значит, можно получить непыльную работенку. Будет время - заодно подумать над тем, как вернуться. Королевский архив наверняка самое подходящее место.

  Месить осеннюю грязь не пришлось. Оказывается, к гостинице загодя подали карету, в которую и влез Моррест. Кучер скомандовал нечто вроде "н-но-о-о!", лошади тронулись, и колеса застучали о тонущую в грязи мостовую. Карету сопровождали двадцать рослых всадников в кольчугах, все как один в парадных плащах, при мечах и длинных копьях. Королевская конная гвардия. Отморозки, хлеще которых только морпехи - это они смяли сколенское ополчение при Кровавых Топях, а потом устроили бойню в Ратане. Со временем они составят конкуренцию обычным рыцарям, неудержимым в атаке, но недостаточно дисциплинированным.

  Королевский дворец впечатления не произвел. Сразу видно - не император Сколенский, чьи предки три века повелевали величайшей державой Сэрхирга. Больше всего это скопище двух- и трехэтажных сооружений напоминало ханский дворец в Бахчисарае, он видел его, когда отдыхал в Крыму. Впрочем, несмотря на все успехи и завоевания, Амори пока был правителем такого же уровня. Съемками малобюджетного исторического фильма повеяло от сердца алкской державы.

  Но охрана была отнюдь не киношной массовкой. Жесткие, решительные лица, скрещенные алебарды, придирчивая сверка печатей на пропуске. Надо же, тут уже не довольствуются устными паролями, еще немного и заведут книгу учета посетителей - кстати, не подсказать ли идею начальнику охраны? Да нет, нужен будет грамотный человек на входе - а тут итак каждый грамотей на счету. До электронных пропусков и турникетов еще ждать и ждать. Да и будут ли они в мире, где присутствует магия?

  - Проходите, - наконец, буркнул страж. Массивные ворота, обитые начищенной листовой медью, отворились, карета проехала внутрь. Эскорт (или все же конвой?) остался за воротами.

  - Когда увидите его величество, подойдите на дистанцию вытянутой руки и преклоните колено, - с такой же фальшивой улыбкой посоветовал Эленбейн. - Наш король не любит чрезмерного раболепия.

  "Ага, а телохранители Амори снесут мне за это голову - просто потому, что слишком приблизился к королю, и они заподозрили наемного убийцу, - подумал Моррест. - Спасибо за совет, конечно, но... Кланяться королю надлежит не ближе, чем за десять шагов. При установившихся в Сколене порядках готовых заплатить жизнью за его смерть хоть отбавляй, и Амори это понимает".

  Они остановились в небольшом, уютном зальчике. Посреди него звенел, разбрызгивая жидкий хрусталь, крошечный фонтан. Из забранного пестрыми витражами окна лился дневной свет. Сейчас, зимой, его не хватало, но к потолку подвесили массивную позолоченную люстру. Два десятка толстых свечей разгоняли мрак. У стен стояли несколько старинных кресел, обитых тисненой кожей. Стены из нарочито грубо обработанных каменных блоков украшало древнее оружие: щиты, мечи, копья и шлемы с цветастыми плюмажами.

  - Это приемная для посетителей его величества, - озвучил итак очевидное подошедший коротышка-мажордом. - Сейчас я получу инструкцию, в соответствии с ней поселю вас и обеспечу довольствием.

  Поскольку инструкцию мажордом мог получать только от короля, Моррест приготовился ждать. Но оказалось, что нужные решения приняты заранее. Довольно скоро он вернулся со внушительного вида грамотой и объявил:

  - "Его королевское величество Амори ван Валигар, повелитель Алкской, Халгской, Белхалгской земель и Верхнего Сколена, защитник веры и пастырь народов..."

  В действительности полный титул был раза в три длиннее, но большую часть Моррест пропустил мимо ушей. Надо будет - вспомнит.

  - "... в милости своей постановил: Морресту ван Вейфелю, кетадрину, жрецу и хронисту из Тэзары предоставить для жилья и работы верхнее помещение в донжоне старого замка. Прежний владелец данного помещения переселяется в свою прежнюю комнату рядом с подземным архивохранилищем, с сохранением должности и содержания".

  Эленбейн напрягся - то ли собираясь возражать, то ли просто выругаться. Но вспомнил, что можно потерять и то, что осталось, и проглотил не родившуюся речь. Было с чего: формально он оставался при своем, и вроде бы ничего не терял, указ гарантировал, что других неприятностей не будет. Зато Морресту точно так же гарантировалось, что ему будет, где жить и работать, и даже комната, судя по всему, отлично подходит для дела. Новичок, едва приехав, тут же получает в свое распоряжение комнату прежнего хрониста - что может быть обиднее? А пока придется смириться: следует чуть склонить голову (все же это не король, лишь его указ) и произнести традиционно-казенное:

  - Счастлив служить королю и королевству!

  - Сейчас провожу, - от себя добавил мажордом. - До архива, конечно, далековато, но не очень. Зато, скажу вам по секрету, у вас будет даже своя рабыня, она будет убираться, готовить, стирать... А можно ее по-другому использовать, - вдруг подмигнул суровый старец. - Сколенка же, что с ней церемониться. Берите ключ... Сир Эленбейн, в соответствии с волей короля сдайте ключ.

  Хронист покряхтел, но делать нечего. Он еще покажет королю, что этот выскочка много на себя берет. А пока пусть переночует там. Пусть даже попользуется глупой сколенкой - в конце-то концов, веселиться он будет в последний раз. Эленбейн нехотя протянул висевший на поясе футляр с железякой, больше похожей на монтировку. Весил "золотой ключик" все пять килограммов.

  Лестница была не подарок: крутая, скользкая, похожая на сверло гигантского бура. Вместо перил - вбитые в каменную стену ржавые скобы. Жаль, лифтов тут еще не изобрели - и изобретут ли когда-нибудь, неизвестно. Он ведь даже не в альтернативной, а вообще в чужой истории. Если тут имеется магия, кто знает, как пойдет технический прогресс? Лестница закончилась крошечной площадкой, на которую сквозь узкие стрельчатые окна проникал свет и холодный осенний воздух. Мажордом вставил свою "монтировку" в едва заметное отверстие в двери, пошевелил, пока не встала в паз, и с силой повернул. Клацнул увесистый стальной засов, массивная дверь со скрипом открылась.

   - Чтобы открыть или закрыть изнутри, достаточно отодвинуть засов рукой, - с хозяйской гордостью объяснял старик. - Если вставить сюда гвоздь - открыть снаружи будет невозможно. Располагайтесь, Моррест-катэ, а я пошел. Будет что нужно - пришлите рабыню. Всего доброго.

  Моррест осмотрелся. Комнатка, конечно, мрачновата, но в углу напоминающая буржуйку печка, окна закрываются ставнями, при желании можно подоткнуть щели паклей. Ночью тут не замерзнешь. Сейчас окно было открыто, из него открывался изумительный вид на город в обрамлении скал и стен, гавань и море. Моррест не удержался, высунулся в окно: башня стояла на скале, выше остальных строений дворца, а тот, в свою очередь, на крутой скале. Комната Морреста возвышалась над городом метров на сто пятьдесят. Впечатление было такое, будто живешь в небоскребе. Мягко говоря, необычно для этого, едва вышедшего из первобытности, мира.

  Внутри тоже оказалось неплохо. Задрапированные выцветшими и местами рваными, но в целом симпатичными гобеленами, стены неплохо хранили тепло. На гобеленах батальные и мифологические сцены (мифологией Миша особо не интересовался, да и мало о ней говорилось в "Сказании", почему и не смог узнать большинство сюжетов и персонажей). Вот этот старикан с посохом, похоже, Справедливый Стиглон, а этот седобородый с трезубцем, встающий из моря - явно Алк Морской. Ха, он напоминает короля-тритона из диснеевской "Русалочки", только выглядит куда грознее. А вон богиня любви Алха - от одного взгляда на грудь и правда воспламеняется кровь... и кое-что еще. Еще просматривался Барк Молния - в руках огненные клинки, лицо искажено яростью, край щита зажат в зубах. Небесный берсерк, мать твою... А кто вон тот, седой и величавый, держащий на плечах горы? Уж не Кетадр ли, которому молился, а может, и сейчас молится, настоящий Моррест? Нет, надо сегодня же ночью спуститься в архив и просмотреть все, что там есть насчет мифов. Ну, все, что успеет - если здешний архив составляет хотя бы тысячную долю ГАРФа, на это понадобятся годы...

  Из мебели в комнатке имелся изящный столик для еды и питья - его легко было придвинуть к широкому, годящемуся и для сна, и для любовных утех, ложу - и есть, как римские патриции, лежа. Наконец, был еще шкаф (внутри обнаружилось какое-то тряпье), местные "удобства" в виде ночного горшка и какого-то совочка, и старая, ободранная метла. Был и другой стол, заваленный свитками и пыльными фолиантами. Наугад открыв один из них, он прочитал: "Деяния божественные, как они есть, писанные Моррестом ван Вейфелем, что из земли Кетадринской". Ух ты, оказывается, он "знаток" по мифам. Надо срочно изучать, чтобы не сесть в лужу...

  Надоевшие башмаки - долой, дорожную одежду - тоже. Пол укрыт толстым, теплым ковром - можно разуться. С нескрываемым наслаждением Моррест стянул сапоги, размотал пропревшие портянки - до такой простой вещи, как носки, тут не додумались. Пришлось осваивать армейскую премудрость - хорошо хоть, на галере не надо далеко ходить... А ведь тут и простыня есть, и одеяло, и подушка. Чудо после галерных удобств. Книжку в руки - и читать, разбираясь в хитросплетениях местных букв. "Си хэ аппре кои вашадх нэ, ааве хэ калаи радхимэ..." - "Сколько бы лет не прошло с тех пор, сколько бы не выпало снегов в горах..." Поначалу читать было тяжело, но постепенно он втянулся, перестав замечать что-либо вокруг.

  Чтение прервал странный звук, какой-то глухой хриплый стон.

  - Кто здесь? - от удивления он спросил по-русски, повторил по-сколенски, и только потом попробовал составить фразу по-алкски. Вскочил и как был, босиком подошел к письменному столу. Схватил масляную лампу и пошел на звук.

  Оказывается, тут была еще комнатка, совсем маленькая, с большой выемкой в полу посередине и подвешенной на цепях исполинской, литров на сто пятьдесят, лейкой. Бочка, сбоку у нее торчит труба, а на ней насадка, как у лейки, только из тонкой дощечки с просверленными дырками. Внутри холодная вода - но в углу, отгороженная от мойки деревянной ширмой, небольшая печка, рядом с ней стопкой сложены дрова и солома - на растопку, а на печке стоят два ведра с водой. Нагреть до кипения, подняться по стремяночке - вон она, рядышком - и залить в бочку. Парочка вёдер, потом ещё парочка - и уже можно мыться, чуть качни- и вода потечет, как в душе. Хочешь горячей воды - грей ещё два. Всё предусмотрено для счастья. Даже ил и песок для мытья есть, какие-то склянки с бальзамами в углу. Есть и огромное медное корыто - аналог ванны.

  До джакузи этой кустарщине далеко, но ведь здесь и такой душ - роскошь. Чаще-то просто в реке моются, если, конечно, не считают, что смывающий грязь - смывает свое счастье. "А, не так все и плохо, - подумал Моррест. - Если меня оставят в должности..."

  Потом взгляд упал в дальний угол - и будущий придворный летописец чуть не выронил лампу. К вмурованному в пол и потолок столбу была привязана трогательно-беззащитная женщина лет двадцати пяти - тридцати, полностью обнаженная. Веревки впились в щиколотки и запястья. Наверняка Эленбейн оставил ее, когда вышел встречать нового хрониста. Лампа давала совсем немного света, но даже так были различимы рубцы, избороздившие спину и ягодицы. На гвозде чуть сбоку висело орудие избиения - довольно-таки измочаленная плеть. "И ты еще переживаешь, что занял чужое место, парень? - сказал себе Моррест. - Да ты его под топор подвести должен!"

  - Господин Эленбейн не велел отвязывать меня до возвращения, - на всякий случай предупредила девушка.

  - Теперь я тут господин, - храбро ответил Моррест, не прибавляя, что господин он тут, возможно, только на ночь. - А этот твой Эленбейн завтра крупно огребет.

  Она попыталась оглянуться, но была привязана слишком прочно. Где лежит нож, Моррест не знал, но узлы были не очень изобретательными - видимо, Эленбейн ничем, кроме бумагомарательства и садизма, не занимался. Довольно скоро он освободил руки, а потом и ноги девушки. Пошатываясь на затекших ногах, она выпрямилась, повернула заплаканное лицо. Живое свидетельство унижения и позора - нет, не одной ее - целого народа. Точнее, вдруг подумал Моррест, его мужчин. Ведь если женщин народа угоняют в рабство, насилуют и бьют плетью, других виновных тут нет...

  - Ну, давай знакомиться, - растерянно произнес Моррест. Как обращаться с рабынями, он понятия не имел. Может, сделать то, что кажется очевидным - сполоснуть исхлестанную спину и уложить спать зареванную девчонку - почему-то он чувствовал себя перед ней виноватым. Может, в каждом из нас, загнанный в подполье, оплеванный и осмеянный, но все-таки жив советский человек, которому семьдесят лет внушали, что рабство - это плохо, а бить женщину - тоже непорядок. Ну, и еще подобные причуды, например, такая, что рабыню можно сажать за один стол с собой, а не кидать объедки на пол, как собаке.

  Именно это, наверное, и подумала Олтана. Но вышколили ее на славу. Мгновенно овладела собой и произнесла:

  - Если вам это интересно...

  - А зачем я еще спрашиваю? - Моррест почувствовал легкое раздражение. В конце концов, где благодарность за спасение?

  - Люди меня зовут Олтана, - произнесла девушка. - Олтана вана Олберт.

  - Откуда ты родом? - глупые вопросы. Какая, собственно, разница, если она туда никогда не вернется? Вот сколько угнанных на рабские рынки Крымского ханства (а потом - далее, вплоть до Испании, Египта и Индии) девчонок Московии вернулись обратно? Но надо же о чем-то говорить? Однако девчонка не сочла вопрос глупым. - Как сюда попала?

  - Я из Гремящего Ручья, - произнесла она. "Гремящий Ручей... чем-то знакомое название. Вроде Верхний Сколен... И... там же родилась Эвинна, а ее мать Фольвед жила с отцом, сотником Эгинаром! Потом уже они бежали от тирании алков, а Эвинна... Интересно, я ее увижу?" Мысль, что уже встретился с одним персонажем "Сказания", скоро встретится с другим, а потом с третьим, нешуточно удивила. - Мой отец погиб при Кровавых болотах, а барон Тьерри похитил и, когда надоела, продал сюда. Потом у него была Нэтакова девка.

  - А знаешь такую... Эвинну вану Эгинар?

  - У нас был сосед - кузнец Эгинар, сотник ополченцев, у его жены Фольвед за два года до Кровавых топей родилась дочь Эвинна. Но откуда вам о ней известно?

  - Неважно, - остановил разговор на опасную тему Моррест. Мало ли что она знает об этом семействе... - А хотела бы вернуться?

  - Конечно. Но даже если когда-нибудь освобожусь... Для них я буду всего лишь алкской подстилкой, да еще клейменной рабыней...

  Надо повнимательнее с этой традиционной моралью. Так недолго и в лужу сесть. Ладно, эта Олтана - ее сама жизнь отучила от болтливости. А вот перед Амори надо вести себя как абориген".

  "Как и я - и хотел бы вернуться, да где она теперь, Федерация-то?!" - подумал он. Мысль о том, что, может быть, придется провести остаток жизни в мире "Сказания", посетила его впервые. Захотелось взвыть, лишь присутствие аборигенки заставляло держаться. "Может, ее подослал Амори, типа проверки на вшивость" - подумал он. Это помогло. Интересно, кстати, есть ли у Амори какие-нибудь спецслужбы? Наверняка есть, но паршивенькие: уж если они прозевали грандиозное восстание... Точнее, прозевают... Проклятье, в "Сказании" о восстании говорится в прошедшем времени, вот и он привык. Здесь ничего еще не было. Ждать осталось еще несколько лет. Кстати, сколько именно? Как бы выяснить, но так, чтобы не сочли помешанным? О! Идея!

  - Я слышал о битве в Кровавых болотах, - произнес он. - Сколько тебе тогда было?

  - Мне было четырнадцать, господин.

  - А сейчас, получается, тридцать?

  - Двадцать девять, господин... Или около того.

  Час от часу не легче. Так двадцать восемь, двадцать девять или тридцать? Да и как иначе? День рождения - изобретение эпохи Точного Времени, средневековым людям оно даром не нужно. Еще наши прадеды и прапрадеды не воспринимали этот день как праздник. В отличие от Дня Победы, которая, как известно, одна на всех, и за ценой не постоим.

  Ладно, допустим, двадцать девять. И с битвы при Кровавых болотах прошло пятнадцать лет. Тогда на дворе 347-й год от Воцарения Харвана. Скорее всего, поздняя осень или ранняя зима - тут, в Алкрифе, без разницы. Значит, до восстания осталось немного, но достаточно, чтобы предупредить короля, а он, если поверит, успеет принять меры. Тогда восстание можно будет подавить в зародыше, не дав ему стать истребительной гражданской войной. Так будет лучше и для сколенцев - они избегнут кровавых карательных операций, в которых, если верны прикидочные расчеты, поляжет четверть населения Верхнего Сколена. Это все равно что предупредить Керенского о Ленине, или Сталина - о 22 июня, или Андропова - о Горби и Ельцине. Морресту выпал шанс по-новому перекроить историю - шанс, выпадающий только в романах об альтернативной истории. Ну, а куда попал он сам? И раз уж сюда попал, надо как-то устраиваться, отрабатывать деньги венценосного работодателя.

  - Хорошо, Олтана. Тогда ложись-ка ты спать.

  - Господин хочет поразвлечься?

  - Я сказал ложиться спать! - чуть не вспылил Моррест. - Мне нужно поработать.

  Девушка не заставила себя упрашивать - улеглась на полу, у самой кровати, чтобы в любой момент вскочить, исполняя приказы. По опыту она знала, что каждое упущенное мгновение может обернуться новыми рубцами на спине - эту премудрость в нее вколотили слишком хорошо.

  - Ложись на кровать, - приказал он. - Тут хватит места и двоим... тьфу ты, не в этом смысле. Чтобы я больше - на полу - не видел!

  Олтана удивленно уставилась на него - но перечить не рискнула. Вытянулась, стараясь не тревожить истерзанную спину - и вскоре только посапывала, свернувшись клубком, как котенок.

  Добавив масла в лампу, Моррест закрыл ставни и погрузился в чтение. Читать было тяжело, от непривычно тусклого света и необычного шрифта рябило в глазах. "Сейчас бы фонарик, - с тоской подумал Моррест. - И сигареты..." Похоже, ни того в его жизни больше не будет. Тогда захотелось стать магом, чтобы поярче осветить комнату. Сквозь щели в ставнях дуло, а разжигать камин не стоило: кто знает, не решит ли девчонка окончательно, что имеет дело с психом? Тем более, что здешняя зима ничем не напоминала московскую - градусов семь-восемь (а в защищенных от северных ветров долинах - и все десять-двенадцать), неизменные низкие тучи и столь же неизменный дождь... или туман. Неудивительно, что даже неуклюжие местные галеры могли ходить по морю круглый год.

  Постепенно глаза учились распознавать вязь, тем более, что он попробовал читать оставшиеся от Морреста-первого книги на корабле. Пергаментные листы переворачивались с тихим шуршанием, на миниатюрах сходились в битвах боги и герои, горели корабли и города, порой сцены войны перемежались картинами любви, выписанными на удивление пресно и шаблонно - будто тут действовали какие-то запреты, довлевшие над реализмом художников. Что-то казалось интересным, но не более. Что-то вызывало смех, а что-то гнев - но только одна история "зацепила" по-настоящему.

  "И еще рассказывают древнюю историю, самую древнюю из тех, что записаны в "Семи Сказаниях", которую иначе называют "Первое сказание о Баргальде" - ибо оно было первым и главным, а остальные появились потом и были менее интересны. Произошла же эта история в пору молодости Старого Сколена - возможно, даже, до рождения Харвана Основателя".

  Начало было простым и предсказуемым: из нынешнего лихолетья эпоха Старого Сколена казалась золотым веком, и все, что с ней связано, было окрашено в розовые тона. "Я расскажу о том времени, когда границы Империи были несокрушимы, а ее легионы - непобедимы, когда солнце было ярче, а земля плодороднее..." Но однажды - опять же, как водится - случилась беда: с севера, из земель "людей в шкурах", пришел некий Хим. Этот Хим был злым колдуном, вдобавок поклонялся единому богу, в противовес здешнему многобожию. Вот только Бог его не был ни всеведущ, ни тем более всеблаг. Что же до всемогущества... Да, оно было, но зиждилось на слабости и пороках людей. На их трусости, алчности, стремлении въехать в рай на чужом горбу. Пришел он к императору со странным именем Хваррон, и начал проповедовать: поклоняйся, мол, единому Богу, а идолы сожги и жрецов их перебей, богатства же храмовые можешь взять себе.

  Иных такая религия и правда прельстила. Хорошо, когда есть оправдание алчности и предательству, правда? Произвели впечатление проповеди и на сына императора, Валлена. Император оказался тверже. Он хоть и не решился убить Хима, но отказал тому в главном. "Ну что же, - сказал Хим. - На следующий год я вернусь, и тогда ты пожалеешь о сказанном". Хим удалился из Сколена, и, как и обещал, следующей весной повел на Сколен большое войско "людей в шкурах". Дальше - больше: война, разгром Империи, гибель императора, тьма и холод, поглотившие мир... И так бы все умерли от голода и холода во мраке вечной ночи, если бы не нашелся некий сын кузнеца Баргальд, сумевший одолеть "людей в шкурах" и предателей - и уничтожить Ирлифа. Точнее, конечно, не уничтожить, а развоплотить, как Фродо - Саурона, с помощью меча Справедливого Стиглона...

  Обычная, не слишком оригинальная новелла в стиле фэнтэзи. Необычной была только концовка, заставлявшая о многом задуматься и на многое взглянуть по-другому. В легенде был такой персонаж - один из королевских сыновей, Брайан. Был он на редкость осторожным типом, и больше всех боялся решительных действий - и людей, способных на таковые. Он был верховным жрецом Эдара - видимо, очень древнего, но сейчас почти не почитаемого верховного божества. Его не осмелился тронуть даже Ирлиф. Когда начиналось восстание, Баргальд предложил ему возглавить войско, а потом принять трон. Брайан наотрез отказался - видно, опасался ответственности. Но когда Ирлиф был побежден, а мгла рассеялась, именно он, как сын Хваррона, стал править. Из осторожности он запретил упоминать имя Баргальда, а тех, кто все же это делал, строго наказывал. И вскоре "оказалось", что это он, Брайан, победил Ирлифа, которого выпустил из темницы подстрекатель и убийца по имени Баргальд. Именно эту версию занесли в хроники и летописи, и только постепенно, много веков спустя, правда победила.

  Концовка Морресту понравилась. И то сказать: вот пройдет еще сто лет, уйдут последние ветераны, и...

  ...И все будут "знать", что Гитлер сражался за спасение мира от большевистской агрессии и русского тоталитаризма, что атомные бомбы на Японию сбросил Сталин, а Зоя Космодемьянская была проституткой, наркоманкой и лесбиянкой и нарочно заразила офицера Вермахта сифилисом, за что и была повешена. А поджигала она дома клиентов, отказавшихся заплатить. Что капитан Гастелло врезался в немецкий самолет спьяну, русские воевали за Сталина потому, что их подгоняли смершевцы пулей под зад, а Покрышкин на самом деле не сбил ни одного немца. И вообще войну выиграли американцы, евреи и поляки, а русские только народы депортировали. Почему нет? В Эстонии такая "история" уже прижилась. Как установил академик, пожелавший остаться анонимным, со ссылкой на вновь рассекреченные документы...

  От чтения Морреста отвлекла вспыхнувшая и погасшая свеча. В щели неплотно прикрытых ставень синел ненастный рассвет. "Ну вот, не поспал, - подумалось ему. - И ничего полезного не узнал - так, беллетристика..." Он и сам смог бы написать не хуже, даже не имея под рукой оригинала. И все-таки мысли вновь и вновь обращались к концовке: ведь и правда, порой память о подвиге или злодействе важнее самого деяния. И хранить ее порой бывает труднее, чем подниматься в рост под пулеметным огнем...

  Моррест потянулся, отгоняя сонливость. Подошел к окну, раскрыл ставни, высунулся в промозглую сырость ненастного утра. Оно было неотличимо похоже на вчерашнее. Только тогда вокруг простиралась безбрежность моря, а теперь внизу угрюмо нахохлился большой город, и грязная вода стекала по улицам к морю. Все так же накрапывал бесконечный холодный дождь, свистел ветер в ветвях оголившихся деревьев. Здешняя зима напоминала сочинскую - унылое безвременье, ни зимы, ни лета. Без веского основания на улицу выходить не стоит. Разве что, рабыню на рынок послать. Подумал - и устыдился этой мысли: гонять на холод бедную девчонку - и вовсе свинство. До сих пор ей и так жилось несладко.

  Стук в дверь застал Морреста за умыванием. Плеснув в лицо холодной воды, отфыркнувшсь, он бросился открывать.

  - Кто здесь? - спросил он.

  - От господина мажордома, - произнес мальчишеский голос. Моррест приоткрыл дверь.

  - Зачем я ему?

  - Он сказал идти срочно к нему, говорил, будет готовить вас к ауда... атуди... ну, в общем, ко встрече с королем. Велел вам поторопиться, а то вы можете опоздать.

  "Началось!" - мелькнуло в голове Морреста. Наскоро перебрав наличный гардероб (что-то осталось в наследство от Эленбейна, что-то от Морреста-первого), он надел чистую зеленую рубаху, широкие бесформенные штаны на веревке, уже привычные сапоги. По земным меркам, смотрелось все убого и безвкусно, но здесь - последний писк моды. Кинжал... Нет, его лучше оставить. Кто знает, как воспримут оружие телохранители? А решит король-батюшка, что новый летописец не нужен - не спасет и меч.

  Мажордом ждал его в давешней приемной. Он тоже был в парадном, прошитом серебряными нитями одеянии, в шляпе пером, и если б не пузо, походил бы на Робин Гуда из мультфильмов. Так-то он больше смахивал на беременного павиана... Павианиху.

  - Нельзя было побыстрее? - накинулся мажордом на Морреста.

  - Простите, а как вас зовут?

  Спросить (равно как и ответить "я такой-то") имя напрямую тут считается чуть ли не оскорблением. По деревням до сих пор верят, что знающий твое имя колдун может подчинить тебя своей воле или лишить мужской силы, или наслать болезнь и порчу. В деревнях... да и в городах многие верят, а остальные предпочитают на своей шкуре не проверять. Вот "меня зовут" - другое дело. Звать-то могут как угодно, хоть непристойной кличкой - это не будет именем.

  - Меня зовут Аджан ван Карин.

  - Очень приятно, - буркнул Моррест первое, что пришло в голову, поскольку понятия не имел как тут, в Алкии, принято отвечать. Похоже, именно так - мажордом был вполне доволен. - Идем?

  - Давно пора! - отозвался Аджан. - Какой король любит ждать?!

  - Аджан-катэ, а вы их много видели?

  - Одного. Да мне другого короля и не нужно.

  Они прошли несколько залов, облицованных то мрамором, то малахитом, то выложенными разноцветными камнями изображения подвигов Алка Морского. Яшма, сердолик, лазурит - камни были подобраны с изумительным вкусом и мастерством, и когда по вечерам загорались лампы и факелы, по всем стенам таких залов плясали разноцветные блики. Сейчас, конечно, достаточно света давали неожиданно широкие, украшенные разноцветными витражами окна. И не понять, в нынешней ли Алкии были сделаны эти витражи или, как многое другое, унаследованы от Империи. Наверное, все же второе - иначе вряд ли алки так кичились своей властью над сколенцами. Это как Российская Федерация, на авиасалонах демонстрирующая разработанные, а часто и изготовленные в СССР самолеты. Впрочем, известно ведь, что пигмей, влезший на плечи гиганту, видит дальше гиганта.

  Они прошли небольшую, но уютную комнатку - наверное, караулку для королевских телохранителей. Вояки застыли по стойке "смирно", копья, шлемы, кольчуги, поножи и налокотники сверкали начищенным металлом. На поясах висели короткие, особенно опасные в тесном помещении мечи. В горячке боя двуручник можно всадить в низкие потолочные балки, в толстые деревянные колонны, в стол писаря или стулья. Но эти короткие клинки, похожие на римские гладиусы, создавались именно для боя в тесноте - в толпе, в здании, на узких улочках городов. Соответственно, и кололи ими чаще, чем рубили или резали.

  Писарь сидел не просто так. Выяснил имя, должность, цель прихода, место рождения - короче, все то, что Михаил, а не Моррест назвал бы паспортными данными. В качестве места рождения Моррест назвал городок Тэзару - место, где и жил настоящий Моррест. Вроде бы городок упоминался в том контексте, что там была сколенская крепость и монастырь, в котором прежний Моррест ван Вейфель писал свои книги. Сейчас там наверняка царит запустение, одичание и голод - как всегда и бывает на развалинах империй. И лишь под массивными каменными сводами высокогорного монастыря еще теплится лампада древней культуры, долгими северными зимами летописцы переписывают древние хроники, сказания, баллады. Они стараются сберечь хотя бы крохи древней культуры, погибшей в мире за стенами. Удачное вторжение каких-нибудь фодиров или кенсов, или баркнеев в не прикрытую имперскими легионами долину - и один из последних островков Империи будет сметен с лица земли. Но пока жрецы делают тяжелую и, на первый взгляд, бессмысленную работу, светоч древнего знания не погаснет.

  Пока думал, писарь вписал данные в толстенный пыльный гроссбух - явно книгу посещений короля. "Ага, все же тут она есть. Опоздал ты с советом, старина". Затем гвардейцы тщательно обыскали гостей - и, отсалютовав мечами, расступились, пропуская Морреста и Аджана.

  Тронный зал оказался небольшим, даже уютным - массивные колонны из цельных бревен уходили ввысь, где поддерживали массивный потолок. Потолок был расписан картинами, изображающими победы Амори и его отца, да так, что не определишь - то ли каменный он, то ли деревянный. В зале не было окон: свет исходил от свечей, вставленных в стенные ниши за огромные бриллианты. Пламя свечей горело, трепетало, и неяркий свет дробился в бесчисленных гранях, плясал на настенных росписях, и казалось, будто изображенное на них живет и двигается. Пораженный увиденным, Моррест замер, пока не получил тычок под лопатки от Аджана:

  - Что глазеешь по сторонам, как деревенщина? Подойди на десять шагов и поклонись королю.

  А ведь правда, короля-то он и не приметил! Амори восседал на массивном позолоченном троне в тяжелом парадном плаще, в котором ему наверняка было жарко, свет горевших сбоку ярких ламп плясал на его лице. Моррест отмерил положенное число шагов, опустился на одно колено и, опустившись на одно колено, произнес:

  - Счастлив служить вашему величеству!

  - Что ты делаешь, идиот, - шипел за спиной мажордом. - Падай ниц, а то в тюрьму угодишь!

  Но Моррест падать не стал. Подумаешь, какой-то там князек, все войско которого можно разогнать одним "калашом"! В конце концов, Амори мог бы стать персонажем в его книге в другом мире! Потом пришло осознание, что этот выдуманный король сказочного королевства сейчас может сделать с ним все - но теперь отступать было бы вовсе глупо, если король обиделся, ничего уже не поправишь. Но Амори явно был добрый, а потому только усмехнулся:

  - Что, у вас в стране не кланяются владыкам?

  - У нас нет владык, - ответил Моррест чистую правду.

  Расспрашивать матросов на галере он не рискнул, но из оставленных Эленбейном текстов кое-что узнал о своей новой родине. "Возвращаться" туда не хотелось: после ухода сколенцев в Кетадринии, да и прочих северных землях, идет бесконечная и бессмысленная бойня всех против всех. Короля там нет, а есть племенные князьки - свои в каждой долине и в высокогорьях, да еще свои власти в крепостях, где еще держатся сколенцы. И все между собой жестоко режутся, а еще на кетадринов ходят дружины воинственных баркнеев, кенсов и самых злобных врагов кетадринов - фодиров. Когда и тех, и других завоевала Империя, лет на двадцать вражда приостановилась. Но после Великой Ночи конвейер смерти заработал с новой силой. Жестокость рождала еще более жестокую месть, а месть порождала новых мстителей, и так до бесконечности. Света в конце туннеля не предвиделось. Да и какой может быть свет, если десять поколений предков только и делали, что вспарывали животы врагам (а те, соответственно, им)? Что, мирные инициативы, "не убий" и мир-дружба-жвачка? Ну, а как быть с повешенным дедом, зарубленным на брачном ложе отцом, изнасилованными и посаженными на колья сестрами? Правда, мужчины твоего племени проделывали то же самое с родней убийцы, но ведь и они мстили за аналогичные деяния. А те... А эти в отместку... А те, дабы смыть с рода позор...

  Когда начинается грызня между народами, издавна жившими вместе, все становятся чикатиллами. Такая вот геополитика "маленьких, но о-очень гордых народов".

  - Что ж, - наверняка внутренне забавляясь, произнес Амори. - Сейчас мы позовем Эленбейна, и вы сможете научиться придворному этикету... или не сможете, если ваши ответы нас не удовлетворят. Аджан, позови-ка нашего уважаемого хрониста.

  Эленбейн ван Эгинар явился злой, не выспавшийся и сонный - таким же, впрочем, был и Моррест. А король уже заметил - и усмехнулся в соломенного цвета бороду. Амори было тридцать шесть, за мирные годы он порядком огрузнел, но в каждом движении еще чувствовалась грация хищного, смертельно опасного зверя. Отчего-то Морресту казалось, что под дорогим плащом, отороченным мехом горностая, и под слоем жирка - этаким вторым слоем маскировки - скрываются железные мускулы, а стоящий у трона меч в роскошных ножнах - не парадный, бутафорский, а боевой. И Амори знает, как с ним обращаться. Но, разумеется, безмозглая гора мышц никогда бы не создала империю. Глаза Амори, свинцово-серые, властные, глубоко посаженные, выдавали ум и осмысленную, холодную жестокость. Против воли Моррест поежился - если король решит убить, он убьет. Не спасет ничто. Гордый, орлиный нос с легкой горбинкой, почти не заметной на монетах, довершал сходство. Амори обладал приятным баритоном, говорил не торопясь, взвешивая каждое слово. И, разумеется, он уже заметил состояние обоих кандидатов на должность.

  - Что, спать хочется? Я понимаю кетадрина, он после воздержания в своем монастыре эту сколенку заполучил. Я бы тоже не уснул. - Моррест едва не покраснел. "Он что, считает меня озабоченным?" - А вы, Эленбейн? Неужто впервые в жизни полезли в архив? А то как запрошу в архиве грамотку, так и говорите: "Нет тут такой!" М-да. Хоть какая-то польза от кетадрина.

  Теперь уже смутился Эленбейн. Похоже, он из древнего, знатного и богатого рода, где считают, что работа - для смердов, а для них только вино, стихи и смазливые рабыни. Они, наверное, думали, что работа летописца - это такая синекура, куда можно пристроить непутевого отпрыска какого-нибудь герцога. А Амори, понаблюдав за лицами подданных, резко переменил тон. Улыбка исчезла, на лицо вернулась обычная непроницаемая маска.

  - А теперь к делу, - неожиданно холодно произнес король. - Мы недовольны работой нашего придворного хрониста. Поэтому мы вызвали известного летописца из Кетадринской земли, Морреста ван Вейфеля. Мы могли бы просто сместить вас, Эленбейн, и заменить Моррестом в приказном порядке. Но мы хотим дать вам последний шанс, помня о заслугах вашего рода перед святым императором Эгинаром и нами, зная о подвигах вашего отца в бою у Кровавых топей. Поэтому мы предлагаем вам устроить диспут здесь и сейчас. Мы будем задавать вопросы. Вы будете отвечать, и кто ответит лучше, тот и будет главным летописцем. Второго мы накажем за самозванство, за попытку занять должность, не имея необходимых знаний.

  Ого! А ведь наказание - понятие растяжимое. Все что угодно от выговора до посадки на кол. Проиграть спор нельзя, понял Моррест. За Эленбейна, если что, вступится родня, а кто придет на помощь чужеземцу, даже если забыть, что он из другого мира?

  - Нас не интересует, - продолжал Амори. - Что там было во времена Основателя. Точнее, интересует, но лишь постольку, поскольку связано с настоящим, потому что живем мы сейчас. А для ответов на такие вопросы знания хроник все равно будет мало. Нужно понимание, как одно событие порождает другое.

  "Ого, ему бы самому быть историком! - подумал Моррест. - Где-нибудь в Российском государственном гуманитарном университете! Какое понимание задач исторической науки, однако..."

  - Первый вопрос, - закончил Амори. - К чему, по-вашему, привела Великая Ночь, и что было бы, если бы ее не было? Не отвечайте сразу, подумайте. Мы не хотим слушать глупый лепет засыпающих куриц.

  Повисло молчание. Только потрескивали факелы, едва слышно капала с крыши вода, свистел ветер в оголившихся ветвях дворцового сада. Оба напряженно думали, что сказать королю и что скажет оппонент. А еще - что он сделает: тут ведь не научная дискуссия в чистом виде, а прикрытая наукой драка за должность, жалование... за сколенскую рабыню. И в роли лжеученого, подводящего под топор научное светило, выступает он сам. Лжекетадринский лжехронист лже-Моррест. Атас.

  - Вы... готовы? - поинтересовался Амори.

  - Да, ваше величество, - начал Эленбейн. - На ваш вопрос я бы ответил так: Великая Ночь была заслуженной карой богов сколенцам, погрязшим в гордыне, разврате, мотовстве и неверии. Познавший на своей шкуре их власть наш гость из Кетадринской земли должен подтвердить мои слова. Богам это надоело, и они сочли, что Сколен будет стерт с лица земли. Для этого они послали Великую Ночь, разрушив их города и опустошив деревни. Не секрет, что именно наша богоспасаемая земля почти не пострадала от Великой Ночи, а мудрый ваш отец, Валигар ван Арангур, успел расставить кордоны на дорогах, и избавил нашу землю от толп беженцев и варваров, пропуская только алкских купцов.

  "То есть руководствовался лагерным принципом: сдохни ты сегодня, а я завтра, - подумал Моррест. - А ведь тут про ГУЛаг и не слышали..."

  - Таким образом, Великой Ночи не могло быть только в одном случае - если бы Сколен не пошел по пути отказа от законов наших Богов и заветов Харвана Основателя и святого Эгинара. Но тогда вся история Сколена была бы другой. Сколен не угнетал бы алков и другие народы, не гноил бы лучших наших людей на стройках крепостей, храмов, дорог и мостов. В нашем же случае падение Сколена и переход его под мудрое алкское владычество стали воплощением божественной справедливости и могущества. Только происками коварных врагов объясняется недовольство некоторых из сколенцев, для которых власть жадных и ленивых имперских дворян заменена на более справедливое владычество наших воинов, героев Кровавых Топей...

  - Довольно, Эленбейн, - прервал Амори. - Нам ясна ваша мысль. Теперь послушаем кетадринского гостя. Итак, что вы скажете, Моррест?

  Моррест глубоко вздохнул... и, набрав в легкие воздуха, произнес:

  - Я исхожу из того, что на пороге Великой Ночи Сколен был величайшей державой, контролировавшей практически весь Сэрхирг. Но будущее его уже тогда было под вопросом: назначение наместниками представителей правящей династии, которых хотели удалить из столицы, неизбежно порождало сепаратизм. Поражения, нанесенные сколенцами "людям в шкурах", распространение владычества Сколена на весь Сэрхирг (например, крепости и монастыри в нашей земле - тому подтверждение) - лишили Империю врага, который консолидировал ее народ и препятствовал сепаратизму. Со временем Империя неизбежно сталкивалась с угрозой распада, независимо от того, была ли Великая Ночь или ее не было. Но в случае, если бы не случилось катастрофы, Империя получала некоторый шанс пережить кризис, может быть, с территориальными потерями, но оставшись безусловным лидером в масштабах Сэрхирга. Со временем было бы возможно и восстановление Империи в прежних границах, и даже расширение и упрочение ее господства надо всем Сэрхиргом. Для этого нужно было только решить проблему местных династий.

  - То есть вы хотите сказать, - нарочито спокойно произнес Амори, и Моррест вздрогнул: в голосе короля лязгнула сталь. - Что без Великой Ночи с нами... с нами бы расправились, как с бандитами и мятежниками?

  - Может быть, - произнес Моррест, осознав промах. - Но так же возможно, что Империю бы растащили на части местные ветви дома Харванидов. Ведь если Император может быть только один, то королей - уже двадцать.

  - Что же, по-вашему, Харваниды - как крысы в чужом амбаре, способные "растащить" зерно? - теперь Амори не скрывал раздражения. - Хорошо, а что изменила Великая Ночь?

  - Уважаемый Эленбейн ван Эгинар уже это сказал, и в этом вопросе он прав. Великая Ночь выдернула из-под Империи ее фундамент - разорила сколенское крестьянство. Распаду страны способствовали ничтожные правители, пришедшие после Арангура Третьего. И здесь он также прав: как правитель ваше величество на голову выше всех, кто правил в Сколене после Арангура Третьего. Что же касается Алкского королевства, оно действительно меньше пострадало от Великой Ночи за счет своего приморского положения. Оно находилось в стороне от нашествия, вдобавок здесь похолодание было слабее и менее продолжительным. Можно сказать, Великая Ночь предопределила возвышение Алкского королевства. Но, опять же, не было безнадежным и положение Сколена. Даже теперь, когда распад Империи стал фактом, появление способного и решительного Императора может переменить ситуацию. Важно, что императорский титул по-прежнему воспринимается сколенцами как священный. Достаточно лишь словесной поддержки самого ничтожного энгольдского правителя, чтобы движение против алков обрело характер священной войны за Империю.

  - Вы сказали очевидное, Моррест ван Вейфель, - резюмировал король. - Я и сам все это знаю, хоть и не рвусь в хронисты. Как будто я не знаю, кто такой Император?

  Помолчал - и хмыкнул:

  - Способный правитель... Сколенские правители выродились и обленились. Когда я напал на Сколен, они даже не почесались, а наследник престола предал собственную страну. Как у таких людей родится что-то приличное? Свинья не рождает волчат, только поросят, так что Эленбейн все объяснил лучше, и знает он больше вас. Ладно, попробуем еще раз. В древних хрониках много сказано о деяниях дома Харванидов. Скажите мне, Эленбейн, какая ветвь нашего дома чище и выше - наша, алкская, или борэйнская?

  - Несомненно, алкская, - произнес Эленбейн. - Ваш отец является прямым наследником императора Арангура Четвертого, который, в свою очередь, возводил свой род к Хостену Старому, сыну Харвана Основателя. Арангур Третий в своем завещании сделал наследникам вашего отца, а своего сына послал в землю Алкскую в надежде, что алки станут опорой для Империи. Так бы оно и вышло, если бы ваш отец, а потом вы, ваше величество, стали править в столице. Но в действительности власть в Сколене захватили бесчестные потомки другого сына Арангура, Арднара. Тот запятнал себя связью с низким родом и тем нарушил чистоту крови Основателя. Только это и вызвало отделение Алкского королевства от Сколена. Сегодня Алкская династия является единственной по-настоящему бесспорной на Сэрхирге, ведь никто не доказал, что Харван Второй не погиб до свадьбы, а Хомей Неистовый, к которому возводят свой род борэйны, является внуком Харвана Второго.

  - Я услышал ваш ответ, Эленбейн-катэ, - произнес Амори, думая о чем-то своем. - Ваш черед, Моррест.

  "Повежливее надо, все-таки это родня Амори. Но этот гад наверняка не знает, кто был старшим сыном Харвана, а кто младшим".

  - Ваше величество! - начал Моррест. - На мой взгляд, Эленбейн-катэ не ответил на вопрос. Во-первых, он показал незнание того, кто и когда родился у Харвана. В действительности старшей из его детей была Арелья вана Харван, и если бы она была мужчиной, вопрос о первородстве бы не стоял. Но она была женщиной, вышла за племенного князька и больше о ней ничего не известно. Еще у Харвана было двое сыновей, доживших до зрелого возраста: Хостен Старый и Харван Второй. Старшим из них был именно Харван Второй и, если придерживаться генеалогии и допустить, что Хомей действительно был внуком Харвана Второго, старшей ветвью является, несомненно, борэйнская!

  - Чушь! - взорвался Эленбейн. - Кто докажет, что они были законными детьми?

  - Вы можете доказать обратное? - парировал Моррест. - Важно другое: Харван ван Харван был изгнан за недостойное поведение, непочтение к отцу и, возможно, пьянство. Таким образом, даже если он и был изначально прямым наследником Основателя, он утратил это право. За что и был изгнан, а императорами стали потомки младшего сына, Хостена Старого. Теперь об Арангуре Четвертом. Умирая, этот император разделил свои владения между четырьмя своими сыновьями, в числе которых Валигар, отец вашего величества, был третьим по старшинству, и имел бы права на Энгольдской престол только при смерти предыдущих наследников. Он, однако, не стал начинать братоубийственную войну, предпочтя остаться верным сыном. И в то время, как старшие братья показали себя ничтожными правителями, именно он лучше всех правил Алкской землей. Ваше величество продолжает его политику, и фактически уже повелевает империей. Таким образом, хотя ваше величество и носит лишь королевский титул, но, несомненно, вы наиболее достойны императорской короны. Под вашей властью большая часть старой Империи обрела мощь и уверенность в своих силах.

  - Лучше плохо заниматься своим делом, чем хорошо - чужим, - прервал Морреста король. Брови Амори сошлись, сейчас он не скрывал раздражения. Слова падали, тяжелые и необоримые, как свинцовые гири. - Потому что мир держится на Божественном порядке, а общество - на традициях. Кто-то всегда должен править, а кто-то вывозить дерьмо из нужников и ублажать мужчин своим телом. Так установили Боги, так было, есть и будет. Даже Боги не дерзают нарушать Порядок, так неужели же его позволено нарушать людям? Если рухнут традиции - что останется? Мы правим Алкским королевством - это наше дело. Но если мы отберем у Императора - какой бы ничтожной тварью тот ни был - его престол, мы уподобимся ворам, которым по нашему же приказу рубят руки и выжигают на лбу клеймо. Ваш намек дерзок и возмутителен, и только вашей усталостью от дороги и неурядицами на родине мы можем его извинить. Впрочем, все решит третий и самый важный для нас вопрос. Он определит победителя, который получит все. Побежденный будет казнен за дерзкие речи, непочтение к Богам и их уложениям. Итак. Надеюсь, вы оба знаете, что и почему произошло у Кровавых топей пятнадцать лет назад. Скажите, к чему, по-вашему, привела алкская победа, и чего нам ожидать от сколенцев в ближайшем будущем?

  И опять Эленбейн ответил первым.

  - Алкская держава возникла и возвысилась по милости Богов - значит, до сих пор мы все делали правильно. Следовательно, государство должно и далее быть прежде всего алкским, и в последнюю очередь сколенским. Следует добиваться, чтобы сколенцы как можно меньше решали в делах государственных, но в то же время больше давали в алкскую казну. В конце концов, мы их победили, а не они нас! Почему алки должны кормить лентяев, не желающих трудиться - если бы они трудились в полную силу, у них было бы чем заплатить налоги. Такие должны покинуть свою землю и отдать ее алкам. Более того, налоги нужно повышать: по моим расчетам, из Сколена можно получить вдвое против нынешнего. Как мудро сказал наш правитель, каждый должен заниматься своим делом и не тешить себя напрасными надеждами. Кто рожден кормить державу, тем не стоит лезть на трон. И наоборот - негоже алкам, своей кровью завоевавшим эту землю, тратить на нее силы и деньги. Тех же, кто недоволен таким порядком, ждут топор и веревка палача.

  "Ах ты, гад! - взорвалась ненависть. Вспомнилась рабыня-сколенка. - Ты еще к королю смеешь подлизываться!" Стоило бы говорить мягко и аккуратно, сглаживая острые углы, но Моррест так уже не мог. Понимая, что погибает, он лишь желчно усмехнулся:

  - Значит, из Сколена можно выжать вдвое больше, так? И пусть выживут лишь покорные, как рабочие мулы, а остальные сдохнут?

  - Именно так, - самодовольно подтвердил Эленбейн. - Если бы Богам нужно было другое, разве отдали бы они сколенцев под нашу власть?

  - Хорошо же, но люди - не бараны.

  - Кто сказал, что сколенцы - люди?

  - Да пусть хоть звери, - усмехнулся Моррест. - Что это меняет? Даже крыса, загнанная в угол, сопротивляется. Если не остановиться, скоро восстанет вся страна.

  - Мы потопим восстание в крови! - встрял Амори. - Мои полки...

  - Ваши полки, ваше величество, не всесильны. Они неплохо воевали против преданных и проданных, но если восстанет вся страна... Их будут убивать из-за каждого угла, каждого дерева. Война затянется на много лет, и если даже вам удастся победить, Алкское королевство лет на десять ослабнет. Чем и воспользуются его враги. А я могу предложить, как предотвратить... не восстание, его предотвращать уже поздно, а гибель страны.

  - Вы считаете, что алкская держава погибнет? - глаза короля впились в лицо Морреста, сильные пальцы фехтовальщика оплели подлокотники и побелели от напряжения.

  - Я не думаю, что она погибнет непременно. Но усобица ослабит ее до состояния, когда она станет уязвимой для врага. Вы знаете: уже сейчас северные короли готовятся выступить против вас.

  - Да, - нахмурился король. - Это так. Но пусть попробуют - мы сотрем их в порошок. Даже Крамар и Борэйн...

  - Алкская держава сильна как никогда, - задумчиво произнес Моррест. - Но нужно помнить, что эта сила зиждется лишь на мощи армии, в то время, как мощь Старого Сколена опиралась как на армию, так и на единое хозяйство, где каждая провинция делала что-то свое, что потом продавалось остальным. Ни одна земля не была самодостаточной в хозяйственном плане, а значит, и страна была куда прочнее. Но уже во время Северных походов связи ослабли, а в Великую Ночь и вовсе разрушились. Это сделало возможным выход Алкской земли из-под власти императоров, а потом и других провинций. Но точно так же они могут отпасть и от Алкии!

  - И что ты предлагаешь? - бросил король. Скучающе-отстраненного властителя как не бывало. Видимо, как умный человек, Амори и сам задумывался о таких вещах, только не решался сказать об этом другим. - Ты знаешь, как уничтожить саму память об Империи?

  - Я об этом и говорю. Если нет общей экономики, пусть будет хотя бы общая культура. Пусть все - и Верхний Сколен в особенности - увидит в Алкии наследницу Империи. Пусть сколенцы станут наравне с алками управлять союзной державой. Они должны чувствовать себя полноправным народом, союзниками, а не рабами алков. Это позволит опереться на самый многочисленный народ страны. Но разве с братским народом обращаются хуже, чем со скотиной? Я считаю, надо не просто снизить нынешние непомерные налоги, а помочь Верхнему Сколену оправиться от катастрофы. С зажиточных людей можно собрать больше, чем с нищих. Если мы дадим им возможность участвовать в управлении своей страной (только своей - здесь им делать нечего), будет легче набрать чиновников для Верхнего Сколена. И армия наша усилится, если пополнить ее сколенцами.

  - А вы не боитесь, Моррест-катэ, что сколенцы восстанут, как только получат оружие?

  - Оружие они все равно добудут, и все равно восстанут, хотим мы того или нет. Все равно придется подавлять это восстание, но важно точно соблюсти меру - не дать восстанию разрастись полумерами, и не переборщить с жестокостью при его подавлении. Но можно уменьшить последствия восстания, со временем прекратить вражду и сделать их опорой трона. Если мы все сделаем правильно, когда-нибудь они будут воспринимать Нижний Сколен и его императора как чужую страну и чужого правителя.

  - А если мы откажемся выполнять ваши... советы? - по-сталински прищурился Амори. Не хватало только трубки отца народов.

  - Тогда вашей державе не позавидуешь. Восстание охватит всю страну, алки в Сколене подвергнутся резне... Правда, и сколенцы в Алкии. Шеститысячная армия с вашим родственником во главе потерпит поражение при Хедебарде, и вам придется самому возглавлять армию. После долгой войны, бросив туда все войска, вы утопите восстание в крови, а его предводительницу, Эвинну вану Эгинар, сожжете на костре. Только это уже ничего не изменит: когда подрастут дети погибших, все начнется по новой. Вдобавок на севере появится коалиция противников Алкии, которые начнут помогать повстанцам. Вы начнете войну, которая продлится пятнадцать лет и опустошит весь Сэрхирг - и проиграете, хотя лучший ваш полководец Бетранион де Гевин, не проиграет ни одной битвы. Затем на севере появится Нидлир, в Сколене Аргард - и вашему внуку уже придется лавировать между новыми державами. Ну, а через сто лет вся страна будет поделена между наследниками этого короля...

  Повисла неловкая тишина. Эленбейн слушал, открыв рот. Амори тоже помолчал, но первым нарушил тишину:

  - Откуда вы знаете, что будет... потом?

  - В мире есть Боги, которым я служил всю жизнь, - придумал объяснение Моррест. - Наверное, они наградили меня за службу.

  - Допустим, - скрипнул зубами Амори. - Кто станет следующим королем? Альдин?

  - Альдин попадет в опалу и убежит. Примкнет к восставшим, влюбится в их предводительницу. Попытается вас убить, чтобы спасти ее от разгрома. И будет четвертован по вашему приказу, за измену. Пытаясь его спасти, она попадет в плен.

  Король опустил голову. Сейчас на него было жутко смотреть:

  - Предводительница... Да кто она такая? Нельзя ли ее уничтожить до восстания?

  - Извольте, ваше величество. Ее зовут Эвинна вана Эгинар - она дочь сотника Эгинара, павшего у Кровавых топей. Сейчас ей... Наверное, лет восемнадцать. Ваш рыцарь Тьерри вырезал всю ее семью, так что говорить с ней бесполезно. А убить... Она теперь Воин Правды, странствует по стране, перехватить ее будет сложно. Впрочем, мне известно, что с Альдином они встретятся в Старом Энгольде. Если своевременно принять меры...

  - И это вам тоже сказали Боги?

  - Да.

  - А Они не говорили, как будет проходить война?

  Ну, уж об этом в "Сказании" рассказано, хоть и не слишком подробно. Даже численность действовавших армий и имена командующих.

  - Извольте, ваше величество. Начнется все в Гверифе, где ваши рыцари решат повторно собрать налог. Эвинна примкнет к восставшим и встанет во главе мятежа.

  - Гвериф - город храмов, столица жрецов Верхнего Сколена... А рыцари...

  - Их бросили... бросят в атаку на лагерь повстанцев, но те насыплют вал поперек поля - и, прикрытые частоколом от стрел, скинут на них бревна, а потом обрушат цепы. Когда рыцари отойдут к лесу, их станут расстреливать лучники, да еще атакуют из засады сколенские рыцари. Можно сказать, Кровавые топи наоборот. Потом восставшие захватят весь Верхний Сколен, даже в Макебалах вспыхнет восстание, горожане вырежут гарнизон и впустят Эвинну. Эвинна призовет всех изгнать алков и присоединиться к Империи.

  - Под руку этого идиота Валигара? - скрипнул зубами Амори.

  - Во-первых, Императором будет уже Кард. А во-вторых, это для вас он идиот, - произнес Моррест. - А для них - символ потерянной Империи, свободы и былого изобилия. Неважно, идиот он на самом деле или нет.

  - Неважно. Что было... будет дальше? - дернул щекой Амори. И куда девался прежний непроницаемый и непонятный властитель?

  - Вы лично возглавите армию, но поведете ее на Старый Энгольд.

  - Туда-то зачем? Кард тоже... объявит нам войну?

  - Нет, по вашей просьбе он согласится отречься от титула и стать равным вам формально королем. Фактически он станет вашим вассалом, и пошлет три полка вам на помощь, на усмирение Сколена.

  - Вот же дерьмо, - не удержался король. - На его месте я бы предпочел умереть Императором, чем жить королем. Рождаются же такие среди Харванидов... Итак, потом, наверное, я поведу войска на Макебалы и далее вдоль Эмбры? А Макебалы мы возьмем?

  - Да. После отречения армия Эвинны начнет рассыпаться, уйдут сколенские рыцари, но останутся готовые драться насмерть. Наступление увязнет. Сначала не сдадутся Макебалы, и под их стенами на восемь месяцев останутся два полка. В конце концов город падет: вы схватите похожую на Эвинну девушку, выдадите ее за пленную Эвинну и покажете, что помощи не будет. Горожане поверят и откроют ворота. Но без этих полков вы не сможете уничтожить под Аттардом армию Эвинны. А на занятых вами землях начнется партизанская война, которая будет отвлекать часть войска. Вдобавок вы уедете в Алкриф, предоставив завершение войны Тибальду ван Тьерри.

  - Муж моей сестры. И как, он справится?

  - Он начнет наступление на север в 352 году с шестью тысячами солдат: тысячей своих, сколенских и баркнейских рыцарей, двумя полками алкской пехоты и тремя полками нижних сколенцев. Бросив сколенцев в лобовые атаки на укрепления Эвинны, попробует обойти со своими рыцарями по соседней дороге. Но восставшие подрубят деревья и похоронят колонну под стволами, а тех, кто уцелеет, добьют из луков. Потом обойдут и окружат и сколенцев. Они частью разбегутся, частью перейдут на сторону Эвинны.

  - А Тибальд?

  - Будет застрелен при попытке прорыва. Затем Эвинна снова войдет в Макебалы, и приготовится к походу на Нижний Сколен. Вы соберете девять тысяч солдат, заключите союз с баркнеями, балграми, даже нижними кенсами - и разобьете ее войско при Вестэлле. Потом будет долгая осада Валлея - там-то ее и захватите, причем используете в качестве живца Альдина. Но вы будете еще три года ловить других вождей восстания. Эвинна после жестоких пыток будет сожжена. И в итоге единственным вашим наследником останется Алкин де Гевин. На время Сколен будет усмирен, но через семнадцать лет начнется новое восстание, которое подавить уже не удастся: на стороне восставших выступит коалиция северных стран.

  На этот раз Амори долго молчал. Но прежнего отчаяния, вызванного известием о гибели сына, уже не было. Перед Моррестом снова сидел умный, решительный и жестокий повелитель величайшего государства Сэрхирга. Человек, выигравший все битвы своей жизни - и проигравший войну в целом.

  - Хорошо, - наконец сказал он. - Мы считаем, что Эленбейн ван Эгинар правильнее понимает задачи придворного хрониста, больше знает о прошлом наших народов и потому достоин того, чтобы остаться в прежней должности, с сохранением всех своих привилегий и жалования. Покои и слуги ему будут пожалованы новые, поближе к архиву.

  Эленбейн счастливо вздохнул, расслабился - похоже, и он нешуточно боялся королевского гнева. Моррест напрягся. А он-то полагал, что король еще подумает, а потом, в текучке повседневных дел, глядишь, и выкинет все сказанное им из головы. Хотя... забудешь уж такое!

  - Моррест ван Вейфель показал себя замечательным советником, способным обобщать полученные сведения и давать дельные советы. Вдобавок он наделен смелостью, позволяющей не прятаться от правды - качество, еще более ценное для советника. Поэтому мы назначаем его нашим советником по вопросам Сколена, с правом доступа к нам в любое время суток, с правом неограниченного доступа к документам нашего архива. В дальнейшем Эленбейн ван Эгинар поступает в подчинение к Морресту ван Вейфелю.

  Эленбейн был прекрасно вышколен жизнью при дворе - иначе наверняка открыл бы рот от удивления. Только что он радовался сохранению должности - а теперь ему, наследнику древнего рода, придется ходить в подчинении у какого-то кетадрина! Более того - что-то Эленбейн не слышал, что за этим Моррестом водились такие штучки, как предсказание будущего, хотя все сочинения кетадрина перечитал от корки до корки. Но ведь капитан божился, что напоил Морреста творением придворного алхимика! Может, это зелье так подействовало? Но ведь этот гад-алхимик уверял, что Морреста ван Вейфеля зашвырнет в другой мир, а на его место бросит какого-нибудь идиота, который в момент переноса пил тот же самый напиток... Выходит, пойло все же подействовало! Но в итоге сюда попал кто-то еще более опасный, кто едва не подвел его под топор. Надо заставить алхимика зашвырнуть опасного лже-Морреста назад. Лучше иметь дело с простым и понятным жрецом, чем с этим...

  Размышления царедворца прервал голос короля Амори:

  - А теперь - все вон, прием окончен. Аджан, следующих посетителей ко мне!

  Глава 3. Горе побежденных

  Лето отгорело, уже пролились первые осенние дожди, согрело землю бабье лето, а об ушедших воевать мужчинах не было ни слуху, ни духу. Вот-вот пойдут ледяные дожди, которые сменят уже снега, заметая прошлое. Тянуть с уборкой урожая больше невозможно, и оставшиеся селяне высыпали на поля. Они срезали колосья серпами, молотили, заготавливали сено, собирали яблоки с яблонь, косили траву, заготавливая корм для скотины... Мужчин заменили женщины и подростки, и им приходилось выбиваться из сил, чтобы подготовиться к долгой, суровой зиме. И все равно Фольвед, отирая рукавом мокрый лоб и превозмогая свинцовую усталость, не могла не тревожиться о будущем. Последние годы урожаи итак не радовали - то ли дело, говорил муж, было до Великой Ночи. Но в этот раз лето было особенно холодным и дождливым, подарив несколько знойных дней лишь в самом конце. Даже ржи уродилось совсем чуть-чуть. "По весне голодать будем" - понимала Фольвед, понимали и остальные, особенно беспокоились немногие пережившие Великую Ночь - уж они знали, что такое голод. Хорошо хоть, оброк платить не надо, собирать на дань государю и пахать баронское поле, с начала лета их словно забыл весь мир: то бы точно не успели собрать и то, что есть. Эх, тяжело без мужа. И вернется ли он, сотник Эгинар, сражавшийся за Империю еще до Великой Ночи, ходивший с легионами аж к самому Крамару. Она не сомневалась в победе Империи (со времен Харвана Основателя никто не смог уничтожить Сколен), но кто знает свою судьбу?

  - Едут! - донесся голос старшего сына Аргарда с улицы. В это лето сорванец здорово прибавил в росте, поверил в свои силы, а работа в поле укрепила его руки. Пройдет еще год-два, и надо будет подыскивать невесту - хорошо бы Эгинар вернулся с добычей...

  - Помешивай! - велела Фольвед дочери Элинде, вытирая белые от муки руки. Наскоро приласкала расплакавшуюся Эвинну - и выскочила на улицу. Все было как всегда - шелестел облетающей листвой старый тополь, звенел давший селу название ручей, кричала детвора, на убранном поле виднелись стада. Она даже не сразу заметила, что изменилось. Рядом точно так же глазели и другие - подростки и женщины, дальнозорко щурились старики. Вся деревня высыпала встречать своих защитников. Но где же все? Почему никого не видно? Или они все ослепли и не видят большую толпу?

  -... да смотри же, мам, вон там!

  Свинцово-серый осенний день медленно переходил в синие сырые сумерки, разглядеть далеко за околицей крошечные букашки путников было не так просто. Но Фольвед с детства славилась отличным зрением, и еще не успела ослепнуть долгими зимними ночами, при свете очага латая одежду. Она разглядела восемь обманчиво-неторопливых темных точек, движущихся по направлению к селу. Наверное, едет барон с сыновьями и оруженосцами. Но где в таком случае ополченцы? Может, отстали? А "букашки" росли с каждой сотней пройденных шагов. Вблизи-то восемь закованных в латы всадников на могучих жеребцах в толпе селян покажутся обретшими ноги башнями.

  Но что это? Почему улыбки сменились растерянными, а потом угрюмыми, исподлобья, взглядами? Отчего поникли головы стариков, будто всадники разбередили какие-то страшные воспоминания? И даже ничего не понимающие ребятишки перестали смеяться и жмутся поближе к матерям...

  Она разглядывала едущих по проселку, и уже отчетливо видных всадников, еще надеясь обмануться и посмеяться над своей глупостью, но уже знала, что права. Случилось самое страшное, такое, чего не упомнит даже столетний Хостен ван Кест, поседевший еще до Великой Ночи. Повержена на колени вся Империя. Другого объяснения появлению чужеземцев в этих краях не было. И, скорее всего, побелевшие, схватившиеся за сердце женщины в один день стали вдовами, а ничего еще не понимающие ребятишки - сиротами. Новая, может быть, и худшая, чем Великая Ночь, беда надвинулась на село, грозя закрыть солнце своими совиными крыльями.

  Всадники ехали тесным, колено к колену, строем. За плечами тряслись луки и колчаны со стрелами, в руках виднелись пики. Только передний, усатый белобрысый крепыш, ехал без копья. Зато у него за плечом, кроме неизменного лука, был меч в потертых коричневых ножнах. И снова сознание до последнего пыталось защититься, отказываясь поверить страшной правде. Обмениваясь короткими гортанными фразами на своем наречии, всадники подъехали к угрюмой толпе. Они пристально разглядывали селян - будущих подданных - особенно наглыми взглядами обжигая девушек и молодух. Фольвед невольно покраснела, ощутив, как на ее лице задержался липкий взгляд самого крепыша с мечом. Судя по всему, командира неизвестных лучников. Но рыцари вроде бы презирают лук! Значит, уже не презирают. По крайней мере, алкские. Дождавшись, пока покрасневшая Фольвед ухватит детей за руки и затеряется в толпе, всадник поднял руку, призывая к тишине, и заговорил на сколенском языке со странным гортанным акцентом.

  - Жители Гремящего Ручья! - громко произнес он. - Мы - воины короля Алков, Халгов, Белхалгов и Верхнего Сколена, победителя императора Сколенского, короля Амори ван Валигара! С его соизволения объявляю вам, что все владения вашего прежнего барона переходит в мое распоряжение. Соответственно, и вы отныне должны платить оброк и отрабатывать барщину в мою пользу, а то, что прежде платили императору Сколенскому, будете платить королю Амори. А теперь - шапки долой и на колени перед алкскими дворянами! Ну?!

  Алк вынес меч из ножен - и теперь уже схватилась за сердце Фольвед. Эту потертую, видавшую виды рукоять еще недавно сжимала рука ее мужа, а много лет назад, в походах на север его вручил десятнику Эгинару сам император Арангур Третий за переправу через Лирд под огнем лучников. Вспомнились его тяжелая, сильная рука на бедре во время безумных ночей, его поцелуи и могучие, размеренные движения у нее внутри. Ничего этого больше не будет. Первая красавица села, ставшая только краше и женственней после рождения трех детей, всего двадцати шести лет от роду, она вдруг почувствовала себя глубокой, согнутой годами старухой. Все хорошее кончается... кончилось. А все они до смерти отданы в неволю убийцам мужей, отцов, сыновей, братьев...

  - Отныне я, Тьерри ван Латран, волен в вашей жизни и смерти. И если кто-то, хоть раз, попытается мне перечить хоть в чем-то...

  Меч яростно сверкнул, прочертив короткую дугу в прохладном и сыром воздухе. Удовлетворившись произведенным эффектом, Тьерри вбросил клинок в ножны.

  - Слушайте распоряжения вашего нового повелителя, - произнес лучник за спиной Тьерри. - Прежде вы отрабатывали по два дня в неделю на господских полях - этого мало. Теперь будете по три. Кроме того, с села полагалось четыре мешка зерна оброка - отныне вы будете давать пять. И вместо четырех мешков для императора будете отдавать шесть - королю. Дань же Храму Стиглона по заступничеству повелителя нашего Амори останется прежней.

  По толпе пронесся стон. И в прежние-то времена такую дань выплатить было бы непросто. А после Великой Ночи, когда дожди гноят зерно на корню, она означает кошмар по весне. Не зерном и скотиной предстояло платить дань. А опухшими от голода животами, ввалившимися щеками, запавшими глазами. И надгробиями над детскими могилками на погосте за храмом тоже.

  - Но король наш милостив, - продолжал Тьерри. - Он понимает, что война опустошила Сколен, вы недосчитались близких, а многолетнее владычество императоров пагубно отразилось на вашем благосостоянии. Поэтому в первый год по его распоряжению сделано послабление, о котором упомянуто выше. В дальнейшем же вы будете отрабатывать на моих полях по пять дней, отдавать мне - семь мешков, а моему королю - десять. При Сколене вас баловали, не собирая того, что должно. Мы не хотим повторить судьбу Империи. А теперь, - обратился он уже к своим подчиненным, - каждый может выбрать ту, кто ему по душе.

  Рыцари рассыпались по деревне - и сразу она наполнился криками, стонами, плачем. Алки хватали за косы молоденьких девушек или молодух, вязали руки, вскидывали в седла и ехали в бывшее баронское поместье. Сам Тьерри положил глаз на Фольвед. Подъехал, свесился с седла, чтобы привычно - наверняка наловчился в предыдущих деревнях - схватить за косу, за ворот рубахи или хоть за женское покрывало. Фольвед ясно представила себе, как будет мять ее грудь этот белобрысый, убивший мужа, как его слюнявая, воняющая жареным луком, застрявшим в зубах мясом и пивом пасть коснется ее лица, как пьяные, гогочущие ублюдки раздвинут ей ноги, чтобы доставить удовольствие своему хозяину. Женщина гибко наклонилась, позволяя алку зачерпнуть рукой пустоту, отскочила и выхватила из-под ног увесистый камень.

  - Попробуй только - всю рожу расквашу, - шалея от ненависти и занося камень над головой, произнесла она.

  Алку ничего не стоило увернуться от камня, а потом чуть тронуть пятками конские бока, догоняя бегущую женщину. Но лучник только махнул рукой - мол, никуда не денется.

  - Я еще сниму покрывало с твоих волос, - усмехнулся он. Что означало: отняв у сотника Эгинара жизнь и меч, он вознамерился отнять и жену, ибо от века только муж имел в Сколене такое право.

  - Мой господин, эта девка...

  - Что, Гонтран? Что эта девка?

  - Это же Фольвед, вдова того сколенца, сотника. Король велел ее схватить, и...

  - Фольвед, - притворившись, будто не слышал последних слов подчиненного, произнес Тьерри. - Подходящее имя. И правда, спелая вишня. С косточкой... Та что он велел? Выдать эту вдову балграм?

  - Сир барон, это же приказ короля! Как можно ослушаться?! Х-ха, я слышал, сотник тяжко оскорбил тамошних Харванидов на военном совете, назвав их трусами и.... эээ... не мужчинами. Помните, Тьерри-катэ, что сделали с трупом?

  Тьерри поморщился. Враг - это враг, и церемониться с ним незачем. Но привязать тело за ногу к седлу и тащить волоком по земле до самого Балгра - это уж слишком. А ведь и сам король брезгливо морщился, когда возникала нужда общаться с предателем-главнокомандующим и его сыном. Едва ли Амори будет настаивать на точном исполнении уговора - тем более, что там, в Балгре, едва ли знают простую крестьянку в лицо.

  - Х-ха, представляю себе, что с ней будут вытворять...

  "Это уж точно, - подумал Тьерри. - Небось, мало вдове не покажется". Нот отчего-то отдавать ее балграм не хотелось. В конце концов, да кто они такие? Пусть этот Ардан обеспечил королю победу, угробив свою армию, но король наверняка бы победил и по-честному. Значит, по сути они не более, чем побежденные. Где это видано, чтобы побежденные ставили условия победителям? А без Фольвед он никогда сполна не ощутит вкус победы.

  - Значит, так, - распорядился новоявленный барон. - Найди какую-нибудь молодуху-вдову с тремя детьми, и посмазливее. Схвати её, отвези в имение прежнего барона и запри в подвале. В качестве вдовы отдадим ее. Только тихо, никому ни слова. Саму вдову схватишь якобы за непочтительность. Придумай, как это сделать, ты на таких делах собаку съел.

  - А они...

  - Они не знают ни имени вдовы сотника, ни ее внешности, ни как зовут детей. Пленных-то из этой деревни не было. Выяснить не у кого. Сойдет. И пусть хоть на куски их режут, мне плевать. А эту Фольвед я еще заставлю подарить детей мне - Алк Морской, как она хороша... У сотника губа не дура была. А пока, чтобы не скучать, поймай-ка мне вон ту девчушку. Будет у меня Фольвед - эту тебе отдам.

  - Тьерри-катэ, может, это уж слишком?

  - Женщины побежденных всегда принадлежали победителям. Так было, когда сколенцы завоевывали Алкию. Не вижу, почему сейчас должно быть иначе.

  - Слушаюсь.

  Алк из подчиненных Тьерри пришпорил коня, поймал удиравшую от другого солдата девчонку, сунул в рот драную рукавицу (на руке еще не зажили следы зубок предыдущей жертвы), заломил руки за спину. Девчонка вскрикнула - и обмякла в его руках.

  - Тьерри-катэ, вам подарок от жителей Гремящего Ручья - усмехнулся Гонтран. - Ее вроде Олтаной зовут.

  Тьерри лениво оглядел заплаканное лицо, мозолистой рукой потрогал едва наметившейся груди... Глаза барона заволокло паволокой желания. Не Фольвед, конечно, далеко не Фольвед - та подобна спелой вишне, а эта так, зеленое яблочко. Но на первое время сойдет. И перекинул девчонку через седло - точно как тюк с ковром.

  - Сойдет.

  Фольвед надеялась, что ценой Олтаны, соседской дочки, ценой сестры с тремя детьми, которая вообще исчезла невесть куда, ей удалось откупиться у судьбы. Наивная! Тьерри часто появлялся в селе, приглядывая, чтобы мешки с зерном наполняли до верху, чтобы скотина была самой упитанной и вкусной, а селяне, и особенно женщины, при его появлении кланялись до земли. Но каждый раз, проезжая мимо колодца, осматривая огороды и умываясь холодной водой Гремящего ручья, он видел стройную фигуру женщины, несущей к дому ведра, вязанку хвороста или идущую с крынкой молока. Ее легонько колыхавшиеся на ходу бедра манили взгляд, а полные, яркие губы разжигали желание. Прошла неделя - и Тьерри стал думать о ней непрерывно, даже когда задирал Олтане юбку...

  "Нет, так легко сойти с ума, - наконец решил он. - Неужели проклятый сколенский сотник окажется сильнее алкского пятидесятника?" Тьерри помнил, как Эгинар упал от его стрелы, вонзившейся как раз между лопаток. Помнил, как вывернул меч из руки обезображенного мертвеца: только хрустнули, ломаясь, стиснутые в предсмертной судороге пальцы. Пользуясь безнаказанностью, приказал стащить с павшего сотника и отстирать заляпанные кровью штаны и сапоги. Рубаха, увы, была рассечена мечом и проткнута копьем: даже если зашить, останутся швы, и будет понятно любому, что алкский пятидесятник, а теперь и барон не брезгует никакой рваниной. Штаны и сапоги оказались великоваты, но зато добротно скроены, а свое, алкское, что-то поизносилось.

  Владел он теперь и деревней сотника, был властен в жизни и смерти его близких. И только жена Эгинара ван Андрама оставалась ему недоступной, а оттого казалась еще более манящей. Если ее не покорить, не сделать его и только его, не заставить забыть о прошлом - он будет чувствовать себя просто мелким мародером, воришкой, забравшимся в чужой дом.

  Отшумели осенние дожди, отплакали вдовы и сироты, милосердно скрывая прошлое, на землю упал снег, и только Гремящий ручей звенел в каменистом русле, стойко сопротивляясь морозу. Его вода сверкала, будто хрустальная, пересекая бескрайние слепящее-белые поля. Обычно в такие дни молодежь садилась в сани - и ехала на посиделки в соседние деревни. А там уже ждало пиво, немудреные песни и танцы - и, конечно, девчонки. Какая из них - твоя судьба? Никогда не скажешь наверняка, и потому не пропусти ни одной посиделки.

  Но беспросветное отчаяние гнуло к земле и самых неунывающих. Каждый думал, как заплатить все подати и прокормиться, и еще не навлечь на себя алчный взор новоявленного барона. А Тьерри, наоборот, каждый вечер устраивал пирушки, пиво и хмельной мед лились рекой. В пьяном угаре он кричал, что он - дворянин и воин величайшего повелителя Сэрхирга, а этот Эгинаришка - лишь смерд, дело которого - в навозе ковыряться, а не воевать, который получил по заслугам, и вообще он сколенская свинья и мерзавец, поднявший руку на алков.

  - Не кричите, господин, - раздалось однажды вечером.

  - Кто здесь?! - рыкнул Тьерри, пытаясь сообразить, чье это лицо плывет и двоится перед глазами.

  - Я, значит, Нэтак, из деревни.

  Этого Нэтака Тьерри уже знал. Хитрый, жадный мельник, втридорога бравший за помол. При Эгинаре ему приходилось умерять аппетиты, но Тьерри быстро нашел с ним общий язык: мельник говорил ему, у кого сколько зерна и где, а Тьерри позволял ему брать за помол столько, сколько он хотел, и еще освободил от отработок. Мельник, впрочем, услужил ему и в другом: он вынюхивал, подслушивал, доносил, особенно стараясь опорочить Фольвед: ненависть к Эгинару не умерла вместе с ним.

  - Ну, говори, Нэтак. - Тьерри попытался улыбнуться, но лицо перекосилось жутковатым оскалом. - Что стесняешься, у тебя брачная ночь, что ли?

  - Господин, я... Я решил, что вы должны знать...

  - О чем знать, давай, не юли, а то как дам! - а руки уже наливали медовуху в кубок. Залпом проглотил четверть, в голове зашумело, но слова Нэтака дошли. От удивления Тьерри даже немного протрезвел.

  - Господин, я видел, как вы смотрите на Эгинарову вдову...

  - Что ты сказал?!

  Счастье Нэтака было в том, что пьяный барон не смог найти рукоять меча. Но Тьерри уже успокоился, а потом на лице зазмеилась зловещая улыбка.

  - Я хотел сказать, - продолжал Нэтак. - Ты получил все, чем владели наши бароны испокон веков, и даже больше, но в одном ты не смог превзойти даже Эгинара-кузнеца. Я говорю о Фольвед. Да, Олтана девка ничего, но одно другому не мешает. Возьми ее, покажи всем, что она путается с убийцей мужа, что у сколенок нет ни чести, ни совести, и они готовы выпрыгнуть из юбки с любым... алком. Этим ты опозоришь и его самого: каждый берет жену по себе.

  - Ты предлагаешь ее...

  - Ну да. Но не совсем. Взятую насильно жалеют, а того, кто это сделал - ненавидят. Но если ты заставишь ее выйти за тебя, родить тебе детей - тебя будут уважать еще больше.

  - Здорово, - одобрил Тьерри. - А его дети? На что мне его ублюдки?

  - Сначала пообещай их усыновить. А потом, когда она выйдет за тебя замуж и родит тебе сына - выгони всех из дому. Пусть его сын скитается по деревням и работает за похлебку, а его дочери станут шлюхами.

  - А что, если он бросится мстить?

  - И будет казнен за измену? Ведь он покусится на государева человека, сам будучи никем.

  - Хочешь стать старостой?

  - Нет. Не сейчас. Меня вполне устраивает нынешнее положение. Только дай немного на пропитание...

  - Держи! - бросил к его ногам мешочек с серебром Тьерри.

  Нэтак ушел, но его слова засели в голове у Тьерри. Не в том дело, что она прекрасна и притягивает взгляды мужчин, что не может быть никаких сомнений в ее плодовитости и хозяйственности. Даже не в том, что она - идеальная жена, способная быть и страстной, и верной, и стойкой в невзгодах. Убитый у Кровавых топей сотник ей смог овладеть, и если то же самое не сможет сделать сам Тьерри, все так и будут говорить, что он застрелил сотника по-подлому, в спину.

  Но ведь и хотелось ее нешуточно. Как ни хороша была невинность Олтаны, ее стыд и ужас, как ни ловко справлялась в постели еще одна, но сговорчивая вдовушка, а стоило разок увидеть стройную фигуру Фольвед на поле, в окне дома, у колодцев, как кровь закипала с новой силой. Едва наступила ночь, Тьерри оделся в снятую с покойного сотника одежду. Опоясавшись его мечом, вскочил на коня и поскакал к ее дому. Снег глушил стук копыт, вдобавок Тьерри ехал по задворкам, стараясь никому не попасться на глаза. Посвататься в открытую он отчего-то не решался - может, надеялся, что без свидетелей сможет свободнее говорить о том, что думает.

  Вот и знакомый дом в обрамлении заснеженного сада. Несколько старых, могучих яблонь - одинокой женщине и ее детям, наверное, непросто было даже собрать яблоки. Она должна согласиться. Ведь лучше живой алкский барон, чем мертвый сколенский кузнец...

  Спешившись, Тьерри постучал в дверь рукоятью меча. Негромко - но там, внутри, услышали. Раздался испуганный шепот, возня, потом легкие шаги босых ног.

  - Кто там? - Тьерри узнал голос Фольвед.

  - Тот, кто хочет с тобой поговорить, - усмехнулся Тьерри.

  - Ну, если только поговорить, - неуверенно раздалось только за дверью.

  - Пока только говорить.

  Лязгнул редкий в этих краях железный засов - след кузнечного ремесла Эгинара. Держа в руках коптящую плошку с жиром, на пороге стояла Фольвед. Тьерри сглотнул: он впервые видел ее так близко. Поднятая с постели, она была в одной рубашке, лишь подчеркивавшей высокую грудь, округлость бедер. Переброшенная через плечо длинная коса толщиной в руку только добавляла ей очарования.

  - Заходите, господин барон, - безыскусно произнесла Фольвед. - Вы пришли ночью и без приглашения, но если не со злом, то будьте гостем и отведайте, чем мы богаты.

  Тьерри вошел. По всему было видно: еще недавно дом знал лучшие времена. По могучим, но рассохшимся потолочным балкам, по тяжелым, сколотить которые под силу лишь сильному мужчине, дверям, по изящно откованной, но пустой лампе. Казалось, все тут создано добрым, могучим великаном, который сделал - и ушел, оставив все малышам. А какой-то столь же мелкий, но злобный карлик... Тьерри почувствовал себя этим карликом, примеряющим оброненные сапоги великана. Вспыхнула старая ярость, но он смирил себя и произнес:

  - Знаешь этот меч? Вижу, знаешь. Я взял его по праву - я был тем лучником, который его убил. Тут нет ничьей вины - я сражался за своего короля, а он за своего императора.

  - Я итак все знала, господин, - произнесла Фольвед. Слова барона упали солью на незажившую рану, лишний раз напомнили, что жизнь прошла. Может, она проживет еще полвека - но ничего хорошего в жизни больше не будет. Разве что если повезет увидеть счастье детей и понянчить внуков... - Это все, что вы хотели сказать?

  - Конечно, нет. Твой муж мертв, Фольвед, а ты еще молода и прекрасна. Зачем хоронить себя заживо и горевать о том, что нельзя исправить? Надо жить дальше. Алк Морской видит, я не худший в этом селе. Скажи одно слово - и ты станешь баронессой, а твои дети вырастут знатными людьми. И никто не посмеет тебя осудить. А посмеет... - Зловещая усмешка приподняла щетку усов. - Тогда прольется кровь.

  - У тебя уже есть Олтана, да и та вдова. Сестра моя пропавшая - тоже наверняка твоя заслуга. Они молодые, свежие. На что тебе траченная молью вдова?

  - Они пригодны в качестве любовниц, наложниц - но не жен. Слишком молоды, легкомысленны, да еще и дурно воспитаны. Ты - другое дело, ты видела жизнь. Решайся. Ну?

  Сказать по правде, несколько томительно-долгих мгновений она колебалась. По доброй воле она никогда не именит Эгинару - даже мертвому. Но как быть с детьми? Горька сиротская доля, и стократ она горше для девушки. А у нее две дочери, которым надо найти хороших мужей, достать приданое, да хоть купить свадебные браслеты. Как все это сделать, если нельзя опереться на мужа? Аргарду понадобится невеста, притом уже скоро. Опять же, чем платить приданое? А у Тьерри награбленного добра куры не клюют, ему все это достать раз плюнуть. И все будут довольны - конечно, кроме нее, но велика ли плата за будущее детей?

  Потом взгляд упал на меч, на штаны, на сапоги, которые сама подшивала для другого человека. Ненависть поднялась жаркой волной - великая ненависть, рожденная из великой любви, та самая, о которой потом слагают баллады - и с языка сами собой сорвались слова:

  - Знаете, почему я вам не плюнула в лицо? Вы - не враг. Вы как крыса, подбирающая объедки. - Слова Фольвед жгли раскаленным железом, Фольвед не смогла бы оскорбить сильнее, даже плюнув при всех барону в лицо. - Подобрали сапоги моего мужа, подобрали его меч, хотите подобрать его жену и детей... Будь он жив, может, вы бы и объедки за ним подбирали?

  Тьерри побагровел - но в первый миг не нашелся, что сказать. Чем Фольвед немедленно и воспользовалась.

  - Штаны вон Эгинаровы нацепил, - грустно усмехнулась она. - А вот под штанами совсем не то, что у Эгинара...

  - Да я тебя в куски изрублю! В порошок сотру, в Крамар продам!!!

  - Конечно, женщину-то многие изрубить могут. А попробовал бы ты мужа изрубить, да не вдесятером на одного, а один на один.

  - Так я его и убил!

  - Ага, стрелой из-за куста? - Фольвед понимала, что погибла, теперь оставалось только сказать ему в лицо все, что думает - и умереть. Но что он сделает с детьми?! Да что горевать, теперь уже ничего не исправишь. - И еще этим гордишься? Дожила же до позора, ко мне такое вот сватается!

  - Да я твой выводок в вашей же норе сожгу - как барсуков, выкурю! - рявкнул Тьерри. Но замолчал, потому что придумал кое-что поинтереснее. - Значит, так. Что ты там думаешь, неважно. Здесь ничего не будет против моей воли. Но скоро время выплаты дани, и я знаю, что платить тебе нечем. Ты ничего не носишь на мельницу Нэтака. Через неделю ты ко мне придешь и сама попросишь взять тебя в жены.

  - С какой это радости? - уперла руки в боки Фольвед. - Я предпочту броситься в омут.

  - А с такой, что если не придешь, в счет долга я выгоню тебя из дому. А твои дочери - уж ты мне поверь! - окажутся у скупщиков рабынь. Знаешь, в кого они превращают девушек? Думай, решай.

  И, не глядя больше на онемевшую от горя Фольвед, вышел за дверь. А вдове пришел черед задуматься, что делать, чтобы спасти детей и спастись самой от позора и расправы. Она бы согласилась просить прощения у Тьерри, согласилась исполнить все прихоти развратника - если бы знала, что ее детям никто ничего не сделает, и они вырастут такими, как отец. Но она догадывалась, что Тьерри просто хотел заполучить новую девку для забав. Даже хуже того - им двигало стремление возвыситься над покойным. Когда понимаешь свою никчемность, лучшее средство от тоски - растоптать память о ком-то достойном. Такие не верят в сказания о древних героях, считая, что не было мужества, любви и самоотверженности, а была глупость, жадность, низменные желания. Каждый судит по себе... На следующий день после того, как у них родится сын, Тьерри вышвырнет детей Эгинара на улицу... в лучшем случае. Может ведь и еще какую гадость придумать.

  Но как противостоять тому, кто властен в жизни и смерти их всех? Ведь ни один судья не заступится за крестьян королевского любимца! Она не находила ответа - точнее, находила, но этот ответ шел вразрез со всеми традициями и устоями, со всем, что завещали предки.

  Оставить могилы предков, землю, которую они пахали.

  Уйти в неизвестность, может быть, обречь всех, кто на такое решится, на погибель - и в этом мире, и в посмертном.

  Сбежать.

  Но что, если не бегство? Так и терпеть унижения, голод, самодурство, какие не выдержит и скотина? А потом Тьерри захочет еще что-нибудь, потом еще... Другого выхода нет. Если не удалось отстоять от врага эту землю, надо найти другую. Желательно такую, куда Тьерри и ему подобным ходу нет.

  Фольвед решилась. Он ничего не даст ее детям, а у нее похитит последнее, что осталось - доброе имя. Когда пришел день ответа, она надела лучшее оставшееся платье, расчесала волосы, обулась в башмаки - и преобразилась, став прекраснее легендарной императрицы Марданы. Приковывая к себе восторженные взгляды мужчин и завистливые - женщин, она пошла в поместье.

  Тьерри пировал. Он собрал больше, чем требовал король, и оставшееся мог проесть в свое удовольствие. Вокруг него теснились дружинники, оруженосцы, просто прихлебатели вроде Нэтака. Изо всех сил старались музыканты, изящно изгибалась танцовщица, а крутобедрые служанки (из тех, захваченных в первые дни после битвы ратанок) разносили кувшины с хмельным медом и подносы с запеченными тушами.

  Когда Фольвед вошла, все застыли, словно обратились в камень, замерла танцовщица, и даже музыканты, осознав, что наступила необычная тишина, оборвали музыку. Сам барон поднялся из-за стола, качнулся, так как выпить успел уже немало, но удержался на ногах и произнес.

  - Значит, ты приняла решение? - спросил он. - И будешь моей?

  - Да, - ответила Фольвед. - Я решила. Решила, что никогда не стану женой трусливого убийцы, развратника и мародера, гордящегося тем, что убил кого-то выстрелом в спину. Я скорее пойду торговать своим телом, чем лягу в твое ложе. Жених! - Фольвед усмехнулась. - Да у любой шлюхи больше чести, чем у тебя.

  И бестрепетно взглянула - прямо в глаза Тьерри. Барона бросило в жар - такая Фольвед нравилась ему даже больше, чем нравилась бы покорная и ласковая. С ног до головы окатила мутная волна желания, смешанная с ненавистью и - чего греха таить - страхом. Почему-то на миг показалось, что Фольвед властна над ним так же, как он надо всеми остальными селянами. "Нет, я тебя заставлю выпрыгнуть из юбки!" - злобно подумал он.

  - Хорошо же. Я не стану убивать ни тебя, ни твоих детей. Слишком много чести для вас. Но я сделаю так, что тебя убьют такие же селяне. Как? Узнаешь.

  Тьерри словно сорвался с цепи. Спустя неделю он объявил, что теперь каждый будет платить свою дань сам, дабы самые удачливые и трудолюбивые не платили за бездельников и неудачников. А уж они пусть сами думают, как выкручиваться. Но если кто-то не заплатит все подати вовремя, в счет долга у него отнимут дом, землю, а детей продадут в рабство.

  Никто и никогда, даже Оллог сто лет назад, не издавал подобных указов. Потому что ни сколенцы, ни "люди в шкурах" с севера не отказывали никому в праве на жизнь. Испокон веков всех, кто правил в этой земле, интересовали деньги или зерно. Но то, что сделал Тьерри, обрекало половину села на гибель. Остальные тоже не знали, что делать. Иные втихаря помогали, рискуя навлечь на себя гнев алков. Иные полагали, что все к лучшему, и надо воспользоваться подарком судьбы, а остальные пусть делают, что хотят.

  Тем же вечером в избе одного из них, столетнего Хостена, собрались самые бедные - те, чьи мужья и отцы погибли у Кровавого болота, кто и раньше росли сиротами, у кого в семье были одни маленькие дочери. Их было много - некоторым не нашлось места, и они расположились в тени кустов. Решали, что делать дальше и как поступить, чтобы избежать новых напастей. Как и рассчитывал Тьерри, многие стали показывать на Фольвед пальцами.

  - Я слышал, это из-за нее все... Король-то не мог...

  - Ну чего ей стоило, ведь не невинная девчонка...

  - Играет с нашим господином, а кому такое понравится...

  - Мне говорили, он бывал у нее...

  - Наверняка спал с ней. Может младшая дочь - уже не Эгинарова?

  - Ей три года, тогда алков не было. Но раз спать начала, за этим дело не встанет...

  - Изгнать ее, чтобы нас не позорила!

  - А Тьерри-то, я слышал, незлой человек - может, и смилуется, если она не будет упрямиться...

  - Попробуй убеди, ей на всех плевать...

  Фольвед слушала, каменея лицом. Да, была бы она их дочкой, матерью или женой - говорили бы по-другому. Правду говорят, чужое горе не жжет, чужая нужда не стесняет. Может, и правда бежать одной? Ну и что, что беглянку будут ловить - она заберется в такую глушь, где никто ее не найдет. Выроет землянку, и они будут жить, питаясь, чем Справедливый Стиглон пошлет. А эти пусть лижут снятые с мертвеца сапоги и штаны. Но вспомнила, что там одной, да еще женщине - смерть. Вместе надо.

  - Неужели вы думаете, что только во мне дело? - усмехнулась она. - И ради меня он нарушил старый порядок? Как сказал сам Тьерри - слишком много чести. Меня не станет - другой повод найдет. Не будет нам жизни от этого алкского отродья. Сегодня он убьет меня с моими детьми, а завтра всех, кто хоть чем-то ему досадил. Надо бежать.

  Возражений не последовало: эта мысль посещала, наверное, каждого. Спорили лишь о том, куда идти. Одни предлагали отправиться в Нижний Сколен, под руку Императора. Другие звали на север, в земли "людей в шкурах". Фольвед слушала их - и в душе закипала злость. Неужели непонятно, что они лишь сменят шило на мыло, а Тьерри - на какого-нибудь другого мироеда?

  - Из Нижнего Сколена нас выдадут алкам, - наконец сказала она. - Император не защитил нас когда мы еще были его народом. Какая ему выгода заступаться теперь, когда мы подданные алков? Он не станет ссориться с Амори, а Амори не оставит в покое крестьян своего барона, чтобы было неповадно другим. Что же до Крамара или Хорадона... Там есть свои Тьерри, даже худшие, чем этот. Помните, что рассказывал Эгинар? Стоит ли бежать от Тьерри, чтобы попасть в кабалу к худшему бандиту?

  - Чего же ты хочешь? - спросил Аспер. - Где есть земля без господ?

  - Я знаю такую землю, о ней мне говорил муж. На севере Верхнего Сколена есть леса и болота. В эти чащобы никто не ходит, туда не пролезет конный, а пешему это ни к чему.

  - Как же мы будем там жить? - послышались голоса.

  - Прежде, чем поле вспахать, надо и лес вырубить, и пни выкорчевать, и избы поставить или вырыть землянки...

  - И все это время не сдохнуть с голоду!

  - Можно же поселиться там, где не надо будет голодать и надрываться!

  Фольвед горько усмехнулась. Что бы сказал Эгинар, глядя на эти лица? Может, и зря он не взял таких? Может, было бы лучше, чтобы они полегли, а готовые защищать свою землю вернулись домой? Но какие бы ни были - это соседи, друзья, отчасти и родичи. Не годится оставлять их в плену заблуждений.

  - Если вы сыты, но в неволе - помните, что хозяин всегда может лишить вас куска хлеба. Ведь где удобно жить вам, там, не забывайте, легко живется и господам. И как можно бояться труда, плоды которого достанутся лишь вам? Кто хочет - пусть бежит под руку к новым хозяевам, а я попытаю счастья и стану свободной. Довольно я гнула спину на наших баронов. Только уходить надо поскорее, лучше этой же ночью: упаси Справедливый, прознают алки о наших беседах.

  Фольвед говорила убежденно, страстно, ее слова искрились пламенем - и даже те, кто боялся бросить все и уйти в неизвестность, почувствовали, как за спиной вырастают крылья. Может быть, в нее вселился дух неистового Эгинара, ее мужа? Или, проведя с ним бок о бок девять лет, она невольно стала на него походить? Или была такой от рождения? Кто скажет наверняка? Известно только, что она убедила всех. И, разойдясь по домам и собрав скудные пожитки, разбудив детей и погасив пламя в очагах, люди вышли в путь.

  Дочь явилась к Нэтаку поздно вечером. Старик как раз прикидывал, сколько можно будет брать за помол, если предложить Тьерри сделку: господин разрешит крестьянам молоть зерно только на его мельнице, а за ручные мельницы, обнаруженные дома, будет бить батогом. А Нэтак половину выручки будет отдавать барону. По всему выходило, что прибыль выйдет немалая. А еще он удачно подслушал, как Фольвед замыслила побег и куда они пойдут. Если успеть предупредить Тьерри... Все-таки хорошо, что жена год назад померла: при ней не получилось бы проделать многое из того, что теперь удается запросто. Только дочь Ирмина, мешает. Ну что за возраст у девки - пятый год пошел? Было бы хоть пятнадцать - глядишь, и удалось бы пристроить ее к барону. Вместо этой дурищи Олтаны - четырнадцать лет, а ума нет. Ей бы радоваться, да родителям обеспечивать послабления, а она...

  - Ну что, доча, скучно тут тебе?

  - Скусьно, па, - произнесла Ирмина, крохотная пухлая ручка взъерошила волосы. Она еще не знает, что в жизни нет любви, привязанности, долга - есть только сила и выгода. Те, кто этого не понимают, вечно будут ходить в подневольных. А те, кто умеют вовремя выбрать покровителя и потом вовремя его продать, может, и вырвутся из нищеты и ничтожества. - Никто не хосет игаться... Злые, говорят, па у меня плохой...

  "Правильно говорят. А сами они что - хорошие? Им только дай волю - разденут до нитки и выставят из общины. Одна у меня защита - Тьерри и его король. Но именно теперь предстоит им послужить. Надо выяснить, куда всех поведет мерзавка, а потом... Потом посмотрим, кто тут плохой, а кто хороший".

  - Они больше не будут, - улыбнулся Нэтак. Фольвед наверняка бы видела его насквозь - но что может понять четырехлетняя дочурка? И все-таки сейчас он обманет даже ее. А потом, когда сир барон натешится с мятежницей вволю, может быть, он даст попользоваться и своему любимцу? - Теперь все будут считать тебя маленькой принцессой.

  - Па, а плинцесса - это кто это?

  - Это такая большая, знатная дама, которую все любят и уважают, - произнес он. - Муж у которой - знатный, достойный человек, какого все уважают и почитают.

  "Если хочешь стать зятем барона, дочь готовить уже сейчас..."

  Нельзя сказать, что Ирмину радовало бегство в ночь. Но она уже узнала тяжелую руку отца, и не решилась даже хныкать. Алки в любой момент могли вломиться в избу, они ведь не знают, что он просто хочет проследить, куда пойдут беглецы.

  Собирать было особо нечего. Нэтак не считал себя совсем уж нищим, но что могло быть особо ценного у простого крестьянина? Разве что дешевенькие браслеты, оставшиеся от жены, но они и хранились в отдельном узелке - подхватил и унес. Топор, вилы, коса, цеп, железная насадка на соху, кое-что из посуды - вот, считай, и все. Покидал все в телегу, туда же - пару мешков зерна. Полчаса - и ты можешь идти, куда глаза глядят.

  Ирмина и Нэтак несколько позже остальных. Зато они ехали на телеге - и потому незадолго до рассвета нагнали большую толпу. Тех, кто решился уйти.

  Глава 4.

  Король и королевство

  "Вроде дрова не колол, вагон не разгружал - отчего такая усталость?" - подумал Моррест, возвращаясь обратно. Идти не хотелось, хотелось доплестись до открытого окна высунуть голову наружу, в холодную сырость. Наверняка он так бы и сделал, если бы не знал, что во дворце за ним следят сотни глаз. И королевские соглядатаи - не в последнюю очередь. До сих пор все казалось каким-то пьяным бредом, и только с глазу на глаз побеседовав с королем, он понял: все реальнее некуда. И если ему тут отрубят голову, его больше не будет - ни в том мире, ни в этом. Значит, единственное спасение - держать свои мысли при себе, пока не поймет, какие тут и вообще в королевстве расклады. Нужно ждать, пока не проявят себя Эленбейн, его родня, а также военные, которым предстоит погибать на полях сражений Верхнего Сколена.

  Непривычно тяжело оказалось подниматься по лестнице. Никогда не страдавший одышкой, он с трудом одолел последний пролет, приоткрыл двери... и замер. Чего угодно, наверное, даже хозяйничающих в его отсутствие шпионов, ожидал он тут увидеть - но не такое. Комната просто сверкала чистотой. Вымытый до блеска пол, протертая пыль по углам, заправленная постель. И поднимающиеся от большой миски на столе аппетитные ароматы. Тут только Моррест понял, как проголодался за время аудиенции.

  - Вода нагрета, господин, - раздался голос Олтаны. - Желаете искупаться?

  - Благодарю! - совершенно искренне произнес Моррест. Почему-то было неудобно перед этой старательной, безответной женщиной. - Садись, поедим вместе.

  Теперь смутилась сколенка.

  - Даже свободной женщине не полагается есть за одним столом с мужем, - произнесла Олтана. Она не понимала, как можно не знать таких простых вещей. - А я - лишь рабыня...

  - Я с севера, у нас другие обычаи, - попытался оправдываться Моррест.

  - У вас что, жены едят за одним столом с мужьями?

  - А что, тут жены какие-то нечистые?

  - Нет, но... У нас сначала ест муж, и вообще мужчины, за столом. А потом жены едят на кухне, что осталось. Мне Эленбейн бросал объедки на пол.

  "Дикая страна... А еще тут за воровство рубят руки? Как в Пакистане?"

  - А у нас так не принято, - вздохнул Моррест. - Ладно, тогда я ем первым, а ты вслед за мной. Но только не объедки, а нормальную еду. Не порть мне аппетит, ладно?

  Моррест открыл крышку и сглотнул слюну. Нечто вроде шашлыка из рыбы, сочащегося жиром и тающего во рту, в остром, но невыразимо вкусном соусе, по краям нарезан аккуратными кусочками какой-то овощ, по вкусу отдаленно напоминающий картофель - только с каким-то странным, солоноватым привкусом. Хотя привкус, скорее всего, появился благодаря какой-то ароматной приправе. Моррест уже кое-что знал об алкской кухне, но на галере особенных яств, конечно, не было. А вот во дворце... Он вспомнил об Олтане, только когда опустела первая тарелка. К счастью, служанка принесла еще одну, с салатом из местных овощей.

  - Теперь ты, - произнес Моррест, наливая в чарку весьма недурного красного вина. Он уже знал, что это алкское красное - самое дорогое, но и самое вкусное на Сэрхирге. Правда, и самое крепкое: от первых двух чарок голова легонько закружилась, на застеленном чистой простыней ложе стало невероятно уютно. Накрывшись шкурой, служившей одеялом, и прислонившись к спинке ложа, Моррест лениво смотрел, как ест изголодавшаяся при Эленбейне женщина. Сейчас, раскрасневшаяся от вина и смущения, она враз стала соблазнительной и манящей. Эта русая коса до пояса, эти большие, выразительные глаза, яркие губы и высокая грудь под штопанной блузкой... Если чуть ослабить шнуровку... совсем чуть-чуть. Моррест не зря считал, что самый золотой возраст для женщины - тридцать лет плюс-минус три. Надо же: уже сутки в одной с ним комнате обитала Красота, а он и не замечал. Ела красавица быстро - словно боясь, что отберут или огреют нерасторопную плетью. Приходилось признать: после Эленбейна боялась бы любая.

  Вино оказалось коварным - ударило в голову, когда служанка встала. Блузка приподнялась, обнажив часть загорелого бедра - и темное пятно клейма на золотистой коже. Грудь еще больше оттопырилась, маня и окрыляя напрасными надеждами. Ведь по-хорошему, что между ними, рожденными в разных мирах, может быть? Не считая, конечно, мимолетной, как летняя ночь, связи.

  Разумная мысль оказалась сожженной, затопленной внезапно нахлынувшей нежностью к этой милой, но беззащитной женщине, по судьбе которой каленым железом прошлась людская жестокость. Нельзя защитить всех несправедливо обиженных, оскорбленных, брошенных в грязь. Но можно делать то же самое применительно к тем, кто рядом. Тогда можно надеяться, что однажды и тебе кто-нибудь прикроет спину. А пока... пока надо подарить ей хоть немного тепла. Забыв обо всем, Моррест поднялся, ступил босыми ногами на холодный пол, подошел к убиравшей со стола служанке - и, обняв ее за талию, поцеловал в основание шеи. Женщина вздрогнула - к грязным домогательствам она привыкла больше, чем к ласке. Потом на губах появилась робкая улыбка, она обернулась, и их лица оказались так близко, что он ощутил тепло ее дыхания. А вино кружило голову, нашептывая, что за этим судьба и забросила его сюда, что и здесь можно жить, любить и быть любимым.

  Там, позади, осталась недописанная, а если честно, так и не стоящая публикации рукопись - и ворох проблем: от любимой, решившей вернуться к бывшему мужу, до долга по квартплате. Здесь можно начать жизнь с чистого листа, исправить ошибки и обрести успех - ведь все необходимое для этого есть, он знает, что случится дальше. Если не утратить милость короля, можно будет со временем даже обзавестись поместьем. "Латифундист Миша Кукушкин ван Вейфель, - пронеслось в голове. - Неплохая карьерка для скромного сказочника!" Но эти мысли уже вытеснялись другими, в тот момент куда более важными.

  От прикосновения теплых, шершавых от нелегкой жизни рук по телу пробежали мурашки, во рту пересохло, а лоб враз вспотел. Женщина вздохнула - и, взяв руку Морреста, положила ее на грудь. Моррест ощутил, как его засасывает водоворот, которому нельзя противостоять. А уж когда она подарила ему долгий, знойный, пахнущий земляникой поцелуй, Моррест перестал и сопротивляться. Руки потянулись к шнуровке блузки и к узелку, стягивавшму юбку...

  Когда Моррест опомнился, уже темнело. Усталая, счастливая женщина лежала, прижавшись к нему бедром. Еще вчера они не знали друг друга, месяц назад находились в разных мирах и не подозревали о существовании друг друга. Сегодня Моррест не мыслил свою жизнь без нее. Все блага цивилизации того мира не стоят одного ее поцелуя.

  "Просто подари мне один только взгляд, и волшебный твой поцелуй подари - и я стану сказочно сразу богат, богаче, чем все принцы и все короли..."

  - Хорошо с тобой, - произнес Моррест, целуя мягкие губы. - Может быть, когда-нибудь у нас будет ребенок.

  - Не будет, я пила настойку, - неожиданно холодно оборвала его Олтана. - Сын рабыни - только сын рабыни. Это так же верно, как то, что солнце восходит на востоке.

  - Почему? Я согласен...

  - На что? - спросила женщина. И это она миг назад хрипло стонала, дышала, раскрыв рот, как вытащенная на сушу рыба, отзывалась на каждое его движение... Проклятье, да что с ней такое?! - На то, что продашь меня, как только стану не нужна? Я не хочу, чтобы моим ребенком помыкали, как мной... А потом король на тебя рассердится, и ты потянешь за собой меня. Я согласна, но если пострадает мой ребенок... Поэтому я не хочу детей. Даже от тебя.

  Моррест почувствовал, как в груди дохнуло холодом. Счастье рассыпалось карточным домиком на ветру, рушилось все, о чем он мечтал, мерно двигаясь внутри нее. Но сдаться без борьбы он не мог.

  - Я смогу тебя освободить. Король мне поможет.

  - Наивный... король помогает только себе, - горько усмехнулась сколенка. - А даже если так будет, для всех я так и останусь клейменой рабыней, которой задирал юбку каждый, кому не лень. Сначала был один алкский барон, Тьерри, он... взял меня к себе в дом, когда мне было четырнадцать. А год спустя, когда надоела, и когда нашлась одна горячая вдова, сплавил меня торговцам женщинами. Они продали меня на торжище в Макебалах - и пошло-поехало. А пять лет назад меня выиграл в кости Эленбейн. Знаешь, что между ними всеми было общего? Все говорили, что если я рожу им ребенка, меня освободят и сделают женой. Как видишь, я по-прежнему рабыня, да и от свободы много не получу. Всем по-прежнему будет нужно только мое тело. Да и как иначе? В день, когда ты женишься хоть и на вольноотпущеннице, ты запятнаешь себя и свой род, как если бы взял в дом проститутку. У вас там что, совсем нет рабынь?

  - Ну...

  - А главное, ты нарушишь искони священный порядок. У нас в деревне был жрец Справедливого. Он говорил, что надо думать, как каждый твой поступок отразится на судьбе мира. Потому что все, что мы делаем, отзывается на мировом порядке, только как - нам знать не дано.

  - Чушь, - произнес Моррест. Но в то же время все больше понимал: это там, в мире планеты Земля, можно было смеяться над тем, что все предопределено. Здесь другие законы. То, что одни люди называют "судьбой", другие - "божьей волей", а самые честные и мудрые - "непреложными законами истории". - Человек может все изменить, если проявит чуть-чуть настойчивости. Если ему это и правда нужно.

  - Тысячи людей жаждут, чтобы Сколен избавился от алков. Они бы за это не то что жизнь - душу отдали. Но разве Сколену это помогло? Если в чем-то нарушить установленное от века, все получится как с... - Женщина поколебалась, но все же решилась произнести имя. - С Альдином.

  Моррест вздрогнул.

  - Ты знаешь Альдина?

  - Он - сын моей подруги, нас вместе продали во дворец. Но я к тому времени сменила много хозяев, Эленбейн, кстати, был не худшим. А вот Эрмилла сразу угодила к королеве.

  - Так не к королю же! - поглаживая бедро сколенки, целуя ее плечо, произнес Моррест. - Причем здесь Амори?

  - Королеву тоже можно понять. Она вышла за Амори по приказу отца, любовь там и не ночевала. Разок сошлись, зачали наследника - и все. А ему-то тоже хочется... Вот она и стала подкладывать на королевское ложе служанок, чтобы Амори не нашел кого-то на стороне. Заодно они могли подкинуть королю нужные ее роду идеи.

  - А они что? - спросил Моррест. Красиво все выглядело в романах о средневековье: гордый король, прекрасная королева, совет у них да любовь. А тут не роман, тут жизнь, и в жизни этой сильные и богатые всегда оттаптываются на слабых и бедных.

  - А что они? Кого интересует мнение рабыни? Хозяйка сказала убрать комнату - надо убирать. Сказала ложиться в чью-то постель - попробуй ослушаться. Эленбейн меня, считай, пожалел еще. А как наказывают по-настоящему, могу показать.

  - Не надо. Представляю себе...

  - Ничего ты не представляешь... господин, - поправилась рабыня. - В общем, Амори она понравилась, он ее каждый вечер перед отходом ко сну вызывал. И так ее ставил, и этак... Словом, понесла она от него, потому что пару раз забыла зелье выпить. А ведь тут это позор - ребеночка не от жены завести. Особенно для короля, король ведь у Богов на особом счету. Он мог бы ее казнить, еще когда она с животом ходила - но тогда все королевство судачило бы, что королева бесплодна, а король хочет сделать наследником сына рабыни. Как назло, парень больше похож на мать, чем на отца. Словом, королева стала ее мучить, а потом нашептывать королю про нее всякую мерзость. Если Амори хоть раз ей уступит, ни Эрмилле, ни Альдину не жить. Может, ты сможешь их спасти?

  - Ну, а я-то что могу?

  - Ты смог убедить короля сместить Эленбейна...

  - Во-первых, Эленбейн остался при своем, это я стал королевским советником. А во-вторых, одно дело рассказать королю про будущее, и совсем другое - вмешиваться в его семейные дела. И моя голова полетит, и твоя. Может быть, потом, когда он увидит пользу от моих советов...

  - Когда это случится, может оказаться поздно. Но вы правы, сейчас говорить с королем слишком опасно... Хотите...

  - Давай на "ты", - вздохнул Моррест. - Не могу говорить "вы" женщине, с которой спал. И перестань звать меня "господином". Пусть будет... товарищ, - усмехнулся он. "Интересно, будет ли тут что-то подобное СССР?" - назойливо вертелось в голове.

  - Хорошо... товарищ Моррест. Только мне так тоже неудобно. Можно просто по имени?

  Зимние дни, короткие и промозглые, сменялись долгими, непроглядными ночами. В темноте порой сыпался мокрый снег, ветер кружил крупные влажные хлопья, а порой свирепо бился в ставни. После зимнего солнцестояния еще немного похолодало, начались свирепые шторма, а снег порой накрывал землю белым ковром. Правда, вскоре начинал моросить занудный ледяной дождь: к ночи все вокруг было грязным, мокрым и неприглядным. А море ревело, на штурм "Корабля Алка" снова и снова кидались водяные горы с трехэтажный до величиной. Постоянная кисея мельчайших брызг висела над обледенелыми скалами.

  Моррест вполне освоился во дворце. Он больше не путался в извилистых коридорах, не оскальзывался на крутых ступенях. И даже давний разговор с Олтаной почти вылетел из головы. Полюбилась и работа архиве - сказалось историческое образование, и через пару недель он чувствовал себя в архиве, как дома.

  Он был совсем небольшим, этот главный, а, возможно, и единственный архив королевства. Куда ему до старого доброго ГАРФа, который едва помещается в огромном девятиэтажном здании, и еще несколько этажей у него под землей. Здешнее заведение напоминало муниципальный архив, вернее, напоминало бы, если б не огромные, сверкающие золотыми окладами пергаментные тома. Каждый такой тут стоил деревни с крепостными. На Земле в начале XXI века счет пошел бы на миллионы долларов. А еще тут были грамоты древних императоров, начиная с Харвана, самым древним даже на вид было больше трех столетий. Были священные книги, сперва награбленные в храмах безграмотными вояками, а потом отобранные королем - эти вообще были написаны каким-то странным шрифтом, который даже Моррест совершенно не понимал. То ли все они с севера, из Крамара или с Борэйна, то ли написаны задолго до Харвана Основателя. Вроде были тут какие-то династии еще до завоевателей-Харванидов: и на Борэйне, и в Крамаре, и в самом Сколене. Выходцы с юга бежали от угрозы истребления, отступать им было некуда, а оружие и выучка были лучше. И руководили ими солдаты, прошедшие страшную мясорубку. Сперва они завладели Хэйгаром - и пошло-поехало: сын первого вождя пришельцев, Харван, переправился на Сэрхирг и в жестокой битве одолел местного короля. С этой битвы, собственно, и началась история Сколена, а еще летосчисление, ныне используемое повсеместно.

  А вот "Деяния" - целая полка занята жизнеописаниями императоров, правивших страной, наместников, полководцев и дипломатов - Харванидов. Не все из них и не всегда стоили биографий, большинство выделялись лишь глупостью, подлостью и жестокостью, а то и ленью. Можно говорить про Амори разное, но он точно на своем месте. А чем, к примеру, отметился император Арангур Четвертый? Только пьянством и обжорством в вымирающей от голода стране. При таких правителях много ли потерял Верхний Сколен, попав под власть Амори?

  Недавно он наткнулся на коллекцию миниатюр, изображавших подвиги первых императоров Сколена. Стиль был характерный для первого - начала второго веков Старого Сколена, простой и четкий, без излишеств. Невзирая на прошедшие века, подвальную сырость и людское варварство, миниатюры поражали четкостью линий и яркостью расцветки. Те, кто их писали, жаждали сохранить древнее Знание в неприкосновенности. Попался на глаза и вовсе замечательный документ: удивительно, как его еще не уничтожили? Осенью 332 года некоему пятидесятнику лучников Тьерри было пожаловано не просто дворянство, а сразу баронский титул "за исключительные заслуги в битве у Кровавых топей". Если вспомнить, что, по рассказу Олтаны, приехавший в их село Тьерри хвастался, что убил сотника Эгинара, то...

  А вот еще брызжущий кровью свиток: отчет о карательном рейде 341 года против беглых крестьян из того же Гремящего ручья. Погиб предводитель рыцарей - судя по тому, что обстоятельства гибели вождя не описывают, погиб он не в бою. Зачинщицу бунта и за одно убийцу казнили на месте, ее дочерей продали в рабство. Наверняка бедную женщину подвергли и насилию: наглядевшись "старых добрых традиций", Моррест в этом почти не сомневался. Да, все как в Сказании. Может, речь идет о тех людях, о которых он узнал из "Сказания"?

   - Сир советник, вас немедленно требует к себе король.

  Мальчишке-пажу было лет пятнадцать. Высокий, миловидный, одетый в тонкие сапожки и поношенную кожаную курточку, делавшую его похожи на комиссара эпохи гражданской войны. На поясе - недлинный парадный меч в броских, инкрустированных полудрагоценными камнями ножнах. Моррест уже немного разбирался в оружии: меч был бутафорский, для тех, кто на самом деле никогда его не обнажит. Королевский советник со вздохом отложил в сторону увесистый том и поднялся:

  - Иду уже, иду, - буркнул он. А как интересно начиналась история про изгнание будущего императора Эгинара... Если когда-нибудь доведется вернуться, надо прихватить этот том и перепечатать, немного поколдовав над стилистикой. Сразу придет успех, и никто не обвинит в плагиате: автор никому не известен даже здесь. - Подожди немного, сейчас поставлю том на место - и пойдем. Я сказал - подожди за дверью, - произнес Моррест и положил на место том, а потом припрятал на полке свои записи. Даже если их и найдут - ни за что не прочитают: они написаны по-русски.

  Знал бы Амори, сколько он интересного вычитал в пыльных томах ежегодных отчетов о налоговых поступлениях...

  Король принял его не в тронном зале, как обычно, а в своих покоях. Он возлежал на широком ложе, где смог бы разместиться, наверное, десяток Моррестов. Расшитый золотом балдахин был отодвинут.

  - Заходи, садись, - велел король. - Разговор будет долгим.

  Не зная, чего опасаться и надо ли вообще, Моррест присел в кресло. Он уже немного знал короля. Какой там восточный деспот - умный, интеллигентный даже человек. Правда, руки не по-королевски жесткие и мозолистые, и уж точно не от плуга. Да и боевой меч в ножнах в другом кресле - явно не для красоты. А из архива Моррест уже знал о многих делишках короля-батюшки. Кое перед чем содрогнулся бы и Басаев. Стоит, например, вспомнить, как король поступил с пленными солдатами после сдачи Ратана... А с их семьями...

  - Похоже, с архивом ты познакомился, - проницательно усмехнулся король. - Мы хотим поручить тебе очень важное дело, столь важное, что ты получишь право на алкское дворянство, а там и поместье пожалуем. Там таких, как твоя служанка, будет пол-деревни, и все в твоем распоряжении. Здорово, да?

  - Что я должен сделать? - немедленно поинтересовался Моррест. Обычно, когда короли говорят с подданными так ласково, предстоит что-то особенно пакостное. Интересно, что - а главное, нельзя ли закосить? То есть не приведет ли попытка отказаться на плаху или на галеру в качестве гребца? Или, к примеру, в свинцовые рудники?

  Амори будто прочитал его мысли: хороший правитель, что сказать.

  - Не бойтесь, Моррест-катэ. Я не собираюсь гнать своего советника на убой. Дело вот в чем. Вы же ехали ко мне, как летописец - так и напишите о моем правлении. Нужно, чтобы наши потомки смогли узнать, что знаю я - и знаете вы, раз приняли мое приглашение.

  - Вы имеете в виду...

  - Да, именно это. Как, почему и зачем Алкское королевство сокрушило Сколенскую империю. Эленбейн объясняет это волей богов. Он прав, но не до конца. Ведь одно дело - боги, а другое - люди. Им-то что дала Алкская держава?

  Моррест задумался. У него и самого возникала такая идея. В "Сказании" Амори представал тупым держимордой, трафаретным злодеем и в то же время ничтожеством из тех, какие порой появляются в индийских фильмах. Что, в общем, и немудрено: "Сказание" писали проигравшие участники войны, скрываясь от расправы и мечтая о реванше.

  Но воплощение всех пороков не смогло бы построить великую державу, всего за несколько лет пройдя путь от провинции в составе Империи. Это как если бы Чечня в несколько лет и добилась независимости, и нахватала бы у России земель аж до Тулы и Рязани. Нет, чем больше Моррест узнавал Амори, тем больше видел его достоинства: ум, решительность, стальную волю и - убежденность в правильности того, что делает. Он преданно служил своему народу - алкам - и те платили ему взаимностью. Так бывает: кровавый тиран, палач покоренных народов - и благодетель народа-завоевателя, о котором будут помнить веками. Как Гитлер.

  - Ты, наверное, уже порылся в архивах, представляешь уровень налоговых поступлений с покоренных провинций и самой Алкии, - Моррест вздрогнул: Амори снова угадал его самые сокровенные мысли. - Может быть, даже возмутился несправедливостью: почему, мол, в Алкии сто семьдесят тысяч податных душ, а мы с нее собираем пятьдесят тысяч золотом в год. А в Верхнем Сколене двести пятьдесят тысяч, а вот собираем мы с него в шесть с половиной раз больше. Притом, что после Великой Ночи, да, в общем, и до нее, Алкская земля уже была богаче Верхнего Сколена. Так?

  - Ну... Если считать по уездам, набегает всемеро больше. И это притом, что, по данным рыцарских жалоб, тысяч пятнадцать крестьян числятся в бегах. Ваше величество, а отчего сколенские крестьяне бегут, а, скажем, белхалгские нет, хотя эту провинцию вы тоже завоевали?

  - Хороший вопрос, Моррест ван Вейфель, - оглаживая бороду, усмехнулся Амори. - Вы и правда справитесь с задачей. Нужно только чуть-чуть постараться... Но враз на него не ответишь. Давайте я вам расскажу, с чего все начиналось. Устраивайтесь в кресле поудобнее, сейчас прикажу слугам принести вино и рыбу: голодный летописец - источник крамолы.

  Амори усмехнулся удачной шутке. Он вовсе не походил на обуянного манией величия деспота, готового казнить собственного сына или запытать насмерть пленную Эвинну. Или утопить в крови целую страну. Скорее он напоминал отошедшего от дел и вспоминающего былое боевого генерала. Иное дело, глупо судить о политиках по их лицам: вот и Гитлер, если забыть, что успел натворить - можно сказать, миляга. Да и Саакакшвили на лицо не урод.

  - Как думаешь, что раньше появилось - Алская земля или Сколен? - задал Амори неожиданный вопрос. Вспомнились "исторические" изыскания постсоветских историков - вроде "трехтысячелетней истории Украины", "истинно арийских предков латышей", "Великой Армении аж до самого Сочи", "русских-этрусках", и это если не вспоминать Резуна и Фоменко... Похоже, Амори из их когорты. Как банально - правитель великой державы, в каком-то смысле наследник сколенских императоров, Амори в душе остался мелким сепаратистом, разве что чуть более удачливым, чем Дудаев.

  - Наверное, Алкия. Она существовала еще до Харванидов, - на всякий случай поддакнул Моррест. - И правила тут местная, истинно алкская династия.

  - А вот и нет, - почти весело произнес Амори. - В моих жилах течет поровну кровь той древней династии и Харванидов. В действительности "еще до Харванидов" был и Сколен, только об этом тут предпочитают не вспоминать. И уже тогда Сколен был государством, в то время, как алки были племенем. Разницу чуешь?

  - Конечно, - отозвался Моррест. Прописные истины, их каждый школьник знает. - Империи не возникают на пустом месте.

  - Вот! - обрадовался Амори, даже поднял палец, будто школьный учитель - указку. - Ну, а почему теперь Сколен распался, а частично нами и завоеван? - И сам же ответил: - А посмотрел бы ты на современных сколенцев... Еще недавно был могущественный, трудолюбивый и решительный народ, мне отец рассказывал. А вот сменился толпами трусливо-жестоких, равнодушных и алчных уродов, любящих себя и не любящих напрягаться. Вот скажи, это нормально, что из двух тысяч сколенских рыцарей у Кровавых топей сотня была, да и те сбежали? А почему почти из полумиллиона сколенцев - и верхних, и нижних - на то же поле пришли лишь восемьсот ополченцев? Уж тысяч пять-то могли бы собраться! Вопрос - куда девались те, прежние, создававшие империю и громившие Оллога?

  Моррест задумался, пытаясь понять, куда клонит король. На первый взгляд, объяснение на поверхности. Кто первыми гибнет на войне? Самые храбрые и честные, такие, как сотник Эгинар. А кто создает то, чем любуются потомки века спустя? Самые трудолюбивые и опять-таки честные. А кто умерщвляет плоть, отказывается от плотских утех, сокращает жизнь земную ради жизни вечной? Самые истово верующие и снова честные: нечестный будет на людях поститься, молиться и воздерживаться от плотских утех, а в одиночестве будет объедаться, пьянствовать, развратничать и заботиться лишь, чтобы люди не видели. Так что же, не будет войн, строек века, а значит, и великих империй (ибо они создаются не для красоты, а для борьбы с врагами и этих самых строек) - и все станут умными, храбрыми и трудолюбивыми?

  - Так и есть, - отозвался Моррест, вспоминая фото прадеда с видавшей виды винтовкой Мосина в руках. Бравый лейтенант-красноармеец в пилотке и с новенькой медалью "За оборону Москвы", фото сделано где-то там, в освобожденной деревне. Прадед сгинул в сентябре сорок второго, в бойне на улицах Ржева. Сколько таких сложило головы на пространстве от Сталинграда до Берлина? И сколько "героев Ташкентского фронта" благополучно пережило ту мясорубку, женилось на вдовах храбрецов - и точно так же воспитало детей? Не отсюда ли родом Катастройка? - Вот у Кровавых топей сотник Эгинар погиб - а рыцари, продавшие родину с потрохами, живут и не тужат. А может, останься он жив, мир был бы лучше?

  Амори только усмехнулся. Мол, откуда тебе знать...

  - Как бы не так, - произнес король. - Люди все время рождаются и умирают, и - обрати внимание - каждый раз начинают жизнь с чистого листа. Потом уже осваиваются в мире, кто становится жрецом, кто солдатом, кто золотарем, а кто и проституткой. У каждого перед глазами - пример для подражания, сперва родители, потом те, кого ему ставят в пример жрецы и государство. Потому, кстати, и стали жреческие касты высшими. Пример тех, кто тебя окружает - вот что делает человека таким, какой он есть. Если воспитать дочь проститутки в семье жрецов Владыки Морей, она станет богобоязненной и скромной. И наоборот. Теперь вспомни, кого ставят в пример во время войны, когда народ борется за выживание? Правильно. Такие гибнут в годину бедствий, но еще больше родившихся становится таковыми. А кто становится примером в мирное, изобильное время? Если нет общей цели и идеи, главной целью становится обогащение. Но что интересно: результатом жертвенности и героизма обычно становятся мир, изобилие и могущество. Победили сколенцы Оллога - я изучал ту войну, сначала десятки тысяч их полегли в боях, а уж потом уцелевшие пошли отвоевывать утерянное.

  Амори развивал свою теорию вдохновенно, с ходу находя аргументы в ее подтверждение. И что странно, Моррест не знал, что возразить. Может, Амори и не учился на истфаке МГУ, но методологией владел отменно. А ум правителя, привыкшего решать самые разные проблемы и нести за них всю полноту ответственности, уверенно раскладывал все по полочкам. Так, что невозможно понять неправильно.

  - Ты, наверное, все это знаешь не хуже, но после моих слов посмотришь на ту войну по-другому. Итак, Оллогу удалось на время сплотить северян. Да, только на ненависти к сколенцам, более богатым и культурным - но удалось! Оллог создал неплохую, а главное, большую армию. А Сколен продолжал коснеть в своем высокомерии, в упор не видя опасности. Прорывая пограничные укрепления на Барке, Оллог прошел по нагорьям, считавшимся неприступными - и внезапно оказался в тылу у сколенцев. Потом в битве при реке Токке он очень необычно применил конницу - и в результате загнал сколенцев в реку. Потом была битва при Тольфаре, где окружили и вырезали десять легионов, ушел только арьергард. В битвах погибла вся армия Сколена и наспех созванное ополчение впридачу. Конники двигались вперед, смело обгоняя пехоту - и брали города сами, там просто не верили в близость врага и не закрывали ворота. Через весь Верхний Сколен и половину Нижнего Оллог прошел! Помнишь, Эрлиген - а он был сотником, всю войну прошел, и только в самом конце погиб - еще писал:

  Жил ты жизнь, как свинья:

  От еды - до спанья,

  Но пришел в Сколен солнцеворот.

  Оллог нож достает,

  И в твой хлев он идет,

  И без крови твоей - не уйдет.

  Он твой дом разорил,

  И жену осквернил,

  И детей хочет со свету сжить.

  Если хочешь ты быть -

  Петь, смеяться, любить -

  Должен Оллога ты положить!

  Не дурак был сколенец, правильно понял, почему Империя одной ногой в могиле оказалась... А вот еще такое послушай...

  ...Города там горят,

  Стрелы с неба летят,

  И от дыма темно, как в ночи,

  Только будут стоять,

  И врага не пускать,

  Те, чье сердце о мести кричит...

  Стало ясно, что речь идет о жизни и смерти страны. Сколенцы стряхнули блаженную сытую дрему, взялись за мечи. Павших отцов заменили сыновья - и пошли на север. Прошло пять лет - и Оллог пал в бою, а столицу его страны смели с лица земли. Это в вашей же Кетадринии, неподалеку от Тэзары. Но что интересно: армия победителей, да и страна стала другой. Они создали свою латную конницу (оттуда рыцари и пошли), своих конных стрелков, а пехота научилась действовать малыми отрядами, атакуя из засад, расстреливая врагов на марше. На смену алчным и убогим наемникам пришла массовая армия. Были созданы государственные мастерские, где оружие ковалось по единым образцам, и потому легко заменялось на новое. Сколен вышел из войны обновленным и окрепшим, а тысячи людей, познавших радость победы, подняли его к новым высотам могущества. Но прошло время, поколение победителей упокоилось в земле - и Империя вернулась в то же болото. Попыталась, правда, при Арангуре Третьем завоевать Север, и та война дала своих героев, но Сколен уже загнил.

  Амори перевел дух, отхлебнул вина. Моррест последовал его примеру.

  - А тут два варианта, и оба они не в пользу сколенцев. Если страна "сгнила" полностью, и народ окончательно стал населением - она просто тихо исчезает с карты мира, а потом и из памяти людей. Потомки уцелевших смешаются с победителями, растворяся в их народе, и потомки их потоков уже не вспоминают о когда-то своей стране.

  - А второй?

  - Второй, честно говоря, я бы предпочел именно его, возможен, когда народ сгнил не до конца. Да он и получается почти всегда. Стран много, они постоянно дерутся за рудники, леса и реки, За выход к морям, за население, за рынки сбыта и просто место под солнцем. Пока страна молода, сильна и на подъеме, она расширяется: давление "изнутри" превосходит давление "снаружи". Когда то и другое приходят в равновесие, границы и государства, и сферы влияния за их пределами закрепляются. А потом, когда на границах появляются народы молодые и злые, и их "давление" перевесит внутреннее, территория начинает сокращаться. И хотя сама по себе когда-то могучая страна еще жизнеспособна, она уже не может защититься и погибает. При этом внутри народа, лишившегося империи, почти всегда остаются еще не превратившиеся в скотину люди. Помнишь, ты говорил о восстании? Я был бы даже рад, если бы оно случилось: в борьбе с мятежниками мой народ дольше сохранит форму. Но, скорее всего, до этого дело не дойдет. Я общался со сколенцами - например, с Ордо Голодным и его сыном, Арстом, видел их в деле. Нет, эти не восстанут никогда. Время Сколена прошло, а время Алкии только начинается. Может, разве что, кто-то из крестьян - но кто за ними пойдет?

  - А что, если государство не расширяется и не распадается, а существует в постоянных границах, обустраивает свою небольшую территорию, как никогда не сможет обустроить империя? Ведь есть же такие маленькие страны, которых населяет только один народ... У нас их называют национальными.

  - Есть, - кивнул Амори. - Алкия и Сколен сами были такими, до завоевания Харванидами. С ними все обстоит еще печальнее. Во-первых, их неверно называть национальными, потому что в Сколене всегда жили алки, а у нас - сколенцы. А во-вторых... Да то же самое с ними происходит, что и с империями, правда, быстрее. Они тонут в болоте быстрее и проще, чем большие. Особенно такие, которые строились во имя религии или чего-то подобного религии. Им ведь не по силам завоевывать соседей - значит, уже поэтому они воюют реже, только когда нападают на них.

  - И "стройки века" им не нужны - сложная промышленность, фундаментальная наука, - добавил Моррест, вспоминая "новые независимые страны" в родном мире.

  - Точно, - хмыкнул король. - А Эленбейн бы не догадался. Но как человек, не утруждающий себя работой, никогда не сравнится в выносливости со скромным каменотесом, так и эти государства куда реже порождают великих ученых, политиков, военачальников. А если порождают - то как раз в "интересное время". Вот как Сколен - в Оллогово время. Может быть, теперь, когда они оказались во власти алков и лишились всего, у них появятся новые Эгинары и новые Харваны. И, возможно, им даже что-то удастся. Только в результате получится не новая империя, а лишь очередная "маленькая страна". Но и тут не все так просто. Былая империя становится благоустроенной, но скучно-провинциальной и ленивой. Живущие в ней люди прикрывают срам настоящего славой предков. И тонут в том же болоте, что империя-мама, только еще скорее. Их племенное чванство лишь ускоряет вырождение.

  Сколен - для сколенцев... А для чего он им? Чтобы есть, пить и наслаждаться жизнью, может, еще молиться в сверкающих фальшивой позолотой новодельных храмах, возведенных на воровские деньги. Люди будут не есть, чтобы жить, а жить, чтобы есть. Ну, и что еще надо для окончательной гибели? Нет, мой кетадринский друг, все мы стали теми, кто есть, благодаря нашим врагам, которые заставляют нас шевелиться и трудиться над собой. Не повезло заиметь в жизни настоящего врага - считай, прожил впустую. А народы не тухнут, пока им есть с кем воевать. Сейчас кликну слуг, и выпьем за сотника Эгинара. Светлая ему память - он был настоящим воином и мужчиной, не то что эти... Харваниды. Правда, все же не полководцем. Просто хорошим солдатом. И за его дочку - пусть она сделает все, что ты напророчил, и даже больше.

  Слуга с алкским красным и большими, инкрустированными бриллиантами кубком вошел сразу же, Моррест так и не понял, откуда. Наверное, так же внезапно тут может появиться и любой другой, кого будет угодно вызвать королю - скажем, палач...

  - Еще вопрос, Моррест, - пригубив, произнес Амори. - А что такое государство?

  "Вопрос, конечно, - мысленно усмехнулся Моррест. - Сколько ученых пытались дать определение - но мнений оказалось столько же, сколько людей. Интересно, какое стоит озвучить? Скажем, "аппарат подавления с органами подавления" - пойдет?"

  - Не знаешь? - оборвал затянувшееся молчание король. - Вот и я не знаю. Но я знаю, зачем людям нужно государство, потому и могу ими править. Хочешь, скажу и тебе?

  - Хочу, - ответил Моррест. Мог ли он, не опасаясь последствий, послать короля далеко и надолго? Он приготовился слушать какой-нибудь бред, вроде того, что государство нужно, чтобы завоевывать все новые племена, или распространять по миру истинную веру, или еще что-то в таком духе. К удивлению Морреста, слова Амори были разумны, а суждения самостоятельны. Похоже, он вынашивал эту теорию в голове с того дня, как взошел на престол.

  - Почему бы не жить самостоятельно каждому племени, роду, семье, да вообще каждому человеку? А между собой - только торговать, и уж если объединяться, так только с целью выгоды или зачатия потомства. Сошлись - разошлись. И все. Но люди зачем-то строят этих монстров со всякой там бюрократией, аристократией, платят налоги, служат в армии и сажают таких же, как они, в тюрьмы. Почему?

  - Из чувства долга?

  - Долгом сыт не будешь, милый мой кетадрин. Еще есть идеи?

  - Исполняют завет богов, - вспомнил аргумент Эленбейна Моррест.

  - И это тоже. Но только. Вот представь себе, живут несколько племен на острове. Одни живут на берегу, в море много рыбы, и они бы могли обеспечивать ею весь остров. Но нет строевого леса для кораблей. Другое племя живет в лесу, у него древесины вдосталь, еще выжигать лес приходится, чтобы поля расчистить. А вот рыбы нет. И, кстати, нет железа. А третье племя живет в горах, у них там железо некуда девать, но туго и с древесиной, и с хлебом, и с рыбой. Если бы они продали лесовикам топоры, а те рыбакам - строевой лес, и рыбаки со всеми расплатились рыбой, а то и товарами из дальних стран, все бы стали богаче.

  - Значит, нужен универсальный эквивалент... то есть деньги, - вспомнил университетский курс экономической теории Моррест. - Золото, или ракушки, в общем, чтобы на этот товар можно было бы купить и то, и другое, и третье.

  - Э-э, молодой человек, если бы все было так просто, - похоже, Амори откровенно забавлялся, разбивая аргументы кабинетных ученых. - Ведь те, которые в горах, имеют железо, а остальные нет. Значит, что? У них мечи и кольчуги, а у остальных в лучшем случае луки. Зачем торговать, когда проще отнять? А лесовикам выгоднее придержать хлеб и древесину, пока они не подорожают, дабы нажиться без лишних хлопот. А рыбаки вообще могут открыть дальнюю землю, где никого нет, но вдосталь и леса, и зерна, и железа, и золота, но еще нет людей. И плевать им будет на нынешних соседей. И так везде. Каждый тянет одеяло на себя, в итоге оно рвется, и всем достаются лишь клочки. Что нужно, чтобы дать по башке самым умным и одернуть самых сильных?

  - Ночной сторож, - усмехнулся Моррест.

  - Что?

  - Государство. Ночной сторож на рынке.

  - Ага. В точку. Люди отказываются от части прав и взамен получают безопасность. Иначе они будут беспомощны перед любой, мало-мальски организованной бандой. Но это лишь одна задача. Скажем, настала Великая Ночь. Вы-то ребенком были, а я пережил мальчишкой - это страшно. И с мертвого острова надо бежать за море. Надо построить огромные корабли, которые выдержат шторма, пройдут по обледенелому морю. Надо запасти для всего населения еду, заметь, отняв ее у спекулянтов. Надо запасти золота и оружия - кто знает, с чем придется столкнуться на новом месте. Надо провести разведку будущей земли, и сделать все перечисленное для нескольких судов. Да, еще астрономы нужны и опытные капитаны, а их кто-то должен готовить. А тех, кто их готовит, кто-то должен кормить. Отдельным людям такое не по силам. И отдельным кланам, и даже отдельным племенам. Потому что каждое племя будет тянуть одеяло на себя, стараться, чтобы все сделали другие, а результат получили только они. Вот если есть единое государство, уже можно организовать переселение, тогда каждое из племен спасется от гибели. Хотя всем приходится платить налоги, кормить чиновников и армию.

  Амори отхлебнул еще вина.

  - Значит, смысл существования государства, - резюмировал король. - Как в защите территории (то есть населения) от всевозможных бед, так и в осуществлении таких мероприятий, которые всем по отдельности не по силам, но всем, или хотя бы большинству, дают выгоду. Второе даже важнее, потому что враг сегодня есть, а завтра сдохнет или вообще станет другом, а есть хочется всем и всегда. По возможности много и вкусно.

  - А если государство этого не делает? - поинтересовался Моррест. "Интересно, чем он будет крыть?" Но Амори принял вызов.

  - Такое государство - мародер и паразит. Это или марионетка иностранцев, или, что немногим лучше, тиран, которому плевать на все, кроме своих удовольствий. Или и то, и другое. Собственно, именно такой Сколенская империя после Великой Ночи и стала.

  - Но не только же ради жратвы живем! - поморщился Моррест. То, как король сводит все к примитивной политэкономии, заставляло вспоминать советские учебники. - Мне плевать, богата или бедна моя страна, главное, она моя. А уж какая она... Мне вот плевать, есть ли в Кетадринии стройки века. Важно, что это моя страна!

  - Не все преимущества страны материальны, - задумчиво произнес Амори. Выпил он уже немало, но голос оставался ровным, а в глазах не было ни следа алкоголя. - То, что ты сказал - тоже цель существования государства. Оно не только защищает подданных или улучшает их жизнь, но и задает смысл этой жизни, какую-то идею. Идея заставляет человека делать над собой усилие, самосовершенствоваться, трудиться. За нее мы сражаемся, ради нее работаем, даже детей растим и жену имеем. Или мужа. Без этой идеи ты не человек, а двуногая скотина, которая не работает, а ишачит. Стало быть, пока все три задачи государство выполняет, народу выгоднее его иметь, чем не иметь.

  - А может, маленькое государство выполнит их точнее! - нашелся Моррест. - Его правители ведь ближе к населению, лучше знают его нужды. И потом, оно - свое!

  - Хорошо, давай разберем, - Амори все больше напоминал университетского профессора, втянутого в интересную дискуссию. И все меньше - недоступного, невозмутимого, как истукан, властелина. - По части защиты населения малое государство лучше? Большая страна может отразить нападение, вывести разбойников, защитить свою торговлю и ремесло таможенными барьерами. Малая - нет. Не захватят, так удушат блокадой. Просто потому, что она не самодостаточна. Вот смог бы Сколен защититься от Оллога, если б был тогда в границах Нижнего Сколена? Теперь - то, что ты называешь "стройки века". Дурацкое название, но уж какое есть. У малой страны мало людей, мало хороших мастеров (у себя готовить негде, а за бугром дорого). Что касается союзов, они непостоянны - сегодня Крамар союзник Сколена, а завтра - Алкии или Борэйна. И, опять же, как те племена, малые государства будут тянуть одеяло на себя.

  - Но идея-то может родиться не только в империи! - Моррест бросил в бой последний резерв. - Разве Эгинар не пришел из баркнейской земли?

  - А с идеей еще интереснее. Какую идею может предложить маленькое "племенное" государство? "Своя рубашка ближе к телу". И все. Беда в том, что она не дает человеку ничего, кроме животного благополучия. У него нет цели, во имя которой можно рвать жилы. А религия, идея способны объединять народы в большие государства. Ничто другое: защита и выгода приходят потом. Овладев человеком, идеи предполагают отказ от самоуспокоенности, стремление к идеалу. Можно строить Великий Сколен, а можно Алкское королевство от Крамара до Аллука. И ведь человеку талантливому лучше жить в большой стране, чем в маленькой! Кем интереснее быть: старостой крошечной деревушки в горах или губернатором большого, богатого города? "Коннетаблем" только по плюмажу, возглавляющим сотню-другую оборванцев, или командующим, скажем, имперским легионом?

  - Зато в маленьких поселках жить спокойнее и удобнее, и грязи меньше.

  - Есть и такие люди, парень, - скривился король, будто взял в рот уксус. - По своим способностям они не могут подняться наверх в большой стране, и полагают, что лучше быть первым в деревне, чем последним в городе. Мол, лучше я стану "королем" страны, которую можно пешком пройти за день, и которой все помыкают, чем министром иностранных дел в империи. Они и готовы на все ради неполноценной, но "своей" страны. Вот как тот наместник, который командовал сколенцами у Кровавых Топей. Но и им большая страна может обеспечить сносные условия жизни: в ней ведь больше возможностей для самовыражения и в других сферах. Не в политике - так в торговле (на таможенных пошлинах не разоришься), науке, искусстве и многом другом. Да хоть в воровстве из казны... Я бы с радостью вернулся в Сколен, если бы он уже не стал "маленькой страной". Ну что ж, если Сколенская империя сгнила, попробуем построить Алкскую. И ты мне в этом поможешь, запишешь то, что я сказал, так, чтобы это могли читать в школах.

  - Где они, эти школы? В Сколене были, но ведь вы там похозяйничали!

  - И снова будут, - убежденно возразил Амори. - Лишь образованные люди смогут получить выгоду от Империи. И только они смогут преодолеть запустение, построить новые города, новые корабли, новые мосты и дороги. Но на все это нужны деньги, и мы их возьмем в Сколене. Пусть те, кто не пожелали сберечь свою Империю, теперь лягут в фундамент чужой. И этим искупят свое предательство.

  - А если не захотят? И восстанут? - напомнил Моррест.

  - Тогда... Тогда да станут они оселком, на котором отточится наша воля, наше мужество и наш ум! А уж потом придет черед и остальных: всех тех, кто решили, что если нет Сколена, так и некому заставить работать. Я подниму Империю из пепла - такую, как была, а потом и лучше. Только столица ее будет в Алкрифе. Скажи, ты со мной? Или предпочтешь драть мою рабыню, пить мое вино и не думать о будущем?

  От слов Амори веяло убежденностью - такой, за какую можно, "За Родину, за Сталина", бросить самолет на таран, гореть в танке, но до самого конца вести огонь... Или с воплем "Аллах Акбар" драться в горящих руинах Эль-Фаллуджи... Моррест чувствовал, как его захватывает эта вера, ломая возводимые лукавыми политиканами барьеры в сознании. "Не бойтесь мора, не бойтесь глада, а бойтесь единственно только того, кто скажет: "Я знаю, как надо"*. Так? Вот вы и бродите в потемках невежества и ничтожества. Я предпочту пожить, имея перед собой цель, смысл и идею. И если придется - то умереть за эту идею. Но никто потом не скажет, что я прожил жизнь, как скотина.

  Эленбейн ван Эгинар закрыл пухлый том и чуть не плюнул от злости. Кетадринский выскочка заставил его, ЕГО, наследника древнего рода, служившего древним королям Алкрифа, рыться в дурацких плесневелых пергаментах, выискивая никому не нужные цифры и цитаты. Он отнял у наследника величайшего рода королевства покой с запрятанным в тайниках винищем, с рабыней и скабрезными повестями, какие обожала "золотая молодежь" Старого Сколена.

  И ведь не выпорешь урода на конюшне, не подкупишь слугу натереть ступени салом, чтобы мерзавец сломал себе шею! Тут же начнется следствие по делу об убийстве королевского советника. Кто первый подозреваемый? А кому выгодно? Эленбейн ван Эгинар? На дыбу мерзавца, и каленым железом под ребра, чтоб корчился! Пусть неделю соловьем поет, "признаваясь" в заговоре с целью свержения законного короля и ниспровержения истинных Богов! Потом забить гвозди в колени и, если не признается, хорошенечко прижечь ноги каленым железом. Что, опять не признается? Врешь, такого никто не выдержит! А потом выбор небогатый - или кол, или костер.

  Хронист наугад выдернул пухлый том, наружу выпал кусок пергамента. Эленбейн машинально подобрал его и бросился к лампе. В ее свете стали видны странные, небрежно выписанные буквы какого-то неизвестного алфавита. Может, какой-нибудь северный? Он немного, на уровне, позволяющем узнать язык, не больше, знал крамский и борейнский. Но эти буквы совсем не походили на тамошние угловатые руны, к тому же чаще высекаемые на камне и металле. Ничего общего и со сколенской вязью, которой последние полвека пользуются и кетадрины.

  Еще некоторое время Эленбейн пытался разобрать текст, потом его осенила идея. Даже не так, не идея, а Идея. Если этот Моррест предпочитает писать не общепринятой сколенской вязью, а какой-то тайнописью, значит, во-первых, ему есть, что скрывать. Если показать эти бумаги коменданту дворца и объяснить, что обнаружены документы, предназначенные неизвестным заговорщикам, да еще сказать, будто бы видел, как рабыня с ними бегала куда-то в город... Или, того краше, это таинственные заклятия вроде тех, какие применял приснопамятный Хим, а сам Моррест на деле поклоняется Ирлифу. Тогда можно сразу говорить Воинам Правды, если король и усомнится, эти вынудят Амори действовать. Ну, а сам Эленбейн станет снова всеми уважаемым хронистом... А может, и займет место кетадрина, чем Ирлиф не шутит!

  Собрав рассыпавшиеся бумаги, Эленбейн вышел из хранилища, запер дверь - и принялся строчить развернутое, на несколько страниц, донесение. Когда закончил, и рука стала приятно ныть, отправился прямиком в дворцовый храм Алка Морского. Настоятель - отпрыск его рода, но другой ветви. Он не может не помочь. Если поскрести в кошельке и бросить в бой последний резерв, сбережения на черный день...

  Глава 5.

  Кровь преданных

"Зачем же я пошел с ними? - корил он себя. - Не проще ли было мне остаться? По крайней мере, не жил бы на этом болоте... Но все пути назад сожжены... Хотя почему же сожжены? Не может быть так, что алкам нравится бегство крестьян. А значит, они мне могут и простить, что я и сам был в числе беглых, и даже, глядишь, дать что-нибудь в награду"...

"Сказание об Эвинне Верхнесколенской", VI, 17

  В тот год Эвинне сравнялось одиннадцать лет, Аргарду семнадцать, а Фольвед тридцать пять. Она еще пленяла глаз своей статью, длинной косой, высокой грудью и крутыми бедрами, но сама уже чувствовала: старость не за горами. Жизнь пошла наперекосяк с самых Кровавых топей, а уж теперь еще несколько лет - и Фольвед станет неинтересна даже таким, как Тьерри. Что, в общем, и к лучшему.

  Но годы, в которые она помогала односельчанам когда советом, а когда делом, сказались: именно к ней шли скорбеть об ушедших в посмертное царство, жаловаться на несправедливость и просить совета. В том, что было в ее силах, она никому не отказывала. И сама она изменилась. Как-то незаметно, по капле, наивная девичья красота сменилась зрелой, умудренной опытом и неотразимой привлекательностью повидавшей жизнь женщины. А саму ее больше радовали дети: рослый, плечистый Аргард, почти неотличимый от отца в его годы - и Эвинна, обещающая стать копией матери. Возвращаясь с поля или веселясь на празднике, Фольвед потихоньку приглядывалась к окрестным парням.

  Прошла первая пора, когда все казалось непонятным, загадочным и страшным. Селяне привыкли к тропинкам, что пролегли меж бездонными топями, к угрюмым, сырым ельникам, к душистым моховым полянам. Научились они и пахать влажную, скупую на урожаи землю, есть горький, но принадлежащий только им хлеб. Теперь у некоторых его было вдосталь, чтобы прокормиться, и даже больше. Так у самых тороватых и возникла мысль: свезти все на рынок, а там продать.

  - Мы могли бы купить, например, скотину, чтобы наши дети стали жить лучше, - настаивал Нэтак. - Могли бы разбогатеть. Почему мы должны жить в грязи и нищете?

  Фольвед нахмурилась. Оглядела угрюмые лица мужчин и недовольные - женщин. Оглядела рваные, наспех залатанные домотканые одежды, перемазанные в земле и заношенные до лоска, ввалившиеся щеки и голодный блеск в глазах детей. Она знала: любая случайность, любой каприз погоды мог всех погубить. За девять лет на болотах они пережили четыре голодные зимы, да и в прочие годы весной затягивали пояса. А за селом, у самого края топей рос и рос импровизированный погост. Земля там почти сплошь хранила тех, кто не дотянул до лета. Лишь трое умерли от старости. А еще каждое лето в топях тонули неосторожные ребятишки. А еще ослабевших от голода косила болотная лихорадка, которая убивала медленно, но верно. А еще...

  Люди видели много страданий и лишений, и совсем мало счастья - как и весь Сколен с тех пор, как пришли алки. Но почему они не понимают простых вещей - таких, что легко сообразила бы и Эвинна?

  - Потому, что охотясь за богатством, вы приманите смерть. Не забыли про Тьерри?

  - Да кто узнает-то?!

  - Кому нужно - тот узнает, - отрезала Фольвед. - Впрочем, я никого не держу. Но как только желающие вернуться под руку алков уйдут, я тоже уйду куда-нибудь подальше - или с остальными, или только с детьми.

  - Да кому мы нужны-то? - притворно вздохнул Нэтак. - И что ты все время командуешь, будто сам Император...

  Любопытствующие разошлись, кто по делам, кто просто отдохнуть перед тем, как пойти в поле. Побрел на свою новую мельницу и Нэтак. Урожай в этом году уродился на диво - такие и там, в старой деревне, после Великой Ночи были редкостью. Здесь уже пахло свежими булочками - лучше дочери их пекла только Фольвед, даром, что зимой ей пошел четырнадцатый. Вот тоже проблема: вроде бы радоваться должен, что дочка надежно пристроена, и на нее уже положил глаз старший сын Эгинара, Аргард. Еще год-два - и самый желанный жених в деревне станет его зятем, а там, может, и Фольвед образумится: она ведь души в сыне не чает, ну, а тот замолвит перед матерью словечко. Можно было бы через Фольвед заставить людей больше платить за помол. Родственнику-то она не откажет. Но кто они такие вообще, после Кровавых-то топей? Да по сути - голь перекатная, ни кола, ни двора. Зато если рыцари таки найдут потайное селение, так ведь и его не помилуют - просто потому, что породнился с мятежницей. Опять же, Аргард обещает стать мастером на все руки, но кроме золотых рук ничего от родителей не унаследует.

  Мысленно Нэтак снова и снова возвращался в старое село. Вот там было хорошо: сколько хочешь, столько и бери за помол, да еще с самого помещика деньги бери за доносы. Ну, а здесь все почувствовали себя свободными, познали силу взаимовыручки и отъелись на вольных хлебах. Кто согласится идти в кабалу к злобному старцу? Да и Фольвед не допустит. Сбежав от Тьерри, ведьма совсем от рук отбилась... И назад ведь не вернешься: Тьерри не пощадит.

  Впрочем, почему нет? Барон наверняка озолотит того, кто скажет, куда ушли беглецы. И уж точно Нэтаку больше не придется выслушивать поучения Эгинаровой вдовы о том, что жить надо по совести, а люди помогут. Мерзавка должна заплатить за все унижения, за смех и презрение остальных. Решившись, Нэтак зашагал к дому. Сейчас, дочь вернется с поля... А точнее, от Аргарда...

  Нэтак открыл калитку, хлипкая дверца заскрипела. Можно было бы сделать так, чтобы избавиться от скрипа, но Нэтак слишком боялся воров, чтобы сделать калитку бесшумной. За калиткой располагался небольшой огород, а между аккуратных грядок примостилась небольшая, срубленная, кстати, будущим зятем, изба. Так и есть: из трубы наверху валит дым, а у двери появилась новая вязанка хвороста.

  - Отец! - всплеснула руками Ирмина. С каждым годом девчонка все больше напоминает покойную мать - и статью, и нравом. Да, жена была та еще чертовка, путоватая, но в то же время озорная и веселая. Понимала ход жизни и способы обратить ее себе на пользу. И дочка лет через пять будет такой же. "Ох плутовка растет! Такой палец в рот не клади!" Несколько мгновений отец откровенно любовался дочкой. На миг даже всплыло, что нельзя торговать таким сокровищем, что нужно разбиться в лепешку, но сделать так, чтобы ее никогда не коснулась беда. Только на миг. Таким уж был человеком этот Нэтак, что на всех, кто его окружал - на родителей, потом жену, а теперь вот дочь, не говоря уж об остальных селянах - он смотрел как на источник наживы. Надо подумать, что еще можно получить с этого Аргарда, пока сюда, хе-хе, не добрались рыцари.

  - Что, опять с мальчишкой своим целовалась? - скрипуче, недовольно осведомился отец. Впрочем, Нэтак был уверен, что да, таки целовалась, и уже не по-детски, одними губками. Вообще-то сейчас такой возраст, что глаз да глаз нужен, как бы чего не вышло. Но если Аргард - будущий зять, особой беды не будет, если даже решат пойти дальше. Наоборот, потом назад не отыграет. А вообще, пора уже, пора: в Сколене выдавали замуж и в двенадцать... - И как он тебе не надоел-то?

  - Нет, пап, наоборот, - произнесла Ирмина, вызвав у старика жгучую ревность. Эти гады не только лишили его доходов, так еще и дочь к себе приворожили! - Он меня любит, а чтобы в чем-то попрекнуть - такого никогда не было! И мать его тоже добра ко мне...

  - Неважно, - сухо ответил Нэтак. - Собирай вещи, ночью мы уходим.

  - Но...

  От удивления Ирмина не могла произнести ни слова. Чтобы вот так, не сказавшись, бросить любимого и уйти в неизвестность... И это теперь, когда она, считай, почти готовая невеста? Да что такое с отцом? Почему он хочет уйти? Разве тут плохо? А может, это она чем-то досадила старику? Но зачем же вот так-то бросать семью?

  - Куда мы пойдем, отец? Разреши хоть Аргарду сказать...

  - Ты ничего ему говорить не будешь, - с нажимом произнес Нэтак. И, чтобы успокоить дочь, соврал: - Мы совсем ненадолго, на пару дней. Потом вернемся. Не волнуйся, я еще успею его предупредить.

  - Но куда мы идем? Фольвед ведь говорила не уходить с болот...

  - Фольвед дура, - оборвал ее Нэтак. - Кто узнает, что мы из Гремящего Ручья? А у меня скопилось немало муки, которую можно выгодно продать в какой-нибудь деревне. На деньги купим твоему же жениху одежду попристойнее. И инструмент хороший. И тебе, дурище, браслеты. Собирайся давай, а то один пойду, но тогда тебе ничего не достанется.

  - Но почему нельзя предупредить Аргарда?

  - Потому что он сын Фольвед. Зато потом мы будем героями: саму Эгинарову вдову посрамим!

  - А почему нельзя пойти сейчас? - спросила Ирмина.

  - Потому, что мне не хочется ссориться с Фольвед. У нее язык ядовитый, как скажет, жизни не рад будешь...

  Пока Ирмина собирала небогатые пожитки, Нэтак размышлял. Выбраться с болота непросто. И днем-то можно утонуть, всех бочагов и "безопасных" полянок не знает, наверное, и Ирлиф со всеми его Темными. Потом будет непролазный, мрачный ольшаник, а за ним темный сырой ельник. Ночью там хоть глаз коли, тот же Аргард рассказывал. Потом будут холмы в междуречье Эмбры и Фибарры, где, чуть дальше к югу, добывается железо. Там уже попадаются деревни, в которых можно достать еды. Осенью, после урожая, но до алкских данщиков, народ добрый. Покормят и за байку. Но где люди - там и разбойники, согнанные со своей земли сколенские рыцари. Эти ограбят, а потом убьют, и если бы просто убили, а то ведь шкуру перед тем спустят... В общем, не счесть опасностей в большом мире, а беда никогда не приходит одна. И, если б не надежда на поживу, никогда бы не отправился Нэтак в путь.

  Ночь опустилась на болота синим туманом, в котором постепенно гасли краски дня. Иногда начинался мелкий ледяной дождь, в спину путникам задувал ледяной ветер. Ветер шелестел в камышах, свистел в ветвях редких деревцев, гнал по черной воде зябкую рябь. Двое путников кутались в плащи, но промозглый холод легко пробивался сквозь заношенную ткань. Сверху плащи промокли от дождя. Двое дрожали - но не останавливались, потому что стоило остановиться, как направление в окружающих потемках потеряется окончательно. И, конечно, невозможно было погреться у костра: на много миль окрест не осталось ничего сухого. И хлюпали, вдавливаясь в топкую ледяную грязь, видавшие виды башмаки, а ветер леденил плечи, будто на них и не было плащей.

  Шли молча. Только Ирмина шептала и шептала молитвы Стиглону, и хотя жила на болоте не первый год, много раз за эту ночь ее душа уходила в пятки. То раскиданные по темным просторам топей гнилушки светились мертвенно-зеленым, будто бесчисленные волчьи глаза, то во мраке что-то стонало, чмокало, выло, скрежетало - будто там, посреди смертельно опасных бочагов, то ли дрались, то ли ели какие-то чудовища.

  - Справедливый Стиглон, спаси и сохрани...

  - Молчала бы уж лучше! - не выдержав, грубо оборвал ее Нэтак. - Накличешь еще стрелу в спину!

  Даже здесь, где любой неверный шаг грозил гибелью, он больше боялся мести Фольвед и остальных селян, чем кары Богов и болотных духов.

  Странники остановились, только когда сквозь пелену туч и тумана продрался синий рассвет. Болота остались позади. Насколько хватало глаз, вокруг простиралась заросшая вековыми елями холмистая равнина. Ветер ронял с хвои тяжелые ледяные капли. В лесу пахло сыростью и грибами, но грибы уже отошли. В любой момент дождь мог смениться вьюгой, но и сейчас Нэтак и Ирмина не чувствовали ног от холода. Присев в опавшую, бурую хвою, они наскоро перекусили размокшим по дороге хлебом, выпили ломящей зубы воды из ручья - и, прижавшись друг к другу, чтобы стало хоть чуть-чуть теплее, заснули. Неизвестно, что снилось Нэтаку, а Ирмине грезились сильные, ласковые руки любимого, тепло брошенного очага и жар его поцелуев. Она проснулась с улыбкой на устах - но улыбка погасла, как задутая свеча, едва глазам открылись своды вековых елей над головой. Девушка вздохнула - и в сердце впервые закралось сомнение: куда это повел ее отец? Она знала отца и понимала: тот ушел бы и один, если бы просто хотел нажиться. Да и не стал бы тащиться по ночным болотам, рискуя жизнью. Значит... Что он замыслил, что? И почему у него в мешке совсем немного еды, а зерно оставил на мельнице? Как он торговать-то будет?

  Но Ирмина недолго ломала голову над странной нестыковкой. Она была воспитана по всей строгости древних обычаев, один из которых гласил: не дело мужчине прикасаться к очагу или костру, собирать хворост и готовить еду, когда рядом женщина. Все тело свело от холода, после вчерашнего перехода болели ноги, но она поднялась и побрела в лес. Хоть и похолодало, но небо расчистилось, а валежник хоть немного просох. Если постараться, можно разжечь огонь и погреться.

  Запах готовящейся еды вмиг разбудил Нэтака. Отец поднялся, заглянул в котелок и, видимо, удовлетворившись осмотром, протянул Ирмине небольшую глиняную миску. Женщина наклонила котелок, наполняя миску жидкой, зато горячей и ароматной кашей.

  - Ведь умеешь же готовить, почему никогда меня не радуешь? - скрипуче осведомился Нэтак, работая ложкой. В общем, попрек был напрасным, каждое утро дочь радовала отца вкусной стряпней. Но пусть помнит, кто тут главный и чувствует себя виноватой. Тогда в хорошенькую русоволосую головку не закрадутся ненужные мысли. Девка она сообразительная, может подумать... не о том. А подумав, может встать на сторону будущего мужа, усложнив жизнь отцу. Нет, правильно он решил: не место ей рядом с ним. А понадобятся наследники - всегда можно найти наивную дурочку, способную стать матерью.

  - Итак каждое утро готовлю. А если много есть, можно растолстеть, и тогда по болотам не пройдешь.

  - Ты не должна дерзить отцу, - упрямо, тоном капризного ребенка сказал Нэтак. - Аргард - он голь перекатная, сам себя прокормит, а мне что, самому готовить?

  - Вы бы сами женились, в деревне достаточно вдов, - посоветовала Ирмина, лукаво стрельнув глазками. Научилась уже - и когда успела? Нет, через год-два она начнет догадываться, чем занимается отец, а через три узнает. И тогда... Что, если любовь к сыну Фольвед перевесит привязанность к отцу? Избавляться от нее пора... - Ну... нельзя же так, что вся деревня судачит...

  - А что я такого делаю? Ну, погулял вчера с Элиндой, сегодня с Эйлой, а завтра с Венарией? Так жизнь-то одна, не успеешь попробовать все, и умрешь дураком! Вон как твой Аргард...

  - Вы не должны говорить о нем плохо, он мой...

  - А я твой отец, и плевать мне на него. Ну что это за муж будет: ни кола, ни двора! Вот в старые времена - разве так было? Ладно, хорош болтать. Пора идти, до утра надо до Хедебарде дойти!

  - Почему такая спешка? - подозрительно спросила Ирмина. Умная девочка - но все же умная недостаточно. - Разве мы идем дальше Хедебарде?

  - Много болтать стала, - угрожающе произнес Нэтак. - Твое дело слушаться и идти себе, а думать другие будут. А то клюку недолго взять...

  Ирмина уже собиралась возразить, на языке вертелась очередная едкая фразочка - внешне почтительная, и в то же время с намеком... Но ведь отец прав. Не дело дочери перечить, да даже обсуждать его решения. Девушка должна открывать рот, когда старшие разрешат, и то по делу. Так велит древний обычай. Но ведь от мыслей не убежишь. Что отец несет на продажу, если она сама видела: он не взял ни муку, ни зерно?

  - У нас мало припасов, - произнесла она. Это тоже было непонятно, их у отца всего-то дня на два... Хватит дойти до Хедебарде, но ведь он идет куда-то дальше?

  - Не твое дело, - буркнул Нэтак. - Пошевеливайся!

  Стоит вспомнить мерзавку Фольвед, как разум застилает багровая пелена бешенства. Как она тогда при всех сказала Аргарду и дочери, что любовь дороже любых сокровищ! Да еще про Тьерри посмела намекнуть! После такого ему только и оставалось, что дать согласие на брак, только что год отсрочки выговорил... А то ведь могли и избить, припомнив старые обиды...

  И снова медленно тянулись вековые ели, а потом, когда дорога поднялась на холмы, путники вступили под своды прозрачного, чистого леса, где березы чередовались с соснами. Кое-где между скал раздавался звонкий голос кристально чистых ручейков. Здесь едва заметная звериная тропа сменилась проложенной людьми стежкой. Кое-где из-под ковра пожухлой травы торчали истертые временем, растрескавшиеся плиты. Прежде, при Империи, тропа была оживленным трактом. Впервые в жизни Ирмина задумалась, чем же была та легендарная, никогда не виденная ею вживую Империя, что от нее остались такие дороги? И какой же должна была быть катастрофа, уничтожившая Старый Сколен? Расспросить бы отца, так ведь не расскажет...

  ...С севера Хедебарде незаметен до последнего момента. Кажется, еще недавно ничто не предвещало близости человеческого жилья - ни пни, ни горьковатый запах дыма, ни голоса, ни спешащие в тепло путники. И вдруг вековые, строевые сосны расступаются, и за неширокой речкой показывается небольшой замок на скале, прилепившаяся к склону деревня, где живут крестьяне, немногочисленные ремесленники, слуги и просто прихлебатели. На сыром ветру хлопает выцветшее знамя с гербом здешнего, еще сколенского барона - полыхающее сердце на скрещенных мечах, увенчанное шлемом с плюмажем, под гербом затейливой вязью выписан девиз. "Мое сердце бьется для Императора!" - прочитали бы Нэтак и Ирмина, если бы умели читать.

  За рекой дорога разделялась. Старая, еще не мощенная, петляла по вековым лесам, сменялась бродами через речки, взбиралась на холмы и спускалась в овраги. Новая тянулась по равнине, через речки были переброшены аккуратные мостки. От обеих дорог к замку шли ответвления, по которым в базарный день можно попасть в село. В старые времена через эти места купеческие караваны и воинские обозы тянулись на Север - к Баркину, Крамару и Хорадону. Теперь по обоим трактам ходят хорошо если раз в неделю, а зимой путники и вовсе не попадаются. Сейчас движение на тракте как раз замирало, словно впадало в зимнюю спячку.

  Нэтак и Ирмина подошли к городку в спокойный предсумеречный час, когда догорает долгий северный закат, а по чистому, словно вымытому дождями небу ладьями плывут облака. Где золотистые, изящные, как волосы северной красавицы, где снежно-белые, словно зимние поля, а где и багровые - как пролитая за Сколен кровь. Облака переливаются, то ослепительно сияют, то гаснут, когда с востока на чистое пламя заката наползает мрак. А с ними меркнут и тревожные отблески-сполохи на хвое сосен и елей, на белых стволах берез. И только на самом горизонте еще долго рдеет вишневая полоска заката, увидеть ее можно лишь с самой высокой башни замка: на много миль окрест простирается кондовый, нетронутый лес. Здесь, в Хедебарде, кончается Верхний Сколен - но Баркнейская земля еще не начинается. К северу на несколько дней пути расположились непролазные заболоченные леса, пограничье между Сколеном и землями баркнеев, кетадринов, нижних кенсов и тардов. Край, про который никто точно не знает, кому он принадлежит, да и не стремится узнать. Налоги платить тут некому, а кому, кроме медведей, интересны безлюдные леса и болота? Фольвед была права: где нет крестьян, там и рыцари не водятся...

  Вокруг городка крепостной стены не было: ров, вал и поверх вала - частокол. И сам замок был деревянным - разве что бревна пропитали особым составом, от которого они почти не горят и не гниют. Каменоломня далеко, камень дорог, а строевой лес - вот он, только успевай валить. Зато теперь Хедебарде могла бы угрожать армия - но не шайка грабителей. А кому, спрашивается, взбредет в голову тащить солдат в безлюдные топи?

  Ворота - массивные дубовые плахи, окованные листовой медью, которые без тарана никто бы не высадил - уже закрывались.

  - Стойте! - закричал Нэтак, вбегая в проем. Следом припустила Ирмина: ночевать в лесу около городка не хотелось вдвойне. Командир стражников, рослый мужчина с видавшим виды копьем, выматерился - но ворота ненадолго замерли. - Я отплачу до утра, - добавил Нэтак. - У меня есть товар.

  - Да что у тебя может быть? - удивился верзила, перекладывая копье в другую руку. - Гони деньги, а то как дам... Или... это у тебя что, жена?

  - Стал бы я тащить с собой жену, - усмехнулся Нэтак.

  - Уступи на ночь - даже пива дадим! - посоветовал стоявший справа от командира рослый детина с кистенем.

  - Доблестные воины, - усмехнулся Нэтак. - Я же сказал - утром заплачу чистоганом! А это самое в карман не положишь, и пиво на него не купишь. Так, ночку скоротать... Лучше скажите, как пройти в трактир...

  - Так ты к Вартасу пришел? - понимающе ухмыльнулся детина с кистенем. Ирмине его усмешка не понравилась. - Ну, тогда все ясно... Чтобы завтра с утра половину вырученного - нам!

  - Ваша взяла, - вздохнул Нэтак. - Отдам... Пошли, Ирмина, скоро ты отдохнешь...

  В этот вечерний час казалось, что улочки городка словно вымерли. Урожай собран, купцы разъехались, свадьбы отшумели. В такое время хорошо сидеть дома, делая что-то, до чего в страду не доходят руки, а как стемнеет, любить жену, или, если ее нет, отправиться в единственный на весь Хедебарде трактир Вартаса. Здесь всегда есть пиво, музыка и жаркие танцы хорошеньких (а если в кармане хоть немного бренчит - так и доступных) девушек. Но веселье никогда не выплескивается за стены трактира: он как островок вечного праздника в дремотной тишине городка, неизменной от века.

  Трактир нашли быстро: он как бы прилепился к замковой скале, и сам был неотличим от окружающих лесов. Потемневшие от времени бревна, щели для тепла законопачены мхом, сам домишко приземистый, почти по самую крышу зарытый в землю. Долгими, суровыми зимами, как и все дома в этом краю, трактир казался огромным сугробом, и только столбик дыма из дымохода напоминал о том, что внизу живут люди. Сейчас снега еще не было, и была видна такая же потемневшая от непогод крыша. Увесистая дверь, держащаяся на берестяных петлях, была не заперта.

  Толкнув дверь, путники вошли.

  - Закрывай, тепло выходит! - крикнул чей-то пьяный голос.

  Внутри было темно, мглу едва разгоняла одинокая лучина, но уютно и тепло. Воздух казался вязким и густым от запахов подгоревшей снеди, пива, пота и дыма. Гудели нетрезвые голоса, гремел барабан, и его звуки вплетались в переливы флейты. В центре зала был небольшой, освещенный четырьмя такими же плошками помост, на котором кружилась и изгибалась босоногая танцовщица. Казалось, ее совсем не трогали десяток сальных мужских взглядов, скабрезные выкрики пьяных, тем более собственный костюм - более чем короткая блузка, прикрывавшая, по сути, только грудь, да и ту частично обнажал глубокий вырез. Распущенные, как у блудницы, волосы особенно потрясли Ирмину.

  - И ей...

  - Да плевать ей, - отмахнулся Нэтак. - Когда тебя каждый день имеет кто ни попадя, на взгляды плевать.

  - А она...

  - Рабыня, - усмехнулся отец. - Попробовала бы она не послушаться своего хозяина - враз бы плеткой получила... И ты бы на ее месте враз отвыкла закрываться.

  Ирмина покраснела, поплотнее надвинула плащ, тем более, что несколько липких, бесстыжих взглядов переключились на нее. Наверное, только сейчас дочь мельника задумалась, что окружающий мир полон опасностей. И они не исчерпываются трясинами, зверьми и даже далеким и загадочным Тьерри, о котором малышне рассказывала Фольвед.

  - Пойдем отсюда, может, кто примет, - попросила она.

  - А чем платить будем? - перебил Нэтак. - А с трактирщиком мы давние друзья, договорюсь.

  Трактирщик появился совсем скоро - видно, они и правда хорошо знали друг друга. Может, отец ходил сюда не первый раз, и торговал в тайне от Фольвед, подвергая опасности всю болотную деревушку? Но зачем тогда потащил ее, она ведь может проболтаться... Да что там, и скажет, как только вернется.

  Стоп. КАК ТОЛЬКО ВЕРНЕТСЯ. А кто сказал, что вернется? Может, отец замыслил что-то такое, и никак нельзя оставить дома свидетельницу? И теперь ее...

  - Мир твоему дому, Вартас-катэ, - поприветствовал трактирщика Нэтак. Радостный голос отца, в котором только битый жизнью, подозревающий всех циник услышал бы фальшь, вывел ее из задумчивости, и спугнул почти оформившуюся мысль. - У меня есть товар, отойдем, поговорим. Посиди здесь, - велел Нэтак дочери. - Я сейчас вернусь, только договорюсь про ужин и торговлю - и приду.

  - А чем торговать-то будете? - непонимающе спросила Ирмина.

  - Тебе знать не положено, еще разболтаешь. Сиди, сторожи место!

  Шушукались старики недолго. Трактирщик поманил пальцем крутобедрую служанку, а когда она подошла, потребовал:

  - Ему пиво, колбаски и свежую лепешку. Ей - пирог с капустой, щи и наш особый морс для красавиц.

  Вартас плутовато подмигнул Нэтаку, служанка бросилась исполнять.

   - Поедим, поспим, а там и дальше поедем, - пояснил Нэтак. Подозрения ожили с новой силой. Но тут все были такими приветливыми - не хотелось верить, что отец что-то замышляет против нее...

  Еду принесли быстро, только учуяв аромат свежей, только-только из печи, лепешки, голодная Ирмина сглотнула слюну. После долгой дороги, сырости, голода и холода еда показалась неимоверно вкусной, разве что щи оказались слишком острыми, и пришлось выпить весь морс. Музыка звучала все громче, голова шла кругом, и в то же время неудержимо хотелось спать. Ирмина пыталась сосредоточиться на танцовщице, на пьяном, заросшей бородой лице посетителя, на том, что говорит отец.

  - Сейчас, уважаемый, она заснет, тогда деньги и отдадите, - произнес отец. - Я никогда не обманываю покупателей... в главном.

  - Я знаю, потому тебя еще не отравили. Что ж, передавай привет барону Тьерри. И молись за упокой твоей Фольвед.

  "Фольвед... Тьерри, - вяло ползали в голове мысли. Думать отравленные мозги отказывались напрочь, но сквозь подступающее забытье прорвалась ослепительная, как молния в ночи, мысль. Вмиг она поняла и цель путешествия Нэтака, и собственную роль в этом путешествии. - Предательство!" Надо было вскочить, бежать к двери, отталкивая подлецов, затеряться в переулочках, а когда рассветет, выбраться в лес и идти назад. Она должна успеть...

  ...Но глаза закрывались сами собой, руки бессильно распластались по столу, и сопротивляться необоримой дреме не было сил. Не доев пирог, Ирмина заснула.

  Убедившись, что она не притворяется, Нэтак сделал знак трактирщику.

  - Готова! Тащим! Веревки не забудь, и постарайся сбыть поскорее и подальше! Поутру я ухожу, и деньги должны быть до рассвета!

  - Что ты тут раскомандовался? Мой трактир!

  - Моя дочь, - отозвался Нэтак. - Хоть и на нее глаз отребье положило.

  - Так она еще девочка? - радостно присвистнул Вартас. - Сотню точно дадут, особенно если с родителями проблем не будет. Молода только, было бы лет пятнадцать...

  - Зато посмотри, - распустил шнуровку блузки Нэтак. - Все при ней. А чего нет, вырастет. Это лучше, чем твои тридцатилетние старые девы, на которых взглянешь - вздрогнешь.

  - Ладно, восемьдесят золотых. "арангуров".

  - По рукам.

  Вартас, низенький, какой-то скользкий тип неопределенного возраста в окружении двух громил с ножами и кистенями, со вздохом отсчитал восемьдесят "арангуров". Потом громилы подхватили бесчувственную девушку, отнесли в повозку, и затемно тронулись на юг, прочь из города. На невольничьем рынке в Старом Энгольде ушлые трактирщики наверняка дадут немало: ведь смазливых невольниц много, а девственниц среди них... Нэтак пересчитал золото еще раз, проверил каждую монету на зуб и, удовлетворившись, сам отправился к воротам. Теперь денег до Гремящего ручья хватит, а вернувшись с рыцарями, он заберет все оставленное в деревне, и еще прихватит чужого. Ну, а Ирмине, всю жизнь прожившей в деревне, пора повидать мир... и "гостей", конечно.

  Теперь дыхание зимы чувствовалось на каждом шагу. Ночами ледяные дожди превращались в мокрый снег, к утру он таял, и вся деревня беглецов тонула в ледяной грязи. Сквозь неплотно прикрытые двери и ставни сочился сырой холод, в эти дни он стал привычен, как дождь и ветер.

  Фольвед спала, устало подложив кулак под подушку. Как ни помогали ей Эвинна, Аргард и младшенькая, Амти, а все равно без мужа тяжело. Выйти же замуж повторно так и не решилась - слишком врезался в память день, когда увидела меч Эгинара в руках Тьерри.

  А вот Эвинне было не до сна. Как ни устала она за день, хлопоча по хозяйству, смутная, почти неосознанная тревога не давала ей заснуть. Так собака чувствует приближающийся пожар - или крысы, когда бегут с корабля. Жизнь в вечном страхе быть раскрытыми, подвергнуться расправе алков приучила их к чуткости и осторожности.

  - Мам, - произнесла Эвинна. Фольвед спала чутко, сразу же приоткрыла заспанные глаза.

  - Чего тебе?

  - Они нас не найдут?

  - Кто?

  - Алки... Я боюсь...

  - Спи, глупая, - произнесла Фольвед. На самом деле она гордилась сообразительностью дочери, но сегодня ей было не до нежностей - слишком устала. - Сюда они не сунутся, здесь кончается власть короля и Верхний Сколен. Да и как узнают, что мы здесь?

  - Мама, ты же помнишь, Нэтак с Ирминой пропали.

  Вообще дочь права. Ирмина, которую Фольвед уже видела невесткой, вызвала немалый переполох, когда три дня подряд не появилась на пороге дома. Невзирая на неодобрение матери, Аргард пошел к Нэтаку - но и там никого не было. Всю ночь шедший дождь смыл все следы.

  - Не бойся, до зимы по болотам не пройдешь. А зима наступит не завтра. Есть только одна тропа... Но откуда о ней знать рыцарям? Да и стоят там сегодня Аргард и другие парни, а у них после случившегося рука не дрогнет.

  И правда, как пропала любимая, старший сын закаменел лицом. Фольвед как в зеркало увидела свое лицо в первые дни вдовства. Справедливый, неужели и в ее взгляде читалось такое черное, неодолимое отчаяние? Тогда же сын сделал себе огромную, способную пронзить рыцаря, как вертел цыпленка, рогатину - и теперь всякий раз просится в дозор. Может, еще надеется встретить суженую - а может быть, наоборот, ждет возвращения Нэтака, чтобы спросить с мельника за все - и сразу. Впрочем, сейчас он как раз вернулся из дозора, устало вытянулся на скамье и забылся беспокойным сном.

  Далеко-далеко, едва слышный за влажным шелестом ветра и плеском дождя, прозвучал слабый вскрик и вроде бы металлический лязг. Но звуки были настолько слабы, что ни Фольвед, ни Эвинна не могли понять, померещилось или нет.

  - Спи, - прошептала Фольвед. - Хочешь, я тебе спою песенку, которую мне пела мама?

  У Фольвед был сильный, красивый и звонкий голос - когда она пела, вся деревня боялась даже дышать. Сейчас она скорее шептала мерным речитативом, чтобы не разбудить остальных.

  Будут волосы огненно-яркой волной

  Золотиться под солнцем до пят.

  Будешь юною, радостной и молодой,

  И не знающей горя и зла.

  Будут боли и беды тебя стороной

  По далекой тропе обходить,

  Будет жаркое солнце сиять над тобой,

  Будет ветер тебе ворожить.

  Будет тенистый лес над тобой шелестеть,

  Будет речка о счастье беспечно болтать.

  Соловьи о любви и мечте будут петь,

  А дорога - манить и звать в синюю даль.

  Не коснется ни горе, ни злая беда

  Твоих девичьих худеньких плеч.

  Не найдет тебя лютый враг никогда,

  Так и будет, ты только поверь.

  И куда-то лететь будут мимо года,

  Серебриться под солнцем грибной будет дождь,

  А теперь спи спокойно, Эвинна моя,

  Пусть на улице дождь красит в черное ночь...

  Фольвед прервал жуткий крик на улице. Сомнений не осталось, в деревне что-то происходило. Вдова сотника Эгинара вскочила, босые ноги обожгло холодом земляного пола. Аргард молодец. Он уже вскочил, ухватил тяжелую, оставшуюся от отца рогатину и бросился к двери. Но что, Ирлиф побери, происходит? Разбойники? Свалившаяся на деревню беда была слишком огромной и непоправимой, чтобы сознание смогло сразу осмыслить. А ведь ответ лежал на поверхности...

  Аргард резко, рывком распахнул дверь.

  - Кто зде... - и отпрянул, медленно заваливаясь на спину. Из груди торчала вошедшая по самое оперение стрела. Фольвед закричала, не виденный ни разу наяву, но сотни раз в кошмарах ужас повторялся. Алкский ублюдок-лучник отнял у нее отца, а теперь и сына? Да есть ли в этом мире хоть какая-то справедливость, или богам на все плевать? Всхрапнула, хороня последние сомнения, лошадь, раздался плеск сапог спрыгнувшего в грязь всадника. Дверь пинком распахнула высокая фигура с факелом в левой руке и окровавленным мечом в правой. Свет резанул по глазам женщин, только миг спустя Фольвед увидела лицо. Тьерри, барон, пришедший вернуть свое. За спиной, неся запасной колчан и хозяйский лук в саадаке, семенил Нэтак. Интересно, куда эта тварь дела дочь?

  - Ба, какая встреча, Фольвед! - заулыбался Тьерри. Он постарел, огрузнел, под глазами синели мешки - след пьянства, - но меч в руке держал уверенно. Да и еще один алк с луком, стоящий у входа, придавал ему уверенности. Стрела наложена, только натянуть тетиву и всадить стрелу в упор в бездоспешное тело. Чего тут бояться даже и одному? Единственного хоть немного опасного, сына сотника Эгинара, удачно свалил Мойфельд. Ну, а Фольвед сейчас даст ему все, о чем он мечтал что с Олтаной, что с Ирминой, что с другими сельскими дурами. Даже больше, если не захочет, чтобы рыцари повеселились с малявками. - Нас явно сводит вместе судьба. Нашей близости хотят Боги, Фольвед. Сейчас ты нагнешься, задерешь юбку и сделаешь мне хорошо.

  - С какой радости? - усмехнулась женщина. Она знала, что в полной его власти, и ее-то уж точно не пощадят, но хотя бы плюнуть в наглую морду должна успеть. Пусть потом делают, что хотят, хоть на части режут - она будет только хохотать им в лицо. - Ты что, уже отрастил то, о чем я говорила? Или засохло даже что было?

  "Может, убьет нас сразу, - подумала она, вслушиваясь в доносившиеся с улицы звуки. Свист арканов, стоны, крики, проклятия, звуки ударов. Это не один бандит, рыцари тщательно подготовились, а Нэтак их навел. - Остальных-то выпорют и угонят обратно, а меня с девочками... А что, если..."

  Надежда все равно мала - но попробовать стоит. Вдруг Эвинна или Амти смогут выскочить на улицу, пока Тьерри развлекается, а потом дойти до Хедебарде? Да даже если сгинут в болоте, это лучше, чем то, что предстоит ей самой. Фольвед распрямилась, так, что грудь выпятила домотканую рубаху, и провела языком по губам. Она была еще красива - той зрелой, умудренной опытом красотой, какая свойственна повидавшим жизнь, распростившимся с юношеской беспечностью людям. Тьерри даже разинул рот - от этого розового язычка, скользящего по манящим губам, его окатило волной жара. А уж когда крупная, рано огрубевшая рука скользнула по юбке, как раз чуть пониже веревки...

  - Знаешь, я тут подумала, что давно не подавала милостыню нищим, - издевательски усмехнулась Фольвед. "Прости, Эгинар, - как перед живым, взмолилась она - впрочем, в ее памяти муж и не умирал. - Только ради твоих дочерей". - Видишь ли, у нас в деревне таких нет... то есть не было до вас. А ты же как нищий, Тьерри - только нищета у тебя не в кошельке, а между ног. Ну, сними штаны, мальчик, и я честно сдохну со смеху. Что, боишься при своих людях?

  Тьерри сам не понимал, что чувствует к этой женщине. Ненависть - но одновременно и неутолимую, много лет сжигавшую его страсть. Желание втоптать ее в дерьмо, унизить, раздавить, заставить ползать у ног - и робкую надежду, что когда-нибудь она поймет, что он лишь исполнял долг перед королем, что так было надо. Поймет - и примет, отказавшись от призрака мертвого сотника, станет его тылом и опорой. Если бы она это сделала и родила ему сына - он бы согласился удочерить этих двух малявок, и готов был бы поклясться перед алтарем Алка Морского, что найдет им хороших мужей и, не скупясь, даст приданое. В конце концов, дочери - не наследники. Глядя на нее сейчас, он вдруг понял, что будь у него такая жена, не понадобились бы Олтана, Ирмина и прочие. Потом гнев на уведшую пол-деревни, да еще и опозорившую его, вдову пересилил. Холодно усмехнувшись, он ответил:

  - Это я даю тебе милостыню: ты, вдова сколенского ублюдка, понесешь от алкского барона. Ненадолго, пока мне не надоест, ты ощутишь себя баронессой.

  - Это еще что, - отозвалась Фольвед. Руки уже колдовали над завязками юбки. Только бы Эвинна сообразила, когда он будет... А они будут глазеть... - Эка невидаль! Вот ты, алкский баран, удостоишься поистине невероятной чести: в тебя, крысиное дерьмо и трусливый убийца, плюнет вдова сколенского кузнеца.

  "Успела! Теперь только спасти дочерей..."

  От такой "чести" алк онемел. Он не знал, что делать, чего ждать от этой ведьмы. Сейчас она должна ползать в грязи у его ног, готовая сделать все, что угодно, ради дочерей. А он развлекся бы с ней, потом с девками, потом отдал бы всех стрелкам, а затем все равно бы убил. Сколенцы должны знать, как алки карают ослушников. Но она... Будто чувствует, что пощады не будет - и просто старается хоть чем-то ему досадить. "Тебе бы мужчиной родиться, - неожиданно подумал Тьерри. - Рыцарем. С каким бы удовольствием я бы прирезал тебя на дуэли. Или ты меня - тут уж как Алк Морской решит".

  - Ну что, попробуем, алкская ты шавка? - поинтересовалась Фольвед, когда Тьерри стер слюну. - Ты ведь об этом девять лет мечтал... - Рука выпустила концы веревки, и юбка соскользнула на пол. А Фольвед рванула пуговицы - и рубаха тоже слетела прочь. Но даже голой она выглядела по-королевски гордо, большие зеленые глаза смотрели с яркой, обжигающей ненавистью.

  Если нет меча, дуэль можно вести и так. Нельзя отнять право на последний бой у воина... и у каждого, у кого в груди сердце воина.

  Терпеть больше не было сил. Тьерри яростно рванул ремень, освобождаясь от штанов, двинулся вперед и яростно, как таран в пробитую брешь, вломился в Фольвед. Женщина только стиснула зубы, но тут же овладела собой и произнесла:

  - И это все, на что ты способен? Труп справился бы лучше ...

  И поцеловала его в губы, вкладывая в поцелуй всю ненависть и презрение, каждым движением словно выливая на врага чан с помоями. Тьерри пьянила эта ненависть, будто горькое, но желанное после долгого воздержания вино. Бывает и такая страсть, что замешана не на любви, а на ненависти, которая не рождает жизнь, а сжигает, оставляя лишь окалину смерти и безумия. Не дай нам сладостная Алха разбудить такую в тех, кого мы любим.

  Соскользнули штаны, небрежно брошенные на ложе Фольвед, зазвенел о пряжку брошенный следом меч, сверкнуло в свете факелов отполированное лезвие: в нем, как в зеркале, отразилась похабная сцена. Отцовский клинок словно взорвал накопившуюся в сердце ненависть. Эвинна вырвалась из рук глазевшего на Фольвед солдата, метнулась к очагу и, выхватив тлеющую хворостину, стегнула подбежавшего алка по глазам. Вой, богохульства, но схватившие за плечо руки разжались. Пролетело над головой и застряло между бревен сруба лезвие меча, а ее руки сомкнулись на рукояти огромного, тяжелого для нее меча. С огромным усилием девочка подняла тяжелый клинок. Она не задумывалась, сможет ли отбиваться от опытных мечников, ее руку вела ненависть - а может быть, сам Справедливый Стиглон и Барк Воитель впридачу. Снести голову мрази, насилующей мать и убившей отца - а там хоть трава не расти. Меч поднялся, багровой молнией блеснул в свете факелов - и с мерзким хрустом перерубил шею Тьерри. Голова ударила Фольвед по лицу, на волосы женщине хлынул поток крови. Остальное тело, враз ставшее тяжелым и неуклюжим, придавило ее к ложу. Но сейчас, окровавленная и изнасилованная, Фольвед была счастлива, как после брачной ночи: на такое она просто не рассчитывала. Лишь бы они сейчас взбесились и убили девочек без мучений...

  Миг все - и Эвинна, вцепившаяся в рукоять меча, тоже - стояли неподвижно. Она подумала, что надо бы ударить Нэтака, который всех предал, метнулась к нему, ничего не видя от ярости - и тут меч вышел из повиновения. Мозолистая рука выкрутила из ее пальцев оружие, заломила руку за спину, сапог тяжко грянул в ребра. Жалобно зазвенев, меч с плеском упал в стылую грязь, а над головой Эвинны взметнулся семивершковый кинжал. Амти рванулась было убежать от бойни - но солдат держал слишком крепко. Осталось только плакать.

  - Эвинна-а!!! - Фольвед вскочила - и грянулась оземь, напоровшись на меч Мойфельда. Стрелок провернул оружие в ране и пинком бросил тело в грязь. Эвинна еще успела укусить чью-то руку, за что получила по голове, впадая в блаженное беспамятство.

  - Эта сколенская крыса завалила барона, - сплюнул Мойфельд на тело Эвинны. - Мы так убьем ..., что ... сколенцы все разом ...тся.

  - Погодите! - возопил Нэтак. - Тьерри обещал мне в награду одну из дочерей Фольвед! Помните, там, на пиру. Уважьте волю своего господина.

  - Хорошо, бери младшую. Эта ответит за все!

  - А я хочу другую! Старшая может крутить жернова на мельнице, и в постели будет неплоха. А младшая пока еще вырастет...

  - Она тебе глотку перегрызет, дурак, и то самое откусит! - возмутился Мойфельд. - И именно она завалила барона! Она за все ответит!

  - Я продам ее в такие дали, где она будет понимать только язык сапог, плетей и кулаков! Через месяц на ней места живого не будет. Но ее не убьют: северянам нужны рабы. Вы сможете веселиться с ней не больше недели, а там будут истязать годами, насиловать, как они привыкли насиловать овец. Ей не дадут даже помолиться богам, а значит, и после смерти ее не ждет ничего хорошего. Вы сможете так ей отомстить? Нет? А я - смогу. И уж точно не буду иметь ее, не связав руки.

  - А ты редкая скотина, мельник, - усмехнулся Мойфельд. - По рукам!

  Когда Эвинна очнулась, Нэтак поплотнее связал ей руки, заткнул рот грязным тряпьем, так что от вони она едва могла дышать - и погнал перед собой, подгоняя палкой. А сзади слышались отчаянные, способные выжать слезу даже из камня, крики: Амти предстояло выкупить собой жизнь старшей сестры. Правда, сердце у Нэтака было, наверное, даже не каменное, а из чего-то еще более бесчувственного. А на плечи Эвинны лег еще один долг, который нельзя не отдать. Потому что живые могут простить долг, а мертвым не дано даже этого.

  Глава 6. Как делается история

И надобно здесь сказать, что если и сколенцы, или крамцы, считают греховным рождение внебрачных детей, то еще строже к этому относятся алки, считая такое чуть ли не насмешкой над Богами и их установлениями. И любой другой на месте Амори, так как допустил подобное, был бы обесчещен на всю жизнь. Но и король не мог невозбранно нарушать уложения Алка Морского. Потому злобу свою он выместил на несчастной рабыне, избивая и мучая ее, как вообще никто не избивал и не мучил, ибо надо было ему скрыть свое бесчестье и доказать свою непорочность. А по королевству пустил он слух, что это рабыня его, освобожденная королем, презрев его милость, вступила в преступную связь и от кого-то понесла, и потому прежестоко должна быть наказана в этой жизни, иначе Боги ее не простят в жизни иной...

"Сказание об Эвинне Верхнесколенской", XVI, 72, 7

  Первое, что услышал Моррест, поднимаясь по лестнице - голоса наверху. Говорил незнакомый молодой парень, отвечала Олтана. Всколыхнулась ревность: что, мало ей королевского советника по Верхнему Сколену, на мальчишек потянуло? Вовремя сообразил, что не сексом единым жив человек. Может, она наоборот, пытается выставить незваного гостя. А вдруг это Альдин, за которого она просила походатайствовать? Альдин, будущий возлюбленный Эвинны ваны Эгинар. Если мальчишка погибнет здесь, то в будущем, все пойдет наперекосяк. Впрочем... Мысль прошибла холодным потом, пришлось напомнить себе, что пока ничего, не предусмотренного в "Сказании", не случилось. И все же...

  С момента появления в мире Сэрхирга каждое его действие разрушает описанную в "Сказании..." первоначальную реальность, толкая события в какой-то другой, и не обязательно лучший, коридор. Чем больше накопится отклонений, тем меньше Моррест сможет считать себя предсказателем. С определенного момента он вообще станет таким же, как все, и будет тщетно гадать, что случится дальше. Амори наверняка примет меры, дабы быстро подавить мятеж в Гверифе. Если ему повезет, так и не прославится Эвинна Верхнесколенская на весь мир. Не возникнет нужда в ликвидации Империи - и Кард останется императором. Соответственно, унаследует не королевский, а императорский титул и часть былого могущества и Аргард Второй, и тогда... Впрочем, до этого еще несколько десятилетий. А пока... Никогда не будет битв под Гверифом, Аттардом, Хедебарде, Вестэллом. Или... будут, но сколенцев поднимет на войну кто-то другой? Правда, тогда и война пойдет совсем по-другому. Не обязательно лучше для Амори, чем в "Сказании".

  Чем это грозит Морресту? Например, тем, что он, желая пересидеть грозу в тихом местечке, окажется в зоне боевых действий, кишащей дезертирами, мародерами, разбойниками, прочим прифронтовым людом. Или тем, что встанет на сторону Амори, а тот проиграет в войне, а то и падет жертвой переворота. И Мишу Кукушкина (партийная кличка Моррест ван Вейфель) потащат на плаху как соучастника. А учитывая, что тут человека на кол посадить или запытать насмерть могут влегкую...

  Скоро придется полагаться только на чутье. А оно у избалованного мирной жизнью горожанина не слишком развито. Не то что у дедов-прадедов, в мире которых были обычным делом мировые войны, концлагеря, ковровые бомбежки и ядерные удары по городам. Вот они бы тут оказались как рыба в воде, сразу просекли все расклады и оценили риски. Знающим о радиации лишь по игре "Сталкер" не стоит соваться в поселок Припять.

  - Олтана, что это значит, - открыв дверь, напустился Моррест на рабыню. Было с чего: стол накрыт, стоят два здоровенных кувшина с алкским красным, а из кубков неспешно прихлебывают незнакомцы: парень лет семнадцати-восемнадцати и женщина чуть старше Олтаны. "Да, им только дай волю" - вздохнул Моррест. - Кто это такие?

  - Позвольте познакомить вас, господин, с королевским сыном Альдином и его матерью, Альдой ваной Хорстен, - церемонно произнесла Олтана. - Я тебе о них рассказывала, нас вместе продавали в Макебалах, только она сперва на Гевин попала.

  - Ну что ж, Альда Хорстеновна, - шутливо произнес Моррест. Недовольство испарилось, а эти двое оказались довольно-таки милыми. - Позвольте поцеловать вашу ручку. Искренне ваш Моррест Вейфелевич.

  "Знали бы вы, о чем сейчас думает король Амори..."

  Он и правда поцеловал руку - заставив женщину покраснеть. Олтана укоризненно поджала губы: мол, этот северный дикарь вообще ничего не знает. Ну кто так обращается с вольноотпущенницей, всего на ступеньку выше ее самой? Амори бы не одобрил, совсем даже не одобрил.

  - Значит, господа, у нас тут веселье. Так. А повод?

  - А какой повод нужен для веселья? - улыбнулся Альдин. - Подруге мамы повезло, что еще нужно?

  - Простите, повезло с чем? - Коварное у Амори винцо, шибануло в голову не сразу. Когда пьешь, алкоголя почти не чувствуешь, а некоторое время спустя обнаруживаешь, что подгибаются ноги, заплетается язык, мысли цепляются друг за друга и ползут липкой, пропитанной вином паклей.

  - Что нужно женщине для счастья? - вопросом ответила Олтана. - Чтобы рядом был мужчина, чтобы он был внимательным, ласковым и не пил.

  - Не пил, хе-хе, - усмехнулся Моррест. - Да я, может, сюда благодаря водке попал! - А ведь и правда: выпил, пошел проветриться на палубу, и тут налетел этот гнусный туман. Эх, доведется ли еще опрокинуть хоть стопочку родной водки?

  - А что такое водка? - тут же поинтересовался Альдин. - Это типа алкского красного?

  - Ага, - пояснил Моррест. - Только прозрачное и гораздо крепче. У нас в Кетадринии из картошки гонят.

  На самом-то деле Моррест вовсе не был уверен, что здесь уже открыли секрет перегонки, тем более наверняка еще не изобрели самую важную для человека технику - самогонный аппарат. Может, и правда сделать его Амори - и прославиться на века? Ага, а где змеевик взять? Ирлиф и все его Темные, что за дурь в голову полезла. С алкским красным надо поосторожнее.

  - А скажите, - уточнил Моррест. До сих пор о религии он особо не задумывался, но надо посещать храмы, молиться, соблюдать какие-то обычаи. Тут не Земля начала двадцать первого века, и инквизиция своя есть - как их, Воины Правды, что ли? Один черт... - Где здесь ближайший храм Кетадра?

  - К сожалению, в Алкрифе такого нет, господин советник, - отозвался Альдин. - Но с имперских времен остался храм Справедливого Стиглона, Отца Богов. Если помолиться Ему, это можно считать молитвой и остальным Богам.

  - Ты своему отцу это скажи, - не удержался Моррест. Вообще-то мысль: если он будет расспрашивать про храм Кетадра, это может показаться подозрительным, но мало ли что чужеземец не знает о вере Империи? - Нет, сам я не против, но я всегда молился только в храме Кетадра, и не знаю, какие тут обычаи.

  - Разве ты не расспросил Олтану? - удивился Альдин. - Она-то сколенка, а я, считай, алк...

  "И правда! - мысленно отругал себя Моррест. - Лопух!"

  Но Олтана только улыбнулась и произнесла:

  - Конечно, расскажу. Что угодно узнать господину?

  - Сначала расскажи, как быть в храме, потому что у нас многое по-другому. Хотелось бы не наделать глупостей...

  - Долго рассказывать, - вздохнула Олтана. - Не знаю даже, с чего начать. Подходя к храму, завидев его на улице, ты должен снять головной убор.

  - Ну, это как у нас, - усмехнулся Моррест, впрочем, имея в виду не кетадринские храмы, а православные церкви. - А какой-нибудь знак есть?

  - Да, - произнесла Олтана. - Как бы рисуешь рукой в воздухе жезл Справедливого Стиглона, вот так, - она изобразила какую-то странную закорючку, действительно, напоминавшую загнутый на конце спиралью жезл или посох. - Одновременно поклонись - это будет значить, что ты готов воспринять Его слова и признаешь справедливость небесного суда. Затем заходишь, становишься там, где толпа, а самое главное, вначале покупаешь жертву - тут каждое сословие должно принести свое, от нас, рабынь, требуется капелька крови или слюны, а тебе надо купить и принести на алтарь перо и чернила. Или разведенную сажу, у нас и ей пишут.

  - Дорого?

  - Пять золотых, - отозвалась Олтана, - меня Эленбейн посылал.

  - Так, хорошо, купил я жертву. Потом?

  - Несешь ее в храм, ставишь там, где все ставят, и перо или часть чернил получаешь назад. Они освящены богом, а значит, принесут тебе удачу. Можно дополнительно пожертвовать серебряную медальку с молитвой - там, у храма продаются, - вам ее вернут, и она станет вашим талисманом. Потом, когда отдашь жертву жрецу, становишься на колени и читаешь молитву. Повторяй за всеми, если не знаешь. Дальше будет церемония выноса бога к людям - там ты просто стоишь и смотришь. Если Справедливый сочтет тебя достойным, он пошлет тебе удачу. Когда все пойдут - пойдешь и ты. Делай, что все, думай с почтением к Небесному судье - и Ему этого хватит.

  Моррест впервые выходил из дворца в город и немного опасался, выпустят ли его наружу. Но стражники, видимо, были давным-давно проинструктированы на его счет - гвардейцы лишь вынесли из ножен мечи и трижды слитно ударили в щиты. Видимо, здесь так отдавали честь. И потянулась унылая по зимнему времени аллея, обсаженная голыми, мокрыми кленами и каштанами. Ветер свистел в голых ветвях, в зубцах стен, по которым неспешно прохаживались часовые с луками, мечами и копьями. Форменные плащи потемнели от влаги, но военные не подавали никаких признаков уныния. Лучше мокнуть на этой стене, где король может оценить твое усердие, чем в Верхнем Сколене. Где из-за каждого куста может прилететь смерть.

  Во внешних воротах Морреста тоже не остановили - только заставили сказать цель пути. Зато когда он сказал про храм, подробно объяснили, как пройти. Может быть, их и не порадовал выбор Морреста - поклонение Стиглону тут воспринималось через призму политики. Но ничего не сказали, только посоветовали не связываться со сколенцами - вдруг нападут.

  "Оказывается, и тут есть сколенцы, - отметил Моррест. - Только вот непохоже, что они довольны жизнью. Ну что ж, Амори объяснил, в чем корень их бед. А я почему-то иду молиться их богу..."

  Впервые после прибытия Моррест выбрался в город. Алкриф был невелик, по земным меркам поселок городского типа. Сколько тут людей? Наверное, не более десяти тысяч. И еще тысяч двадцать - на остальном острове. Обрамляющие Алкриф скалы как исполинской стеной закрывали внутренние долины от холодных ветров, а море давало достаточно дождевых туч. Уже в начале весны, когда во внутренних областях Сэрхирга еще лежит снег и свирепствуют морозы, тут уже можно сеять пшеницу и собирать по два урожая в год. Месяцев тут, кстати, тоже двенадцать, или по двадцать девять, или по тридцать дней. Еще на галере Моррест сообразил, что их и называть можно по-земному, так стало куда проще. Сейчас как раз заканчивался февраль, а в начале марта, когда с южных морей подуют теплые ветра и покажется солнце, уже можно будет сеять пшеницу. Тогда к июлю поспеет первый урожай, и если тут же снова посеять, можно собрать второй урожай к концу ноября. Это тебе не российские четыре месяца, за которые и один урожай вызревает с трудом. Еще тут не бывает засух и наводнений, даже ночные заморозки в январе случаются не каждый год, а чтобы снег пролежал хоть месяц - такого не упомнят даже старики. Ну, конечно, кроме времен Великой Ночи, когда промерзло даже море.

  Неудивительно, что еще при Империи Алкриф считался раем земным, а после того, как Сколен опустошили Великая Ночь, "люди в шкурах" и Амори, и подавно. А ведь Амори еще и хватило ума не разорять островитян налогами, переложив все тяготы на сколенцев! Неудивительно, что коренные жители Алкрифа Амори боготворили. Сколенцы, попадавшие сюда только в качестве рабов и чернорабочих, тоже получали кусок с этого пирога - но, конечно, поменьше и поплоше, а потому хозяев острова ненавидели. Впрочем, никто ведь не сказал, что таджики-дворники так уж любят мусорящих москвичей, корыстолюбивых ментов и отмороженных скинхэдов. И дай им в руки "калашниковы"...

  Вообще в Алкрифе чувствовалось что-то сходное с Москвой. Но были и отличия: если идешь по Москве, прежде всего видишь дорогие рестораны, модные бутики с астрономическими ценами, гигантские торговые и офисные центры, а заводы прячутся на задворках, в обшарпанных, по большей части не ремонтированных с советских времен корпусах. Здесь на каждом углу находилась лавчонка, а в ней, сразу за прилавком, работал ремесленник. Потом сам же все и продает.

  Даже сейчас, зимой, над городом висел неумолчный звон кузнечных молотов, перестук молоточков башмачников и чеканщиков, свист пил и звонкие удары топоров. Он начинался рано утром, сейчас, зимой, еще до рассвета, а стихал вечерами. Были тут, разумеется, и конторы ростовщиков, и кабаки, и бордели - но они были в явном меньшинстве. В постсоветской Москве, понял Моррест, господствовал дух хвастовства былым величием и пустого прожигания жизни, а в Алкрифе напряженно бился пульс огромной державы. Оказывается, алки - собранный, целеустремленный и настойчивый народ: наверное, так выглядели англичане эпохи Клайва и Каннинга. Раньше Моррест удивлялся, как крошечная Алкия смогла столько нахватать. Теперь понял. Эвинна не сможет одолеть такую силу, у нее нет ни таких городов, ни такого народа. Надо держаться на стороне Амори, авось и удастся не попасть в мясорубку.

  Вот и храм - молчаливый свидетель былого величия Империи. Стройные, нарядные колонны, облицованные малахитом, рвущиеся ввысь и заканчивающиеся вычурными капителями. Обманчиво-легкий, будто парящий над колоннами, купол, увенчанный золотым изображением знака Стиглона. Облицованный синей глазурью, как купола мечетей Средней Азии, в солнечный день он, наверное, ослепительно сверкает. Покрытые барельефами стены за рядом колонн, пристроенные изящные башенки, еще больше усиливающие сходство с мечетью. Но на "минаретах" сходство и заканчивалось: изяществом, устремленностью ввысь, к горним высям, храм больше напоминал архитектуру Древней Греции в ее лучшие времена. А затейливая вязь сколенского письма на стенах и барельефах напоминала то ли арабское письмо, то ли деванагари. Наверное, времена Империи и были тут античностью, которая сгинула, убитая Катастрофой. А время, в которое попал Моррест, наверняка станут называть Темными веками. Грустно.

  Храм и сейчас пленял строгим, ничего лишнего, величием. Заметил Моррест и следы упадка. Где потрескавшаяся облицовка, где отвалившийся кусок штукатурки, где и выцарапанная гвоздем похабщина. В огромные, рассчитанные на сотни прихожан ворота ныне тянулась узенькая струйка бедно одетых, замордованных непосильным трудом людей. По сколенской речи в толпе Моррест понял: для этих людей Алкская земля была не родиной-матерью, а мачехой - причем на удивление глупой и жестокой. Богатая одежда, пожалованная королем, резко выделяла его в толпе, на него сразу же стали недобро коситься. Морресту вспомнились предостережения стражников. Да, тут Стиглон - божество не столько национальное, сколько классовое. Не хватает только Владимира Ильича в кепке и на броневике. Впрочем, ждать его недолго, разве что в этом мире он будет женского пола. Хотя Эвинну скорее стоит сравнивать с Разиным и Пугачевым...

  - Храм Алка Морского у побережья, господин алк, - по-алкски произнес рослый углежог со въевшейся в поры кожи сажей. Закашлялся, сплюнул. Морресту тоже было не легко, алкскую речь он понимал с пятого на десятое. - Хоть тут избавь нас от своего присутствия. А то ведь нарвешься когда-нибудь...

  - Но мне нужно помолиться именно Справедливому, - произнес Моррест по-сколенски. Мужчина посмотрел сперва с удивлением (нынешние алки не утруждали себя изучением языка Империи), а потом с радостным удивлением.

  - Сколенец?!

  - Нет, кетадрин, - поправил Моррест. - А теперь, как и вы, служу Алкскому королевству.

  - И неплохо служишь, - скривился мужчина. - Меня зовут Барри ван Эгинар.

  - Моррест ван Вейфель, - произнес было Моррест, но вовремя осознал ошибку и добавил: Так меня люди зовут.

  Огромные, обитые позеленевшей бронзой ворота медленно открылись, впуская людской ручеек. Помещение было рассчитано на тысячи человек, и в былые времена наверняка заполнялось до отказа. Сейчас тут было не больше сотни сколенцев, бедно одетых и усталых. Оружия, с которым любят щеголять алкские дворяне, нет и в помине.

  Пройдя под высокими, украшенными лепниной сводами ворот, Моррест не удержался, огляделся. Конечно, привычных по русским церквям росписей и икон не было и в помине. Их заменяли искусно вырезанные в камне барельефы. Свет из узких окон, прорезанных в "барабане" под куполом, смешивался со светом факелов и больших масляных ламп, их отблески причудливо трепетали на стенах, и казалось, что барельефы на стенах храма живут и движутся. Мастерам удалось достичь настолько сильного эффекта, что поначалу Моррест слегка испугался несущейся на него конной лавины. Где на Земле умеют так наполнить вырезанные в камне изображения жизнью и движением? Разве что в Индии. Да и то надо смотреть вживую, а не на фотографиях.

  На стенах храма вершилась своя, не застывшая в камне, жизнь. Грациозно изгибались танцовщицы, приплясывали под свою же мелодию барабанщики, пехотинцы строились в длинную, насколько хватает глаз, фалангу, выставляя вперед длинные копья, прикрываясь большими шестигранными щитами. Из-за их спин слали стрелы лучники, а совсем уж позади работали какие-то метательные машины. Сразу видно, мастер-камнерез имел о них весьма смутное представление, вдобавок постарался свое невежество скрыть. Какое-то время Моррест вглядывался в странные механизмы... Нет, деталей не различить.

  От созерцания барельефов его отвлекло заунывное пение - судя по тому, что все опустились на колени, жрец уже начал ритуал. Моррест поспешно последовал примеру остальных. Пению вторил нестройный хор прихожан, "кетадрин" попытался присоединиться, но слова различить не удалось. Тогда он ограничился мотивом, не стараясь вникнуть в смысл слов. Постепенно темп и громкость музыки нарастали. Вначале едва заметная, она становилась все более яростной, требовательной и грозной. Казалось, она зовет в бой - за Сколен, за освобождение, на штурм проклятого острова, строящего свое благополучие на крови и слезах покоренных народов...

  Когда гимн смолк, люди еще долго молчали. Пользуясь этим, седой, морщинистый, одетый в бордовый балахон жрец показался на балкончике, служившем вместо кафедры. С обеих сторон его поддерживали молодые помощники, но в глазах старика светился по-молодому цепкий ум и стальная воля. Годы так и не согнули его спину, а лет так шестьдесят назад - Моррест готов был поспорить - старик был офицером в каком-нибудь имперском легионе.

  - В гимне о справедливости нашего Небесного Судьи есть слова: "Если правитель справедлив и богобоязнен - мое благословение с ним да прибудет, ибо исполняет он мою волю среди людей. Если же судит владыка неправедно, и одних осыпает дарами, других же только истязает, то идет он против моей воли. И как сам он судит людей, так и я буду судить его". Но наивно предполагать, что Он будет сам посылать на голову дурного властелина молнии и громы. Следует всем вам знать, что вы сами можете стать исполнителями воли Отца Богов, приговора правителям, нарушающим божественный закон. Божественным провидением вы попали в самое логово одного такого правителя. Когда настанет час расплаты, помните, что вы должны сделать!

  "А ведь это настоящая экстремистская пропаганда! - запоздало сообразил Моррест. - Прямое подстрекательство к мятежу! Они тут все как-то устроились, получили работу, и наверняка лучшую, чем получили бы на родине. Ну, конечно, не они тут хозяев жизни - но ведь с голоду не умирают, вдобавок, здесь им не дают особо спиваться, да и развлечения какие-никакие есть: все-таки большой город. А эта старая обезьяна подводит всех под топор, да еще на этом наживается... Пользуясь тем, что храм неприкосновенен, а Амори держится за старые законы..."

  Сначала Моррест не понял, отчего у ворот возникла давка. Он даже подумал, что кто-то из сколенцев напился и устроил драку, или, наоборот, слишком ретивые богомольцы отдавили кому-то ноги в полупустом зале, но тут раздался уже знакомый перезвон кольчужных звеньев и короткий лязг неплотно пригнанной амуниции. А увидев серые, неуловимо похожие на милицейскую форму плащи городской стражи, понял: на этот раз жрец доигрался.

  - Именем Алка Морского, всем стоять! - приказал рослый мужчина, о звании которого можно было только догадываться: в нашивках на плащах, заменявших тут погоны, Моррест еще не разбирался. - Обряд отменяется. Мы пришли арестовать смутьянов, подстрекающих к мятежу, и уничтожить оплот смуты в нашем городе. Отныне здесь будут молиться Алку Морскому. Выходите по одному, подняв руки, и если вы невиновны, вас отпустят после проверки.

  Акустика в храме была прекрасная. Даже слабенький, дряблый голос старика был слышен каждому, а уж зычный бас военного, привыкшего перекрывать лязг мечей и вой шторма, разнесся под древними сводами подобно гонгу. Но никто ему не ответил. Толпа окаменела от такого кощунства. Недвижим был и сам бог, изображенный в виде благообразного старца с затейливым жезлом. Изваянному из бронзы, покрытому цветной глазурью, ему было наплевать, что его выселяют из храма, как пропившего квартиру алкоголика. А стражники уже рассыпались по залу, торопливо обыскивая прихожан. Некоторых и правда отпускали, угостив пинком под зад или подзатыльником - смачным, с осознанием своей безнаказанности. А какой-то девушке уже заломили руки, повалили на пол и теперь пинали сапогами. На миг показалось разбитое в кровь, страшное лицо, а от ее жуткого, как предсмертный стон, воя у Морреста побежали мурашки.

  Со старым жрецом тоже не церемонились. Один из поддерживавших парней загородил старика собой.

  - Не смейте его трогать, он представляет в Алкрифе Справедливого...

  Молниеносный удар кулака в латной перчатке. Брызги крови, мокрый хруст сломанного носового хряща, парень отлетает назад. Стражник метко бьет древком в живот, еще раз и еще - парень корчится в луже собственной крови, кровью его и рвет. Старика алки схватили за шкирку, как нашкодившего щенка - и потащили к выходу.

  Каким-то неимоверным усилием девчонка смогла вскочить, отпихнув навалившегося сверху громилу под ноги остальным. Жестокий удар опрокинул ее обратно, налетевшие коршунами стражники взялись за нее по новой. Лицо превратилось в жуткую маску, кровью забрызгало верх рубашки, в крови и грязных следах сапог была и порванная юбка, из-под которой виднелись стройные ноги. Как только она окажется в тюрьме, Моррест готов был поспорить, эти скоты воспользуются ее беспомощностью, а когда натешатся... Сам не понимая, что делает, Моррест выдвинулся вперед, заслоняя девчонку и становясь между ней и погоней.

  - Стойте! Я королевский советник по Ниж...

  - Ну, и сдохни!

  Моррест попытался увернуться, но противником был не пьяный ловелас, даже не уличная шпана, а воин с пеленок, за выслугу лет получивший теплое местечко. Кулак в латной рукавице смачно ударил в челюсть. Захлебываясь кровью, Моррест отлетел - и тут же получил древком копья по ребрам. Он и не знал, что эта штука может бить так больно.

  - Я буду жаловаться королю! - возмутился Моррест. - Вы...

  - Мы твою мать все вместе ..., ублюдок, - безразлично произнес ветеран и аккуратно треснул рукоятью кинжала по голове. Мир погас.

  - Этого ... тоже тащите, - буркнул командир. - Тоже мне, грамотей ... нашелся...

  Хреново проснуться поутру в зиндане, с кандалами на руках и с разламывающейся от удара головой? А то нет! Болела и челюсть - вывихнул ее костолом-стражник или нет? И что на Амори накатило? Еще вчера... или когда там на самом деле? В общем, еще недавно так мило беседовали с королем на тему постижения истории, а теперь вот сидишь в темном подвале на куче прелой соломы, и от ведра в углу разит экскрементами, а с потолка капает. И кандалы эти... Гребаные железяки, они на руках всего ничего, но под ними уже чешется. Если они раздерут кожу, не избежать заражения крови. А вдруг поведут на допрос и там растянут на дыбе? Или начнут дробить кости, или что тут в ходу у королевских следаков? Вспомнились прочитанные книги об инквизиции, и стало совсем паршиво.

  А ведь Эвинну в "Сказании" спалили на костре. Что, если и его?..

  Выбираться надо. Хорошо бы - обратно в свой мир. Хватит уже местного колорита, только бы вытащить с собой Олтану. Только как? Как хотя бы избавиться от чертовых железяк?!

  Моррест осмотрелся. Тьма - хоть глаз выколи. Только в крошечной щелочке - наверное, смотровом глазке в бронированной, обитой листовой медью двери - мерцает красным. За дверью наверняка вооруженный часовой. Хорошо бы заполучить меч... Хотя что он стал бы с ним делать? И не проще ли тогда помечтать об автомате, танке или - мечтать так мечтать! - атомной бомбе? Он пошевелил руками: скрежет ржавого железа впился в разламывающуюся голову раскаленным гвоздем. Проклятье...

  Моррест уже решил, что его собираются уморить голодом, когда на двери лязгнули засовы, она отворилась, и в камеру шагнул высокий воин с копьем. Он наставил острие на Морреста, без слов заставляя забиться в дальний угол. Второй держал в правой руке слепящий после мрака факел, а в левой миску с чем-то чуть теплым, наверняка тюремной баландой. Впрочем, изголодавшемуся Морресту и это показалось пищей богов. Он едва дождался, пока тюремщики выйдут, и накинулся на еду. Ложки арестанту, конечно, не полагалось, и никакие правозащитники помочь не могли, но Моррест просто осторожно выпил горячее, непонятно чем пахнущее зелье. Стало теплее и даже как-то уютнее. Появилась возможность подумать о будущем и решить, что делать.

  Придумывать было сложно: голову ломило, а соответствующего опыта не было: там, в РФ, он ни разу не бывал даже в КПЗ. До адвокатов тут еще не додумались, и додумаются нескоро, а чтобы дать взятку, нужны влиятельные друзья, родственники, и если все было сделано по приказу Амори - вхожие к королю. Да и то сказать - прислушается ли к ним Амори после такого "похода в храм"? Или решит, что Моррест специально шел договариваться с безумным жрецом?

  Моррест корил себя за глупость. Мог бы подумать, что в храме сколенского бога и соберутся сколенцы, а они к Алкии не могут питать добрых чувств. Мог сообразить, что приглашение может оказаться провокацией, задуманной, к примеру, Эленбейном и его родней. Да и Альдин, и его мать могут быть агентами королевской разведки. Да и сама Олтана... Ее вполне могли оставить специально, как глаза и уши короля... Да и Эленбейна. А секс - извечное оружие шпионок.

  Да-а, хорош. Решил, что раз знает будущее (да и то неизвестно, знает ли), то и в настоящем не пропадет. А в это время перебежал дорожку умным и могущественным людям, у которых гордыня не застилала глаза... Да что теперь убиваться? Надо думать, что делать тут, в тюрьме, чтобы в итоге не угодить на плаху. Что там было в Законе Алкском насчет общения со смутьянами?

  Моррест так задумался, что не услышал шагов. Только когда с лязгом открылась дверь, вздрогнул, не ожидая ничего хорошего. И действительно, двое давешних тюремщиков с копьями наставили оружие на Морреста. Старший коротко скомандовал:

  - Открой замок. А ты пойдешь с нами.

  Не было бы счастья - да несчастье помогло. Моррест блаженно потянулся, ощутив, что можно выпрямиться, но ему в ребра тут же уперлись оба копья, а на голову намотали плотную ткань. Оставалось идти, куда вел третий, приладивший на шею веревочку и теперь тянувший за собой. Здешние менты мало что знают о правах человека, и нет на них правозащитника Ковалева c язвительной толстушкой Новодворской...

  Повязку с Морреста сорвали только в низком сводчатом помещении, где сидели угрюмый лысый толстяк с рыжей бородой, два писца с толстенными книгами и низенький, горбатый человечек во всем красном. Его лицо закрывала такая же маска, и можно было не сомневаться: допрос пройдет при его непосредственном участии. От одного взгляда на палача Морресту стало дурно.

  - Садись, - безразлично произнес толстяк-следователь. Стоило Морресту усесться на колченогий, но прочный стул, как один из конвоиров быстро и ловко привязал Морреста. Теперь он мог шевелить только головой. - Ты обвиняешься в создании преступного заговора с целью свержения законной власти, а также посещении закрытого храма Стиглона сразу после издания указа, а также в оказании сопротивления при задержании. Ну, и в довесок - прелюбодеяние со сколенкой. Мы будем задавать вопросы - ты будешь отвечать. А если не захочешь, тогда... Снорри, Алкин - отнесите парня в комнату ускоренного дознания, пусть посмотрит, как это делается.

  Конвоиры подхватили стул за ножки и легко оторвали от стола. Открыли дверь - и в нос Морресту шибанул запах бойни: пахло кровью, каленым железом, а еще нечеловеческими болью и страхом. Жесткие руки с грязными ногтями силой повернули его голову в противоположную сторону. Против воли Моррест поднял глаза - и обомлел.

  В комнатке было жарко, как в бане, едко пах угольный дым. Запах распространялся из железной, типа буржуйки, печки, но хитро устроенный дымоход не давал дыму распространяться по всей комнатке. Большая часть скапливалась в черном от копоти дальнем углу, там было ничего не видно. Но оттуда, из самой черноты, доносился надсадный хрип и кашель.

  - Хорошо, накалились, - произнес палач и потер руки. Голос звучал глухо - он-то явно натянул на лицо повязку из мокрой марли. За специальную ручку труба дымохода была повернута и вставлена в стену. Дым прекратил идти в помещение, и теперь Моррест увидел такое...

  Он вспомнил несчастную - это ее жестоко избили при аресте в храме, а потом он попытался ее заслонить. Теперь он корил себя - наверное, стражники могли бы ненароком сломать ей шею, или отбить внутренности, увлекшись расправой. Больно, конечно - но совсем недолго. Куда простым костоломам из рыночной стражи до королевского палача! Обнаженная, вся в ожогах, синяках и пятнах крови, она бессильно распласталась на пыточном станке, только изо рта сочилась грязно-серая от угольной копоти слюна. Между ног, с содроганием заметил Моррест, запеклась кровь. То ли страже довелось схватить девственницу, то ли просто слишком много оказалось желающих познакомиться...

  Когда дым иссяк, обреченная немного пришла в себя. Даже узнала Морреста и нашла силы грустно улыбнуться. В этот момент удовлетворенный палач извлек из печи рдеющие клещи - и подошел к жертве. Предчувствуя продолжение пыток, девушка сжалась, но палач отодвинул щипцы в сторону. Несколько раз придвигал к самому лицу, потом отводил, дожидаясь, пока она расслабится и перестанет шарахаться от раскаленного железа. И только раза с десятого одним резким движением сомкнул клещи на соске левой груди. Истязаемая выгнулась дугой, долгий, звериный вопль забился под низким потолком. А палач уже крутнул какой-то ворот, и привязные ремни поползли в разные стороны, растягивая ее. Палач остановил маховик, когда и руки, и ноги девушки готовы были выпрыгнуть из суставов. Ступню уже стягивает что-то вроде небольших тисков, хрустят кости, и теперь жертва кричит безостановочно. Иногда боль так сильна, что у нее перехватывает дыхание и крик обрывается, чтобы в следующий раз перейти в нечеловеческий вой.

  Такого Моррест не видел даже в фильмах ужасов. Ужас, темный, иррациональный, потусторонний, сдавил сердце, во рту пересохло. А палач уже наложил на лицо извлеченную из очага раскаленную железную маску. Когда снял, лица под ней не было, а был жуткий, местами сочащийся кровью, местами обугленный и дымящийся окорок. Еще несколько минут - и у девчонки просто не выдержит сердце, но палач уже положил остывший инструмент в жаровню. Только напоследок ударил молоточком по пальцу руки, с хряском расплющив сустав. Моррест успел заметить - то был последний целый палец на руке. В ответ раздался даже не вопль - кричать она уже не могла - а жуткий, глухой хрип.

  - На сегодня хватит, - произнес палач. - Может умереть, и как тогда влиять на ее отца?

  - Сполосни ее и пусть отдыхает, - произнес следователь. - Как в себя придет, пусти похотливых собак, чтоб ей на колу сидеть понравилось, если папаша откажется говорить, подвесь на дыбу и кнутом. И пусть святоша смотрит. А этого обратно, мы с ним маленько поговорим.

  Стул с Моррестом унесли назад. За дверью еще раздавались тихие стоны и всхлипы: болело у нее, наверное, все тело. Наверняка все время, пока он сидел в камере, ее беспрерывно пытали. Нет, все, что угодно - только не это... Следак будто подслушал его мысли:

  - Как видите, Моррест ван Вейфель, вы все равно все скажете и во всем признаетесь - не по-хорошему, так по-плохому. Но я надеюсь на сотрудничество. Вы же разумный человек, должны понимать, что против лома нет приема. И тем, кто вас использовали, а потом выбросили, вы ничего не должны. Ваши показания смягчат вашу вину. Сразу предупреждаю: за одну государственную измену вам полагается четвертование, со всем остальным потянет на кол или что похуже. Но если вы будете сотрудничать со следствием, казнь заменят на пожизненную каторгу. Чем Ирлиф не шутит, лет через тридцать еще амнистируют, к старости выйдите на волю. Если не хотите кончить как та девка, дочь жреца... Хотя что я говорю, насиловать вас никто не будет. Но вот раскаленный штырь в зад точно засадим. Обещаю.

  "Вербуют!" Интересно, на кого заставят дать показания? Жрец мертв или, что еще хуже, в застенке, и уж точно подпишет все, что дадут - хотя бы чтобы обеспечить дочери быструю смерть. Он не нужен. Олтана рабыня, хорошо, если она сама сейчас не корчится на дыбе (а может, уже получила награду за донос на нового хозяина). Ей тоже, в общем, плевать, кто ее будет стегать плетью и раздвигать ноги. То, что он был добрее других, не отменяет того, что он ей никто, а жизнь и красота - все, что у нее есть. Никого из придворных, кроме Эленбейна, он толком не знает, но ради Эленбейна не стали бы арестовывать. Значит...

  Вот именно. Альдин - и его мать, как ее там? Или все наоборот, и "заказали" придворного историка они, и сами же подтолкнули к ловушке? Тоже похоже на правду. Но что - "похоже", а что правда?

  - Для начала скажите мне, какому богу вы молитесь, Стиглону или Кетадру?

  - Повелитель Снегов, Кетадр. Я же кетадрин.

  - Прекрасно. Но почему у нас нет сведений, что вы молились на галере после выхода из Хеодритского залива, в своих покоях в королевском дворце, да хотя бы в архиве? Кетадр - бог подземелий, а архив находится в подвале. Почему не совершали обряды, не соблюдали посты?

  - Потому что без храма я не могу молиться и приносить жертвы, - почти не обманывая, произнес Моррест. - Кроме того, наша вера позволяет в случае, если невозможно служить Кетадру, молиться его Отцу Стиглону.

  - И вы пошли в его храм. Допустим. Кстати, не знаете об указе о запрете на почитание Стиглона в Алкской земле?

  - Впервые узнал уже тут.

  - Допустим, - повторил следователь. - Назовите круг лиц, с которыми вы общались - не обязательно на тему переворота.

  - Капитан галеры Ррольм ван... забыл.

  - Хорошо. Дальше.

  - Его величество король, придворный хронист Эленбейн ван Эгинар, служанка Олтана...

  - Вступали ли вы с ней в соитие?

  - Не понял, - моргнул Моррест. - Я...

  - Вы притворяетесь или издеваетесь? Может, девку отвязать, пустить погулять, а палачу дать свежее мясо?

  - Я должен отвечать?

  - Не должны, - неуклюже пошутил дознаватель. - А мы не обязаны воздерживаться от пыток и ходатайствовать о помиловании.

  - Ладно, я понял. Да, было. Несколько раз.

  - Говорила ли она с вами о положении Сколена, владычестве алков, вела ли крамольные речи?

  - Нет.

  - А говорила ли о некоем Альдине и его матери?

  Уже заскучавший от обыденных, предсказуемых вопросов, Моррест встрепенулся. Ну, и как отвечать? Скажешь "да" - еще окажешься с ними в сообщниках. Скажешь "нет" - следователь решит, что подсудимый запирается, и пора заменить девчонку на пыточном станке.

  - Да, говорила, - выбрал Моррест наиболее безобиднй ответ. В конце концов, говорить о человеке не значит склонять его к мятежу. Если приравнивать к государственной измене вопрос "как поживаешь", проще хватать за измену всех подряд. - О нем, его родителях. Потом он был у нас в гостях. Но мы ничего такого особенного не говорили.

  - Так и есть, - усмехнулся следователь. Своего имени Морресту он так и не сказал. Злобного колдунства опасается? - В таком случае интересно бы узнать, кому адресованы обнаруженные в архиве записи на незнакомом языке.

  Моррест ахнул. Он уже и забыл о конспектах, которые неосторожно засунул на полку с фолиантами. А ведь в архиве по-прежнему хозяйничает Эленбейн. Чего ему стоило написать донос, а к нему приложить... И ведь не докажешь ничего, не докажешь! "Если выберусь отсюда, я ему такое устрою..."

  - Я слушаю, - поторопил следователь.

  - Господин следователь, бумаги действительно были. Они написаны на моем родном языке, и в них содержатся выписки из документов архива. Поскольку в некоторых из этих выписок могут содержаться секретные материалы, я не счел нужным выносить их из архива.

  - На каком языке сделаны эти записи?

  "Кто может проверить, они тут все неграмотные"...

  - На кетадринском, конечно, - ответил Моррест. И тут же пожалел.

  - Мы вначале тоже так думали. Нашли купца из Тэзары Кетадринской, он немного умеет читать и писать. Он показал, что кетадрины не имели письменности до имперского завоевания, а потом стали писать на своем языке, используя сколенские буквы. В доказательство купец предъявил грамоту, объем которой не позволял подделать ее быстро. Кстати, может, его стоит привести сюда, раз он твой земляк? Так на каком языке ты писал, Ирлифов сын?! - брызжа слюной, вдруг заорал следователь. И кивнул своим людям: - Девку отвязать, а этого на ее место, и все как обычно.

  - Нет, погодите, погодите! - воскликнул Моррест, поняв, что его сейчас начнут разделывать, как ту девчонку. - Я скажу, я все скажу! Я не Моррест ван Вейфель...

  - А, так тебя в дополнение ко всему, - хохотнул следователь, - можно обвинить в убийстве настоящего летописца, самозванстве и наверняка в поклонении Ирлифу. За все вместе светит костер. Ну, и что будем делать? Еще сказочку расскажем?

  - Это не сказка... Я... - Хотя сам понимал глупость рассказанной истории, Моррест не мог остановиться. Жуткие клещи маячили перед глазами. - Я не убивал его. Я вообще не знаю, как там оказался.

  - На галере, посреди зимнего моря, оказаться - это не в кабак зайти, - задумчиво произнес следователь. - Не мог ли ты влезть в нее в Хайодре, а потом убить настоящего Морреста и скинуть за борт? И отправиться в Алкриф с заданием, скажем, убить Амори?

  - У меня была возможность, и почему-то я его не убил, - напомнил Моррест.

  - Возможно, вы раскаялись и отказались от замысла, предав заказчиков. Это серьезное смягчающее обстоятельство, особенно если назовете хозяев. Или - что вероятнее - решили, что от добра добра не ищут, и заняли место убитого.

  - Чтобы занять его место и не попасться, я должен был обладать его знаниями. Никто не стал бы делать из убийцы ученого ради одного дела. Если я убийца, как вы это объясните?

  - Не скажи, если дело того стоит... Я знаю убийства, которые готовили десятилетиями. Для одного, скажем, дочь рабыни-шлюхи вырастили в жреческой семье, и ведь жрецу заткнули рот золотом. Но в целом - верно. Если бы я был на месте ваших... ммм... нанимателей, я приказал бы вам метнуть нож еще на первом приеме, а самому немедленно уколоться отравленной иглой. Поверьте, любой другой способ убийства мы сможем предотвратить. Но любой убийца может не решиться или предать. Нужна страховка, чтобы в этом случае убить и короля, и предателя. Ее не было, и это странно. А капитан галеры не заметил в Морресте... ничего странного?

  - Если бы заметил, я бы оказался за бортом в зимнем море... или попал бы в Алкриф в кандалах.

  - Второе вероятнее. Странная неосведомленность. А Эленбейн? Уж он-то должен был опознать, оба в Старом Энгольде при Империи учились.

  - Я понял! - факты наконец выстроились в стройную шеренгу, и странные обстоятельства появления в этом мире наконец обрели смысл. - Можно вопрос?

  - Вопросы тут задаю я, - видимо, эта фраза известна следакам всех времен, народов и миров. - Но давай, если будет что-то интересное, бить не буду.

  - Скажите, в Алкрифе есть придворный алхимик, и в каких он отношениях с Эленбейном?

  - Да, есть, он же и алхимик, и астролог, и маг, и лекарь. Отношения очень неплохие - они друг другу дорожку не перебегают. Это как-то связано с Моррестом?

  - А то, - от возбуждения лже-Моррест забыл обо всем. - Ведь кто меньше всего был заинтересован в мо... появлении Морреста при дворе? А если бы этот... настоящий кетадрин был убит обычным способом, подумали бы на Эленбейна, и сейчас тут сидел бы он. Но если летописец помрет как бы обычным способом, или, того лучше, сойдет с ума, кто подумает на хрониста?

  "Моррест" посмотрел на следователя. Сейчас обычной непроницаемой маски не было - мозг человека, всю жизнь расследовавшего государственные преступления, обдумывал новую версию, прикидывал степень вероятности и возможные нестыковки. И чем дальше, тем больше следаку она нравилась.

  - Хочешь сказать, он попросил алхимика, чтобы тот сделал какую-то отраву, даже не убивающую, а сводящую с ума. А алхимик и согласился?

  - Да.

  - Только ему-то это зачем? Ведь могут подумать и на него...

  - Не могут. У него нет мотивов. Только он, наверное, что-то напутал, заклинанием, что ли, ошибся... Зелье не свело с ума Морреста, оно просто подменило человека.

  - Как подменило?

  - Я что, сам алхимик? Я плыл на корабле... не таком, как та галера, но на корабле. Выпил водки, это вроде вашего пива, только покрепче. То есть я думал, что это была водка, но на самом деле оказалось колдовское зелье. Подозреваю, такое же в тот же миг выпил и Моррест. А потом и мой корабль, и галеру заволокло туманом, и я очутился в каюте Морреста, а он, думаю, у нас там. Словом, я в чужой каюте, хозяина нет, а вместо него я. Куда мне было после этого деваться?

  "Моррест" не надеялся, что следователь поверит - но он поверил. По крайней мере, сделал вид, что поверил. Может быть, магия тут все-таки в ходу?

  - Допустим. А как тогда забросили это зелье на ваш... корабль?

  - Если он изготовил зелье, позволяющее перебрасывать людей, наверняка может перекинуть само зелье. А если у него там сообщники...

  - Ваши корабли лучше наших? - снова огорошил "Морреста" следователь.

  - Да, они железные, - с готовностью свернул с опасной темы "Моррест".

  - И при этом плавают? Ну-ну. В таком случае назовите ваше настоящее имя.

  - Михаил, - произнес "Моррест" имя - и поразился, как отвык от его звучания. - Кукушкин.

  - Микка-иль? Кьюкуки? - на свой лад переиначил следователь. Получилось довольно забавно. - Нет, проще так и называть вас Моррестом.

  Так Михаил Кукушкин обратно стал Моррестом, не успев толком осознать это превращение. А следователь словно утратил к нему всякий интерес, ворошил какие-то бумаги, о чем-то спрашивал писцов по-алкски. Наконец кивнул стоящим за спиной Морреста громилам-тюремщикам. Один снова наставил на Морреста копье, зато второй быстро развязал веревку. Моррест с наслаждением потянулся, разминая затекшие плечи и руки, но тяжесть кандалов на руках напомнила, кто есть кто. На лицо Морресту снова намотали повязку, а двое повели его под руки к двери. На сей раз обошлось без веревки на шее.

  - Скоро мы еще поговорим, - бросил следователь ему вослед. - Вам дадут бумагу - напишите о том... королевстве, откуда вы появились.

  Дрова в камине почти прогорели, только подернутые пеплом угли еще рдели, если их касался свежий ветер. За неплотно прикрытыми ставнями лениво падал мокрый предвесенний снег, вдали глухо шумело море. Комнатка почти тонула во мраке, только угли давали немного багрового света. Все было перевернуто, тут явно что-то искали. Только большая, самое меньшее на двоих, кровать выглядела, как после любовных утех. Впрочем, тут правда был недавний обыск, а любовные утехи и вовсе только что окончились.

  Эленбейн брезгливо спихнул рабыню на пол, Олтана забилась в уголок и заныла. Она никак не ожидала, что в награду за помощь он не даст ей ни гроша. Более того - в очередной раз выдерет плеткой за то, что раздвигала ноги перед этим мерзавцем, а потом заставит нагнуться и задерет юбку. Пусть только попробует что-то вякнуть! Сразу будет обвинена в сговоре с самозванцем, с целью убийства короля. А пока - пусть делает, что хорошо умеет. Умеет же она только заниматься любовью.

  Но тревога не проходила. Он не первый год жил при дворе, и привык доверять таким предчувствиям. Что-то он упустил, да такое, отчего недолго и самому за лже-Моррестом отправиться. Потом сообразил - и тихонько ахнул. Это не "Моррест" лопух, а он сам!

  "Моррест" не может не задаваться вопросом, как очутился на галере. Значит, рано или поздно сложит два и два и получит, что... то-то и оно. Кому выгоднее всего убийство нового мудреца и хрониста? Вот-вот. Остальное можно додумать и без алхимика. Проклятье, этот старый плут скажет: "Я не я, и корова не моя", потому что у него нет мотива. А у Эленбейна ван Эгинара мотив есть. Не отвертишься. И как только на него падет хотя бы подозрение... А следователь, допрашивающий самозванца, наверняка уже многое понял.

  Значит, следака придется убирать, пока не доложил королю. Любой ценой и любыми способами. Лучше, конечно, и его подчиненных - вдруг они что-то слышали? И протоколы допросов нужны позарез. Соответствующие места нужно вымарать, заменить на что-то, что пустит следствие по ложному следу.

  Но снова встанет проклятый вопрос: кому выгодно. И снова ответ очевиден. Значит, нужен ложный след, как воздух нужен! Нужен кто-то, кто сбежит из дворца и тем примет все подозрения на себя. Хорошо бы, если этого человека не любил король, тогда следователям точно прикажут рыть в одном направлении. И это...

  И это Альдин. Эленбейн даже крякнул от удовольствия. Мальчишка итак боится, иначе не стал бы подбираться к королевскому советнику. Если сказать, что советник арестован и уже дал нужные показания, которые вот-вот станут известны королю... Мальчишка бросится бежать, навлечет на себя подозрение в измене - но останется главный свидетель. А с "Моррестом" они легко выйдут на след. Значит, его тоже надо убрать. Убить, отравить, снова войдя в долю с алхимиком? Можно, можно. Но нельзя, чтобы король хотя бы услышал версию арестованного. Кстати, и у Альдина, как только одумается, останутся пути назад. Но если сделать так, что одновременно с ним сбежит и "Моррест"... А вдали от дворца он будет не опасен, если хватит ума не попадаться королевскому сыску. В конце концов, чтобы замести следы, за беглецами можно послать убийц - если предварительно послать самих беглецов в определенное место. Эленбейн ван Эгинар выудил из стопки пергаментных листов чистый, макнул перо в чернильницу и размашисто, стараясь изменять почерк, вывел:

   "Альдину ван Амори, сыну повелителя алков, от неизвестного друга привет и почтение.

  Прочитай и сразу же сожги: если письмо прочитают посторонние, покатятся и моя голова, и ваша.

  Как стало мне известно из проверенных источников, трусливый мерзавец Эленбейн ван Эгинар, дабы устранить возможного соперника, мудреца Морреста, послал самозванца, который его и убил. Опасаясь справедливого осуждения, он ввел короля в заблуждение, что самозванец послан вашим высочеством, дабы убить повелителя и воссесть на престол, а в случае провала самозванцу приказано также свидетельствовать против вас, что он и сделает, дабы спасти свою шкуру.

  В то же время лже-Моррест проявил к вам милосердие, хотя, как мне теперь известно, имел возможность вас убить. Убийство же самозванца, даже будь оно возможным в королевской тюрьме, только навлекло бы на вас новые подозрения. Поэтому было бы и справедливее, и безопаснее для вас попытаться спасти самозванца и с его помощью бежать из столицы. Я помогу вам получить приказ короля об освобождении, но на другое имя, а вы вымараете старое имя и поставите имя Морреста. После этого бегите все вместе: обман быстро раскроют. Только в Нижнем Сколене будете вы в безопасности. Попав в столицу императоров, постарайтесь найти приют у сколенского повелителя Валигара Харванида. Буду счастлив увидеть вас в добром здравии, под защитой священного императорского знамени.

  Неизвестный друг".

  Эленбейн еще раз перечитал письмо и, скатав трубочкой, запихнул в небольшой бронзовый тубус.

  - Иди сюда и слушай внимательно. Твоего Альдина и его мать могут убить в любой момент. Отнеси ему письмо, проследи, чтобы он прочел и сжег его. Потом возвращаешься, и получаешь еще одно письмо. Снова несешь его Альдину. Потом поступаешь в его полное распоряжение и делаешь, что я скажу. Иначе и ты, и я, и Моррест, и Альдин до утра не доживем.

  - Справедливый Стиглон, что ж за жизнь такая - все друг друга съесть норовят?! - всплеснула руками Олтана.

  - Обычная придворная жизнь, - пожал плечами Эленбейн. - Поторопись, каждая минута на счету.

  - Бегу, бегу, господин!

  Рабыня станет еще одним доказательством сговора Альдина и Морреста. А другую найти не проблема. Мало ли сколенок в Сколене?

  Глава 7.

  Осколки Сколена

Глаза ее отвыкли от света, ноги забыли о тепле, а живот о сытости, и все тело покрылось рубцами от плетей. На долгие три года она, казалось, забыла прошлую жизнь, а нынешнее жалкое существование так назвать было нельзя. И только где-то, в самом потаенном уголке души, о котором она и сама не знала, затаились два чувства: пережитый в ту черную ночь ужас и лютая ненависть.

"Сказание об Эвинне Верхнесколенской", VIII, 25, 23

  Холод холоду рознь. Даже живя на болотах с их вечными промозглыми туманами, она не представляла себе, что такое Настоящий Холод, когда руки отказываются слушаться и деревенеют, уши будто рвет когтями, а ноги в драных башмаках перестаешь чувствовать и переставляешь как костыли. Согреться негде: заснеженная горная тропа безлюдна и безжизненна, на несколько дней пути вокруг - ни единого жилья. Разреженный, кристально-чистый ледяной воздух наполняет - и никак не может наполнить легкие. В безоблачном небе холодно перемигиваются крупные -на равнинах таких нет - звезды. Мерцает на скалах хрусткая снежная пыль: ее мало, вершины выше снеговых туч.

  Эвинна дохнула на заледеневшие руки. Налетевший ветер легко выдул остатки тепла. Все осталось по-прежнему: то же черное, в блестках звезд, небо, тот же пронизывающий, запредельно холодный ветер - и абсолютная, потусторонняя тишина. Ни малейшего движения. Ни капли тепла. Мир, отмеченный смертью.

  С тех пор, как рыцари разгромили деревушку беглецов и расправились с мамой, прошло два месяца. Все это время, невзирая на морозы, Нэтак гнал и гнал ее все дальше на север. На удивление, он даже не пытался поступить с ней, как Тьерри поступил с Фольвед, но на любые жалобы реагировал одинаково: хватал палку и бил, пока не начинал задыхаться. Пару раз отведав Нэтаковой клюки, Эвинна зареклась спорить и задавать глупые вопросы. Убежать тоже пока не получалось: Нэтак пристально следил за ней днем, а ночью связывал по рукам и ногам. Узлы у мельника выходили прочными и надежными. Без ножа не получалось освободиться, да и как им пользоваться, если руки связаны - не распутаешь?

  Нэтак далеко не пошел: всего через месяц, по первому снежку, он сбыл Эвинну баркнейскому работорговцу на торгу в Баркине. Баркнеи славились как непревзойденные воины, но посредственные торговцы. Но на любой войне желанной добычей являются рабы, тем более рабыни, и за века войн с соседями баркнеи научились неплохо наживаться на двуногом товаре. Работорговцы из Баркина славились и в Макебалах, и в Балгре, и в Алкрифе, и в Ормоссе Тардской. Само собой, знакомы им и рынки Крамара, Хорадона, Фодра и Борэйна.

  В Баркин вступили на рассвете. Расположившийся на высоком берегу Эмбры-реки (совсем еще неширокой в этих краях) город опоясывали ров и вал, по гребню вала шел высокий частокол, кое-где прерывавшийся деревянными башенками с воротами. Вроде бы не такие уж серьезные укрепления, но взять их смогли лишь имперские легионы - в период наивысшего могущества державы. Сейчас на всем Сэрхирге, наверное, не было такой армии. И дело не в самих стенах: наилучшей крепостной стеной для Баркина служила свирепость королевской дружины и страшная слава ее головорезов. Со времен Великой Ночи ни один враг не появлялся под стенами столицы.

  Невзирая на зимнее время, рабский рынок находился за городом. Обширное заснеженное поле, усеянное огромными валунами, между которыми покупателями были протоптаны тропинки. Много людей, по преимуществу девушки и молодые женщины, стояли на камнях. Похоже, это и были выставленные на продажу рабы. Рядом с камнями находились шатры, в которых горели жаровни. Там по желанию покупателей заинтересовавшие их рабы могли раздеться, дабы будущие хозяева оценили их достоинства. Летом хорошеньких рабынь наверняка заставили бы танцевать на потеху зевак и покупателей голыми, а потом ублажать тех, кому не терпится расстаться с деньгами. Эвинне, можно сказать, повезло. И все-таки стоять на заснеженном камне, когда ветер пробирает до костей и швыряет в лицо ледяную крупу, перехватывает дыхание и когтями рвет уши - та еще радость. Упадешь вниз - отведаешь плетей. Драная холщовая курточка от ветра не защита.

  Но уже с утра воя ветра не слышно. Снег хрустит под десятками ног, сапог, копыт, колес. Даже зимой рынок живет, питается чьими-то слезами и горем, перерабатывая их в живой товар - для одних, и наживу для других. Кто-то попадал сюда за долги, кто-то в наказание за преступления, кто-то после успешных налетов на чужие племена. Были, разумеется, и такие, кого погнала на рынок нужда. Когда случалось сырое лето и неурожай, самые бедные продавали младших дочерей, дабы прокормить остальных детей. Они так и звались - "дочери дождей".

  ...Первым покупателем, подошедшим к ее валуну, стал тощий, косоглазый баркней с жестоким огнем в глазах. В ножнах на поясе висел длинный, жуткого вида меч - появиться вне дома без оружия для знатного баркнея позор. Тронутые сединой волосы, хищный нос с горбинкой, шрам через все лицо - все изобличало в нем человека вспыльчивого и жестокого, который убьет - и не поморщится. "Упаси Справедливый к такому попасть!" - подумала Эвинна.

  - Почем девчонка? - без околичностей спросил баркней работорговца. Вообще-то это было почти оскорблением, с приличным человеком следовало сперва поговорить о погоде, об урожае, о возможных набегах или семейных делах. И лишь потом, уютно рассевшись за столиком и попивая пиво, начать не спеша торговаться. Если сразу переходишь к делу, не сказав ни слова обо всем этом - ты не уважаешь собеседника, не доверяешь ему и считаешь вором. Работорговец неодобрительно скосился на баркнея, но промолчал: не стоит без крайней нужды ссориться с покупателем. Тем более таким.

  - Восемьдесят золотом, господин, - отозвался торговец. - За невинную девочку в самом расцвете юности - почти ничего.

  - На восемьдесят золотом можно целый бордель купить, - буркнул баркней. - Я бы понял еще пятнадцать, ну двадцать, но восемьдесят... Уважаемый, я не могу сделать всех богатыми.

  - Ну хорошо, - обозлился торговец. - Я бы согласился на семьдесят, господин мой, но не меньше. Мне она и досталась-то за шестьдесят.

  - Да разве может она столько стоить?! Да ты же посмотри...

  Спорили долго, в конце дело дошло до медных грошей. Эвинна успела замерзнуть на своем камне, когда торговец бросил:

  - Ладно, Ирлиф с тобой. Но пойдем, я покажу тебе ее истинную цену.

  Он грубо дернул Эвинну за руку, спрыгивая с валуна, она чуть не переломала ноги. Обошлось, и вскоре она стояла в теплой, освещенной плошкой с жиром, палатке.

  - Раздевайся, - коротко велел нынешний хозяин, Эвинна вся покраснела от стыда - но она уже знала, к чему приводит сопротивление. Из одежды на ней осталась лишь домотканая длинная юбка - последний плод маминых рук. - И это тоже.

  - Но...

  - Клянусь секирой Воителя, хочешь стать свиным кормом?! Живо снимай!

  Эвинна закрыла руками лицо. Что они делают?! Это же против законов Богов и людей - так глумиться над девушкой! Но жесткая, грязная лапа баркнея с обкусанными ногтями уже стянула последнюю защиту, и теперь Эвинна не знала, что ей закрывать: то ли грудь, то ли заветное местечко пониже живота. Но толстый палец покупателя уже коснулся этого места.

  - А ничего сучка-то... - усмехнулся северянин. И добавил - словно отрубил: - Будет через год-два. Пока, уважаемый, меня не тянет кормить малявку. Когда у вас будет дозревший товар, господин мой, я приду и куплю, чтобы исполняла все мои желания, как и желания моей жены и моих гостей. Сейчас прошу откланяться.

  Вроде бы баркней ничем не оскорбил работорговца - отчего же тот дернулся, как от удара, а потом еле сдержал поток грязной брани? Однако к шатру подошел еще один мужчина, сухонький и седой, как лунь, вооруженный тонкой саблей в потертых, видавших виды ножнах. Обмотанный вокруг пояса длинный хлыст лучше слов говорил о его профессии.

  - Здравствуйте, Аввар-катэ, - на странной смеси сколенского с каким-то неизвестным наречием произнес незнакомец. Продавец и покупатель одновременно поклонились друг другу. - Богат ли был ваш улов? Много ли золотых звеньев ныне в вашей цепи?

  - Спасибо Барку Воителю, немало. - Странный у северянина какой-то акцент, будто шепелявящий. - Что слышно в ваших краях о кетадринах, не взялись ли они за ум, Хваррон-катэ?

  - Какое? - сокрушенно вздохнул Хваррон. - Где вы видели эту штуку у кетадринов? Сколенские подстилки боятся связываться с мужчинами, но охотно грабят деревни. До Фодра доходят, и если пастух не успел увести стадо в крепость, а женщина не вовремя пошла за водой... Но и мы не отстаем, за каждого нашего ляжет в землю три кетадрина...

  - ... и в итоге все достанется алкам? - хихикнул баркней.

  - Главное, чтобы не сколенцам и не кетадринам, - отрезал гость. - Ну, так как, есть ли у вас партия девочек, пригодных для дружины?

  - Хвала Воителю, есть. Это сколенки, возрастом от двенадцати до восемнадцати, некоторые еще невинны, некоторые же опытны в любви. По большей части проданы в рабство за недоимки. Увы, есть строптивые, на них я согласен сбить цену.

  - Плевать на строптивых, - усмехнулся Хваррон. - Пара хороших порок - и все станут как шелковые. А опытные даже лучше невинных. После боя солдаты хотят расслабиться, а не ревущих малолеток утешать. Х-ха, им же не в жены их брать! Сколько берешь за всех?

  - Пятьсот сорок. Как оптовику. Поверьте, они того стоят.

  - Ладно, добычи нынче много. Монастырь сколенский разорили, в плен жреца взяли из знатных, они еще и выкуп дадут.

  - Как смогли-то?

  - Я с дружиной не хожу, только добычу сбываю, да покупаю, что в набегах не возьмешь.

  - Они что, баб угнать не могут? - осведомился баркней. - Мне вот королевская дружина после любого набега девок сбывает.

  - Кетадринки слишком тощие, - произнес фодир. - Груди никакой, руки - прутики, а сами злые, как суки во время течки.

  - Сколенки - другое дело, - усмехнулся работорговец. - Сладкие они...

  - Да. Король уж подумывал, не стоит ли ему с Амори дела повести?

  - Я и сам с алками торгую, - усмехнулся Аввар. - Иногда. Только Амори за такую партию вдвое больше бы запросил. Эти-то куплены у новых баронов, которым бы хоть чем-то с наместниками расплатиться... Деньги у вас с собой или в долг?

  - С собой, - Хваррон протянул целый мешок с золотом. Аввар оскалился в довольной ухмылке.

  - Будешь осматривать товар?

  - Зачем? Ты меня ни разу не обманывал. Пусть одеваются, и чтоб через час были готовы.

  Дальнейшее Эвинна запомнила плохо. Снега и льды, пронизывающий холод и давящая усталость, тупо ноющий от голода желудок. Сквозь апатию время от времени прорываются багровые сполохи боли - каждой из них частенько перепадало кнутом. Было их девять - голодных, измученных девчонок, восемь из Верхнего Сколена, и одна баркнейка. Время от времени их кормили - так, чтобы только могли идти. Опираясь друг на друга, помогая оступившимся и упавшим (первой же не сумевшей подняться конвоиры просто перерезали горло - дымящаяся на морозе кровь брызнула на снег), они медленно карапкались ввысь, к морозно-голубому небу. Горы громоздились, закрывая небеса нагромождениями колоссальных глыб, ледяной ветер с их вершин нес колючую ледяную пыль. Лишь однажды унылым вьюжным вечером над головой проплыл темный свод ворот. Отряд вступил во двор небольшого замка на скале. По услышанным обрывкам разговоров одна из девушек поняла: замок назывался Фаддар.

  - Ста-ановись!

  С ними не церемонились: завели в крошечную камеру, каменный мешок три на пять шагов, кинули один каравай плесневелого хлеба и воды. Лязгнул засов - воцарилась сырая тьма и тишина. Но как тут, в провонявшей немытыми телами и прелой соломой камере, хорошо после мороза!

  Эвинна оказалась повернута спиной к остальным, зато лицом к баркнейке. Хорошо хоть, что она именно баркнейка: все-таки баркнеи три века прожили в соседстве с Империей, их уже нельзя называть "люди в шкурах", хотя, конечно, они и не сколенцы. Там многие, если не все, неплохо говорят по-сколенски, только высокомерие мешает это показать. Сейчас, в тесной комнатушке, они плотно прижаты друг к другу, да это и к лучшему: так теплее. Ее рука покоилась у Эвинны на бедре, а их лица только что не соприкасались. Горячее дыхание баркнейки отогревало заледеневшее ухо.

  - Как тебя звать? - спросила баркнейка. В дороге Эвинна могла хоть переброситься словцом с соотечественницами, а баркнейка была совсем одинока. По-сколенски она говорила с трудом, акцент временами делал сколенские слова неузнаваемыми, но в целом Эвинна понимала.

  - Зовут Эвинна вана Эгинар, - произнесла она. - А тебя?

  - Люди зовут Криана вана Данбар. Ты попала сюда за долги?

  - Нет. Мою деревню сожгли. Родных всех убили... Алки. Мы пытались от них спастись...

  - Совсем как... ладно, не будем об этом.

  - Куда нас привели?

  - К фодирам. Они режутся с кетадринами, но еще больше - между собой. Тут от века не бывало мира.

  - Что будем делать?

  - Судя по тому, что покупают молоденьких девушек... Подозреваю, мы будем подстилками для дружинников.

  - Как это? - Эвинне доводилось видеть, как целовались Аргард с Нэтаковой дочкой. Потом, в ту страшную ночь, она во всех подробностях увидела, что и как делал с матерью Тьерри. Фольвед рассказывала: в этом нет греха, если совершается во имя любви. Но принуждать женщину раздвинуть ноги силой или хитростью - нет греха тяжелее и гнуснее. До сих пор Эвинна как-то не задумывалась, что подобное могут проделать и с ней самой, ведь даже Нэтак не стал удовлетворять похоть. Неужели все-таки...

  - Может, попробуем бежать? - спросила Эвинна.

  - Куда? Кругом война, если мы встретим на дороге фодиров или кетадринов, нас просто перережут, приняв за врагов. А если поймут, что мы беглые рабыни, посадят на кол. Они давно превзошли жестокостью зверей.

  - Разве война кого-то щадит?

  - Никого, - ответила Криана. - Но здесь даже не война. Нечто еще более жестокое.

  - Но не всегда же, Криана, иногда они должны отдыхать!

  - Они отдыхают, когда из налетов возвращаются. Пьют, как лошади, только не воду, а медовуху. Дерутся между собой, да еще таких, как мы... Все, хватит болтать. Отдохнем, пока дают.

  Эвинна убедилась в правоте Крианы еще до рассвета. Их разбудили бранью и пинками, бросили какие-то объедки - рабам на Севере не стоит и мечтать о нормальной еде - и отправили работать на кухню. К вечеру Эвинна едва держалась на ногах, а в дыры на рубахе виднелись свежие рубцы от плети. Повара с новыми рабынями не церемонились, никто не делал скидку на незнание их наречия. Пока совсем не отупела от усталости, Эвинна еще удивлялась, отчего такая спешка, кому нужно столько яств? Она успела заметить, что утопающий в снегу замок почти безлюден.

  Поздно вечером внизу, в крепостном дворе у ворот, послышался шум. Улучив минутку, Эвинна кинулась к окну - и увидела, как в открытые ворота колонной по четверо в ряд входили пехотинцы. Невысокие, кряжистые, с темно-бронзовыми от зимнего загара лицами, они походили на оживших истуканов. Лишь несколько ведомых в поводу лошадей и нагруженная всяким барахлом повозка-двуколка, да несколько пленных, едва бредущих на почерневших от холода босых ногах. Лица покрыты буро-черной коростой спекшейся крови и каких-то заиндевевших струпьев: если б не глаза, в которых застыли бесконечная усталость и боль, людей в этих существах было бы не признать.

  Отдельно вели девушек. Совсем еще молоденьких, некоторые наверняка младше Эвинны. Этих, скорее всего, даже не били, по крайней мере, по лицу - но только потому, что каждую ночь они шли по кругу, совсем как огромные кубки с медовухой. А как же иначе? С кетадринками, конечно, хуже, чем с фодирками, зато лучше, чем с овцами, свиньями и другими тварями, которых пасли на склонах Фодирских гор. Некоторые пытались сбежать - но не зря ходит страшная слава о фодирских волкодавах: эти чудовища способны в одиночку завалить хоть медведя, что уж говорить о молодках?

  Воинов было немного - наверное, человек тридцать - но Эвинне они показались огромным войском. Все как один рослые, плечистые, вооруженные кто длинным, массивным мечом, кто огромной секирой, кто длинным, тяжелым копьем или шипастым кистенем. Бросалось в глаза отсутствие луков: как и большинство северных народов, кетадрины презирали метательное оружие. Ну и, конечно, то, что дружинники, наверняка из древних, богатых родов, топали пешком. Последнее, впрочем, и понятно. Эвинна уже видела достаточно, чтобы понять: на горной тропе стоит лошади чего-то испугаться - и ты полетишь в пропасть. Да и толку-то от них на заснеженных кручах...

  Крепость быстро наполнилась пьяным хохотом, сальными остротами, криками и причитаниями невольниц. Эвинна впервые увидела, как молодой рыжебородый фодир тащил упиравшуюся, с красным от слез лицом женщину - лет, наверное, на семь постарше Эвинны. Она пыталась вырваться, а он безжалостно волок ее за волосы, угощая пинками по ребрам...

  Рыжебородый парень ничего не говорил, только тихонько порыкивал, как большой, дорвавшийся до миски с едой голодный пес. Он торопливо сорвал штаны, потом, притиснув пленницу к стене, завернул ей на голову юбку - прямо тут, в переходе к пиршественному залу, где взад-вперед сновали дружинники, слуги, женщины и дети. В момент, когда фодин накрыл собой пленницу, та вскрикнула от боли и стыда. "Наверное, тоже новенькая, - как сквозь туман, дошло до Эвинны. - Эти-то уже привыкли..." Это настолько не походило на ласки и поцелуи, которыми осыпал свою зазнобу Аргард, а когда-то Эгинар Фольвед, что Эвинна не сразу поняла, что делает северянин. Скорее все напоминало насилие Тьерри над матерью, только было еще гнуснее. Эвинна и сама не поняла, в чем отличие, но это было амерзительно и как-то... неправильно, что ли? Да нет, не то слово. Скорее, противоестественно. Потому что вошел фодир совсем не туда, куда вошел Тьерри. Только поймав совершенно безумный, полный ужаса, омерзения и ненависти взгляд, Эвинна припустила прочь, чуть не выронив поднос с едой. Пусть выпорют - это знакомо и привычно, не то, что этот безумный...

  Фодир заметил. Обманчиво-медленно отпихнул предыдущую жертву, в три хищно-стремительных, исполненных грации снежного барса прыжка нагнал Эвинну. В последний момент, когда ей уже казалось, что дверь захлопнется перед носом насильника, ее ухватила за косу цепкая, безжалостная рука. Рывок был столь яростным, что она не удержалась и с криком повалилась фодиру под ноги. Краем глаза заметила, что между ног северянина неспешно покачивалось нечто огромное, бордовое, блестящее после проникновения в пленницу-кетадринку. Эвинна ощутила, как ее грубо поставили на ноги, а потом раскаленный кол вонзился в нее, как меч. Не просто вонзился, он разрывал ее изнутри на куски, вбуриваясь внутрь, он был слишком большим, чтобы мог поместиться у нее внутри, но протискивался внутрь, не считаясь ни с чем. Эвинна рванулась, но жесткие тиски ладоней держали слишком крепко, оставалось только кричать... Как сквозь вату, до нее доносился хохот рыжебородого: тому, похоже, ее крики доставляли удовольствие.

  Сначала она надеялась, что все закончится быстро, или фодир переключится на кого-нибудь еще. Но то ли она оказалась слаще зареванной кетадринской девчонки, то ли дружиннику хотелось ее помучить - но огромный, твердо-упругий кол никак не покидал ее лона, двигаясь все быстрее, проникая все дальше, причиняя жгучую боль. Можно молиться Стиглону об избавлению - но до него высоко. Можно жаловаться Императору - но он далеко. А можно богохульствовать и называть Императора ночной вазой, в которую волен нагадить каждый - от этого ничего не изменится. Сейчас и Справедливым Стиглоном, и Императором в одном лице был рыжебородый. Никто в целом мире не мог заступиться за тех, на ком он вымещал злобу. Наконец фодир застонал сквозь стистнутые зубы - и Эвинна почувствовала, как внутрь ей обильно хлынуло что-то горячее, а жгущий огнем кол обмяк и съежился, но вынимать его фодир не спешил. Он явно собирался передохнуть, собраться с силами, чтобы начать по новой...

  - Прекрасно! - прозвучал над головой насмешливый голос. - На глазах невесты ты совокупляешься с двуногим скотом!

  Хидда. То есть не так. Хозяйка Хидда, принцесса Хидда. В отсутствие настоящего хозяина крепости всем здесь распоряжалась она: родители договорились породниться еще до ее рождения, помолвлены они были еще в детстве, а теперь, когда жених вернулся с приданым, будет настоящая свадьба. Эвинна знала ее по какому-то особому наслаждению, которое она получала, лично истязая рабынь. Может, она привыкла видеть в любой женщине крепости потенциальную соперницу, способную похитить сердце жениха? Эвинна сглотнула. Ей ведь плевать, сама Эвинна пристала к ее жениху или ее просто изнасиловали. То, что она устроит рабыне, как только жениху надоест, будет похуже жестокости Тьерри. Сейчас Эвинне хотелось, чтобы все продолжалось, потому что пока местный главарь развлекается, она не попадет в руки его невесте. Но молодой фодир торопливо вышел из нее, натянул штаны.

  - Что еще делать воину или пастуху?

  - Твоя правда, - нехотя отозвалась она. - Мужчина имеет право развлекаться с рабынями, пока это не в ущерб супружеской жизни. Но этой сколенской свинье я скажу пару ласковых.

  Эвинна съежилась в углу, ожидая самого худшего. На ее счастье, в руке хозяйки не оказалось плетки. Хидда ограничилась тем, что плюнула рабыне в лицо - смачно, наслаждаясь своей безнаказанностью. Только после этого она сменила гнев на милость - с достоинством приклонила одно колено перед женихом. И обратилась уже как полагается:

  - Милый герцог, пошли в зал. Нас заждались, жрец из самого Фодра приехал, негоже, чтобы он нас ждал. А ты что разлеглась? Кто гостям яства поднесет, уж не я ли сама?

  Эвинна поднялась с трудом. Между ног тупо болело, она сунула под юбку руку, когда вынула, пальцы оказались в крови. Хотелось лежать и не вставать, лучше прямо здесь умереть от стыда и отчаяния. Но хозяйка итак поутру, когда встанет после брачной ночи, спустит шкуру. Если она провинится в чем-то еще, станет совсем плохо.

  Пир удался на славу. Рекой лился эль, захмелевшие гости славили бога Феодра, его верного слугу, герцога Теонната ван Фрамида и его прекрасную невесту, Хидду вану Фостад. Рискуя поплатиться головой, Эвинна даже стащила несколько кусочков с подносов. На сытый желудок стало полегче, даже между ног уже почти не болело. Только бы дружинники на радостях не решили повторить герцогский подвиг... А ведь решат, наверняка решат: один попытался ухватить за косу, другой дернул за юбку, третий полез обниматься - Эвинна едва вырвалась. Одного раза ей вполне хватило, попадаться снова не хотелось.

  И все-таки попалась. А потом еще раз. И еще.

  Свадьба шла своим чередом, почти ничего нового по сравнению со Сколеном Эвинна не увидела. Жених и невеста произносили клятвы над жаровней с пылающим огнем, пили вино из одного кубка, менялись свадебными браслетами. Пожалуй, у "людей в шкурах" был только один особый обычай - наверное, наследие древнего-предревнего обряда. Невеста, как был отдавая в залог частицу себя, дала жениху отведать капельку своей слюны. Оставалось, собственно, взять ее на руки, отнести в брачные покои и сделать то, что уже произошло с Эвинной (разве что понежнее и помягче), когда жених вдруг клюнул носом, будто от оплеухи - и повалился вперед лицом. Из спины торчала длинная, с черным оперением стрела. Смертельно раненым зверем взвыла невеста, миг спустя в зале повисла жуткая, звенящая тишина, которую нарушало лишь потрескивание факелов да тяжелое дыхание десятков людей.

  Один из дружинников дернул руку к мечу - но новая стрела просто пригвоздила его к сидению. Еще парочка стрел, прилетевших из окон, воткнулись в пол у ног невесты - мол, не смей дурить. Распахнулись двери - и вошедший высокий воин в доспехах, с массивным, окровавленным топориком в руках. Короткий, без замаха, удар - и благообразный старик-жрец оседает на пол, из раскроенного черепа брызжут кровь и мозги. Могучим пинком отшвырнув мертвеца в сторону, налетчик плюнул на тело и произнес:

  - Нехорошо устраивать свадьбу, но не приглашать тех, чьим золотом платят выкуп за невесту! А уж благословлять молодых именем Богов, видевших преступление...

  - Фодр милостивый, они шли за нами от самой Тэзары, - пробормотал седоусый дружинник. - Скоты...

  - Не советую браться за мечи, - продолжал кетадрин. - Кто не понял, будет убит на месте. Отстегните ножны от пояса и медленно положите их вон на тот стол.

  Некоторые из дружинников заколебались.

  - Не слу... - крикнул - и захрипел со стрелой в животе отец невесты. Это подействовало: куча оружия на столе в центре зала стала расти. С улицы уже доносились крики и стоны: сомнений нет, в крепости не кучка мстителей, а вражеское войско.

  - Мое почтение, госпожа Хидда, - издевательски склонил голову кетадрин. И Эвинна на миг почувствовала себя отомщенной. За все, и даже с лихвой. - Меня люди зовут Беррад ван Вест, а прозывают Наездником. Не только потому, что у меня есть конь, но и потому, что я объезжаю любую норовистую кобылицу. Скоро вы в этом убедитесь.

  - Что ты хочешь сказать, горный козел? - несостоявшаяся невеста еще пыталась изобразить королевское достоинство. Получалось плохо. Наверняка ей вспомнилось, как жених насиловал рабыню. Стоило представить, что миг спустя и ее так же... Возможно, прямо на несостоявшемся брачном ложе... - Да по какому праву...

  - По праву меча, - усмехнулся кетадрин. - По праву меча ты являешься лишь рабыней любого из моих людей. И, клянусь Повелителем Снегов, ты заставишь насладиться сперва меня, а потом их всех. И если хоть кто-то мне пожалуется на твою холодность... А это крысиное дерьмо, - указал кетадрин на окровавленное тело жениха. - Посмотрит, как надо любить женщин.

  Тут Эвинна с ужасом заметила, что герцог еще жив. Стрела пробила легкое, из раны выходили кровавые пузыри, кровь сочилась и изо рта. Лицо перекосила жуткая, запредельная боль. Но в затуманенных мукой глазах плескалась неизбывная ненависть. Сейчас он не мог пошевелить и пальцем, оставалось лишь смотреть, как насилуют ту, кто была рождена для него. Может быть, ему тоже вспомнилась Эвинна. А может быть, боль уже выжгла все воспоминания, сохранив только ненависть.

  Кетадринские дружинники заломили руки новоиспеченной вдовы, их вождь не спеша провел пальцем по обнаженным ягодицам. Принцесса попробовала вырваться, но здоровенный дружинник зажал голову ногами, и, как Эвинне час назад, ей оставалось лишь орать. Юркнув под стол и замерев, Эвинна смотрела на позор и страдания своей мучительницы. Сейчас та была не жестокой, ненавистной госпожой, а беззащитной девушкой, пережившей ту же боль и унижение. Нет, хуже. По крайней мере герцог овладел Эвинной сразу, грубо и яростно, а этот... То прижмется передком (штаны заметно оттопырились - кетадрин действительно ее хотел) к бедру, то скользнет по матовым полушариям ягодиц ладонью, а то вдруг резко проникнет в нее пальцами.

  По лицу принцессы катились слезы, но никто во всем мире не мог остановить надругательство. Беррад ван Вест по прозвищу Наездник одним движением расстегнул ремень из ячьей кожи, штаны спали. Та же самая штука, что и у герцога - даже, пожалуй, побольше - вонзилась в новоявленную вдову, замужество которой не продлилось и часа. Отчаянный крик, утробный какой-то вой - и удовлетворенное пыхтение Беррада. Все происходило на глазах гогочущих кетадринов, былых жениховых дружинников, которых, оказывается, уже скрутили и теперь били смертным боем. Прислугу и рабынь оттеснили в сторону. Их не били, их не пытались оседлать прямо посреди залы. Понятное дело: до них дойдет черед, когда вволю натешатся со злейшими врагами. Не пытались разбежаться и рабы. По большей части, заметила Эвинна, они едва скрывали радость. Сейчас избивавшая их гадина получит за все - и сразу.

  Кетадрин овладел Хиддой со спины, навалившись на нее, как кобель на суку. Грубо, яростно, грязно, стремясь не столько сам получить удовольствие, сколько унизить ее, оскорбить и опозорить. Принцесса забилась в сильных руках, изо рта вырвался звериный, полный боли, ненависти и стыда вой. Сейчас, на глазах у всех, ее не просто мучили, но и лишали честного имени, достоинства, данных по праву рождения привилегий: не найдется в Фодирской земле ни одного князя, который бы позарился на женщину, утратившую свою честь, и тут уж не играло роли, по своей ли воле. В казавшиеся веками минуты, когда кетадрин бесстыдно делал свое дело, принцесса перестала быть принцессой. Даже для своего рода она превратилась в ничтожную рабыню, с которой допустимо обращаться как угодно.

  Эвинна зажмурилась. Казалось, не будет конца тяжелому пыхтению кетадрина, истерическим рыданиям Хидды, шуршанию штанов захватчика. А сколенке казалось, что это она - растрепанная, непристойно оголенная, вертящаяся в цепких руках северянина - стала всеобщим посмешищем, и это в ее нутро забивают огромный, раскаленный от желания кол...

  С удовлетворенным вздохом горец кончил. Между ног опозоренной принцессы пополам с кровью закапало что-то вязкое, белое. Горец долго мотался по горам, без женщин, и теперь получал невыразимое наслаждение. Теперь ее никто не держал, но что-то мешало ей разогнуться. Так и стояла с раздвинутыми ногами и сизой, влажно блестящей впадиной между ними. Выставив на всеобщее обозрение то, что еще недавно скрывала. "Сожги то, чему поклонялся, поклонись тому, что сжигал..." Оголи то, что было одето...

  - А сучка собой ничего, - провозгласил кетадрин. - Воины, отныне она ваша. Только сначала кончайте всех лишних! В живых оставить лишь женщин, чтобы не скучать на обратном пути, остальных перерезать! Золото, украшения, оружие собрать и приготовить к вывозу. Что нельзя вывезти - уничтожить, замок сжечь! Женщины и пиво, если останется время до рассвета - ваши. Что приуныли? На каждом привале их драть будете, а наш вересковый мед не сравнить с их пивом! Все, исполнять!

  Зал наполнился жуткими воплями, мольбами и проклятьями. Вот теперь фодиры пожалели, что бросили оружие к ногам врага - но было поздно. Кто-то из дружинников бросался на старых врагов с кулаками против мечей и копий. Кто-то кидал в них факела, кубки, серебряные ложки... Закованным в железо горцам было ни жарко, ни холодно, зато их мечи и копья разили, не зная устали. Хуже было тем, кто предпочел не драться, а молить о пощаде: их убивали медленно и с наслаждением, буквально резали на куски. Пол в разгромленном пиршественном зале окрасился кровью. От неосторожно брошенного факела огонь побежал по гобеленам, пышным балдахинам, роскошной скатерти, загудел, забесновался на стенах, наполняя воздух жаром и едкой гарью, осыпая головы горячим пеплом, искрами и углями. Пламя легко охватило пересохшие стропила из драгоценного у фодиров, но вполне доступного кетадринам леса, оно уже гудело над головами, затевая собственный, долго откладывавшийся пир.

  - Уходим! - скомандовал Беррад. - Выводите девок!

  На женщин - и бывших невольниц, и бывших хозяек - обрушилась грязная брань и пинки. Впрочем, и без понуканий они с воплями устремились к выходу. Только оскверненная, втоптанная в грязь принцесса хотела броситься в пламя, но Беррад лично ухватил ее за косу и, несколько раз ударив ногами по ребрам, выволок наружу. "Эта свинья останется живой, а я умру? - вдруг подумала Эвинна. - Ну нет!" Взвизгнув, Эвинна пронеслась сквозь жаркий смрад пожарища и вклинилась в толпу рабынь. Жестокая затрещина от кетадрина - но тем все и ограничилось. Горец позволил ей жить - разумеется, лишь в качестве рабыни и подстилки на ночь. Лучше козы, но хуже жены или хотя бы наложницы. Снег обжег босые ноги холодом, как миг назад тлеющий пол - жаром.

  - Что, рабыня, холодно ножкам? - глумливо поинтересовался молодой кетадрин с окровавленным копьем. - Отморозишь ноги - скинем с обрыва, калеки и недотроги тут ни к чему. Видишь трупы? Подбери башмаки по ноге. Быстрее, а то как дам!

  Эвинне идти к трупам вовсе не хотелось. Да что там не хотелось - она отчаянно боялась мертвецов, вповалку лежащих последи двора. Седовласые старцы и старухи, мужчины в расцвете сил, ребятня чуть младше ее и вовсе младенцы. И ведь многие убиты не сразу... Эвинну вырвало. Даже Тьерри такого не творил! Шакалы, да что ж они делают! В нос рвался запах свежей крови и паленого мяса - кричащих младенцев подцепляли копьями и швыряли в пламя. А в голове снова и снова звучали крики принцессы Хидды: ее наверняка не оставили в покое, и если на рабыню-сколенку никто не обращает внимания, то уж бывшую принцессу каждый готов унизить и оскорбить. Сейчас, наверное, намотав роскошную косу на руку, какой-нибудь дикарь с гор забавляется с недавней хозяйкой замка. Теперь Эвинне было ее жалко до слез.

  Девушка осторожно подошла к смердящей свежей кровью куче тряпья.

  ...Пламя над старинной крепостью все разгоралось, треск пламени заглушал крики умирающих и истязаемых. Временами и пьяный хохот победителей.

  Одним из многих трофеев победителей оказалась огромная, толстая цепь с прикрепленными к ней кандалами - ее как раз хватило, чтобы сковать всех пленниц. Кетадрины потешались, мол, фодиры заготовили кандалы для самих себя. И безжалостно гнали живые трофеи на северо-восток, в родные горы. Отдохнуть можно было лишь на привалах, и то... на привалах всем без исключения приходилось исполнять любой каприз дружинников, любое, даже самое постыдное желание. Хуже всего приходилось, конечно, Хидде: Беррад и правда оказался отменным "наездником", безжалостным и выносливым. Его не трогали ни стоны, ни мольбы, а вот плеть частенько награждала Хидду новыми отметинами.

  - Не растягиваться, сучки! - злобный окрик смертельно уставшего, замерзшего горца, свист плети, отчаянный вскрик очередной жертвы. Эвинна была в голове колонны, и то втянула голову в плечи и припустила быстрее: с жестокостью кетадринских надсмотрщиков она познакомилась одной из первых. Наверное, они были злее баркнеев, фодиров и алков вместе взятых. Горцы, у которых слабые и добрые просто не выживают. Что с них возьмешь. - Отстающие считаются баранами!

  Дружинник не шутил. Вновь Эвинне доводилось видеть, как, ослабев от голода и побоев, женщины из крепости бессильно опускались в снег. Замыкающий колонну воин опускался над ними, взблескивал нож, брызгала на дымящийся снег багровая струя. В последней судороге трепетали и замирали ободранные, почерневшие от грязи и холода ноги. Человека резать, в сущности, не сложнее, чем овцу. Была бы сноровка и решимость. Ну и, конечно, на совесть заточенный нож.

  - Когда уже привал? - стонала, изо всех сил пытаясь не отстать, какая-то девица в замызганной юбке. Пробившись сквозь пелену безразличия, в памяти всплыло имя. Справедливый Стиглон, неужели это принцесса Хидда? - Я больше не могу... Меня зарежут, да?

  В голосе некогда гордой и надменной принцессы слышался ужас. Даже теперь, когда жизнь превратилась в ледяной ад, Хидда боялась смерти. Эвинне было уже все равно, но сквозь безразличие проступила жалость. Какой бы ни была принцесса, а такого она не заслужила. Не осознавая, что делает, Эвинна ухватила руку принцессы, их пальцы сплелись, словно соединяя девушек нерасторжимыми узами.

  ...Уже проступила чернота вьюжной ночи, когда шедший первым Беррад остановился и поднял руку. Пронеслась протяжная команда на незнакомом Эвинне языке. Смысл был понятен и без перевода:

  - Ста-анови-ись!

  Даже могучие, выносливые воины выполнили ее с радостью. Рабыни просто попадали в грязный снег. Долго лежать им не дали: не дело мужчинам разводить огонь и готовить, когда рядом хоть одна женщина. Пинками и плетьми кетадрины подняли пленниц - вскоре Хидда уже несла воду из ледяного, но не сдающегося зиме ручья, а Эвинна раздувала огонь в костре. Хлопотали и остальные девушки, разделывали, жарили добытое охотниками мясо, разливали ледяное пиво, а иные уже попискивали в цепких объятьях самых нетерпеливых горцев: некоторые из кетадринов предпочитали забавы с рабынями еде и вину. Недолго носили воду и принцесса с Эвинной: довольно скоро обеих поймали за косы и оттащили в сторону: Хидду - Беррад, а Эвинну - молоденький дружинник, которого она уже знала: парня звали Арбогаст.

  Вроде бы - и жена какого-нибудь Арбогаста женщина, и пленница - женщина. Но жену никогда не станут любить на глазах у всех, и уж точно не станут делать это сзади. Такой способ - только для рабынь. Считалось, это еще больше унизит тех, кто предпочел плен смерти в бою. А уж видеть, как такое вытворяют с дочерью или невестой... Действительно, лучше несколько пядей стали в грудь. Но Арбогаст предпочитал ложиться сверху - так, как принято это делать супругам. Эвинна была ему благодарна: того, что сделал несостоявшийся жених Хидды с кетадринкой, или что проделал-таки Беррад с Хиддой, она бы не пережила...

  Нет, он не заговорил с рабыней: слишком много чести. Но в его касаниях было лишь желание - без злобы, презрения, отвращения. Он не унижал ее сверх обычного - просто следовал зову молодого тела. Что касается Эвинны... Да кому интересны чувства рабыни?! Принцессе-фодирке, вон, приходилось гораздо хуже: каждую ночь с ней вытворяют такое, что уму непостижимо...

  Лагерь угомонился лишь глубокой ночью. Перепившись пивом, воины спали у костров; рабыням пришлось сгрудиться в темноте и холоде на самом краю лагеря. Чтобы не замерзнуть, девушки тесно прижались друг к другу. Ветер и снег леденили спины и ноги тех, кто оказались с краю. Кто были в середине, задыхались от тесноты, тяжелого дыхания спящих и вони немытых тел. Хидда поначалу еще пыталась вести себя как знатная дама. Но когда на первом привале едва не замерзла насмерть, стала лезть в самую середину. Алкской принцессе пришлось спать в обнимку с бывшими рабынями.

  - Хидда, он меня так...

  - Тебе-то что, ты всего лишь рабыня, да и то сколенка. Со мной-то так не нежничали...

  - Слушай, - задала Эвинна давно мучивший ее вопрос. - Ты же принцесса, может, знаешь, почему кетадрины так не любят фодиров?

  - Знаю. Эти горцы сами живут в нищете и убожестве, в то время, как у нас есть и города, и плодородная земля, и богатство. Зависть - вот что их толкает их на убийства и грабежи фодиров. Да еще уверенность в том, что там, в горах, их не достанут.

  - А с чего все началось?

  - С чего начинается вражда? - теплые губы почти касаются уха, дыхание овевает лицо. Оно еще пахнет мужским семенем - так он что, ее и в рот?.. Правильно о кетадринах идет слава, как о самых бесстыдных и похотливых жеребцах Севера. - С мелочей. Косой взгляд, неверно понятое слово, отказ от брачного предложения или сватовство к человеку неподходящей касты... Затем намеренные оскорбления, взаимные претензии, затем кто-то кого-то убивает на дуэли и... пошло-поехало. Не успеешь оглянуться, и уже реки крови текут. Остановить войну труднее, чем разгрызть камень зубами. Началось с того, что правители пограничных княжеств в Фодирии и Кетадринии одновременно посватались к красавице Флавинне, принцессе из племени Дагга. У нас ее звали Флавинна Воительница, а была еще Флавинна Колдунья, но уж это другая история. Фодиры в те времена, а было все за два века до Харвана Основателя, были друзьями племени принцессы. Северные кетадрины - врагами. Поэтому, сама понимаешь, правитель племени Дагга выбрал фодирского принца, тем более, что он был молод и прекрасен, а кетадринский жених стар, толст и лыс, но главное - скуп и жесток. Принцесса как увидела нашего Фаддара (а происходил он из моего замка, который теперь разрушен), так и полюбила всей душой. А кетадринского князя Костута возненавидела. Они поженились, и жили недолго, но счастливо. Тогда Костут подкараулил Фаддара в засаде и убил, а его жену сделал наложницей. Но младший брат Фаддара совершил набег и убил Костута с женой прямо на брачном ложе - ибо решил, что она отдалась кетадрину по доброй воле. Наследники Костута совершили ответный рейд в нашу страну - уже оставляя за спиной лишь пепелища. С тех пор и воюем. И мы грабили их, и они нас. Но первая кровь, первое убийство - на них. Такое нельзя ни простить, ни забыть.

  - Вы не пытались помириться?

  - Как протянуть врагу руку дружбы, зная, что он в нее плюнет?

  Тэзарская долина - удивительное место. Вокруг дыбятся, казалось бы, непроходимые горы, даже в жаркое лето белеют снежные шапки. А внизу в жарком мареве цветут сады и колосятся поля. На много миль окрест - безжизненные плато, где тощие овцы кормятся чахлой травой - а здесь на тучных нивах вырастают упитанные, лучшие к северу от реки Барки, овцы и козы, куры и свиньи. В горах не просто найти и ручеек с питьевой водой - а по Тэзарской долине течет широкая, полноводная река. Никакого, конечно, сравнения с Эмброй, но в Кетадринии река Тас не имеет равных. В нижней части долины обвалились склоны ущелья и частично запрудили речку, так что образовалось узкое, но очень длинное и глубокое озеро. Ежегодные разливы приносят плодородный ил. Даже теперь, после Великой Ночи, тэзарцам не приходится голодать.

  Они спустились в долину на излете зимы: внизу уже таял снег, а местами из-под него проглядывала зеленая трава. Предчувствуя тепло и близкий отдых, подобрели даже стражники. Плеть почти не свистела над головами рабов, вместо объедков им порой перепадала нормальная пища - конечно, какая поплоше и попроще. Да и сами пленники, ощутив близкий конец мучений, шли вперед без понуканий. Худшее, что с ними могло случиться, случилось. Ни кетадрины, ни кто-либо еще не станут портить свое имущество. В том числе - убивать и калечить рабынь.

  Сбежав с высокогорий, дорога змеилась меж огромных валунов. Но куда чаще попадались следы деятельности людей. Тэзарская долина - еще и самое густонаселенное на Севере место.

  Крупные, богатые села, поселки рудокопов, храмовые земли - правда, не было ни одного большого города. Тут и там высились храмы - неожиданно большие и богато украшенные, их строили сколенцы во времена расцвета Империи. То, что в самом Сколене заморожено Великой Ночью, разорено "людьми в шкурах", сохранилось в изолированной от внешнего мира долине. Скрипели перьями по пергаменту жрецы, переписывая древние хроники, возносился к небу колокольный звон, пение священных гимнов и дым жертвоприношений. Звенели молоты кузнецов, крутились гончарные круги, а полуослепшие от кропотливой работы ткачихи вышивали известные всему Сэрхиргу тэзарские ковры. Казалось, здесь время остановилось, сюда не пришла Великая Ночь, а саженцы, посаженные жрецами и легионерами Империи, прижились на чужой каменистой почве и дали всходы.

  - Осколок Империи, - благоговейно прошептала фодирская принцесса. Эвинна ничего не поняла, но на всякий случай кивнула. - Может, зря мои отец, дед и их братья воевали со Сколеном? Жаль только, живут тут не имперцы, а кровожадные дикари, как и вокруг. Любопытно, кому мы достанемся?

  Спускаться было еще хуже, чем подниматься в гору. Ноги скользили на обледенелых камнях, в спину дул и дул ледяной ветер, норовя скинуть вниз и переломать ноги о камни. Но близость отдыха, еды, а может, бани придавала сил. Даже самые слабые шли, как на крыльях.

  Кетадрины не обманули ожиданий: несколько часов спустя все блаженствовали - ели, отогревались, мылись. После холода и грязи лазания по горам нет большего счастья. Но все хорошее однажды кончается. Когда солнце исчезло за нагромождениями скал, им велели снова одеться и выйти на людную улочку. Там девушек должны были раскупить хозяева.

  В отличие от Баркина, тут работорговля шла без проволочек. Видимо, каждый кетадрин-покупатель заранее сделал заказ, может быть, даже заплатил вперед - по крайней мере мешочков с деньгами Эвинна почти не видела. Наконец к ним с принцессой подошел богато одетый мужчина лет двадцати - двадцати пяти, с аккуратно заплетенной в косички бородой. Властные серо-стальные глаза, порой темнеющие от гнева, порой лучащиеся весельем, уставились на обнаженных рабынь. Сейчас как раз такой случай. Пухлые, холеные руки выдавали в нем непривычного к труду аристократа, быть может, одного из тех, кто правит долиной испокон веков. По отсутствию привычной уже воинской выправки Эвинна догадалась: перед ней человек, никогда не державший в руках меч. Торговец-перекупщик? Едва ли: нет в глазах свойственного Нэтаку алчного блеска и жажды наживы. Жрец? Зачем жрецу рабыня, он обязан служить божеству, а не с девчонкой развлекаться!

  И все-таки, скорее всего, жрец. Руки холеные - наверняка из старинного, богатого рода, в котором нет нужды ни трудиться, ни воевать.

  - Почтенный Моррест ван Вейфель! - дружинник прямо-таки расплылся в улыбке, показав крепкие желтые зубы. - У меня есть две девчонки, все как вы просили. Одна - обыкновенная сколенка, маловата, правда, но уже пригодна для любой работы, главное - плетей не жалеть. Зато вторая - фодирская принцесса. С ней тоже надо построже, все-таки фодирка. Она, конечно, больше годится для постели, чем для кухни. Но все равно, самые подходящие рабыни для молодого, но уже мыслящего, как подобает служителю Богов, мужа.

  - Благодарю, - кетадрин ответил так же церемонно. - Вы добыли подходящих девчонок, доблестный Беррад, я помолюсь за вас пред ликом великого Кетадра. Деньги я вам дал еще раньше, а теперь позвольте забрать рабынь. Ну, вы, скот двуногий, пошли!

  Эвинна съежилась в ожидании удара, но вскрикнула от боли принцесса. Эвинна была лишь рабыней, в каком-то смысле жертвой обстоятельств. Принцесса Хидда - представительница народа злейших врагов, да еще дочь князя одного из племен. По сравнению с тем, что ее ждало в кетадринском рабстве, положение Эвинны можно назвать завидным.

  Отгорело неяркое северное лето, отплакала дождями осень. Дни стали короткими, морозными, здесь, в долине, даже в полдень висел синеватый полумрак: зимнее солнце не поднималось выше резной кромки гор. Перевалы занесло снегом, почти до весны долина отрезана от мира.

  После пережитого в Фаддаре и в пути Эвинна думала, что хуже и быть не может. И правда, хуже не стало. Иное дело, и лучше тоже. Кетадрины ничем не отличались от фодиров, а ужасы, которые по дороге рассказывала Хидда, не сбылись. Как те, так и другие относились к пленникам как к рабочему скоту - но никто не спешил их убивать. Алкам и балграм, фодирам и кетадринам, кенсам, браггарам, лирцам, крамцам, хорадонитам, обитателям далекого и таинственного острова Борэйн - всем одинаково нужны рабы. Невольники, смирившиеся со своей участью - это имущество. А кто станет портить свое, кровное? Конечно, стоило в чем-то провиниться или хотя бы серьезно заболеть, или покалечиться...

  Хуже приходилось Хидде. В день, когда над ней надругались прямо на свадьбе, Хидда погибла для своего клана, превратилась в презренную рабыню. Даже вернись она на родину, ей бы никто не обрадовался. Скорее, ее предпочли бы казнить, как уронившую честь клана - разве что не стали бы особенно мучить.

  Но для кетадринов она осталась знатной фодиркой, одной из тех, чьи родичи веками свирепо враждовали с их народом. Где бы не появлялась бывшая принцесса, женщины стремились отвесить ей пощечину, плюнуть в лицо, облить кипятком или помоями, ей поручали такую работу, от которой берегли даже других рабов. Любой проступок служил поводом для жестокого избиения - рубцы на теле бывшей принцессы никогда не заживали. Само собой, не находила она сострадания и у других пленников: наоборот, им доставляло особое удовольствие издеваться над бывшей рабыней. Ну и, конечно, мужчины клана не упускали возможности "использовать" молоденькую пленницу наравне с остальными. Особенно жесток к ней почему-то был молодой хозяин, Моррест ван Вейфель. Может, он не остался равнодушен к ее красоте и теперь пытался это скрыть?

  Вот и в этот запредельно морозный зимний вечер, когда пар изо рта оседал ледяной пылью на щеках и убогой одежде невольников, среди набившихся в подвал невольников не было Хидды. Мужчины клана Вейфелей снова собрались на пир. Хидда там всегда была желанной гостьей - в смысле, над ней можно было вволю наиздеваться, а потом пустить по кругу и к утру, замученную до беспамятства, запереть в подвале.

  Хидда не вернулась и под утро. Эвинна могла бы предположить, что ее наконец выкупили и отправили на родину - отходить от пережитого кошмара. Могла бы, если бы уже не узнала нравы Севера. Тревожась за новую подругу, Эвинна ворочалась с боку на бок, пытаясь поудобнее устроиться на грязном, ледяном каменном полу в тесном подвале. Завтра предстоит новый тяжелый день - а у невольницы северян они легкими и не бывают - но сон не шел. С улицы доносились вой вьюги, далекий лай собак, скрип снега под ногами часовых. Ближе к утру, приглушенный каменными стенами, с улицы донесся жуткий вой. Самое же страшное заключалось в том, что голос Эвинне был смутно знаком. Она не помнила, кто это и где она слышала голос - слишком исказило его страдание.

  Похоже, на улице кого-то знакомого убивали - медленно и жутко. Может быть, не потому даже, что этот кто-то провинился. Просто так захотелось свободным кетадринам. Между прочим, вполне достаточный повод расправиться над рабом.

  Эвинну разбудили до рассвета. Можно сказать, ласково - не вытянули плетью, а вполсилы пнули сапогом под ребра. Похоже, надсмотрщик, коренастый светлобородый крепыш, в хорошем настроении. С чего бы? Выпил? За пьянство на страже тут запросто можно умереть, да и не тянет от него перегаром... Значит, точно замыслил какую-то гадость.

  - Тебя ждет хозяин, он в трапезной. Бегом!- щербато ухмыльнувшись, полюбопытствовал надсмотрщик.

  Эвинна поежилась. Чтобы добраться в трапезную, предстояло выйти на заснеженную улицу, где без крайней нужды предпочитали не появляться и тепло одетые стражники. А уж в рваных башмаках, превратившейся в лохмотья юбочке, с непристойно непокрытой головой... Пройти придется немало: через несколько кварталов надо пересечь ледяной, незамерзающий в самые лютые морозы ручеек по хлипкому мостику. Наверное, три тысячи шагов. Ручеек протекает в узкой, но глубокой лощине, из него поднимается морозный туман, и холод кажется вдвое сильнее. Ручей - это уже почти на месте: останется пройти через широкое заснеженное поле и подняться на заросший кустами склон холма. Этого-то поля Эвинна боялась больше всего. Она ни разу не видела, но среди невольников ходили упорные слухи: именно там казнили провинившихся рабов.

  - Бегом, я сказал! - точно раскаленный железный прут, хлестнул голос надсмотрщика. - А то вечером шкуру спущу!!!

  Эвинна знала, что это не пустые угрозы. Хозяева не делали скидок на незнание языка. Незнакомых с кетадинским наречием не по разу пороли до обморока. Вот и сейчас плеть взвилась и пребольно вытянула ее по плечам. Как ошпаренная, девушка метнулась к двери - меньше всего на свете ей хотелось продолжения. Вослед несся издевательский смех надсмотрщика.

  После душного, вонючего, но хоть теплого подвала у нее перехватило дыхание. Мороз был такой, что глаза сразу стали слезиться, в уши будто вцепился рой разъяренных ос. Натянув на голову курточку, Эвинна что есть сил помчалась по пустынной предрассветной улочке. Теперь ее подгонял не только страх, но и холод.Под башмаками негодующе скрипел снег, по краям расчищенной рабами тропы он громоздился почти вровень с ее грудью.

  Вот и мост. На одном дыхании Эвинна проскочила по непрочному настилу, держась рукой за обледенелый канат. Вниз, где на ложе из обледенелых камней звенел бурный поток, она старалась не смотреть. Наконец ее башмаки ступили на твердую землю, облегченно вздохнув, девушка двинулась дальше. На пятьсот шагов впереди раскинулось поле, покрытое толстым слоем снега. За полем начинался поросший кустарником холм, на котором громоздились приземистые строения из замшелого камня, окруженные такой же массивной стеной. Ближайшее из зданий и было храмовой трапезной. Несколько чахлых деревцев, кусты вдоль дороги - все это Эвинна видела не раз.

  Ее взгляд привлекло другое: впервые на ее памяти, прямо посреди заснеженного поля показался шатер. В таких, по четверо в каждом, ночевали воины, если требовалось идти в высокогорья на несколько дней . Тщательно обработанная кожа не протекала и в ливень, она не пропускала холодный ветер. Прочный ореховый каркас выдерживал любой буран - при условии, конечно, что его нормально закрепят. В жару в шатре было бы душно и вонюче, но жары в горах почти не бывает. А вот тепло он держит почти как настоящий дом. Вдобавок в крыше есть дымоход. Разложи внутри костер, устройся с краев, получше укутай спину теплым плащом - и можно спать в любой мороз. Если б не такие шатры, никогда бы не смогли кетадрины подниматься в горы зимой.

  Но зачем шатер поставили посреди долины, в поселке, где полно настоящих домов? Шатер явно обитаем - из дымохода тянется струя дыма. На какое-то время Эвинна даже забыла о цели своего пути. В конце концов, хозяину можно и не говорить лишнего. Со всех ног девушка кинулась к палатке. В сугробах к ней была протоптана узенькая тропинка.

  Жуткий, утробный вой хлестнул Эвинну, словно плеткой. Она споткнулась, упав лицом в хрусткую снежную пыль. Холод отрезвил, Эвинна поднялась, вытирая о курточку ладони. Но в этот момент раздался новый, полный смертной муки стон. С накатывающим ужасом Эвинна поняла: именно этот голос она слышала ночью. Шажок за шажком девушка стала пятиться назад. Сейчас хозяин не казался таким уж суровым. Наоборот, он был единственным спасением от кошмара.

  Увидев, как полог шатра приподнимается, Эвинна чуть не бросилась прочь. Остановил голос, принадлежавший одному из надсмотрщиков клана Вейфелей.

  - Стоять!

  - Г-господин, м-мне надо... - заикаясь, начала Эвинна. Как раз в этот момент полустон-полувой повторился. - Мне в-велели... в трап-пез...

  - Стоять, я сказал, - произнес надсмотрщик, выходя. Эвинна побледнела: именно он наказывал по приказу хозяина рабынь. В этом жестоком искусстве, знала Эвинна, Аптакх ван Ваваг не имел равных во всей Кетадринии. Да и не просто знала: рубцы от последней порки еще не зажили. - Тебя вызвали по моему приказу. И только для того, чтобы ты пришла сюда. Зайди и посмотри, что бывает с теми, кто нарушает волю Богов! Я что сказал?!

  Чувствуя, как земля уходит из-под ног, Эвинна вошла. И обомлела, враз позабыв обо всем на свете. Она едва успела пригнуться к полу, прежде, чем ее скрутил приступ жестокой рвоты.

  Посреди шатра, как полагается, горел небольшой костерок. Внутри было тепло - по крайней мере, замерзнуть от холода там нельзя. Но чуть сбоку от огня в промерзлую землю вкопан длинный, толстый кол. Верхняя часть кола лоснилась от липкой черной слизи, будто какой-то шутник намазал дерево дегтем. Только этот "деготь" был не черным, а каким-то черно-буро-багровым. А ниже... Ниже, на специально прибитой перекладине, сидела принцесса Хидда. Последний год, правда - рабыня и подстилка для мужчин клана Вейфелей... и всех, кому приспичит.

  Будто стала свидетельницей казни, Эвинна представила, как это было. Связанную, беспомощную, избитую, наверняка неоднократно изнасилованную, фодирку колом. Любовно заточенный, обожженный на огне, он с легкостью вонзился в тело. На глазах покрываясь кровяными потеками, кол вошел ей в зад, с каждым мгновением он все глубже погружался внутрь. Палачи опускали Хидду плавно и осторожно, стараясь нанести как можно меньше повреждений. Они рассчитали верно: кол вышел из тела в аккурат через правую ключицу. Хидду опустили на перекладину. Теперь, надетая на кол, фодирка могла лишь сидеть. Да еще выть от неописуемой боли, пока не сорвала голос.

  Благодаря "заботе" палачей ей не грозило преждевременно умереть от голода. Ее кормили, огонь в небольшом мангале не позволял замерзнуть. Под нее даже подставили поганое ведро, чтобы было, куда справлять нужду. Судя по всему, некогда гордой принцессе предстояло умирать неделю, а то и две. Эвинна стояла и смотрела на пронзенную колом подругу, как оглушенная. Будто из непредставимой дали, до нее доносился голос Аптакха:

  - Послушай, что велел сказать каждому рабу клана Моррест-катэ, - торжественно, будто читал проповедь, произнес надсмотрщик. - Когда Боги создали людей, Они разделили их на четыре сословия, каждое из которых должно делать свое дело, сохраняя равновесие в мире. Ни один человек, как бы разумен и умел он ни был, не способен объять все. Каждому Боги еще до рождения предопределили его занятие. Жреческим кастам положено заниматься толкованием священных книг, служением Богам и истолкованием их воли и познанием. Именно этим занимается клан Вейфелей. А воинам Они предопределили охранять покой жрецов, править народами, карать тех, кто возжелал незаконных привилегий. Купцы и ремесленники получили право наживать богатство, но взамен - обязательство кормить высшие касты и давать работу тем, кто ниже. И, наконец, долгом слуг стало усердно работать, и чтить власти земные и небесные. В этом их добродетель и их способ заслужить награду. Какое-то время так и было, это был век света и тепла, вечного лета и вечных радостей: каждый делал свое дело, никого Боги не обделяли милостью...

  Долгий, хриплый стон прервал надсмотрщика. Она уже не могла кричать. Хидда бы все отдала за возможность быстро умереть - но в молодом теле оставалось слишком много жизни.

  - Но однажды презренный прислужник, который должен был исполнять работу золотаря, посмел поднять взгляд на женщину из высокой жреческой касты. Он замахнулся на то, что вправе решать только Боги - на мировой порядок, на чужое дело. И она, вместо того, чтобы призвать стражу и придать его лютой казни, ответила ему взаимностью, чем нарушила божественные установления. У них даже родились дети - сперва девочка, потом мальчик. Увидев такое непотребство, Боги собрались на совет. Долго думали, как поступить с отступниками и их детьми, в какую касту их принять. Но никто не хотел осквернять себя общением с детьми от противоестественной связи. Тогда сказал мудрый Кетадр, что нужно пятое сословие, самое низшее, в котором возрождались бы к новой жизни отвергшие место в мире, уготованное им. Таким сословием и стали рабы.

  Надсмотрщик выразительно посмотрел на Эвинну.

  - Ты была преступницей еще до твоего рождения. И Боги тебя покарали, дав сперва пожить свободной, а потом отдав в рабство. Но и у рабов есть предназначение: они должны верно служить своим хозяевам, не прося ничего взамен и покорно выполнять все, что им скажут. Это твоя последняя возможность оправдаться перед Богами. Если же ты и тут не способны смириться, посмотри, что тебя ждет. Прошедшей ночью, уходя от господина, фодирка попыталась убежать, да еще подняла руку на воина, посланного вдогонку. За это она наказана самой страшной казнью, какую способен устроить человек. С тобой будет то же самое, если не примешь судьбу с покорностью и уважением к Богам.

  Аптах помолчал, тишину нарушало только потрескивание костра, да Хидда, вцепившаяся руками в кол на уровне уха. Костяшки пальцев побелели, но толку было чуть. Острие кола было почти на локоть выше ее ключицы.

  - Тебя позвали ради вот этого, - показал он на Хидду. Подождав, пока стихнет очередной хриплый стон, он как ни в чем не бывало продолжал: - Ты рабыня. Твое дело - прислуживать свободным людям, ублажать их за столом и в постели. А не оспаривать установленный Богами в мире порядок. Господин ждет тебя во дворце, возвращайся назад. Главное ты видела, и, надеюсь, поняла. Позови еще кого-нибудь из рабов.

  Отодвинув полог палатки, Эвинна вышла на улицу. Ледяной воздух снова перехватил дыхание, но он же вдохнул жизнь в придавленный ужасом разум. Там, в пропахшей кровью и дерьмом палатке с корчащейся на колу беглянкой, она не осмелилась открыть рот. Казалось, во всем надсмотрщик был прав, ведь он лишь передавал слова жреца: сам-то Моррест ван Вейфель побрезговал бы проповедовать перед рабами. Но что-то в душе восставало против простой и логичной картины.

  Может быть, память о матери, которую опозорили и убили безо всякой оглядки на закон? А может, измена Нэтака, которого те самые, такие вроде бы справедливые Боги, и не подумали карать? Или участь Хидды, чья свадьба кончилась так страшно? Спроси кто-нибудь об этом, Эвинна не смогла бы сказать внятно. А времени все обдумать у нее не было: по возвращении ее послали за водой к тому же ручью, потом заставили чистить рыбу, потом выпороли за то, что в одном месте на рыбе осталась чешуя - хотя она была ни при чем. И, не успев отдышаться, она побежала в комнату к Аптаху: тот уже сменился на посту, пропахший запахом бойни шатер охранял кто-то из молодых воинов, а отогревающийся брагой воин захотел сладенького... И все-таки пришедшая в голову мысль не погибла.

  Она затаилась, как потерпевший поражение, но не смирившийся воин в развалинах крепости, что ждет расслабившегося противника в темном закоулке с мечом наготове.

  У каждого бога есть свой праздник. У Стиглона - День Справедливости, когда каждый может прийти в храм, покаяться в грехах, заплатить десятину - и грехи будут прощены. Как водится, освобождение от скверны следует отметить пивом, танцами, а потом, чем Ирлиф не шутит - и новыми "грехами плоти". У Алка Морского в его День выходят на морской берег и сыплют в море дары божеству - зерно, вино, украшения, у кого есть - деньги. Есть свой праздник и у бога горных снегов Кетадра, когда нарядно одетая толпа обходит свои поселки. Впереди толпы идут жрецы с огромными трубами-карнаями, их леденящий душу рев подхватывает испуганное эхо. На жертвенной скале блеют пригнанные для жертвоприношения бараны, еще немного - и их дымящаяся кровь потечет по древним камням, а к небу вознесется дым благовонных курений. Год сейчас благополучный, видно, народ кетадринов безгрешной жизнью снискал милость богов. Будь нынче мор, засуха или холода - и вместо баранов принесли бы в жертву пятнадцатилетнюю девственницу. В Великую Ночь их немало погибло на этой скале.

  Но разве будешь думать о плохом, когда сияет солнце, звенит быстрая речка, а долина и предгорья, словно девушка-модница, кокетливо примеряют нежно-зеленый наряд и сверкающее ожерелье снежных пиков? Сейчас бог насытится, возьмет от туш забитых баранов то, что ему надо - а потом и люди смогут, разрезав остальное, нажарить шашлыков и съесть под забористую, куда крепче, чем южное вино, горскую бражку. Перед счастливыми, осоловевшими от пира мужчинами будут танцевать их жены, сестры, порой и некоторые матери. Прекрасные, как сама любовь, манящие, как ледяной ключ в жаркий летний день, стройные и гибкие, как плети винограда...

  Станцуют и мужчины Танец Меча, в котором каждый покажет удаль и храбрость. Старики будут петь о героях прошлого, а потом, когда и это развлечение останется позади, придет время любви. Мужья, конечно, приласкают жен, а неженатые парни вплотную займутся рабынями - кто какую поймает. У рабынь нет чести, их можно без свадьбы и вообще при всех. Если, конечно, сам не боишься осрамиться. Молодые парни - не боятся, потому нет от них покоя рабыням ни днем, ни ночью. Особенно - в праздники.

  Но Боги в милости своей никогда не забывают и рабов. Конечно, они отмеряют радость и везение каждому в соответствии с его положением и кастой. У князей и королей радости побольше, чем у крестьян, а у рабов и того меньше. Но - тоже ведь люди! И временами их лица тоже озаряются улыбками.

  Эвинна стояла в толпе простолюдинов - на Севере рабов и слуг не допускали в храмы, они могли молиться не ближе, чем в двадцати шагах от стен. Здесь не было ни роскошных нарядов, ни лоснящихся от жира физиономий, зато не было и высокомерия, и уныния. Простые, но счастливые и довольные лица, казавшиеся Эвинне самыми красивыми на свете.

  - Жертвенный дым поднялся к вершинам - значит, жертва угодна Повелителю Снегов, - громко произнес храмовый служка, ведший отдельную службу для рабов и бедняков. - Возрадуемся же, ибо он принесет нам удачу. Пусть скромную, маленькую - но и она является милостью, даруемой не всем. Боги лучше знают, кто из нас больше заслужил милостей.

  "А ведь Нэтак наверняка пожирает плоды сколенской земли и радуется жизни. Неужели он угоднее богам, чем мать или я?" - подумала Эвинна. Сказать вслух побоялась: плетка сына Вейфеля била еще больнее, чем у принцессы Хидды. Как же он избил ее тогда, в самом начале! Если б не забота Хидды, которую так изменила беда... А потом беда случилась с самой Хиддой. И какая беда. И это тоже Боги придумали?

  Эвинна стояла на площадке перед храмом и молилась. На Сэрхирге ничего хуже рабства с женщиной случится не может, чего-то бояться в жизни уже глупо. А не попросить ли... С ней столько раз проделывали это и Моррест, и его родня, и все остальные. Честь свободной женщины защищают закон и все мужчины рода. Честь рабыни не защитит никто. Чтобы не рождались каждый раз младенцы, от которых одни расходы, и ни капли пользы, каждой рабыне дают особое, воняющее то ли тухлой рыбой, то ли еще какой-то гадостью, зелье, что готовят из высокогорных трав. Хочешь - не хочешь, а если ты рабыня или шлюха - пей.

  Эвинне доводилось присматривать за детьми Морреста, она легко находила с сорванцами общий язык и - сколько бы гнева не скопилось в исстрадавшемся сердце - на детей эта ненависть не распространялась. Надо же, а ведь еще три года назад она и не представляла, откуда они берутся. Теперь... Может быть, пришел возраст, а может, в душе давно копились боль и ярость. Сейчас ей больше всего хотелось, чтобы среди таких детишек были и ее дети, и чтобы никто не посмел попрекнуть их происхождением. "Ты отнял у меня семью, дом, свободу, - мысленно обратилась она к божеству. - Тебе виднее. Но почему ты лишаешь меня того, что доступно каждой женщине? Если ты хочешь проверить меня на прочность, подскажи, что мне надо сделать, и я это сделаю. Даже если потом заплачу самую большую цену".

  Бог не ответил: не грохнул гром посреди ясного неба, не померкло на миг солнце, не случилось ничего такого, что люди обычно истолковывают как знамение. Как и прежде, бог оставался молчалив и недоступен, прячась за стенами храма. Может быть, что-то и случилось, но Эвинна была слишком молода и неопытна, чтобы понять. "Не хочешь говорить с презренной рабыней? В таком случае и мне не о чем говорить с Тобой". Девушка криво усмехнулась - и, не дождавшись конца службы, выскользнула из толпы. Она не знала, откуда появилось это новое чувство, но в ней крепла уверенность, что она поступает правильно. Только было боязно: не поняли бы кетадрины и сам Моррест. Придумают ведь такое, отчего участь Хидды счастьем покажется.

  Кетадрины спокойно относились к тому, что кто-то уходит до конца службы или вовсе не приходит. Простой человек не стремится встретиться с князем, если ему не о чем говорить. А зачем понапрасну беспокоить бога? Что, у Него мало других дел? Эвинну никто не остановил, когда она, протиснувшись сквозь потную толпу, отправилась посмотреть на праздник. На самом деле, конечно, рабы на празднике не веселились, а прислуживали свободным кетадринам, но даже так успевали перехватить что-нибудь вкусненькое, поглазеть на хороводы, послушать песни сказителей. Едва взглянув туда, где гремели барабаны и извивались танцовщицы, она почувствовала, как что-то обожгло плечи. Отшатнулась и увидела стоящего за спиной, красного от выпитого и от ярости, Морреста.

  - Что, свинья, свободной себя возомнила?!

  Моррест не знал, как ее зовут. Слишком много чести для ничтожной рабыни, подстилки на ночь и сосуда для лишнего семени кетадринских мужчин. Собственно, он прав: рабыне не положено веселиться на празднике свободных людей, ее долг - прислуживать им во время пира, а если скажут, нагибаться и задирать юбку.

  Моррет будто прочел ее мысли.

  - Вот деньги. Что останется, вернешь до последнего гроша. Принеси мне в покои вина, а потом я тебя использую. Живее, пока снова плетки не отведала!

  Эвинна побежала по пыльной дороге, уступая дорогу свободным и бесцеремонно расталкивая таких же, как она. Никто не обижался, праздник есть праздник - как не обижалась и она, когда пару раз толкнули ее. Лишь бы дали донести кувшин с брагой, чтобы хозяин не избил. А пока она налегке, пусть толкают.

  Праздник был в разгаре. Где-то пели про невесту, случайно перепутавшую жениха с его братом и проведшего с ним брачную ночь. Казалось, хохот слушателей стронет с гор лавину... Где-то - просто гремела музыка и танцоры неслись вскачь по пыльной площадке. Эвинна даже не смотрела в их сторону. Праздник - для свободных.

  - Принесла? Нагибайся.

  Эвинна повиновалась. Почти безразлично, будто она была бесчувственной куклой, Моррест нащупал пальцами заветное отверстие, нацелил член и точным движением вошел. Эвинна стояла спокойно, она уже к такому привыкла, и даже похабные шуточки хозяйской родни больше не трогали. Она ждала, пока Моррест натешится, а выпитое ударит в голову. Когда господин заснет, можно будет хоть издали посмотреть на праздник. Но тут из-за приоткрытых ставень снова зазвенели струны - яростно, требовательно, гордо и горько. Эвинна узнала мелодию и вздрогнула: эту песню она уже слышала.

  Давно.

  До всего этого кошмара.

  В деревне беглых.

  То была колыбельная Фольвед. Только слова оказались совсем другие, и пели по-кетадрински - будто ответ на колыбельную матери.

  "Не случилось, как, мама, ты пела мне:

  Не случилось ни лета, ни юной зари,

  А была только кровь, и людей близких смерть,

  Гарь пожаров, что ест глаза, в горле горчит.

  Были боль, мрак и голод, и пламя, и лед.

  Кровь, залившая дом - и страну,

  Стрела вражья, что в небе о смерти поет,

  И дорога туда, в бесконечную тьму.

  Не сумел стать таким я, как пела ты мне -

  Просто жить, так как жили, нам было нельзя.

  И за правду в бою обнажил я свой меч,

  И во имя родины кровь проливал.

  Я пошел в бой, фодирам всем наперекор,

  Потому что нельзя было все им простить.

  И за тех, кто не мог за себя дать отпор,

  Я был должен мерзавцев побольше убить.

  Чтоб когда-нибудь, через полтысячи лет

  В тьме земной забрезжил рассвет,

  И далекий потомок увидел, что мне

  Пела ты в эту ночь в тишине".

  Движения жреца все ускорялись, потом он устало отпихнул Эвинну. Вина мне принеси.

  - Слышала, сколенка? Это о нашем герое поется, о князе Костуте!

  - Какой же он герой? Мне Хидда рассказывала...

  - Хидда врет, как врут все фодиры. Хоть ты и ничтожная рабыня, я расскажу тебе правду. Они говорят, что в те времена, которые предшествовали нынешнему немирью, фодиры были друзьями баркнеев, а кетадрины - врагами. Сложно сказать, так ли это на самом деле, возможно, и не так. Правда и то, что к принцессе Флавейн, которую обычно по-сколенски именуют Флавинной, одновременно сватались наш князь Костут и фодир Фаддар. Но ты, наверное, слышала, что ее отец предпочел фодира. А вот это вранье: Фаддар был вторым сыном мелкого князька, а поскольку они не делят свои земли между всеми сыновьями, этот Фаддар, по сути, был простым бандитом с большой дороги, и никакого княжества у него быть не могло. А Костут был королевского рода, он представлял династию, более древнюю, чем Харваниды. Да о них никто тогда и не слышал. И его титул не был пустым звуком. Сама понимаешь, кого мог предпочесть клан невесты. Но и с ней не все так просто. Вначале она и правда принимала сватов Фаддара, но потом, узнав, кто есть кто, приняла сторону Костута. Она с радостью за него пошла. Теперь ей нужно было овладеть его золотом, но для этого следовало что-то сделать с супругом. Для этого она и использовала фодира. То есть ей казалось, что она его использовала, на самом деле хитрый бандит крутил ей, как кобель хвостом. По ее приглашению Фаддар явился в Кетадринию. Бандит подкараулил Костута на горном перевале. Костут и его дружина, попав в ловушку, погибли, и Флавейн торжествовала победу. Но она ошиблась: фодир вовсе не за тем напал на Костута, чтобы стать игрушкой в руках вдовы. Он обвинил ее в неверности и зарубил прямо на брачном ложе. А на обратном пути его банду перехватил оставшийся в живых сын Костута Кирит, и, в свою очередь, по закону стал кровником старшего брата Фаддара... Как видишь, фодиры все перевернули с ног на голову, выставив нашего героя Костута гнусным убийцей и истязателем...

  Хронист продолжал говорить, рассказывая, как изощренно врут фодиры, стараясь всю ответственность за многовековую войну свалить на кетадринов. Эвинна поймала себя на мысли, что ни та, ни другая история наверняка не соответствуют правде, по крайней мере, не включают в себя всю правду. "Это что же получается, каждый может рассказать о прошлом, как вздумается, и его невозможно будет опровергнуть?" Все очевидцы событий давно умерли, подтвердить или опровергнуть сказанное Моррестом - некому. Говорить, что все вранье, ссылаясь в доказательство на слова Хидды? А кто сказал, что ее слова - правда? И наоборот... И ведь оба убеждены, что говорят святую истину, так что не назовешь их и лжецами. Что же получается, у каждого своя правда? Но не значит ли это, что и Амори по-своему прав?

  Эвинна сама испугалась дерзкой мысли. Вспомнилось лицо матери в последние минуты жизни, их злоключения на болотах, крики сестренки Амти, угодившей в лапы к рыцарям Тьерри. Они не могут быть правы! А сотник Эгинар не может быть неправ, ведь он отстаивал родину от вражеских посягательств. Он показал, как надо сражаться за родину... и завещал детям месть и победу. Аргард погиб, мертва и Амти. Боги судили остаться в живых только ей. Значит, именно ей суждено пройти через все испытания, вернуться и бороться с врагом. Так какого рожна она смирилась с судьбой и прислуживает "людям в шкурах"? Назад, в Сколен! Способ вырваться - найдется!

  На миг стало жутко, будто она сорвалась с обрыва и летит в пропасть. Вспомнилась перекошенное смертной мукой лицо Хидды, растерзанные волкодавами в горах беглецы, отставшие с перерезанными глотками. Если она попытается, но потерпит неудачу, с ней расправятся, как с Хиддой... Может, еще хуже. Придется так же умирать на колу, день за днем воя от жуткой боли...

  Ну, а жить игрушкой самодовольных палачей, всю жизнь терпеть боль и муки - что, лучше? И отец, и мать предпочли умереть непобежденными. Неужто она окажется слабее?!

  Моррест ван Вейфель самодовольно усмехнулся. Он наверняка ничего не заметил, а если б и заметил, не предал бы значения: кому дело до мыслей презренной рабыни?

  - Но тебе ли, убогой, понять, в чем правда истории? Вот мудрый король Амори - тот да, если бы меня пригласили ко двору алкского короля, я бы с удовольствием поехал, там не такая нищета, как здесь. Что это?!

  С неожиданной прытью сын Вейфеля распахнул ставни настежь, приник к окну, вглядываясь куда-то в сторону купеческих кварталов. Эвинна и сама уже сышала вдали какие-то крики, из окна отчетливо потянуло дымом.

  - Набег! - на диво быстро сообразив, что к чему, крикнул Моррест. - В храм! Бегом!

  Рабыня и глава жреческого клана кубарем скатились по лестнице, жрец пинком распахнул дверь и выскочил на улицу. Не говоря ни слова, они припустили в сторону храма на холме.

  Первый раз на них напали уже после моста через речку. Как раз посреди того поля, где страшной смертью умирала фодирская принцесса. Свист - и над головой Эвинны, срезав непокорный вихор широким наконечником, пронеслась стрела.

  Обливаясь потом - воинское умение, вроде бы и ненужное божьему слуге, сейчас было бы кстати - Моррест неуклюже бежал к храму. Не застегнутая рубаха развевалась крыльями, цеплялась за ветви кустов: проскочив поле, они уже бежали на холм. Увы, за спиной нарастал топот: налетчики явно рвались в храм. Над головой свистели стрелы - фодирские лучники наверняка заметили их и теперь хладнокровно расстреливали. Задыхаясь от бега вверх по склону, Эвинна взглянула на храм. Он стоял на холме, тропка змеилась по усыпанному валунами, каменистому и крутому склону. У подножия, со стороны реки, склон был круче всего, но за каменистую тяжелую землю цеплялись какие-то колючие кусты. Выше никаких укрытий не было. Все время подъема - а на одном дыхании крутой подъем не осилить - они будут прекрасной мишенью для стрелков. Наверняка фодиры (или еще один кетадринский князь - Эвинна не знала) уже разобрали цели и соревнуются, кто первый попадет...

  Когда очередная стрела свистнула над головой и звонко ударила в камень, Эвинна повалилась наземь, как подкошенная. Перекатиться, как бы скатываясь со склона - и в колючие, но сейчас спасительные кусты. Отлично, наверняка теперь ее не видно. Больше всего на свете опасаясь попасться на глаза страшным лучникам, Эвинна раздвинула шипастые ветви и выглянула наружу. Как раз вовремя, чтобы услышать отчаянный вопль Морреста. Видно не было, но Эвинна все поняла и так. Раздосадованный тем, что первым "попал" соперник - он же не знал, что Эвинна просто отказалась играть роль мишени - стрелок хорошенько прицелился, учел направление и силу ветра, упреждение, усеявшие склон огромные валуны. На этот раз он попал. Вопли не прекращались: Морресту наверняка было очень больно, но все-таки рана не была смертельной. Стрела могла попасть в плечо, руку или ногу... Мимо уже неслись осматривать добычу поджарые, стремительные воины в черных, выгоревших на горном солнце плащах. Четверть часа - и из окон храма Кетадра потянулся первый дымок. Снизу, из городка, уже доносились вопли, стоны, проклятия, пьяный хохот. "Два сапога пара!" - подумала, вспомнив бойню в крепости фодиров, Эвинна. Давний кошмар повторялся даже в мелочах. Наверное, правда в том, что правых в бесконечной бойне вообще не было.

  ...Она решилась вылезти из кустов, когда стемнело. Осторожно, чтобы не попасться на глаза перепившимся врагам, она пробиралась к перевалу, ведущему прочь из долины. Пока сидела в кустах, храм разгорелся, и теперь полыхал свечой. Огонь вырывался из украшенных барельефами, а теперь испоганенных копотью окон, с голодным ревом глодал стропила под просевшей крышей. И бог Кетадр не спешил покарать святотатцев. "Как и Стиглон, когда Тьерри мучил маму..." - вдруг подумала Эвинна. Может быть, Богам наплевать на обитающих внизу смертных? Но тогда какой смысл Им молиться, приносить жертвы, платить жрецам десятину? Зачем покорно принимать судьбу?

  Хидда... А что Хидда? Если так и есть, она наказана не за непочтение к установленному Богами порядку. А за то, что попыталась бежать не в том месте и не в то время. Но сейчас всем будет не до Эвинны. Может, ее пропажу и не заметят...

  Эвинна шла по горящему городку. Отчаянные схватки, разгоравшиеся в некоторых домах, стихли - похоже, в Тэзаре было совсем немного воинов. Победители свозили награбленное на поле, где казнили беглецов, они выбивали затычки из бочек с брагой, хрипло бранились из-за добычи. Время от времени треск пламени прерывался отчаянными криками - захватчики развлекались с женами и дочерьми побежденных. Нет, что кетадрины, что фодиры, что алки - все на одно лицо! Стоит человеку победить - и он превращается в скотину, хуже чем в скотину, никакой скот не стал бы творить всю эту мерзость... Впрочем, и проигравшие не лучше: стоит им однажды получить возможность сквитаться...

  Разок ее заметили. Подвыпивший вояка, оторвавшись от потерявшей сознание женщины с непристойно разодранной юбкой, мозолистая рука подобрала короткий прямой меч, вояка метнулся в сторону Эвинны. Она юркнула за угол закопченной каменной стены, и густой дым пожарища скрыл ее от глаз преследователя. Миг спустя раздался дикий вопль, скрежет столкнувшегося железа - похоже, в городке еще были люди, готовые сопротивляться налетчикам. В том, что это был именно грабительский налет, а не завоевание, Эвинна уже убедилась: если остаешься жить, не стоит разрушать дома, ломать утварь и резать скот. Да и люди еще пригодятся в качестве рабов - по крайней мере женщины и дети. Но Эвинна уже нагляделась в домах на трупы с отсеченными головами, вспоротыми животами, отрезанными гениталиями, изрубленные едва ли не на куски. Похоже, налетчики пришли ненадолго: сжечь и переломать все, что попадется под руку, перерезать всех, кого найдут, может, прихватить с собой что поменьше да поценнее - и домой, пока не перехватили возможные мстители. А потом ждать ответного, не менее жестокого "визита" тэзарцев. И так веками.

  Час спустя после гибели (или ранения?) Морреста Эвинна поняла: ставший привычным за четыре года порядок, в котором она была ничтожной рабыней, рухнул и восстановится не скоро. Пройдет несколько дней, пока захватчики уберутся из городка, уцелевшие кетадрины вылезут из своих убежищ, погаснут или будут потушены пожары... Все это время она может делать что угодно, в том числе...

  У Эвинны захватило дух от одной мысли, а недавние горькие сетования на жестокость и равнодушие Богов растаяли, как дым. Сейчас девушка была готова превозносить Их всех, а в особенности Справедливого Стиглона, до небес. Только надо использовать полученный шанс как полагается, второго не будет. Эвинна видела достаточно, чтобы понять, что понадобится в долгом походе через горы. Еда, теплая одежда, крепкая и удобная обувь... Какое-никакое оружие, потому что еще раз попадаться пьяным насильникам Эвинне не хотелось. Не для них самих - что может сделать девчонка нескольким воинам с пеленок? Для себя. Хватит уже тешить северных ублюдков, надоело...

  Проще всего оказалось с оружием: Эвинна увидела крупного мужчину с кинжалом в одной руке и мечом в другой. Мужчина, видимо, до последнего дрался на пороге своего дома: фодирских трупов поблизости было не видно, но стены забрызганы кровью, в мокрой от крови пыли валяются обломки меча. Да и меч с кинжалом по рукоять в крови. Голова мужчины разрублена, рука с кинжалом почти отделена от тела - держится на какой-то жиле и лоскуте кожи. Еще несколько страшных ран на груди и животе - из-под лежащего на груди тела натекла целая лужа крови и нечистот. В нос ударил запах бойни, смешанный с гарью пожара - внутри занимается пламя.

  Едва сдерживая рвоту, Эвинна потянулась к окровавленному кинжалу. Отрубленная рука не отпускала, Эвинна едва не упала в обморок от перспективы вырывать кинжал из окоченевших, покрытых запекшейся кровью пальцев. Но выбора не было. Чувствуя себя дорвавшейся до протухшей мертвечины шакалихой, она стала по одному отгибать мертвые пальцы. Больше всего она боялась, что за этим занятием ее застанут - неважно, кто.

  Завладев оружием, Эвинна почувствовала себя чуть увереннее. Кашляя от едкого дыма, она бросилась в жаркую мутную мглу. В доме была вся семья - но старухе, молодой, лет двадцати, женщине, девочке лет трех и годовалому младенцу еще повезло. Они умерли быстро, от милосердного удара кинжалом в сердце, их никто не пытал и не насиловал. Наверняка хозяин дома избавил их от позора тем же кинжалом, который держала в руках Эвинна, а потом отправился в последний отчаянный бой. Рабыне никто бы такого одолжения не сделал...

  Разгоралось быстро, пожар вышел нешуточный. Дышать уже можно было только у земляного пола, а к кладовке с припасами подбиралось пламя. Эвинна хватала пригоршни зерна, солонину, жесткие, как древесина, походные галеты - они могут храниться чуть ли не годами, а размочи в воде или хотя бы слюной - и можно подкрепиться. Вино Эвинна бросила. Зато еле стащила с женщины мягкие, но прочные сапожки. Не ахти для похода по высокогорьям, но ничего лучше не найти. Придется забыть и о теплом плаще. Жаль... Но подходящий плащ Эвинне попался очень скоро: видимо, кетадрин скинул его, чтобы удобнее было драться, да так и забыл в горячке схватки. Или решил сменять на трофейный, поновее? Эвинне размышлять было некогда. Подхватила увесистый, большой для нее балахон - и побежала к стене. Ворота или проломлены, или открыты, можно выбраться наружу. Лишь бы стражи не было...

  Ей повезло. Стража была, но то ли им было плевать на выбирающихся из города, то ли никто не ждал возвращения войска. Скорее всего, город взяли, когда основная часть воинов куда-то ушла - наверное, тоже в набег. Об этом свидетельствовала как быстрота падения городка, так и отсутствие значительных боев внутри. Значит, грабители не ждут их быстрого возвращения, а если кто-то спасется и расскажет другим, так даже лучше: пусть боятся сильнее. А может, все куда проще: нашли в надвратной башне бочонок с крепкой горской брагой - и наслаждаются жизнью, наплевав на приказы командиров? Да и кто устоит, когда из домов слышатся вопли насилуемых и пьяный гогот?

  На одном дыхании Эвинна проскочила через открытые ворота, ноги сами припустили по каменистой тропинке. Только тут надвратная башня ожила, по камням на обочинах цокнули стрелы. Но Эвинна уже скрылась за огромной замшелой скалой, у подножия которой рос чахлый кустарник. Осторожно выглянула - погони нет. Она переложила добытое поудобнее, перевела дух и осторожно, боясь споткнуться на крутой тропе, пошла вниз. Идти предстоит неимоверно далеко, и не у кого спросить дорогу. Стоит кому-то понять, что она беглянка-рабыня... Перед глазами снова встала насаженная на кол Хидда. Но если идти, держа восходящее солнце по левую руку, а заходящее по правую, рано или поздно она дойдет до Сколена. Конечно, на горных тропах придется петлять так и этак, но если выдерживать хотя бы общее направление...

  Перекусив тем, что надо есть быстрее - подобранными в других развалинах лепешками - Эвинна зашагала на юг. Предстоял долгий путь... нет, не домой, какой дом после нападения Тьерри, а просто в Сколен. На родной земле она уж как-нибудь, да устроится. Только бы дойти...

  Дойти! Зря, что ли, она убила Тьерри, а ее отец до конца дрался в Кровавых топях?

Часть 2. Две дороги

Глава 8. Валлермайер

Те же, кто не выдадут пособников злодея, или сами пополнят их ряды, или же окажут вооруженное сопротивление сторонникам законного порядка, или же, сражаясь со слугами Императора, не сложат оружия в недельный срок ..., будут считаться изменниками и врагами Империи, и амнистии они не подлежат. С такими следует поступать по всей суровости законов Империи, то есть ловить, казнить и вешать.

Манифест Эвинны Верхнесколенской.

349 год от Воцарения Харвана

  Моррест проснулся не от топота (за дверью постоянно кто-то ходил: кого вели на допрос, кого, воющего и стонущего, волокли обратно). Судя по всему, "форсированные допросы" тут были поставлены на конвейер. Ни капли дневного света не проникало в тюремные подземелья, а шаги у камеры не затихали ни днем, ни ночью. Хоть как-то можно было определить время суток по еде. Но ее приносили через равные промежутки времени, может быть, раз в день... или ночь?

  В этот раз его разбудили голоса. Один - молодой, почти мальчишеский: парень до хрипоты что-то доказывал уже знакомому голосу стражника. Тот отвечал нагловато, даже с ленцой.

  - Вы, ваше высочество, должны бы знать, что тут не какая-нибудь там долговая яма, а королевская тюрьма. Наш начальник напрямую подчиняется королю, и, если Амори будет угодно, мы его выпустим немедленно.

  - У меня в руках королевский приказ! - возмутился молодой. Теперь Моррест узнал его. Альдин! - Видите, печать, подпись, дата.

  - Да, действительно, печать подлинная, и подпись... "Податель сего, Альдин ван Амори, действует от нашего имени, в полном соответствии с нашими распоряжении. Всем нашим верным подданным и властям надлежит оказывать подателю сего немедленное и полное содействие и помощь, выполнять их распоряжения, так как исходят они от нас. Мы требуем немедленно по предъявлении сей грамоты освободить называемого Моррестом ван Вейфелем. Амори ван Валигар Харванид, король Алкский, и прочая, и прочая". Но ведь речь идет о важном государственном преступнике, я отвечаю за него головой... Нельзя ли согласовать с королем?

  - В Час Шакала? - усмехнулся Альдин. - Боюсь, если вы его разбудите, вы сядете вместо Морреста.

  - Может быть, следует подождать до утра?

  - В грамоте написано: "Немедленно". Что неясно? Дело государственной важности, король мне башку оторвет, но я постараюсь, чтобы и тебе тоже.

  - Ладно, проходи, - буркнул стражник. - Мне-то какое дело?

  Лязг отпираемого засова, рывок... С пронзительным скрипом дверь открылась, вошли Альдин с грамотой, Моррест и два стражника, которые приносили еду. Один, с копьем, как всегда страховал напарника. Грамотно работают, приятно иметь с ними дело. Напарник копьеносца снял с пояса массивные ключи, провернул их в замке - и Моррест ощутил наслаждение, какого не испытывал даже с Олтаной: надоевшие кандалы с лязгом упали на пол. Моррест вскочил, потирая затекшие и исцарапанные запястья.

  - Быстрее, - произнес Альдин. Он явно нервничал, но что послужило причиной - то ли боязнь разоблачения, то ли то, что король передумает. В любом случае Моррест не горел желанием снова сесть в эту камеру.

  Топот сапог по коридору. В некоторых местах их останавливали, но грамота пока действовала.

  - Как ты уговорил короля? - спросил Моррест, когда рядом никого не было.

  - Никак, - буркнул Альдин. - Меня предупредили, что Эленбейн ван Эгинар сказал королю, что я и вы сговорились устроить заговор, а еще дали эту грамоту, выписанную на имя некоего Герреста. Я вымарал и заменил первые буквы, тут, в темноте, это незаметно.

  - Ты... сдурел? - ахнул Моррест. Мальчишка одним махом сделал государственными преступниками и себя, и его. Но если Амори и правда решил разом ото всех избавиться, поверив (или сделав вид, что поверил) наветам Эленбейна, тогда Альдин его спас. "Надо было подвести эту гадину под топор" - запоздало раскаялся Моррест. Но что теперь сожалеть? Подлость Эленбейна и глупость Альдина лишили Морреста тепленького местечка. Теперь он тут не более чем бомж. Впрочем, уж лучше бомжевать, чем сидеть в этом милом местечке, тем более висеть на дыбе с выломанными из суставов руками.

  - Это ты сдурел, - обиделся Альдин. - Ты моего папочку знаешь пару месяцев, а я - всю жизнь. Если он решил убить - значит, убьет.

  - Хороший у тебя папочка, - буркнул Моррест, взбираясь по ступенькам, ведущим из подземелья. - Добрый, ласковый, все своим подданным прощает...

  - Хватит болтать! - напустились на него две женщины - Олтана и мать Альдина. Ага, мать-героиня тоже в деле. А все-таки интересно, кто этот незнакомый доброжелатель? Ладно, с этим разберемся потом. - Бежим к порту, вещи с собой!

  - А в порту что, полюбуемся на море? - поинтересовался Моррест. - Если я не забыл, там сорок миль до берега, вплавь не доберешься.

  - Вплавь и не надо, - пояснил Альдин. - Тут рядом есть рыбачья шаланда, а сам я алк. Дойдем! Скорее, скорее, пока порт не закрыли!

  По ночному времени ворота дворца, конечно, закрыты, но Альдин не случайно вырос во дворце. Оказывается, в королевском дворце была тайная пристань, у которой покачивались несколько малых судов. Выход из залива загораживали высоченные скалы, почти смыкавшиеся у горловины. С моря нельзя было и заподозрить, что узкий фиорд врезается в сушу на добрые полмили.

  - Что за корабли? - поинтересовалась Олтана. - Это же тайная пристань?

  - Секретная почта, лазутчики с Сэрхирга, прибывшие для тайных переговоров дипломаты, сам король, если ему нужно нанести кому-то тайный визит... Я и сам-то десять лет выяснял, где она находится... Много кому нужно прибывать на остров и отправляться на материк без лишней огласки.

  - Понятно, - вздохнул Моррест. - Кровавая гэбня все засекретила от общественности.

  - Стой, стрелять буду! - сапоги глухо бьют в прихваченную морозом землю, сзади раздаются хлопки тетив о защитные рукавицы, над головой с басовитым посвистом проносится что-то большое. Оно куда больше и медленнее пули "Калашникова", но все равно смертельно опасное. Моррест как подкошенный упал, сбивая с ног Олтану, откатился в кусты, одежда стала черной от грязи. С головы Альдина сорвало шляпу, но сама голова не пострадала.

  - Бегом!

  Моррест видел у часовых длинные, подобные английским, луки. Хороший стрелок способен послать из таких пятнадцать стрел в минуту, но, конечно, до автомата луку далеко. Если повезет, можно скрыться в кустах или, если в груди сердце воина, броситься навстречу врагу. Моррест ограничился тем, что на бегу подобрал из-под ног увесистый булыжник - какое-никакое, а оружие - и бросился дальше. "Зигзагом вроде бы надо" - мелькнуло в голове. Он шатнулся в сторону - как раз вовремя, чтобы разминуться с длинной стрелой, рванувшей рукав. Его примеру последовал Альдин, Олтана споткнулась, что ее и спасло. А вот мать Альдина...

  Женщина задыхалась, отставала. Расстояние между ней и алками быстро сокращалось, а между Моррестом, Альдином и Олтаной - так же быстро росло. Мальчишка не сообразил сразу схватить мать за руку, а теперь, похоже, было поздно. Он уже заметил отставание, метнулся назад - но все произошло куда быстрее. Моррест видел, как с коротким хрустом стрела вонзилась ей в икру, ввинтилась в тело по самое оперение... Хватая ртом воздух, с жутким, звериным криком женщина стала медленно, как в кошмаре, заваливаться вперед.

  Так же медленно Альдин метнулся к матери - навстречу преследователям. Но те уже добежали, заломили ей руки и, разбив все лицо и засунув в рот кляп, тащили ко дворцу. Альдин только застонал от бессильной злобы и ярости - но тут же взял себя в руки и отскочил за ствол огромной, наверное, трехсотлетней березы. Затаился - и вовремя: через кусты, наконец-то, проломился передовой стрелок. Огляделся, поводя луком с наложенной на тетиву стрелой.

  - Ко мне! Зде...

  Меч Альдина вылетел из-за ствола березы. Казалось, он еле шел к цели, словно продираясь сквозь густой пудинг. Но алк разворачивался еще медленнее, а главное, не поспевал заслониться даже луком. Удар. Скрежет кольчуги, под край которой вошел клинок. Короткий вскрик. Брызги крови, лезвие, измазанное алым, рывком выходит из раны. Остальные отшатнулись в переплетение голых бурых ветвей. Альдин глянул вослед уводящим мать - и только взвыл от бессильной ярости. Не менее десяти человек - немало и для лучших мечников королевства - рассыпавшись цепью, приближались к беглецам. Каждый был готов прийти на помощь к соседу. Сволочи, до поимщиков матери не добраться... Альдин подхватил лук - и, наложив стрелу на тетиву, бросился за кусты. Интересно, где никогда не воевавший мальчишка выучился так профессионально маскироваться?

  Еще один алк, кроша кусты топором, вывалился наружу - чтобы с хрипом осесть обратно. Он не был убит, но попадание вниз живота, в мочевой пузыть - хуже, чем в голову. Результат тот же, а умирать будешь долго и страшно. Остальные призадумались, несколько стрел вылетело из кустов и воткнулось в ствол березы...

  ...Время разом обрело прежнюю скорость, будто отпустили тетиву лука. Моррест обнаружил себя застывшим у крошечного ручейка, звенящего в рукотворном бронзовом русле. Он видел, как Альдин упал в мокрую прошлогоднюю листву, перекатился, уходя от стрел за ствол березы - и выпустил стрелу туда, где послышалось движение. Короткий вскрик там, вдали. Попал! Но в кого и куда попал - в темноте ночного сада неясно. В ответ уже летят стрелы, и задерживаться дольше - значит приманить смерть раньше времени. Альдин еще раз выстрелил на шорох в кустах и, пока они затаились, рванул из ножен меч. Теперь побыстрее, прыжками - к крайнему в цепи преследователю. Если все сделать быстро, повезет прорваться, напарник не успеет прийти на помощь. Тяжелое тело подсекло прыжок, навалилось сзади, рука перехватила запястье с мечом, вывернула оружие. Альдин попытался вывернуться, но поимщик был сильнее и тяжелее. Убедившись, что из захвата не вырвешься, Альдин перестал биться, только по измазанному землей лицу катились слезы.

  - Мы должны...

  - Ей уже не поможешь, дурак, только сам погибнешь!

  Моррест. Альдин еще раз дернулся, но захват оказался на удивление правильным. И где смиренный хронист выучился драться?

  - Тихо, дурень, - бросил Моррест. - Хочешь спасти свою мать - сам для начала не попадись. Может, сумеешь еще вернуться.

  Алк хотел возмутиться, но накатило усталое отчаяние и безразличие. Механически, не протестуя, Альдин принял два мешка. Как заведенная игрушка, двинулся к причалам. Моррест тащил его за руку, иначе Альдин бы остановился, теперь их смогла обогнать даже Олтана. Бежать стало совсем трудно, но оставалось всего несколько десятков шагов. Миг - и они влетели на мокрый, высеченный из цельной скалы пирс. У каменной пристани лениво покачивались несколько маленьких, но быстроходных яхт и скромная рыбачья шаланда, над которой на самодельной мачте поднимался единственный римский парус. Впрочем, тут ни о каком Риме никто и слыхом не слыхивал, такой парус здесь назывался борэйнским, в отличие от косого тардского.

  Моррест спрыгнул в пляшущую у пирса парусную лодку, помог слезть Олтане. Последним, едва не подвернув ногу и не перевернув всю утлую посудину, вниз ссыпался Альдин с мешками.

  - Осторожнее!

  - Сам знаю. Сволочи, они уже у пристани... Отчаливаем!

  Веслами Моррест, Олтана и Альдин оттолкнулись от пристани. Холодный, сырой ветер наполнил парус - и судно, покачиваясь на волнах, стало удаляться от пирсов. Как раз в это время лучники выскочили на пирс - и первые стрелы со стуком ударили в мачту, пробили парус и застряли в бортах.

  - Моррест, ты стрелять умеешь? - поинтересовалась Олтана. От Альдина сейчас не было никакого толка.

  - А что тут уметь? - самонадеянно произнес Моррест.

  - Пока мы будем грести, отгони их от причала, иначе всех перестреляют.

  Моррест взял лук из рук Альдина - оказывается, тот его так и не бросил. Оружие оказалось непривычно тяжелым в сравнении с теми, которые он мастерил в детстве на даче, а тетива звенела, как гитарная струна. Тем не менее принцип был ясен, Моррест достал стрелу из колчана и наложил на тетиву. Натягивать лук было неимоверно трудно, потребовались все силы, да и то, скорее всего, их бы не хватило, будь это сложный лук вроде татарского. Тем не менее ударить в грязь лицом перед любимой и каким-то туземным принцем (тем паче незаконнорожденным) было бы уж слишком обидно. Назвался горшком - не обижайся, что в печь ставят.

  Ему удалось довести тетиву почти до уха, когда пальцы не выдержали, и стрела с басовитым гудением ушла в сторону берега. Прицелиться поточнее Моррест не смог, на луке не было ни мушки, ни лазерного прицела, кое-как навелся по стреле на мельтешащие силуэты с луками и факелами. Потом и вовсе стало не до того: руку пронзила адская боль, и Моррест с воем выронил лук в воду. Плеснула волна - и оружие оказалось в трех шагах от борта. Не озаботившись тем, попал или нет, Моррест с тоской посмотрел на руку. Тетива хлестнула в аккурат между большим и указательным пальцем, оставив уродливый, сочащийся кровью рубец. А в ответ стегнули новые стрелы, что-то будто когтем рвануло плечо. Обжег ужас, Моррест скосил глаз, опасаясь увидеть пробитую навылет грудь, потемневшую, отяжелевшую от крови рубаху или еще какие-нибудь ужасы. Но - ничего. Стрела чиркнула наконечником по плечу, разодрала куртку и рубаху и оставила кровоточащий порез. Больно, конечно, но не смертельно - даже в нынешнем, бедном на медицину мире. Моррест налег на весла, теперь он больше опасался, что его трусость кто-то заметит.

  За весла взялся Альдин. Ровные, уверенные, плавные, несмотря ни на что, гребки. Парень был в море не первый раз, может, он что-то смыслит и в навигации. Как и подобает алку. Стрелы с берега больше не летели, расстояние уже было приличным. Моррест опасался, как бы они не погнались, ведь у пристани осталось немало других судов, но, видно, у алков был другой приказ. Постреляв с берега вослед шаланде, алки уныло отправились восвояси. Что, в сущности, и понятно: такими вещами сподручнее заниматься на боевой галере. И отчего-то Морресту казалось - такая галера действительно вышла в море по их душу. Значит, если они не успеют убраться подальше в море за несколько минут... Хорошо хоть ветер юго-западный, считай, попутный, парус тянет судно лучше, чем весла, а уж с веслами земля удаляется на диво быстро. Альдин уверенно поправляет парус, а с ним и курс суденышка. Ну вот, отплыли вроде бы достаточно.

  Остальное не радовало. В море наверняка болтается береговая охрана - галеры, под завязку набитые морской пехотой. Но даже если пронесет, придется переплыть пролив, а потом пройти всю Алкию. Там тоже будут ловить. Какую-то надежду может дать Нижний Сколен, но... Но всегда можно послать убийц или потребовать выдачи "изменников". Все, что знал Моррест о нынешнем Императоре, не оставляло места иллюзиям: сейчас огрызок Империи походил на РФ начала девяностых, только вместо "мирового сообщества", читай, США Сколен пресмыкается перед Алкией. А сам Валигар, по-видимому, это местное воплощение Горбачева. Хорошо бы сбежать дальше, куда-нибудь к алхаггам или тардам, или вообще в Крамар, где, говорят, не любят Амори - но как там прожить, не зная языка и каких-то особых тайн, за которые бы стали опекать власти?

  - Ну что? - с трудом сдерживая панику, спросила Олтана. - Они нас не поймают?

  - Вполне могут, - буркнул Моррест. - Хорошо бы добраться морем в Сколен. Получится?

  - Вряд ли, - вздохнул Альдин, на миг вырываясь из болота апатии. Моррест понимал: сейчас парню плевать, схватят его или нет? Первое, наверное, даже лучше, лишь бы сразу казнили. Но он сам с Олтаной вовсе не желали погибать за компанию, а потому парня придется тащить. - Лодка столько не проплывет, да еще по зимнему морю. Хорошо, если до Валлермайера дотянем.

  - Можно ли отсидеться где-нибудь в укромной бухточке, есть тут такие? - спросила Олтана. "Соображает моя дорогая, соображает" - подумалось Морресту.

  - Есть. Но отсидеться не выйдет, - произнес Моррест. - Я бы на их месте сначала прочесал побережье. А потом... Олтана, как идти дальше?

  - Я не бывала в тех местах, го... Моррест. Слышала, Нижний Сколен начинается за рекой Венит.

  - Милях в ста от побережья, - подсказал Альдин. Как сын короля он ориентировался в географии чуть лучше. - Дальше будет городишко Самур, его тоже лучше обойти. За ним начинается Энгольдский тракт, поначалу он очень удобен, но дальше будет Ведьмин лес. До самой Эмбры.

  - Что за лес? - Морресту не понравилось, как Альдин произнес это слово. Человека, выросшего в этих краях, просто лесом не испугаешь. Впору вспоминать, что было про здешнюю магию в "Сказании". Кроме кошмариков из истории о Баргальде - вроде бы ничего, но это ничего не значит. Мало ли чего не было в "Сказании"?.. Да и без магии могут возникнуть проблемы. Вдруг там что-нибудь попроще - кровавые сектанты, разбойники, какие-нибудь чудовища? Четверым кое-как вооруженным путникам, отнюдь не воинам с пеленок из королевских дружин, и этого хватит. Ладно, что гадать?

  - Самый большой лес Сэрхирга, его даже при Империи не трогали, хотя в долине Эмбры людям было все теснее. Говорили, все, кто туда попадал, бесследно исчезали - дровосеки, рыцари, разбойники. Бесследно сгинул целый легион. Смогли, правда, проложить дорогу, угробив тысячи каторжников и рабов, да и то минуя самую середину. Там были даже крепости. Да только после Великой Ночи по дороге никто не ходил, и о городах тех ни слуху, ни духу. А ведь там и гарнизоны были, и... Там может быть все, что угодно. Одно хорошо - туда люди моего папочки точно не сунутся.

  "Нет, не все, что угодно, - подумал Моррест. - Радиации там точно нет".

  Ветер наполнил паруса и теперь уверенно тянул суденышко прочь: на восток и слегка на север. Самое подходящее направление... Теперь бы только не напороться на какую-нибудь пакостную галеру береговой охраны. От нее тут, в открытом море, не убежишь и не спрячешься.

  Они собрались не в тронном зале. Все-таки мероприятие было секретным, и лишние уши крайне нежелательны. Амори присутствовал, но пока помалкивал -он предпочитал выслушать профессионалов и лишь потом принять решение. Если бы предстояло сражение, Амори бы, конечно, советовался с коннетаблями, тысячниками и начальниками флотов. Но сейчас король совещался с начальником дворцовой охраны Тостигом ван Валигаром, начальником тайного сыска Олбертом ван Васси и начальником флота Шевардом ван Вестом. Еще присутствовал Эленбейн, но лишь на случай, если понадобится справка архивиста.

  - ...были приняты все необходимые меры, в засаде находилась группа проверенных, опытных бойцов, как мечников, так и лучников. Мать Альдина схвачена, мы можем использовать ее как заложницу. Мы...

  - И все-таки они сбежали, - веско произнес Амори. Тостиг моргнул. Лучше бы король обматерил его последними словами. По крайней мере, после такого Амори обычно отходит, и начинается разговор по делу. Ледяное спокойствие алкского владыки, как прекрасно знал Тостиг, не предвещало ничего хорошего. Амори вполне может сорвать злобу на исполнителях, а уж если надо прикрыть свои промахи...

  Собственно, доволен был один Эленбейн: он разом избавился от конкурента, да еще помог королю, спровоцировал Альдина на глупость. Такое не забывается. Ну, а то, что беглецы до сих пор живы и даже вышли в море - уже не его вина. Тостиг подозрительно зыркнул на придворного историка, но тот надел на лицо непроницаемую маску, за которой надежно спрятал радость. Каким бы он ни был хронистом, а придворным Эленбейн оказался неплохим.

  - Ваше величество, раз они все равно в море, может, спросим уважаемого адмирала?

  "Ах ты сволочь!" - подумал о Тостиге Шевард и мысленно поклялся при первой возможности подвести главного дворцового охранника под топор. Но злись не злись, а отвечать надо.

  - Флот береговой обороны Алкрифа приведен в боевую готовность, - откашлявшись, начал Шевард. - Галеры круглосуточно патрулируют прибрежные воды, невзирая на риск напороться ночью на рифы.

  - То есть мы можем потерять боевое судно со всеми матросами, охотясь за какой-то там лодчонкой? - вкрадчиво спросил Амори.

  - Но если там узурпатор и враг короны, способный устроить смуту, риск того стоит, - возразил Шевард.

  - Верно мыслишь, - сдержанно похвалил Амори. - Но мятежники уже или пойманы, или проскочили в открытое море. Если пойманы, нам об этом скоро доложат, и суета не имеет смысла. Если же им удалось проскочить... Что вы приготовили на этот случай?

  - Как обычно: голубиной почтой отправлено послание, часа через два Валлермайерский полк и береговая флотилия будут приведены в боевую готовность и выйдут на перехват. Если не справится флот (едва ли: прибытие беглецов ожидается только завтра), их арестуют конные разъезды на берегу, сразу после высадки. Разумеется, береговая флотилия и полк будут взаимодействовать, делиться разведданными. Наконец, в открытом море мятежников постараются перехватить три быстроходные боевые галеры, которые сейчас движутся курсом на Валлермайер, как мне кажется, след в след беглецам, но куда быстрее. Надеюсь, где-то на полпути они догонят и потопят посудину.

  - Хорошо. А если они пойдут не на Валлермайер, а севернее или южнее - на Хайодр, или в дельту Эмбры?

  - Исключено, - усмехнулся флотоводец. - Посудина предназначена для прибрежного плавания, вдобавок не в лучшем состоянии. Я бы не рискнул на ней идти даже на Валлермайер, разве что при крайней нужде. А уж предпринимать дальнее путешествие... Любое серьезное волнение на море способно их утопить. Даже при наилучшем раскладе она успеет дать течь. Эх, сейчас бы хоть небольшой шторм - и можно было бы всем отдыхать.

  - Отдыхать и я бы не отказался, - нахмурился Амори. - А работать кто будет? Ладно, послушаем разведку. Олберт?

  - Такую толпу народу поднять ради четверых негодяев! - всплеснул руками Олберт ван Васси. - На что угодно спорю - все впустую. А я могу послать по следу несчастных нескольких профессионалов, которые сделают дело лучше, чем тысяча ваших идиотов.

  - А как они перехватят мятежников? - ехидно спросил Шевард. - Это и в море не так-то просто, а уж на суше - в лесах, горах, болотах... Про города и не говорю...

  Но Олберт лишь издевательски улыбнулся. Костоломы, тупые мясники, способные перебить врагов, но только если те сглупят и выйдут лицом к лицу. А стоит тем же сколенцам малость подумать и начать партизанить - к кому за помощью побегут? Естественно, к ищейкам и убийцам Олберта ван Васси. Только не лучше ли сразу сделать, что должно?

  - По следам беглецов пойдет четверка лучших моих головорезов. Стреляют так, как и покойному Тьерри не снилось. И на мечах каждый пятерых стоит. Наводить их будут наши осведомители в городах и селах - в каждом трактире по пути. Перехватят на безлюдной дороге, и...

  - А если они успеют добраться до Сколена?

  - Через Ведьмин лес не пойдут - надо быть вообще без мозгов. Или южнее сунутся, в обход и через дельту Эмбры. На пароме через Венит, напротив Лакхни, несложно устроить засаду. Или севернее леса, по самой границе Нижнего и Верхнего Сколена с поворотом на север. Этот путь короче и удобнее всего. Но там им придется сперва дойти до Макебал, а дальше двигаться вдоль Эмбры или по реке. В Макебалах, Вестэлле, Тольфаре и имперской столице у меня полно своих людей, там и мышь не проскочит.

  - А если все же доберутся? - уточнил Амори.

  - Для нас это очень нежелалельно.

  - Но все-таки?

  - На этот случай, - вздохнул Олберт. - У нас есть свои люди в городе. Правда, группа подготовлена совсем для другого, она должна была устранять императора или его министров, буде они захотят возрождения Империи...

  - Тут последствия будут не лучше. Применяйте ваших мастеров. Они смогут выяснить, где остановятся мятежники?

  - Сразу нет. Но те наверняка побегут за помощью к Императору, будут добиваться аудиенции. Там их тотчас же узнают, проследят, где они живут, а ночью туда придут убийцы. На прием они не успеют: там приема по полгода ждут.

  - И все-таки Император узнает?

  - Не обратит внимания. Валигар озабочен только своими болячками, а его наследник предпочитает смотреть нам в рот.

  - Если и побеспокоится, через те самые полгода. Самое большее, что он сможет - всплакнуть на могилках.

  - Но как он отреагирует, когда узнает? - спросил Шевард. - Опасна не имперская армия, а титул Императора...

  - Это уже мое дело, - хмыкнул Амори. Олберт нравился королю, как и любой человек на своем месте. - Я могу сделать с ним все, что захочу, и он это знает. А придумать что-то особенное Валигар не сможет. Я его знаю. Словом, об этом, Олберт, даже не задумывайтесь. Мы ценим ваш ум и готовы вас вознаградить. Но одними шпионами ограничиваться не стоит и, кроме того, нужно дать нашим армии и флоту... ммм... попрактиковаться. Полагаю, мы можем применить сразу все способы, а ваш в особенности: именно вы назначаетесь ответственным за операцию, а люди Шеварда и Тостига на время проведения операции поступают также в ваше распоряжение. У кого еще есть вопросы?

  Какие могли быть вопросы после того, как король огласил решение? Разве что уточняющие, но что было уточнять людям, которые сами же все и предложили? Разумеется, обсудили они и способы взаимодействия, ибо примерно таким решение короля и ожидалось. Нарушили молчание лишь в самый последний момент, когда король уже хотел всех отпустить, и то Эленбейн ван Эгинар, задавший глупый вопрос:

  - А что, если они пойдут через Ведьмин лес?

  Большие начальники в ответ расхохотались. Чего этот хлыщ, ни разу не ночевавший под открытым небом, понимает? Олберт даже расщедрился, растолковал профану очевидное:

  - Если это случится, все наши приготовления будут никому не нужны. В Великую Ночь там пропал имперский легион, целые крепости и города. Как в бездну провалились. Вы думаете, эти четверо сильнее легиона за крепостной стеной? Даже если он чернокнижник - думаете, в тех городах не было чернокнижников? Скорее казненный выживет после четвертования, чем эти четверо выйдут из леса. Но если случится чудо (а это будет действительно чудо, почище любых фокусов чернокнижников) - никуда не денутся наши агенты в Старом Энгольде. Там они не смогут убежать от судьбы.

  Заря в открытом море... Моррест не мог оторваться от багровеющего на востоке неба. Еще по-зимнему прохладный ветер ворошил волосы, поднимал легкую рябь, в небесной бездне холодно мерцали крошечные льдинки звезд, но далеко на востоке, там, куда бодро шла под парусом шаланда, ночная тьма уже плавилась в холодном пламени рассвета. Сперва горизонт прочертила вишнево рдеющая полоса, потом она стала ярче, перешла в пунцовый оттенок, а миг спустя на горизонте сверкнул чистым пламенем первый проблеск новорожденного дня. Полоса ширилась, росла, будто там, впереди, разрасталась ввысь и вширь стена исполинского пожара. Теперь в самой сердцевине пламенело чистое золото, миг спустя заискрился янтарь, над которым торжественным пурпуром сверкали облачка. Вокруг зарева ночная мгла таяла, уходила, небо устало серело, а на востоке уже наливалось голубизной.

  Пробившись сквозь фиолетовую дымку на горизонте, огромное, будто припухшее и раскрасневшееся со сна солнце высунуло краешек из-за горизонта, на миг ослепив Морреста своим лучом. Но тут же, будто извиняясь за излишнюю вольность, одарило ласковым теплом, какое бывает лишь ранней весной, да порой еще ранней осенью.

  Моррест зазевался и слишком поздно сообразил, что парус вышел из-под ветра и безвольно обвис. Сколько вчера ни объяснял Альдин, как ловить галсы, Моррест так и не освоился с этой наукой. "Эх, моторную бы сейчас лодку! - в очередной раз подумал он, и снова хмыкнул: - Интересно, где бы я тут добыл горючку? Надо будить Альдина!"

  Мальчишка спал, будто не в утлой посудине посреди открытого моря, а на круизном лайнере планеты Земля, и не на допотопном "Титанике", а на судне начала XXI века. Волосы разметались, ноги свернулись калачиком - Моррест тихо завидовал, так как сам он в вахту Альдина так и не смог заснуть.

  - Подъем, соня! - весело скомандовал Моррест. И пожалел: первые слова, произнесенные парнем, были:

  - Сам-то попутный ветер не проспал? - хмуро, но без вчерашней истерики, осведомился Альдин.

  Моррест смутился, грустно вздохнул, но сын Амори и не думал сердиться. У него на душе, наверное, не скреблись кошки, а дрались тигры. Похоже, мальчишка понимал, что выросшему в горах кетадрину неоткуда знать, как управляться с парусом. "Видел бы он Питер белыми ночами..." Альдин быстро поднялся, зыркнул на выкатившее из-за горизонта светило - и быстро поправил парус, безошибочно поймав ветер. Парусина выгнулась, нос крошечного кораблика снова принялся с шипением резать волны.

  Проснулась Олтана. Ближе к утру, перед началом вахты Морреста, она задремала - но непривычная качка заставила и возня мужчин заставили проснуться. Удивленно осмотрелась, но вспомнила, что произошло, и улыбнулась Морресту. Бывший советник по сколенским делам обнял женщину, прижал ее к себе, ощущая под рукой теплую мягкость груди, не удержавшись, поцеловал в губы. Олтана не смутилась, ответила, да так, что Морресту стало жарко. "А сначала-то как смущалась от французкого поцелуя" - пронеслось в голове.

  - Зато ты больше не рабыня, Олтана, - попытался он обнадежить женщину.

  - Если бы... Я всегда буду рабыней, - даже не улыбнулась Олтана. - Пока на теле клеймо, и даже не стань его - как стереть клеймо с души?

  - Глупости! Король ведь отдал тебя мне, так? Значит, я могу и отпустить тебя на волю.

  - Ты не знаешь наших обычаев. Свободная женщина - это та, кого могут взять в жены полноправные сколенцы. Жена, мать наследников рода. Не наложница или проститутка. А меня никто не возьмет с этим, - она коснулась бедра, на котором - узнал Моррест долгими ночами - чернело выжженное раскаленным металлом клеймо. И тут, сколько о гуманизме и правах человека не тверди, а тысячелетние обычаи - есть тысячелетние обычаи. - Но если женщина потеряла честь до замужества, или, выйдя замуж, изменяла мужу - глава рода может ее проклясть и продать в рабство. После того, как тела женщины коснулось клеймо, закон ее не защищает, и всякий свободный человек волен делать с ней что угодно. Единственное - нельзя убить или изувечить без согласия хозяина.

  - Но можно же вольную написать, или как тут у вас делают...

  - Можно. Только женщине не вернуть невинность - никто не возьмет в жены ту, которую драли все, кому не лень. Мужчинам проще, хотя и им нет дороги назад - кто пустит в дом каторжанина? Дорога нам одна: вольноотпущенницы живут в городах и становятся проститутками, или артистками (что почти одно и то же). Кто-то ворует, кто-то устраивается прачкой - словом, на долю вольноотпущенников остаются работы, которые никто больше не сделает.

  - А мужчины?

  - Им дорога в наемники, разбойники, воры. Работорговцы - почти всегда бывшие рабы. Только на Севере, говорят, это дело почетное, местами даже жрецы промышляют.

  - А если срезать клеймо? Больно, конечно, зато потом...

  В разговор вступил Альдин. Моррест был только рад - парень мужественно прятал свое горе, помогал друзьям - пусть хоть что-то отвлечет его от случившейся беды.

  - Во-первых, срезав клеймо рабу, ты становишься преступником, укрывающим беглых. Между прочим, десять лет каторги. Я хотел помочь матери, да вовремя узнал. Во-вторых, самой рабыне лучше не станет: все ведь знают, кто она такая, и шрам останется, любой суд запросто установит истину.

  - Но ведь разные же случаи бывают, кто-то гулял направо и налево, а кого-то изнасиловали. Да и браки ведь не только по любви бывают.

  - Это не имеет значения, - вздохнула Олтана. - Если тебя насилуют, значит, такова твоя судьба, так судили боги. Чем-то ты провинилась в прежних рождениях. Если тебя выдали замуж за... неподходящего человека, значит, такова твоя судьба. Терпи - и тогда в следующий раз, если искупишь вину, тебе повезет. А пойдешь против закона, обычая, судьбы - согрешишь еще больше, чем раньше. Нельзя это делать. Надо, чтобы каждый был на своем месте и делал свое дело. И всем будет лучше.

  Повисла унылая тишина, только ветер свистел в канатах, хлопал на ветру парус да плескали в борта волны. В который уже раз Моррест сталкивался с местными обычаями и не мог возразить по существу. Против некоторых из них восставало все его существо, но тем, кто их придумывал, была свойственна железная логика. И холодный, по ту сторону добра и зла, ум. Может, их и правда породили Боги?

  - Вы не думали, что обычаи могли бы быть и другие?

  - Обычаи устанавливают Боги, Моррест, - Альдин был сама невинность - он искренне не понимал, как можно не знать элементарного. - Те, кто выше нас и мудрее. Самое простое доверяется королям - избранным теми же Богами Харванидам. И это верно: ты думал, что будет, если обычаи начнут устанавливать люди?

  - А что плохого?

  - Так ведь люди-то разные. Каждый начнет тянуть одеяло на себя. Для купца лучше одно, а для разбойника другое. А для мытаря - третье, и так далее. Я тебе расскажу историю, которую у вас, на севере, знают куда хуже, чем на юге. Знаешь, откуда пришли сколенцы, и чьим потомком был Харван Основатель?

  Моррест знал, еще с тех времен, когда звали его по-другому, и был он не шибко успешным начинающим писателем. Где-то далеко за южным морем находится материк еще больше Сэрхирга, и там существовала древняя держава со столицей в городе Сагенте. Эта держава после долгих войн пала в борьбе с молодым, лучше организованным и более многочисленным народом. Столица была взята, а ее население подверглось резне; уцелевшие были порабощены. Но некоторые бойцы с семьями вырвались на последних кораблях из пылающей гавани, смогли сбить со следа погоню и рискнули выйти в открытое море, так как на их земле везде были враги. Суда выдержали свирепые шторма, приходилось мерзнуть и голодать... в итоге уцелевшие корабли год спустя пристали к берегам каменистого острова Хэйгара чуть к югу от материка. А вел их Харид - отец Харвана Основателя. В те времена остров был необитаем, никакого столкновения с аборигенами не произошло. Оно случилось позже, когда Харван женился на дочери правителя одного из местных племен там, где теперь находится Нижний Сколен. Правитель умер, Харван заявил о правах на престол. Его войско без труда втоптало в грязь племенное ополчение, а потом взяло Старый Энгольд. С этих-то событий и началась Сколенская империя, которую нынче именуют Старым Сколеном.

  - Конечно. Сагентийская империя.

  - Сагантинская, - поправил Альдин. - Но вы там, на севере, точно не слышали, из-за чего она пала и Харид со своими людьми вынуждены были бежать.

  - Война была, - произнес Моррест. - И враг оказался сильнее.

  - Само собой. А почему он оказался сильнее?

  - Ну...

  - Вот тебе и "ну". Видишь ли, Сагантин был могущественнее любого врага, пока его люди исполняли Закон. А не стало Закона - ушла и сила. Вот представь себе, что ноги хотят не ходить, а думать, руки - не работать, а гадить, а глаза захотели стать... ну, тем, чем женщину любят. Представил? А любой клан, любое племя, любое государство - оно как тело: каждая часть зависима от других. Так было и в Сагантине. Мне рассказывал сам Амори, когда мы еще не... поссорились, что ли... В любом случае, он в таких вещах понимает. Веками там все соблюдали Закон, каждый на своем месте трудился на благо страны, и как мог исполнял свой долг. Но последний правитель, Биркемер, решил, что благо любого обормота выше божественного Закона. Он решил применить свою власть, чтобы позволить низким стать высокими, а высоких бросить в грязь...

  "То есть то был первый коммунист этого мира, так? - пронеслось в голове у Морреста. - Интересно, был ли он похож на Ленина?" А Альдин продолжал.

  - Был он незаконнорожденным сыном императора, а матерью его стала рабыня из того самого народа, с которым воевали сагантинцы. И, как водится у таких полукровок, ему не давали покоя слава, богатство и власть истинных аристократов...

  "Сам-то кто? Выходит, Амори прав, устроив на тебя охоту?"

  - Но бастард был неглуп, и старый император привык доверять его советам, хоть и подлым, но зачастую дельным. Постепенно правитель привык доверять Биркемеру, тем более, что его законный наследник любил только вино и развлечения. В конце концов отец даже склонялся к тому, чтобы завещать Биркемеру царство. Но с этим уж не могли смириться жрецы Повелителя Вселенной Эдара и Справедливого Стиглона. Они пообещали наследнику престола поддержку, а отца-императора разрешили от обманом вырванной клятвы.

  "То есть уговорили стать клятвопреступником" - мысленно прокомментировал Моррест. Его начинала забавлять эта древняя, минимум четырехвековой давности история.

  - Биркемера посадили в тюрьму. Там он нашел себе под стать и девку - бывшую трактирную плясунью, шлюху и воровку, осужденную за богохульство и ждавшую казни. Но дел в государстве было много, а еще больше времени поглощали вино и наложницы. Казнь все откладывалась, а она сидела с ним в одной камере, и рассказывала ему, что если не станет ни знатных, ни простолюдинов, ни богатых, ни бедных, то наступит всеобщее благоденствие, и каждый будет иметь богатств столько, сколько захочет. Главное, каждый сможет делать не что должно, а что хочет. Подтвердить свои слова ей было нечем, кроме собственного тела, им она и воспользовалась.

  "Хороший будет любовничек у главной революционерки! - подумал Моррест. - Ничего, скоро жизнь ему мозги-то прочистит..."

  - В тюрьме они не смогли бы ничего сделать, - ехидно заметил Моррест. - Небось, и в кандалах были...

  - А они и не в тюрьме были. Через некоторое время ее казнили, а он был выпущен на волю, только сослан в пограничную крепость. Это было роковой ошибкой - народ там был простой, не понимал, что к чему. Стал он по утрам появляться в караулке и говорить с солдатами, как плохо им живется, и как хорошо в столице знати. Плохо людям оттого, что хорошо тем, кто в столице, и если они отнимут чужое, им тоже будет хорошо. Однажды император затеял поход против народа мельниотов - того самого, который потом и уничтожит Сагантин. Денег в казне осталось мало, заплатить солдатам было нечем, вот и решил добыть у врага. Участвовать в походе должен был и гарнизон крепости. Но солдаты, развращенные Биркемером, отказались воевать и повернули оружие против законного владыки. К ним присоединились другие части, а главное, крестьяне, которых хлебом не корми, дай побездельничать. Даже теперь у императора оставалось достаточно верных войск, чтобы подавить бунт. Но, не желая кровопролития, он отправился в добровольное изгнание.

  "То есть пьяная сволочь на троне не платила людям жалование, но службу с них требовала исправно, - подумал Моррест. - А как запахло жареным, трус сбежал, бросив верных людей на произвол судьбы. Амори бы не бежал..."

  - Куда он отправился? - спросила Олтана. Ей Альдин эту историю не рассказывал.

  - Амори говорил, к тем же мельниотам. Они обещали помочь в подавлении мятежа: сам понимаешь, дурной пример заразителен. Императорский сын договорился с правителями этой страны, по весне объединенное войско выступило в поход. Сторонники законного императора готовились поддержать их изнутри страны. Императору пришлось согласиться, в плату за помощь, на разграбление главных городов страны и продажу в рабство их населения.

  - То есть он предал страну ради власти, а тех, кого должен был защищать, отдал на растерзание врагам?

  - Они восстали против своего правителя, и за это лишились императорской милости. После этого любая кара не была чрезмерной. Но не в одном императоре дело! Мстя за полюбовницу, он захватил столицу, занял трон, на который не имел ни малейших прав, но еще хуже было его правление. Он отнял у древних родов и храмов землю и отдал крестьянам, почти перестав собирать с них подати, а в городах раздавал имущество купцов и зерно из государевых закромов. Он отпустил на волю рабов, а проституткам разрешил выходить замуж. Он раздал оружие черни, дабы она сама карала тех, кого сочтет нужным. И даже жен из гаремов самых славных граждан раздал всякой голи, которой нечем было заплатить выкуп за невесту. А кого он назначал жрецами! Это же смех один! Кое-как выучившиеся читать недоучки вместо потомственных толкователей священных текстов. Но они смогли так "истолковать" Слово Богов, что оно выходило выгодным всякому отребью, а не умнейшим и знатнейшим. В стране не стало порядка, каждый занимался, чем хотел, отряды лишенных всего князей грабили деревни и купцов, наводя ужас на всех вокруг. Но расплата близилась. Когда мельниоты, верные свергнутому Императору войска и примкнувшие к ним князья покончили с мятежами в Мельниусе и вторглись в страну, против них вышел всякий сброд - освобожденные рабы и каторжники, наспех собранные крестьяне, бывшие воры и разбойники. Но их было гораздо больше, и мельниоты долго не могли их одолеть, пока, наконец, в спину мятежникам не ударил один из лишенных всех богатств князей с дружиной. Потом мельниты рассыпались по стране, грабя, насилуя и убивая. Также при помощи оставшихся верными императору людей они взяли крупные города, и в том числе Сагантин.

  - И остатки восставших вырвались из города на последних кораблях, а потом основали династию Харванидов?

  - Нет. Это сделал один из князей, который сначала примкнул к императору, но потом, устрашившись деяний мельнитов, отказался участвовать в штурме столицы. Император допустил ошибку, не убив его сразу же и отпустив на волю. Князь стал воевать против мельниотов, не давая им вести осаду спокойно, а когда город пал, прорвался в порт и захватил корабли, на которых ушел в море. Этого князя и звали Харид ван Харван, отец Харвана ван Харида, Основателя.

  - А что же император? В смысле, тот, законный?

  - Кто ж его знает? Но, боюсь, участь его была печальной.

  "Еще бы! - подумал Моррест. - Он ведь стал захватчикам не нужен, а реальной силы за предателем не стояло. Подлец получил свое".

  - Огни на горизонте! - вдруг сказала сидящая на носу Олтана.

  - Валлермайер? - спросил Моррест.

  - Рано еще, - буркнул Альди. - Скорее, это флот моего батюшки. Готов спорить, плывут по наши души...

  - Не заметят?

  - В темноте не должны, но когда рассветет, заметят точно.

  - А если лягут в дрейф?

  - Надеюсь, не лягут... Проклятье!

  В темноте уже можно было различить силуэт галеры - не большого, но пузатого "купца", на котором Моррест приплыл в Алкиф, а узкого и длинного, как угорь, быстроходного военного корабля. Моррест уже знал: такая посудина с осадкой меньше, чем в рост человека, спокойно пройдет между шхерами, поднимется по реке почти до верховий, и в то же время способна выдержать любой шторм. Идеальное судно для молниеносных пиратских рейдов, дерзких абордажей и погонь. Не случайно именно за алками закрепилась слава лучших мореходов Сэрхирга.

  - Если заметят, не уйти, - изрек Альдин итак очевидное. Впереди все ярче разгоралась предательница-заря. Пока сумерки еще скрадывали утлое суденышко, но очень скоро из-за горизонта выплывет солнце, и тогда белый парус будет заметно за несколько миль. А галера гораздо ближе... И похоже, проклятые алки вознамерились отдохнуть - часть парусов спустили, даже весла вынули из воды.

  - Сволочи, ах вы сволочи, - тихо матерился Альдин. - Га-ады...

  Но алки, похоже, очень устали. Галера почти остановилась, лениво покачиваясь на волнах. Было видно, как по палубе снуют матросы и закованные в латы морские пехотинцы. Как они не замечают лодчонку, Морресту было совершенно непонятно.

  Галера тронулась в путь, когда Моррест уже потерял всякую надежду, а Альдин вынул из колчана и наложил на тетиву первую стрелу. Паруса алкской посудины вновь наполнились ветром, весла вспенили спокойную воду, а сама она, пройдя совсем близко от шаланды, постепенно превратилась в крошечную точку на горизонте. "Пронесло!" - подумал Моррест, но впредь зарекся спать или болтать, пока не ступит на сушу. Ветер сменил направление, теперь он дул чуть сбоку, зато еще усилился. Судно шло вперед с прежней скоростью. Но все равно, пока Альдин колдовал с парусами, Моррест и Олтана налегали на весла. С непривычки все тело придворного хрониста ломило, руки отзывались резкой болью на каждое движение. Моррест порадовался, что никогда не был гребцом на галерах: там было бы действительно плохо.

  А весна заявляла о себе во весь голос: сиявшее в бездонной синеве солнце жарило нешуточно, если бы не свежий ветер, уже было бы жарко. "А говорили - Великая Ночь, Великая Ночь..." В небе неспешно реяли чайки, их резкие крики сливались с плеском волн и свистом ветра в канатах. Море пело свою извечную песнь, которая родилась за миллионы лет до нас и пребудет, когда в мире не останется ни одного человека. Открывшийся простор пьянил, казалось, им одинаково открыты все дороги и все направления, только парус на горизонте напомнил бы, что где-то есть земля. Но сейчас парус означал смерть, возможно - мучительную смерть на колу или костре, после долгих и страшных пыток. Так что пусть ничто не нарушает жарко сверкающий под полуденным солнцем простор, и только на самом горизонте, почти неотличимые от облаков, медленно приближаются скалы.

  Земля показалась ближе к вечеру, когда солнце зашло за спину и ласково гладило теплыми лучами со стороны кормы. Первым ее различил зоркий Альдин, но вскоре и Олтана, и Моррест смогли увидеть подсвеченные заходящим солнцем песчаные пляжи, за которыми темнел лес. Не строгие северные ели, сосны и березы - на этом берегу привольно разрослись дубы, буки, вязы - и, конечно, те же сосны и березы.

  - Неплохо, - заметил Моррест. - Значит, будут и дрова, и укрытия...

  - А еды нет, - буркнул Альдин. - Городскому весной в лесу смерть. Надо в город сунуться и достать съестное. Потом пойдем.

  - Так ведь там нас ждать и будут, разве нет? - удивился Моррест. - Войдем мы в город, а мент... стражнички тут как тут. "Документики, гражданин, документики! Тэ-экс... А пройдемте-ка в участочек..." А в обезьяннике подсадят нас к какому-нибудь блатному, он головы-то и проломит.

  - Какие такие менты? - не выдержал, полюбопытствовал Альдин.

  - Менты, милиционеры... У нас так рыночная стража называется, - нашел он наконец объяснение. - А обезьянник - камера предварительного заключения, КПЗ. У нас в Кетадринии там держат подозреваемых в преступлениях, но еще не преступников.

  - Странный у вас язык, - вздохнул Альдин. - Ну, да плевать, главное ты понял. Так что высаживаемся ночью, иначе с башен заметят.

  - А где переждем день?

  - Вон там, где намыло небольшой грот, причалим, посидим - а там и пойдем пешком в город. Если прийти вечером, да с запада, когда солнце им в лицо, могут и не узнать. А мы поспрашиваем, как идти дальше, где базар - все такое. Алки не ответят, а сколенцы скажут - просто назло алкам.

  К берегу подошли, когда уже стемнело, за спиной догорел последний луч зари. Юго-восточный ветер почти стих, зато налетали порывы с севера. Стоило солнцу закатиться, как резко похолодало. Днем было тепло и солнечно, почти как летом, а ночью зима еще напоминала о себе. С тихим шелестом лодка проползла по песку и замерла в приливной волне, рядом с устьем широкого, быстрого ручья. Трое спрыгнули в мелкую воду, схватили узелки с пожитками и, бросив суденышко на произвол судьбы, двинулись в лес. Если кораблик и найдут, кто сообразит, куда потом пошли путники?

  Валлермайер был небольшим, но богатым и оживленным городком, он славился своими виноградниками и своим базаром. Каждый мог здесь найти хоть зерно, хоть мясо, хоть специи, или оружие, или веселых девочек на ночь. От стылых тундр Борэйна до буковых лесов Хэйгара любой купец знает, что есть такой городок - Валлермайер, где можно столь же успешно расторговаться, как и в Алкрифе, но где нет столичных пошлин и крючкотворства. И, конечно, засилья купцов Первой и Второй Королевской гильдий.

  Моррест, Олтана и Альдин протискивались сквозь кипящую толпу, разглядывая лотки со снедью. Где-то жарились шашлыки, где-то варили местный гуляш, желающим наливали в подставленную тарелку черным от грязи и копоти котелком. А вот, если не считать странных, может, и не встречающихся на Земле специй, настоящий беляш. "Только шаурмы тут не хватало" - вздохнул Моррест.

  Предыдущая попытка полакомиться восточной кухней - год назад в привокзальном лотке - едва не стала и последней, неделя в больнице отучила доверять уличной кухне. Но тут народ уплетал нехитрые яства за обе щеки, запивал их нефильтрованным, гораздо крепче и бутылочного, и баночного, пивом, квасом, тоже нешуточно хмельным, и медовухой. Продавалась и какая-то мутная то ли брага, то ли самогонка - судя по обилию пьяных на окрестных улочках, зелье не уступало по крепости водке. Здесь же раскормленный до почти полной неподвижности, сонный толстяк-меняла обслуживал здоровяка-баркнея. Судя по мечу в потертых ножнах и форменному плащу, баркней был наемником короля-батюшки Амори. "От этих лучше держаться подальше" - подумал Моррест. Наверняка тут уже объявлено (или вот-вот объявят) о розыске опасных преступников, которые, может, покушались на самого короля.

  Негоже вводить добрых валлермайерцев в искушение, надо по-быстрому прикупить еды и сбежать из города. Валлермайер укреплен только с моря, от пиратов, на суше стен нет, но кто мешает быстро выставить кордоны? Из города ведет всего-то три большие дороги, одна на юг, одна на восток и одна на северо-восток. Остальные - проселки, известные лишь местным. Выставь на каждой дороге по взводу солдат, дай им приметы преступников - и выскочить из Валлермайера не удастся.

  Как наименее приметная (собой ничего, но не более, из ста таких сотня), Олтана взяла покупки на себя. Торговалась за каждый грошик, божилась, а то срывалась на ругань и проклятия. За зиму Моррест немало поднаторел в сколенском разговорном, стал немного понимать и алкский, но Олтана материлась слишком изобретательно. "Надо же, какие слова мы знаем, - ехидно подумал он. - Сын свиньи и крысы... М-да, генетика отдыхает".

  Наконец практичная, помнящая сразу о сотне хозяйственных мелочей Олтана осталась довольна.

  - Этого хватит до Самура, больше брать не надо. Давайте отсюда выбираться.

  Легко сказать. Моррест заметил, как по рынку промчалось отделение чем-то озабоченных стражников. Еще несколько уже расположились на ведущих вглубь города улочках. Со стороны порта в кипение базара уже выдвигался целый взвод. Рассыпавшись на группы по два-три человека, солдаты стали методично прочесывать толпу на рынке. Подозрительных задерживали, отводя в порт. Наверняка там были люди, способные опознать разыскиваемых. Где-то вспыхнула было свалка, но конный герольд, протиснувшись через толпу, зычно крикнул:

  - Слушайте, слушайте! Повеление нашего короля Амори! Всем соблюдать спокойствие и оставаться на своих местах! Разыскиваются опасные преступники, покусившиеся на самого короля! Арестованных отпустят, как только докажут их невиновность! Повторяю, никто из невиновных не пострадает, схватят только преступников! Всем оставаться на местах! Попытки проникнуть за оцепление будут рассматриваться как улика! Слушайте, слушайте...

  - Похоже, по нашу душу, - вздохнула Олтана. - Ты угадал, в покушении обвинили.

  - Тихо, услышат! - оборвал ее Моррест. Он и сам подумал о том же. Оказаться в роли "врагов народа" местного розлива что-то не тянуло - не для того они прорывались через дворцовый сад, а потом переплыли пролив. Но как пробраться через оцепление? Может быть, стражники перехватили только главные улицы, а задворками да подворотнями еще можно уйти? Но соваться, не зная города, в лабиринт внутренних дворов - все равно, что негру пытаться затеряться в российской глубинке... или белому где-нибудь в Руанде. Моррест оглянулся, отчаянно ища хоть какую-то зацепку. У них есть время - но не особенно много, не больше часа. Потом, прочесав толпу, стражники выловят беглецов. И тогда... Вспомнилась растянутая на дыбе девчонка.

  Моррест осматривал толпу, пытаясь найти путь к спасению. Но стражников было слишком много, местные менты сработали четко. Мышь не проскочит... Были бы в городе сообщники, еще был бы какой-то шанс уйти. Тут внимание Морреста привлек невысокий, худощавый мужчина - молодой, не больше тридцати лет, в неброском сером плаще. Таких из ста сотни, но этот сразу бросался в глаза в любой толпе: одна-единственная деталь выделяет его из всех. В руке зажат массивный том в переплете тисненой черной кожи, оправленный в серебряный, потускневший от времени оклад. Еще до того, как попал в этот мир, Моррест знал: здесь и сейчас, после Великой Ночи, встретить на улице человека с книгой все равно... Моррест не сразу подобрал сравнение. Например, все равно что увидеть читающего пингвина. Наплевав на приказ герольда, мужчина целеустремленно проталкивался к краю базара.

  Что заметил Моррест, заметили и стражники. В соответствии со словами герольда сразу три таких группы, пытаясь добраться до беглеца, врубились в толпу. Но парень оказался не промах.

  - Неужели из-за одного преступника хватают столько народу? - громко произнес он. - И сами цены задирают, и другим торговать не дают! Мужики, валим отсюда, сейчас всех повяжут!

  По толпе торговцев и покупателей пронеслось смятение. Неизвестный угодил в точку. Почему-то многие думали, что изменники - лишь прикрытие, а на деле будут трясти контрабандистов, проституток, мошенников и воришек-карманников. Таковых оказалось на удивление много, теперь каждый ждал своей очереди. А уж когда какой-то умник озвучил смутные подозрения на всю площадь...

  Толпа качнулась к краям площади. Те, кто поглупее, поплелись к кордонам, развязывая кошельки и суля солдатам неплохую поживу за "невнимательность". Кто поумнее, бросились к окраинным домам, норовя проскочить в едва заметные переулочки, подворотни и просто щели между домами. Невольно они указали умнику множество не перехваченных стражей путей к бегству, ведь знали город куда лучше книгочея и, кстати, лучше рекрутов-стражников. Теперь напрасно метались по рынку, пытаясь удержать толпу, уже стражники: чтобы перехватить все лазейки, понадобилось бы не меньше полка...

  Моррест смекнул: это - шанс. Если прозевать удачный момент и дать страже восстановить порядок, они попадутся. А стража его восстановит - причем очень быстро. У них в запасе, считай, лишь несколько минут.

  - За ним, - скомандовал он, и сам поспешил в погоню.

  Проталкиваясь сквозь толпу, они преследовали гадальшика. Временами темный, видавший виды плащ пропадал из виду, и тогда Моррест очумело вертел головой, стараясь вычленить нужную фигуру в мельтешащей толпе.

  - Стой! Стой, скотина!!!

  Жестокий, призванный стереть в порошок волю, гордость, злость, удар. После такого не сопротивляются, а валятся в грязь - и целуют пыльные сапоги истязателя, лишь бы прекратить пытку. Моррест почувствовал, как из него вышибли дух, и вроде бы от такой боли он сразу должен умереть - ан нет, над головой по-прежнему синее, в белых барашках облаков, небо. На фоне этого неба два бугая-стражника, за спинами которых виднеется коренастый, упитанный жрец Алка Морского - судя по одеянию, не последнего ранга.

  Били его недолго, но душевно - на зоне Моррест не бывал, а нигде больше такое с ним не случалось. Раскаленными утюгами сапоги врезались в ребра, а чуть зазеваешься, сверху пикировало окованное ржавым железом копейное древко. Моррест пытался закрываться - но ему попались на диво злобные и сильные бугаи. Практиковались эти бугаи, видимо, каждый день.

  - Колдовать, скотина?! - воскликнул колдун. - На костер захотел?!

  "Лучше бы меня в измене обвинили" - успел подумать Моррест. Потом что-то изменилось. Над головой метнулась какая-то стремительная тень - и жрец со стоном опустился в пыль. Соприкоснувшись с крупным булыжником, лицо превратилось в кровавую маску.

  - Вон она! За ней!

  Над головой Морреста просвистел еще один булыжник, но теперь стражник был готов. Короткое движение щитом - и камень бессильно падает в пыль. А напарник исчез - он метнулся туда, откуда летели камни. Миг - и раздался треск распарываемой материи, негодующий визг Олтаны... Лязг столкнувшейся стали. Альдин. Дурак, ну что он тут сделает, их же целый взвод, и все наверняка бросятся на помощь соратникам... Но парню сейчас не до доводов разума, он защищал последнего в этом мире родного человека. И тем самым давал Морресту шанс... Нет, не убежать - как затеряться в незнакомом городе, который наверняка будут прочесывать стражники? Просто ненадолго поменяться с мучителем ролями.

  Моррест и сам не помнил, когда последний раз всерьез дрался. Наверное, десять лет назад, в парке, с сокурсниками, в качестве последнего аргумента в споре из-за дамы. Помнится, ему тогда неплохо наваляли, две недели провел в больнице. А вот поди ж ты, вспомнил намертво, казалось бы, забытое. Нога крутнулась - и выстрелила точно под колено стражнику. Попал удачно: не ожидавший сопротивления бугай с глупым хрюканьем грохнулся в пыль. Моррест кое-как поднялся... Нет, не успеть, ублюдок перекатился, но тут же осознал, что ничего страшного не случилось. Уже на ногах, в руках все то же копье, но уже повернутое наконечником к Морресту. В глазах - концентрированная, яркая ненависть к овце, посмевшей лягнуть волка. "Убьет" - с внезапно нахлынувшим ужасом осознал Моррест.

  Сзади поднимался, рукавом утирая с разбитого лица кровь, жрец. Его губы шевелились, произнося какие-то странные слова - и сердце Морреста сжалось в предчувствии чего-то очень нехорошего... Куда худшего, чем допрос королевских заплечников или недавнее избиение.

  - Сдохни! - прохрипел, выбрасывая руку с копьем, стражник. Удар был слишком стремительным, чтобы отшатнуться в сторону, а копье слишком длинным. На миг Моррест явственно ощутил, как сверкающее, отточенное до остроты бритвы лезвие легко пробивает рубаху и входит в живот, сперва только самым кончиком, потом все глубже, по ложбинке посередине наконечника течет дымящаяся кровь, а сталь погружается все глубже, рассекая брюшину, пронзая кишки, впиваясь в позвоночник... И выходит сзади, где-то в районе копчика... Он почти ощутил дикую, ни с чем не сравнимую боль проникающего ранения в живот, когда...

  Но боли все не было, как и брызнувшей на штаны крови. Зато был крик, только не его собственный, а кого-то сзади. А в глазах стражника, где в миг удара сверкнула свирепая радость, теперь плескался ужас.

  Копье прошло у самого бока Морреста и ударило в живот жреца.

  - Бегом за мной! - голос был незнаком, но повелительные нотки, а тем более неожиданно сильная рука, ухватившая за локоть, не позволяли ослушаться. Моррест качнулся, куда вели - и оказался нос к носу с давешним гадальщиком. Похоже, именно за его колдовство чуть не пришлось отвечать Морресту и его друзьям.

  - Стой! - прохрипел Моррест, оборачиваясь. Стражник беспомощно топтался вокруг жреца, а тот корчился в пыли, исходя темной, почти черной кровью и пытаясь вырвать из живота окровавленное копье. - Альдин...

  Но сына короля-батюшки Амори спасать не требовалось. Не полагаясь на свое искусство фехтования, парень отбил только первый выпад, и одновременно саданул рукоятью кинжала в живот стражнику. Попал удачно, в самое солнышко, заставив горе-вояку выпустить руку Олтаны и согнуться в три погибели. Поняв, что мать вырвалась из захвата и держится за спиной, Альдин не стал связываться со спешащей подмогой, а бросился с площади прочь.

  - Бегом за ним! - показал Моррест. Гадальщик (или все-таки колдун) не заставил упрашивать себя дважды, метнулся следом.

  Они собрались вместе в одном из тесных переулочков на окраине городка. Пахло тем, чем обычно и пахнет в таких местах: протухшими отбросами, мочой, гнилой водой в сточной канаве, навозом. Пахло нормальной цивилизованной жизнью.

  - Все целы? - спросил Моррест.

  - Да вроде, - за всех ответил Альдин. - Не знаю, как вас зовут, почтенный, и от кого у вас сила... Но я ваш должник.

  - Мы все у него в долгу, - уточнила Олтана, придерживая разорванную в потасовке юбку.

  - Люди зовут меня Хегер ван Клейнфельд. Как вы уже поняли, чернокнижник, гадатель, немного целитель и немного... ну, это неважно. Об этом еще поговорим, - не очень-то вежливо буркнул благодетель. - Сейчас хорошо выбраться в лес. У меня тут есть знакомые, но лучше к их помощи не прибегать...

  Ночь застала их на уютной лесной полянке милях в десяти от городка. Пару раз спаситель безжалостно загонял их в ледяные ручейки и заставлял идти против течения, пока все четверо не переставали чувствовать ноги. Деревни и оживленные тракты они старались обходить, придерживаясь едва заметных тропок в чаще леса. К счастью, в не изведавшем индустриализации мире лесов оставалось предостаточно. Даже в сравнительно многолюдной Алкии. Остановился чернокнижник лишь поздно вечером - когда Альдину пришлось буквально тащить на себе Олтану.

  -Так, получается, вы чернокнижник, служитель Ирлифов? - Олтана была слегка шокирована, видеть такого ей было внове.

  - Прежде всего он тот, кто нас с тобой спас от дыбы, - отозвался Моррест. - Будь ему благодарна.

  - Да, я - тот, о ком сказал почтенный Моррест, - церемонно ответил мужчина. - Разве что не имею никакого отношения к Ирлифу, но вы все равно не поверите. А вы, похоже, именно те, кого ловили на рынке?

  - Они самые, - ляпнул Альдин, скрипнув зубами. Моррест лишь поморщился: парень никогда не привыкнет к конспирации. - Только короля мы не убивали и убивать не собирались. Это он нас чуть не убил...

  - Понятно, - благодушно отозвался чернокнижник. - У вас, стало быть, большой зуб на нашего богоспасаемого короля-батюшку, а у меня - на совсем уж богоспасаемых жрецов. По-моему, мы в равном положении, и можем друг другу доверять.

  - Моррест ван Вейфель, - решился представиться Моррест. - Бывший летописец короля Амори и советник по сколенским делам.

  - Альдин ван Амори. - прямолинейный, как меч, королевский сын темнить не стал. - Принц и, в связи с невменяемостью законного сына, наследник престола.

  - Олтана, - совсем уж нехотя и совсем уж лаконично отрекомендовалась женщина. - Просто рабыня, подаренная господину Морресту.

  Ненадолго воцарилось молчание. Моррест поправил крепкой палкой дрова в костре, задумчиво взглянул на зеленый полог листьев, к которому устремились гаснущие на лету искры. От усталости глаза слипались, особенно теперь, когда костер давал иллюзию уюта и безопасности. Тащиться по глухомани было тяжело - то только и радовало, что возможной погоне придется не слаще. Моррест с тоской вспоминал времена, когда можно было сесть в старенький "Опель" и легко домчаться куда надо. Здесь, в лесах Алкской державы, рассчитывать приходилось лишь на свои двое, да на заменявшую посох суковатую палку. И еще на проводника, знающего дорогу - хорошо, ушлый чернокнижник согласился составить им компанию.

  - Не прибедняйтесь, - польстил женщине колдун. - Все мы просто люди.

  Помолчал, задумчиво глядя в огонь - и добавил:

  - А куда вы направляетесь теперь?

  - В Сколен, - нехотя буркнул Моррест. Да и то, когда рассудил, что отряд у них маленький, а Сколен большой.

  - В Империю, значит?

  - Да какая она теперь Империя? - возмутился Альдин. - Так, огрызок, да и тот подгнил изрядно...

  - И все-таки, сын, Император, правящий Нижним Сколеном - владыка, выше которого одни Боги, - непреклонно возразила Олтана. - Он выше любого короля, кто бы что бы не говорил.

  - Даже Амори, Ол?

  - Даже Амори...

  - Откровенность за откровенность, - обратился к колдуну Моррест. - Что думаешь делать ты?

  - Я? - кажется, чернокнижник Хегер ван Клейнфельд был застигнут врасплох. О будущем думать ему было непривычно. - Такие, как я, предсказывают будущее другим - но не себе. Если я начну строить планы, их наверняка смогут угадать сволочи-храмовники. А! - махнул он рукой. - Как обычно, буду предсказывать будущее, лечить заболевших, приворот-отворот-сглаз и прочая ерунда. Хотелось бы сотворить что-нибудь серьезное, благодаря чему меня запомнят на века, но... Может, не дорос я еще.

  Снова воцарилась тишина. Альдин и Олтана улеглись сбоку от костерка - ночи еще были холодные, зато еще не было и комаров. Хотя скоро, не сомневался Моррест, они непременно появятся. Несколько минут - и полянку огласило тихое похрапывание усталых людей. А вот Хегер не спал. Сидел, задумчиво глядя в огонь, будто за танцем огненных язычков ему виделось что-то дальнее и давнее, но родное и любимое. Моррест тоже смотрел в огонь, он долго собирался с духом, пока, наконец, не решился задать вопрос:

  - Вы правда можете колдовать, или это... какой-нибудь фокус, например?

  К его удивлению, чернокнижник не обиделся, даже не удивился. Но и не стал говорить что-то типа: "Вы же образованный человек, как вы не видите, что все эти вещи делаются элементарно..." Он просто посмотрел в глаза Морресту и медленно произнес:

  - Зависит от того, правда ли то, что нас окружает, или это тоже фокус.

  - То есть?

  - Если все, что нас окружает - иллюзия, дым бесплотный, а на самом деле ничего нет - моя магия - тоже иллюзия. Но если можно пощупать девчонку, - он бросил взгляд на спящую Олтану. - Если можно треснуться головой о дверной косяк или споткнуться о корень дерева на дороге - магия вполне материальна. Шарлатанством она кажется потому, что мы редко действуем вопреки естественному ходу событий. Плохой маг творит чудеса, заметные любому дураку. Хороший - колдует так, чтобы незаметно изменять реальность.

  - А в толпе сегодня вы действовали... вопреки?

  - Само собой, нет. Когда воздействуешь на толпу, идти против ее настроя опасно. На рынке едва ли не каждый в чем-то мухлюет. Кто обвешивает покупателей, кто расплачивается фальшивыми монетами, кто ворует, а другие еще как-то жульничают. Проститутки норовят взять денег побольше, а потом лежать бревном - и я бы не стал их осуждать. И все вместе терпеть не могут рыночную стражу, которая требует постоянных подношений, чтобы палками по заднице не угостили и товар не отняли. Наверняка каждый подумал, что "изменники" - это так, для отвода глаз, чтобы никто не пытался выскользнуть с рынка. Я усилил эти мысли с помощью магии и озвучил то, что у каждого на уме. Сомнения превратились в уверенность. А когда бегут все, в толпе ни меня, ни стражников не вычислить. Так и с копьем. В горячке боя... мог бы стражник промахнуться мимо твоего брюха? Но он был свято уверен, что ты чуть уклонился, и удар надо нанести правее - потому что ждал от тебя подобного. Вот я и усилил его уверенность. А тебя на миг заставил замереть - заметь, пользуясь твоим же ужасом. Первый раз в рукопашной?

  Моррест смутился. Какому мужчине приятно, что кто-то заметил его испуг? Да еще и не стесняется сказать это в глаза? Хорошо хоть не при алкском юнце и любимой...

  - А ты не боишься, что тебя... почуют другие? - Моррест с трудом подбирал слова, но сведения о здешней магии настоятельно требовали проверки. Ведь если магия есть, и не в виде "ловкости рук и никакого мошенства", а в виде силы, влияющей на реальность... сама эта реальность должна очень сильно отличаться от привычной по прежней жизни. - Другие маги, инквизиция?

  Непонятного слова "инквизиция" чернокнижник не понял.

  - Не, не знаю, что за инквизиция, но со жрецами мне встречаться не стоит. Да, они охотятся за такими, как я. Особенно эти... Воины Правды. Редкие сволочи. - "Ага, так тут инквизиция называется, - подумал Моррест. - Интересно..." - С ними шутки плохи. Я потому и бросился бежать, что заметил их за спинами стражников. Не знаю, как объяснить тебе, в тебе-то магии не чувствуется... Они могли вычислить меня запросто, и даже если изначально охотились на ва... на изменников, схватить за компанию.

  - Значит, за нами будет погоня?

  - Скорее всего. Только это ничего не изменит, просто на вас будут охотиться одни, на меня другие. Вместе проще выбраться из старой доброй Алкии. Мой тебе совет: надо добраться до Старого Энгольда - город большой, там легче затеряться. Потом добиться покровительства Императора... Это самый лучший выход. Вопрос в том, как пойдем.

  - Не через Ведьминский лес, надеюсь? - вспомнил слышанное от Альдина Моррест.

  - Надеюсь, нет, - криво усмехнулся чернокнижник. - Но если повиснут на хвосте - другого выхода не останется.

  Моррест улегся на жесткую, холодную даже сквозь плащ землю. Над головой не было даже звезд - все затянули тучи и резная листва старого клена. Только эта листва, подсвеченная скупым светом костра, да могучие стволы деревьев, словно уходящие во тьму колонны исполинского зала. Казалось, мир съежился до крошечного пятачка, очерченного окружающей мглой... Потом глаза незаметно закрылись, и Моррест увидел себя дома - в Российской Федерации. Обшарпанные "хрущобы", одетые в асфальт улицы с чахлыми тополями, стылый дождь с мутно-багрового ночного неба мегаполиса, промозглый ветер. Когда-то загазованность, грязь и неизменные хачики-торговцы родной столицы, матерные надписи на стенах подъездов и загаженные лифты вызывали тоску и иронические замечания о наследии совка. Но теперь Моррест больше всего на свете хотел вернуться.

  Глава 9. Воин Правды

Но не все смирились с тем бесчестием,

И одною среди них была

Девушка, шагнувшая в бессмертие,

Что осталась с нами навсегда.

Из поздней баллады об Эвинне Верхнесколенской.

  Когда Эвинна увидела последний перевал, из груди вырвался стон. За перевалом был Сколен и свобода - но она поняла: через этот перевал ей не пройти. Сапоги разбиты о камни и лед, ноги исцарапаны и едва движутся от холода, глаза безжалостно режет горное солнце, сверкающие снега и ледяной ветер. Холод, кажется, поселился у нее внутри, он не рассасывался даже от тепла костра - когда удавалось добыть дров. По утрам грудь и горло рвал надрывный кашель, и он тоже не проходил. А еще живот сводило от голода - как не берегла она взятую еще в Тэзаре еду, хватило всего на месяц. Выручали горькие ягоды на горных кустах, порой удавалось пробраться в деревню, украсть что-то съестное. Но с каждой пройденной милей Эвинна чувствовала, как ее оставляют силы. Еще хуже стало, когда горные леса оделись осенним багрянцем, а листва устало зашелестела, облетая под серыми дождями. Внизу, в долинах, еще было тепло, но высокогорные перевалы уже мел первый, еще мокрый и тающий днем снег. Утром усталое осеннее солнце превращало его в ледяную грязь, но стоило ему скрыться за снежными пиками, как ледяной ветер с гор прихватывал все вокруг льдом. Грязь смерзалась и становилась скользкой, ребристой и каменно-твердой, на ней запросто можно было упасть, разбить колени и ободрать руки. И это в лучшем случае: не раз по такой наледи Эвинна едва не срывалась в пропасть.

  Потом стало совсем плохо. Теперь снег не таял даже днем, ветер швырял колкую снежную пыль в лицо, леденил руки и уши, перехватывал дыхание. Изорвавшиеся о камни сапоги почти не держали тепла. Да и плащ оказался мало пригоден для странствий по горло в снегу и ночевок в обледенелых высокогорьях. Все-таки в нем ходили преимущественно летом.

  Эвинна безвольно оперлась на измочаленный посох. Сил идти не было, хотелось сесть в снег и умереть. И пусть осталось всего несколько миль, для нее прежней - меньше дневного перехода. Только подняться - и потом спуститься с последнего, уже не столь высокого и крутого перевала. Пусть внизу ее ждут леса и болота родного Сколена, где люди - уже не кровожадные, готовые перегрызть горло дикари, а свои, с ними можно объясниться на родном наречии, получить кров и пищу. Пройти эти несколько тысяч шагов, поняла Эвинна, будет посложнее, чем все, что было за полгода пути по северным землям.

  Но и там пришлось пережить немало! Эвинна вспомнила, как шла по горам и долинам кетадринов - хоронясь от дикого зверя и от человека, который хуже любых зверей. Как десятой дорогой обходила горные селения - даже убогие деревушки у самой кромки ледников, где ютились племена неудачников, не сумевших удержать плодородные долины. Но хотя высокогорные племена были столь же нищи, как она сама, она даже не пробовала найти у них приют. Для одинокой девушки попасться на глаза значило подвергнуться многократным изнасилованиям, а потом мучительно умереть. Нет у униженного большей радости, чем еще больше унизить другого.

  На излете лета она благополучно выбралась из земли кетадринов, расслабилась, думая, что пронесло и скоро она окажется в Сколене. Какое там! Легче было бы рискнуть и попытаться проскочить через земли баркнеев - но Эвинна слишком плохо знала северные края, а спросить было не у кого. Свернула раньше времени, ошиблась перевалом - и вот она совсем на другой дороге, а чтобы вернуться на Баркнейский тракт, придется возвращаться обратно.

  Девушка отклонилась далеко к западу и, войдя в земли Верхних, а потом Нижних Кенсов, вынуждена была переплывать холодный и бурный Кенсорт, в котором едва не утонула. Потом, уже в пору осенних дождей и первых метелей, она миновала Росную долину и стала карабкаться на Кенсийский хребет. Последний его отрог и предстоит теперь перейти. Она знала: дальше гор не было, только поросшие лесом холмы. За перевалом начинался Сколен: самая северная часть страны, столь бесплодная, что там не селились даже беглецы от алков. Сейчас для нее не было края милее, и до этого рая на земле оставалось всего несколько тысяч шагов. Вот только каждый из них стоит, наверное, прежнего дневного перехода. Превозмогая боль в обмороженных ногах, кашель и слабость, Эвинна шагнула вверх по склону. Лед под разорванными подошвами обжег холодом, нога скользнула, девушка неуклюже повалилась в сугроб. Так не пойдет. Придется ползти.

  Ползти оказалось легче. Подтянуть ногу - и, опираясь на руки, толкнуть тело по снежной целине дальше. Теперь лицо обжигало лютым холодом сугроба, но все-таки так было сподручнее. Потом, не давая себе передохнуть и собраться с мыслями, следующий рывок. Если хоть ненадолго остановиться, догадывалась Эвинна, она больше не заставит повиноваться окоченевшие руки и ноги. Провалится в сон - не сон даже, черное беспамятство, обещающее стать вечным. Мало ли она видела замерзших на перевалах бродяг? Их обледенелые трупы по весне оттаивают и становятся добычей коршунов и шакалов, а кости многие годы "украшают" перевалы.

  Но с каждым... шагом? Нет, ползком вверх становилось все труднее. Этот последний перевал не случайно называли Смертным: высокогорный разреженный воздух, казалось, высасывал из нее силы. Легкие ходили ходуном, но никак не могли набрать достаточно воздуха. Эвинна задыхалась, как вытащенная из воды рыба, глаза слезились от неистово яркого света. Кто сказал, что свет всегда благо, а тьма - зло? Когда глаза исходят леденящими лицо слезами, а солнце и снега ослепительно сияют, о ночи начинаешь мечтать. Или хотя бы о появлении спасительных облаков - но они остались далеко внизу.

  Заснеженная тропа ведет все выше, словно дорога в сады Справедливого Стиглона. Там Он свершит посмертный суд, и каждому воздаст должное. Чем-то Он воздаст ей, не сумевшей совершить ничего из предначертанного Богами женщине - ни соблюсти свою честь, ни выйти замуж, ни родить и вырастить детей? Ее уделом было рабство у "людей в шкурах" - она отказалась и от такой судьбы. С какой стороны не посмотри - грешница, восставшая против воли Богов, проклятая и на том свете, и на этом. Позор своего отца и своей матери. "Как хорошо бы было, не выкупи меня Нэтак!" Одна ночь мучений и издевательств, зато потом - все. Благодаря Нэтаку эта ночь растянулась четыре года.

  Тогда зачем она надрывается, из последних сил карабкаясь к небесам? Не лучше ли остаться прямо здесь, закрыть почти ослепшие от света глаза и умереть? Все близкие мертвы. Мертв и их убийца Тьерри, месть свершена. Хоть один долг она в жизни выполнила. Больше, видимо, не суждено.

  В голове пронеслись отшумевшие события недолгой жизни. Вот они с мамой - тогда еще живой, прекрасной, потому что любит и любима. Она держит дочь на коленях, костяным гребнем расчесывает спутанные волосы. Негромко напевает колыбельную. "Будут волосы огненною волной..." Воспоминание обожгло, как тот железный прут, которым ей выжигали клеймо. В сознании Эвинны оно имело продолжение - кетадринская песня, в которой воспевался древний герой. Временами Эвинна пыталась петь ее по-сколенски, чтобы хоть от самой себя слышать родную речь. Сколенские слова на диво легко легли на мотив. Но если еще немного изменить слова, чтобы они звучали как бы от ее имени...

  ...Не случилось, как, мама, ты пела мне:

  Не случилось ни лета, ни юной зари,

  А была только кровь, и людей близких смерть,

  Гарь пожаров, что ест глаза, в горле горчит.

  Были боль, мрак и голод, и пламя, и лед.

  Кровь, что залила дом - и страну,

  Стрела вражья, что в небе о смерти поет,

  И дорога туда, в бесконечную тьму.

  Я не стала такой, о ком пела ты мне -

  Просто жить, как мы жили, уж было нельзя.

  И за правду тогда подняла я свой меч,

  И во имя родины кровь пролила.

  И пошла я захватчикам наперекор,

  Потому что нельзя было все им простить.

  И за тех, кто не мог за себя дать отпор,

  Я должна была катов побольше убить.

  Чтоб когда-нибудь, через полтысячи лет

  В тьме земной забрезжил рассвет,

  И далекий потомок увидел, что мне

  Пела ты в эту ночь в тишине.

  Эвинна все-таки сбилась с ритма, замерла посреди огромного сугроба, наконец-то скрывшего ее глаза от безжалостного солнца. Может, и Боги дали ей уцелеть, когда погибли все близкие, выжить на Севере, а потом бежать из неволи, не просто так? Пройти весь путь, не попавшись ни погоне, ни разбойникам и работорговцам... Это же почти невозможно! Значит, что-то осталось в ее жизни несделанного. Не для себя самой, самой-то что еще нужно? Для Сколена!

  Эвинна пробила головой сугроб. Дальше склон не поднимался, с площадки, с которой ветер сдул почти весь снег, дорога начинала спускаться. Сначала едва заметно, потом все круче и круче. Эвинне открылись невиданные заснеженные дали, такие широкие, что захватывало дух. Далеко внизу виднелись леса и поля, черные прожилки незамерзающих речушек. Внизу проплывали и облака: было так необычно видеть их на фоне земли... Там была свобода. Там был Сколен...

  Впервые в жизни Эвинна осознала, как далеко раскинулась родная страна, как широки ее поля, как обширны ее леса и полноводны ее реки. Это ее страна. Ее и других сколенцев, все эти годы она властно звала заброшенную на чужбину девчонку, и зов, наконец, был услышан. Эвинна преодолела несчетные испытания и опасности, чтобы вот так лежать на ледяном снегу и глядеть на свою землю. Скорее, скорее вниз! Ее заждался Сколен!

  Но ее земля была в плену. В рабстве. В позоре и унижении. Как еще полгода назад она сама. Ее землю топчут и насилуют безжалостные чужаки - как еще недавно топтали и насиловали ее саму. Растерзанная, оскверненная земля взывает к мести и каре насильников. И если мужчины погибли в Кровавых топях, не сумев отстоять честь родины - этот долг всей непомерной тяжестью падает на выживших. На нее.

  Теперь Эвинна знала, для чего проделала путь. Скорее вниз, к заждавшимся ее горам и долинам! Отдохнуть где-нибудь, набраться сил - и делать то, для чего Справедливый Стиглон привел ее назад. Она не знала, как сможет победить несчетные полчища Амори. Да и не задумывалась над этим. Главное - добраться, в родную страну. Осталось немного. Эх, были бы крылья, вышло бы быстрее!

  Но крыльев не было, оставалось ползти - спускаться оказалось чуть проще. Ползти, хватая обветренными до кровавых трещин губами снег. Перебирать обледеневшими до каменной неподвижности руками, отталкиваться ногами в разодранных, насквозь промокших и промерзших сапогах. Запредельные усилия заставили беспомощно трепыхаться сердце. Пришлось закрыть глаза, чтобы не видеть, как медленно приближается лес. Сознание скукожилось до единственной мысли: ползти вперед, вниз. Ползти!!! Ползти! Ползти... "Чтоб когда-нибудь, через полтысячи лет в тьме земной забрезжил рассвет". "Чтоб когда-нибудь, через полтысячи лет..." "Чтоб когда-нибудь..."

  Эвинна не знала, сколько она пропахала по обледенелым скалам. Дышать становилось все легче - только поэтому она и могла продолжать путь, только так и находила верное направление. Окончание спуска она угадала по тому, что ползти стало снова чуть труднее. Склон закончился, началась равнина. Путь преградило что-то твердое, шершавое, широкое. Огибать преграду не было сил, свалить - тем более. Эвинна открыла исходящие слезами и гноем глаза, не уверенная в том, что видит явь, а не бред. Перед глазами была черная, изборожденная трещинами кора, испещренная мутными потеками смолы. Запах хвои подсказал, что перед ней вековая ель. Повернуть голову стоило неимоверных, запредельных усилий - будто в одном движении спрессовался весь путь из Тэзары... Но увидеть вершину и даже нижние ветви не удалось, только несколько засохших, непонятно как держащихся лап.

  В горах таких елей не было, там деревья низкие, жмущиеся к земле, чтобы не вырвали ураганные ветра. Значит, она на равнине, заросшей лесом, той самой, которую видела с перевала. Доползла... Горы остались позади! Она в Сколене!

  Девушку затопила радость, такая неистовая, что в голову даже не пробралась простая мысль: что, если она перепутала, спустилась на другую сторону перевала, и снова в землях верхних кенсов? Нет, она в Сколене... Она справилась...

  Эвинна раздвинула окровавленные губы в счастливой улыбке - это было последнее, на что хватило сил. Сознание неудержимо уплывало, последние усилия выпили силы до дна. Навалилась беспросветная мгла, в которой ее вроде бы кто-то тащил... Какая разница? Она в Сколене, здесь с ней ничего не случится.

  Мужчина был немолод. Разменять шестой десяток по нынешним невеселым временам - не шутка, и уж точно большое везение. Но ноги в тяжелых солдатских сапогах ступали уверенно и размашисто, сжимавшая посох крупная рука меньше всего напоминала столичного сибарита, да и меч в видавших виды ножнах явно не для красоты. Такой только и может странствовать по северным землям в одиночку. Связываться просто так опасно, а в котомке не найдется ничего ценнее раскрошенных галет и солонины. Проще оставить бродягу в покое, пусть себе куда хочет, туда и идет.

  Мужчина остановился, вглядываясь в снег. По обе стороны перевала почти все "знали", что в эту пору Смертный перевал действительно смертный. Снежные заносы, запредельный мороз и неистовые ветра ждут любого, решившего перейти горы зимой. Разреженный воздух высокогорий лишает сил, высасывает тепло, от него носом идет кровь. Обледенелые склоны и неистовое, ярче, чем в долинах, солнце могут ослепить.

  Но мужчина тут родился и впервые хаживал через перевал тридцать пять лет назад - еще до Великой Ночи. Он знал, где переждать буран, как расположены трещины в скалах и фирновом леднике, как миновать завалы и не оказаться на пути схода лавин. После Великой Ночи зимы стали дольше и морознее, но в то же время суше. Малоснежными зимами ходить через перевал даже проще. Конечно, южанин с равнин, не знающий, что такое горы, тут не пройдет. Но если знаешь, чего бояться и как идти - ничего невозможного.

  Мужчина возвращался из дальнего странствия - надо было посетить оставшиеся с имперских времен общины сколенцев в землях кенсов. Когда Великая Ночь обрушилась на Империю, ее легионы стояли во многих крепостях Севера. Солдаты обзаводились семьями, строили свои храмы, приглашали жрецов, а те учили преемников и переписывали древние рукописи. Порой то, что безвозвратно погибло на южных равнинах, в горах было заботливо скопировано и сохранено. Будучи сам не чужд книжной учености, мужчина находил на севере сокровища древней словесности. Кое-что еще от времен, когда предки Харвана Основателя не знали о Сэрхирге.

  Эльфер усмехнулся. Одно такое сокровище лежит в мешке за плечами. "Деяния Имариса ван Веллона, короля, потомка Справедливого Стиглона, великого и достославного". Если вспомнить, что Имарис этот, правитель Старого Энгольда, жил на восемьсот лет раньше Харвана Основателя (точнее было бы - Завоевателя), и уже правил на Храмовой горе Старого Энгольда... Сам текст написан, конечно, позже, но не узнать раннесколенский минускул невозможно, да и нынешний сколенский алфавит пришел с солдатами Харвана. Судя по написанию букв, текст записан не позже, чем за двести лет до Харвана. Притом, что со времен до Воцарения сохранились считанные надписи и документы, цены древней книге - нет! Стоило десять лет расспрашивать выживающих в глуши из ума жрецов, ворошить древние карты, разбирать легионные да храмовые архивы, гниющие без ухода в мертвых крепостях... Зато еще одна страничка далекого прошлого, о котором почти никто не знает, будет спасена от забвения.

  Была и другая цель, по которой Эльфер ходил на Север. Именно она служила "прикрытием" - он был одним из наставников храмовой школы, где готовились защитники веры и закона, Воины Правды. Школа знавала лучшие времена, когда Воинами Правды могли стать лишь лучшие. Теперь не осталось ни престижа, ни средств, нынешние Воины Правды лишь бледная тень былых. Начальство даже поднимало вопрос, нужны ли они вообще? Но Великая Ночь ожесточила сердца людей - именно теперь, по мнению Эльфера, Воины Правды стали необходимы.

  Следы сапог в снежной целине сразу бросились в глаза - на его памяти после Великой Ночи здесь зимой не ходили. Местные кенсы сидят по домам в долине, а сколенцев по ту сторону почти нет. Бесконечные дороги научили Эльфера читать следы, как книгу. Шаги изодранных, разбитых о камни сапог были какими-то неуклюжими, будто пьяными. Здесь человек упал, полежал, пополз дальше. Ничего себе - лезть пьяным в зимние горы...

  Эльфер внимательно рассматривал оставшийся на снегу отпечаток лежащего человека - неизвестный был невысок. Может быть, девушка? Но сколько бы не провел времени в северных горах, Эльфер никогда не видел пьющих женщин. И в Сколене-то это редкость, а тут вообще немыслимо. Что это такое красное? Она (или он?) ранена? И сил совсем не осталось - тело пропахало в снегу настоящую траншею, кое-где сдобренную брызгами крови. Эльфер обратил внимания на отпечаток ладони на схваченном коркой льда снегу. Наверняка девушка... или мальчишка... Нет, вон отпечаток фигуры - там незнакомка прилегла отдохнуть. В снегу явственно отпечаталась небольшая девичья грудь.

  Эльфер не на шутку заинтересовался - что заставило ее вопреки запредельной усталости, возможно, ранам, холоду и голоду, ползти через обледенелый перевал? Два варианта. Или непредставимый ужас, или любовь... Или и то, и другое сразу. Прибавив ходу, Эльфер поспешил вниз. Вот котомка, наверняка забытая незнакомкой. Так и есть, ничего съестного, только пыль и какое-то тряпье. Догоним - вернем.

  Чем дальше, тем больше Эльфера удивляло, сколько неизвестная проползла по обледенелым скалам, на голодный желудок и на лютом холоде. Ему-то понадобился день, чтобы перейти хребет и спуститься на сколенскую сторону. А сколько ползла она? У девчонки стальная воля - качество, без которого не будет хорошего Воина Правды. В этот раз он возвращался без кандидатов в ученики, не удастся ли этот пробел восполнить? В любом случае, грех не помочь попавшей в беду.

  Эльфер нагнал незнакомку уже внизу, где зеленел хвоей предгорный ельник. Уткнувшись лицом в жесткую кору могучей ели, маленькая фигурка в черном, слишком большом для нее плаще, отчетливо выделялась на снегу. Эльфер опустился на снег, осторожно перевернул. Так и есть, девчонка, совсем еще молоденькая. Плащ, явно с чужого плеча, в руке зажат массивный, иззубренный кинжал, вторая рука ободрана о лед и камни. Девчонка ползла из последних сил - и, судя по застывшей на растрескавшихся губах улыбке, добралась, куда хотела. Поскольку вряд ли ее интересовал лес, ползла она в Сколен. Теперь Эльфер ее почти любил. Если она выживет, а потом выучится, получится бесподобный Воин Правды. Она вернет Школе доброе имя и былую славу.

  Если выживет... Эльфер обнажил грязное, исхудавшее до последней степени запястье. Пощупал пульс. Редкий, слабый: она отдала все силы переходу, теперь жизнь едва теплилась в истерзанном теле. Все же ей повезло: совсем близко, знал Эльфер, обитель отшельника, его старого знакомого. Там найдутся и снадобья, и бинты, и еда, и теплая постель. Да и толковые лекари, одним из которых был он сам. "Вытянем! Если до сих пор жива, побарахтаешься!"

  Эльфер легко поднял исхудалое тело и быстро зашагал к храму.

  Она погрузилась в огонь бреда на целый месяц. В кошмарах ее преследовал Тьерри, размахивая мечом, которым она его убила. Иногда, впрочем, его заменял Моррест, с садистским наслаждением вновь и вновь сажавший на кол кричащую Хидду.

  - Я вас всех убью, проклятые мятежники! - кричал Тьерри, взмахивая мечом, но меч превращался в кнут, и она словно проваливалась в омут, в котором вместо воды - кровь и боль.

  Вот и еще раз - кто знает, в который после того, как ее покинуло сознание - всплыло ненавистное лицо Тьерри. Но теперь между ней и палачом встал некто в сверкающих латах, на огромном боевом коне, какого даже рыцари имеют один из ста, и с копьем наперевес. Она никогда прежде не видела всадника, но поняла, что это - Император. Тот самый, о котором слагали легенды. Защитник обиженных, обездоленных, страждущих. Воин-победитель и спаситель, мудрый судья, земное воплощение Справедливого Стиглона.

  - Нет, Тьерри, ее ты не получишь! Она нужна Сколену!

  - Ты - прах, нежить! Тебе положено гнить в склепе! - брызгал слюной Тьерри.

  - Как и ты. Но я буду жив, пока жив сколенский народ. А ты уже только падаль.

  И Император, подняв копье и пришпорив коня, ринулся на врага...

  ...Эвинна приоткрыла глаза. Она лежала в небольшой каменной келье, над головой нависал массивный каменный потолок. Он не походил ни на деревянные строения фодиров, ни на приземистые, сложенные из едва обработанных глыб дома кетадринов. Девушка зажмурилась, опасаясь, что свод рухнет, но каменные перекрытия падать не собирались - строили на века. Убедившись в прочности свода, девушка решилась открыть глаза.

  Она попыталась пошевелиться. Это оказалось непросто, тело отозвалось ломотой, жестокой болью в ободранных пальцах. Вспомнилось, как ползла по обледенелому перевалу, сначала вверх, потом вроде бы вниз, как слепило снежное сияние, и душил разреженный воздух высокогорий. "Встать и не мечтай, дорогуша, - грустно подумала Эвинна. - Эх, не осталось сил..."

  - Не пробуй вставать, - на всякий случай предупредил мужской голос, негромкий, скрипящий, как несмазанные петли. Он принадлежал старику, но чувствовалась в нем и недюжинная сила. Такой еще переживет многих молодых, а надо будет - победит и в бою. Может быть, таким стал бы отец, если бы дожил до появления внуков.

  - Кто... ты? - спросила Эвинна, на всякий случай - по-кетадрински. Теперь уверенность, что смогла перелезть обледенелый перевал, растаяла. Вдруг она скатилась не на южную, а на северную сторону перевала? Но Эвинну поразил собственный голос - еще более тихий, хриплый, надтреснутый - ни дать, ни взять, голос глубокой старухи при смерти. Может, так оно и есть, и она доживает последние дни?

  - Меня зовут Эльфер, - произнес мужчина. По-сколенски, но с лязгающим, едва заметным акцентом. Эвинна помнила - так говорили крамарские торговцы, если каким-то чудом забредали в Тэзару. Все равно хорошо, что по-сколенски. Значит, горы ее все же отпустили. - Эльфер ван Нидлир. Я служитель Справедливого Стиглона. Тебя подобрал на перевале за Хедебарде, когда возвращался из странствия в Верхнюю Кенсию. Увидел девчонку, замерзшую, с ободранными ногами и руками, думал, ты уже не встанешь. Справедливый Стиглон помог. Сейчас мы около деревеньки у Слепых болот, людей из которой угнали в полон алки. Слышал, некоторых даже убили...

  - Слепые болота? Беглые? - поразилась Эвинна. - Я сама оттуда!

  - Как? - в свою очередь поразился Эльфер. - Это ж было четыре года назад! А почему ты тогда шла из земли кенсов?

  - Потому что...

  Эвинна осеклась. Как объяснить, что с ней произошло? Как рассказать, что... И надо ли? Мать говорила, человеку, потерявшему честь, незачем жить. А ее и фодиры валяли, и кетадрины... Что, если Эльфер примет ее за шлюху и выбросит на улицу?

  - Потому что те, кому положено следить за соблюдением закона, сами его нарушают и другим дают, - горестно вздохнул Эльфер. И добавил нечто вовсе непонятное: - Алки - молодой народ, а молодость жестока и бесстрашна. Это мы, старики, все взвесим, прежде чем действовать. Но ничего не поделаешь, совсем ничего. Надо только смягчить неизбежное.

  - Эльфер, ты что, за алков? - Забыв, что полностью зависит от старика, и нельзя ничем выдавать своих чувств, прохрипела Эвинна. - За этих... убийц и насильников?

  - Вот оно что... Там твои родные погибли... Тут мужчина может сломаться, знавал я и таких. А насчет алков -вовсе я не одобряю их беззакония. Просто... Ладно, об этом поговорим позже. Кстати, Тьерри - и есть тот убийца?

  - Откуда ты знаешь? - поразилась Эвинна.

  - Ты говорила в бреду... Много о чем.

  Эвинна ужаснулась: если он узнал, как она жила в плену, он и знаться с ней не захочет. У северян - похоже, он из крамцев - понятия о чести и бесчестии еще строже, чем у сколенцев. Человек, особенно женщина, если побывает в рабстве, никогда не сможет отмыться от позора. Никто на Сэрхирге не откажется притиснуть в углу хорошенькую рабыню, никакой закон ее не защитит. Если она каким-то образом добьется свободы - кто женится на женщине, которая ублажала всех, кому не лень?

  Мужчинам проще, хотя и им нелегко вернуть доброе имя. Надо уехать туда, где их никто не знает - но незнакомца с темным прошлым никто не приютит. Или добиваться признания силой и хитростью - что почти никому не удается. Справедлив этот порядок вещей, или нет, но он незыблем. Его установили Боги, и этим все сказано.

  - Твоей вины в случившемся нет, ты не совершала смертных грехов. Богам не за что тебя карать. Но Они могут послать испытания, чтобы проверить твою преданность, укрепить твою волю и подтолкнуть к какому-то важному решению. Что же с тобой делать? Кто из родных остался?

  - Отец погиб в Кровавых топях, мать - на болотах. И брат с сестрами... Сама видела.

  - Это хуже. Но у тебя храброе сердце. Хочешь стать служительницей Стиглона Многомудрого и Справедливого?

  - Жрицей? Но разве я подхожу для этого? Я же крестьянского рода!

  - Жрицей ты стать не можешь, - кивнул Эльфер. - Но Воином Правды, хранителем веры и защитником справедливости - можешь.

  - Как это? - с отстраненным любопытством спросила Эвинна. Теперь она поняла, как неосмотрительно Эльфер ее спас. Огромен мир, а идти некуда. Незачем выживать, бороться, страдать, скитаться бесприютной странницей, опасаться алков... Зачем? Как было бы просто, если бы Эльфер пришел на то место часом позже...

  Похоже, Эльфер угадал ее мысли.

  - Может быть, это воля Справедливого и твоя судьба - чтобы я тебя спас. Значит, в мире есть дело, которое должна сделать ты. И люди, которым ты нужна. Воин Правды - не просто жрец. Хочешь, я расскажу тебе, кто они?

  Эвинне было все равно, в душе остался лишь пепел былой ненависти, да и он давно остыл, его подхватил и разметал морозный ветер времени. Осталась лишь пустота и неподъемная усталость. Эвинне казалось, что она безнадежно стара, в мире не осталось ничего, чему можно удивиться и обрадоваться. Вечность неимоверно надоедает. Но отчего не послушать хорошего человека? Девушка кивнула.

  - Давным-давно, два века назад, - с готовностью начал Эльфер. - Жил святой император Эгинар. Он защитил правую веру от посягательств почитателя Ирлифа, нечестивого Арангура. Но когда победил и освободил столицу, то понял: нужен кто-то, способный следить за исполнением законов. Будучи опытным воином, он понимал: есть такие, кого не остановят увещевания и мольбы, кого может держать в узде лишь сила. Тогда он собрал жрецов и издал эдикт: "Пусть жрецы, бывшие прежде воинами, учат новичков как вере, так и способам ее защиты. Сначала словом и увещеваниями, но если нужно, и силой. Пусть для них не будет ни чинов, не имен, даже Император будет под их надзором. Эти монахи не служат Богам в храмах, как им положено по духовному званию и рождению, а идут в мир и бьются со злом. Они даже выше монашества, ибо монах принимает бой с искушениями в келье, под защитой каменных стен и надзором братии, а в миру его броней да будет мужество и чувство истины. Но чтобы их нельзя было обмануть, подкупить или запугать, да странствуют они в тайне. Каждый да слушает их слова, как слова самого Стиглона".

  - Как самого Справедливого? - Эвинна широко раскрыла глаза от изумления. Такого она не могла себе представить.

  - Да. Еще там говорилось, что им должно быть не больше тридцати лет, они должны быть из сирот, ничего не имеющих в мире и воспитанных в храмовых школах. Лучше всего Воины Правды получались из пострадавших от беззакония: такие лучше понимают, с чем борются.

  Императоры по мере сил помогали ордену, давали ему деньги, оружие, продовольствие. Орден рос, какое-то время он честно служил Правде. Люди, от крестьянина в глуши до Императора, знали, что их не бросят в беде и честно служили стране. Потом... Богатства оседали в орденской казне, начальство научилось использовать это имущество в своих целях. При последних Императорах Воины Правды стали орудием грязной политики, орудием расправы над противниками. Те, кто внизу, продолжали честно служить Сколену, они не могли иначе - но их все больше сковывали корыстные интересы руководства.

  - Зачем же в него вступать? - удивленно спросила Эвинна. Она даже разочаровалась: когда Эльфер рассказывал, казалось, что там служат какие-то особенные люди, которым нипочем все соблазны мира. Оказывается, они тоже воруют, подличают, что их легко подкупает золото и податливые девицы. Это неправильно, в мире должно быть хоть что-то святое...

  - Но дело-то осталось! - воскликнул Эльфер. - По-твоему, с тех пор в мире стало меньше зла? По тебе и видно...

  Эвинна тяжело вздохнула. Эльфер прав. Кто-то должен помогать таким же, как она. Боги создали Мир для всех. Для всех светит солнце, для всех льет дождь, да и чума не разбирает, кто какой касты. Что бы ни происходило наверху, как бы не сгнила верхушка ордена, осталось дело, ради которого служат Воины Правды. И по-прежнему нужны люди, готовые исполнять долг, невзирая на чины и имена.

  - Что было потом?

  - Потом... потом был упадок - и ордена, и страны. Воины Правды стали зависимы от мирской власти и богатства, и уже не могли ко всем относится одинаково. Некоторые предали орден. Знаешь ли ты, что отец короля Амори, Валигар, был видным Воином Правды? Сам Амори унаследовал его пост. Но ты знаешь, как он распорядился властью. По сути, после Великой Ночи орден распался, каждый, что мог, наворовал из орденской сокровищницы. Сейчас лишь немногие из Воинов Правды служат своему делу. Но еще сохранилась школа для неофитов - там ты можешь научиться, как это делать в самом деле. А как ты распорядишься знанием и умениями - решать тебе. Я... могу тебя туда устроить, если ты решишь пойти этим путем. Подумай хорошенько, пока не поправилась - и скажи, что делать.

  Но думать было не надо. Эвинна все решила в самом начале, оставалось только сказать Эльферу. Но - не сейчас. После бегства силы совсем оставили ее, даже такой короткий разговор вымотал ее до предела. Голова девушки откинулась на подушке, и она заснула, даже не дослушав Эльфера.

  Мужчина задумчиво взглянул в красивое и правильное юное лицо - и пожалел, что обет безбрачия и воздержания от плотских утех не позволил познать радости любви. Если бы эти обеты отменили еще тогда, до Великой Ночи (уже тогда многие не считали нужным их держать, только грешили в тайне), у него была бы такая же дочка. А может, и не дочка. Но нельзя, нельзя.

  "Перед тобой не девушка, а меч, который следует заточить, - укорил себя Эльфер. Меч красив, но если коснуться неосторожно, можно остаться без пальцев. Придется потрудиться, чтобы этот меч был хорошо наточен и разил тех, кого нужно и столько, сколько нужно. Не больше. Из нее выйдет настоящий защитник сколенских жрецов. При правильном воспитании она вернет жречеству былое уважение и богатство, заставит считаться с божьими слугами самого Амори. При неправильном... При неправильном мы породим чудовище!"

  Эвинна поправлялась, вскоре она могла ходить без помощи жреца. В старой-престарой часовне их держали только холода - как всегда после Великой Ночи, зима выдалась малоснежная и суровая, а лето - сырое и холодное. Солнце сияло по-весеннему, резала глаза снежная белизна, но ночами завывали северные ветра, ближе к утру было холодно, как в разгар зимы. Разумеется, и не думал таять лед на реках и озерах. Сейчас попасть в болотную деревеньку проще простого. Как-то вечером Эвинна отпросилась сходить на место деревни Фольвед. Эльфер отпустил: прежде, чем думать о будущем, надо попрощаться с прошлым.

  Как Эвинна и ожидала, болота замерзли, и она не стала искать заветную тропинку. Девушка двинулась напрямик, через самые страшные топи. Риск, конечно, но идти по тропе, по которой проехали убийцы, было выше ее сил.

  Болота замерзли, лишь кое-где чернели полыньи - но их нетрудно обойти. Эвинна шла напрямик. Зимние болота встретили тишиной, кратким и хмурым зимним днем. Тяжелые облака неслись по небу, в них не было ни просвета. Выл ветер в дальних елях, ельник скрадывали ранние сумерки. Тихо. Бурый мерзлый камыш уныло шелестит, чуть слышно скрипит под ногами снег. Вокруг ни души, нет даже звериных следов. Грустный, покинутый всеми мир, словно впавший в предсмертную кому...

  Вот бывшее общинное поле - так и торчат из снега стебельки измельчавшей ржи. На обочине валяется полусгнивший обломок деревянной сохи. "Он сломался за год до нападения, Аргард еще бранился, а потом поплевал на руки и сделал новый, прочнее. Почему я помню такие мелочи? И где деревня?" Три страшных года способны вытравить из памяти что угодно. Она уже собиралась уходить, не солоно хлебавши, когда увидела чей-то скелет с проломленным черепом. Рядом валялось перерубленное пополам копьецо. Эвинна стиснула зубы, чтобы не закричать: это было копье давнего друга сотника Эгинара, заменившего детишкам отца. Он умер достойно, как мужчина и воин, до последнего защищая доверявших ему селян. Именно здесь алки ворвались в село в ту ночь... Потом тут прошли избитые, связанные крестьяне, снова подневольные, обреченные все, что удастся скопить, отдавать безжалостным завоевателям. Алкам не откажешь в здравомыслии: не убили никого, кроме матери и ее семьи. Хотя наверняка изнасиловали всех женщин, как Фольвед, и не по разу. Из самых глубин души поднялась темная, не рассуждающая ненависть. А она-то думала, что жажда мести давно отгорела, оставив окалину пустоты на душе. "Став Воином Правды, я заставлю алков ответить за все!" - решила Эвинна. Ради такого стоит учиться.

  Вот и ее дом. Сперва Эвинна хотела спуститься по лестнице, но от прикосновения к двери крыша обрушилась. Эвинна вошла в руины, стараясь не потревожить прах близких людей. "Свиньи, а Тьерри убрали!" - зло подумала она. Ее родных бросили тут валяться, зверье обглодало им лица. Младшенькую, Амти, и искать бесполезно - небось, разрубили ее на части и останки в болото бросили. "Месть - мужское дело, - подумала Эвинна и поразилась чеканной четкости мыслей. - Но что делать, если все мужчины рода погибли? Тогда долг мести ложится на любого, кто уцелел. Потому что, если не отомстить, зло наберет силу и найдет новые жертвы".

  Она собиралась уходить, когда в дальнем углу, в слежавшемся снегу, что-то сверкнуло в последних отблесках заката. Драгоценностей ценнее тонких медных браслетов у мамы отродясь не водилось, а оружие бы давно проржавело в болотной сырости. Так что же там такое?

  Эвинна раскидывала снег руками, пока по пальцам не скользнуло что-то острое, а снег на руках окрасился кровью. "Дуреха, могла без пальцев остаться!" Но Эвинна уже нашла рукоять и вытянула из снега и смерзшейся грязи меч отца. Удивительно, как его не нашли алчные алки, когда он выпал из ее рук четыре года назад. Еще удивительнее, как меч не проржавел насквозь в болотной сырости, обычно она съедает железо куда быстрее. Стоило отчистить лезвие от грязи - и оно сверкнуло в тусклом свете зимнего дня. По ровной, по-прежнему смертоносно-острой стали вился странный дымчатый узор. От Эльфера Эвинна знала: такие мечи умели делать еще недавно, в Империи. Но, как и многое другое, секрет был утрачен в Великую Ночь.

  Их делали по заказу самого Императора, они вручались как высшая военная награда Империи - лично владыкой. Отец никому, даже Фольвед, не рассказывал, за какой подвиг вручил меч властитель. Тот самый, последний перед Великой Ночью Арангур Третий. Она не знала его цену - ее вообще никто не знал, цена таким мечам - беззаветная верность Империи и кровь, пролитая в неравных боях, чаще всего и жизнь. Потому их так мало: немногим удавалось совершить достойные их подвиги и остаться в живых. Родне павших мечи не давали: если награжденный погибал в бою, они хранились в тронном зале. Как символ высшей воинской почести, знак близости к Императору. Ходили легенды: такой меч наделен душой и едва ли не разумом. Видя, что меч не нашли алки, но три года спустя обнаружила она, Эвинна поверила. Значит, она достойна отцовского меча. Это обязывает совершить подвиги, достойные отца?

  Ножны Эвинна так и не нашла, ножны были обычными, подвластными гнили и людской алчности. Пришлось завернуть меч в чистую тряпицу и уложить в заплечный мешок. Эвинна выпрямилась и оглядела заснеженный простор. Далекие синие ели, блеклое небо, в котором еще не было и намека на весну. Пора уходить. Но сначала...

  Эвинна бродила по мертвой деревне, выискивая подходящий и достаточно прочный кол. С усилием вбила в мерзлую землю, надавила... С мертвым стуком тяжелая, закаменевшая земля осыпалась вглубь развалин, погребая кости.

  - Спите спокойно, - сказала дорогим мертвецам Эвинна. Ее голос неожиданно громко огласил зимнее безмолвие. С опозданием на четыре года прочитала краткую молитву, в которой просила Справедливого Стиглона быть милостивым к погибшим. Теперь ее ничто не держало в мертвой деревне, и Эвинна отправилась назад, чтобы сюда никогда не вернуться. Ее ждал большой мир и новый долг, а сначала - обучение.

  Только к концу апреля зима окончательно сдалась. Из-за снеговых туч выглянуло солнце, и по земле понеслись тысячи говорливых ручейков, а на полях зачернели проталины. Они росли, сливались, а солнце все набирало силу, и уже начинали парить непросохшие дороги. Теперь, когда кончилась распутица, по ним потянулись купцы, гонцы, бродяги, странствующие проповедники. Вот-вот вылезут из зимних схронов на промысел разбойники, тогда без сильного каравана по дороге будет не пройти. Поэтому Эльфер и Эвинна выступили в путь сразу, как стаяли снега. Им нужно было пройти пол-Сколена, чтобы оказаться в Валлее.

  Все это время ни Эльфер, ни Эвинна не сидели сложа руки. В школе Воинов Правды, времени будет мало, а узнать и выучить предстоит многое. К моменту выхода Эвинна уже умела по слогам разбирать сколенские письмена, научилась боевой стойке с мечом и простейшим выпадам и блокам. Эльфер оценил ее живой ум: ученица попалась толковая. Для Воина Правды этого было, конечно, мало. Древний, утвержденный самим Эгинаром устав Воинов Правды предписывал им перенимать любое новшество среди боевых искусств, какое они узнают во время странствий. Но до того, как она будет выпущена за ворота храма, ей предстояло узнать многое, и не только по части боевых искусств.

   "По крайней мере, так было раньше" - говаривал Эльфер. Теперь, конечно, стало меньше учителей: старые уходили на покой, а новые серьезно уступали предшественникам. Великая Ночь выкосила целое поколение сколенцев, много знаний погибло вместе с мастерами и их детьми. Плохо, когда мастер уцелел, но умер наследник, и некому передать знания и унаследовать дело. Но не лучше и когда гибнет сам мастер, не успев передать знания детям. Невозможно представить себе, говорил Эльфер, сколько знаний, умений, навыков безвозвратно утеряно в год катастрофы, сколько бесценных рукописей сожжены замерзавшими в те месяцы, сколько мастерских разорено своими и чужими мародерами. Отразилось общее запустение и на школе Воинов Правды. Многому из того, что было обязательно знать Воину Правды еще полвека назад, теперь просто некому научить. А хуже всего отсутствие Империи, которая пестовала и поддерживала Воинов Правды и которой они служили. Алкам-то на Правду плевать...

  Эльфер немало рассказал и о самой Школе. Жрецам приходится "подрабатывать" - обучать в школе детишек знатных и богатых. В том числе и алкских дворян-новиков. Сын барона Тьерри, кстати, вышел из этой Школы прошлой весной. Разумеется, они не станут Воинами Правды, а знания, полученные в храме, используют на попрание законов и морали. "Настоящие" Воины Правды, обученные храмом для своих нужд, может быть, как раз и будут с ними бороться.

  По молодости Эвинна не могла понять этого абсурда, но Эльфер знал: без денег "богатых" учеников давным-давно не было бы и самой школы. Может быть, ее разогнал бы сам Амори. Значит, простые люди остались бы вообще без защитников. Сам он такое положение не одобрял, но делать было нечего. За приверженность "отжившим" канонам Эльфера недолюбливали в самой школе, но ценили его опыт в отборе и обучении неофитов. Его частенько отправляли в странствия с целью отобрать годных к ученичеству юношей и девушек (в Воины Правды годились и те и другие, причем невзирая на происхождение, была бы чистая душа и готовность служить Стиглону и Сколену). Из одного такого странствия Эльфер и возвращался вдоль заснеженных гор, когда увидел Эвинну.

  Хотя Эвинна еще не произнесла освященные веками обеты, Эльфер уже начал ее учить. "Конечно, - думал Эльфер, отвечая на вопрос Эвинны заученными фразами. - Чем раньше мы вложим тебе в голову то, что нужно, тем больше шансов, что ты не отобьешься от рук. Только так ты станешь делать то, что нужно нам". Вслух, разумеется, Эльфер говорил о том, что это общеобразовательная программа. В школах Старого Сколена этому учили всех. Она немало узнала о том, как образовался Сколен, о войне святого Эгинара и нечестивого Арангура, об Оллоговой войне и о Великой Ночи... И о Кровавых топях тоже. Мать узнала о битве со слов Тьерри, а тот видел лишь часть битвы с участием ополченцев. Эвинна, наконец, узнала, что рыцарей задержал предатель-проводник из крестьян, вроде деревенского мироеда Нэтака. О том, что они ушли по своей воле, бросив ополченцев один на один с войском Амори, Эльфер умолчал. Не хватало еще, чтобы сколенская знать тоже стала объектом ненависти. И в остальном, уча с Эвинной историю и грамматику, основы богословия и математики, Эльфер не уставал убеждать девушку: до алков в стране была идиллия.

  Само это мудреное слово Эвинна услышала впервые от наставника. Услышав разъяснение, она решила, что когда с одного зерна посева получаешь пять зерен каждый год, а сборщики налогов не лютуют. Аристократы мудро и благородно управляли страной, простые люди усердно трудились, как им и было положено Справедливым. А Императоры все, как один, были мудрыми и бесстрашными воителями. Эвинна верила - слишком многое совпадало с ее собственными мечтами, чтобы не поверить.

  А потом настала Великая Ночь. Кто в ней виноват? Никто, кроме людских пороков. Жадность алков, жестокость баркнеев и кетадринов, лень знати и ропот простолюдинов. Во тьме Великой Ночи вызрели многие, если не все, современные беды. В том числе и алкская держава зародилась, когда Сколен почти уничтожила Великая Ночь.

  - Но сами алки - древний и мудрый народ, не стоит все сваливать на них, - поучал подопечную Эльфер. - Знай, что их страна существовала еще до Харванидов, как, впрочем, и Сколен. В том, что они напали на Империю, вина предателя Амори.

  - А разве он предатель? - изумленно спросила Эвинна. - Он же алк...

  - Прежде всего он Харванид, Эвинна. Но главное, его отец тоже состоял в нашем ордене, притом на высокой должности. Амори унаследовал его пост. Но сама знаешь, как он распорядился властью. Чувствую, как Воину Правды, тебе придется противостоять алкским чиновникам. Так вот, помни, что алки порочны не сами по себе. Во всем виноват Амори.

  "Именно так, - про себя думал Эльфер. - Амори не захотел поделиться властью с исконными хозяевами этой земли, жрецами Справедливого. Не в том, что завоевал Сколен и требует с черни положенное. В этом его главная вина. И хорошо бы ей это уяснить прежде, чем ее начнут учить по-настоящему". Впрочем... Она к этому еще не готова".

  Ближе к лету они дошли до Валлея, и за Эвинной закрылись ворота Валлейского монастыря. Здесь Эвинну заставили принести обеты послушания и служения, посвятили в послушницы, и началось настоящее обучение. К ее удивлению, искусству обращаться с оружием учил лишь тот же Эльфер, да и то не каждый день. Главным же храмовое начальство считало умение вести ученые словопрения в кабинетной тиши. Эвинну заставили прочитать груды книг, которых хватило бы, наверное, чтобы до отказа забить ее скромную келью. Учителя не жалели слов на то, чтобы доказать:

  - Надо вести жизнь кроткую и послушную, и тогда ты будешь после смерти пировать с Богами. С теми же, кто посягает на веру и закон, бороться надо словом. Того, кого ты сразишь мечом, уже никто не убедит свернуть с ложного пути. Значит, ты лишишь его права на спасение. Это - уже тягчайший грех против Богов.

  - Ну, а алки нас пожалели? - спрашивала Эвинна. - Или, может быть, в Великую Ночь "люди в шкурах" не выжгли все, вплоть до Старого Энгольда?

  - Это были люди, движимые Ирлифом. Мы не должны им уподобляться. А если мы будем действовать так же, мы им уподобимся. Кто сказал, что у них нет совести? Просто никто не пробовал их чему-то учить!

  Эвинна вспомнила фодирского принца, Морреста, Тьерри... Они что, насмехаются над ней? Стоит вспомнить... Но нет, о таком лучше молчать. Тут полно людей знатных, происходящих из богатых родов - если они хотя бы заподозрят в ней бывшую... Но как же они слепы! Вот из-за кого случились Кровавые Топи.

  - Для чего же мне тогда меч?

  - Для защиты, ибо в дороге может случиться всякое - нападут, например, разбойники. Только для спасения своей жизни не грех обнажить меч. А с властями спорить - грех тягчайший.

  - Нельзя проливать кровь первой, Ирлиф только этого и ждет, - бросил проходящий мимо Эльфер. - Эгинар выступил против Арангура, лишь когда тот уже пролил кровь упорных в исконной вере.

  Они почти убедили Эвинну в том, что убийство - все равно для чего - и есть грех больший, чем грабеж и насилие. А грех Тьерри, убившего и изнасиловавшего Фольвед, уравновешен грехом ее самой, пошедшей против алков, и грехом Эвинны, убившей представителя власти. Жрецы были старше и мудрее Эвинны, за их спиной стояла мудрость веков. Переспорить их шестнадцатилетняя девчонка не могла.

  Настал день, когда Эвинна должна была покинуть своды Храма - и отправиться в свободное странствие. Год после того, как вышла из храмовой тиши в мир, она вольна делать все, что хочет - и лишь потом, когда вернется в храм и расскажет о своих делах, наставники решат, стоит ли ее учить дальше. Так жрецы выясняли, достоин ли человек сана, способен ли противостоять соблазнам мира и делать дело, не смотря на чины и имена. Искушение полной свободой - вот как это называлось.

  Ранним утром Эвинна оделась в дорожный плащ. Башмаки в храме дали, но это не значило, что их надо сразу износить. Пока лето, она пойдет босиком, как привыкла ходить всегда. На душе было тревожно и радостно: сегодня ей предстоит впервые после обучения взглянуть на окружающий мир.

  - Готова? - спросил Эльфер. Какой у него добрый, понимающий взгляд. И... он что, ее жалеет? Но почему? Ведь она впервые в жизни отправится исполнять свой долг - и теперь она знает достаточно, чтобы не опозориться.

  - Я готова исполнить свой долг, - произнесла она твердо.

  Наверное, в ее голосе чувствовалась решимость и непреклонность сколенских ополченцев у Кровавых топей, потому что Эльфер покачал головой и произнес:

  - Не так-то это просто, девочка. Порой добро и зло переплетаются так, что и не оторвешь одно от другого. Тебе не раз захочется пролить кровь - помни, что лучше дать совершиться меньшему злу, чем породить большее.

  - Но... разве не сопротивляться беззаконию нас учили?

  - Да. Но не противопоставлять беззаконию худшее беззаконие. Помни об этом, если хочешь и дальше служить Справедливому Стиглону.

  Эльфер вручил Эвинне меч, мирскую одежду (все ученики в храме ходили в одинаковых мешковатых балахонах), и немного денег. На первое время этого должно хватить, а в дальнейшем Воин Правды обязан сам себя кормить. Массивные ворота отворились, в проеме, стиснутом камнем надвратной башни, показалась изумрудная зелень. В сопровождении Эльфера Эвинна вышла из ворот на широкий, рассеченный пыльной дорогой луг.

  - Пора прощаться, - негромко произнес Эльфер. - Береги себя, девочка.

  - Постараюсь, - коротко ответила Эвинна. - И вам удачи.

  Она шагала по пыльной, избитой в мельчайшую пыль колесами и копытами, дороге. Еще в храме Эвинна наметила путь: сначала побывать в Валлее, а потом идти на юг, в Макебалы. Если останется время, можно побывать и в Нижнем Сколене - там, где до сих пор правит Император, в главном храме Справедливого Стиглона, и, если повезет, увидеть повелителя Сколена. Затем попасть в дельту Эмбры, где обитает еще один старый друг Эльфера - святой отшельник Велиан. От него можно получить помощь и наставление. По пути - делать то, для чего и нужны Воины Правды. Прикидывая время в пути и возможные задержки, Эвинна быстро шла к Валлею. За спиной все уменьшалось, пока вовсе не исчезло, приземистое строение храма. Ее путь лежал в мир.

Глава 10. На границе тучи ходят хмуро

...А следом за ними спешила еще одна беда - немыслимое поветрие завалило мертвыми города и деревни, и там, где еще вчера слышался детский смех, стояла тишина и коченели обглоданные трупы. Обглоданные, ибо еще живые ели мертвых, и на улицах городов можно было видеть лежащих вповалку людей, обессилевших от голода. И был вид их столь ужасен, что впору было подумать: "Воистину настали последние времена!" И никто не хоронил мертвецов, ибо не было у живых сил долбить мерзлую землю.

"Сказание об Эвинне Верхнесколенской", I, 3, 7.

  Копья солнечных лучей пронзили густую зелень. Пробившись сквозь листву, луч заставил Морреста проснуться. Беглый хронист изумленно осмотрелся, не понимая, откуда взялись эти по-советски просто одетые люди, и почему он в лесу, а не в своей квартире или хотя бы во дворце. Потом вспомнилось - но лучше б память прохудилась. "Теперь я бомж, - подумал он. - Натуральный бомж!" Вспомнились кучкующиеся на вокзалах субъекты со стаканчиками паленой сивухи в руках, и стало вовсе тоскливо. Судя по всему, здесь бомжевать не лучше, чем на родине. В чем-то даже хуже - по крайней мере, там бы на него не охотились войска и милиция...

  - Подъем, лежебока!

  Олтана! Уже проснулась, и, судя по всему, успела кое-что сделать. Дым костерка смешивался с ароматом похлебки. Моррест сразу же осознал, насколько голоден - вошедшие в привычку долгие переходы и ночевки под открытым небом вызывали зверский аппетит. Поначалу ноги с непривычки болели - в прошлой жизни ему не доводилось отмахивать такие концы. Потом, когда попривык, стало легче.

  Вопреки ожиданиям, их не преследовали. Стоило выбраться из города, как они оказались посреди спокойной, зажиточной страны, края мелких говорливых речушек, полей и задумчивых дубрав. Даже после Великой Ночи, тут был самый мягкий климат. Недаром именно Алкская земля оказалась центром новой империи... виноват, Алкского королевства.

  Неправда, что завоевателями становятся от безысходности. Как раз самые богатые и могущественные рвутся отхватить что-то еще, взять хотя бы США...

  Моррест помог женщине снять котелок с огня. От неказистого на вид варева пахло так аппетитно, что Моррест сглотнул слюну. Потом все четверо уселись вокруг костра и заработали ложками. "Это тебе не шаурма из крысятины, все натурально, как те стрелы, которые в нас летели..."

  - Благодарю! - церемонно склонил голову чернокнижник. - Вы готовите, как королевский повар.

  Моррест сотрясать воздух не стал, он просто обнял женщину - и миг спустя ощутил сладость ее губ. Хотелось провести так все время - но такую роскошь позволить себе он не мог. Надо идти дальше, огибать таинственный Ведьмин лес. Скоро граница - в этом мире вовсе не контрольно-следовая полоса, "колючка" и мины, и злые погранцы с овчарками. На главных дорогах, конечно, заставы с дружинниками, может быть, даже небольшие форты, но если чуть отойти в сторону и проскочить лесом - там вообще не заметишь, как перейдешь эту самую границу. Вот так, никаких тебе виз и загранпаспортов. И то сказать, что возьмешь с идущих лесом бездомных бродяг? А приличные люди, могущие и заплатить въездную пошлину, равно как и вражеские армии, никогда не сунутся в непролазную крепь. Для них-то форты и выстроены.

  - Далеко до Веттина?

  - Совсем нет, - улыбнулся Хегер. - За три дня мы прошли восемьдесят миль, до переправы миль десять. Там пограничная крепостца и небольшой городишко, паром через речку. На той стороне - уже Сколен. Вон ту крепость видишь? Это имперский пограничный гарнизон. Лакхни. Туда не сунутся: как бы ни одряхлела Империя, но такого беспредела не потерпит. Идем быстрее, если повезет, заночуем уже в Сколене!

  - Лакхни, - медленно, словно пробуя на вкус незнакомое слово, повторил Моррест. Слово явственно отдавало Востоком, точнее, Индией. - Слово какое-то... не сколенское.

  - Сколенское. Только древнее очень. Эти стены строили еще до Харвана, им пять веков. А тогда в ходу было другое наречие.

  Снова уплывали назад вековые стволы, между которыми вилась едва заметная тропка. Пару раз на пути снова попались ручьи. Моррест не удержался, наклонился, плеснув в лицо ледяной, кристально чистой водой. Весна весной, но в этом благодатном краю становилось теплее с каждым днем. Если снег зимой и выпадал, его не осталось даже в чащобах. Да и вряд ли можно встретить буки, клены и каштаны там, где бывают настоящие морозы... Окружающие пейзажи напоминали Англию, такую, какой она предстает в фильмах о Робин Гуде. Кажется, вот сейчас ветви раздвинутся, и на дорогу перед путниками выскочат стрелки из Шервудского леса.

  Но вместо шелеста листвы или зловещего посвиста разбойничьих стрел Моррест услышал то, чего ожидал меньше всего - музыку. Он оглянулся на спутников. Альдин и Олтана тоже казались удивленными. А вот Хегер остался каменно-спокойным. Похоже, он уже понял, что их ждет впереди, но не считал предстоящую встречу опасной. Потому и не делился наблюдениями с друзьями.

  Внезапно зеленый занавес леса раздвинулся, и путники вышли на небольшое открытое пространство, скорее, крошечную прогалину, безлесую вершину невысокого холма. Привыкших к величавому спокойствию лесов, путников оглушил царящий на поляне шум: тут были какие-то повозки, ржали и фыркали лошади, галдели чумазые детишки, хохотали пьяные, переругивались торговцы и пестро одетые загорелые женщины. А еще гремели барабаны, соловьями заливались флейты, звенело что-то струнное, отдаленно напоминавшее то ли лютни, то ли гитары.

  В центре заполненной народом полянки было небольшое пустое пространство, вокруг которого особенно толпился народ. Люди были самые разные, от нищих, оборванных хуже бомжей с московской площади Трех Вокзалов, бродяг до вполне респектабельных купцов с челядью. Мелькнула даже стриженная под горшок голова рыцаря в видавшем виды плаще и исцарапанной кирасе. Голова сидела на бычьей шее, а та - на широких плечах. На лице уничтожающего пиво военного застыло выражение, заставляющее вспомнить бойцов родных, россиянских ОПГ. Может быть, то был гонец, едущий на пограничную заставу с важным донесением. А может быть, вояка уже отвез его по назначению, и теперь мог не спешить? Неважно, еще в прежней жизни Моррест усвоил, что чем меньше имеешь дела с государством, тем спокойнее спишь. Оторвав взгляд от военного, Моррест переключил внимание на источник музыки.

  Музыкантов было много - со стороны они напоминали цыганский табор, да наверняка и были чем-то подобным. Окруженные толпой, они в свою очередь окружали крошечный пятачок на вершине холма. Здесь в такт музыке изящно изгибалась загорелая до смуглости танцовщица. Моррест не считал себя спецом по этническим танцам, но не оценить мастерства совсем еще юной девушки было невозможно. Гибкость, стремительность, чувство ритма и красота - все, что нужно, чтобы сделать танец неповторимым и неотразимым. А ведь она еще и пела - сильным, мелодичным голосом, напоминающим молодую Алену Апину.

  Дробится в звенящем ручье луна,

  Но брезжит заря в ночи,

  Как будто далеких пожаров стена,

  В ней горе чужое горчит.

  Вода ледяная звенит серебром.

  В предутренний этот час

  Неспешно поведает нам о том,

  Что видел ручей до нас...

  И правда - какой бы век ни был тогда,

  Какой бы не правил король,

  Но честь была той же, какой и всегда,

  Любовь, вера, ненависть, боль.

  Услышьте же повесть, что пламенем жжет,

  Где слились любовь с бедой...

  ...В минувшей давно ночи дева ждет

  Любимого под луной...

  Танцовщица исполнила один танец, потом другой - в перерывах между выступлениями она наскоро делала несколько глотков из кувшина, а парнишка лет двенадцати-тринадцати, похоже, брат девушки, обходил толпу с серой вязанной шапочкой. "Совсем как у нас в переходах!" - не удержавшись, подумал Моррест. В шапочку дождем сыпались медяки, пару раз мелькнуло и серебро, вроде бы даже золото... Народ здесь куда щедрее, чем зрители на Земле. Низ шапочки скрылся под слоем монет. Стараясь не отстать от местных, Моррест тоже кинул монетку, но нарвался на неодобрительный взгляд Хегера.

  - Не стоит, - лаконично пояснил он. - Им итак хватит на еду. Картиры...

  - Что?

  - Картиры, - пояснил колдун. - Двадцать второе королевство. Точнее, их королевство - все двадцать одно настоящее королевство.

  Моррест напряг память, стараясь вспомнить, писал ли о чем-то подобном. Нет, глушняк. Было бы странно, если бы "Сказание" было чем-то вроде Большой советской энциклопедии. Наверное, они вроде цыган: живут табором и на жизнь зарабатывают похожим способом.

  - Я сам был картиром, - усмехнулся колдун, оправляя бородку. - Пока не понял, что смогу помочь своим меньше, чем навредить. Тогда я ушел от них... Не из этого табора, но все же...

  Моррест внимательно посмотрел на попутчика. Если на него охотятся жрецы, оставаться в таборе опасно... Не только для него, но в первую очередь для табора. Возможно, соплеменники сами же его и изгнали.

  Альдин не отвлекался ни на кого, он просто пожирал глазами танцовщицу. Сперва Моррест решил, что непривычный к уличному искусству юноша наслаждается зрелищем. Потом дошло. "Ну вот, втюрился..." Моррест и сам далеко не стар, он хорошо помнил себя в семнадцать лет - и оттого не сомневался, что все кончится неприятностями. "Мало нам погони, мало возможного кордона на границе - а тут еще этот мальчишка в Ромео и Джульетту решил сыграть, нашел время... Но, надо сказать, у мальчика губа не дура!" Моррест обвел взглядом соблазнительные формы юной танцовщицы - в других обстоятельствах он бы и сам за ней приударил.

  ...Беда навалилась, и хоть кричи,

  Хоть плачь - не избыть позор.

  В тумане рассветном звенят мечи,

  Пожар клочья дыма простер...

  Там-то все было просто. После таинственной смерти отца королем стал молодой принц. Но еще при рождении его проклял жрец, за что-то обидившийся на монарха. Тот пообещал, что молодой король будет женат, но не на той, которую любит, победит, но испытает только горе, ибо потеряет близких людей и, кстати, что лишится отца до того, как повзрослеет. Последнее оправдалось очень скоро. Может, и не без помощи жреца. А потом по настоянию того же служителя культа молодой правитель женился на дочке одного из северных королей. Жена оказалась себе на уме, вдобавок за спиной мужа сговорилась с отцом, чтобы алки смогли прибрать Сколен к рукам.

  Как-то раз король охотился, сопровождающие егеря отстали. Он случайно встретился с молоденькой девушкой - травницей. Они друг друга полюбили, но она оказалась беглянкой из храма, и королю пришлось ее прятать во дворце. Все бы хорошо, но она забеременела, вдобавок королева прознала о том, что муженек наставляет ей рога. Потребовала казни любовницы на королевском совете. Королю пришлось бы подчиниться, но он сумел найти доказательства измены самой королевы. Королеву-ренегатку отослали обратно - но тем самым король спровоцировал открытую войну. А на своей любимой он наконец смог жениться, и некоторое время они пожили вместе. Дальше сам Стиглон явился к новой королеве и сказал, мол, твой муж нарушил Мои установления и за это будет наказан разгромом и гибелью. Но ты можешь искупить грех своей смертью. Чтобы отвести беду от любимого, она одела латы заболевшего солдата, пошла в бой - и погибла. Сам король действительно победил: когда обо всей этой истории узнал, он бросился в бой с особенной яростью - и обратил врага в бегство.

  А на могиле любимой выросла огромная ива. Туда он и приходил, чтобы посидеть в тени дерева, и тогда его горе становилось меньше.

  Листва шелестит в серебре луны,

  Ручей серебром звенит...

  И повесть об этой бессмертной любви

  Сквозь время в том звоне звучит.

  Моррест и сам заслушался, а когда песня закончилась, все-таки не удержался, кинул в шляпу монетку. В конце концов, если многосторонне одаренная девица способна так петь (не говоря уж о танце), она заслуживает того, чтобы сытно поесть...

  - Хорошо поет, правда? - поинтересовался он.

  - Ага, - нехотя признала Олтана. Ее тоже не устраивала несвоевременная влюбленность мальчишки. В отличие от Альдина, она прекрасно знала, как добиться ее расположения - всего несколько золотых "алков" обеспечат ее благосклонность на всю ночь, а если хочешь всего раз, хватит и серебра. Но, во-первых, лишнего серебра не было, а во-вторых, парень наверняка не так представляет себе встречу с любимой. Не решил бы, что все бабы - шлюхи, готовые любить за деньги - все-таки первый опыт такого рода... - Но с придворными танцовщицами, согласись, не сравнить.

  Моррест не нашелся, что ответить. Правда, как-то вышло, что он ни разу не видел, кто услаждал королю слух, взор, а может статься, и другие органы. Но Моррест не сомневался: король Амори наверняка держал при дворе самых лучших. Такое он мог себе позволить - ведь участь придворных танцовщиц подразумевала надежный доход и обеспечивала достойную старость лучше Пенсионного фонда. Едва ли девчонка-самоучка, пусть и правда талантливая, могла бы соперничать со специально обученными гетерами, местными Таис Афинскими и Дорогими Умрао.

  Музыка, наконец, смолкла. Совсем по-земному поклонившись "почтеннейшей публике" и сорвав бурные аплодисменты, красавица совершила несколько стремительных пируэтов и скрылась в небольшом шатре. Люди замерли, словно ожидая продолжения, но скоро убедились, что девушка останется в шатре, пока не отдохнет. Толпа стала рассасываться, благо, были и другие развлечения: кто-то пошел смотреть на чумазую малолетнюю канатоходку, кого-то прельстило дешевое пиво, с явным неудовольствием Хегер обнаружил парочку коллег по гадательскому ремеслу. Обиднее всего, гадальщики, похоже, были обычными шарлатанами, Хегер без труда смог бы переманить от них всю публику. Но они тут были своими, и картиры могли намять колдуну холку всем табором. Опять-таки, волшебник вполне мог бы наслать на них страх или выкрутиться еще каким-то способом, но тогда ему бы снова пришлось долго и трудно сбивать со следа солдат и жрецов, а то и кого похуже.

  Колдун вздохнул.

  - Ну, видно, не судьба, - буркнул он себе под нос и отправился за пивом. Потом передумал и вместо пива купил муку в кожаном, непромокающем мешочке. - Пойдем, что ли, на жонглеров посмотрим... Кстати, смотрите за этим воякой, не нравится мне он.

  Моррест отвлекся от канатоходки, как бы случайно повернул голову. И правда. Едва дождавшись конца выступления, солдат вразвалочку отправился к хитрому, вороватому старикашке, который явно был хозяином маленького балагана. Похоже, плясунья и мальчишка были то ли рабами, то ли... а почему, собственно, нет? По крайней мере, продать в рабство младшую дочь тут в порядке вещей. Кто мешает зарабатывать на дочкином теле самому? И что толку таких ругать- не от хорошей ведь жизни торгуют детьми, а когда за спиной отчетливо захрустит костяшками старуха с косой, а голод накинет на шею удавку. Тут уж не дочку в неволю продашь - сам кабальную подпишешь...

  Сперва Моррест даже испугался, что военный его заметил, да и решил дать старичку знак, чтобы арестовали или хотя бы отвлекли, пока воин приведет подкрепление. Потом сообразил, что военного интересовали вовсе не политические преступники, а вещи куда более приземленные. Отзвенело, падая в заскорузлую ладонь старичка, серебро, и алк по-хозяйски уверенно шагнул к шатру с танцовщицей. Собиравший деньги мальчишка проводил его полным бессильной злобы взглядом, но вмешаться не рискнул. Миг спустя Морресту даже послышалась характерная ритмичная возня, мокрое хлюпанье и приглушенные стоны то ли страсти, то ли боли. Или чудится разгоряченному воображению, уже дорисовавшему все, что происходит сейчас внутри? Бесплатное малобюджетное порно на одного зрителя?

  - Скотина, - прошипел вдруг Альдин. - Мразь! Как он смеет ее...

  - Заткнись, - оборвал его Моррест. - Хочешь проблем?

  - Пусти! Убью урода!

  - Остынь, парень, - веско добавил колдун. - Он один стоит нас всех, а ведь на нас бросится весь табор...

  - Это почему еще?!

  - Потому что им не захочется пропадать ни за грош. Предпочтут выдать чужаков властям - и дело с концом.

  - А ты можешь на них... повлиять?

  - Тише, дурак! - вспылил колдун. - Думай, что говоришь!

  Альдин было дернулся от оскорбления, но быстро осознал, что именно он просит об одолжении - значит, и не следует наглеть.

  - Захотел к Воинам Правды на дыбу? - поинтересовалась Олтана. - Им ведь плевать, кто прав, кто виноват, лишь бы кого-то схватить!

  - Но что делать-то? Неужели никому нет дела...

  - Не забывай, она рабыня, - сморщившись, будо от зубной боли, добавила Олтана. - Надо объяснять, что это значит?

  Альдин замолчал. Но Моррест ни мгновения не сомневался: социальный статус девчонки его не остановит. Просто парень осознал новое препятствие, и теперь думает, как его обойти.

  Возня в шатре стихла - и тут же по новой возобновилась. Потом раздались ругань, шлепок мощной оплеухи, плач. Альдин дернулся, Моррест и Хегер едва успели удержать парня за руки. А вот у брата девчонки рядом не оказалось подходящего друга. Забыв, кто он есть здесь и сейчас, мальчишка бросился к шатру... И отлетел, брызнув кровью из разбитого лица. Полог шатра тоже отлетел в сторону - и на пороге показался алк. В полном вооружении, с обнаженным мечом - он враз заставил возмущенных беспределом картиров отшатнуться.

  Тут был не робкий народ, робкие не уцелели бы на дорогах, кишащих разбойниками и разбойниками же, но в форме и с верительными грамотами - государевыми мытарями. Но лезть сейчас на вооруженного алка, от которого просто разило концентрированной ненавистью и готовностью убивать, на воина с пеленок, привыкшего, что на этой земле он хозяин, и что хочет, то и творит... Причем - ради кого? Она что, дочка вождя табора, или хотя бы уважаемого человека, которой и в мужья годится не всякий? Ах, сирота, вместе с братом проданная в рабство мачехой, дабы добыть деньги на выкуп невесты сыну? Ну и что такого? Жалко конечно, мужика, потом по-соседски поможем, но класть из-за малолетки жизни! Еще чего...

  - Стой, дурак, только зря погибнешь! - прошипел в ухо Альдину Моррест. Но странное дело, с каждым мгновением в нем самом росло желание броситься на алка. "Может ли он быть гонцом, передающим (или уже передавшим и едущим обратно без спешки) приказ о боевой тревоге на заставе? И заодно разыскную ориентировку на троих изменников и чернокнижника... Или четверых чернокнижников и изменников?" Может быть, конечно, и нет, но ведь из Алкии в Верхний Сколен можно выбраться только двумя способами. После того, как "изменников" упустили в Валлермайере, логичный ход - перекрыть сухопутную границу, благо, у Алкии она невелика, и большая часть проходит по Ведьминому лесу и рекам". Еще в той жизни прочитав немало детективов, Моррест не сомневался: так и будет. У Амори голова не для красоты. Ну, а то расстояние, которое они прошли за неделю по лесам, конник по дороге покроет за день.

  Солдат презрительно оскалился в сторону толпы - как волк, утащивший овцу и поглядывающий на робкого пастуха: что, мол, духу не хватает? Попробуй только, только попробуй... Пор-р-рву!

  Деловито закинул девчонку поперек седла. Ага, руки уже связать успел, да и кляп во рту - из обрывков ее же юбки. Моррест ощутил, как краснеет: всего тут нагляделся, но ведь под юбкой у девчонки не было вообще ничего. Одним движением взлетел в седло такого же крупного вороного жеребца. Конь... не заржал даже, а словно взревел обезумевшим медведем, вскочил на дыбы, готовясь опустить копыта на голову первого, кто подойдет.

  Толпа отшатнулась, пропуская похитителя. Почему-то Моррест не сомневался: в суд никто не пойдет, а если и пойдут... Это тебе не родной мир, изведавший радости Октябрьской революции, где хотя бы формально перед законом все равны. Тут для священников один закон, для военных и чиновников второй, для крестьян, ремесленников и торговцев третий. Свой - для слуг и рабов. В довесок к писанному праву есть право обычное - то есть традиции, суеверия, религиозные предписания, разбойничьи "понятия", никем не записанные, но еще более незыблемые, чем те, что вошли в судебники. А для таких, как эти бродяги, в силе одно право - право силы. Все, что твое, но на что позарился более сильный и решительный - на самом деле не твое, хоть ты и проплатил, и сделал. Значит... Вот именно, пусть идет на все четыре стороны, хорошо хоть, он положил глаз не на твою дочь или жену.

  Всегда нужно искать позитив - что в Российской Федерации времен Путина-Медведева, что в Алкском королевстве эпохи Амори... Только искать все труднее, потому что его запас конечен и основательно подвыбран другими. Вот как нефть.

  Рыцарь проехал мимо толпы - с самодовольной усмешкой, мол, что, съели? Альдин и алк встретились взглядами - и рыцарь поворотил коня в сторону путников. Моррест похолодел: если рыцарь приехал именно по их души... Но, видимо, алк все-таки не признал в оборванном юнце мятежнного бастарда из разыскной ориентировки. Воин развернул коня и поскакал в сторону границы. Воцарилась недобрая тишина, она сменилась голосами. Сперва несмелые, вскоре они зазвучали почти как прежде. Именно почти - каждый лишний раз осознал, как просто с ними сделать все, что угодно.

  - Ну что, бараны, все хвосты поджали?

  Голос оказался настолько неожиданным и необычным, что резал слух, совсем как стук конских подков посреди мегаполиса двадцать первого века. Или рев автомобильного движка посреди Алкрифа. Тому, кто кричал, было уже плевать, что не по чину изображать гордость и непримиримость, что алк может вернуться, что свои же его прибьют, как опасного смутьяна. Просто на его глазах увезли - на муки, смерть и позор, а для чего еще среди бела дня похищают людей - единственного близкого человека, старшую сестру.

  - А ваших дочерей нагнут, вы тоже молчать будете? Гордые картиры, свободные, как ветер... Тьфу!

  Кричал мальчишка, которому кулак в латной рукавице разбил все лицо. Он сплюнул, и розоватая от крови слюна повисла на листке подорожника.

  - Что орешь, как свинья под ножом? - недавний хозяин девчонки словно очнулся от спячки. Может быть, только теперь до него дошло, что главный источник дохода увезен проклятым алком, а мальчишку только кормить зря. Оставалось сорвать на мелком злобу, благо, он сам дал повод. - Ножа захотел?

  Хозяин попал удачно - как раз в разбитое рыцарем лицо. Брызнула кровь, паренек повалился в траву, зная крутой норов хозяина, свернулся в три погибели. И вовремя - в следующий миг в его бок смачно впечатался хозяйский башмак. Он еще успел откатиться в сторону, ухватить довольно увесистую каменюку - и бросить в ненавистное хозяйское лицо. Попал - не в лицо, конечно, а в плечо, камень не сбил хозяина с ног, а вырвал поток грязной брани. Над головой паренька сверкнуло лезвие ножа...

  Моррест и сам не заметил, откуда в душе всколыхнулась такая ненависть. Вроде бы и сам только что удерживал Альдина, вроде их это не касается. В прежней жизни он бы сто раз подумал, прежде, чем без особой нужды связаться с вооруженным человеком. Но помимо сознания, на уровне инстинктов появилось четкое знание: если сейчас отступить, можно навсегда погибнуть в глазах друзей. Но и это полбеды, в конце концов всю жизнь вместе не жить. Хуже то, что он перестанет уважать сам себя. Вдобавок подумать он толком не успел. Тело само вспомнило кое-что из, казалось бы, накрепко забытого со потасовок на дискотеках.

  Вышло небезупречно, там он бы наверняка словил "перышко" между ребер - но здесь хватило. Видимо, балаганщик никогда не сталкивался с достаточно решительным человеком, а если и сталкивался, предпочитал откупаться. Одним рывком покрыть разделявшие их три шага... Перехватить пухлую, непривычную к тяжелому труду руку с ножом... И безжалостно выкрутить, вынимая оружие из обмякшей кисти. Балаганщик взвыл дурным голосом, и Моррест оторопел, услышав:

  - Помогите, грабят!

  Когда грабил алк, никто и не дернулся, но тут, по всему видно, такие же бродяги, как сами картиры. Вдобавок их всего четверо. Может, у них даже есть, чем поживится? А остальные трое ведь могут и не вмешаться, тогда вообще придется иметь дело с одним безумцем.

  Толпа качнулась вперед, здоровенный детина уже орал, призывая "проломить башку сволочи"... Но в руках у Альдина уже сверкнул меч, Хегер достал небольшой, но увесистый шипастый кистень - отмахиваться от разбойников ему было явно не впервой. "Откуда он у него?" - промелькнуло в голове Морреста, раньше беглый хронист думал, что колдун ходит безоружным и полагается на волшебство. Даже Олтана подхватила увесистый булыжник и, в отличие ои паренька, промахиваться не собиралась. Наверное, у остальных тоже было оружие, безоружным на большой дороге не место... Но каждый мудро рассудил, что жертвы будут обязательно, и, возможно, они сами. А достанется ли добыча и будет ли она вообще? Потому и не связываются с одинокими вооруженными бродягами, что ничего особо ценного у них не найдешь, а задираться просто от скуки чревато.

  Картиры отшатнулись. Под прикрытием Альдина и Хегера Олтана подняла с земли парня, помогла отереть с лица кровь - и только тогда Моррест с наслаждением отпустил потную ладонь торговца, напутствовав его пинком в зад. При этом бывший хронист ощутил удовольствие, испугавшее его самого. Приятно переступить свой страх и сделать то, что считаешь справедливым. Еще приятнее, чем после долгой разлуки приласкать любимую женщину.

  Провожаемые полными бессильной злобы взглядами, пятеро покинули табор. Никто так и не решился напасть, хотя бы со спины.

  - Больно? - Хегер был неумолим. - Потерпи, а то все лицо распухнет, здорово они тебя приложили. Ты же мужчина...

  Мальчишка оказался с характером. Действительно, стиснул зубы, вцепился рукой в суковатую палку - но не издал ни звука, пока колдун промывал запачканное землей и спекшейся кровью лицо. Просто удивительно, что парню не сломали но