Книга: Еврейские хроники XVII столетия. Эпоха «хмельничины»



Еврейские хроники XVII столетия. Эпоха «хмельничины»

Еврейские хроники XVII столетия. Эпоха «хмельничины»

От издательства

Все книги имеют свою судьбу. Судьба этой особенно трудна и необычна. Перед читателем — еврейские хроники XVII столетия, собранные, переведенные и прокомментированные еще в середине 1930-х историком С.Я. Боровым (1903–1989).

По своей форме эти повествования о трагедии евреев Украины (далеко не последней для них) — памятник исторической мысли, изданный на многих языках мира и по сей день изучаемый академической наукой. Именно в таком качестве воспринимал хроники и Саул Боровой, когда готовил их первую, по сути, публикацию на русском языке (сильно урезанное и непрофессиональное переложение 1888 г. здесь не в счет) по заказу знаменитого издательства «Academia». О степени участия в этом замысле, изгнанного к тому времени из большой политики на должность руководителя «Academia» Л.Б. Каменева и последовавших затем издательских перипетиях, сам Боровой подробно рассказал в своих «Воспоминаниях», выпущенных в 1993 г. иерусалимским издательством «Гешарим». Здесь же упомянем только, что после окончательного падения Каменева и ликвидации «Academia» Боровому удалось было передать рукопись издательству «Соцэкгиз», где она к декабрю 1936 г. была набрана, сверстана и послана составителю.

Однако увидеть свет только книге оказалось не суждено. Доподлинно не известно, было ли решение о нецелесообразности ее тиражирования личной инициативой возглавлявшего «Соцэкгиз» Белы Куна, но шансы на публикацию еврейских хроник к концу 1930-х стали запредельно малы. Как бы то ни было, сохраненный Боровым экземпляр неосуществленного издания 1937 г. (его титульный лист мы факсимильно воспроизводим) — похоже, единственный из дошедших до наших дней.

Делая ее наконец доступной читателю — спустя шесть десятилетий, — мы тем самым публикуем памятник не только еврейской историографии XVII в., но и советской издательской культуры 1930-х, со всеми достоинствами (прежде всего обстоятельностью аппарата) и очевидными сегодня недостатками последней, прямо вытекавшими из официальной историографической доктрины того времени. Что бы сам Боровой ни думал по этому поводу, фактически он оказался последним из тех ученых, которые были одновременно и советскими, и еврейскими историками и вряд ли могли отделить первое от второго в своем субъективном мироощущении.

Особенно это заметно в предисловии Борового к составленной им книге. Вольно или невольно, он полностью игнорирует здесь духовный аспект того столкновения идей, культур, религий, которое вылилось в трагедию украинского еврейства XVII в.

Однако именно в религиозном измерении находили глубинные механизмы этого конфликта его участники и свидетели, причем со всех сторон — как еврейские хронисты, так и украинцы с русскими. «Пучина бездонная» Н. Ганновера стала наиболее популярной из еврейских хроник XVII в. не в последнюю очередь потому, что ключевое слово ее ивритского заглавия («Яван») означает не только «пучина», но и «Греция», напоминая проницательному читателю о греческих корнях веры украинцев — инициаторов этой религиозной войны. Тем самым историография переводилась в историософию, что предопределило читательские судьбы хроник в последующие века.

В трагедии XVII в. еврейские мыслители почти сразу же распознали ее духовный смысл — как наказания, ниспосланного на евреев за их нерадение в вере, и как призыв к очищению и возвращению к ее истинному, неукоснительному исповеданию. Подобный урок и извлекла из описанных хронистами событий коллективная память еврейского народа. Не случайно ивритский оригинал хроник до сих пор остается одним из самых читаемых и популярных среди благочестивых евреев по всему миру произведений религиозной книжности.

Этой особенности бытования еврейских хроник С. Боровой, повторим, почти не касается. Между тем она принципиально важна, и не только в сугубо религиозном аспекте. Новое часто бывает хорошо забытым старым: в последние годы в политической и исторической науке прежние «формационные» и «общецивилизационные» подходы все активнее дополняются (или даже вытесняются) парадигмой «столкновения цивилизаций», объясняющей мировые конфликты прежде всего культурно-религиозными различиями. Не будет натяжкой сказать, что еврейские хронисты XVII в. придерживались аналогичного мнения.

Мы публикуем книгу в том виде, в каком она должна была выйти в 1937 г., без изменений, однако сопроводив этот текст несколькими приложениями: развернутой библиографией, ибо с тех пор хроникам было посвящено и, можно не сомневаться, еще будет посвящено немало новых исследований; практически недоступной современному читателю статьей самого Борового «Евреи в Запорожской Сечи…» (1934), по теме примыкающей к основному корпусу книги; наконец, главой из монографии автора многочисленных работ по истории евреев Восточной Европы, профессора Тель-Авивского университета Й. Рабы, где он анализирует хроники и как литературный жанр, и как специфический исторический источник, и как историософские сочинения.

Особая благодарность — вдове С.Я. Борового Е. Кореневой, сохранившей верстку его книги и принявшей самое непосредственное участие в подготовке нашего издания.


Еврейские хроники XVII столетия. Эпоха «хмельничины»

Титульный лист верстки неизданной книги, подготовленной С. Я. Боровым в 1936 году, с правкой редактора СОЦЭКГИЗа.

От авторa

Еврейские хроники XVII в. являются наименее изученными памятниками истории Украины этой эпохи. До сих пор они почти совершенно не были вовлечены в научный оборот. В обширной, насчитывающей сотни названий, литературе о «хмельничине», мы не встречаем ни одной работы, посвященной изучению еврейских источников, ни одного серьезного научного издания текстов их (в оригинале или в переводе). Настоящая книга является таким образом первой (не только на русском языке, но и вообще в научной литературе) попыткой заполнить этот, как нам представляется, весьма существенный пробел в изучении классовой и национальной борьбы, развернувшейся в XVII в. на Украине.

В настоящей книге даны переводы трех наиболее значительных еврейских хроник: 1) хроника Натана Ноты Ганновера «Пучина бездонная» (Jawen mezulah); 2) хроника Мейера из Щебржешина «Тяготы времен» (1650. Zojk haitim) и 3) «Послание» (1651 «Megilah») Саббатая Гакогена.

Перевод остальных дошедших до нас современных еврейских хроник представлялся нам нецелесообразным, так как эти хроники сосредоточили свое внимание почти исключительно на мартирологе еврейских бедствий; незначительный же материал более широкого интереса, имеющийся в этих хрониках, почти исчерпывающе использован в нашей вступительной статье.

С. Боровой.

С. Я. Боровой. ВВЕДЕНИЕ. КЛАССОВАЯ БОРЬБА НА УКРАИНЕ XVII В. В СВЕТЕ СОВРЕМЕННЫХ ЕВРЕЙСКИХ ХРОНИК

А. Еврейские хроники как источники по истории Украины в XVII в.

При современном состоянии изучения источников истории Украины XVII в. полное знакомство с еврейскими хрониками этой эпохи доступно только специалистам-гебраистам. Но буржуазные еврейские историки не случайно ничего не сделали для популяризации этих источников: как мы увидим дальше, еврейские хроники всем своим материалом разрушали созданные этими историками националистически-апологетические конструкции.

Однако и то немногое из этих еврейских источников, что в переводе на различные языки поступило в общий научный оборот, почти не было использовано исследователями[1]. И это объяснялось не столько тем, что весь этот материал был разрознен, будучи напечатан в малодоступных и редких изданиях, сколько широко распространенным ошибочным априорным представлением, будто все повествования еврейских летописцев лишены всякого общего научного интереса. Сплошной мартиролог еврейских бедствий, в котором глаз даже самого пытливого историка не обнаружит ничего, кроме хроники погромов и молитвенных ламентаций, — так может быть резюмировано обычное неправильное представление об этих источниках.

Поверхностное ознакомление с этими источниками как бы подтверждает справедливость такого отношения к ним. Казалось бы, что от еврейских хронистов, потрясенных неисчислимыми бедствиями, которыми ознаменовалась для еврейского населения Украины крестьянская война, нельзя было ожидать какого-нибудь относительно широкого понимания разыгравшихся событий, особенно учитывая их классовую и национальную ограниченность.

Значение еврейских источников, казалось бы, особенно сужается тем обстоятельством, что авторы их преследовали зачастую весьма специальные задачи: утилитарно-ритуальные или литургически-синагогальные. Значительная часть дошедших до нас еврейских источников той поры — это синагогальные элегии и всякие поминальные записи. Имея самое скромное историко-литературное значение, они содержат в себе только крупицы фактических данных, которые могут быть использованы летописцами «еврейских бедствий», и этим исчерпывается их роль как исторических памятников.

Но присмотримся к самой большой по размерам и, как мы увидим, самой значительной по содержанию хронике Натана Ганновера, и все предположения о незначительности этих источников отпадут.

В своем «предисловии сочинителя» автор хроники между другими причинами, побудившими его написать и предать печати свой труд, счел нужным особо отметить, что в нем также обозначаются даты наибольших бедствий, дабы каждый смог установить день, в который умер его отец или мать, чтобы приличествующе оплакать их[2]. Сочинитель (или переводчик) другой хроники — «Плача на бедствия святых общин Украины» — поспешил сообщить на заглавном листе, что он свой «Плач» напечатал «размером в одну четвертушку листа для того, чтобы его можно было приложить к молитвеннику»[3].

Значит ли это, что эти авторы видели основное назначение своих работ в возможности их практического использования в религиозно-бытовых целях? Конечно нет.

С первых же строк авторы хроник торжественно заявляют о более высоких целях своих произведений: «Чтобы все сохранилось в памяти будущих поколений»[4] — говорит о назначении своей хроники упомянутый только что Ганновер. Как бы повторяя его, Мейер б. Самуил из Щебржешина со свойственной ему архаичной вычурностью стиля заявляет: «Склоните свое ухо к моему рассказу, дабы знали ваши сыновья и внуки и смогли поведать последующим поколениям обо всем происшедшем с нами»[5].

Но источниковедческая ценность еврейских хроник, конечно, меньше всего определяется намерениями и декларациями самих хронистов. Вопрос должен быть поставлен так: 1) дают ли еврейские хроники исследователю сколько-нибудь интересный и значительный материал для истории классовой борьбы на Украине XVII в. и 2) являются ли они сами по себе памятниками социальной борьбы тех лет.

Совершенно ясно, что эти два вопроса, касаясь двух сторон одной проблемы, не могут быть подвергнуты исследованию изолированно один от другого. Политическая позиция повествователя — его связь с тем или другим из борющихся лагерей — полностью предопределяет характер отбираемых им фактов, метод их интерпретации, литературной подачи и т. д., что в свою очередь явится лучшим материалом для суждения о классовом лице самого хрониста.

Для того чтобы читатель получил возможность судить о политической позиции еврейских хронистов, об их классовом лице, ему необходимо хотя бы в самых общих чертах ознакомиться с социальной структурой еврейского населения Польши и Украины рассматриваемого нами периода.

Еврейская мелкобуржуазная историография создала жалкую фикцию замкнутой «еврейской экономики», что дает ей якобы возможность рассматривать изолированно «еврейский исторический процесс» на «собственном» экономическом базисе. Нужно ли говорить, насколько научно неверной и методологически бесплодной является всякая попытка вырвать явления истории евреев из конкретной социально-исторической среды, в которой они протекали, вполне обусловленные этой средой, в теснейшем переплете с общими событиями. Говоря о еврейском населении Польши, Украины и Белоруссии той поры, более чем уместно вспомнить глубокое и меткое замечание Маркса (оброненное им в случайной связи) о восточно-европейском (по терминологии Маркса «польском») еврействе как о существующем «в порах польского общества»[6]. Вот почему, рассматривая социальную структуру еврейского населения Украины, необходимо будет также наметить и то место, которое каждая из его социальных прослоек занимает в сложной расстановке классовых сил в первой половине XVII в.

В то же время только что цитированное замечание Маркса является важным указанием для понимания места «еврейских моментов» в событиях, развернувшихся на Украине в 1648–1654 гг. А это снова подчеркивает необходимость введения в научный оборот еврейских источников.



Б. Расстановка классовых сил на Украине в середине XVII в.

Конец XV в., весь XVI и первая половина XVII в. в истории земель, входивших в состав польского государства, характеризуются усилением феодально-крепостнической эксплуатации. На основе углубляющегося общественного разделения труда, развития ремесла и выделения городов быстро развивается внутренний рынок. К концу XV в. Польша, получив в результате колониально-захватнической политики доступ к берегам Балтийского моря, становится крупным экспортером продуктов сельского хозяйства на внешние рынки. Польское панство и растущая многочисленная шляхта жадно захватывают крестьянские и общинные земли. На коренных польских землях становится тесно. Украинские «дикие поля» своими природными богатствами все более и более манят к себе польских феодалов. Один из польских публицистов того времени, ксендз Верещинский, писал:

«Украина может быть житницей других стран, как некогда был Египет. Поля ее так прекрасны, как Елисейские поля у Вергилия…, на Украине такое изобилие скота, зверей, различных птиц, рыб и других вещей, служащих для пропитания людей, что можно подумать, будто бы она была родиной Цереры и Дианы… Но к чему тратить напыщенные слова, когда можно одним словом определить, что Украина — это все равно, что та обетованная земля, текущая молоком и медом, которую Господь Бог обещал народу Израилеву»[7].

После Люблинской унии (1569), закрепившей гегемонию польского панства в белорусско-литовских и украинских землях, процессу колониально-феодального освоения Украины был дан особенно мощный толчок. Тогда начинается широкое наступление польского магнатского землевладения на земли Украины. Сюда жадной толпой устремляются важные польские магнаты и средняя шляхта, ищущие здесь богатств и почестей. С начала XVII в. магнаты проникают и на левый берег Днепра.

Беспредельные земельные угодья оказываются в руках феодалов-крепостников. По их племенной и религиозной принадлежности они вовсе не исключительно только поляки и католики; среди них были и «единоверные» и «единоплеменные» со своими хлопами украинские паны.

Магнатство добивалось максимальной товаризации своего хозяйства, расширяло свои громадные латифундии, заводило подсобные предприятия (мельницы, гуральни, «будные ямы» и т. д.). Вместе с тем росла эксплуатация крестьянской массы, создавалась запутанная система поборов, пошлин, взимаемых по самым разнообразным поводам; всякие «очковые» (с пчельников), «опасные» (на право пасти скот), «ставщины» (на право ловить рыбу) и т. д. При таких условиях организация хозяйства и эксплуатация всех его многочисленных и зачастую произвольно устанавливаемых доходных статей требовала большого и разветвленного аппарата.

Наступление магнатского землевладения все время вызывало острое противодействие со стороны украинских хлопов, не желавших идти под ярмо. Украина XVI и первой половины XVII века знает не одно восстание украинских крестьян против магнатского землевладения, разгромленное силами польской государственности.

Особенностью острой классовой борьбы середины XVII века на Украине, отличающей ее от прежних, чисто крестьянских восстаний, является сложный переплет национальной и классовой борьбы.

Против польско-магнатского господства поднимается, с одной стороны, казацкая старшина во главе с Хмельницким и союзник старшины — украинское мещанство, стремившееся к свержению господства Польши и к созданию независимой украинской государственности, как формы, наиболее обеспечивающей их классовые интересы, а с другой стороны, украинское крестьянство, борющееся против феодального гнета.

Общность врага, против которого была направлена война, создала союз между ними. Различие социальных целей должно было рано или поздно привести к срыву этого союза, к предательству интересов хлопов со стороны казацкой старшины, которая вовсе не стремилась к ликвидации феодального гнета, а только к тому, чтобы самой занять место польских магнатов.

Украинский хлоп оказался обманутым казацкой старшиной, ибо последняя была экономически сильнее, отчетливо знала свои цели и лучше была организована в сравнении с хлопами, не имевшими ни ясной цели, ни самостоятельной организации. Господствующая верхушка тогдашнего еврейства Украины в этой борьбе оказалась в лагере господствующих классов польского феодализма.

Известно (правда, при современном состоянии исследования только в весьма общих чертах), какое заметное место во всей системе феодальной эксплуатации крестьянских масс на Украине занимала социальная верхушка еврейского населения Украины. Эти «вечные спутники» магнатского землевладения в Польше выступают и здесь в уготованной всем социально-экономическим строем польских земель роли агентов феодалов и их соучастников в деле перманентной экспроприации и эксплуатации селянства. Магнаты передают им зачастую непосредственное управление и эксплуатацию своих угодий, сдают им в аренду и в откуп многочисленные источники феодальных доходов. Дошедшие до нас договоры ярко иллюстрируют деятельность этих евреев-арендаторов и откупщиков. Так, в договоре, заключенном князем Коширским с «жидом, славным паном Абрамом Шмойловичем» (1595), писалось, что последнему за 5 тыс. польских злотых в год отдавались в аренду все владения князя «с чиншами денежными, мельницами, корчмами, шинками и продажей в них разных напитков, с данью медовой, с обыкновенным в том месте мытом, с боярами и со всеми людьми тяглыми и нетяглыми, живущими в тех местах и селах, с их пашнями, работами и подводами, с дяглом, деревом бортным, с прудами, мельницами, которые теперь находятся в вышеупомянутых местах и селах или после будут устроены, с их доходами, с озерами, бобровыми гонами, с полями, сенокосами, борами, лесами, гаями, дубравами, фольварками, гумнами, с хлебом всяким, на поле посеянном, и вообще со всеми и всякими доходами, поименованными и непоименованными».

Арендатору передавалась вся полнота феодальной власти, вплоть до права «судить и рядить бояр путных, также всех крестьян наших, виновных и непослушных, наказывать денежными пенями и смертью, по мере поступков»[8]. Хотя иногда таким арендаторам, облеченным всей полнотой феодальной власти по отношению к крестьянам, и случается становиться жертвой произвола магнатов, арендаторы-евреи всеми своими классовыми интересами, всей своей хозяйственной практикой смыкаются с феодальной верхушкой польского общества.

Даже по своему внешнему облику, по одежде, они почти не отличались от польских шляхтичей. Кардинал Коммендони, посетивший Украину во второй половине XVI в., отмечал, что евреи, владеющие землями, в нарушение постановлений церковных соборов, не носят на своей одежде никаких знаков, отличающих их от христиан и даже носят саблю — признак принадлежности к шляхте[9].


Еврейские хроники XVII столетия. Эпоха «хмельничины»

Польский еврей.

Со старой итальянской гравюры.


Совершенно очевидно, что эти евреи-арендаторы, максимально увеличивая доходность феодальных латифундий и деля эти доходы с магнатами, соответствующе увеличивали и феодальный гнет, тяготевший над хлопами. Арендатор не был заинтересован в сохранении в течение длительного срока доходности имения на определенном уровне. С точки зрения хозяйственных интересов землевладельца-феодала, полное разорение крестьян, приводящее к утрате ими инвентаря и к бегству из деревни, было чрезвычайно невыгодно. В ином положении был арендатор, стремившийся в течение срока своей аренды выкачать из объектов своей эксплуатации максимум доходов. Как указывают исследователи крестьянского быта того времени, у арендаторов наблюдалось повышение тяжести барщины в шесть раз против «нормальной»[10] (в имениях, эксплуатируемых без арендаторов). И это относится ко всем арендаторам вне всякой зависимости от национальности и религии: арендаторы не евреи из польских шляхтичей или украинских мещан были, конечно, не лучше арендаторов-евреев.

Но эти еврейские крупные арендаторы, откупщики и т. д., этот сравнительно небольшой по численности, но очень заметный по своей социальной и политической роли слой евреев не стоит изолированно внутри еврейского общества: он обрастает значительным кругом своих соплеменников — субарендаторов, мелких откупщиков, управляющих, приказчиков. Эти последние находятся в полной экономической и социальной зависимости от своих более знатных и богатых единоплеменников и являются объектом их эксплуатации. В арендном договоре, заключенном с феодалом, «жидом Турейским Абрамкой» (1595), среди объектов, передаваемых ему в эксплуатацию, отмечались «жиды с получаемыми от них доходами»[11]. Таким образом, все эти «жиды» (очевидно, мелкие откупщики, корчмари и т. д.) оказываются в положении тягловых и полукрепостных: они полностью зависят от произвола арендатора. Но по отношению к крестьянам вся эта масса евреев, зависимых от главного еврея-арендатора, выступает в роли панских пособников. Чем больше давил на них хозяин-арендатор, а через него сам ясновельможный пан, беспечно проматывавший в столице или за границей свои доходы, тем туже завинчивали они феодальный пресс над крестьянством в стремлении и надежде отжать и для себя что-нибудь от кровавого крестьянского пота.

Эта связанная непосредственно с панско-магнатским землевладением часть еврейского населения Украины была разбросана мелкими островками в обширном украинско-хлопском море.

Известная «дума» вспоминала:

«Як жиды рандари всі шляхи казацькі зарандовали, на одній мілі

да по три шинки становили, зводили щогли по високих могилах, да брали миту про миту од возового,

по півзолотого,

од пішого — пешеници

по три денежки мита брали…»[12]

Пестрее по социальному составу было еврейское население городских центров. Здесь мы встречаем представителей крупного торгового капитала, ведущих оживленные внутренние и внешнеторговые операции и держащих в своих руках главные нити транзитной торговли с левантийскими рынками. Они торговали главным образом продуктами сельского хозяйства или снабжали верхушку общества предметами роскоши и панского обихода. Этот характер их хозяйственной деятельности ставит их в тесную связь с феодальным землевладением.

Рядом с ними, на той же верхней ступени социальной лестницы, находятся и представители ссудо-ростовщического капитала, связанные неразрывной «золотой цепью» с тем же паном-феодалом. Дальше от них, ближе к основанию общественной пирамиды, находится довольно широкий слой средних, мелких и мельчайших торговцев, торговых посредников и приказчиков, в большей или меньшей степени зависящих экономически и социально (через систему катальной организации) от верхушечных прослоек еврейского населения.

Городской еврейской буржуазии приходится вести ожесточенную борьбу за сохранение и расширение своих экономических позиций с ее конкурентами — с нееврейским мещанством, возглавляемым своими магистратами. Эти последние в борьбе с евреями-конкурентами широко используют богатый арсенал разнообразного антиеврейского законодательства. Но и еврейская городская буржуазия добивается зачастую всевозможных привилегий и активного вмешательства в защиту ее «прав» со стороны королевской власти, которая стремилась укрепить свои позиции в городах и преследовала интересы фиска. Противоречия между еврейскими торговцами и развивающимся украинским мещанством на почве торговли принимают на Украине первой половины XVII века довольно острую форму. Ярким свидетельством антиеврейской борьбы украинского мещанства является, например, жалоба мещан города Переяслава от 1623 года, в которой писалось, что «немалое число жидов в месте нашем Переяславском… мало не весь торг в числе оселяся домами, лавками и подобными хоромными строениями своими в пожитках им (мещанам-христианам) утеснения разные чинят»[13].

Еврей-купец на Украине был тесно связан с немецко-еврейским (данцигским) и польско-еврейским купечеством и был проводником чужеземного влияния. Агентом этого купечества был и еврей-арендатор в крупной магнатерии.

Поэтому рядом с лозунгом изгнания магнатства ставился лозунг удаления еврея-купца и еврея-арендатора. Этот лозунг ставился не только крестьянством, но и мещанством. Именно как требование последнего получил он свое отражение в Зборовском трактате, а еще раньше в таком любопытном документе, как грамота, изданная в 1623 году королевичем Владиславом. Получив в «администрацию» Северскую и Черниговскую земли, королевич писал: «Выражаем нашу непременную волю, чтобы в вышеуказанных местах (в областях Черниговской и Новгород-Северской) не допускали жидов ни селиться, ни проживать, чтобы не осмеливались принимать в города и чтобы они не только не брали никаких аренд, но никакой продажи и торговли не производили»[14]. Эта грамота, данная в порядке некоего политического маневра, насколько известно, реальных последствий не имела.


Еврейские хроники XVII столетия. Эпоха «хмельничины»

Типы евреев — представителей имущих классов.

Со старинных рисунков (из книги М. Бадабана)


Среди городского еврейского населения, особенно в районах, расположенных ближе к коренным польским землям, довольно значительную и заметную прослойку составляет многочисленный и разветвленный еврейский клир и тесно примыкающие к нему (точнее, составляющие часть его) представители, так сказать, «идеологических профессий»: учителя, преподаватели раввинских школ — иешив и т. д. Они находятся в непосредственной экономической зависимости от верхушечных слоев еврейского населения и теснейшим образом социально связаны с этой верхушкой, безраздельно владычествующей в еврейских официальных общинных организациях.

Но еврейское население Украины состояло, конечно, не только из этих эксплуататорских и нетрудовых элементов.

В составе еврейского населения Украины мы имеем трудовой люд (ремесленники) и различные плебейские элементы (извозчики и т. п.). Специфические условия еврейской колонизации Украины (в особенности ее восточных частей) привели к тому, что здесь эта трудовая прослойка была значительно меньше в своем социальном весе, чем в коренных районах польской государственности с ее старым еврейским населением (коронные земли, Литва). Ремесленники всевозможных специальностей, обслуживающие городской и малоемкий сельский рынок, а также панов со всем их окружением, составляют в то время еще небольшую часть еврейского городского и сельского населения.

Рассматривая весь дошедший до нас материал, мы ясно видим признаки социальной дифференциации среди этого еврейского ремесленного населения. Ювелиры и ремесленники-хозяева других специальностей, имеющие по нескольку подмастерьев и учеников, добиваются относительно «почетного» положения в обществе. Но громадное большинство ремесленников (все мелкие мастера, подмастерья, новички, ученики, рабочие) принадлежало к социальным низам и вело полуголодную жизнь. Для представителей эксплуататорских слоев общества «ремесленник» был синонимом «невежды», «грубияна». Как мы увидим дальше, общинные организации (кагалы) обращают ремесленников в полубесправных членов общества, лишая их зачастую избирательных прав. Но в то же время кагалы стремятся держать в своих руках руководство ремесленными братствами, строго контролируют их деятельность, энергично пресекают всякие проявления оппозиционного духа и недовольства со стороны ремесленников. Недовольство это возникает главным образом в связи с фискальной практикой кагала, перекладывающего на плечи трудящихся почти всю тяжесть налогового обложения.

Далеко не всем подмастерьям и ученикам удается пробиться в самостоятельные мастера. Возникшие в начале XVII в. еврейские ремесленные братства (цехи) ставят себе задачей не столько защиту интересов евреев-ремесленников в борьбе с христианскими цехами и регулирование конкуренции, сколько всяческое сокращение доступа в «мастера». Подмастерье на своем пути в мастера (так же, как в христианских цехах того времени) должен был преодолеть ряд нелегких препятствий.

Подмастерья и ученики, не пробившиеся в мастера, странствующие ремесленники, не находящие работы, мелкие торговцы, оставшиеся не у дел и вытесненные жестокой конкуренцией арендаторы, корчмари и т. д. — все они пополняют ряды пауперов, составлявших значительную часть плебейских элементов еврейского населения Украины.

Эти плебейские элементы представляют собой весьма пеструю картину. По шляхам и проселкам Украины и Литвы движутся толпы нищих-евреев — объект «социальной опеки» и неустанных преследований со стороны кагальных организаций. В постановлении литовского ваада (центрального органа еврейских общин) от 1623 г. мы читаем об этих нищих («кабцанах») такие выразительные строки: «О кабцанах (нищих), странствующих вдоль и поперек по свету. Они являются из дальних стран, наводняют Литву и Русь, идут извилистыми путями, занимаются темными делами и отягощают страну, жадно поедая ее добро. Не успеет еще один уйти, как на смену ему является другой. Они становятся невыносимым бременем…» и т. д. Ваад под страхом «херема» (отлучения) и штрафа запретил общинам оказывать этим «кабцанам» приют больше, чем в течение суток[15].



Наряду с такими совершенно пауперизованными элементами мы встречаем в составе еврейского населения Украины деклассированный люд, вытолкнутый суровой конкуренцией за узкие пределы традиционных еврейских промыслов и дел.

Не найдя себе места в иерархически построенном еврейском обществе, они выступают зачастую в самых неожиданных ролях (например ландскнехтов, участников казачьих отрядов и т. д.)[16].

В. Организация еврейства в «Речи Посполитой»

Организация еврейского населения польских земель в XVII в. получила резкие черты национально-религиозной обособленности, создающие внешнее впечатление почти полной изолированности еврейского мира от окружающей среды. Но при более пристальном рассмотрении легко обнаружить достаточно заметные признаки классовой дифференциации еврейства и в то же время сложной взаимообусловленности и связанности интересов каждой из прослоек еврейства с вне стоящими социальными силами. Кроме того, необходимо подчеркнуть, что в социальном быту и исторических судьбах еврейства польских земель (в том числе Украины) мы очень немногое поймем, если не учтем, значение и роль еврейской общинной (кагальной) организации.

Еврейские кагалы, порожденные сословно-корпоративным строем всего феодального мира и корнями своими уходящие в глубь истории еврейства, существовали не только среди польского еврейства в условиях диаспоры[17]. Но только здесь, на почве польской государственности, с характерным для нее сложным административным строем — децентрализацией и нечеткостью границ различных «властей», многочисленными юрисдикциями, автономными городами с их «мадебургиями» в сложной системе различных сеймов и сеймиков — еврейская автономия достигла наиболее полного развития, отлившись в законченные формы кагальных объединений, возглавляемых своим сеймом (ваадом).

Окружные объединения общин с периодическими съездами («сеймиками») возникают уже в первой половине XVI в.; в 1580 г. образуется нейтральный орган всей автономной еврейской общинной организации Польши — так называемый «ваад четырех стран»; в 1623 г. Литва выделяется из него в самостоятельный ваад. Ваады, как окружные, так и центральный, собирались на периодические сессии. В перерыве между сессиями действовали центральные органы ваада, в лице «парнеса» (президента), казначея и секретарей; сессия ваада выделяла также трибунал, который разбирал тяжбы между кагалами.

Низовые ячейки общинной организации (кагалы) тоже имели весьма сложную и стройную организацию. Общиной управляют головы (roschim) в числе 3–5, сменяя друг друга поочередно каждый месяц. Дальше каждая община выделяла нескольких (до 5) «тувов» — знатных людей (в латинских актах «boniviri»), исполнявших судебные функции, как асессоры воеводских судов. Все эти должностные лица общины выделялись из своей среды так называемыми «кагальниками» (до 14 чел.), представлявшими собой, так сказать, пленум кагальной организации. Кагальники своими подписями подтверждали кагальные обязательства. Кроме того, в состав кагалов входили многочисленные, выделяемые по различным поводам, комиссии (благотворительные, торгово-санитарные, школьные, по выкупу пленных, по раскладке налогов, по наблюдению за нравственностью и т. д.).

Основа реальной власти общинных организаций заключалась в их фискальных правах. В 1549 г. устанавливается в Польше еврейская поголовная подать, окончательно фиксируемая в 1579 г. Эта подать из года в год повышается, делаясь все более и более обременительной для еврейского населения (в 1649 г. она достигает для Короны 60 тыс. польских злотых, для Литвы — 12 тыс. польских злотых). Королевская власть смотрит на евреев как на важнейший источник фискальных доходов, но она считает более удобным и очевидно более выгодным не заниматься сбором этой подати с каждой семьи в отдельности или даже с каждого отдельного кагала. Поголовная подать выплачивается коллективно всем еврейским населением страны в целом в лице центральной автономной организации. Не случайно, конечно, установление фиксированной еврейской подати (1579 г.) совпадает с возникновением «ваада четырех стран» (1580 г.). Ваад выступает таким образом перед казной в качестве откупщика еврейской подати. Возложив на руководителей общинной организации ответственность за выполнение существенной части государственного бюджета, центральная власть наделяет их соответствующими административными правами. Эти же фискальные функции ставят кагальных заправил в положение представителей государственной власти. Главари ваадов и кагалов, работающие в теснейшем контакте с представителями центральной администрации, по существу, врастают как составная часть в государственный аппарат польского феодального государства.

Если вспомнить, что поголовной податью далеко не исчерпывались все еврейские поборы и налоги, что еврейское население платило еще целый ряд обыкновенных и чрезвычайных налогов, всевозможные косвенные налоги, что, наконец, громадных размеров достигали сборы в пользу самой кагальной организации и ее многочисленных органов, то станет ясным громадное значение фискального момента в жизни ваада. Ваад возникает вместе с установлением еврейской поголовной подати и ликвидируется вместе с ее отменой (1764 г.).

Однако было бы совершенно ошибочным считать, что фискальными функциями исчерпывалась социально-экономическая роль кагальной организации в еврейском быту.


Еврейские хроники XVII столетия. Эпоха «хмельничины»

Хума, т. е. цепи, в которые по приговору кагала заковывали провинившихся членов общины.

Из книги М. Балабана.


Кагалы имели в своих руках и другие сильнейшие средства экономического воздействия. Тут в первую очередь следует отметить право «хазака» (концессии), т. е. предоставление монопольного права эксплуатации какого-нибудь объекта (аренда, откуп и т. д.). Такие «хазаки», бывшие значительным источником доходов для кагала, возникли как средство некоторого регулирования конкуренции среди скученного еврейского населения; они, однако, скоро превратились в мощное средство укрепления позиций имущих слоев. При помощи специальной «хазаки подворения» (cheskath ischub) кагал борется с пришлым населением, опять-таки укрепляя этим положение более зажиточных, не вынужденных скитаться в поисках заработка из общины в общину.

Чрезвычайно характерным для законодательной деятельности ваада было, например, постановление, принятое на люблинской сессии 1607 г. о так называемом «гетер иско». Это постановление было принято в обход недвусмысленно сформулированного в библейско-талмудическом законодательстве запрещения евреям давать евреям деньги в рост (по отношению к неевреям это разрешалось), что, конечно, чрезвычайно тормозило развитие денежного оборота. Новое постановление придумало хитроумную юридическую конструкцию: согласно ей, кредитор объявлялся компаньоном должника, имеющим, стало быть, право на участие в прибылях. Таким образом ваад легализовал кредитно-ростовщические операции и по отношению к евреям.

Так вся экономическая и законодательная деятельность кагалов во главе с ваадом ясно показывает значение еврейской общинной организации как орудия классового господства социальной верхушки еврейского общества над всей массой еврейского населения.

Кагальные заправилы вербовались, конечно, целиком из числа имущих и обеспеченных членов общины. Это достигалось системой выборов и установлением довольно высокого (особенно в крупных общинах) имущественного ценза для избирателей.

Стоя на страже интересов эксплуататорской верхушки еврейского населения, насильно перелагая всю тяжесть фискальною обложения на плечи неимущих, общинные главари энергично боролись со всяким проявлением оппозиции со стороны плебейских элементов. Эта борьба с «недовольными» запечатлена в целом ряде любопытных документов. Так, в постановлении литовского ваада от 1623 г.[18] было записано: «Если несколько лиц соберутся и составят сообщество для обсуждения действий кагала, на их взгляд неблаговидных, и притом будут побуждать друг друга довести дело скопом до кагала или областного собрания, то к ним применяется общее положение о сообществе злоумышленников»[19]. В другом постановлении, принятом тогда же, говорилось «о неурядице, соблазняющей многих простолюдинов», которые потешаются и легкомысленно острят над деятельностью «тувов» (общинных главарей). Постановление приписывало привлекать их к строжайшей ответственности[20].

Не менее последовательны и беспощадны кагальные заправилы в борьбе со стремлением ремесленников, образовавших свои цехи («братства»), покончить с мелочной опекой кагала и добиться какого-нибудь влияния на кагальные дела. Дело доходит в некоторых случаях до лишения ремесленников избирательных прав.

Каждый член общины чувствовал на себе длинную и цепкую руку кагала. Кагал следит за его поведением, контролирует его деятельность, всячески «опекает» каждый его шаг и в значительной мере определяет его материальное благополучие. Кагал может его задушить поборами, разорить, отняв «хазаку», предать «херему», превратив этим в подлинного изгоя, и т. д.

Кагал обладал значительной полицейско-административной властью. Достаточно вспомнить пресловутую «куну», т. е. цепи, в которые по приговору кагала заковывались провинившиеся члены общины; кагал и находившиеся под его контролем судебные органы широко применяли и денежные штрафы, и телесные наказания (экзекутором выступает кагальный служка), и тюремное заключение (в специальных карцерах). Государственная власть передоверила таким образом главарям еврейской общинной организации не только фискальные функции, но и задачи полицейского надзора над еврейскими массами. Для последних польская государственная власть олицетворялась почти полностью еврейскими кагальными заправилами и чиновниками.

Неподсудными кагалам были только богатые евреи — крупные арендаторы и откупщики. На них, состоявших под покровительством крупнейших магнатов, юрисдикция кагала не распространялась. Они не платили и еврейских податей, усугубляя этим еще больше тяжесть обложения для еврейских народных масс.

Играя важнейшую роль в социальном быту еврейства, кагалы не могли не обратиться в арену столкновений между различными классовыми прослойками еврейского населения. Раскладка налогов, распределение «хазак», выселение пришлых элементов и т. д. — все это происходит зачастую в обстановке ожесточенной борьбы. Но еврейским социальным низам в условиях феодальной государственности, естественно, не удается уничтожить в общинах монополию власти эксплуататорской верхушки еврейского общества.

Цепко держась за свою гегемонию в общинных организациях, богатая верхушка еврейства не только опирается на прямую поддержку государственной власти: в борьбе со всякими проявлениями оппозиции она широко использует авторитет кагала как «всенародного» (всееврейского) органа. Не следует забывать, что кагал выполнял не только светские, но и чисто религиозные функции. На него возложено было удовлетворение всех потребностей религиозного быта (приглашение раввинов, синагога, кладбища, духовная школа и т. д.). Это одно, если вспомнить роль религии в еврейской жизни тех лет, чрезвычайно укрепляло и «освящало» позиции кагала. Наряду с этим кагал выступает как представитель «общееврейских» интересов в борьбе с магистратами, защищая права местного еврейского населения от всевозможных нападок со стороны мещанства, церковных властей и т. д.; особенно энергично подчеркивается кагалом эта его роль защитника национальных интересов в моменты очередных еврейских бедствий (ритуальные наветы, погромы и т. д.).

Эту же цель всяческого укрепления авторитета кагала как национальной организации преследовала и широко развитая социальная деятельность: всевозможные благотворительные мероприятия; торговая и санитарная инспекция; демагогические попытки «справедливого» регулирования конкуренции среди арендаторов, торговцев, ремесленников и т. д.

Как мы узнаем из дальнейшего изложения, в годы крестьянской войны, когда авторитет кагальной организации находился под особой угрозой, общинные заправилы прибегают к довольно широким социальным маневрам, обнаруживая большую политическую гибкость.

Следует здесь же отметить, что никогда авторитет кагальной организации не стоял на такой высоте, никогда в его руках не было такой значительной реальной власти, как в десятилетия, предшествующие национально-классовой борьбе на Украине в XVII в.[21]

Эта «еврейская автономия» с ее официальными общинами на местах и «ваадом четырех стран», являвшаяся позже предметом гордости и вожделений еврейских националистов из буржуазного и мелкобуржуазного лагеря, во много раз увеличила обособленность еврейских масс от окружающего населения и в значительной мере определила размеры той катастрофы, которая обрушилась на массы еврейского населения, неповинные в жестокой эксплуатации «хлопов» панами-поляками и евреями-арендаторами городов и имений.

Внутри этой еврейской общины, как мы указывали выше, шла классовая борьба, ибо еврейство и тогда уже было социально дифференцировано, и существовали противоречия интересов между эксплуататорскими верхами еврейства, этими подлинными союзниками польского панства в деле эксплуатации хлопа, и незначительным еврейским плебсом, который (правда, иначе, чем хлопы) также подвергался эксплуатации со стороны богатой верхушки еврейства, заправил «еврейской автономии». Поэтому, как мы увидим дальше, еврейские хронисты то здесь, то там отмечают непосредственное активное участие в крестьянской войне представителей еврейского плебса, еврейской юродской бедноты на стороне хлопов. Но в силу незначительности этой социальной прослойки классовая борьба внутри еврейства в ту пору не приняла таких острых форм, чтобы в этот период взрыва всех противоречий в польском феодальном обществе изнутри взорвать так называемую «еврейскую солидарность». Еврейские массы остались прикованными к той колеснице, которой руководили евреи-арендаторы, союзники польских панов.

Организованное в польском феодальном государстве как сословие, в верхушке своей пользовавшееся большими привилегиями со стороны феодального государства, еврейство в общественном мнении хлопов фигурировало как сословие, союзное правящему польскому панству. Украинский мещанин выступил против еврея-торговца в силу непосредственных экономических интересов, стремясь убрать с дороги конкурента. Украинский хлоп поднялся против «панов» и «жидов», и это было понятно, так как паны считали «жидов» своими союзниками (и это было верно в отношении правящей в еврейских общинах богатой верхушки), а хлопы считали это «единое еврейство» своим врагом, перенося на всех евреев свою законную ненависть к арендаторам. Католическая и иудейская веры в глазах православного украинского хлопа были внешними признаками, которые определяли лагерь его врагов. Восставший хлоп обращался к массе евреев с требованием перейти в его, хлопскую, веру и расправлялся со всей жестокостью с еврейской массой, единоверной с арендаторами-эксплуататорами украинского хлопа.

«Еврейская автономия», закреплявшая национальную сплоченность и солидарность еврейства вопреки внутренней социальной дифференциации и во много раз увеличившая авторитет и власть над всем еврейством его эксплуататорской верхушки, мешала взрыву классовых противоречий и в то же время в глазах восставших хлопов закрепляла представление о «единстве евреев», об общей их ответственности за преступления верхушки. В результате низы еврейства, еврейский плебс, подверглись жесточайшему, катастрофическому разгрому со стороны восставших украинских хлопов.

Катастрофа, обрушившаяся на массы еврейства в крестьянской войне, в свою очередь была широко использована заправилами «еврейских общин» и особенно ее идеологами — официальной религией (и в том числе еврейскими хронистами и позднейшими еврейскими историографами) для дальнейшего углубления обособленности еврейских масс от всего нееврейского населения, в первую очередь, от хлопов.

Г. Хронисты (их классовое лицо в свете биографических данных) и еврейские хроники как литературные памятники

С каких социальных позиций освещаются события середины XVII в. в изучаемых нами «еврейских хрониках»?

Мы располагаем чрезвычайно скудным биографическим материалом о хронистах. Принадлежность каждого из них к той или иной общественной прослойке не всегда может быть установлена даже с относительной точностью.

О Натане Ноте Ганновере, авторе наиболее значительной по своей источниковедческой ценности и литературным достоинствам хроники, мы знаем больше, чем о ком-либо другом из интересующих нас авторов[22].

По некоторым признакам (способ титулования) можно предположить, что его отец, живший в Остроге и там погибший во время захвата города повстанцами, принадлежал к клиру. В хронике мы не находим прямых указаний, чем занимался Ганновер. В 1646 г. он произнес в Кракове проповедь (она была издана в Амстердаме в 1652 г.); из этого факта, а также из того обстоятельства, что во время своих странствований по Европе (куда он бежал после событий крестьянской войны) Ганновер выступал со своими проповедями в синагогах различных стран (Германии, Голландии и Италии), Израильсон делает вывод, что Ганновер был по своей профессии проповедником.

Но из ряда оброненных в хронике Ганновера замечаний автобиографического характера, нам представляется совершенно бесспорным, что Ганновера правильнее всего будет характеризовать как еврейского ученого — «зятя на иждивении» у богатого жителя г. Заслава Авраама (очевидно, купца), причем Ганновер выступал иногда как любитель-проповедник (а не профессионал) с синагогальных амвонов[23]. В еврейском быту того времени это было весьма распространенным явлением; не приобщенные к богословской культуре богачи-купцы стремились выдавать замуж своих дочерей за ученых юношей, преимущественно отпрысков видных раввинских родов. Предоставляя последним возможность отдавать все свое время изучению талмуда, они подымались на ступень выше в общественном мнении, больше всего ценившем «ученых». Так, путем браков, осуществлялся «союз богатства и знания», который был издавна идеалом еврейской буржуазии. И не кто иной, как сам Ганновер, выступает красноречивым апологетом этого института «зятьев на иждивении», видя в нем один из важнейших залогов процветания наук (богословских «наук») среди польского еврейства. В хронике Ганновер уделяет много внимания этим «ученым зятьям». «Да и вообще не было во всем королевстве ни одного еврейского дома, в котором не изучали бы торы: или сам хозяин был ученый, или сын, или зять». Тут же Ганновер приводит соответствующую талмудическую цитату: «Кто почитает ученых, у того будут зятья ученые», и удовлетворенно констатирует: «вследствие сказанного всякая община изобиловала учеными»[24].

Не связанный непосредственно с «низменной материей», но являясь по существу «стипендиатом» социальной верхушки еврейства, в свою очередь смыкавшейся с верхушкой всего феодального общества, — Ганновер мог полностью отдаваться парению в мире «духа». И надо сказать, что свои неограниченные досуги он использовал самым плодотворным для себя образом. Читая хронику Ганновера, мы обнаруживаем, что автор не только овладел верхами еврейской богословской науки и был блестящим знатоком еврейской письменности, но и не был чужд увлечениям, охватившим тогда и наиболее рафинированные прослойки еврейской интеллигенции, став одним из адептов «лурианского» каббалистического учения.

В эти годы, еще носившие название «золотого покоя», накоплявшаяся революционная энергия народных масс уже улавливалась наиболее чуткими и пытливыми представителями эксплуатирующих классов. Еще были свежи в памяти крестьянско-казацкие выступления конца XVI и начала XVII в., и многие предвидели неизбежность новых и новых хлопских и казацких «бунтов». В этой атмосфере смятения и горьких предчувствий, охвативших часть представителей господствующих классов, каббалистическое учение Исаака Лурья (1536–1572) обладало особенно притягательной силой: оно уделяло исключительное внимание всевозможным магическим подсчетам (например, установление даты пришествия Мессии), «осмысливало» все «еврейские бедствия» как неизбежный этап непосредственного перехода к «освобождению», уводило своих адептов из мира страданий и тягостных предчувствий в чудесный мир «потустороннего», в мир мессианско-эсхатологических ожиданий. Мистические увлечения Ганновера очень заметно обнаруживаются в его хронике (меньше, впрочем, чем в других его произведениях). Вместе с тем Ганновер жадно впитывал в себя ничтожные крупицы «светского» знания, которые изредка проникали в еврейскую схоластическую талмудическую письменность его эпохи. Он знает и скудную еврейскую историческую литературу. Он цитирует хронику Ганса[25] и как бы связывает с ней свою летопись. Но Ганновер, очевидно, соприкасался иногда и непосредственно с «иноверной» культурой. Надо думать, что еще в годы своей жизни на Украине он знал кое-что из европейских языков (латинского, немецкого), не говоря уже о знании языков польского и украинского. Позже, находясь вдали от родины и, очевидно, пополнив свои лингвистические познания, Ганновер даже издает древнееврейско-немецко-латинско-итальянский словарик «Sofoh bruroh» (изд. 1-е, Прага, 1660).

Но что особенно выделяло Ганновера из круга его современников и земляков, это стиль. Мастерское владение языком, литературный такт и сдержанность приближают его хронику к классическим образцам. Книга Ганновера ни на одной странице не обращается из хроники в слезоточивую элегию, в плач Иеремии, который большинству еврейских мартирологистов представлялся совершеннейшим образцом. Пронизанная глубокой скорбью книга Ганновера — бесспорно, одно из замечательных и выдающихся явлений, ярко выделяющихся на сером фоне древнееврейской литературы его годов, находившейся в полосе длительного упадка.

Во всем культурном облике Ганновера было много необычного, выделявшего его из польско-украинской еврейской культурной среды и делавшего его на этом фоне своеобразным «европейцем». В нем было много от современного ему западно- и южноевропейского еврейского интеллигента, на умственном развитии которого отходящая эпоха «гуманизма» оставила некоторые, пусть и весьма нечеткие, следы. Вот почему несколько позже он почувствует себя так хорошо в Италии в кружке венецианских и ливорнских каббалистов[26].

Не возникает никаких проблем при фиксировании общественной позиции Саббатая б. Меир Гакогена — автора другого исторического источника этой поры — «Послания»[27].

Саббатай Гакоген (1621–1663), более известный под аббревиатурой «Шах»[28], был раввином в Вильно[29]; как автор большого числа произведений богословско-правового характера он был одним из наиболее авторитетных представителей раввинской иерархии своего столетия. Отсюда тот привкус официальной реляции, которым так сильно отдает «Послание» Саббатая. Чувствуется, что написано оно не только потому, что автор считает себя обязанным известить зарубежные еврейские общины о чрезвычайных событиях, обрушившихся на еврейское население Украины и Белоруссии, а еще, и главным образом, потому; что он считает необходимым, чтобы информация была подана в нужной трактовке, была соответствующе осмыслена, и Саббатай Гакоген с легкостью подгоняет материал к заранее заготовленной схеме. Четкость и продуманность тенденции — вот что прежде всего характеризует этот источник, и это, конечно, значительно облегчает работу исследователя над ним.

Совсем в ином положении оказывается исследователь при работе над другими источниками. Тут, в лучшем случае, удается установить только имя автора. Через ткань повествования не проступают никакие индивидуальные черты рассказчика. Но зато тем ярче и обобщеннее выступает классовое и типичное.

Фактическая осведомленность авторов этих хроник весьма ограничена. Она зачастую врядли полнее того набора данных и слухов, которыми обладал средний еврейский обыватель — современник событий. Если эти хроники были вообще написаны и изданы, то это случилось только благодаря тому широкому интересу к событиям крестьянской войны, особенно к ее «еврейским последствиям», который возник среди еврейского населения.

Это подтверждается таким, например, фактом, что хроника Мейера из Щебржешина стала объектом наглого плагиата. Напечатанная в 1650 г. в Кракове она издается вновь в Венеции в 1656 г. под именем нового автора — Иегошии из Львова.

Но эти хроники порождены не только спросом на такого рода еврейскую книгу, но также и писательскими претензиями их авторов, что ни в какой мере не повышает их значения как исторического источника. Все они продолжают традиции еврейской мартирологической литературы с ее сложившимися и стандартизировавшимися формами; не удовлетворяясь более или менее удачной стилизацией «Плача Иеремии» или другого соответствующего классического образца, авторы хроник и поминальных элегий проявляют увлечение формально-стилистическими задачами.

Ярким образцом является только что упомянутая нами хроника Мейера из Щебржешина. Она почти вся целиком соткана из отдельных подобранных библейских стихов (или фрагментов их) и сплошь написана рифмованной прозой. Первые буквы абзацев, слагаясь в акростих, составят полное имя автора; потом первые буквы абзацев пойдут в порядке алфавита. Все это, впрочем, весьма обычные трюки в еврейской литературе того времени, главным образом, литургической.

Весьма своеобразно по своей литературной форме произведение Габриеля б. Иегошии «Врата покаяния»[30]. Оно разбито на ряд небольших глав, которые в свою очередь делятся на две такие части: несколько библейских стихов (главным образом, из «Плача Иеремии») и комментарии к ним. В этот комментарий, выдержанный в обычном стиле еврейской экзегезы[31], вплетены всякие факты из событий крестьянской войны и соответствующие ламентации к ним. Конечно, автор не забыл пропустить через все произведение и длиннейший акростих. Эти литературные причуды автора чрезвычайно затрудняют освоение конкретно-исторического материала, заключенного в этом произведении.

Несколько особняком среди всей хроникальной литературы стоит «Плач на бедствия святых общин Украины». В отличие от других разбираемых нами памятников «Плач» написан не на древнееврейском языке, а на еврейском (идиш).

Правда, в первых же строках «Плача» сообщается, что этот «Плач» был превосходно сочинен на святом языке. Однако у нас есть как будто основание поставить под сомнение это заявление автора (переводчика?). Нам до сих пор неизвестен древнееврейский оригинал «Плача», и можно предположить, что только для большей солидности была сделана ссылка на не существовавший оригинал. Составитель «Плача» не только не был очевидцем описываемых им событий, он даже и не жил на Украине. Житель Моравии, он обо всем знал, главным образом, из рассказов многочисленных беглецов. По своей форме «Плач» принадлежит к весьма распространенному в литературе на «идиш» тех столетий разряду поминальных повествований — «плачей» (Techinoth), предназначавшихся для благочестивых чтений и молитвенного времяпрепровождения женщин: последним ведь не был понятен древнееврейский язык молитв и «настоящей» литературы. Автор «Плача» даже предусмотрительно указывает, на мотив какой молитвы должно читаться его произведение.

При всем этом «Плач» значительно отличается от многочисленных плодов литургической продукции, вызванных событиями крестьянской войны. В отличие от них, не содержащих в себе почти никаких конкретно-исторических фактов и являющихся беспредметно-элегическими излияниями (поэтому мы не использовали их в нашем исследовании), «Плач» насыщен весьма любопытным фактическим материалом, дающим ему право войти в число еврейских исторических источников той поры.

Д. Предпосылки войны и ее «еврейские моменты» по польским и украинским хроникам

Хронисты — современники из польско-магнатского лагеря почти все свое внимание уделяли описанию военных операций, особо оттеняя «зверство» повстанцев и «вероломство» казаков. На выяснении общих причин острой борьбы останавливаются не все, и при этом весьма скупо. Говоря о мотивах восстания, официальный королевский историограф Коховский (Annalium Poloniae climacteres) и современник Грондский (Historia belli cosacopolonici) выдвигают на первый план религиозную вражду, поверхностно увязывая, таким образом, описываемые события с целой цепью явлений внутренней истории Польши всей предшествующей поры и замазывая подлинную социальную и национальную сущность конфликта.

Много внимания уделяется ими одному из элементов блока: выяснению причин возникновения специально казацкого недовольства. Именно здесь, полагают эти хронисты, была основная и решающая причина катастрофы. Весьма влиятельные панские круги полагали, что политикой мелких уступок казачьей старшине можно было предотвратить восстание или найти путь к примирению, после того как восстание разразилось. Отголоски этой концепции не исчезли и позже в польской историографии, отразившись, например, в знаменитой книге К. Шайнохи.

Но и магнатские хроники не могли совсем не заметить второго элемента антимагнатского блока — широкие крестьянские массы и плебейские слои городского населения: уж слишком остро поставлен вопрос о них всем ходом борьбы.

Рассматривая истоки хлопского недовольства, магнатские хронисты особенно заостряют внимание на роли евреев, пособников и соучастников польских магнатов в деле эксплуатации крестьян. Так, Коховский очень обстоятельно рассказывает о тех способах (монополии, аренды и т. д.), которыми евреи «снискали всеобщую ненависть, которую должны были потом искупить смертью» (op. cit., 1, 27). А Грондский поведал, что «селянские повинности возрастали со дня на день большей частью потому, что отдавались в аренду евреям, а те не только придумывали всевозможные доходы к большей обиде крестьян, но и стали судьями над крестьянами» (op. cit., р. 32). Выпячивая на передний план вопрос об евреях-арендаторах, панские хронисты прежде всего преследовали цель отвести от польских магнатов обвинение в том, что они своими методами эксплуатации сделали неизбежным взрыв, потрясший до основания всю польскую государственность. Вместе с тем выпячивание специфически-отрицательных сторон «еврейского засилья» среди арендаторов отражало реальные интересы широких слоев малоземельной и безземельной польской шляхты, которая сама не прочь была завладеть выгодными позициями, занятыми евреями-арендаторами. Так, автор одного вирша[32], опубликованного в 1654 г., восклицает, обращаясь к магнатам:

Juz zyd arendarz, sekretarz, dworzanin.

Mylsze blunierza wam niz chrzescianin?[33]

С еврейской арендой ведет борьбу и католическая церковь, преследуя главным образом цели социальной демагогии. В этом смысле особый интерес представляет, например, памфлет ксендза Верещинского (изданный в Кракове в 1590 г.), в котором он объявляет еврейских арендаторов важнейшим препятствием «к более быстрому и легкому заселению пустынь в русских областях польского королевства»[34].

Как известно, до нас не дошло памятников летописного характера, непосредственно отразивших на себе настроения и чаяния крестьянских масс Украины, поднявшихся на борьбу против крепостников.

Украинская историографическая традиция о крестьянской войне ведет свое начало от произведений, вышедших из-под пера представителей казацкой старшины — той социальной верхушки казачества, которая вступила в борьбу во имя своих собственных классовых интересов, вела эту борьбу под лозунгом национальной украинской государственности, но достигнув известных успехов благодаря поддержке массового крестьянского восстания, предала это восстание крестьянства, поддержанное городской беднотой. Последовательная, доведенная до конца борьба с крепостничеством была менее всего в интересах казацкой старшины. Борясь против монополии польского феодала в деле крепостнической эксплуатации украинского селянства, казацкая старшина предъявляет свои «права» на «единоплеменное» крестьянство.

Видя наиболее легкий и короткий путь к достижению своих задач в сговоре с польским панством, казацкая старшина на каждом из этапов поднятой борьбы предавала крестьянские массы.

Стратегический план казацкой старшины в конечном счете, как известно, оказался нереализованным. Уж слишком высоко и грозно поднялась волна крестьянской антифеодальной борьбы. Казацкая старшина во главе с Богданом Хмельницким пошла на более сложные маневры и в конце концов, запродав украинские крестьянские массы московскому самодержавию, разделила с московскими крепостниками монополию на феодальную эксплуатацию крестьян.

Обо всем этом следовало напомнить раньше, чем мы приступим к изложению того, как выглядят социально-исторические предпосылки обостренной классовой борьбы в изображении современных ей украинских хронистов. Громадное внимание уделяют они изложению так называемых «казацких кривд» и в то же время, так же как и магнатские хронисты, непомерно выпячивают значение религиозного момента. Религиозная принадлежность (в тогдашних конкретно-исторических условиях совпадавшая с национальной) была ведь по существу единственным реально осязаемым признаком единства между казацкой старшиной, с одной стороны, и крестьянскими и плебейскими массами — с другой, при антагонистичности их классовых интересов. Апелляция к религиозно-национальному единству являлась незаменимым оружием в руках казацкой старшины в ее борьбе с польским феодалом. Казацкие летописцы склонны были свести все предпосылки крестьянской войны к этим моментам. Так, известный «Самовидец»[35] с предельной четкостью заявлял:

«Початок и причина войны Хмельницкого есть едино от ляхов на православие гонение и казаков отягощение».

Но не ставя крепостническую эксплуатацию крестьянства в число важнейших причин восстания, идеологи казацкой верхушки не могли, конечно, совершенно обойти в своих летописях и этот вопрос.

Останавливаясь, с первого взгляда, достаточно детально на описании «лядской неволи», казацко-старшинские хронисты сводят все к отдельным проявлениям и симптомам существовавшего социального строя. И при этом они отводят еврею-арендатору виднейшее место в ряду виновников всего комплекса «кривд» украинского народа. Только что цитированный «Самовидец» особенно последователен в своем стремлении к оправданию польского панства за счет евреев-арендаторов. «Сами державцы на Украине не мешкали, тильки уряд держали, и так о кривдах людей посполитых мало знали, албо любо и знали, только заслеплени будучи подарками от старости жидов-арендарей, же того не могли узнати, же их салом по их шкуре и мажут: з их подданным видравши оним даруют»[36].

Раздувание старшинскими хронистами роли, которую играл до восстания еврей-арендатор, выполняло сейчас особо актуальную функцию. Ведь это были годы, когда, по словам известной песенки:

Да не буде лучче

Да не буде краще,

Як у нас на Украини,

Що не мае жида,

Що не мае ляха,

Не буде унии[37].

Исчезновение унии врядли слишком воодушевило народные массы; «ляхов» вполне успешно заместили «свои» крепостники, а вот «жид» действительно исчез — и казалось навсегда — с территории части Украины, попавшей под власть Москвы. Это было важнейшим достижением украинского мещанства, на время покончившего со своими конкурентами. Далее важно было показать массам все значение этого, по существу почти единственного, наглядного достижения борьбы. И, конечно, здесь меньше всего можно было ждать соблюдения меры и правильных масштабов, особенно если иметь в виду все громадное значение еврейского момента с точки зрения социальной демагогии. Крестьянские массы сохранили достаточную память об евреях-арендаторах, соучастниках крепостнической эксплуатации.

Потом, когда после ряда лет «свободной» эксплуатации селян, казацкая старшина обрастет феодальным жирком, почувствует себя всамделишными панами и по мере расширения хозяйственных операций свяжется теснее с представителями торгового и ссудного капитала — потомки полковников Хмельницкого будут в обход российских законов держать в своих имениях евреев-арендаторов и даже возбуждать ходатайство о восстановлении «старинных преимуществ и прав», среди которых не последнее место займет предоставление евреям «свободного для их промысла въезда»[38]. Но это случится еще не скоро: через несколько десятилетий.

Е. Предпосылки и движущие силы войны по еврейским хроникам

К еврейскому населению Украины, хотя и не ко всем его социальным прослойкам в одинаковой мере, война середины XVII в. на Украине обернулась своей самой страшной стороной, жестокой, всеразрушающей стихией. Как упоминалось выше, для еврея-хрониста события тех лет — это раньше всего десятки тысяч трупов, сотни разрушенных общин, разорение и почти всегда лично перенесенная смертельная опасность.

Все это в сочетании с определенной классовой и национальной ограниченностью давало соответствующее направление истолкованию событий еврейскими хронистами. Именно поэтому для них это прежде всего восстание хлопов, крестьянская война. К этому нужно прибавить насквозь теологизированный образ мышления наших хронистов, обусловленный характером еврейской культуры тех лет. Все предопределено небесами: «божественный разум» во исполнение каких-то им предначертанных и ему одному известных планов ниспосылает бедствие за бедствием на «богоизбранный народ». И можно ли искать «человеческие» причины для объяснения гнева господнего? Такая предельная теологичность исторического миросозерцания характерна для всей еврейской историографии, вплоть до победы буржуазного рационализма в начале XIX в.

Обратимся, однако, к текстам изучаемых нами хроник и в первую очередь развернем повествование Ганновера.

Первая же строчка «Предисловия сочинителя» показывает, как цепко традиционная схема держит в своих руках хрониста. «Я тот муж, — начинает Ганновер, — глаза которого узрели жезл гнева, каким разил господь народ израильский, своего первородного сына и т. д.»[39]. Значит все, что случилось, есть только одно из столь частых в истории Израиля проявлений гнева господнего. Больше того, Ганновер даже знает тайный и в то же время глубоко обнадеживающий смысл этого страшного по своим результатам вмешательства небес в земные судьбы «богоизбранного народа». Превосходно владея техникой каббалистических «изысканий», он не только «показал» с абсолютной точностью, что события 1648 г. были предугаданы еще псалмопевцем Давидом, но теми же методами лурианской каббалы он еще «доказал», что все ниспосланные бедствия были проявлением «мук, возвещающих пришествие Мессии…».[40]

Но при дальнейшем чтении хроники обнаруживается, что Ганновер умел с неожиданной четкостью отделять «божественные» причины явлений от реально «человеческих». Он не сразу приступает к изложению событий крестьянской войны, а задерживается, правда, относительно коротко, на тех явлениях, которые, по его мнению, обусловили «бедствия».

Ганновер в первую очередь отмечает рост гонений на православие, повторяя здесь общераспространенную точку зрения. Но важно то, что религиозное угнетение ставится им в теснейшую связь с ухудшающимся социальным положением масс. «Вышеупомянутый король[41] стал возвышать магнатов и панов польской веры и унижать магнатов и панов греческой веры, так что почти все православные магнаты и паны изменили своей вере и перешли в панскую, а православный народ стал все больше нищать, сделался презираемым и низким и обратился в крепостных и слуг поляков и даже — особо скажем — у евреев»[42].

Изложению событий 1648 г. Ганновер предпосылает краткие заметки о восстаниях Наливайки и Павлюка, правильно видя в этих выступлениях «православного народа» предвозвестников грядущих событий. Прекрасно зная неоднородность в социальном отношении «православного народа», он понимает и то, что в лагере антимагнатском имеет место блок различных сил. Он отмечает особо привилегированное положение казаков и уделяет достаточное место изложению причин специально казацкого недовольства, допуская, правда, при этом некоторые фактические ошибки (например, в размерах устанавливаемого реестра). Но первопричину события он видит не здесь, не в казацких «кривдах». «Казаки были освобождены от податей и пользовались вольностями наравне со шляхтой, но остальная беднота из православного народа была порабощена магнатами и панами, они омрачили их жизнь и тяжкими работами, и всякими трудами дома и в поле. И наложили на них паны большие подати, а некоторые паны подвергали их тяжелым и горьким мучениям. И так они были унижены, что почти все народы — и даже тот народ, что стоит ниже всех[43] — владычествовали над ними»[44].

В своем дальнейшем изложении Ганновер обронит еще немало фраз, которые покажут, как близко он подходит к правильному пониманию основных движущих сил крестьянского восстания, в то же время не видя и не понимая значения борьбы всего украинского народа за создание своей государственности.

Ганновер знает, что восставшие «были все простые крестьяне и мещане»[45], ищущие избавления от польских панов, «угнетавших их тяжкими работами»[46]. Хронист знает также, что поражение крестьянских восстаний раньше приводило к еще большему усилению крепостнической эксплуатации: так, после разгрома восстания Наливайки его «единоплеменники подвергались еще большему порабощению»[47]. Ганновер прекрасно сознает, что и сейчас в случае поражения восставшие обратятся в свое «первобытное состояние», в хлопов[48]. Хронист даже склонен, так же как и польский хронист Самуил Грондский, объяснить нерешительность действий поляков в битве под Пилявцами своеобразным экономическим расчетом. Ганновер рассказывает, как слабые воинским духом князья Доминик, Заславский, Тышкевич и др. на второй день сражения согласились на перемирие с врагом, заявив князю Вишневецкому: «Доколе ты будешь уничтожать православных, ведь это наши крепостные. Кто будет пахать наши земли и исполнять всяческие домашние и полевые работы? Если мы убьем всех холопов, над кем же мы будем панами?»[49].

Очень интересен по социальной четкости рисунка рассказ Ганновера об убийстве владельца Тульчина, князя Четвертинского: «И подошел к нему один наглец, мельник из его бывших крепостных, и, сняв перед князем шапку, сказал ему, смеясь и издеваясь: „Что пан прикажет?“. После этого он напомнил князю, как тот мучил своих крепостных, как он их угнетал тяжкими работами и т. д.»[50].

Но особенная наблюдательность Ганновера видна из того, что он смог близко подойти даже к пониманию тех социальных явлений, которые определили судьбы еврейского населения Украины в событиях войны. Так, излагая предпосылки восстания, Ганновер отмечает, что еврей Захарий Собиленко «арендовал указанный город Чигирин у пана, подобно всем евреям на Украине, которые, таким образом, стали там повсеместно управляющими и хозяевами. Это и являлось причиною страшного бедствия, ибо евреи своим высоким положением вызывали зависть»[51].

Глубокая наблюдательность и относительно высокая культурность дали Ганноверу возможность многое понять в происходящих событиях. Но из этого не следует, что хронист проявит хоть где-нибудь готовность оправдать действия восставших, что он станет на точку зрения «хлопов».

Не мысля себе иного социального уклада, кроме существующего — феодально-крепостнического, Ганновер осуждает всякую попытку борьбы с ним. Жесточайшая расправа с повстанцами представляется ему с точки зрения «высшей справедливости» настолько оправданной, что он заявляет, будто сами «бунтовщики» считали «возмездие заслуженным»[52].

Как мы еще ярче увидим из последующего изложения, хроника Ганновера насквозь тенденциозна: оценка восстания «хлопов» и казацкой старшины ведется с социальных позиций польских крепостников и, очевидно, определяется социальным и политическим положением самого Ганновера, связанного в конечном счете бесчисленными нитями с эксплуататорской верхушкой еврейского населения Украины, а через нее с польским панством. Привилегированное положение богатого еврейства в польском феодальном государстве определяло враждебное отношение его ко всяким попыткам нападения на это государство, будь то со стороны хлопов, будь то со стороны казацкой старшины и украинского мещанства.

Историческое чутье Ганновера в полной мере можно оценить, только если сравнить приведенные замечания его с высказываниями современников. Точка зрения польских и украинских хронистов нами уже излагалась. Об остальных еврейских летописцах речь будет впереди. Сейчас интересно вспомнить об одном (в литературе, как будто, не использованном) замечании современника-еврея. Автор сборника проповедей Берахия бен Ицхок тоже как будто считает, что причиной «бедствий» были «аренда городов и сел, откупа по продаже вина и меда». Но на следующей же строчке Берахия ставит все с ног на голову, выдвигая такую каузальную связь явлений: аренды и откупа заставляли евреев нарушать святость субботнего отдыха и даже разводить свиней, их служанки-христианки торговали по субботам — и вот все это, вызвав справедливый гнев небес, и явилось причиной ниспосланного «бедствия»[53]. Мы вряд ли впадем в преувеличение, если скажем, что Ганновер ближе, чем кто-либо из его современников, подошел к правильному пониманию и формулированию социально-исторических предпосылок крестьянской войны.

Натан Ганновер был едва ли не единственным еврейским хронистом, поставившим себе задачу осветить предпосылки острой классовой борьбы второй половины XVIII в. Авторы всех остальных дошедших до нас хроник, исключая автора «Врат покаяния», где есть упоминание о Павлюке и Наливайке, начинают свое изложение непосредственно с выступления Хмельницкого. Элементарная теологичность их «философии истории» и чрезвычайная узость их общего развития вчистую «снимала» для них проблему исторических коренных явлений.

Но если мы не найдем у этих хронистов никаких общих высказываний о причинах обрушившихся на евреев бедствий, то отдельные их замечания дадут не лишенный интереса материал для суждения об их понимании происходивших исторических событий.

Мейер из Щебржешина, например, прекрасно знает, что основную массу «бунтовщиков» составляли «землепашцы, жители деревень»[54]. В другом месте он указывает, что разгром города Немирова был совершен бунтовщиками, к которым «присоединилось громадное число селян»[55]. Здесь уже есть понимание наличия блока. Ему достаточно ясны и мотивы крестьянского участия в восстании. Он рассказывает. «Когда крестьяне узнали о заключенном соглашении[56], и они затрепетали: ведь они взбунтовались против своих господ… И вот селяне ожидали, что, когда паны возвратятся, они снова будут принуждены обрабатывать панские земли…»[57]. Он ничего не говорит ни о религиозных, ни о национальных моментах, но в одной случайной связи, почти в конце хроники, он роняет примечание, замечательное по своей выразительности: «И перебили татары множество селян, ибо они были зачинщиками всех злодейств и причинами всех бедствий»[58].

Тут же следует привести чрезвычайно любопытную цитату из хроники «Врата покаяния», ясно показывающую, что автор понимал, какие различные прослойки были среди повстанцев, поднявшихся на борьбу с панством, понимал, что в антимагнатском лагере имел место блок этих сил.

«Почему злодеи успели в своем замысле? Они соединились с татарами, с которыми враждовали, теперь они объединились со своими врагами — бичом королевства польского. Так татары соединились с жителями городов, с обитателями лесов, владеющими загонами скота (по-польски это называется „хутора“); и начало сборищ было положено жестокосердными людьми, живущими сотнями по лесам на границах татарских земель и промышляющими охотой на зверя и птицу и рыбной ловлей[59], и они, все как один, предались военачальнику Хмелю, когда тот был в крепости на одном из островов реки Днепра, называемом „Сулимград“ (к ним присоединились также селяне). Таким образом, вся чернь (am haorez), даже жители деревень участвовали много лет в заговоре, и среди них не было доносчиков. Поэтому они одержали верх и победили»[60].

«Послание» Саббатая Гакогена, в котором, в соответствии с его официальным назначением, особенно подчеркнута политическая лояльность по отношению к королевской власти, «причиной всех бедствий» считает «изменивших своей присяге» презренных и низких православных бунтовщиков и разбойников, прозываемых казаками. Правда, он сейчас же замечает, что к казакам присоединились и «крестьяне, виноградари[61] и землепашцы»[62]. Но характерно для выдержанности его политической позиции то, что крестьяне в его изложении восстают не против панов, а «против короля, его вельмож и вассалов»[63].

Автор «Плача» Саббатай Гакоген, как отмечалось, не был непосредственным наблюдателем событий. Своим произведением он преследовал исключительно морально-религиозные задачи. Но мы и у него встречаем несколько замечаний, свидетельствующих о том, что он составил себе, хоть и чрезвычайно примитивное, но весьма близкое к истинному представление о движущих силах восстания. Так же как и другие хронисты, он знает, что среди восставших было большое число крепостных[64], и понимает, что это обстоятельство должно было придать особенную ожесточенность борьбе. Современник и сам являющийся одной из жертв тридцатилетней войны, он хорошо знает ужасы войны, но восставшие крестьяне представляются ему куда страшнее отрядов ландскнехтов: «Стрелки и казаки собрались, словно пчелы, и с ними — бывшими крестьянами и крепостными — ни о чем никак нельзя было договориться»[65]. А в другом месте эта мысль высказана еще более четко: «О, как страшно, когда рабы восстают против своих господ. Ведь с ними немыслимо ни столковаться, ни сговориться. Им ведь только рубить и колоть»[66]. Нужно ли отметить, что эти фразы с максимальной выразительностью определяют и собственное отношение автора «Плача» к событиям?

Кстати, с почти аналогичной и весьма выразительной характеристикой событий мы встречаемся в одном произведении еврейской богословской литературы начала XVIII в., Яков Шапиро, автор комментария на сказочные «агадические» части талмуда, отмечал в предисловии, что родом он с «Украины, которая всегда была просторной и прекрасной страной, их дома[67] были полны всякого добра… во время ниспосланного несчастья я был ребенком 6–7 лет… тогда восстали рабы и стали властвовать над своими господами»[68].

«Философия истории» большинства еврейских хронистов «сняла» для них не только проблему отдаленных предпосылок «хмельничины». Их не занимает даже выяснение ближайшего повода возникновения событий. Все еврейские хронисты начинают свое изложение непосредственно с первых «бедствий» — с начала реализации «приговора небес».

Исключением и в данном случае является Ганновер. Он посвятил много внимания вопросу о непосредственной причине выступления Богдана Хмельницкого. Нужно также отметить, что версия, предлагаемая им, весьма существенно расходится с украинской и польской летописной традицией. В то время как для польских и украинских хроник исходной точкой «хмельничины» является конфликт, возникший между Хмельницким и Чигиринским под старостой Чаплинским, Ганновер (допуская бесспорную ошибку) рассказывает о столкновении Хмельницкого с самим магнатом, с сыном коронного гетмана Конецпольского.

Как известно, ряд хронистов (а за ними большинство «исследователей»), желая придать «романтический» характер завязке кровавых исторических событий, сводит «кривду», нанесенную Хмельницкому, к роковой «борьбе за женщину», отобранную у Хмельницкого. Ганновер отбрасывает целиком эту галантную версию и говорит о более прозаическом объекте ссоры — об отобранном у Хмельницкого хуторе, скоте и т. д.

По рассказу Ганновера, заметная роль в возникшем между Хмельницким и молодым Конецпольским конфликте выпала на долю арендатора Чигирина еврея Захария Собиленко. Конецпольский, повествует еврейский летописец, озабоченный стремлением выкачать из своих «подданных» как можно больше денег, обратился к своему арендатору с просьбой дать ему список наиболее богатых жителей города. Еврей-арендатор не преминул упомянуть Хмельницкого, указав, что он «очень богат и владеет большими стадами», и этим навлек на его голову все беды. Но еще более активную роль сыграл еврей-арендатор в дальнейшем развитии событий. После того как Конецпольский отобрал у Хмельницкого «хутор со всем многочисленным скотом, находившимся там» (всего несколько сот голов — почти половину состояния Хмеля), последний решил отомстить пану. Он предупредил татар о подготовляемом Конецпольским нападении на них и этим привел к позорному поражению Конецпольского. Кстати, отметим, что с этой версией истории возникновения будущего союза Хмельницкого с татарами мы не встречаемся в других источниках.

Предательство Хмельницкого, рассказывает дальше Ганновер, долго оставалось тайной. «И случилось однажды, что сидели казаки — Хмель и его приятели — на попойке у еврея-арендатора упомянутого города и пьянствовали. Как известно, что у трезвого на уме, то у пьяного на языке, и вот Хмель рассказал, как он отомстил пану за отобранный хутор. А упомянутый еврей, который сидел за своим столом и производил свои расчеты, услышал это и рассказал все пану. Хмельницкий был брошен в темницу и приговорен к смертной казни»[69].

Эти факты, сообщаемые еврейским летописцем Ганновером, было бы куда более естественным встретить в украинских хрониках, уделявших, как мы знаем, так много внимания вопросу о роли евреев-арендаторов в эксплуатации крестьян. Сообщение о еврее-арендаторе, предающем украинца Хмельницкого в руки пана, могло бы в руках хрониста из казацкой старшины послужить убедительнейшим — а для биографа Хмельницкого — прямо-таки блестящим оправданием антиеврейских эксцессов крестьянской войны. Ганновер в соответствии со всей своей трактовкой вопроса выдвигает свою оценку: он в Захарии Собиленко видит еврея-арендатора, тщательно охраняющего интересы своего пана и чуть было не спасшего страну от ужасного бедствия.

Правда, тут же Ганновер рассказывает о другом еврее, однофамильце Захария — Якове Собиленко, который был другом Хмельницкого и составил хитроумный план спасения Хмельницкого от панского гнева. По его совету, друзья Хмельницкого отправились к пану, уверили его, что Хмельницкий стал жертвой оговора, взяли Хмельницкого на поруки и дали ему, таким образом, возможность бежать в Запорожье и оттуда организовывать войну против Польши.

Очевидно, в этом любопытном рассказе Ганновер передал те слухи о причинах восстания, которые носились среди еврейского населения Украины: в этом бесспорный интерес сообщения. И надо сказать, что по естественности изложения и по правдоподобности всех деталей версия Ганновера представляется много убедительнее других известных нам рассказов о непосредственной завязке «хмельничины» с их многочисленными явно фантастическими подробностями. (Ср. особенно свод почти всех домыслов о начале крестьянской войны в «Сказании о войне казацкой» Величка).

Ж. Еврейские хроники и борьба различных группировок социальной верхушки феодально-крепостнической Польши

Война на Украине XVII века протекала в обстановке острейшей внутренней борьбы разных группировок внутри правящего класса феодальной Польши. Вопрос о тактике по отношению к восстанию вырос в важнейшую проблему внутренней политики. В то время как часть феодалов Польши, в первую очередь, не имеющая непосредственных интересов на Украине, искала путей к компромиссному разрешению конфликта, правильно разгадав такую же готовность со стороны казацкой старшины, использовавшей восстание «хлопов» в своих интересах, магнаты Украины были непримиримы и требовали самых энергичных действий. Это разногласие понятно, ибо всякий сговор с повстанцами мог пойти только за счет некоторого, более или менее далеко идущего ограничения их особых привилегий в крепостнической эксплуатации украинского крестьянства. Подозревая, что король Владислав (он умер в самом начале крестьянской войны) в своем стремлении укрепить позиции королевской власти готов был использовать казацкую старшину, и склонные, таким образом, рассматривать случившееся, как результат «антимагнатских интриг короля», владельцы латифундий на Украине недоверчиво следили за мероприятиями центральных органов власти, действовавших к тому же с обычной для периода «межкоролевья» нерешительностью и медлительностью.

Шляхетство Польши не очень спешило на помощь украинским магнатам. Большинство правящего панства долго недооценивало опасность, угрожавшую со стороны восстания всему феодально-крепостническому строю. Оно рассчитывало на сговор с казацкой старшиной, не понимая, что временами последняя сама была уже не в состоянии противостоять все более грозно вздымающейся волне крестьянской войны. Только следовавшие одно за другим поражения польских войск в войне с Хмельницким, превратившие этот очередной бунт на «крессах» в подлинную войну, непосредственно угрожавшую самому существованию польской государственности, только вырисовывающаяся реальная опасность, что крестьянская война на Украине, распространившаяся уже и на Белоруссию, поднимет против феодалов крестьянские массы «коренной» Польши, заставили позже правящие слои Польши перейти к более энергичным методам борьбы против восставших. Но и тогда еще не прекращаются трения в правящем лагере. Магнаты Украины борются за влияние на руководство военными операциями. Они с горечью отмечают неумение правительства мобилизовать на борьбу все «живые силы» феодально-крепостнической Польши. Они не одобряют стратегических планов командования, осуждают его недостаточную активность, ставя ему в вину военные ошибки и поражения. Магнатство ясно ощущало, что причина поражений польских армий лежала не столько, в бездарности ее командования — эта бездарность была неоспорима, — сколько в том, что многие наиболее влиятельные польские военачальники первого этапа войны принадлежали к той группировке, которая считала возможным и желательным достижение соглашения с Хмельницким. Магнатство в этом видело причину нерешительного характера военных операций и их полной неудачи.

Если к этому добавить происки и интриги всевозможных панских клик, борьбу магнатского честолюбия и претензий, если вспомнить все эти обычные для Речи Посполитой атрибуты политической борьбы, сейчас выступившие в особо подчеркнутом виде, нам станет ясным, почему под пером хрониста-современника, находящегося в контакте с политической жизнью командующих классов Польши, повествование о событиях крестьянской войны не могло не приобрести характера острого политического памфлета.

И с этой точки зрения хроника Ганновера представляет значительный интерес. Она откровенно пристрастна. Излагая военную историю «хмельничины», еврей-хронист не скрывает своих симпатий и антипатий к военным руководителям польской армии, критически оценивает их стратегические планы и дает в результате насквозь тенденциозное освещение событий.

Деятельность главнокомандующего князя Доминика, выдвинутого на этот пост кругами, ориентировавшимися на сговор с верхушкой казачества, получает у хрониста предельно отрицательную оценку. Ганновер считает Доминика прямо-таки злым гением Польши. «Этот князь[70] еще больше увеличил злосчастие евреев и всего королевства польского: он был знаменит своим богатством, и никогда в жизни не участвовал в войнах: он был труслив и мягкосердечен». И дальше по этому поводу Ганновер вспоминает талмудическую поговорку: «Когда пастух сердится на своих овец, то назначает их вожаком слепую овцу». И прибавляет: «И так за прегрешения наши великие случилось и в Польше»[71]. Что казацкая старшина склонна была действительно договориться с панством и что таким образом тактика Доминика не объяснялась только его личной трусостью и не была «бессмысленной», этого Ганновер не понимал. Маневры Хмельницкого, направленные на достижение сговора с панством, изображаются им только как военная хитрость, имеющая шансы увенчаться успехом из-за глупости и трусости польского главнокомандующего.

Но Ганновер был не только очень низкого мнения о военной доблести и политической мудрости Доминика[72].

Ганноверу ясно даже, что несчастный исход военных операций Доминика был обусловлен в значительной степени его примиренческой позицией по отношению к Хмельницкому. Очень показателен в этом смысле рассказ нашего хрониста о битве под Пилявцами. Так же как другой современник-летописец и панегирист князя Вишневецкого поляк Твардовский — Ганновер считает, что единственным виновником поражения был Доминик, заключивший, несмотря на решительные возражения Вишневецкого, перемирие с Хмельницким. Это, убеждает Ганновер, вырвало из рук Вишневецкого неминуемую славную победу. Желая еще нагляднее подчеркнуть тяжесть вины Доминика, Ганновер цитирует фантастическое благодарственное письмо Хмельницкого к Доминику: «Мир тебе, господин наш, великий князь Владислав Доминик, военачальник польского народа. Я и мой народ очень признательны тебе за милость, которую ты нам оказал, милосердно согласившись устроить во вторник перемирие» и т. д. И уже прямым обвинением в сговоре с неприятелем звучала последняя фраза этого вымышленного адресованного Доминику письма. «В благодарность за милосердие, нам тобою оказанное, — писал якобы Хмельницкий, — мы отплатим тебе добром и не разорим подвластные тебе местности, подобно владениям других польских панов»[73].

Но Ганновер идет еще дальше. Он не останавливается и перед прямым обвинением Доминика в предательстве: «Питая вражду к князю Вишневецкому по причине того, что все были очень расположены к князю и имя его было очень прославлено по всей стране, и народ считал, что по своей храбрости и воинскому искусству князь должен был быть гетманом, князь Доминик умышленно задерживал посылку войск на выручку Вишневецкого. Гетман Доминик надеялся, что князь Вишневецкий попадется в руки врагов»[74]. Военные неудачи, которые терпела ка полях Украины руководимая Домиником польская армия, обрекали на разгром и гибель все новые и новые еврейские общины, а всякая попытка сговора с казацкой старшиной могла пойти в первую очередь и главным образом за счет социальной верхушки еврейского населения Украины. Все это достаточно ясно объясняет, почему Ганновер занял такую ярко враждебную позицию по отношению к Доминику и в то же время предопределяет отношение нашего хрониста к другому крупному польскому военному деятелю той поры — к князю Вишневецкому.

Если у Ганновера не оказывается для Доминика ни одного светлого штриха, ни одного оправдывающего слова, то это вызывается стремлением еще рельефнее оттенить все высокие качества героя повествования — Вишневецкого.

Князь Иеремия Вишневецкий, ожесточенно и упорно борющийся с восстанием, совершенно непримиримо и решительно отвергающий всякие компромиссные решения, готовый биться до конца за восстановление «старого порядка» на магнатской Украине, — вот кто в глазах Ганновера олицетворяет воинскую доблесть, ум, благородство и даже высшую справедливость. Мерилом благородства Вишневецкого для Ганновера является, конечно, в первую очередь, его отношение к евреям. И здесь Ганновер впадает прямо-таки в безграничную апологетику. Он безоговорочно причисляет Вишневецкого к сонму «благодетелей Израиля»:

«Князь Вишневецкий (да будет благословенна его память), — повествует летописец, — был грозный в этот час со своим войском в Заднепровье. Он относился чрезвычайно благожелательно к евреям и как военачальник не имел себе равных в государстве. Князь Вишневецкий отступал со своим войском по направлению к Литве, а вместе с ним бежало около 500 хозяев-евреев… Когда грозила опасность с тыла — он приказывал евреям идти впереди; когда опасность была спереди, он выступал вперед, как щит и панцирь, а евреев оставлял позади»[75].

Так, на протяжении всего повествования еврея-летописца, Вишневецкий выступает как мужественный защитник евреев и благородный мститель за них[76]. Жесточайший и кровожадный «князь Ярема» украинских хронистов и народных песен превращается под пером нашего летописца в носителя высшей правды и милосердия. Кровавые «подвиги» Вишневецкого, его карательные экспедиции описываются Ганновером с глубочайшим сочувствием и подлинной радостью. В соответствии со своей классовой позицией он видит в этих расправах с восставшими казаками, крестьянами и мещанами не акт классового террора и мести, а восстановление попранной справедливости. Ганноверу настолько чужда была мысль о возможности оправданий восстания с какой-либо точки зрения, что он готов был даже утверждать, что и сами крестьяне признали кровавую расправу над ними вполне заслуженным возмездием…

Немало внимания уделяет Ганновер и описанию военных операций Вишневецкого. И тут апологетический тон не покидает хрониста. Если ему верить, Вишневецкий не знал ни одного поражения. Если он был вынужден отступить, то это только мудрый стратегический маневр[77]. Если битва, в которой он участвует, кончается поражением польских войск, это случается только потому, что ему помешали (так изображает Ганновер битву под Пилявцами); если Збараж устоял в долгой осаде, это опять-таки исключительно заслуга Вишневецкого[78].

Для Ганновера нет сомнений, что Вишневецкий был крупнейшим польским военачальником и что он по своим воинским талантам превосходил и Хмельницкого. Он убежден, что будь во главе польской армии Вишневецкий, она легко и быстро разбила бы восставших. Отсюда понятно, с какой горечью и раздражением повествует Ганновер об интригах, направленных против Вишневецкого и имеющих своей целью не допустить его к руководству армией. Для него всякий, кто противодействует выдвижению Вишневецкого на пост гетмана, является по существу прямым пособником Хмельницкого. Если верить Ганноверу, самому Хмельницкому удалось ловким маневром отстранить своего опаснейшего врага Вишневецкого от командования польской армией. После защиты Збаража, в которой так отличился Вишневецкий, «король возвеличил князя Вишневецкого над всеми панами и назначил его главнокомандующим всего польского войска». Тогда Хмельницкий уплатил татарскому хану выкуп за пленных гетманов Потоцкого и Конецпольского. «Делал он это не из любви к гетманам, а из ненависти к князю Вишневецкому и из опасения, что тот станет военачальником… Король и все паны были поражены, узнав, что гетманы отпущены татарским ханом, они не знали истинной причины этого, и король восстановил обоих гетманов в их прежних должностях»[79].

Уделив так много внимания коварным интригам, которые плелись вокруг Вишневецкого его многочисленными завистниками и недругами, Ганновер в этом же плане объясняет неожиданную кончину своего героя. «В это время паны преисполнились завистью к князю Вишневецкому, слава которого все время возрастала. И они дали ему отравленный напиток. И умер князь Вишневецкий. Да будет благословенна его память»[80]. В данном случае мы имеем дело не с домыслом нашего хрониста: он повторяет ходившие тогда в широких кругах населения слухи. В самом деле, при острой борьбе противоречивых интересов и честолюбий вокруг поста гетмана с трудом можно было поверить в «естественность» внезапной кончины наиболее удачливого претендента[81].

Князь Вишневецкий под пером Ганновера вырастает в такую эпическую и монументальную фигуру, что рядом с ним представляются совсем мелкими и незначительными другие положительные герои его повествования. Так, Ганновер весьма скупо рассказывает о гетмане Фирлее, хотя он не без удовлетворения сообщает, что тот «нанес православным тяжкое поражение… мстил им, воздавал за все содеянное». О «большом храбреце» Ланцкоронском мы встречаем только несколько слов[82].

Гетман Литвы князь Радзивилл должен был бы привлечь к себе живейшую симпатию Ганновера. Ведь в его позиции было так много схожего с позицией Вишневецкого. Так же как последний, он энергично боролся с хлопами-повстанцами, проводил карательные экспедиции против «мятежников», был непримиримым и не был склонен ни к каким компромиссам. Но здесь чрезвычайно наглядно сказывается «украинский патриотизм» Ганновера и его особое пристрастие к Вишневецкому. Рассказав о расправе Радзивилла с бунтовщиками в Пинске и констатировав с радостью, что «так он отомстил за евреев»[83], Ганновер в дальнейшем больше не вспоминает о грозном литовском гетмане. Герой магнатской Литвы и конкурент его героя — Вишневецкого — не вызывает особых эмоций у нашею хрониста.

Приведенных данных достаточно, надо думать, для того, чтобы судить не только об определенных классовых симпатиях Ганновера, но и об его весьма широкой осведомленности о внутриполитических проблемах Польши тех кризисных лет. Ясно ощущая, как тесно связаны дальнейшие судьбы социальной верхушки еврейского населения Украины с борьбой разных группировок польского панства за выбор той или иной стратегической линии в войне, хронист уделяет этому вопросу особое внимание и оказывается весьма информированным. Чтобы оценить должным образом эту осведомленность хрониста, нужно вспомнить чрезвычайно низкую степень общеполитической информированности еврейского населения Польши и Украины; ведь оно непосредственно не участвует в политической жизни страны и замкнуто в свой обособленный культурный мирок. Тот же Ганновер, очевидно, лучше, чем кто-либо другой из его земляков-современников разбиравшийся в событиях внешнего мира, допускает ряд грубых ляпсусов (хронологического и фактического порядка) в своих немногочисленных экскурсах в область общей истории и политики. Его генеалогические справки о родственных связях польских королей оказываются сплошь ошибочными. Так например, польскую королеву Марию-Людвигу Гонзага, жену Владислава IV и будущую жену Яна-Казимира, наш хронист считает дочерью французского короля[84]; а о самом короле Яне-Казимире Ганновер неверно сообщает, что до его восшествия на престол он был гнезненским кардиналом и примасом Польши, а значит, и так наз. interiex-ом во время «безкоролевья»[85]. Институту interiex-ов Ганновер дает тут же, кстати, интересное объяснение. «Архиепископ в святой общине Гнездо замещает короля, когда тот умирает, чтобы не оставалась Польша без короля, ибо если бы так случилось, люди глотали бы друг друга заживо»[86].

Как мы писали в начале настоящей главы, остальные еврейские хронисты, в полном соответствии с их «философией истории», не уделили внимания рассмотрению непосредственных причин крестьянской войны. У них можно будет найти только самые отрывочные замечания по всему тому, что выходило за пределы изложения «еврейских бедствий». Однако и у этих хронистов то тут, то там оброненные указания могут послужить некоторым материалом для уточнения социальной позиции авторов изучаемых хроник.

Мейер из Щебржешина почти такой же апологет Вишневецкого, как и Ганновер. Он тоже рассказывает много о храбрости «славного князя»[87], говорит о выказанных им «по отношению к евреям доброте и справедливости»[88]. У него мы также встретим известный уже нам из повествования Ганновера рассказ о том, как по наущению Хмельницкого только для того, чтобы не допустить назначения «героя из героев» Вишневецкого на пост гетмана, был отпущен из татарского плена князь Потоцкий[89]. Но восхваление Вишневецкого не сопровождается у этого хрониста отрицательной оценкой его соперников и недругов. Он не отпускает даже по адресу Доминика — этого bete noire современных хронистов — ни одного недружелюбного замечания. И если щедрые эпитеты, отпускаемые Мейером из Щебржешина по адресу Вишневецкого, достаточно ясно говорят об его симпатиях, то все же приходится констатировать его чрезвычайную сдержанность и нарочитую лояльность по отношению к официальным деятелям (наряду с его очевидно недостаточной ориентированностью в политической борьбе среди командующих классов).

Саббатай Гакоген, автор «Послания», сосредоточив все свое внимание на специально еврейских моментах и преследуя главным образом цели информации зарубежных еврейских общин, не счел нужным даже мимоходом задержаться на изображении общеисторического фона событий. Он не только не вспоминает Вишневецкого, но мы у него не встретим даже и простого упоминания о литовском гетмане Радзивилле, несмотря на то, что этот хронист особенно много внимания уделил белорусско-литовским делам. Но зато в полном соответствии со своей уже выше подчеркнутой нарочитой официально-политической лояльностью он посвящает несколько строк памяти умершего короля Владислава. И смерть короля (известие о которой воспринимается, по его словам, еврейским населением, как предчувствие грядущих бед) изображается «первопричиной» всех обрушившихся позже несчастий.

В «Плаче», «Вратах покаяния» и других источниках мы уже не встретим достойных внимания экскурсов в область нееврейской истории и политики.

3. Еврейские хроники и украинское еврейство

Исследуемые нами еврейские хроники должны пролить новый свет и на историю евреев на Украине.

Они ровным счетом ничего не оставляют от концепции «молота и наковальни», проводимой еврейской националистической буржуазной историографией в отношении роли украинского еврейства в крестьянской войне XVII века.

Коротко, эта «теория» сводилась вот к чему: всячески доказывали, что в классовой борьбе XVII века на Украине евреев нельзя рассматривать как субъект исторических явлений. Евреи, дескать, были только объектом: не будучи стороной в грозном историческом столкновении, евреи явились его жертвой.

Поэтому нельзя говорить о какой-либо «вине» евреев, а значит, и о заслуженном «возмездии». Социальная верхушка еврейского населения, согласно этой «теории», была не соучастником польского пана в деле крепостной эксплуатации селян, не проводником укрепления влияния польской феодальной государственности в украинской деревне и в городе, а только его орудием (или даже жертвой). «Полонизм, призвав еврея в исполнители своих насилий над крепостным русским населением, восстановил против него и простолюдина»[90]. Зависимость еврея-арендатора и ростовщика от пана всячески подчеркивалась и преувеличивалась. На последнего перекладывается вся ответственность за угнетение украинских (или «русских», по терминологии этих историков) крестьян. Даже жадность еврея-ростовщика и арендатора объявлялась результатом исключительно «корыстолюбия и бесчеловечности панов, которые своими постоянными и бесчестными поборами с евреев побуждали последних без зазрения совести обирать крестьян, чтобы в случае нужды иметь, чем удовлетворить алчность пана»[91].

Борьба украинского крестьянства, казацкой старшины и украинского мещанства, направленная против польских панов и польского феодального государства, жестоко ударила по еврейству только в силу «рокового» исторического недоразумения. Как любили метафорически выражаться еврейские буржуазные историки, еврейство оказалось «между молотом и наковальней».

Творцом этой наивной, апологетической, научно совершенно бесплодной «теории» надо, очевидно, считать И. Оршанского, наиболее одаренного представителя еврейской буржуазной публицистики 60 — 70-х годов.

И на дальнейших этапах развития еврейской буржуазной историографии теория «между молотом и наковальней» входит в ее «железный инвентарь»[92].

Еврейские буржуазные историки не были заинтересованы в преодолении этой теории, так легко снимающей «вину» с их предков по классу.

Для того чтобы показать, в какой степени еврейская буржуазная историография остается по сегодняшний день на почве излюбленных ею «теорий»: «между молотом и наковальней» и «одноклассовости» еврейского населения Украины — Польши, приведем достаточно показательную цитату из последней работы крупнейшего еврейского националистического историка С. Дубнова, десятки лет работавшего в области истории восточноевропейского (главным образом украинского) еврейства. В своем многотомном произведении, подводящем итог его работам, С. Дубнов пишет: «Украинский крестьянин ненавидел в пане помещика, католика и „ляха“ одновременно, но еще больше ненавистен был ему еврей-арендатор, в котором он видел не только представителя пана, но и чуждого ему „нехристя“. Так попали евреи между молотом и наковальней, между господином и рабом, поляком и русским. На почве, насыщенной вулканическими силами, столкнулись три класса, три религии, три нации и катастрофа оказалась неминуемой»[93].

Как мы уже знаем, еврейские хроники могут быть правильно поняты и истолкованы только при условии правильного учета важнейшего в них момента, а именно того, что социальная верхушка еврейского населения явилась стороной в грозном социальном столкновении между польскими магнатами и польской государственностью, с одной стороны, и украинским хлопом, казацкой старшиной и украинским мещанством — с другой. Эта мысль насквозь пронизывает еврейские хроники. Еврейские хроники бьют по теории «молота и наковальни» не только ценнейшим конкретно-историческим материалом, но ярко выраженными классовыми установками их авторов. В первую очередь это относится к Ганноверу.

Менее всего сам Натан Ганновер, автор важнейшей хроники, подходит под теорию «молота и наковальни», приписывающую евреям роль исключительно объекта в жестокой схватке между классами XVII в. Натан Ганновер не только правильно вскрывает социальные корни крестьянского участия в войне — он занимает в этой войне определенную позицию: поддерживает польских панов против украинских хлопов, он желает победы панам и поражения хлопам. И в этом отношении он — верный сын своего класса; эксплуататорской верхушки еврейского общества — союзника польских панов. Это проявляется и в большом и в малом: в большом, когда Ганновер скорбит о неурядицах в польском магнатском лагере и о неудачливости военачальника Доминика, используемых Хмельницким, и в малом, когда он не забывает по нескольку раз на одной странице при каждом упоминании Хмельницкого прибавить к его имени традиционно-еврейское проклятие: «да будет стерто имя его», а при упоминании «славных» королей и военачальников так же неизменно прибавлять традиционное еврейское благословение: «Да будет благословенна его память».

То же с Мейером из Щебржешина. Для него паны — воплощение всего доброго в человечестве, а хлопы — злодеи. Он пишет, отчетливо отдавая себе отчет в социальном характере конфликта, в момент поражения, нанесенного хлопами польскому войску:

«Бессильные вельможи и начальники отдались во власть злодеев. Так рабы стали властвовать над своими господами. И подвергли они их жестоким и разнообразным пыткам… Грабители, казаки и селяне стали объединяться в ватаги, и у них было одно намерение, один замысел: убить всех евреев…»[94].

А в другом месте он пишет:

«А теперь я поведаю о бедствиях Тульчина. Там в крепости заперлось шестьсот мужественных панов и к ним присоединились сбежавшиеся из разных мест две тысячи евреев, владеющих оружием, и они заключили между собой союз и поклялись стоять друг за друга. Паны находились в цитадели, а евреи защищали стены крепости, и во время приступа они так стреляли, что трусливые православные бежали. Паны и евреи бросились преследовать их и перебили множество врагов»[95].

Читатель согласится, что это описание и трактовка события со стороны хрониста очень мало подтверждает теорию «молота и наковальни»: верхушечка еврейства была стороной в социальном конфликте.

Натан Ганновер прекрасно ощущал теснейшую связь интересов польского панства и социальных верхов еврейского населения Украины. Он достаточно понимал также, что дальнейшие судьбы этих социальных верхов еврейского населения полностью определяются результатами борьбы польского государства с крестьянским восстанием, и ему меньше всего могло хотеться скрывать, что в этой борьбе еврейские социальные верхи не могли не принять посильное и непосредственное участие.

Ганновер особо подчеркивает, как в процессе развертывания борьбы крепнет и цементируется союз «панов» (отметим, что хронист никогда не пишет «поляки», а четко указывает: «паны») и евреев. (Ганновер говорит об евреях вообще, хотя, как мы увидим, ему не чуждо было понимание того, что существуют различные социальные прослойки внутри украинского еврейства). Ганновер рассказывает, что укреплению этого союза между «панами» и «евреями» в самом начале войны весьма способствовала превосходно организованная евреями-арендаторами и корчмарями «служба информации»[96]: «Во всех православных поселениях у евреев были также свои шпионы, и евреи сообщали панам, своим господам все собранные сведения. Из одной общины в другую с верховыми гонцами посылались ежедневно письма, в которых сообщались новости, интересующие евреев и панов. Поэтому паны очень сблизились с евреями и они — паны и евреи — стали один союз, одна душа… Если бы не это, был бы конец, — от чего да хранит господь, — и остатков Израиля»[97].

Этот союз был союзом «по расчету». Союзники следят друг за другом с большой настороженностью. Паны не прочь в первый удобный момент откупиться от восстания за счет евреев. Достаточно вспомнить тульчинский эпизод.

Осада тульчинской крепости, в обороне которой активное участие принимали и евреи, затянулась. Тогда, как рассказывает Ганновер, «православные» порешили отправить панам, находившимся в крепости, мирное предложение, предлагая им мир, при условии, что те, как выкуп за свои жизни, отдадут им на разграбление евреев. «Паны согласились» и стали предательски обезоруживать евреев. «Когда евреи поняли хитрость, — продолжает летописец, — они решили отомстить прежде всего панам, которые нарушили заключенный с ними договор, и постоять за себя». От выполнения планов мести они были удержаны речами главарей общины, указывавших, что такая месть панам вызовет всеобщую расправу с евреями со стороны панства. Эту аргументацию полностью разделяет и наш хронист.

Зато дальнейшее развертывание событий принесло Ганноверу глубокое удовлетворение. После того, как евреи были перебиты, настал черед панов; хлопы жестоко расправились с панами. Как повествует Ганновер, панской кровью был зацементирован их союз с евреями: «Паны, узнав об этом происшествии, сочли это заслуженным возмездием, и с этого времени паны держались вместе с евреями и не предавали их злодеям, и, несмотря на то, что православные много раз присягали панам, что не тронут их, а только евреев, паны им больше не верили. Если бы не это, был бы конец — от чего да хранит господь, — и остатков Израиля»[98].

Хронисты ясно сознавали, что судьбы социальной верхушки украинского еврейства полностью определяются результатами войны против хлопского восстания. Это видно из ряда весьма характерных замечаний. Так, например, Ганновер повествует: «Когда услыхали евреи, что неприятель отступил в свои пределы, а паны следуют за ним, возвращаясь по домам в свои владения, то евреи начали возвращаться по своим местожительствам, туда, где уже водворились польские паны»[99]. Или мы читаем у Мейера из Щебржешина: «В стране еще не наступило успокоение. На Украине еще не мог показаться ни пан, ни еврей»[100].


Еврейские хроники XVII столетия. Эпоха «хмельничины»

Виды украинской мужской одежды XV–XVII вв.


Представители социальной верхушки еврейского населения видели в восставших массах не безликую, обратившуюся против них стихию, а поднявшихся на борьбу крестьян, хлопов из арендованных ими поместий, жертв их поборов и обирательства. В этой многоликой массе восставших они явственно различали своих слуг и подчиненных, т. е. тех, в глазах которых они были единственными и непосредственными носителями эксплуатации. В этом смысле очень красноречив жуткий по своим подробностям эпизод, рассказанный во «Вратах покаяния». «Случай был с одним арендатором, очень тучным человеком; у него вспороли живот и, вырезав кусок сала, заставляли его есть, говоря: „Ты раздобрел и разжирел на нашем…“; вырезая у него полосы на спине, они говорили: „Вот тебе отплата за то, что ты приказал сечь нас за отлынивание от работы“»[101].

Тут же следует вспомнить два рассказа, записанные автором «Плача». В первом повествуется про казаков, которые оделись в еврейские праздничные костюмы, имитируя еврейскую свадьбу. «И они разговаривали, шутя, по-еврейски: ведь они служили у евреев, зарабатывали у них свой хлеб»[102]. «А теперь я вам расскажу, что сделала одна девка-служанка со своей госпожой: она заставила госпожу одеть ее платье и выгнала ее из дому. Она отвела госпожу туда, где находились разбойники, и стала насмешливо спрашивать ее: „Все ли ты прибрала и сделала ли ты все, что нужно?“. „Ты так поступала со мной всегда, — сказала она потом, — да не будет тебе спасения“»[103].

Весь приведенный в «еврейских хрониках» материал — четко выраженная тенденция хронистов и их интерпретация исторических явлений — является достаточным доказательством того, что в этой войне социальная верхушка еврейского населения Украины должна рассматриваться как воюющая сторона. Ее роль как стороны в остром социальном столкновении, конечно, измеряется не степенью ее непосредственного участия в самой вооруженной борьбе, а ее социальными позициями. Однако будет не лишним для задач нашего исследования отметить, что «еврейские хроники» дают немало данных, свидетельствующих также о непосредственном участии евреев в вооруженной борьбе с повстанцами.

Наиболее подробно рассказывают хронисты об участии евреев в защите крепости Тульчин. Здесь, как повествует Ганновер и Мейер из Щебржешина, «собралось до двух тысяч евреев, и среди них были и храбрецы, обученные военному делу». И евреи не раз, по их словам, «обращали православных в бегство». Только измена панов открыла повстанцам доступ в крепость[104]. Еврейские летописцы рассказывают также об участии евреев в защите Полонного[105], Бара[106], Острога[107], Замостья[108], Комарно[109] и приводят отдельные эпизоды этой борьбы[110]. Ганновер рассказывает и об отряде в 1000 воинов-евреев, выступившем в рядах польской армии в поход во время четвертого наступления «православных и татар»[111], и о нескольких сотнях евреев, участвовавших в карательных экспедициях Фирлея[112].

Эти приведенные еврейскими летописцами данные частично подтверждаются свидетельствами и других источников.

Так, об участии евреев в защите Тульчина рассказывают как польские (например, автор «Historia о buntach»[113]), так и украинские летописцы. Величко говорит о «много боронившихся» евреях в Нестерварском, т. е. Тульчинском, замке[114].

Активное участие евреев в вооруженной борьбе находится, конечно, в резком противоречии с традиционным представлением о «польском еврее» той поры. Однако следует отметить, что при более пристальном изучении источников фигура владеющего оружием польско-украинского еврея (разных социальных прослоек) не покажется неправдоподобной. Напомним неоднократно цитировавшееся в литературе свидетельство посетившего Украину папского нунция Коммендони (1564) о том, что украинские евреи «пользуются равными со всеми правами» и «им даже дозволено носить сабли и ходить вооруженными»[115]. Впрочем, последнее явно относится только к евреям, которые «владеют землями» и «держат в аренду пошлины и приобретают большие богатства». В «респонсах» польско-украинских раввинов XVI–XVII вв. разбираются несколько казусов, говорящих о том, что владение оружием не было необычным явлением среди украинского еврейства, особенно среди арендаторов, живших в тревожной обстановке тогдашнего села[116].

Специфические условия жизни на «крессах», постоянная угроза татарских набегов, казацких и крестьянских восстаний придавали особый военно-крепостной оттенок городскому быту. На евреев-горожан зачастую возлагаются некоторые обязательства и по обороне города. Так, например, в городе Ржешове по статуту 1627 г. евреи-горожане выбирали из своей среды hetmana żydowskiego (еврейского гетмана), который совместно с двумя «гетманами»-христианами должен был руководить обороной города[117]. Еврейский «кузнецкий цех» в этом же городе по своему уставу был обязан иметь определенное количество вооружения[118]. В этой обстановке возникает и особый архитектурный стиль синагог «крепостного» типа: с толстыми стенами, узкими бойницами, которые используются как крепостной редут. О попытках такого использования синагог есть материалы и в наших еврейских хрониках.

Более всего укрепляет доверие к сообщениям хронистов этот сухой протокольный тон, в котором они повествуют об участии евреев в боевых столкновениях. Законченные выразители идеологии своего класса и времени, наши хронисты очень далеки от того, чтобы по-особому смаковать или преувеличивать воинские доблести своих одноплеменников. По их представлению, своевременно дать выкуп и этим спастись всегда будет значительно разумнее[119]. А если уже говорить о «национальной чести», о героизме, подвигах и т. д., то в их глазах героями являются те, кто с безропотным мужеством идет на заклание «за святость имени» (т. е. за веру). Описывая эти «подлинно еврейские» — в их глазах — подвиги, наши хронисты, как мы увидим, окажутся не в пример более красноречивыми.

Разгром ударил с далеко не одинаковой силой по различным слоям еврейского населения. Социальная война, обращенная против еврея-арендатора, ростовщика, купца как сообщника феодала, ударила между тем сильнее всего по социальным низам еврейского населения. Последним при наступлении повстанцев труднее было бежать: у них не было лошадей и телег и не на что было купить их[120]. Часто в городах, подвергавшихся всем ужасам осады, из еврейского населения оставались только бедняки. Так было, по словам хронистов, в Пинске, где было перебито только «множество нищих и бедных евреев, не смогших по недостатку средств бежать»[121]. Это же повторилось в Бресте[122], в Люблине[123].

Ганновер рассказывает, что при первых признаках успокоения первыми на родину возвращаются бедняки, и причин для этого достаточно: у них не было больше возможности скитаться на чужбине[124]. Но так как «успокоение» оказывается очень нестойким, при новом подъеме волны они же падут первыми жертвами.

Следует отметить один очень интересный факт, рассказанный Ганновером: в непосредственной вооруженной борьбе с повстанцами активное участие принимает еврейская беднота. Ганновер сообщает[125], что к войску Фирлея, расположившемуся боевым порядком у Замостья, «присоединилось несколько сот храбрецов из еврейской бедноты»[126]. Очевидно, социальная верхушка польско-украинского еврейства сумела переложить полностью на плечи бедняцкой массы вооруженную защиту своей жизни и имущества, оперируя при этом лозунгами «еврейского единства», борьбы «за веру» и т. д., но не в меньшей мере, надо полагать, используя материальную зависимость и социальное подневольное положение плебейских слоев еврейского населения.

Здесь мы подходим вплотную к чрезвычайно важной проблеме.

Социальные причины движения с необычайной яркостью прорываются через национально-религиозную оболочку его. По ходу изложения нами уже отмечался переход широких слоев мелкой польской шляхты на сторону восставших, точнее на сторону казацкой старшины, предательски использовавшей движение в своих классовых интересах. С другой стороны, известно, что крупное «православное» землевладение было полностью в правящем лагере — в лагере врагов восстания.

Вспомним роль киевского воеводы Адама Киселя, этого, по его собственному определению, natione polonus, gente ruthenus. Больше того, активными противниками крестьянской войны оказываются и высшие православные иерархи Украины. А крестьянские массы — эти «защитники православия» — в самом начале восстания, наряду с фольварками польских магнатов, католическими костелами и еврейскими лавками, разгромили Густинский и Мгарский православные монастыри.

И, естественно, возникает вопрос, приняли ли социальные низы еврейского населения Украины и в какой мере — участие в антифеодальной борьбе масс. Как мне уже пришлось писать в другом месте, классовый спектр еврейского населения Украины был значительно более ярким и полным, чем это обычно изображается националистической историографией. Среди плебейских элементов еврейского населения Украины мы встречаем в конце XVI и начале XVII вв., например, ландскнехтов. Так, среди наемников Валленштейна было несколько евреев, выходцев из польской Украины. Но что еще важнее для нашей темы, отдельные евреи из украинских земель подвизаются и у себя на родине на военном поприще в рядах казачьих отрядов. Напомним здесь неоднократно цитированное показание из респонсов р. Иоэля Сиркеса об еврее-рыцаре, Борохе, погибшем во время московского похода 1610 г. в рядах казацкого войска. Причем, этот текст говорит, что указанный Борох был не единственным евреем в этом отряде. Респонс так и начинается: «Нас было одиннадцать хозяев, служивших в войске»[127].

Для позднейшего времени у нас есть еще более любопытный материал. Так, мы встречаем евреев-казаков и в Запорожской сечи — в месте, куда сходятся со всех концов юго-востока Европы разноплеменные плебейские элементы. Дошедшие до нас биографические данные об евреях-запорожцах показывают, что и они, при всей необычности их судьбы, были выходцами из обычной еврейской среды, типичные люди своего времени. Если здесь же отметить, что из дошедших до нас ста с небольшим «аттестатов» казаков четыре свидетельствуют об еврейском происхождении их владельцев (а всего нам известно о восьми евреях-запорожцах, служивших в течение одного и того же десятилетия в войске), то при всей случайности этой пропорции нельзя не прийти к выводу, что еврей-запорожец не был совершенно необычным явлением[128].

Встречаем мы позже евреев и в составе гайдамацких отрядов. Об этом согласно свидетельствует ряд источников. Так, например, в «Кратком известии о заграничных делах» 1767 г. сказано: гайдамаки «не из одних запорожцев состоят, но по большею частью между ними природные поляки, жиды, волохи и др. наций беспокойные люди находятся». Больше того, из недавно опубликованных документов мы узнаем даже о действовавшей на Украине в годы, непосредственно следовавшие за «колиивщиной», шайке евреев — вооруженных грабителей, состоявшей из 10 человек. Любопытно, что они строго придерживались еврейских религиозных обычаев. Так, прибыв в пятницу на место грабежа и не застав хозяина дома, они отправились в ближайшее местечко, чтобы там провести субботу, как это полагается благочестивым евреям. В ночь на воскресенье они возвратились, убили помещика (офицера русской службы капитана Цыгана), ранили его жену и основательно пограбили[129].

Даже разрозненные факты такого характера — уже не исторические курьезы. Они ломают твердо сложившееся представление о социальной структуре и быте еврейского населения Украины той поры.

Но сейчас вопрос ставится не об евреях-одиночках среди хлопско-казацких отрядов, а об участии целых прослоек евреев.

Обратимся к тому скудному материалу, который дает некоторый ответ на этот вопрос.

Житель Стародуба Григорий Климов, рассказывая московским властям в самые первые месяцы крестьянской войны о событиях на Украине, сообщил между прочим об отношении евреев к Хмельницкому: «а жиды де многие крестяца и приставают к их же войску[130]. А лях де хотя и похочет креститца, а их не принимают, а всех побивают»[131]. Значит, если верить стародубцу, еврейское население массами переходит к Хмельницкому, и это приветствуется повстанцами. С не меньшей категоричностью говорит об этом же Федор Арсеньев в донесении к царю Алексею Михайловичу. Он пишет (2 декабря 1648 г.), что, по полученным им сведениям, Хмельницкий захватил Вишневецкого в плен. Многие же евреи крестились и живут теперь в городах заодно с казаками[132]. В актовом материале московских приказов сохранилось еще одно весьма глухое известие (со слов какого-то грека-купца) о том, что «иные де многие жиды крестились»[133].

Здесь же следует отметить один запечатленный в раввинских респонсах факт, сам по себе на первый взгляд незначительный, но представляющийся нам весьма знаменательным. Никольсбургский (в Моравии) раввин записал следующее свидетельское показание: «Я знаю эту женщину, и имя ее Буня, на нашем языке Бунька, а мужа ее звали Иосиф, и они проживали в святой общине Бурза… а в четверг, после праздника, туда явились бунтовщики и вечером того же дня они учинили резню среди бежавших туда евреев… И вот, я знаю, что именно тогда муж этой женщины был убит рабочим, мстившим ему за то, что тот иногда бил его, когда он портил работу… После этого показала женщина: рабочий указанного еврея, прислужник в принадлежащем ему шинке, зарезал из мести». Мы выделяем этот респонс[134] из многочисленных аналогичных свидетельств, так как по ряду признаков представляется почти несомненным, что убийцей упомянутого Иосифа был еврей[135]. Таким образом, есть как будто основание считать, что в данном случае мы встречаемся с фактом классовой мести еврея-работника, действовавшего под влиянием революционного подъема, охватившего «иноверные» массы.

Нет сомнения, что дальнейшие исследования различных источников эпохи крестьянской войны дадут еще дополнительный материал к вопросу об участии социальных низов еврейского населения Украины в антифеодальной борьбе. Нужно ли напоминать, что даже самая постановка такой проблемы совершенно невероятна для националистической историографии «Хмельничины» во всех ее национальных секторах.

Что же рассказывают еврейские хроники об участии в крестьянской войне социальных низов еврейского населения?

Переход на сторону повстанцев был неизбежно связан (в исторически сложившихся условиях) с актом крещения, но крещение было зачастую и единственным способом сохранить свою жизнь. И в большинстве случаев, когда хронисты говорят о крещении, нельзя еще делать вывода, что мы здесь встречаемся с переходом в ряды повстанцев. Следует тут же отметить, что хронисты чрезвычайно нехотя говорят вообще о случаях «измены вере». Некоторые, например, Саббатай Гакоген Рапопорт, об этих фактах не говорят вовсе.

Ганновер и Мейер из Щебржешина отделываются одним упоминанием[136]; автор «Плача» также чрезвычайно лаконичен: говоря о разгроме Погребища и Прилук, он отмечает: «многие изменили своей вере»[137]. Но зато все хронисты становятся значительно красноречивее, когда рассказывают о последовавшем после победы польского панства возвращении в иудейство крестившихся[138].

Автор Tit hajawan[139] не поставил себе никаких далеко идущих историографических или литературных задач; он с протокольной сухостью фиксировал факты. И он в нескольких местах после упоминания местности вместо привычного «убито столько-то душ евреев» отмечает «крестились»[140]. Но одна запись в этой хронике привлекает особое внимание. При упоминании местности «Петровы ворота»[141] записано: «Было там много евреев. Часть их отправилась на войну[142], часть же крестилась»[143]. И невольно возникает мысль, не является ли эта лапидарная запись глухим отголоском острой внутренней борьбы, расколовшей еврейское население поселения на два лагеря: на врагов и на союзников восстания. А о скольких аналогичных фактах до нас не дошло никаких сведений… Это все, что может быть извлечено из еврейских хроник по интересующему нас вопросу. Мы не находим у них ни одного прямого указания. Но надо полагать, что наши хронисты знали об этом значительно больше, чем сочли нужным поведать.

Из предшествующих замечаний видно, что мы далеки от утверждения о сколько-нибудь массовом переходе еврейских социальных низов на сторону повстанцев. Но такое явление, частично засвидетельствованное другими источниками, в каких-то ограниченных масштабах бесспорно имело место. Установление истинных масштабов этого явления — одна из интереснейших очередных проблем, стоящих перед исследователями истории крестьянской войны на Украине. Об этом явлении не могли не знать еврейские хронисты. Но их молчание, конечно, не случайно. Оно достаточно красноречиво и определилось их политико-идеологическими установками.

Страшные по своей неожиданности и трагические по своим последствиям события крестьянской войны на Украине эксплуататорскими классами еврейства самым широким образом используются для укрепления идеологии национально-религиозного единства — этого основного средства их духовного господства над массами. И умный и наблюдательный мистик Ганновер, велеречивый обыватель Мейер из Щебржешина, сентиментальный автор «Плача», строгий охранитель традиций Саббатай Гакоген Рапопорт, многочисленные сочинители поминальных молитв — все они полностью подчиняют этой задаче свое изложение и расценивают свои произведения в первую очередь с точки зрения их соответствующего воспитательного значения.


Еврейские хроники XVII столетия. Эпоха «хмельничины»

Гравюра из «Плача», посвященного бедствиям, перенесенным евр. населением Украины во время крестьянской войны.

(Из Бодлеанской библиотеки в Оксфорде)


Эти «внутренне-еврейские» тенденции хронистов обнаруживаются с такой отчетливостью даже при самом беглом просмотре текстов, что мы здесь считаем необходимым ограничиться только немногими замечаниями.

Показывая на опыте событий все значение еврейской солидарности, хронисты (в первую очередь Ганновер) оказываются особенно многословными. Подчеркивание общности интересов всего еврейства оказывается для хронистов тем более существенной задачей, что они, как мы знаем, замечали наличие различных социальных прослоек в еврейском населении Украины, Белоруссии, Польши. Кагальные (общинные) организации и сейм («ваад четырех стран») как верховная организация автономного польско-украинского еврейства — эти органы классового господства социальной верхушки еврейского общества — в годы описываемой войны предпринимают ряд чрезвычайных мероприятий, долженствующих продемонстрировать все жизненное значение еврейской национальной солидарности. Установление покаяния, назначение дней общественного поста, сбор и ассигнование немалых средств на выкуп пленных (у татар) и на оказание помощи погромленным, беженцам и т. д. — все это были духовные и материальные средства укрепления позиций общинных организаций, реальной власти которых грозит сейчас, в годы революционного подъема, явная опасность.

В этой связи нужно вспомнить одну очень любопытную строфу, которую мы встречаем в написанном на идиш «Плаче», посвященном бедствиям, перенесенным еврейским населением Литвы во время похода московских войск 1656[144]. («Плач» этот как исторический источник лишен почти всякого значения.) «Что было, — спрашивает автор „Плача“ — причиной ниспосланных бедствий? Это то, что богатый не приходил на помощь бедняку»[145]. В этом заявлении нельзя не услышать приглушенного голоса социальных низов еврейского населения. Не случайно мы эту строфу встречаем в «Плаче», напечатанном на идиш, рассчитанном на женщин, которые не знали древнееврейского языка, языка литературы и культа (начинается «Плач» — «Вы, милые женщины»). Хотя здесь звучит не голос социального протеста, а обращение к благотворительности богачей, интересно, что этот призыв остался неподхваченным. Ни у одного из хронистов мы не встретим и намека на упрек по адресу богачей. Наоборот, все они очень подробно говорят о «подвигах благотворения», проявленных имущими слоями еврейского населения.

Неудивительно поэтому, что хронисты оказываются панегирическими истолкователями и популяризаторами всей этой деятельности общинных организаций и уделяют особое внимание прославлению «благочестивых» и «мудрых» постановлений «ваада», кагалов, раввинских авторитетов. Особо задерживаются хронисты на постановлениях, носящих на себе явный отпечаток социального маневра и долженствовавших быть воспринятыми широкими массами еврейского населения как доказательство проявленной по отношению к нему заботы со стороны «пастырей» еврейства. Так, Ганновер и Мейер из Щебржешина подробно рассказывают о существенных облегчениях, внесенных в практику об «агунах», т. е. о женщинах, смерть мужей которых не может быть точно засвидетельствована. Если строго придерживаться норм талмудически-раввинского права, эти женщины оказались бы осужденными на вечное вдовство[146]. Много говорят хронисты об актах благотворительности. Острый социально-демагогический привкус этой филантропии особенно сильно чувствуется в следующем очень любопытном эпизоде, рассказанном Ганновером.

Когда армия повстанцев подходила к Люблину, сообщает хронист, «более почтенные жители-евреи уехали из города за реку Вислу и оставили в городе несколько сот хозяев из бедноты, передав им большие средства для благотворения среди бедняков и особенно среди беженцев из разных мест»[147].

Но интересно, что некоторые очень знаменательные постановления ваада не находят никакого отражения в хрониках.

Так, например, «литовский ваад» принял в 1650 г. постановление, в котором писалось:

«В эти тяжкие времена все видели, какие великие злоключения и напасти и сколь многие горькие страдания обрушились в годину жестоких гонений на весь дом израилев… многие десятки тысяч евреев были убиты (бог мести да отомстит за кровь их, пролитую, как вода…). Поэтому всякий… да преисполнится печалью и соблюдает траур по случаю пережитых тяжких бедствий».

В ознаменование траура под угрозой проклятия («херема») было запрещено носить «адамашковое», атласное, «тобинковое» или шитое золотом платье. Соболий, лисий и куний меха запрещалось употреблять, кроме как для «женской шубы для ношения по субботам и праздникам». Запрещалось «нашивать золотые и серебряные галуны», украшать себя «золотыми цепочками и ожерельями из жемчуга» и т. д.[148]. Если бы речь шла только об ознаменовании траура, у хронистов, несомненно, нашлось бы место для упоминания об этом постановлении. Но для более или менее проницательных современников было ясно, что вся эта мелочная регламентация траура преследовала не столько ритуально-поминальные задачи, сколько имела целью всячески ограничить демонстрацию богатства верхушечных слоев еврейского населения, ограждая их этим от «зависти» «иноверных». Что «траур» выполнял, главным образом, эту задачу, видно, например, из такого замечания в постановлении: «однако, всем тем, что запрещено выше по отношению к нарядам и платьям, разрешается убирать столы и постели». Значит, дома, вдали от недоброжелательных глаз, не возбранялось показывать и соболя, и золото, и драгоценности. Теперь понятно, почему это и аналогичного характера постановления хронисты не считали необходимым вспоминать.

С исключительно интересным случаем использования конкретных исторических событий в целях укрепления авторитета кагала мы встречаемся в хронике «Врата покаяния». Хронист повествует, что в городе Бар в результате происков «доносчиков и отступников» был повешен глава общины, заключен в тюрьму раввин и была нарушена, в интересах этих доносчиков, «хазака» (предоставляемое общиной монопольное право на эксплуатацию какого-нибудь объекта). «Но, — удовлетворенно сообщает хронист, — там было показано господне возмездие», а именно: во время нападения повстанцев погибли эти действовавшие в нарушение «хазаки» арендаторы, а также как будто и паны, предоставившие им эту «грешную» аренду и так жестоко расправившиеся с общинными заправилами. В хронике этот эпизод изложен нарочито туманно, полунамеками, которые сейчас не полностью могут быть вскрыты[149].

Хронисты явились апологетами еврейской солидарности не только в масштабе своей страны. Сейчас обстоятельства сложились так, что хронисты на своей личной судьбе почувствовали все реальное значение прославляемого «братства» еврейства всех стран «рассеяния». Десятки тысяч украинских евреев нашли спасение в Германии, Турции, Италии, Голландии и других странах. На чужбину попали и сами авторы хроник и они, так же как тысячи их земляков, должны были прибегнуть к помощи зарубежных «братьев», вкусить от горького хлеба благотворителей. Следует напомнить, что хроники, написанные и напечатанные далеко за рубежом Украины и Белоруссии[150], должны были служить главным образом целям информации зажиточных слоев еврейского населения тех стран, где нашли свое прибежище беженцы, о бедствиях, перенесенных украинским еврейством.

Прославляя подвиги благочестия общин Турции, восхваляя широкую благотворительность «святой общины венценосного Рима, славного и справедливого Ливорно, блистательной Венеции», поведав, что, «где бы ни пролегал путь спасшихся от меча врага — как то: в Моравии, Австрии, Богемии, Германии, Италии, — они всюду встречали милосердный прием со стороны наших братьев — тамошних евреев»[151], хронисты не столько отдавали долг чувству благодарности, сколько стремились возможно усилить приток пожертвований в пользу эмигрантов из Украины.

Собственно говоря, эту же цель преследовал специальный и несколько выпадающий из изложения раздел в хронике Ганновера. В конце своей хроники Ганновер помещает несколько страниц[152], посвященных описанию «обычаев Польской страны, покоящихся на благочестии, справедливости и правде». Описание ведется, как об этом был предварен читатель, многоречивым заглавным листом, «по шести столпам». «Столпы» эти следующие: 1) «Столп изучения закона» (торы); 2) «Столп богослужения»; 3) «Столп благотворительности»; 4) «Столп правосудия»; 5) «Столп правды» и 6) «Столп миролюбия». Это «описание» почти полностью лишено значения исторического источника. Оно ведет идеализированную, прикрашенную и исполненную такой безудержной апологетики картину, что эти страницы правильнее было бы рассматривать, как нарисованную фантазией Ганновера картину страны идеальных еврейских обычаев (нечто вроде еврейской утопии[153]. Общество, о котором повествует хронист, перенесено его мыслью в мир «чисто духовных ценностей». О «низменной материи» на этих страницах совершенно не говорится. Уделив почти все свое внимание проблеме постановки образования (первому «столпу» посвящено почти столько места, сколько остальным пяти вместе) и благотворительности, наблюдательный Ганновер, используя кое-какой реальный материал о порядках, существовавших в современном ему польско-украинском еврейском обществе, по существу излагает свои педагогические и общественные идеалы. Мы не задерживаемся здесь на рассмотрении этих по-своему интересных страниц, так как это лежит вне пределов нашей темы, а классовое лицо Ганновера вскрывается с достаточной отчетливостью на историческом материале хроник.

Но нас занимает сейчас, главным образом, другое. Нетрудно понять специальное целевое назначение этого экскурса. Он должен был высоко поднять престиж беженцев и этим самым еще значительнее усилить приток пожертвований. Не случайно поэтому, так подробно и конкретно повествует Ганновер о различных формах благотворения, существовавших у евреев Польши. Это, по существу, программа благотворительной деятельности, которую хронист в такой деликатной полузавуалированной форме предлагает богатым евреям Германии, Голландии, Турции, Италии и других стран[154].

Всяческое прославление необыкновенной учености «польских раввинов и рош-гаиешив» (руководителей «духовных академий»), которому Ганновер посвящает в том же экскурсе не один абзац, непосредственно отвечало интересам той группы беженцев, с которыми Ганновер был связан самым тесным образом. Эта тема интересует его и в чисто профессиональном плане. Многочисленные представители клира жадно ищут (и, как известно, массами получают) приглашения на занятие всяческих духовных должностей на местах своего нового местожительства.

Если хронистами всячески культивируется тема «еврейской солидарности», им необходимо, конечно, показать и «общееврейское» (или, как принято было выражаться в националистических кругах, «вечноеврейское») в самых бедствиях.

Хронисты, как мы помним из предшествующего изложения, с достаточной иногда ясностью ощущали социальную подоплеку событий. Они, как было показано, были очень далеки от понимания развернувшейся перед ними жестокой борьбы (взятой в целом), как «войны за веру». Не вполне скрыта от их глаз была и социальная расчлененность еврейского общества, а у Ганновера мы встречаемся с замечаниями, показывающими, как близко он подошел к правильному пониманию социальных причин войны.

Но несмотря на все это, впадая зачастую в прямое противоречие со своими собственными высказываниями, еврейские хронисты, все в равной мере, свои описания «еврейских бедствий» выдерживают в строжайшем соответствии со стандартом повествования о «гибели за веру» (или, по их специальной терминологии, «за святость имени»), сложившимся в националистически-клерикальной еврейской летописной традиции. Это противоречие легко объясняется классовой природой хронистов. Всей впитанной ими культурой и своим классово и национально ограниченным сознанием они были подготовлены к осмысливанию событий в «вечно-еврейском» национально-религиозном аспекте. Только такая трактовка делала возможной использование всех этих жесточайших бедствий для укрепления и пропаганды еврейского религиозно-национального единства.

Задачи хронистов (стало быть, и социальной верхушки украинско-белорусского еврейства) максимально были облегчены тем обстоятельством, что по сложившимся условиям переход на сторону восставших был сопряжен с актом крещения. Как уже отмечалось, хронисты неохотно и скупо, явно скрывая многое, рассказывают о случаях «вероотступничества». Но с тем большим пафосом многословно и со многими особо поучительными, с их точки зрения, подробностями хронисты повествуют о героической «твердости в вере» и засвидетельствованной десятками тысяч трупов жертвенной готовности «покласть свои выи на заклание». И есть хроники, которые почти полностью посвящены описанию такого «мученичества за веру». Это относится к таким произведениям, как уже упомянутые выше «Врата покаяния» и особенно к остававшейся до недавнего времени неизвестной хронике «Zaar bath rabim»[155]. Из этих хроник только первая представляет в некоторой части исторический интерес, вторая же является явной компиляцией. В них характерно подробнейшее описание всех ужасов, сопровождавших разгром еврейских общин, еще ярче оттеняющее проявленную «твердость в вере» и отсутствие в этих хрониках упоминания о случаях крещения.

Излагая историю бедствий, хронисты традиционно начинают с Немирова и Тульчина. Это были первые крупные общины, подвергшиеся разгрому. И память о многочисленных жертвах, погибших «за святость имени» в этих городах, запечатлелась особенно сильно. Ко дню разгрома Немирова был приурочен и ежегодный поминальный пост в память «бедствий 5408 г.»[156]. Естественно поэтому, что о событиях в Немирове и Тульчине хронисты повествуют особенно подробно. Описанию разгрома других общин они уделяют значительно меньше внимания.

Так, вспоминая Гомель, Ганновер ограничился таким лапидарным замечанием: «в св. общине Гомеля были убиты неисчислимые тысячи евреев за святость имени, а оттуда казаки направились и т. д.»[157]. Но вот в хронике Саббатая Гакогена наиболее подробно как раз повествуется о «бедствиях» Гомеля[158]. Очевидно здесь мы встречаемся с ярким выражением «местного патриотизма» хронистов, происходящих из Польши и особенно из Белоруссии, стремящихся — в противовес «украинцу» Ганноверу — наделить достаточным ореолом мученичества и «своих» земляков; однако если мы сравним рассказ Ганновера о Тульчине и Саббатая Гакогена о Гомеле, то увидим, что они составлены по совершенно одной и той же стандартной схеме, а именно:

Схема рассказа Ганновера о бедствиях Тульчина. Схема рассказа Саббатая Гакогена о бедствиях Гомеля.
1. Описание событий, сопровождавших захват повстанцами Тульчина. 1. То же о Гомеле.
2. Речь раввина, призывающего народ быть твердым в вере. 2. См. п. 3 в схеме Ганновера.
3. Приход посланца от казаков и его речь, призывающая евреев креститься. 3. См. п. 2 в схеме Ганновера.
4. Отказ евреев от крещения и их добровольная отдача себя на «заклание во славу имени». 4. То же.

Это сопоставление достаточно убедительно, надо думать, демонстрирует тождественность методов литературно-идеологической обработки хронистами исторических фактов…

Подчинив все свое изложение задачам укрепления идеологии национально-религиозного единства еврейства, хронисты уделяют меньшее внимание задачам чисто религиозной пропаганды. Так, Ганновер на ряде примеров «доказывает», что только покаяние и божья милость спасли еврейское население Львова и Люблина от гибели[159]. Очень много религиозно-моральных ламентаций мы встречаем в «Плаче». Автор его начинает свое произведение следующим характерным абзацем: «Каждый, кто прочтет этот „Плач“, испытает потребность в раскаянии, молитве и благотворении. И господь перестанет посылать бедствия на Украину, Литву и Моравию»[160].

Такого рода заключительной формулой традиционно заканчиваются еврейские исторические памятники, повествующие о «бедствиях».

Особенно целеустремленным в своих религиозно-моралистических тенденциях является автор «Послания». Принадлежавший сам к крупнейшим представителям раввинской иерархии, он особенно подчеркивает религиозное мужество раввинов, вкладывает в уста «духовных пастырей» длинные речи, исполненные религиозной апологетики, и т. д.[161].

«Внутренне-еврейские» тенденции хронистов проявлены, таким образом, очень отчетливо. В основном они сводятся к апологии национально-религиозного единства еврейства, этого главного средства духовного господства эксплуататорской верхушки еврейского населения над широкими массами. Этой задаче хронисты полностью подчиняют свое изложение. Расценивая свои произведения в первую очередь с точки зрения их воспитательного значения, хронисты подвергают фактический материал нужному отбору и необходимой литературной обработке.

«Пучина бездонная». Хроника Натана Ноты Ганновера

Предисловие сочинителя

Еврейские хроники XVII столетия. Эпоха «хмельничины»

Титульный лист первого издания хроники Натана Ганновера «Пучина бездонная» (Венеция, 1653)


Книга «Пучина бездонная»[1], подробно рассказывающая о войнах и бедствиях, происходивших у наших братьев, сынов Израилевых, в странах Русь[2], Литва и Польша, в годы 5408 и 5409 от сотворения мира (1648 и 1649 — М. К.), и о причинах этих бедствий, о том, как православные восстали против королевской власти и соединились с татарами, потомками злодеев. Здесь описываются также обычаи польских общин, основанием которых служат шесть столпов мира. Автор этой книги почтенный еврей, мудрый и благородный учитель и раввин наш Натан Нате, сын святого учителя и раввина Моше Ганновера, благословенна память праведника и да отмстит Господь за кровь его, из святой общины Заслав, что в стране Русь.

Впервые напечатано в Венеции в 5413 году от сотворения мира (1653)[3].

Я тот муж, глаза которого узрели жезл гнева, каким разил господь народ израильский своего первородного сына, как он низверг с небес страну своего великолепия, вожделенную Польшу, прелестнейшее украшение вселенной, поглотил и не сжалился над пристанищем Якова, своим заповедным убежищем, и не вспомнил про землю, подножье ног своих, в день гнева и возмездия[4]. Все это[5] предсказал царь Давид в своем пророчестве, как соединятся татары с православными, чтобы уничтожить Израиль, избранный народ в этом (408) году[6] от сотворения мира. И сказал им по своему обычаю православный народ: «Кто хочет остаться в живых, пусть изменит своей вере и пусть напишет на роге быка, что он отказывается от Израиля и от его бога»[7]. Но не послушались этих слов сыны Израиля, и простерли свои выи на резню за святое имя[8] и гаоны[9] страны, и остальные мужи, и женщины и малые дети, и вся его община. Бог мести да отомстит за них и вернет нас в нашу страну. Об этом бедствии предостерегал царь Давид в 32-м псалме, в котором сказано: «За то помолится тебе каждый праведник в то время, когда тебя можно будет найти». дабы избежать бедствия. Сумма числовых значений букв, входящих в слова «время, когда тебя можно будет найти», равняется числовому значению такой фразы: «православный и татарин соединились вместе (пес и кот), чтобы в этом 5648 году[10] уничтожить народ израильский, который уподобился заблудшей овце» (а литера «алеф» не включена была мною в подсчет)[11]. Также и 64-й псалом говорит об этом же бедствии: «Спаси меня, боже… утонул я в пучине бездонной… поток увлекает меня» и т. д. Гематрия[12] «Утонул я в пучине бездонной» равна гематрии «Хмель и татарин соединились с православными» (скорпион и пчела)! Поток равен в своей гематрии: «Хмельницкий[13], православный и татарин утопили меня в потоке гнева и греха». (Ведь по шляхетскому обыкновению его имя изменили на Хмельницкий, а по-русски он именуется Хмелем[14]).

О нем сказал гаон р. Иехиель Михель из святой общины Немиров, который отдал свою чистую душу за святость имени: слово «Хмель» состоит из начальных букв такой фразы «chewlej moschiach jowoj leolam» (Муки, которые возвещают приход Мессии, наступят на земле[15], а после них придет глашатай доброй вести).

Я назвал эту книгу «Пучина бездонная», так как в этом названии заключен намек на ужасное бедствие, и на народ татарский, и на православных — это враждебное племя. А имя злодея Хмеля да будет проклято на веки и да пошлет на него господь погибель[16].

Чтобы все сохранилось в памяти будущих поколений, я подробно рассказал в этой книге, по какой причине произошло несчастие и взбунтовались православные против королевства польского, уподобясь бешенной корове; как соединились православные с татарами, с которыми от веку враждовали; также про все войны и бедствия, великие и малые равно. Также обозначаются даты наибольших бедствий, дабы каждый смог установить день, в который умер его отец или мать, чтобы оплакать приличествующе их; в ней также объясняется устроение Польши[17], страны пышности и великолепия, в которой все было правильно и справедливо и в чистом благочестии; я расположил это описание по шести столпам, на которых зиждется и стоит нерушимо мир. Я все написал чистым и понятным языком и напечатал прилично на доброй бумаге, так что торопитесь купить мою книгу, и не жалейте на нее своих денег, дабы я смог отпечатать и выпустить в свет еще и свою книгу «Насаждение забав»[18], в которой будут даны сочиненные мною проповеди на все пятикнижие, а в награду за это господь — гроза и прибежище — да сохранит вас от всякой невзгоды и несчастия и пошлет нам в скорости праведного Мессию. Аминь, да сделает так господь, что восседает в блеске.

Таковы слова сочинителя Натана Ноты, сына мученика р. Мойсея Ганновера (да благословенна будет память праведника) Ашкенази, который жительствовал в св. общине Заслав, вблизи св. общины столичного града Острог, что в округе Волынь, в славной стране Русь.

Хроника Натана Ноты Ганновера

И было в 5345 году от сотворения мира (1585)[19], и воцарился в Польше Сигизмунд, король шведский, а в 5352 году (1592) он взял себе знатную жену — племянницу императора Рудольфа по имени Анна, дочь герцога Карла, сына покойного императора Фридриха (об этом я нашел в конце книги «Растение Давида»)[20]. Был он королем милостивым, справедливым, правосудным и благожелательно относился к евреям[21]. В его дни усилилась папская вера в Польше, в то время как раньше большинство магнатов и первенствующих панов склонялось к греческой вере и обе церкви были равноправны. Так было до воцарения короля Сигизмунда. Вышеупомянутый король стал возвышать магнатов и панов папской веры и унижать магнатов и панов греческой веры, так что почти все православные магнаты и паны изменили своей вере и перешли в папскую, а православный народ стал все больше нищать, сделался презираемым и низким, и обратился в крепостных и слуг поляков и даже, особо скажем[22], у евреев. Только наиболее отважных среди них взял себе король в войско — всего около 30000 воинов, по призванию казаков, и они были свободны от платы податей королю и панам и были обязаны только жительствовать на границе Руси вблизи страны, где живут татары, чтобы охранять государство от них, бывших от века камнем преткновения для Польши. И всегда была великая ненависть между татарами и православными. Татары воевали с православными, а православные с татарами. Вот почему казаки были освобождены от податей и пользовались вольностями наравне со шляхтой, но остальная беднота православного народа была порабощена магнатами и панами, они омрачали их жизнь тяжкими работами и всякими трудами дома и в поле[23]. И наложили на них паны большие подати, а некоторые паны подвергали их тяжким и горьким мучениям, побуждая их перейти в папскую веру. И так они были унижены, что почти все народы, и даже тот народ, что стоит ниже всех[24], владычествовали над ними.

Вот какие бедствия причинил Наливайко (да будет стерто его имя)

И было в 5362 году[25] (1602), в семнадцатом году царствования упомянутого Сигизмунда, и восстал православный поп Наливайко[26], чтобы отомстить за православный народ. Он сказал: «Доколе мы будем молчать полякам?». И они подняли бунт, он и православный народ, против короля польского. И пришло к нему бесчисленное множество народа, все одно, что песок на берегу моря, и они покорили всю Русь, вплоть до св. общины[27] Чуднов. Когда король услышал об этом, он послал на войну с ними двух своих военачальников со всем своим войском, легкой и тяжелой конницей. И одержали поляки победу, а бунтовщика Наливайку (да будет стерто его имя) взяли живьем и привели к королю в столичный город Варшаву и там была учинена над ним расправа за то, что осмелился поднять руку на короля. Наливайко (д.с.е.и.)[28] был осужден, а его единоплеменники подверглись еще большему порабощению. Наказанием казаков, присоединившихся к нему, было то, что освобожденными от платежа податей королю и панам оставили только 20 тысяч, а остальные должны были платить эти подати. Таким образом число казаков уменьшилось на десять тысяч, ведь раньше их было 30000, а с этого времени и впредь их число было установлено в 20000[29], и наступило спокойствие в стране. Король Сигизмунд умер в 5391 г. (1632), а царствовал он 46 лет в государстве Польском. После него в 5392 г. воцарился его сын Владислав. Он царствовал в государстве Польском 16 лет и взял себе в жены знатную дочь императора Матвея, сестру императора Фердинанда, что царствует ныне в св. общ. Вена (да хранит его господь)[30]. И умерла эта королева в 5405 г. (1645), а в 5406 (1646) король взял другую жену — дочь короля Франции, сестру нынешнего французского короля[31]. И был король Владислав королем милостивым, справедливым, правосудным: и он благожелательно относился к евреям[32], и был мир в его время[33].

Вот какие бедствия причинил Павлюк (да будет стерто его имя)

И было в седьмой год царствования Владислава, в 5399 г. (1639[34]), и поднялся казак по имени Павлюк (д.с.е.и.), чтобы отомстить за своих соплеменников-православных, и восстал против королевства Польского. И собралась вокруг него голота и множество праздного люда, и, чтобы еще более умножиться в числе, они пошли в степи, лежащие на путях к Черному морю, называемые «Позади Порога», по-русски «Запороги» [ «Запорожье»]. Там расстилается обширная пустыня, и всякий раз, когда православные бунтуют, они бегут туда, ибо туда спокон веков не проникал никто, кроме казаков[35]. И тотчас же после того, как туда пришел упомянутый смутьян, казаки и прочие православные стали приходить к нему сотнями и тысячами. Они постановили там уничтожить даже имя Израиля (от чего да сохранит господь!), согласно тому, что было когда-то записано греческими [православными] государями на роге быка: «Не общайтесь с Господом Израиля или с Израилем, иначе как убивая их»[36]. Они также поделили между собой все королевство Польское, а бунтовщика Павлюка решили поставить над собой королем в столичном городе Варшаве. Но господь, который ведет мысли людей, расстроил их замысел, уничтожил их намерения и воздал им по заслугам. Однако, возвращаясь в Запорожье, бунтовщики разрушили за прегрешения наши великие много синагог и убили около 200 евреев. Они разрушили также много костелов и убили множество ксендзов в святых общинах Лохвица, Лубны и в их окрестностях, а уцелевшие от погрома бежали в Польшу. Как только король Владислав услышал об этом злом деле, он послал против них на войну, двух гетманов, одного по имени Конецпольский, а другого по имени Потоцкий с большим польским войском и вместе с ними отважного воина по имени Лащ. И произошло между ними сражение. С одной стороны были вышеупомянутые гетманы, а отважный воин Лащ, взяв с собой около шестисот человек, и пройдя через лес, вышел со своими людьми в тыл бунтовщикам, которые, таким образом, оказались окруженными, и нанесли им поляки тяжкое поражение, а бунтовщика Павлюка, который хотел стать королем в столичном городе Варшаве, взяли живым с его начальниками и советчиками и повели их в железных оковах в Варшаву к королю. И короновали там Павлюка; для него соорудили железный трон и посадили его на него, палач одел на его голову железную корону и всунул ему в руку железный скипетр, а все это было добела раскалено в огне, а под ним были горячие угли, и палач раздувал их мехом до тех пор, пока Павлюк не умер[37]. А советчики Павлюка и другие начальники бунтовщиков были подвергнуты жестоким пыткам. Так как король убедился, что казаки все еще бунтуют, он их наказал. До этого происшествия казаков было двадцать тысяч, тогда король постановил, чтобы впредь их было только шесть тысяч, а остальные должны были платить подати наравне со всей православной беднотой. И он поставил над ними комиссаров из поляков, дабы они не бунтовали в другой раз[38]. Но все это не помогло. Ведь нет мудрости и нет разума и нет совета вопреки Господу[39], и на самом деле пришла беда[40].

А теперь я перейду к описанию бедствий, причиной которых был Хмель (да будет стерто его имя) на Руси, Литве и Польше в 5408, 5409, 5410, 5411 и 5412 гг. (1648–1652)

Богдан Хмельницкий с современной гравюры.


И было в 5408 г. (1648) в шестнадцатый год царствования короля Владислава, и был казак в городе Чигирине по имени Хмель (д.с.е.и.) — по-русски, а по-польски Хмельницкий (д.с.е.и.). Он был из казачьих сотников, и, имея многочисленные стада, он был прославлен своим богатством[41], был он человек умный, но с умом, направленным на злое, предприимчивый хитрец и отважный воин. А жительствовал он в Чигирине, принадлежащем гетману Конецпольскому. Гетман разгадал его: он знал, что под сладкими словами скрывались «семь мерзостей в сердце его»[42] и что в душе он замышлял злое, как вообще в привычках православных. Так, они представляются любящими евреев, ведут с ними дружеские речи, утешают и увещевают мягкими словами и «льстят им устами своими и языком своим лгут перед ними, сердце же их неправо перед ними, и они не верны своему завету»[43].

И внушал всегда Хмель (д.с.е.и.) тревогу упомянутому выше пану и он неоднократно говорил своим советчикам и другим панам: «боюсь, как бы этот человек не причинил беды королевству Польскому». Он много раз пытался возвести на него какую-нибудь напраслину, чтобы покончить с ним, но не находил подходящего предлога, так как Хмель (д.с.е.и.) был человек хитрый, смекнул, в чем дело, и остерегался Конецпольского на войне, дабы тот ничего не смог сыскать против него. И вот, когда пришел час смерти гетмана Конецпольского, он преподал сыну некоторые указания по военному искусству (сын его был в это время хорунжий, как их называют на польском языке), т. е. он носил знамя перед королем, когда тот бывал на войне, а насчет Хмеля (д.с.е.и.) он ему завещал следующее: «Ты знаешь Хмеля (д.с.е.и.) и его поступки, так что гляди — сыщи какой-нибудь предлог для того, чтобы сжить его со свету». Когда вельможный хорунжий утешился после смерти своего отца, он взял себе очень знатную жену, сестру пана Замойского, издержал на нее уйму денег — больше, чем ему было по средствам; так вообще в обычае в королевстве Польском, равно среди евреев и среди неверных, что во время свадьбы, если у кого есть одна тысяча злотых[44], он продает и закладывает все свое добро, чтобы издержать две тысячи. После того как хорунжий женился и растратил все свои деньги, он надумал отправиться со своей женой в свои заднепровские владения, в местность, где жили казаки, рассчитывая, что в честь его молодой жены ему поднесут множество подарков, а после этого он вместе с казаками совершит внезапное нападение на татар и возьмет у них большую добычу, как это водится с давних времен. Так он и сделал. Он собрал все свое войско, легкую и тяжелую конницу, и отправился вместе с женой в свои заднепровские владения. Когда упомянутый пан и его супруга прибыли в город Чигирин, они были встречены населением с большой радостью, и им было поднесено множество подарков. А управляющим и арендатором города Чигирина был еврей по имени Захарий Собиленко[45]. Он арендовал указанный город у упомянутого пана, подобно всем евреям в Руси, которые таким образом стали там повсеместно управляющими и хозяевами. Это и явилось причиной страшного бедствия, ибо евреи своим высоким положением вызывали зависть. Итак, упомянутый пан обратился к указанному еврею со следующим вопросом: «Ты ведь управляющий города, так скажи мне, кто самые богатые жители его?». А целью пана было возвести на них какой-нибудь навет, чтобы получить с них больше денег. Еврей Захария ответил на его запрос и, перечислив богачей, он упомянул также злодея Хмеля (д.с.е.и.), и сказал, что Хмель (д.с.е.и.) очень богат и владеет большими стадами. Когда пан хорунжий услышал об этом, он сказал себе: «Ведь отец перед смертью поведал мне об этом негодном человеке. И откуда у него такое богатство? Несомненно, он грабил холопов, что живут в моих же поместьях, так значит — все это по праву принадлежит мне». Тогда хорунжий насильно отобрал у Хмеля (д.с.е.и.) хутор, со всем многочисленным скотом, находившимся там (всего несколько сот голов) — почти половину состояния Хмеля (д.с.е.и.)[46]. А злодей Хмель (д.с.е.и.) молчал, желая усыпить бдительность пана, да и кто скажет пану в его же городе «что делаешь?», ведь он там, как царь в своей стране. И Хмель (д.с.е.и.), готовя месть, ушел от пана, и известил татар: «Берегитесь, наш пан хорунжий вступает со всем войском против вас». А татары в это время были совершенно спокойны и ничего не подозревали о готовящейся войне, но лишь только сии узнали об этом, как сейчас же выступили навстречу, вооруженные саблями и луками. Когда пан увидал, что все известно и что его войско очень немногочисленно по сравнению с татарами, он принужден был бежать обратно с великим позором. Но он не знал, кто был виновником этой неудачи. И случилось однажды, что сидели казаки — Хмель (д.с.е.и.) и его приятели — на попойке у еврея-арендатора упомянутого города и пьянствовали. Как известно, «что у трезвого на уме, то у пьяного на языке», и вот Хмель (д.с.е.и.) рассказал, как он отомстил пану за отобранный хутор. А упомянутый еврей, который сидел за своим столом и производил свои расчеты, услышал это и рассказал все пану. Тогда пан хорунжий бросил Хмеля (д.с.е.и.), закованного в железные оковы, в темницу, намереваясь его казнить. В этом же городе жил тогда другой еврей по имени Яков Собиленко — приятель Хмеля (д.с.е.и.), и вот он посоветовал Хмелю (д.с.е.и.) попросить друзей взять его на поруки, а потом подойти во время богослужения в костеле к пану, пасть к его ногам с мольбой о помиловании и сказать ему, что еврей по злобе возвел на него напраслину, а друзья подтвердят правдивость слов Хмеля (д.с.е.и.). Хмель (д.с.е.и.) поступил, следуя этому совету, и все обошлось очень удачно, и он был на этот раз освобожден паном. После этого пан предпринял расследование и выяснил, что показание еврея-арендатора было правдиво. Приказав вторично заключить в темницу Хмеля (д.с.е.и.), пан хорунжий возвратился с женой и со своими людьми в свою резиденцию г. Броды, что в Малой Польше[47], а полковнику своему, оставшемуся в упомянутом городе, он повелел отрубить голову Хмелю (д.с.е.и.) и прислать ее к нему; если же полковник этого не сделает, то ответит за это своей головой. Как же поступил злодей Хмель (д.с.е.и.)? Когда его приятели-сотники пришли в темницу навестить его, он сказал: «Почему вы молчите? Глядите, как поляки все сильнее и сильнее одолевают нас; с каждым днем все более порабощают наших соплеменников и обременяют их тяжкими работами. Но мало того, что нас поработили паны, ведь даже племя, наиболее униженное среди всех народов[48], владычествует над нами. Сегодня сделали так со мной, завтра так же поступят с вами, и дойдет до того, что наших соплеменников будут запрягать в плуг вместо волов; если хотите последовать моему совету, отправляйтесь к полковнику и просите его, чтобы он отдал меня вам на поруки по случаю предстоящего завтра праздника крещения[49]. А ночью давайте убежим все вместе со всем нашим добром в Запорожье и там будем держать совет, что бы нам предпринять против поляков». И так они поступили. Все сотники, которые были там, отправились к полковнику и взяли Хмеля (д.с.е.и.) из заключения на поруки, а ночью все они бежали в Запорожье, в пустыню[50]. Они разослали послания по всем православным поселениям, призывая прийти к ним. И послушался их православный люд, и собралось там до 20 тысяч праздного народа[51]. Когда услышали об этом король и паны, они сказали с насмешкой: «Как всегда, они попадутся в наши руки». Против них выступили два польских гетмана, один по имени Потоцкий, другой — Калиновский, и с ними около 6000 воинов, и они расположили свой лагерь у города Корсуни, чтобы охранять переправы и не дать бунтовщикам переправиться на другой берег Днепра. И было начало бунта накануне праздника пурим 5408 г. (1648). В Запорожье Хмель (д.с.е.и.) посоветовался со своим войском и сказал своим людям: «Вы ведь знаете, что поляки сильнее нас, они храбры, как львы, „их лица пылают“[52]. Кто же отважится восстать против королевства Польского и устоит против него? Последуйте поэтому моему совету — давайте помиримся с татарами, нашими врагами, и будем воевать вместе с ними против поляков». Его совет был принят, и тогда отправился Хмель (д.с.е.и.) со всем своим войском к татарскому хану, примирился с ним и заключил с ним договор о совместной войне против Польского королевства. Относительно добычи договорился так: татары возьмут всех пленных и скот, а казаки всю прочую добычу, т. е. серебро, золото и одежду[53]. «Мидиянин и моов, ненависти ради к израильтянам, заключили между собой союз»[54], и отправились православные и татары вместе в поход и, пройдя через пустыню и леса, подошли к лагерю поляков. А за день до того, как они подошли к расположению польских войск, они подослали в польский лагерь лазутчиков, чтобы узнать, сильны ли поляки или слабы и много ли у них войска. И лазутчики увидали, что поляков немного, что они сидят на горе и, находясь в добром расположении духа, едят и пьют под звуки музыкальных инструментов и танцуют. Лазутчики сообщили об этом и сказали: «Давайте выступим сейчас же, мы одолеем их, ведь поляки совершенно беспечны и не остерегаются нас». И послали тогда вновь лазутчиков, чтобы они выкопали ямы, рвы и норы на горе и в ложбине, в тылу поляков.

И было во вторник 4 сивана 5408 г. (26 мая 1648) — татары и православные прошли через лес с двух сторон — с одной стороны татары, а с другой — православные. Когда увидали поляки, что на них нагрянула беда и что против выступили также и татары, что их так немного, а татар и православных более шестидесяти тысяч, они пытались бежать через лес на гору и в ложбину, но там они попадали в ямы, вырытые для них, и были окружены татарами и православными. Начальники поляков взмолились, чтобы не проливали их крови, а взяли в плен; татары на это согласились и взяли в плен всех поляков и их двух гетманов. Они подвергли их тяжким пыткам, а ноги этих двух гетманов — имя одного Потоцкий, а другого Калиновский — были закованы в железные оковы[55]. Тогда многие польские шляхтичи увидали, что Хмель (д.с.е.и.) одолевает, что он имеет удачу в своем восстании, и они изменили польскому королевству, заключили с Хмелем (д.с.е.и.) союз и присягнули, что будут служить ему верой и правдой, так как служили прежде королю польскому[56]. Среди них был также и тот полковник, которому пан хорунжий приказал отрубить голову Хмеля (д.с.е.и.). Его назначил Хмель (д.с.е.и.) своим полковником. Тоже и войсковой писарь покойного военачальника Конецпольского, — он стал писарем у Хмеля (д.с.е.и.). Этот писарь был человек чрезвычайно способный и превосходно знал польскую военную тактику, и он, так же как и другие изменившие польские шляхтичи, стал советчиком Хмеля (д.с.е.и.)[57] и истинной напастью для Польши. Из самого же леса берут топорище для топора[58]. В тот же самый день, когда было пленено польское войско вместе с двумя гетманами, пришло печальное известие про смерть короля Владислава. И стала Польша, что стадо без пастыря.

И было, когда узнали магнаты и паны, что умер король и что пленены паны, храбрые и искусные воины, а также и оба гетмана — они сильно пали духом. А сердце евреев от ужаса «растаяло, как воск пред лицом огня»[59], и страх, обуявший панов, перешел и на них. И бежали все паны, имевшие владения в Заднепровье, а также и с правой стороны Днепра до св. общины Полонное, — все они бежали, спасая свои жизни, «Если бы господь не пощадил остатков наших, мы исчезли бы подобно Содому»[60].

Князь Вишневецкий (да будет благословенна его память) был в этот грозный час со своим войском в Заднепровье. Он относился чрезвычайно благожелательно к евреям и как военачальник он не имел себе равных в государстве. Кн. Вишневецкий отступал со своим войском по направлению к Литве, а вместе с ним бежало около 500 хозяев-евреев, каждый со своей женой и детьми. И неслись они, словно на крыльях орлиных, пока не довел их Вишневецкий до тех мест, куда они хотели добраться. Когда грозила опасность с тыла, он приказывал евреям идти впереди; когда опасность была спереди, он выступал вперед, как щит и панцирь, а евреев оставлял позади. А евреи, жившие на правой стороне Днепра, услышали о двух вышеуказанных несчастных происшествиях в первый день праздника «Шевуот»[61], и они все бежали, спасая жизнь, в тот же день, в праздник, побросав без сожаления все свое добро. Вся округа св. общины Острог со всеми общинами, приписанными к ней[62], как св. общины Белая Церковь, Паволочь, Чуднов, Любартов и другие, следующие за ними, бежали частью в св. общину Полонное, частью в св. общину Заслав, частью в св. общину столичного города Острог[63], частью в св. общину Константинов, — потому что это были укрепленные города. А вся округа св. общины Львов[64], что в Руси, со всеми общинами, приписанными к ней, как, например, прикагалки[65], св. общины Немиров — бежали в самый Немиров; из окрестностей св. общины Тульчин — в Тульчин; из окрестностей св. общины Бар, например, св. общины Винница, св. общины Черноград, св. общины Красное и прилегающие общины — все бежали в Бар; а те, которые не бежали или не смогли бежать, они сами повинны в своей гибели. И много святых общин, расположенных невдалеке от мест сражения и не могших спастись бегством, как то св. община Переяслав, св. община Борисовка, св. община Пирятин, св. община Борисполь, св. община Лубны, св. община Лохвица с прилегающими, погибли смертью мучеников от различнейших жесточайших и тяжких способов убиения: у некоторых сдирали кожу заживо, а тело бросали собакам, а некоторых — после того, как у них отрубали руки и ноги, бросали на дорогу и проезжали по ним на телегах и топтали лошадьми, а некоторых, подвергнув многим пыткам, недостаточным для того, чтобы убить сразу, бросали, чтобы они долго мучились в смертных муках, до того как испустят дух; многих закапывали живьем, младенцев резали в лоне их матерей, многих детей рубили на куски, как рыбу; у беременных женщин вспарывали живот и плод швыряли им в лицо, а иным в распоротый живот зашивали живую кошку и отрубали им руки, чтобы они не могли извлечь кошку; некоторых детей вешали на грудь матерей; а других, насадив на вертел, жарили на огне, и принуждали матерей есть это мясо; а иногда из еврейских детей сооружали мост и проезжали по нему. Не существует на свете способа мучительного убийства, которого они бы не применили; использовали все четыре вида казни: побивание камнями; сжигание; убиение и удушение[66]. А многих татары увели в плен; женщин и девушек насиловали; овладевали женщинами на глазах их мужей, девушек и красивых женщин брали в служанки и поварихи, а иных в жены и наложницы. Так они поступали во всех местах, куда приходили; и то же самое делали с поляками, в особенности с ксендзами. И было убито в Заднепровье много тысяч евреев, а несколько сот их было принуждено изменить вере. Библейские свитки рвали на клочья и делали из них мешки и обувь; а ремнями для тефилин[67] подвязывали сапоги, покрышки же их выбрасывали на улицу; священными книгами мостили улицы или изготовляли из них пыжи для ружей. «У каждого, услышавшего об этом, зазвенит в ушах»[68].

И было, когда услышали в св. общине Погребище, св. общине Животов, св. общине Божувка и св. общине Тетиев и в их прикагалках, что сделали в Заднепровье православные с нашими братьями, когда к ним подошли с одной стороны татары, а с другой православные, — они рассудили так: «Если мы будем ждать, пока придут православные в город, они нас уничтожат или заставят — от чего да хранит бог — изменить вере. Лучше будет, если мы пойдем в стан татар и отдадимся в плен; мы знаем, что наши братья, сыны Израиля, в Константинополе и других общинах Турции очень милосердны, и они нас выкупят за деньги». Они так поступили, и четыре упомянутых общины — мужчины, женщины, дети, всего около трех тысяч душ — пошли к татарам. Среди них был кантор по имени р. Гирш из Животова; когда они подошли к татарам, он стал петь громким голосом заупокойную молитву по убиенным нашим братьям из дома Израилева, и весь народ разразился великим плачем. Несомненно, их стенания были услышаны на небесах, и принявшие их преисполнились к ним жалости и стали их утешать добрыми словами. Они сказали им: «Не беспокойтесь, вы не будете иметь недостатка ни в еде, ни в питье. Среди вас есть резники, пусть они зарежут достаточно скота, а скоро мы вас отведем к вашим братьям в Константинополь, и они вас выкупят из плена». Так поступили татары, а наши братья по дому Израилеву в Константинополе (да хранит их господь) выкупили их и других пленных из Польши (всего приблизительно около 20 тысяч душ), истратив на это большие деньги — столько денег, сколько от них требовали, — и кормят и содержат их по сей день. И проявляет по отношению к ним несказанное милосердие вообще вся Турция, а в особенности св. община Салоники, — они вы купили большое число пленных. И в св. общине блистательной Венеции, и св. общине венценосного Рима, в св. общине славного и справедливого Ливорно и в остальных св. общинах Италии собрали много десятков тысяч дукатов на выкуп пленных и послали их в св. общину великого Константинополя. Господь да вознаградит их за все благодеяния, которые они оказали нашим братьям и да хранит их от всякого зла и напасти до пришествия избавителя.

После всего этого татары вернулись со множеством пленных на родину, а злодей Хмель (д.с.е.и.) пошел с великим торжеством со своими казаками и с несколькими тысячами татар, оставшимися у него, в город Чигирин. И когда он подошел к городу, навстречу ему вышло все население города с музыкальными инструментами и встретили его с большим ликованием и приветствовали его. Они признали его начальником и владыкой над ними и над их потомством вовеки веков и сказали ему: «Ты князь, волею божией, над нами и наш избавитель от польских панов, угнетающих нас тяжкими работами».

И было, когда злодей Хмель (д.с.е.и.) поселился у себя дома, — он сказал своим подчиненным начальникам и советчикам: «Давайте надумаем что-нибудь, чтоб не стать позорищем и поруганием наших недругов; ведь мы стали отвратны для населения Польши. Когда короли Эдома[69] узнают обо всех наших злодеяниях, они пойдут на нас войной, а нас ведь немного». Тогда ему подали такой совет: «Отправь послания к панам и магнатам Польского королевства, искренне и миролюбиво утешь их и, порицая свои поступки, объяви, что только желание спасти свою жизнь заставило тебя так поступить. Сделай так, чтобы они не спешили собирать против тебя войско, а ты между тем отправь посланников к татарскому хану с просьбой прислать на подмогу многочисленное войско. Одновременно разошли послания по всем городам королевства Польского, где есть православное наследие, в которых призывай их приготовиться, чтобы в назначенный срок объединиться, постоять за себя и отомстить своим врагам-панам и — упомянем их отдельно — евреям». Хмель (д.с.е.и.) так и сделал.

Соблюдая строго тайну, он разослал по всей стране, во все места, где живут православные, послания, в которых призывал подготовиться, чтобы в установленный час объединиться, постоять за себя и уничтожить, стереть и убить всех евреев и все враждебное им войско польское вместе с детьми и женщинами, а имущество их разграбить.

И стало это известно евреям от православных — их соседей либо друзей. Во всех православных поселениях у евреев были также свои шпионы, и евреи сообщали панам, своим господам, все собранные сведения. Из одной общины в другую с верховыми гонцами посылались ежедневно письма, в которых сообщались новости, интересующие евреев и панов. Поэтому паны очень сблизились с евреями и они — паны и евреи — стали словно один союз, одна душа, ибо господь посылает лекарство перед болезнью[70], если бы не это, был бы конец — от чего да хранит господь — и остатков Израиля. И по всей стране, во всех местностях, куда достигало послание злодея, была великая радость среди православных и большая скорбь среди панов и евреев. Посты и стенания, облачения в рубища и посыпание главы пеплом, покаяние и молитвы — все это не смогло отвратить гнева небес. «И все же гнев его не отвратился, и рука его простерта»[71]. Да смилостивятся над ними небеса! Хмель (д.с.е.и.) послал также миролюбивые письма панам и магнатам, в которых он утешал и увещевал их, уверяя, что единственно желание спасти свою жизнь побудило его поступить так. «Если кто-нибудь хочет убить тебя, предупреди и убей его». «Преследуемому милостивый[72] не вменяет в вину»[73]. И он писал панам, что они возвратились по домам, что он вернет им их поместья[74]. Однако паны не послушались его, понимая, что все это — один только обман и хитрость, и он ищет только какого-либо предлога. Паны знали, что Хмельницкий, предлагая им мир, все еще обращает под свое владычество Русь; что ему посылают подати со всех поместий магнатов и панов; что в Заднепровье он обращался совершенно неслыханным образом с евреями и панами; разорял костелы и убивал ксендзов. Все это было им совершено после того, как он взял в плен польское войско. Поэтому паны ему не поверили и отправили послание к архиепископу (по-италиански он будет называться кардиналом), который занимает престол в св. общине Гнезно и замещает короля, когда тот умирает, чтобы не оставалась Польша без короля, ибо если бы так случилось, люди глотали бы друг друга заживо[75]. В то время гнезнеским кардиналом был нынешний король польский Казимир[76] — да возвеличится слава его, и да падут враги его, — и все магнаты и вельможи единогласно постановили просить его назначить главнокомандующего, дабы не оставалось Польское королевство без пастыря.

Кардинал Казимир немедленно послал начальнический жезл (по-польски называется булава) владельцу св. общины Заслав светлейшему князю Владиславу Доминику, назначив его главнокомандующим. Этот князь еще больше увеличил злосчастье евреев и всего королевства Польского: он был знаменит своим богатством и никогда в жизни не принимал участия в войнах; он был труслив и мягкосердечен. Кардинал назначил его военачальником из-за его богатства. «Когда пастух сердится на своих овец, то назначает им вожаком слепую овцу»[77]. И так — за прегрешения наши великие — случилось и в Польше[78]. Упомянутый кардинал приказал также объявить по всему королевству Польскому — под угрозой суровой кары — сбор всех панов на войну, на отомщение врагам. А паны собирались чрезвычайно медленно, как это вообще принято в королевстве Польском, где на войну собираются не торопясь, очень мешкая, в противоположность татарам и православным, которые отправляются в поход не ленясь, с большой поспешностью.

Бедствия св. общины Немиров

И было когда доведался злодей Хмель (д.с.е.и.), что множество евреев собралось в св. общине Немиров, и с ними много золота и серебра (да и сама община была знаменита своим богатством; это была великая община, прославленная своими учеными и писателями, исполненная правосудия, правда обитала в ней, а теперь — убиенные[79]) — он послал в упомянутую общину одного начальника, ненавистника евреев, и с ним шестьсот вооруженных человек; он написал также старостам города, прося их прийти ему на помощь; горожане, не успев услышать предложение, поторопились выполнить его и оказали всеми силами свое содействие, и делали они это не столько из приверженности к Хмелю (д.с.е.и.), сколько из ненависти к евреям. И было в среду 20 сивана (10 июня 1648 г.) — казаки подошли близко к городу Немирову. Когда евреи увидали издалека войско, их обуял страх. Еще не зная; поляки это или казаки, они пошли в крепость со своими женами и детьми, с золотом и серебром. И закрыли ворота крепости на засовы, решив воевать. Как поступили злодеи-казаки? Они изготовили себе флаги такие же, какие были у поляков (ведь казаки от поляков не отличались ничем, кроме как флагами). А горожане знали про обман и они кричали евреям в крепость: «Откройте ворота, ведь это польское войско, что пришло к вам на помощь против ваших врагов». И евреи, стоявшие на стенах крепости, увидав польские флаги, поверили, что горожане говорят им правду, и сейчас же открыли ворота. Как только они это сделали, в крепость ворвались казаки с обнаженными мечами и с ними горожане, вооруженные саблями, копьями и косами, а частично только пиками, и убили множество евреев. Женщин и девушек они насиловали по произволу своему. Некоторые женщины и девушки, желая себя спасти от осквернения нечестивыми, прыгали в водяные рвы, что возле крепости, и топились. Так же и многие мужчины, умеющие плавать, бросались в воду, и плавали в ней, надеясь таким образом спастись от резни, однако православные бросились за ними вплавь с саблями и копьями, и убивали их в воде, а часть православных стреляла в них из ружей — и убивали их до тех пор, пока вода не стала красной от крови убитых. Рош-гаиешивой[80] св. общины Немиров был тогда гаон Иехиель Михель, сын гаона Элиезара (да будет благословенна память мученика), он знал всю тору[81] наизусть и был знатоком также и всех светских наук, и он еще за год до бедствия увещевал и поучал народ, чтобы он, если — от чего сохрани господь — придет неприятель, отдал свою душу за святость имени, а не изменил вере. И так святой народ и поступил. И гаон тоже бросился в воду, ища спасения. И схватил его один православный, желая убить. Гаон стал просить не убивать его и обещал дать за это много золота и серебра. Православный согласился и, отведя гаона к нему домой, к тому месту, где было глубоко закопано золото и серебро, он отпустил гаона, оставив его в живых. И пошел оттуда гаон со своей матерью, и они прятались в другом доме всю ночь до рассвета, а на другой день, 21 сивана, православные обыскивали все дома, ища, не скрывается ли где-нибудь еврей, и гаон бежал вместе с матерью на кладбище, для того, чтобы, если они будут убиты, быть погребенными на кладбище[82]. И когда они были уже совсем невдалеке от кладбища, их настиг один православный сапожник из местных горожан, с пикой в руках, и он ударил и поранил своей пикой гаона. И взмолилась к нему мать гаона, чтоб он убил ее вместо сына; но злодей не послушался ее и убил сначала гаона, а потом и мать (да отомстит господь за их кровь). На третий день после убийства гаон был предан земле своей женой, потому что во всех местах, где разразились бедствия, большинство женщин было оставлено в живых, если они не были стары либо больны (а таких убивали).

Случай был с одной очень красивой девушкой из почтенной и богатой семьи. Она была пленена казаком и взята им в жены. Но раньше, чем он овладел ею, она схитрила: она сказала ему, что знает заклинание, которое предохраняет от всякого оружия. «Если не веришь мне, — сказала она, — возьми ружье и выстрели в меня — это мне не причинит вреда». Казак — ее муж, — поверив ей по наивности, выстрелил в нее из ружья, и она была убита наповал за святость имени, и не была осквернена неверными (господь да отомстит за ее кровь!). Еще случай был с красивой девушкой, которая была выдана замуж за казака. Она просила, чтобы он обвенчался с ней в церкви, стоящей на другой стороне реки. Казак выполнил ее просьбу и ее повели на венчальный обряд в великолепном одеянии под звуки музыки и танцев. Взойдя на мост, она прыгнула в воду и утонула за святость имени (господь да отомстит за ее кровь!). И еще было такое множество подобных случаев, что обо всех их рассказать невозможно. Всего было убито и утоплено в св. общине Немиров около шести тысяч душ, и они были умерщвлены разнообразнейшими способами. Господь да отомстит за их кровь! А спасшиеся от меча в св. общине Немиров бежали в св. общину Тульчин, потому что подле этого города находилась сильная крепость.

Бедствия св. общины Тульчин

И было после того, как казаки беспрепятственно совершили все свои злодеяния в св. общине Немиров — пришли туда праздношатающиеся и голота — всего до десяти тысяч человек во главе с ненавистником евреев Кривоносом (д.с.е.и.) и отправились оттуда в св. общину Тульчин. В крепости было 600 воинов из польских панов, а также там собралось до двух тысяч евреев, и среди них были храбрецы и обученные воинскому делу. И они — евреи и паны — заключили союз, по которому должны были оказывать друг другу взаимную помощь в войне с врагом, и присягали, что не изменят один другому. И они очень сильно укрепили крепость. И вышли сыны Израилевы вооруженные[83] всевозможным оружием и они — паны и евреи — охраняли стены. Всякий раз когда православные подходили к крепости, стоявшие на стенах стреляли в них из луков и ружей и наносили им тяжкие потери, и православные спасались бегством от евреев. А евреи «препоясались силой»[84] и, преследуя православных, убили несколько сот. И собрались православные еще раз вместе с присоединившимися к ним жителями окрестных сел и городов в числе многих тысяч и, приготовив железный таран, который должен был разрушить стену, появились внезапно, штурмуя крепость с громкими и дикими криками, как это принято у казаков. Страх охватил стоявших на стенах, пораженных видом такого множества народа, несмотря на это, они стреляли со стен и не дали подойти неприятелю; и православные и на этот раз были обращены евреями в бегство. Увидав, что дело затягивается, православные порешили отправить панам, находившимся в крепости, мирное предложение, предлагая им мир, при условии, что те, как выкуп за свою жизнь, отдадут им евреев на разграбление. Так они и поступили и отправили панам в крепость мирное предложение упомянутого содержания. Паны немедля согласились. Они стали вызывать к себе евреев поодиночке и отбирать у них оружие. Когда евреи поняли их хитрость, они решили отомстить прежде всего панам, которые нарушили заключенный с ними договор, и постоять за себя. Тогда рош-гаиешива св. общины Тульчин гаон Аарон громко закричал: «Слушайте, братья, и мой народ, мы находимся в изгнании между народами. Если вы подымете руку против панов и об этом услышат короли Эдома, они отомстят за них всем нашим братьям, что в изгнании, от чего сохрани господь. Если так решено на небесах — примем нашу кару с радостью. Чем мы лучше наших братьев в св. общине Немиров? Да внушит господь милосердие нашим врагам. Быть может, отдав им все наши ценности, мы выкупим свои жизни». Евреи его послушались и снесли все свое имущество во двор крепости. Немедленно пришли злодеи православные, и сказал им глава панов князь Четвертинский; «Вот то, чего вы желали». И они взяли все еврейское добро. И потребовали православные от упомянутого князя, чтобы он взял всех евреев под стражу. И жизнь всех евреев висела как бы на волоске, так как они не знали, каково будет решение злодеев и сдержат ли они свое обещание или нет. И было на третий день, проведенный евреями в смертельной тревоге, — явились православные и потребовали от панов, чтобы те им выдали всех евреев. Паны, чтоб «самим не обжечься на этих углях»[85], немедля принудили евреев выйти из крепости. И вышли все евреи, с сокрушенными и разбитыми сердцами, и были они взяты православными под стражу в одном саду, наглухо огороженном, дабы никто не мог бежать. Евреи там томились долго. Среди них было три гаона: гаон р. Элиазар, гаон р. Соломон и гаон р. Хаим, и они увещевали святой народ, уговаривая его погибнуть во славу имени, но не изменить своей вере, и отвечал весь народ одновременно: «Слушай, Израиль, Господь Бог наш, Бог единый[86], и так как в ваших сердцах — он един, так и в наших он только единый». Сейчас же после этого пришел к ним посредник и, водрузив знамя в землю, сказал им громко: «Всякий, кто изменит своей вере, останется в живых; пусть он сядет под этим знаменем». Но никто ему не отвечал. И так он возвещал три раза — и не получал ответа. Тогда он открыл ворота сада и в него вошли озлобленные православные и поубивали множество евреев всеми существующими на свете (они уже перечислялись раньше) способами убиения. Так же и три упомянутых гаона пали под ударами сабель (господь да отомстит за их кровь!). Бывшие же там десять раввинов были оставлены в живых; на их ноги одели железные оковы и их взяли под стражу, требуя за них выкуп в размере 10 тысяч золотых. Один из них был упомянутый гаон р. Аарон, сын гаона Мейера, рош-гаиешивы св. общины Львов. Православные знали, что он очень богат и уплатит за сына любой назначенный выкуп. После убийства евреев православные подошли к крепости, намереваясь ее захватить. Тогда им сказали паны: «Вы ведь заключили с нами договор, зачем же его нарушаете?». И отвечали на это православные: «Так же, как вы поступили с евреями и нарушили заключенный с ними договор, и так же и мы поступаем с вами». Мера за меру. Тогда стоявшие на стене начали стрелять в православных. Но православные, употребив хитрость, сожгли крепость дотла, и поубивали всех панов, что были там, а добро их разграбили. Перед тем, как убить упомянутого князя Четвертинского, они изнасиловали на его глазах его жену и двух его дочерей. А князь был человеком очень тучным, и он не мог стоять на ногах и сидел все время на стуле. И подошел к нему один наглец, мельник из его бывших крепостных, и, сняв перед князем шапку, сказал ему, смеясь и издеваясь: «Что пан прикажет?». После этого он напомнил князю, как тот мучил своих крепостных, как он их угнетал тяжкими работами. Потом он сказал: «Встань со своего стула. Я сяду вместо тебя и буду твоим барином». Но князь не смог встать с места, тогда его сволокли со стула и с великой жестокостью отпилили ему голову на пороге дома. Так Господь отплатил панам за то, что они нарушили союз, заключенный с евреями. Паны, узнав об этом происшествии, сочли это заслуженным возмездием, и с этого времени паны держались вместе с евреями и не предавали их злодеям; и, несмотря на то, что православные много раз присягали панам, что не тронут их, а только евреев, — паны им больше не верили. Если бы не это — был бы конец — от чего храни господь — и остатков Израиля. На третий день после избиения православные послали возвестить среди убитых, что все оставшиеся в живых не должны более бояться, ибо миновал для них час опасности. И поднялось около трехсот душ — желая спастись, они легли среди трупов — и они изнывали от голода и жажды, а некоторые среди них были изранены, но не смертельно, и у них еще достало силы, чтоб добраться до упомянутого города — больными и ослабевшими, босыми и нагими. И сжалились над ними православные жители города и отпустили.

И было после того, как казаки закончили все свои злодейства в св. общине Тульчин, голота вернулась по домам с большой добычей в виде панского и еврейского золота, серебра, драгоценных камней и бриллиантов; с ними было также много пленных красивых женщин и девушек, как евреек, так и полек; и десять раввинов они также увели с собой. И было, когда узнали вельможи и паны о злодеяниях, учиненных православными в св. общинах Немиров и Тульчин. Они были потрясены, и желание отомстить за соплеменников жалило их сердца как жало змеи. И они порешили собрать всю польскую шляхту, чтобы отомстить за своих братьев. По указанию кардинала по всему королевству был возвещен приказ военачальника: каждый шляхтич, имя которого записано в королевских реестрах, должен отправиться на войну либо выставить вместо себя своего крепостного. Князь Вишневецкий (да будет благословенна его память) был тогда со своим войском в Литве. Услышав об этих событиях, он был очень опечален участью евреев св. общины Немиров. Ведь Немиров находился под его властью. Тогда он, опоясав свои чресла[87], отправился со своими людьми (всего около трех тысяч человек) в св. общину Немиров, чтобы отомстить за евреев. И поклялся князь, что он не успокоится, пока не окунется в крови врагов, разоривших также много местностей в его заднепровских владениях, и «изгнали его, чтоб не принадлежать к его наследию»[88]. Приблизившись к Немирову, он послал несколько сот человек из своего отряда в город. И они поубивали там множество горожан. Тогда православные пошли на хитрость. Оставшиеся в живых обратились к упомянутому князю с просьбой — послать к ним несколько сот человек из его людей для охраны города от казаков и татар, а они обещались помогать им всеми силами в войне и служить отныне князю верой и правдой. И они присягнули ему в этом. Предложение пришлось очень по душе князю, и он послал в Немиров многих почтенных панов и с ними шестьсот воинов. Они были приняты с большими почестями, а через несколько дней горожане послали сообщение казакам: «Приходите поскорей сюда ночью, а мы отворим перед вами ворота». Так они и сделали, и все паны были убиты во время сна. И горожане дали казакам много денег для того, чтобы те охраняли город и не допускали в него более польских панов. И было, когда узнал упомянутый князь об этом происшествии, — он содрогнулся, но решил более не посылать туда своих людей. Он покинул те места, чтобы отомстить казакам, находившимся в других местностях, за своих соплеменников. Он отправился в св. общину Махновка и поубивал там и в окрестностях ее множество казаков. Когда услышал Хмель (д.с.е.и.), а с ним было совсем немного народу — всего около 3000 человек, — что князь Вишневецкий приближается к его расположению, и что он нанес казакам тяжкие поражения, он послал ему навстречу своего военачальника злодея Кривоноса (д.с.е.и.) с 10 тыс, воинов и он приказал ему в случае победы захватить князя живым. Но господь пришел князю на помощь и спас его от их рук. Когда князь и его люди доведались, что против них выступило большое казачье войско, они, опасаясь, чтобы местное православное население не соединилось с казаками, — решили отступить к Бердичеву. Там жительствовал владелец города воевода Тышкевич, и у него была тысяча воинов. Они соединились вместе — князь и воевода — и у них было всего четыре тысячи человек. Они решили отойти ближе к коренным польским областям. Они рассчитывали на подмогу польского войска, которое должен был, по их просьбе, снарядить гетман князь Владислав Доминик. Но питая вражду к князю Вишневецкому по причине того, что все были очень расположены к князю и имя его было очень популярно по всей стране, и народ считал, что по своей храбрости и воинскому искусству князь должен был быть гетманом, князь Доминик умышленно задерживал посылку войск на выручку Вишневецкому. Гетман Доминик надеялся, что князь Вишневецкий попадется в руки врагов. И так они подошли, вышеупомянутый князь и воевода, со своим войском на расстояние одной мили от св. общины Полонное, а казаки и татары наступали по их следам, и к ним присоединилось еще до 20 тысяч местного православного населения. И они, православные и татары, решили осадить св. общину Полонное.

Бедствия св. общины Полонное

И было во вторник 1 аба (20 июля 1648 г.) — татары и православные приступили к осаде св. общины Полонное. Они развернулись в боевом порядке против города, в котором находились паны и евреи. Обороняющиеся стреляли со стен, и казаки и татары не смогли приблизиться к городу. В нем было около двух тысяч шляхетского войска, а евреев было приблизительно тысяч 12, и среди них были также и знающие военное дело. Да и сам город, в котором были паны и евреи, был очень сильно укреплен двойной стеной и окружен водяным рвом; и город нужно было защищать только со стороны, прилегавшей к двум местностям, населенным православными. И поставили паны своих крепостных солдат на стороне, требовавшей особливой защиты от неприятеля. И эти защитники города обратились в его разрушителей. Потому что крепостные, охранявшие стены, были тоже из православных (по-польски известные по имени гайдуки[89]), и они обратились в бунтовщиков. В среду 2 аба (21 июля 1648 г.) неприятель овладел упомянутыми двумя пунктами, населенными православными. Православные жители немедля присоединились к неприятелю, помогая ему в борьбе против укрепленного города, в котором засели евреи и паны. И они воевали всю среду, а в четверг неприятель обратился к защищавшим стены крепости с такими словами: «Ведь мы братья, зачем же помогаете панам воевать с нами; разве вам не лучше было бы служить нам, чем прислуживать иноплеменникам?». Немедля крепостные взбунтовались и стали воевать против панов; они помогли православным приставить лестницы к стенам. Так, в упомянутый четверг была захвачена крепость. И в мгновение ока много тысяч православных ворвались с обнаженными саблями в город и стали избивать народ. Когда увидали паны и евреи, что наступило несчастье и захвачен город, паны ускакали верхом в одну сторону, а несчастным евреям стража не дала возможности спастись бегством, и они были убиты за святость имени в числе почти десяти тысяч душ всеми существующими видами убиения (какие уже были перечислены выше). Не защищаясь, они шли на заклание. Если в дом, где были сотни евреев, входил даже один православный — они не сопротивлялись ему, и один убивал их всех.

И был тогда в св. общине Полонное ученый и мудрый каббалист по имени р. Самсон из св. общины Острополье, и к нему являлся ежедневно ангел-посланец и обучал его тайнам торы. И составил упомянутый каббалист толкование на книгу Зогар[90], согласно тайному учению р. Исаака Лурия[91] (и мы не сподобилися, чтобы эта книга была напечатана). Накануне ниспосланного несчастия говорил ему ангел-посланец, что в ожидании злого бедствия следует учинить большое покаяние; и каббалист много раз проповедовал в синагоге и увещевал народ покаяться в отвращение несчастия. Такое покаяние было учинено, но оно не помогло, ибо приговор уже был вынесен. Когда враги осадили город, упомянутый каббалист вошел в синагогу и с ними 300 хозяев — все большие знатоки закона, одетые в саваны и укутанные с головой в талесы[92], — и они были погружены в глубокую молитву до тех пор, пока враги не вошли в город и они все были убиты в синагоге на святой земле (господь да отомстит за их души). Несколько сот человек принуждены были изменить своей вере, а несколько сот попало в плен к татарам. И вот скоро мы в св. общине Заслав услышали, что татары и православные осаждают св. общину Полонное. Ведь туда ежедневно посылают гонца, а в упомянутый вторник он не смог приблизиться к городу из-за осаждающего его неприятеля, и в среду вернулся гонец с недоброй вестью про осаду Полонного. А св. община Заслав находится на расстоянии всего лишь шести миль от Полонного. И всякий, кто только мог, бежал из Заслава. И мы оставили свои дома, полные всякого добра — товаров, книг и разных других ценностей; и мы не жалели о нашем достоянии, желая спасти только себя и своих детей. Часть бежала в столицу русской области в св. общину Острог, в большой город, славный своими учеными, писателями и знатоками торы. А я со своими домочадцами — вместе с тестем своим р. Авраамом из св. общины Заслав, с его домочадцами и родными — бежали в св. общину Межерич, в город, находящийся от Острога на расстоянии, которое дозволяется пройти в субботу[93].

В Остроге и в близком от него Межериче собралось тогда более десяти хозяев, и у каждого была семья, и все они хотели переждать там ближайшую субботу, рассчитывая, что в течение этого времени выяснится, как обстоят дела в Полонном. И вот когда мы пришли в канун субботы, уже в сумерки, в св. общину Межерич, к нам явился гонец, сообщивший, что владелец Заслава, князь Доминик, выступает с большим войском на соединение с князем Вишневецким, чтобы освободить осажденное злодеями Полонное. И действительно, пришел князь с тысячью солдат, и с ним был также храбрый воин по имени Лащ, а остальное его войско шло следом. И у нас была большая радость. Мы думали: «Несомненно по миновании субботы мы вернемся домой»; ведь мы были близко от св. общины Заслав, на расстоянии всего 4 миль; мы также думали, что князь вызволит от бед и наших братьев евреев, что в Полонном. Когда же наступил конец субботы, нас всех охватил ужас из-за полученной злой вести, что прибыл пан Висвет, владелец Полонного, бежавший оттуда еще с многими панами; и он сообщил, что город Полонное взят, и что убиты все паны и евреи, бывшие там, и что вражеские отряды приближаются к св. общине Заслав. Он сообщил также, что князь Вишневецкий со своим войском бежал в св. общину Константинов, а татары и православные преследуют его и часть их направляется сюда: в св. общину Острог и святую общину Межерич. «Тогда смутились князья Эдома»[94], а евреев обуял великий страх; все потеряли самообладание и ждали только, что предпримет гетман кн. Доминик. В полночь князь Доминик отступил из города через те же самые ворота, через которые он прибыл из Польши; он боялся пойти прямой дорогой, ведущей в святую общину Константинов через св. общину Заслав, потому что там было множество православных и татар, а у князя было немного войска, и он пошел кружным девятимильным путем через леса в св. общину Кременец, чтобы ждать там, пока подойдет подмога из Польши и вместе с ней отправиться в св. общину Константинов. Народ же полагал, что гетман бежал в Польшу, и все говорили: «Если пламя охватило кедры, что же сделает лишай на стене?[95] — Если гетман бежал, то что можем мы сделать?». Старшины общины столичного города Острог объявили, что во имя единого бога ни один еврей не должен оставаться в городе; так же поступили и в св. общине Межерич. Ведь враги были на расстоянии всего двух миль от нас, и мы не были уверены, что местные жители — сплошь православные — не нападут сами на нас. «И весь народ бежал с воплем»[96], У кого была своя телега — уезжал на ней; у кого не было ни лошади, ни телеги — хоть у него и были средства, чтобы приобресть их, — не успевал это сделать, и с женой и детьми уходили пешком, оставив все добро дома. Но также и те, у кого была телега — для того, чтобы двигаться налегке, сбрасывали по дороге у придорожных корчем всю кладь — товары, книги или прочее движимое имущество. Так в эту субботу шли телеги по шляху, по три в ряд, одна вплотную к другой, беспрерывной вереницей на протяжении семи миль от Острога до Дубно, а уходившим пешком не было числа. А в два часа дня в ту субботу нас нагнали трое верховых — еврей по имени Моисей Цореф из св. общины Острог и два шляхтича — и они сказали нам: «Почему вы так медленно подвигаетесь? Враги близко от нас, они уже в св. общине Межерич; мы лишь с трудом ушли от их рук». Сейчас же наступило невероятное смятение среди евреев. Все они побросали со своих телег серебро, золото, платья, книги, подушки, перины — для того, чтобы быстрее бежать, спасая свои жизни. В поле было набросано золото, серебро, одежда, но не нашлось ни одного еврея, который подбирал бы это. Так в тот час исполнилось над ними проклятие: «Свое серебро и золото вы побросаете на улицах и перекрестках»[97]. Некоторые бросали все — и лошадь, и телегу со всем, что было на ней, даже жен и детей — и бежали в страхе в леса, а многие мужчины и женщины, когда наступило это смятение, побросали своих детей и спасались по лесам и оврагам. Тогда осуществилось предсказание: «И побежите, когда никто не гонится за вами»[98]. Потому что это сообщение оказалось ложным, враги и татары нас не преследовали, а только в ту субботу наш страх был настолько велик, что все были убеждены, что православные гонятся за нами. И только на следующий день, в воскресенье, нам стало известно, что произошло в действительности: что гетман не бежал в Польшу, а только отступил в св. общину Кременец. «Тогда земля успокоилась»[99], и с этого дня мы уже не бежали так поспешно. Мы переходили с места на место, бродили по городам и деревням, по перекресткам дорог, но нигде не находили душевного спокойствия — то грабят, то топчут, то презирают, то позорят нас. И это предсказание исполнилось: «И между народами не успокоишься и не будет места покоя для ноги твоей; и жизнь твоя будет висеть перед тобою, и будешь трепетать и ночью и днем и не будешь уверен в жизни твоей»[100]. Ведь каждую ночь мы проводили в домах у православных, и мы были убеждены, что они убьют нас ночью, ведь все православные взбунтовались, а когда мы просыпались живыми, мы говорили: «Да будет благословен воскрешающий мертвых».

Бедствия св. общины Острог и св. общины Заслав

И было после того, как враги заняли Полонное и сделали там все, что только хотели, — они отправились в св. общину Заслав, разграбили всю общину и убили около 200 душ из оставшихся там, не смогших бежать по причине болезни, — а некоторые понадеялись на своих друзей-православных, веря, что те их спасут, и они скрывались по лесам в ожидании, пока минет гроза. Они там провели много времени, и от голода и от жажды душа еле держалась в них; тогда они предпочли смерть жизни, говоря: «Вернемся в города и погибнем там, ибо „умерщвляемые мечом счастливее умерщвляемых голодом“»[101]. Когда они вернулись в город, друзья-горожане схватили их, желая убить, и евреи просили, чтоб их убили на кладбище, дабы быть погребенными согласно обычаю. Их просьба была уважена, и их отвели на кладбище, евреи вошли в домик, находившийся на кладбище, и в нем они были все убиты, а после этого домик был сожжен. Так они были осуждены на два вида умерщвления: убиение и сожжение. А у ксендзов, которые были в св. общине Заслав, сдирали заживо с тела кожу; князей, некогда погребенных в Заславе, извлекли из могил, как разлагавшуюся падаль[102] а золото и серебро, которое было в их усыпальницах, разграбили. Костелы и синагоги были разорены и обращены в конюшни. То же они учинили в св. общине столичного города Острог, где убили оставшихся там — всего шестьсот душ.

Бедствия св. общины Константинов

Оттуда бунтовщики отступили и направились со своим войском в св. общину Константинов. А князь Вишневецкий выступил им навстречу, нанес им поражение и отступил к городу. Казаки все приближались и князь опасался, чтобы горожане, сплошь православные, не взбунтовались против него, видя, что православные расположились под самым городом. И князь Вишневецкий отступил со своим войском из города, и те евреи, у которых были телеги с лошадью, следовали за ним, не имевшие же телег, и те, которые, понадеявшись на князя и его войско, не приготовили себе, принуждены были остаться в городе. И там в Константинове оказалось большое скопление евреев. И когда князь отдалился от города — приблизительно на расстояние одной версты, — враги вошли в город. Это было во вторник, и этот день совпал с 9 аба[103] (28 июля 1648 г.). И было убито три тысячи евреев, и все их добро было разграблено. Среди убитых были гаон р. Ашер из св. общины Полонное, а также и много других гаонов, мне не известных по имени. После того, как казаки разорили Константинов, князь Вишневецкий приказал им сообщить следующее: «Доколе вы будете понапрасну разорять города и убивать людей? Если вы готовы к бою и настолько многочисленны, то давайте учиним сражение в открытом поле». И они выбрали поле битвы у св. общины Липовец, неподалеку от речки, на расстоянии пяти миль от св. общины Константинов. Они выстроились в боевой порядок, войско против войска; казаки и татары по одной стороне речки, а князь Вишневецкий со своими людьми по другой стороне ее. И к тому, и к другому стану присоединились еще войска.

Так пришел Хмель (д.с.е.и.) со всеми своими казаками и с прочими православными, всего приблизительно 500000 чел., подошел также и гетман князь Доминик со своим польским войском, легкой и тяжелой конницей — всего около 30000 вооруженных. И стояли так два стана — один против другого в течение почти двух месяцев. Православных было 600000 и во главе их был Хмель (д.с.е.и.) и Кривонос (д.с.е.и.). А поляков было 80000 храбрых и обученных военному делу воинов; во главе их был князь Доминик и князь Вишневецкий и у них было 150000 телег и повозок, нагруженных провиантом, золотой и серебряной утварью, одеждой и бесчисленным королевским добром. И не стоили все эти 600000 православных и двадцати тысяч поляков. Ведь православные были все простые крестьяне и мещане, они были вооружены пиками и косами и не годились к настоящей войне; вся тактика их заключалась в том, чтобы общим громким криком и шумом устрашить врага, а все военное искусство их заключалось в великой хитрости, среди них не было обученных военному делу, кроме казаков и части татар, всего около 20000. Совсем иначе было у поляков — они все были из панов и шляхты и знали военное дело.

И было в воскресенье 4 тишри 5409 г. (20 сентября 1648 г.) и произошло сражение. В то воскресенье поляки брали верх, и князь Вишневецкий нанес православным сильное поражение; в следующий понедельник князь Вишневецкий одолевал еще больше и нанес православным большой урон, поражая тысячи и десятки тысяч. Если бы паны дали возможность князю продолжать бой и во вторник, от врагов Израилевых не осталось бы и следа. Православные уже порешили было предать своих главарей в руки своих господ, польских панов, а самим обратиться, как прежде, в холопов. Когда злодей Хмель (д.с.е.и.) услышал об этом, он прибегнул к хитрости и предложил гетману князю Доминику устроить на два дня (вторник и среду) перемирие. Он хотел оттянуть сражение до четверга, так как к нему шли на подмогу два татарских военачальника; второго из них звали Тугай-бей[104] и с ними было 100000 татарских воинов. Они были на расстоянии однодневного перехода. И согласился князь Доминик объявить на вторник перемирие, и он и воевода Тышкевич сказали князю Вишневецкому: «Доколе ты будешь уничтожать православных, ведь это наши крепостные. Кто же будет пахать наши земли и исполнять всяческие домашние и полевые работы? Если мы убьем всех холопов, над кем мы будем панами?»[105]. И пожалели поляки православных и во вторник прекратили избиение их; но последние не пожалели поляков, когда те попались в их руки. И во вторник под вечер в стан православных пришло сто тысяч татарских воинов. Радостный шум послышался над лагерем татар и православных, и зазвучали трубы и барабаны и «от ликующих криков раздалась земля»[106]. А в лагере поляков не знали причины этой радости. Тогда поляками был взят в плен один православный; когда его привели к князьям, он сообщил; «К нам пришло на подмогу сто тысяч татарских воинов; они храбры, как львы, кто сможет устоять против них?». А некоторые утверждают, что злодей Хмель (д.с.е.и.) отправил гетману князю Доминику послание, в котором писал следующее: «Мир тебе, господин наш великий князь Владислав Доминик, военачальник польского народа. Я и мой народ очень признательны тебе за милость, которую ты нам оказал, милосердно согласившись устроить во вторник перемирие и т. д. В воздаяние за это я тебя предупреждаю и подаю тебе добрый совет — спасайся со своими людьми этой же ночью. Ведь ко мне пришли татары, — многочисленные, что песок на берегу моря, — и вам не устоять против них и моего народа. Как бы ни попало королевство Польское — от чего храни бог — в руки татар. В благодарность за милосердие, нам тобой оказанное, мы отплатим тебе добром и не разорим подвластные тебе местности, по примеру владений других польских панов.». Когда князья и паны услышали обо всем этом, их обуял великий страх, и в полночь все они бежали из лагеря. И было на рассвете в среду, и увидали остальные поляки, что князья и главные начальники бежали; тогда все те, кто еще мог бежать, решили спастись бегством. Они оставили свои кареты и весь обоз со всеми драгоценностями обозным слугам и бежали, побросав палатки, лошадей, ослов, и облегчая свое бегство, они разбрасывали по пути серебро, золото и платья. Когда вошли татары и православные в польский лагерь и увидели, что он пуст, они не поверили, что поляки бежали, а решили; «Очевидно они пошли на хитрость, устроили в поле засаду, чтобы внезапно напасть на нас с тылу». Казаки послали людей по следам поляков и обнаружили, что вся дорога усеяна побросанным в бегстве оружием и одеждой. Тогда они начали преследовать поляков[107]. И распространились православные и татары по всей Польше, Руси и Литве. И во всех местах, где проживали православные, последние, лишь только узнавали о случившемся, как восставали против своих господ и убивали всех панов и евреев, что были там, всеми возможными видами умерщвления. Беспримерно несчастное время настало для евреев, и они при первой же вести о несчастье бежали частью в укрепленные города; св. общины Бар, Каменец-Подольский, Броды, в столичный город Львов, в св. общину Бучач, Язловец, Жолкиев, Перемышль, Белз, в Сокальский монастырь, в Замостье; частью в Валахию, а многие бежали в местности, что за Вислой.

Бедствия Литвы

Жители Литвы бежали в св. общину Вильно и св. общину великого Гродно, куда еще не проникли враги. Однако много других общин, в которых собрались тысячи евреев, были разграблены, и евреи, находившиеся там, были убиты. В св. общине Гомель были убиты неисчислимые тысячи евреев за святость имени, а оттуда казаки отправились в св. общину Стародуб и поубивали там множество евреев; то же в св. общине Чернигове и св. общине Брагин. А в св. общине Владаве собралось множество евреев. И было убито всеми видами умерщвления около десяти тысяч душ евреев. И в других больших общинах Литвы было убито тысячи и десятки тысяч евреев! Господь да отомстит за их души. А жители св. общин Слуцк, Пинск и Брест-Литовский бежали; частично в Великую Польшу[108], а частично в г. Данциг, что у моря за Вислой. А из бедняков, оставшихся в св. общинах Брест и Пинск, было убито за святость имени несколько сот душ. Вблизи св. общины Пинск в поле враги захватили сотни телег с бежавшими евреями, они были захвачены в ложбине, тогда тоже было убито множество евреев. Православным жителям св. общины Пинск поляки однако отомстили. Когда услышал гетман Литвы князь Радзивилл, что жители Пинска восстали и впустили в город разбойников, он направился с несколькими тысячами поляков к городу, осадил и поджег его со всех четырех концов. Разбойники, что были в городе, пытались спастись на лодках, но они утонули, а частью сгорели или же были убиты. Так он отомстил за евреев. Также и жители св. общины Слуцк отомстили православным. Они пригласили злодеев явиться к ним как можно скорее, говоря, что у них в городе есть много евреев и панов, которых они им предадут. Между тем в городе вовсе не оставалось евреев, так как они все бежали из города, не веря, что горожане будут воевать в их защиту. Когда злодеи подошли к городу, горожане стали стрелять в них с городских стен и из-за ворот из больших пушек, которые были у них, и нанесли великий урон разбойникам. Разбойники бежали, тогда горожане погнались за ними и разбили их наголову.

Бедствия св. общины Бар

Татары и православные совершенно разорили оставленный поляками лагерь, захватив в нем множество серебра, золота, телег и прекрасных коней. И отправился Хмель (д.с.е.и.) со всем своим войском на овладение укрепленных городов, находящихся в Польше, а часть своих людей он отправил захватить св. общину Бар, потому что в этом укрепленном городе было большое скопление евреев и панов. Когда бунтовщики приблизились к городу, стоявшие на стенах начали стрелять в них, и казаки не смогли подойти к стенам; в течение многих дней продолжалась осада города. Как же поступили православные горожане? Они сделали подкоп, через который разбойники проникли ночью в город, и начали убивать. Евреи и паны бежали в цитадель, стоящую внутри города, и укрепились там; среди них не было православных. Осада цитадели продолжалась много дней. Были сооружены валы и башни, неприятель стрелял из больших пушек, называемых по-немецки Raderbuchsen, до тех пор, пока цитадель не пала. Все евреи и паны, находившиеся в цитадели, были убиты всеми существующими на свете видами умерщвления, описанными выше, а имущество их было разграблено. Всего убито было в св. общине Бар около двух тысяч душ евреев. А разбойник Хмель (д.с.е.и.) отправился со своим войском в св. общину столичного града Острог (эти общины были уже раньше разгромлены православными); далее он отправился в св. общину великого Дубно. Там была самая сильная в Польском королевстве крепость, находившаяся под командованием гетмана князя Доминика. После того, как князь и паны бежали с поля битвы, в городе оставалось много сотен евреев, которые были убеждены, что они найдут в крепости спасительное убежище. Когда разбойники подошли к городу Дубно, один пан с 80 воинами из людей упомянутого князя вошел в крепость, запер ее ворота на засовы и не дал проникнуть в крепость ни одному еврею. Так все евреи были убиты у стен крепости, всего 1100 душ. Когда злодей Хмель (д.с.е.и.) пришел в св. общину Дубно, он поразился мощности крепости и решил, что нет возможности овладеть ею и что глупцами были паны, бежавшие из нее. В крепости находились большие богатства и евреев и панов, но Хмель (д.с.е.и.) не осадил ее по причине ее неприступности. Оттуда он направился со своим войском в св. общину Броды, что находилась во владении пана Хорунжего, ненавидевшего Хмеля (д.с.е.и.) и пытавшегося его казнить. Поэтому Хмель (д.с.е.и.) разорил все его владения, а Броды, его резиденцию, разгромил и сжег дотла. А паны все бежали в крепость, которая была очень сильна, имела двойные стены и была окружена водяным рвом. В крепости собралось много тысяч евреев и панов, и ее осаждали в течение долгого времени, но враги не могли приблизиться к стенам, так как стоявшие на них стреляли из ружей и убили множество врагов; так они не смогли овладеть крепостью. Среди осажденных, однако, царил ужас из-за свирепствовавшего среди них мора: «Извне будет губить их меч, а в домах — ужас»[109]. И умерло от заразы тысячи душ евреев. Вообще во всех подвергавшихся осаде крепостях свирепствовали эпидемии.

Бедствия столичного града Львова

После этих событий Хмель (д.с.е.и.) отправился вместе со своим войском осаждать столичный град Львов — одну из четырех наиболее крупных общин Польши. Это был большой и славный своими учеными и писателями город. Неприятель, подойдя ко Львову, расположился лагерем на поле у Высокого Замка, который находился вне стен города. Из Высокого Замка стреляли в неприятеля и убили тысячи православных и татар — до тех пор, пока поляки не были принуждены из-за отсутствия воды отступить из Высокого Замка в город. Тогда горожане сожгли все дома, окружавшие стены, дабы в них не мог укрываться неприятель. Несмотря на это, неприятель захватил Высокий Замок и осадил город со всех сторон, и в городе опасались выходить из домов из-за пуль, которыми стреляли из Высокого Замка. И в городе был мор и великий голод. Вокруг свирепствовал меч и жителей обуял страх. От голода и мора умерло в городе около 10 тысяч душ. Когда враг простоял у города долгое время, не будучи в состоянии им завладеть, он стал засыпать загородные источники, из которых весь город пользовался водой. «И не стало у народа воды»[110] для питья. Тогда горожане стали говорить: «Зачем нам погибать от голода и жажды? Пошлем делегацию к неприятелю, быть может, удастся откупиться от него, отдав ему все наше добро». И послали горожане к Хмелю (д.с.е.и.) делегатов, которым поручили прийти с ним к соглашению, предложив взять как выкуп за их жизни золото и серебро. Это предложение пришлось Хмелю (д.с.е.и.) очень по душе, и он сказал своим подчиненным: «Что пользы будет, если мы их убьем? Лучше возьмем в выкуп все их достояние». И он послал в город своего полковника, по имени Гловацкий, происходившего из польских панов, но присягнувшего ему и изменившего своему королю (о чем была речь выше), с несколькими начальниками из казаков договориться о соглашении. После этого к Хмелю (д.с.е.и.) было послано из города для переговоров о выкупе много панов и почтенных жителей, среди них львовский штадлан[111] р. Шимон. Было условлено, что город, как евреи, так и паны, должен дать выкуп в размере 200000 злотых[112]. Но так как в наличности не было такой суммы денег, отдавали серебряные и золотые вещи и другие товары за бесценок, ниже торговой оптовой цены. Серебро и золото взвешивали на больших весах все одно, что олово, и отдавали за полцены. Так была обобрана св. община Львов и уподобилась пруду, из которого выужена вся рыба[113]. Если бы господь не смилостивился над своим народом, сынами Израиля, находившимися во Львове в количестве тысяч и десятков тысяч, отличавшимися великою ученостью и совершившими столь великое покаяние, что их мольбы достигли небес, вследствие чего господь побудил злодеев пойти на соглашение, — если бы не все это, и город оставался бы в осаде еще с неделю, все жители погибли бы от голода и жажды.

И отправился оттуда неприятель и осадил св. общину Жолкиев. Когда он приблизился к стенам города, желая приставить лестницы, на него была вылита со стен кипящая вода. Злодеи отступили, и стоявшие на стенах стреляли в них из ружей и убили многих. Тогда злодеи стали совещаться, говоря: «Не лучше было бы послать людей в город, чтобы достигнуть соглашения, по примеру того, как мы поступили в св. общине столичного града Львова?». И они отправили своих представителей в город, которые сказали горожанам: «Вы ничем не лучше жителей столичного града Львова, а ведь они не смогли устоять против нас и пошли с нами на соглашение. Посему, если вы договоритесь с нами — хорошо, если же нет — мы придем к вам со всем войском и осадим город, а потом учиним над вами расправу и поубиваем вас всяческими способами, как мы это делали во всех других местах». Жители города согласились с предложением злодеев договориться в ними, и они послали к ним из города на переговоры одного ксендза, одного пана и одного еврея из Чернигова-на-Руси, и они сошлись на том, что горожане дадут казакам двадцать тысяч злотых и две тысячи упомянутому полковнику Гловацкому. И ушли казаки оттуда. И оставалось там только несколько тысяч казаков, которые должны были охранять город от других казаков, дабы они не осадили город вновь. И так они поступили со всеми крепостями, что в Малой Польше, на Руси, в Подолии и Литве, которые они подвергли осаде и утеснению.


Еврейские хроники XVII столетия. Эпоха «хмельничины»

Синагога «крепостного типа» в Любомле.


А в укрепленных городах — Каменец-Подольске, св. общине Язловцы, св. общине Бучач, св. общине Комарно, св. общине Белз и св. общине Сокольского монастыря — паны и евреи, находившиеся там, устояли против неприятеля. Стоявшие на стенах стреляли в них из пушек и поубивали множество злодеев, и не смогли злодеи овладеть ни одной из упомянутых крепостей; и они отступили оттуда с великим позором, а жители упомянутых городов не пожелали дать им денежный выкуп, хотя бы и небольшого размера. Но великий мор и голод все же царил во всех этих местах, и от него умерли тысячи и десятки тысяч евреев. А св. община Перемышль была великим и прославленным своими учеными и писателями городом, и он также был подвергнут осаде, и едва не был захвачен; но господь с небес сжалился над ним. К городу подошел один пан, по имени Кроняк, и с ним 600 воинов, и он своей мудростью спас город. Все же города и села до реки Сан были разрушены.

Оттуда отправился неприятель к св. общине Нароль и осадил город[114]. В городе собрались десятки тысяч евреев и тысячи панов, и среди них не было ни одного православного. Нароль состоял из трех городков, расположенных один подле другого. Евреи сперва решили бежать из города, но начальник города не дал им этого сделать. Он сказал: «Постоим против неприятеля и будем воевать с ним по примеру других укрепленных городов». А после того, как началась осада города, неприятель захотел столковаться о выкупе, и евреи готовы были пойти на это предложение, но начальник города воспротивился этому. Война продолжалась три дня, и неприятелю был нанесен сильнейший урон. Тогда злодей Хмель (д.с.е.и.) прислал многочисленное подкрепление — все одно, что песок на берегу моря, — и 17 хешвана 5409 г. (2 ноября 1648 г.) они овладели городом. Сперва они убили начальника города — его имя было Лащ[115], с него живого сдирали кожу и подвергали самым различным уже описанным выше пыткам; после этого посредством всевозможнейших видов умерщвления было убито более 12000 евреев, многие утонули; несколько сот евреев заперлись в синагоге, Но казаки разбили двери и, убив всех находившихся там, сожгли синагогу вместе со всеми убитыми. Так во всей Польше не было резни равной Нарольской. А многих татары взяли в плен. И все три городка были сожжены и обращены в пепел, словно Содом. Одна женщина, которая, прячась среди трупов, осталась в живых, рассказала мне, что, подобно ей, спаслось несколько сот женщин и детей и немного мужчин. В течение пяти дней у них не было никакой пищи и они ели человечину; отрывали куски от трупов и, изжарив их на огне, съедали. А много тысяч трупов было съедено собаками и свиньями. Оставшиеся в живых дали знать в св. общину Перемышль и оттуда были посланы люди, а с ними на много сот золотых тканей на саваны, и они предали земле трупы. Господь да воздаст им за доброе дело.

Бедствия св. общины Замостье

Оттуда пошел злодей Хмель (д.с.е.и.) со всем своим войском, татарами и православными, многочисленными, словно песок на берегу моря, и осадил св. общину Замостье. Это был город чрезвычайно мощно укрепленный, с двойной стеной и окруженный водяным рвом. И как только подошел неприятель к городу, горожане сожгли дома, прилегающие к стене, чтобы в них не мог укрываться неприятель. И они не подпускали неприятеля к городу на расстояние ближе двух миль; так продолжалось много дней. В течение этого времени враг распространился по всем общинам, что в округе города, и совершил большую резню в св. общине Томашов, св. общине Щебржешин, св. общине Турбин, св. общине Грубешов, св. общине Тарноград, св. общине Белгорай, св. общине Горже, св. общине Красник. Там были убиты тысячи и десятки тысяч евреев. Так же и на Волыни в св. общине Владимир-Волынске, в св. общине Луцк, в св. общине Кременец и в их прикагалках была большая резня, и много тысяч евреев было убито. В св. общине Кременец один злодей взял нож еврейского резника и зарезал им несколько сот еврейских детей. Он спрашивал своего приятеля; кошерное ли это мясо или трефное[116]? Когда тот отвечал; «трефное», он бросал тело ребенка собакам. Потом брал другого мальчика на бойню, резал его, тогда приятель говорил: «кошерное». Они подвергали мясо осмотру (как это поступают с мясом козлят и овец)[117] и, надев его на шест, носили по всем улицам города, возглашая: «Кто хочет купить козлятину или овечину»? Господь да отомстит за их кровь. Возле Быхова злодеи настигли несколько сот телег с евреями, они всех поубивали. То же и в других общинах, так что нет возможности все описать. Всего они разгромили более семисот общин во всех местностях вплоть до Вислы. И продолжалась осада Замостья много дней, но неприятель не смог взять крепости, ибо ее начальником был пан по имени Вайер из немцев, у него было 600 немцев солдат, и они стреляли со стен в неприятеля из ружей и убили множество народа. Однако мор и голод царил в крепости, и от них умерло несколько тысяч евреев. Так как осада затянулась, то неприятель пошел на уловку и пустил под небеса путем чародейства огненного змея, который должен был служить им знамением: «если змей направится к городу — это будет знаком, что мы покорили его, если же он направится на нас, значит мы отступим». И вот в полночь они увидали, что змей поднялся под небеса и стоял почти полчаса, обращенный к городу, а потом повернул к лагерю. Казаки и татары увидали в этом дурное знамение[118], и, решив что их ждет напасть, они немедля послали сказать горожанам: «Чем умирать от голоду, разве не лучше будет вам откупиться от нас, подобно тому, как поступили в столице, во Львове?». Когда горожане услышали это, они поторопились осуществить предложенное и сошлись на выкупе в двадцать тысяч злотых. После этого татары и казаки подошли к стенам города и привели с собой много пленных для выкупа. И евреи, находившиеся в городе, выкупили несколько сот пленных. Господь да воздаст им за благодеяние.

И отправился злодей Хмель (д.с.е.и.) со всем своим войском, православными и татарами, по направлению к св. общине столичного города Люблин. А она одна из четырех наибольших общин в польской стране, и нет подобной ей во всем королевстве по учености, величию, благотворительности. Более почтенные жители-евреи уехали из города за реку Вислу и оставили в городе несколько сот хозяев из бедноты, передав им большие средства для благотворения среди городских бедняков и особенно среди беженцев из разных мест. А между тем все паны князья королевства Польского съехались в св. общину Краков, столицу Польши, для выборов короля, дабы не была впредь страна, что стадо без пастыря. И совещались там паны и князья, но все не могли сойтись на том, кому быть над ними королем. Часть их желала, чтобы воцарился гнезненский кардинал Казимир (да возвеличится его слава)[119], а часть желала его брата Карла, а другие хотели, чтобы воцарился князь Семиградский Ракоци из Венгрии. Когда об этом услышал злодей Хмель (д.с.е.и.), он послал в св. общину Краков к панам и князьям посланцев с поручением сообщить: если они выберут королем гнезненского кардинала Казимира (да увеличится его слава), то он отступит и не будет более воевать против них. Когда князья и паны услыхали это предложение, оно им очень пришлось по душе, и они посадили над собой королем Казимира (да увеличится его слава)[120], второго сына упомянутого выше короля Сигизмунда.

И было в 5409 г., в месяце хешване (ноябрь 1648 г.), и короновался наш господин король Казимир (да увеличится его слава, и да возвеличится его королевство, и да падут пред ним его враги, и да узрит он свое потомство, и да живет долго, ибо он справедливый благочестивый король и благожелательно относится к евреям). Он взял себе в жены жену своего умершего брата короля Владислава. И как только он вступил на престол, он тотчас же отправил послание злодею Хмелю (д.с.е.и.), в котором предлагал ему вернуться в свои пределы со всем своим войском, обещая уладить к обоюдному удовлетворению все его претензии к королевству Польскому. И было, когда отправился злодей Хмель (д.с.е.и.) со всем своим войском на овладение столичным градом св. общины Люблин, и был на расстоянии только четырех миль от города, его настигло послание короля, предлагавшее ему вернуться. Он немедля исполнил предложение и с радостью отошел назад. И в продолжение всей зимы отдыхала страна от войны. Это несомненно случилось в воздаяние великих заслуг св. общины Люблин, которая оказывала благодеяния всем братьям дома Израилева — как умершим, так и оставшимся в живых, — спасшимся в ней от меча. Их благочестие — вот что было причиной тому, что Люблин избежал вражьего меча. Однако все то время, пока неприятель был в окрестностях Люблина, город был наглухо закрыт; никто в него не проникал и никто из него не выходил. В городе был великий мор, от которого умерло более десяти тысяч евреев.

Также среди тех евреев, что бежали по ту сторону реки Вислы, был большой мор во всех местностях их жительства. И они бросали своих умерших на кладбище во мраке ночи, дабы этого не видели христиане, не злорадствовали и не ликовали, глядя на их могилы. И это был не обычный мор, а болезнь, называемая «горячкой», возникающая от трудностей пути и от потрясений. А многие бедняки, которых христиане не впускали в свои дома, скитались по всем перекресткам и умирали от холода и голода. Они друг другу не приходили на помощь[121], отец не имел сострадания к сыну… От этой болезни умерло более ста тысяч душ (да хранит и спасет нас господь). Евреи чрезвычайно обеднели. То немногое, что им удалось спасти из золота, серебра и одежды, они продавали: золото и серебро — за полцены; шелковое платье и прочную одежду — за треть цены, а книги вовсе утратили стоимость, их не покупали, ибо тора спряталась в укромный угол. Ведь золото, серебро и одежду покупали не евреи…

И было, когда услыхали евреи, что неприятель отступил в свои пределы, а паны следуют за ними, возвращаясь по домам в свои владения, — то и евреи начали возвращаться по своим местожительствам — туда, где уже водворились польские паны. И так они вернулись вплоть до св. общины Заслав. А оттуда дальше — не было в то время ни пана ни еврея, — ибо в тех местах было много бунтовщиков, и паны боялись туда отправляться. А в св. общине Острог, св. общине Заслав, св. общине Кременец был князь Доминик (да возвеличится его слава) и князь Корецкий, и у них было около двух тысяч воинов, и евреи, уповая на бога, понадеялись на них. Они были убеждены, что найдут для себя и своих домочадцев пропитание, и что горожане уплатят все, что они им должны.


Еврейские хроники XVII столетия. Эпоха «хмельничины»

Казацкие старшины.

Второе бедство св. общины Острог

Жители св. общины Острог поступили хитро. Сначала они прикинулись хорошо относящимися к евреям. Они разослали по всей округе письма, в которых приглашали евреев вернуться домой, не боясь казаков, ибо, как они писали, король заключил мир. А бедняки-евреи, уверенные, что горожане пишут искренно, очень обрадовались и приблизительно 300 душ их вернулось в св. общину Острог. Через три недели после возвращения евреев (от начала месяца адара до вторника 18 числа этого же месяца)[121a] острожские горожане обратились к казакам, находившимся в округе города, с просьбой явиться к ним поскорей, так как в городе находится много евреев и панов из поляков, и они обещали оказать казакам содействие. И вот в ночь на среду 19 адара (марта) пришло в св. общину Острог несколько тысяч казаков, и они убили всех панов и евреев, и те не успели даже подняться с постелей. Спаслись только три еврея и один польский военачальник с 80 воинами. Казаки бросились преследовать их, и когда из города вышло в погоню за бегущими поляками несколько тысяч православных, поляки повернули на преследующих их, и множество из них поубивали; только немногие спаслись бегством в город. Когда обо всем этом услышали паны и евреи, находившиеся в св. общине Заслав и в других общинах, расположенных невдалеке от св. общины Острог, они все бежали, спасая свои жизни, некоторые в св. общину великого Дубно, некоторые в св. общину Олыка, а некоторые в св. общину Кременец. Когда услыхал король Казимир (да возвысится его слава) и паны, что православные продолжают бунтовать, он назначил гетманом пана Фирлея и послал с ним на войну против православных 30000 человек. И отправился гетман Фирлей со всем своим войском в св. общину Острог, чтобы отомстить горожанам, и он учинил над ними суровую расправу. Оттуда он направился в св. общину Заслав. Расположившись большим боевым порядком у нового предместья Заслава, вблизи от крепости, в которой засели православные, он отомстил Заславским горожанам. Там к нему присоединилось несколько сот храбрецов из еврейской бедноты, они также выступили отомстить своим врагам. И послал гетман Фирлей несколько тысяч поляков и несколько сот евреев по окрестным местностям, где были восставшие православные, и они воевали против них и нанесли православным тяжкие поражения и покорили все эти места. Они всюду имели удачу. Также воевода кременецкий, по имени Ланцкоронский, большой храбрец, находившийся с несколькими тысячами воинов в св. общине Ожговец в девяти милях от св. общины Заслав, нанес православным тяжкое поражение. Так поляки имели большую удачу все время, пока стояли лагерем у общины Заслав. Двенадцать недель они стояли там и мстили православным, воздавая за все содеянное ими.

И отправился гетман Фирлей со всем своим войском из св. общины Заслав на соединение с войском воеводы Ланцкоронского. И дошел гетман Фирлей со своим войском до города Чолганский-Камень и там, соединившись с Ланцкоронским, он расположился большим лагерем. Когда услыхал злодей Хмель (д.с.е.и.), что поляки выступили на войну против него, разорили множество православных поселений и нанесли православным тяжкие поражения, он в течение трех месяцев прикидывался бездействующим, а между тем собирал все свое войско и пригласил татарского хана явиться со своими полчищами. Когда гетман Фирлей услыхал, что православные и татары соединяются в третий раз, он обратился с просьбой к королю Казимиру (да увеличится его слава) объявить по всему королевству Польскому сбор панов на войну в помощь их братьям. Король так и поступил. Он приказал возвестить по всей своей стране: всякий пан, записанный в королевских реестрах, должен отправиться в поход, либо поставить вместо себя своего крепостного. А кто не отправится на войну, тот утратит свое шляхетское достоинство. И в то время, как паны медленно, по своему обыкновению, двигались в поход на своих экипажах, татары и православные, которых было, что песок в море, поспешно собирались. Когда православные приблизились к полякам, польский обоз находился еще на расстоянии шести миль от св. общин Бжеркощь и Збараж. Там к полякам присоединился выступивший из св. общины Львов князь Вишневецкий и пан Хорунжий, его шурин; и с ними было много тысяч воинов. И расположились поляки лагерем в св. общине Збараж, они сильно укрепили город, насыпали вокруг него вал и вырыли водяной ров.

И вот в первый день месяца аба 5409 г. (10 июля 1649 г.) появились хан, король татарский и с ним множество татар (все одно, что песок на берегу моря) и одновременно с ними злодей Хмель (д.с.е.и.), с которым было такое же множество православных, и они обложили польский стан издалека. Они не смогли приблизиться к крепости, так как стоявшие на стенах стреляли в них из пушек и убили сотни и тысячи. И так они осаждали польский лагерь в течение семи недель, пока не умерло множество панов от голода, а гетман Фирлей пал в бою. Но князь Вишневецкий, чтобы поднять дух народа, подделал королевские послания, в которых будто бы сообщалось, что король идет с большим войском к ним на выручку. На самом же деле ничего подобного не было, и они были совершенно отрезаны, и князь Вишневецкий поступил так только для того, чтобы укрепить дух народа. Если бы не это, они отдались бы в руки неприятеля, будучи более не в силах переносить ужасный голод, который царил в польском лагере. От голода они поедали лошадей и собак. Иногда князь Вишневецкий делал подкопы, через которые он вместе со своим шурином, паном Хорунжим, и с войском совершал внезапные вылазки против лагеря осаждающих их православных и татар и наносил им тяжкие поражения, убивая тысячи и десятки тысяч. Князь Вишневецкий всегда был впереди всех, чтобы ободрить народ, и не давал ему поддаваться страху[122].

Когда король Казимир (да увеличится его слава) услыхал, что польское войско осаждено татарами и православными и находится в бедственном положении, тогда он сам своей собственной особой выступил на войну, И с ним было около двадцати тысяч воинов. За ним начали собираться и польские паны, но король не стал их дожидаться и выступил со своими двадцатью тысячами на выручку осажденным полякам[123]. Когда король приблизился к стану державших осаду татар и православных, он и его войско было окружено сотнями тысяч врагов. Войско оторопело, и у поляков так замер дух, что ни один не обнажил своего меча. Король оглянулся во все стороны и увидал, что его окружают одни только трусы, и он очень рассердился и воспылал гневом. Еще немного — и король попался бы в руки татар. Когда король осознал опасность своего положения, он отошел со своим войском к городу Зборову. Туда — в этот небольшой город — ввиду недалекого расстояния удобнее всего было отступить. И сказал король своему народу: «Побегу я в тот город, он же мал, и сохранится жизнь моя»[124]. Король со всем своим войском укрылся в этом городе, и он в продолжении двух дней воевал из Зборова с татарами и православными. Тогда же послал король пана Оссолинского, своего канцлера, к татарскому хану, для того, чтобы договориться с ним о мире, на который злодей Хмель (д.с.е.и.) поневоле был бы принужден дать и свое согласие[125].

Немедленно военные действия против короля были прекращены, и недавний враг — хан, король татар, — отправился в сопровождении нескольких сот татар в город Зборов на переговоры с королем, чтобы в личной дискуссии с ним достичь соглашения.

Стороны сошлись на том, что король (да увеличится его слава) обязывался уплатить хану 200000 злотых в возмещение неуплачиваемой в течение ряда лет установленной в пользу хана дани. Было также установлено, что за 100000 злотых хан должен освободить двух гетманов. В качестве заложников до уплаты дани король послал хану нескольких знатных панов.

Когда злодей Хмель (д.с.е.и.) доведался, что татары заключили мир с королем, он, опасаясь за свою жизнь, тоже поехал в Зборов к королю. Припав к ногам короля и слезно умоляя его о прощении, он говорил, что паны сами были причиной всего того, что произошло. Он говорил с королем еще обо многом, что осталось для всех тайной. Однако король считал себя не подобающим вести с ним лично переговоры, и он сносился с Хмелем (д.с.е.и.) через посредника. И они сошлись в следующем: Хмель (д.с.е.и.) должен был со всем своим войском отойти в свои пределы, а король должен был к нему туда послать для переговоров о соглашении пять важных панов, прозываемых по-польски комиссарами. Хмель (д.с.е.и.) желал, чтобы число казаков, освобожденных от королевских податей и панских повинностей, было, как прежде установлено, в 30 тысяч, и чтобы эти 30 тысяч казаков он имел право набирать всюду, где ему заблагорассудится: как в местностях, принадлежащих королю, так и в местах, находящихся во владении шляхты; чтобы город Чигирин с округой был передан ему и его наследникам в вечное владение; чтобы он, либо кто-либо другой из казаков, был один из семи воевод, заседающих в совете короля; чтобы король запретил евреям селиться в местах, где будут жительства этих 30000 казаков[126]; и еще он поставил множество совершенно неприемлемых условий. Король уклонился на этот раз от решения, уговаривая Хмеля (д.с.е.и.) вернуться домой, где пять комиссаров достигнут с ним соглашения. После этого татары и православные вернулись по домам, а по дороге татары жестоко расправились по городкам и деревням с православными, бунтовавшими против короля. Некоторые считают, что сам король дозволил татарам разгромить местности, в которых было много бунтовщиков. И была сожжена св. община Острог с округой и св. община Заслав с округой, и св. община Кременец с округой и св. община Базилья с округой, и св. община Сатанов с округой — все вплоть до св. общины Каменец-Подольск. Вся местность длиной и шириной в двадцать миль была разорена и сожжена, а православные, которые жили там, частью были убиты, а десятки тысяч были уведены в плен. Остались только те, которые спрятались в лесах и оврагах. Так господь отомстил им за евреев, и они сами считали это возмездие заслуженным[127]. И отдыхала страна от войны весь 5410 (1650) год вплоть до пасхи 5411 г. (1651 г.).

И было после праздника сукот 5410 г. (1650 г.), и возвратились по своим владениям польские паны, а также и жалкие остатки евреев. Осиротевшие, более чем настоящие сироты, они были неимущи и бедны. Однако евреи и дома не нашли успокоения, потому что была чрезвычайная дороговизна и совершенно не было средств пропитания. Беднота из православного народа умирала тысячами и десятками тысяч от голода. Голод, собственно, был не столько из-за недостатка хлеба, сколько из-за отсутствия денег, так как казаки и татары отняли у них все добро[128]. Богатые же православные большею частью бежали в Заднепровье к казакам, боясь мести со стороны панов, а оставшиеся закапывали свои деньги в землю, чтобы их не отняли паны, и прикидывались бедняками. А несчастные евреи, несмотря на то, что находились в крайней нужде, представлялись народу и панам богачами, и отовсюду к ним обращались с «дай, дай»[129]. Король и паны требовали податей, а у них не было и гроша денег, и они отдавали десятину с сохранившихся у них жалких остатков золота, серебра, платьев, которые расценивались в полцены. А потом наступили и другие расходы, например, оплата солдат и т. д., и они снова давали десятину с оставшегося у них, словно десятину Раби (Иегуды)[130], пока у них самих не осталась только десятая часть их состояния. И хотя нищета их все время росла, они не переставали возносить хвалу и благодарность господу за ниспосланный мир. А в местностях, где проживали казаки, шла бойкая торговля, ибо казаки разбогатели, как цари, от награбленного еврейского и панского добра. Однако ни один пан или еврей не мог туда проникнуть до тех пор, пока не было заключено соглашение. Евреям и панам дозволялось жительство вплоть до св. общины Павлович включительно, но не дальше. И удерживали казаки в своих руках русскую землю на протяжении ста миль в ширину и ста миль в длину как залог до заключения мира с панами[131].

В это время король (да будет возвеличена его слава) издал указ, в силу которого всякий, кого насильно принудили изменить своей вере, получал право вернуться в нее[132]. И вернулись в еврейство все насильно окрещенные. В местностях, где евреям дозволялось проживать, они публично вернулись в еврейство, продолжая жить на своих местах; проживавшие же на землях казаков, где евреям, согласно указу короля, жить нельзя было, бежали оттуда. Женщины, которые вышли замуж за казаков, также бежали в местности, где евреям дозволялось проживать. Так в еврейство вернулось много сотен насильно окрещенных. Во всех местностях, где были убийства евреев, оставалось много сотен окрещенных мальчиков и девочек. Их евреи силою отбирали от христиан. Выяснив путем тщательных справок, из какой семьи происходит ребенок, они записывали это на амулет, который вешали ему на шею. Множество женщин стало «агунами»[133], также и множество вдов обратились в «агун», так как их девери[134] ушли в дальние страны. Для облегчения их участи гаоны ваада четырех стран издали ряд соответствующих постановлений[135]. Они также установили на веки вечные по всей Польше публичный пост в 20-й день месяца сивана, в день резни в Немирове, первой общине, которая обрекла себя на избиение ради святости имени[136]. Да зачтутся нам их заслуги, и да отомстит господь за их кровь!

После всего этого король возвеличил князя Вишневецкого над всеми панами и назначил его главнокомандующим всего польского войска. Последний согласился принять это звание, поставив только условием, что главнокомандование будет за ним сохранено пожизненно, что это звание не будет у него отнято, даже если вернутся оба гетмана, взятые в плен татарами. Только если будут приняты эти условия, он обещал выступить со своим войском в Заднепровье, чтобы с божьей помощью усмирить казаков и вернуть каждому его владение. Когда злодей Хмель (д.с.е.и.) услыхал обо всем этом, его обуял страх за свою жизнь, и он, опасаясь, что король примет поставленные Вишневецким условия, немедленно попросил хана татарского освободить из заключения обоих польских гетманов, беря на себя взнос оставшейся еще не уплаченной части выкупа. Делал он это не из любви к гетманам, а из ненависти к князю Вишневецкому и из опасения, что тот станет военачальником. Хан татарский так и поступил, и он освободил обоих гетманов — имя первого было Потоцкий, а второго Калиновский. Король и все паны были поражены, узнав, что гетманы отпущены татарским ханом; они не знали истинной причины этого, и король восстановил обоих гетманов в их должностях[137]. В эти дни злодей Хмель (д.с.е.и.) выступил со всем своим войском против Валахии и опустошил ее за то, что там укрывалось множество панов и евреев, и за то, что валахи силой отбили у татар несколько сот пленных и отпустили их на свободу[138]. По возвращении из валашского похода казаки привезли с собой громадную добычу, значительную часть которой они продали евреям. Во время этого похода ни один еврей не пострадал, ибо тогда казаки соблюдали мир по отношению к евреям. В эти дни взбунтовались также и православные из Московии против короля польского, и к ним присоединилось множество праздношатающихся казаков. Тогда злодей Хмель (д.с.е.и.) отправил послания к королю, в которых заверял, что королю не следует тревожиться из-за восстания московитов, что он сам пойдет со своими казаками воевать с ними и вернет их снова под руку короля[139]. Но король, по своей мудрости, разгадал гнусный замысел Хмеля (д.с.е.и.), и против его желания заключил мир с московитами. В эти дни король польский послал многих почтенных панов, прозываемых по-польски комиссарами, прийти к соглашению с казаками; они, однако, не смогли столковаться с последними, так как те требовали много такого, что было направлено против короля и панов. Так тянулись переговоры до праздника пасхи 5411 г. (1651 г).

И было накануне упомянутой Пасхи, и собрались татары и православные в четвертый поход. И евреи выпили в эту пасху четыре чаши горечи[140]. Казаки перебили много сот евреев и еще много сотен было уведено в плен к татарам. И эти «новые бедствия заставили забыть прежние»[141] и бежал Яков[142] в четвертый раз. Евреи бежали вплоть до св. общины столичного града Львов. И выступил король (да будет прославлено его имя) собственной особой воевать против православных и с ним 300000 польских воинов и 80000 немцев, французов и испанцев, а также 1000 воинов-евреев. А еще триста тысяч польских воинов было оставлено в окрестностях Люблина, чтобы сосредоточение всего войска в одном месте не произвело голода. Со дня основания королевства Польского по сегодняшний день не собиралось вместе такого множества поляков, как на этот раз; а татар и православных было колоссальное, не поддающееся подсчету количество, точно песок морской. И расположился король великим лагерем; свой шатер он разбил в монастыре, что в св. общине Сокаль, а остальной люд разместился в лагерях между св. общиной Сокаль и св. общиной Берестечко, и с ними были два гетмана и князь Вишневецкий. Татары и православные появились внезапно, оглашая по своему обычаю воздух дикими и громкими криками. Они решили: «Нападем на поляков и, как уже случалось прежде, разобьем их». Но они не знали, что господь был с нами и с королем (да возвеличится его слава). Сначала они наносили полякам поражение, однако потом поляки, поддержанные немцами, взяли верх, нанесли татарам и православным жесточайшее поражение и почти истребили их во время преследования. Татарский хан с великим позором убежал в сторону с жалкими остатками войска; он захватил с собой в плен злодея Хмеля (д.с.е.и.) в наказание за то, что тот не предупредил его, что у короля польского есть такое множество народа, и за то, что он был причиной его позорного отступления с остатками войска и гибели его народа. Все великие вельможи татарские были пленены польским королем, и среди них был племянник хана. А казаки, которых в течение нескольких дней осаждали поляки, бежали во мраке ночи, оставив свои палатки, лошадей и телеги, наполненные всяким добром. Спасая свои жизни, они бросили свой лагерь в полной неприкосновенности[143]. А король (да возвеличится его слава) вернулся домой 17 аба 5411 г. (августа 1651 г.) в сопровождении всех своих панов и слуг с великим ликованием и в добром расположении духа. И послал хан татарский письмо к королю (да возвеличится его слава), в котором просил отпустить на свободу его племянника, в обмен на которого он выдаст врага короля злодея Хмеля (д.с.е.и.), находившегося в то время у него в плену; в обмен на своего племянника хан также обязывался освободить из плена 4000 знатных польских панов. Однако король не согласился, и он гордо ответил татарскому хану: пусть он крепко бережет злодея Хмеля (д.с.е.и.), ибо он отберет его у хана в его же доме. Этим король хотел сказать, что он со всем своим народом обратился войной и против татар. И послал король двух своих гетманов и князя Вишневецкого и с ним 150000 воинов покорить православные города, находящиеся в Руси, а после этого они должны были отправиться на войну с татарами. И так они поступили, и покорили один за другим русские города.

В это время паны преисполнились завистью к князю Вишневецкому, слава которого все время возрастала, и они дали ему отравленный напиток. И умер князь Вишневецкий. Да будет благословлена его память[144]. Он оставил после себя сына 16 лет; он был тоже храбрым воином и он занял место своего отца. Когда услыхал татарский хан, что умер отважный воин — упомянутый князь — и что два гетмана выступили воевать против него, он примирился со злодеем Хмелем (д.с.е.и.), уплатившим за себя выкуп в размере восемнадцати миллионов, т. е. восемнадцать раз сто тысяч золотых[145]. Хмель еще более усилился. И собрались татары и православные в громадном числе (все одно, что песок в море) в пятый раз на войну с польским королем. И возобновилась — после праздников 5412 г. (1652 г.) — великая война в Польше, и продолжается эта война по сегодняшний день. Временами одолевает неприятель, временами берет верх король. А евреи, чем дальше, все больше нищают. К этому прибавился еще великий мор по всей Польше, и умерло в св. общине Краков и в других общинах Польши в течение лета 5412 г. (1652 г.) более двадцати тысяч душ (господь да смилостивится над ними). И по сегодняшний день царят по всему королевству Польскому меч, голод и великий мор. Так «новые бедствия заставили забыть прежние, и каждый день появляется напасть лютее предшествующей»[146]. «Утром они говорили: „О, если бы пришел вечер“, а вечером говорили: „О, если бы наступило утро“»[147]. На них осуществлялось сказанное: «И всякую болезнь и всякую язву, не написанную (и всякую написанную) в книге закона сего, Господь наведет на тебя, доколе не будешь истреблен; и останется вас немного, тогда как множеством вы подобны были звездам небесным… И рассеет тебя Господь Бог твой по всем народам, от края земли до края земли»[148], что ж мы сможем сказать, чем оправдаемся, чем сможем опровергнуть свои грехи? Ведь наши прегрешения сами свидетельствуют против нас[149]. Господь нашел грехи рабов своих[150]. А может ли быть несправедливым его суд? Мы только можем сказать: «Господь кого любит, того наказывает»[151] и вспомните данное в талмуде толкование стиха: «Начинайте от святилища моего»[152], вместо «святилища» следует понимать «святителей»[153], а ведь известно, что со дня разрушения храма праведники несут наказание за грехи современников[154].

А теперь я перейду к описанию обычаев Польши, основанных на благочестии и справедливости[155]

Как сказано в трактате «Абот», Симеон-Праведник[156] из мужей великого собора[157] говорил: «На трех устоях стоит мир: на Торе, на богослужении и на благотворительности»[158], а р. Симеон бен Гамлиел[159] говорил: «На трех устоях покоится мир: на правосудии, на правде и на миролюбии»[160]. На этих шести столпах — основах, на которых зиждется мир, — покоились обычаи Польши.


Столп Торы[161]. Это настолько хорошо известно, что не требует доказательств: нигде во всем рассеянии Израиля не изучали так много тору, как в Польше. В каждой общине учреждали иешивы[162] и назначили щедрое вознаграждение рош-гаиешиве[163] для того, чтобы он мог содержать иешиву, не испытывая забот, и обратить изучение торы в свою профессию. Круглый год рош-гаиешива не выходил за порог своего дома, кроме как в бет-гамидраш[164] и в синагогу, и день и ночь он трудился над изучением торы. Каждая община содержала бахуров[165], обеспечивая каждого определенной суммой, выдаваемой еженедельно, чтобы они могли учиться у рош-гаиешивы. И к каждому бахуру прикрепляли не менее двух мальчиков, которые учились у него всему тому, что он усвоил, изучая Талмуд и его комментаторов, благодаря этому бахуры приобретали навык в казуистических прениях. Мальчики приписывались к столу благотворителей или к общественной кухне. Если в общине было не менее 50 домохозяев, то она содержала не меньше тридцати бахуров и мальчиков. У домохозяина находился обыкновенно один бахур с его двумя мальчиками; и по крайней мере сам бахур пользовался всегда столом наравне с сыновьями хозяина. Хотя бахуры обеспечивались общиной, домохозяева кормили их на свой счет.

А некоторые богатые домохозяйки дозволяли и мальчикам всегда питаться за их столами, и таким образом они втроем получали питание и питье весь год. И почти не было дома во всей Польше, где бы не изучали Тору: либо сам хозяин дома был ученым, либо сын или зять его занимались учением, либо же бахур из питавшихся за его столом. Иногда бывало и так, что все они вместе в одном доме исполняли это, как сказал Рабба в трактате «Шабат» (80,1): «Кто любит ученых, у того и дети будут учеными; кто оказывает почет ученому, у того и зятья будут учеными; кто имеет страх перед учеными, тот и сам будет ученым.»

Поэтому в каждой общине многие были сведущи в законе, и если состояла община из 50 домохозяев, то было в ней 20 знатоков, называвшихся именем «морейну» — «учитель наш» — или именем «хавер» — «принадлежащий к сообществу». И рош-иешива был над всеми, и все мудрецы были подчинены ему и ходили с покорностью к нему в иешиву.

И таков был порядок учения в Польше. Летом от новомесячия ияра[~а)~] до 15 аба[~б)~], а зимой от новомесячия хешвана[~в)~] до 15 швата[~г)~] бахуры и мальчики должны были учиться у рош-иешивы. А после 15 швата или 15 аба бахуры и мальчики имели право идти учиться, куда захотят. От новомесячия ияра до праздника Шавуот[~д)~] летом и от новомесячия хешвана до праздника Хануки[~е)~] зимой изучали все учащиеся иешивы с большим усердием Гемару[~ж)~] с комментариями Раши[~з)~] и Тосафот[~и)~] Каждый день учили они галаху[~к)~], то есть лист Гемары с комментариями Раши и Тосафот, называемый галахой.

И ходили все знатоки и бахуры, которые были в общине, и всякий, в ком был аромат Торы, в иешиву к рош-иешиве. Рош-иешива один сидел в кресле, а все знатоки и прочие учащиеся иешивы стояли вокруг него. Они дискутировали друг с другом по вопросам галахи до того, как приходил рош-иешива в иешиву, а когда он входил в иешиву, то каждый спрашивал рош-иешиву о сложном для него вопросе по галахе, и рош-иешива отвечал и объяснял каждому. После этого все замолкали, и рош-иешива говорил свое новое толкование галахи. После того, как он заканчивал все толкования, он объяснял каждому противоречия и трудные места в толковании Гемары у Раши и Тосафот, слова которых часто скрывают смысл друг друга, и затруднял слушателей неясными и сокращенными местами в комментариях Раши и Тосафот. Затем он объяснял их, и его объяснения также скрывали смысл друг друга, и вопрос оставался. Тогда он давал на этот вопрос второй ответ, и так далее, пока галаха не становилась ясной. Летом слушатели уходили из иешивы не раньше, чем после полудня.

От праздника Шавуот до Рош-га-Шана[~л)~] и от праздника Хануки до Пасхи[~м)~] рош-иешива не занимался так подробно разбором противоречий, а изучал со знатоками раввинские решения по галахе с объяснениями по кодексу «Арба турим»[~н)~]. С бахурами же он учил сочинения Алфаси[~о)~] или другие книги. Во всяком случае, занимались до 15 аба или до 15 швата Гемарой с комментариями Раши и Тосафот, а после этого, до Рош-га-Шана или до Пасхи соответственно, занимались только раввинскими решениями или другими книгами.

За несколько недель до 15 аба или 15 швата рош-иешива оказывал почет своим учащимся и позволял каждому разъяснять вместо себя противоречия перед бахурами и знатоками в иешиве. И они разъясняли противоречия, а рош-иешива слушал их и дискутировал с ними, чтобы изощрялся ум учащихся иешивы. И изучали во всем польском государстве один трактат по порядку из шести разделов[~п)~].

Каждый рош-иешива имел одного служителя, который ходил каждый день из одного хедера в другой, чтобы учились мальчики, и богатые, и бедные. Он предостерегал их во все дни недели, чтобы они учились, а не гуляли по улицам, и в четверг должны были все мальчики вместе являться к габаю, поставленному над Талмуд-Торой[~р)~], Габай спрашивал их то, что они учили в течение недели, и если кто не знал того, что учил, или ошибался в одном слове, то того служитель бил большими розгами по приказанию габая и стыдил его перед лицом мальчиков, дабы послужило это ему в назидание, и чтобы в следующую неделю он учился лучше.

В пятницу приходили все мальчики вместе к рош-иешиве, и он расспрашивал их о том, что они учили на этой неделе, как рассказано выше. Также и в три дня перед праздником Шавуот[~с)~] и во время праздника Хануки должны были бахуры и мальчики повторять все то, что они учили в то время. За это давали им парнесы общины в подарок определенную сумму денег. Таков был обычай до 15 ава или до 15 швата.

И после этого рош-гаиешива отправлялся со всеми учащимися иешивы, с бахурами и мальчиками на ярмарку; летом ездили на ярмарку в Заслав и в Ярослав, а зимой на ярмарку во Львов и Люблин. Там каждому бахуру и мальчику предоставлялось право отправляться учиться в любую иешиву, в какую они пожелают. На каждую ярмарку съезжалось несколько сот рош-гаиешив и несколько тысяч бахуров и десятки тысяч мальчиков. И купцов-евреев, и — упомянем их отдельно — христиан было, словно песок морской, ибо на эти ярмарки собирались со всех концов земли. И всякий, кто собирается женить сына или выдать замуж дочь, отправлялся на ярмарку и заключал там помолвку, ибо там всегда можно было соответствующе подобрать жениха или невесту. Так на каждой ярмарке заключались сотни, а иногда и тысячи помолвок. И евреи, и мужчины и женщины, ходили во время ярмарок в роскошных одеждах[166], ибо они были в почете у властей и у христиан. Евреев было много, что песок морской. А теперь — за прегрешения наши великие! — они уменьшились в числе. Господь да умилосердствуется над ними!

Во всех общинах рош-гаиешиве уделялись особые почести. К слову его прислушивались как бедняки, так и богачи, и никто не смел ему противоречить, и помимо него никто ничего не предпринимал, и всякое решение его осуществлялось. У него было право наказывать палками, плетью, приговаривать к сечению и побоям, к штрафам. Он предавал позору совершивших преступления, издавал постановления, устанавливал ограничительные правила, дабы предохранить от совершения запретного; несмотря на все это, рош-гаиешива был всеми любим[167]. И всякий, кто имел подходящий предмет для подношения, как то: откормленную курицу, жирного каплуна, хорошую рыбу, считал за честь половину его или целиком поднести в подарок рош-гаиешиве. Рош-гаиешиве давали также множество подарков в виде денег, серебра и золота.

И в синагоге множество благочестивых людей оказывали почтение рош-гаиешиве. Рош-гаиешива имел обязанность третьим восходить к чтению Торы в субботу[~т)~] и в первые дни праздников. Если же рош-гаиешива был когеном или левитом, то он обязан был восходить к Торе как коген или левит, или же его вызывали к Торе последним, даже если в синагоге было много когенов или левитов. И никто не выходил в субботу и в праздники из синагоги прежде, чем выйдет сначала рош-гаиешива, а за ним его учащиеся, и лишь после этого выходила вся община. И сопровождали его до дома, а в праздники приходила вся община в его дом, чтобы почтить его как положено по обычаю. И этому завидовали все знатоки и учились с усердием, чтобы также достичь такой степени и стать рош-гаиешивой в какой-нибудь общине, и так, ради помыслов, далеких от Торы, приходило усердие ради самой Торы, и наполнялась страна знанием.


Столп богослужения. В это время молитва заменила жертвоприношения, как сказано: «И воздадим плоды уст наших». И была молитва основана на золотых опорах. Во главе стояло общество «Стражи утра», члены которого вставали до восхода зари, чтобы молиться и оплакивать разрушение Иерусалимского храма. А с восходом зари вставали члены «Общества чтецов псалмов» и читали псалмы в течение часа перед молитвой. И они прочитывали всю книгу псалмов каждую неделю.

Не дай Бог кому проспать время молитвы утром и не пойти в синагогу — разве только по крайней необходимости. И когда приходили в синагогу, то никто не уходил оттуда ради своих торговых дел раньше, чем прослушает слова Торы из уст какого-нибудь знатока, либо комментарий Раши к Торе, Пророкам или Писаниям[~а)~], либо Мишну, либо законы, какие сердце его захочет изучить. Ибо во всех синагогах было по нескольку групп знатоков, которые были учениками у других, и занимались сразу после молитвы утром и вечером, и исполняли таким образом слова (Пс. 84, 8): «Приходят от силы в силу, являются пред Богом на Сионе.»


Столп благотворительности. Несравненной была благотворительность среди евреев Польши. Главным ее качеством было гостеприимство. Когда приходил ученый или проповедник в общину, где были приняты специальные билеты для гостей, то не должен был этот ученый поступаться своим достоинством и доставать билет, а сразу шел к любому из парнесов общины, чтобы быть принятым там, где понравится ему. Затем приходил служитель общины и брал у него то, что он собрал, и показывал это габаю или парнесу, бывшему в тот месяц. Они же давали ему подарок согласно своему разумению и с почетом посылали ему этот подарок со служителем. И он устраивался у какого-нибудь домохозяина на столько дней, насколько хотел.

А прочие гости, которые получали билеты, давали служителю один билет и их устраивали у какого-нибудь домохозяина, которому выпадал жребий, на столько дней, сколько было нужно гостю. Один билет действовал по меньшей мере на три дня, и давали гостю еду и питье вечером и утром и днем, а если он собирался в дорогу, то давали ему с собой припасов и отправляли его на лошади с повозкой из одной общины в другую.

Если же приезжали издалека или из других мест бахуры, или мальчики, или домохозяева, или девушки, то давали им сразу одежду. Того, кто хотел заниматься ремеслом, отдавали к ремесленникам, кто хотел служить — домохозяевам в услужение, а если кто хотел учиться, то нанимали меламеда, чтобы они у него учились. После того, как становился бахур ученым и уважаемым, его брал какой-нибудь богатый домохозяин в свой дом и отдавал за него замуж свою дочь, и давал несколько тысяч злотых в приданое, и одевал его в дорогие одежды.

После свадьбы он отсылал зятя учиться за пределы своего дома, в знаменитые иешивы, когда же зять возвращался через два или три года, тесть открывал в своем доме иешиву и тратил свое богатство для привлечения известных знатоков из домохозяев, чтобы они шли к нему в иешиву учиться на несколько лет, пока не сделается и его зять рош-гаиешивой в какой-нибудь общине.

Даже если мальчик не становился ученым и уважаемым бахуром, а если было у него доброе сердце, расположенное к учению и позволяющее ему со временем стать знатоком, то приходил иногда богатый домохозяин, у которого была маленькая дочь, и давал мальчику еду, питье и одежду и все прочее, что нужно ему, как сыну, и нанимал для него учителя, пока не делался сосуд готовым. После этого давал ему в жены дочь свою, как описано выше. Нигде не встретить благотворительности выше той, что была в Польше.

И о бедных девушках хорошо весьма заботились во всем Польском государстве, и не бывало там, чтобы девушка достигала 18 лет, не будучи обрученной мужу. Многие праведные женщины занимались исполнением этой заповеди, Господь да воздаст им воздаяние их и смилуется над остатком Израиля.


Столп правосудия. Правосудие в Польше было организовано так же, как это было до разрушения второго храма в Иерусалиме. В каждом городе был свой бет-дин[168], а кто не хотел предстать перед бет-дином в своем городе, тот отправлялся в бет-дин соседнего города, а если он не хотел предстать пред соседним бет-дином, то он отправлялся в великий бет-дин. В каждой из стран был великий бет-дин: так, в св. общине столичного города Острога был великий бет-дин для Волыни и Украины, а в св. общине Львов был великий бет-дин для Руси, да и в большинстве крупных общин были великие бет-дины для ее района. Если же должны были судиться главы общин, то их тяжба разбиралась парнесами «четырех стран»[169], которые заседали дважды в году в таком составе: от главарей каждой общины по одному парнесу и вместе с ними шесть гаонов[170] Польши. Они и прозывались «четыре страны» и заседали во время Люблинской ярмарки, которая происходила между праздником Пурим и Пасхой, и во время Ярославской ярмарки, которая происходила в месяце аб или элул. Так парнесы «четырех стран» были все одно, что синедрион в «Lischkath hagosith»[171]. Они имели право суда над евреями Польши, могли устанавливать для них ограничения, издавать постановления, по своему усмотрению наказывать виновных, по всем трудным поводам к ним обращались, и они судили. Парнесы «четырех стран» выбирали еще судей из областей, и этим они облегчали бремя лежащее на них. Эти судьи назывались областными судьями, и они разрешали все денежные дела. А дела о наложении штрафов, о хазаках и другие трудные дела разрешались парнесами «четырех стран»[172]. И никогда еврей не представал пред христианским судом, или судом магната, или пред судом короля (да возвеличится его слава). А если бы еврей хотел судиться пред христианскими судьями, то он был бы наказан всеобщим презрением[173]. «Да не обратим наших врагов в судей»[174].


Столп правды. Были в каждой общине назначены уполномоченные над весами и мерами и остальной торговлей, чтобы все дела совершались по вере и правде.


Столп мира. Как сказано: (Пс. 29.11): «Господь даст силу народу Своему, Господь благословит народ Свой миром». И была Польша полна изучением Торы, и не бывало так, чтобы три еврея сидели за трапезой и не было с ними слов Торы, ибо все рассуждали и спорили по вопросам галахи или обсуждали мидраши. И все время исполнялись слова (Пс. 40.9): «И закон Твой у меня внутри».

И воздал господь польским евреям по заслугам их. И даже во время пребывания их во вражеских странах он не отвратился от них и не расторгнул свой союз с ними, и, куда бы ни ступила их нога, всюду наши братья, сыны Израилевы, оказывали им великие благодеяния. Раньше всего это относится к нашим братьям, находившимся в плену у татар и отведенным ими в великий град Константинополь, в прославленную св. общину Салоники и в другие общины Турции, а также в Египет, Берберию[175] и другие страны рассеяния Израиля. И братья наши выкупали их из плена, тратя на это большие деньги; и по сегодняшний день они, не покладая рук, каждодневно вызволяют из плена всех, приводимых к ним. Господь да воздаст им за все по заслугам!

Спасшиеся от меча врага во всех странах, где бы ни пролегал их путь, как-то: Моравия, Австрия, Богемия, Германия, Италия, — встречали милосердный прием со стороны наших братьев, тамошних евреев. Они их снабжали едой и питьем, одеждой, раздавали щедрые подарки каждому сообразно его достоинству и оказывали еще множество разных благодеяний. Особенно в Германии, там было сделано даже больше, чем им было под силу. Да вознаградится их благочестие и да защитит оно их, равно как и весь Израиль по всем его общинам. Да живет Израиль во всех его обиталищах в мире и покое, и да зачтутся заслуги его нам и нашему потомству. И как воздаяние за это, да внемлет господь нашим молениям, соберет воедино рассеянных по всем четырем концам земли сынов Израиля и пришлет скоро, еще в наши дни, праведного Мессию. Аминь.

«Тяготы времен». Хроника Мейера из Щебржешина

Еврейские хроники XVII столетия. Эпоха «хмельничины»

Титульный лист первого издания хроники Мейера из Щебржешина «Тяготы времен» (Краков, 1650)


ТЯГОТЫ ВРЕМЕН[1]

Это не что иное, как напоминание о бедствиях и тяжелых временах, постигших нас в годы (5)408 и (5)409 от сотворения мира: о годах, подобных головне дымящейся и мечу обоюдоострому. И если бы не уцелели немногие из нас, то мы погибли бы без остатка. Боже упаси. И ради того, чтобы не забыл об этом род последующий, восстал один из стада Его, дабы пробудить его скорбной песнью о тысячах убитых, чтобы не стали души их добычей забвений. И сочинитель сего не кто иной, как светоч в познании Закона, учитель и наставник наш рав Меир, сын учителя рава Шмуэля (благословенна память его), из города Щебржешина.

Год издания (5)410[2], да будет он временем милости и благоволения. Напечатано в святой общине Кракова.


Тора рассказывает нам о сожжении Надава и Авигу (Числа, 10) и о том, как весь дом Израилев плакал о сожженных, которых сжег Господь. Рассказ этот вспоминается в Судный День и напоминает нам, что часть смерти их засчитывается за жертвоприношение. И поскольку Надав и Авигу были приговорены к сожжению и погибли в огне, то приобрели они имя небесное своей смертью. Подобно им и все те, кто был испытан и погиб в огне в освящение Имени, получают награду великую; а также и те, кто напоминают о святой смерти их, вознаграждаются, и в особенности сыновья милосердных, исполняющиеся жалостью, глаза которых истекают слезами. Заслуга их подобна тому, как если бы они принесли жертвоприношение, и слезы их, возможно, зачтутся за возлияние.

И было в годы (5)408 и (5)409, сколько десятков тысяч простерли выи свои для заклания, и сколько десятков тысяч были сожжены, и сколько десятков тысяч были задушены и утоплены! И все они имели целью своей освятить Творца, благословен Он, и на нас лежит обязанность вспоминать о душах их всегда и во всякое время.

Наставники, знатные и дорогие слушатели, охранители колена завета, сыны милосердных[3], внимайте гласу моего поминания. Братья и сестры, слушайте повесть о случившемся на моей родине и внимательно прочитайте мои записи.

Соберитесь, сыны Якова, и склоните свое ухо к моему рассказу, дабы знали ваши сыновья и внуки и смогли передать последующим поколениям обо всем происшедшем с нами. И они раздерут на себе одежды в знак горести, разрывающей сердце их.

Высокомерные жестокосердные, сыны жестокосердных, лицемерные и двуличные (вот они прикидываются любящими вас, словно друзья детства, а в тайниках души они замышляют пролить вашу кровь и овладеть беспрепятственно всем, что принадлежит вам), православные в 5408 г. [1648 г.] сейчас же после кончины короля Владислава и до воцарения короля Казимира соединились с гнусным племенем татар[4]. Так объединились опытные и отважные воины.

Вооруженные с головы до ног и самонадеянные, они — и присоединившиеся к ним землепашцы, жители деревень, — собрались под началом своего военачальника, низко рожденного Хмельницкого для того, чтобы истребить все живое, сохранить только для бесчестия жизнь и обратить в пустыню страну.

И вельмож Эдома[5] охватило смятение, когда они услыхали, что все восстали и взбунтовались против своих господ. Тогда Потоцкий и его паны, собравши совет, порешили держаться дружно, не отступать друг от друга. И они опоясали свои чресла мечами. И два воинских стана стали один против другого.

По сравнению со станом Хмельницкого поляки были чрезвычайно малочисленны. И держали паны совет, как не потерпеть от врага позорного поражения. И они решили перейти в наступление против хвастливого неприятеля и, совершив на него внезапное нападение, обратить его в бегство.

Неприятель пошел на хитрости. Он подослал в стан панов лазутчиков, и они, прикинувшись поляками, стали подстрекать: «Кто сможет устоять против врага; ведь мы по сравнению с ними так малочисленны, давайте совершим на них внезапное нападение, — тогда, может быть, нам удастся нанести поражение». Но паны не понимали, что все это уловка неприятеля, и не разгадали хитрого замысла врага.

И они атаковали стан православных, но те, сильно вооруженные, были наготове, так же как и татары. И поляки были окружены — с фронта татарами, а с тыла православными. И пали духом Потоцкий и его сотоварищи пред лицом ожесточенного неприятеля.

Взгляните на стан Эдома, окруженный тьмою православных и татар! Паны обратились в бегство через леса, многие пали убитыми, остальные, горько стеная, молили: «Берите нас в плен, но не убивайте нас, словно быков».

Бессильные вельможи и начальники отдались во власть злодеев. Так рабы стали властвовать над своими господами. И подвергли они их жестоким и разнообразным пыткам. Враги так рассудили: православные заберут себе все добро и имущество панов, драгоценные камни и сокровища, а татары уведут их к себе в плен[6].

Когда евреи услыхали обо всех этих происшествиях, они собрались из тринадцати поселений — почтенные мужи, старики и молодежь, дети и женщины, девушки и юноши, раввины, канторы и сочинители книг — в двух укрепленных городах: Немирове и Тульчине.

Грабители, казаки и селяне стали объединяться в ватаги, и у них было одно намерение, один замысел: убить всех евреев. Но по свойственной им хитрости православные стали увещевать евреев: «Возвращайтесь по домам, мы поступим с вами милосердно».

Но как только евреи возвратились по домам, сейчас же неприятель последовал за ними; отобрал у них все дорогое и ценное, что только смог разыскать в их домах, и раскапывая, в поисках кладов, полы комнат. Награбленным они наполняли все, что только было с ними, а когда уходили одни, сейчас же другие грабители приходили им на смену, и они говорили: «Дайте и нам, чем мы хуже тех, что только что ушли от вас». Евреи отвечали: «Они уже взяли у нас все, что мы накопили за всю свою жизнь, ничего не оставили нам, кроме жилья, раздели нас донага, вплоть до рубашек, в которых вы нас видите».

Но они не внимали их стенаниям, не прислушались к их молениям. Жестокосердные и неумолимые, они требовали от евреев скрытых кладов и подвергали их жесточайшим пыткам, сдирали с живых кожу, замучивали до смерти. Господь да воздаст им за их злодейство!

Старцы, сочинители книг и их ученики, люди дела, раввины и канторы — все они пали жертвой неприятеля, простерли на резню свои выи и были убиты на святость имени[7]. И также были убиты их сыновья и дочери, они также отдали свои жизни во славу Господа.

Остальные евреи, видя все это, поспешно бежали из города и спрятались на берегу реки. Но православные немедля погнались за ними и «налетели на них, словно орлы»[8]. Ища спасения, евреи бросились в воду и утонули; но идя в воду, они из нее не вышли. Всего же в реке было найдено около шестисот погибших.

Одна молодая и красивая девушка была захвачена в плен казацким старшиной, и она стала молить его, чтоб он обвенчался с ней в полдень у священника, который жил на другой стороне реки. И когда ее под звуки музыки и танцев переводили через мост, она прыгнула в реку и утонула, чтоб не было осквернено имя Господне[9].

Было убито около трех тысяч душ праведных мучеников[10]. Милосердные, знатные и почтенные умерли, изможденные от ран, голода и жажды, и они валялись босые и нагие под палящими лучами солнца на перекрестках улиц. Так жестокая смерть выпала им всем на долю.

Один злодей-скорняк, исчадье преисподней, захотел убить нашего наставника гаона р. Иехиеля, сына гаона Элиезера. И тот не смог откупиться ни за какие деньги. Православный жестоко ударил его остро отточенной саблей и сказал: «отдай свои зарытые сокровища». Раввин отвечал, что у него ничего не осталось. Но скорняк продолжал избивать раввина, и раввин был обезображен до неузнаваемости; и он слезно умолял убить его на еврейском кладбище, чтобы быть погребенным среди евреев. Злодей-скорняк (д. с. е. и.) сначала требовал и за это вознаграждения, но потом согласился исполнить мольбу раввина, который плакал таким слабым голосом, как женщина, изгоняемая мужем. Так, на кладбище был убит раввин ударом сабли. Господь, да отомстит за его кровь![11]

Злодеяния, совершенные православными, были неслыханны: в присутствии родителей насиловали дочерей, детей резали на груди их матерей; на глазах у мужей овладевали женами, у беременных женщин вспарывали животы. (Господь да спасет нас от руки врагов!). Невинных и безгрешных младенцев и малых детей живыми бросали в глубокие колодцы, и оттуда в продолжении нескольких дней были слышны их крики и стоны. Многие женщины изменили вере и вышли замуж за православных. Также и многие мужчины изменили завету, притворно крестившись, но в душе они оставались верны господу; и только они одни сохранили свои жизни.

Благочестивые же все были умерщвлены, и, с любовью подчиняясь приговору небес, простерли свои выи на резню. Лишь очень немногим удалось бежать в далекий город Тульчин. Но и там их ожидала погибель (о чем я потом поведаю со скорбью).

Город был разгромлен дотла. И все евреи, что находились в нем, были убиты, и по всему городу валялись груды трупов, отрубленные руки, ноги, головы, пальцы, ляжки и внутренности…

Проклятые жестокие разбойники, соединившись с селянами, входили в города и подвергали их полному разграблению. Разбойники захватывали себе золото, драгоценные камни, лучшую одежду и утварь, а все, что оставалось, — менее ценное добро, — забирали селяне. Враг подстерегал по всем углам, и стража стояла со всех четырех сторон, дабы ни один еврей не мог спастись; а напоследок в город приходили селяне, убивали и грабили всех оставшихся, поляков и евреев равно.

Когда православные овладевали городом, то, после того как они убивали евреев, ксендзов, панов, магнатов, начальников и защитников города, они поджигали молитвенные дома, а свитки торы и другие священные книги швыряли в грязь, словно камни. Пергаментами и свитками они обматывали свои ноги, как портянками, и подвязывали их ремнями от тефилин[12], а самые тефилины выбрасывали, а занавесы кивотов служили им пеленками для младенцев. Так осквернялись святыни.

Кто может счесть юношей и девушек, старцев и детей, мученически погибших в городах округи Немирова, в степи и в лесах, на перекрестках дорог, в пещерах и в горах!

А теперь я поведаю о бедствиях Тульчина. Там в крепости заперлось шестьсот мужественных панов, и к ним присоединились сбежавшиеся из разных мест две тысячи евреев, владеющие оружием, и они заключили между собой союз и поклялись стоять друг за друга. Паны находились в цитадели, а евреи защищали стены крепости, и во время приступа они так сильно стреляли, что трусливые православные бежали. Паны и евреи бросились преследовать их и перебили множество врагов[13].

Но православные все время умножались в числе — на место сотен приходили десятки тысяч. И, словно коршуны, они издавали страшные вопли и подымали ужасный крик. И хотя они больше не подходили к стенам, защитники крепости уже не решались на вылазки, и паны, сидевшие в цитадели, были устрашены многочисленностью неприятеля, и они пали духом. И когда осада крепости затянулась, православные, учинив совет, порешили: «Для чего нам сидеть здесь под огнем, не лучше ли послать вельможным панам мирное предложение; пусть евреи, рассеянные среди народа, выкупят своим имуществом жизнь панов». А главари поляков также учинили совет и рассудили: «Доколе будем подвергаться опасности и что общего между нами и евреями? Отдадим имущество евреев как выкуп за себя и отберем у них оружие, вызывая их к себе поодиночке».

Евреи разгадали эту хитрость, поняли, что православные пошли на вероломную уловку, чтобы отнять у них и имущество их и жизнь, и евреи решили постоять за себя и перебить всех панов в отомщение за предательство. И евреи вооружились. Но местный раввин стал мудро уговаривать и увещевать их. Он говорил: «Не убивайте панов. Когда весть об этом разнесется по Польше, против евреев ополчатся все князья Эдома и они вместе с православными перебьют всех братьев наших, что в изгнании. Отдайте нашу земную жизнь за святость Имени, а наше добро православным — и заслужим вечное блаженство. А, может быть, они смилостивятся над нами, нашими женами, детьми и младенцами. Но если мы за свои прегрешения заслужили смерть, то да примем с любовью приговор».

Православные сейчас же вошли в крепость и начальник католиков князь Четвертинский приказал евреям сложить во дворе все свои драгоценности, что евреи и сделали с разбитыми сердцами, взывая к милосердию небес. И евреи были все взяты под стражу, и, горько плача и стеная, они спрашивали друг друга: «Кто знает, какова будет наша судьба и сдержат ли поляки свое обещание». И вот на третий день явились злодеи. И вокруг все покрылось, словно тучей. С черными знаменами, вооруженные ружьями, саблями, пиками и кинжалами, оглашая воздух дикими криками, они напали на изможденных, слабых и обессиленных евреев и стали убивать их стариков и юношей, отцов и детей острыми саблями. И чтоб не видеть, как убивают их сыновей, родители падали навзничь на землю. И сыновья возопили к небесам. Злодеи возвестили: всякий, кто изменит своей вере и примет православие, будет оставлен в живых. И иначе они будут убиты так же, как и их родители. Но евреи, прославляя небеса, предпочли смерть. А злодеи радостными криками приветствовали этот великий день резни. Так на улицах и площадях города были зарезаны сотни детей и младенцев, юношей и девушек, а также и тысяча пятьсот взрослых мучеников. А некоторые валялись живыми среди трупов, исколотые, изможденные голодом и жаждой; в них еле держалась душа. Обходя жертвы резни, православные сказали: все оставшиеся в живых, подымайтесь и отправляйтесь в город и не оставайтесь здесь в крепости, потому что мы ее подожжем. И вот поднялись мужчины, а за ними много женщин и потащились обессиленные и раненные, нищие и обездоленные в город. И ОНИ слышали, как злодеи торжествуют и веселятся под звуки музыки и танцев. А паны в это время выпивали горькую чашу возмездия.

Православные послали панам в крепость гонцов с предложением отдать все добро, угрожая в противном случае предать их всех смерти. Они говорили: «Мы поступаем с вами точно так же, как вы поступили с евреями. И это будет вам возмездием. Евреи, заключили с вами союз, вместе с вами обороняли крепость, и они много раз спасали вас. Но вы предали их, и евреев убивали на ваших глазах. А теперь мы и вас перебьем». Паны решили защищаться и приготовились к бою. Но православные явились в несметном числе, и им удалось, благодаря хитрости, поджечь крепость. И поднялося пламя до небес. Крепость была разрушена до основания, паны были осуждены на погибель. И полчища православных набросились на панов и их близких и перебили их. Князя Четвертинского и его жену перед смертью они подвергли, по своему обыкновению, пыткам. На их глазах были изнасилованы две их дочери; а потом была обесчещена и княгиня. А князю они с величайшей жестокостью отпилили голову[14].

Оттуда, торжествуя свою победу, православные направились в св. общину Бар. Здесь, в этом укрепленном городе, находились паны, и они, совместно с евреями, не давали неприятелю подступить к городу. И город был закрыт со всех сторон, но православные жители города открыли неприятелю тайный проход, через который он внезапно ночью проник в город. И в наступившем смятении было перебито множество. Народ бросился в поисках спасения в прославленную и сильную цитадель, обнесенную валами и окруженную рвом. Внутри цитадели находились женщины и дети, а мужчины расположились на валах.

Неприятель окружил крепость со всех сторон и насыпал вблизи самой крепости еще более сильный вал. Защитники крепости пали духом, а евреи взмолились к небесам, но не было спасения от напасти. И захватили осаждающие крепость и стали избивать панов всевозможными, самыми удивительными способами, насиловали прекрасных панок, вспарывали животы беременным женщинам, как ягнятам, подвергали старух свирепым пыткам. А евреев — ничтожных и именитых равно — они согнали в одно место. И жизнь их висела перед ними[15]. И они полунагие, с ослабевшими телами и с угнетенным духом, подняв очи к небесам, безмолвно плакали и шептали молитвы. И явился к ним один злодей из вражеского стана, и лицо у него было воистину дьявольское, и он был вооружен пикой. И он был один, но полчища православных были тут же подле него. А евреи остались на месте, исповедуясь в своих грехах. И злодей своей пикой начал избивать евреев. Он перебил сотни людей, а многие падали израненные и исколотые, и их потом топтали всадники копытами лошадей; и бунтовщики, желая убедиться, что все мученики умерли, обходили трупы, кололи их пиками, и они добивали всех тех, кто издавал стон.

Жестокие гайдуки[16] требовали у евреев всякого провианта, и когда евреи отвечали, что у них все отобрано православными, что они остались нагими и нищими, они брали еврейских младенцев и детей и на глазах у матерей варили их и жарили на копьях, словно на вертеле. И родители садились на землю[17], оплакивая своих детей. Злодеи по пути в Бар перебили бесчисленное множество не успевших добраться до укрепленных городов и лежащих нищими и обездоленными в полях, как снопы после жатвы. Евреи же, жившие в разрушенном городе Бар, валялись на улицах, плавали в крови, а многие сотни их укрылись в синагоге, и они нашли свою гибель в этом месте, столь ненавидимом злодеями. Синагога была разрушена дотла, и все находившиеся в ней погибли.

Многие евреи бежали и укрылись в св. общине Полонное, которая была укреплена лучше, чем Бар, и там собралось также много панов, спасавшихся от меча православных. И к городу прошли бунтовщики, они хотели захватить город и перебить всех находившихся в нем.

Но евреи, укрывшиеся в Полонном, были мужественны; они знали военное дело, и они, стоя у стен крепости с ее внешней стороны, храбро защищались от бунтовщиков, в которых стреляли также и паны. И бунтовщики увидели, что они ничего не смогут сделать. Но им пришла на помощь измена православных жителей города. Православные горожане давно таили ненависть к евреям, и они, учинив между собою совет, быстро порешили перебить стражу у ворот и защитников крепости для того, чтобы впустить в город бунтовщиков. И гнусные изменники, православные горожане, напали на защитников города, и бунтовщики, что стояли под городом, ворвались в него, перебили безжалостно всех — и старых и молодых, — а потом подожгли город. Да падет возмездие на головы поджигателей!

Наступил мрачный день, все покрылось облаками; страх, ужас и смятение охватили всех, когда неприятель ворвался в Полонное. Евреи были перебиты тысячами — юноши и девушки, седовласые старики и мальчики, — кровь переливалась через окошки домов. Проклятые бунтовщики, убивая еврейских детей, предварительно ощупывали их, словно ягнят и телят, чтобы узнать, жирны и здоровы ли они, а потом они осматривали их внутренности, устанавливали — подражая еврейским обычаям, — что мясо кошерное, резали их на куски и продавали, как говядину.

Подобных злодеяний, как в этот год, не совершалось со дня сотворения мира. По городам и деревням, полям и виноградникам убивали католиков и племя, живущее обособленно от всех народов[18].

В Гомеле укрывалось множество евреев, и они были охвачены смертельным страхом, и слышались над городом стенание и плач, и несчастное племя, заброшенное в чужую землю, возносило свои молитвы к небесам. А бунтовщики между тем подкупили начальника города с тем, чтобы он выдал семя Израилево и все их богатства. И злодей-начальник с поспешностью согласился на все, к великой радости и торжеству православных, и ужас, словно тлеющие угли, обжег сердца евреев. С обнаженными саблями и пиками окружали православные со всех сторон евреев, и они сказали: «Почему вы еще верите в Бога, который не спасет вас от смерти, в грозный час не внемлет вашим молитвам, который отвернулся от своего осужденного народа? Измените ему и вы станете господами». И еще говорили наглецы: «Смотрите, ваш Бог молчит. Мы разоряем и уничтожаем вас, а он вас не спасает. А изменившие ему все остались невредимы и целы. Если вы будете держаться своей веры, вы все погибнете, как погибли ваши братья на Украине, Покутьи[19] и в Литве; там были перебиты сотни тысяч; и в живых никто не был оставлен. Где же обещание царя вашего и Бога, что он не нарушит союза, заключенного с вами?». И воскликнул тамошний раввин р. Элиэзер: «Братья, подобно нашим братьям, отдадим свои жизни за святость имени и своей смертью заслужим вечную жизнь». И он сам, подавая пример, первый отдал себя на смерть…

Убеленные сединой старцы и подростки, девушки и юноши, они слышали, как, несмотря на ужасные пытки и страшные мучения, которым подвергался раввин, он продолжал увещевать их погибнуть за святость имени. И, преисполненные благочестия, они в один голос отвечали: «учитель наш и наставник, мы отдаем себя на смерть, может быть, этим мы искупим свои прегрешения». Испросив прощение друг у друга, они сказали злодеям: «Совершайте свое дело и поступайте с нами так, как вам заблагорассудится, но мы не примем вашей веры…». И злодеи стали избивать евреев палками (для того, чтобы они не сразу умерли). Трупы громоздились кучами, но их не предали земле, и они стали пищей собак и свиней, и иссохшие кости, руки и ноги валялись по улицам. Спасшиеся от меча, израненные и ослабевшие бродили по полям, и они погибали от холода и становились добычей волков. А малые дети, оставшиеся сиротами, бродили по улицам, словно стадо без пастуха, искали тела своих родителей и видели, как те, плавая в крови, корчились в предсмертных муках. А евреи, прятавшиеся в пещерах, расщелинах скал и оврагах, изнемогая от голода и жажды, сами отдавались в руки злодеев. И те ужасными пытками замучивали их до смерти. И они оставили в живых — себе в утеху, для блуда и разврата — только красивых молодых женщин и девушек[20].

Разбойники, оставшиеся в Литве, продолжали грабить до последнего гроша и убивать евреев. А оттуда вершители злодейских дел отправились в Стародуб, где они действовали безудержно, словно звери, и перебили множество евреев. Также и в Чернигове и в св. общине Брагин были подвергнуты всевозможным пыткам и убиты очень многие, и погибло тогда вообще в той стране несчетное число евреев. Жители многих городов скрылись в Гродно, а другие в Вильно, жители которой оставались на месте. Всех бедствий невозможно перечислить. Жители св. общины Пинск, бежав из города, обещали горожанам-неевреям ценные подарки, если те будут следить, чтобы бунтовщики не подожгли еврейскую улицу, не разорили синагоги и молельни. И когда неприятель пришел в город, он пощадил только православных, а множество бедных и нищих евреев, не смогших по недостатку средств бежать[21], было погребено самыми мучительными способами. Когда паны и храбрые воины узнали об этом, они окружили город, занятый бунтовщиками, и подожгли его со всех четырех концов; бунтовщики, ища спасения, бросились к лодкам и кораблям, но паны топили их, пускали ко дну; многие нашли свою гибель в огне. Так князь Радзивилл и военачальники отомстили бунтовщикам и сожгли город дотла.

Также и в округе Пинска на протяжении многих верст евреи подвергались насилиям со стороны неприятеля. А жители св. общины столичного города Брест разбежались в разные стороны; бежал также и раввин, а оставшиеся в городе евреи охраняли синагоги и молельные дома. И когда пришел неприятель, они были подвергнуты жесточайшим пыткам; женщины и малые дети были перебиты, святилища разорены, дома все разрушены до основания. В запустении развалились врата города и обезлюдел край[22]. Да воздаст им Господь по заслугам!

В св. общине Владава укрывались тысячи евреев, но неприятель налетел на них, как коршун, и перебил множество — почти десять тысяч душ. И так в Литве, по которой проходил неприятель, были разрушены сотни городов и деревень, также и в Заднепровье были разорены бесчисленные общины; сожжены, жесточайше перебиты, подвергнуты мучительным пыткам тысячи евреев, а многие были заживо погребены.

В св. общине Борисполь было перебито множество евреев, а их дети зарезаны, как ягнята; св. община Переяслав несколько раз испивала от чаши горечи, в смятении евреи бежали в св. общину Борисовка. Но бунтовщики пришли туда; они убили множество евреев, зарезали их младенцев, а над теми евреями, что остались в живых, неевреи, знавшие их, сжалились и возвратили их домой в Переяслав, где они оставались взаперти, словно заключенные, в своих домах, ибо они боялись показаться на глаза бунтовщикам; и вечером они не ведали, что принесет им утро, а утром — что сулит им вечер[23].

В св. общине Пирятин, также, как и в Лубнах, злодеи учинили великое избиение, а город обратили в развалины. Лубенского раввина, которому были открыты многие таинства торы, они обвили свитками пятикнижья и сожгли; многие почтенные жители были убиты на кладбище. В Покутье и Подляшье[24] были разорены сотни городов, городков и деревень, перечислить я все не в силах, и там были убиты и замучены за святость имени десятки тысяч евреев…

Евреи из прославленной своими учеными и писателями, благочестивыми и почтенными жителями св. общины Острог, столицы Руси, порешили не медля, не откладывая на следующий день, бежать в Польшу. И община бежала, побросав все свое имущество и добро. Но многие из слабости и дряхлости не смогли бежать, и они остались, исполненные скорби и стеная. Бунтовщики явились так скоро, словно они прилетели на крыльях орлиных, и они договорились с горожанами, присоединившимися к ним, и они сообща убили всех оставшихся евреев, подвергая их жестоким мучениям. И так была разрушена св. община. Синагога была обращена в конюшню; в домах выламывали окна и двери, ломали всю утварь, в поисках зарытых сокровищ выкапывали ямы; каменные дома оставались стоять без крыш, окон, дверей, печей, а деревянные дома были сожжены после того, как было разграблено все находившееся в них. Потом были разрушены все окрестные города, которым нет числа. К бунтовщикам, разграбившим Немиров, присоединилось громадное число селян, и они убивали евреев, где бы ни встретили их, никого не оставляя в живых.

В св. общину большого и укрепленного города Константинова явились вооруженные православные, и они мучительными и жестокими способами перебили евреев. Не было числа исколотым и замученным жертвам, валявшимся по всем улицам, а многие были раздавлены колесами телег.

Князь и великий вельможа Вишневецкий выказал по отношению к евреям много добра и справедливости. Во всех местах, где угрожала опасность, он давал возможность евреям идти впереди, защищая их с тыла, словно щит и панцирь; когда же опасность грозила спереди, — тогда Вишневецкий, пройдя со своими войсками вперед, разгонял бунтовщиков, которые бежали от него; князь защищал и оберегал евреев, словно орел своих птенцов, словно милосердный отец своих младенцев[25]. И страшась князя, бунтовщики не совершали нападений на евреев, следовавших с его войском. В разрушенный Немиров, в котором бунтовщиками были перебиты все евреи, от стариков до юношей, князь послал своих воинов для того, чтобы они хорошенько отомстили неприятелю.

Когда люди князя, вооруженные с головы до ног, вступили в опустошенный Немиров и перебили множество бунтовщиков и горожан, последние стали молить заключить с ними мир и союз и не оставаться в городе. Они обещали, что в случае, если снова придут бунтовщики, они выступят против них с оружием в руках. Это предложение было сообщено князю, оно ему пришлось по душе, и он поверил проклятым горожанам. Он направил к ним почтенных панов, а с ними множество слуг и подчиненных, и они были приняты горожанами со всевозможными почестями. Они оставались в городе в течение многих дней. А между тем горожане вступили со злодеями в дружескую переписку и приглашали их немедленно явиться тайком в город, чтобы перебить панов, и они обещали открыть перед ними ворота. Разбойникам, всегда готовым на всякое злодеяние, как нельзя больше понравилось приглашение горожан, — вооруженные с ног до головы, они тайком проникли в город и вероломно перебили, не пощадив ни одного, всех панов, находившихся в домах. Весть об этом распространилась повсеместно, и панами немедленно был выбран князь Доминик[26] главнокомандующим всем войском. И паны стали собираться со всех сторон, всего в числе 70 тысяч воинов, чтобы истребить и расправиться с крестьянами. А бунтовщиков собралось сотни тысяч, и все они были вооружены; и они решили окончательно уничтожить католиков. Поляки, которые все были опытные и обученные воины, говорили: нам нечего бояться неприятеля, хоть он так многочислен; ведь он не обучен военному делу. И бунтовщики, столкнувшись с поляками, пали духом и оробели; и они уже порешили было тайком бежать. Но тут к ним присоединились татары, они издавали такие громкие крики, что казалось, что под ними разверзается земля. Тогда поляков охватила робость и оторопь, и они незаметно отступили ночью, порешив, что им не устоять против бесчисленного врага, подкрепленного союзниками-татарами. Поляки оставили палатки, сотни и тысячи телег и лошадей, золото и серебро, а оружие они побросали по дороге, ибо их охватил страх… А бунтовщики не поверили, что поляки бежали; они решили, что те устроили им засаду, и поэтому они сначала не преследовали поляков. Но потом явились лазутчики и сказали: «Вам нечего опасаться, поляки бежали и находятся сейчас уже далеко отсюда, по дорогам бродит множество лошадей, валяется золото и серебро, которое никто не подбирает». Только тогда бунтовщики напали на стан поляков, перебили оставшихся там оруженосцев и овладели всей добычей[27].

Князь Вишневецкий, выступивший со своим войском на усмирение бунтовщиков, не знал про бегство Доминика и не подозревал, что противник так многолюден[28], но, приблизившись к нему, он увидел громадные полчища православных и татар и обнаружил, что ему неоткуда ждать помощи. Тогда князь Вишневецкий отступил к столичному городу Константинову. Туда же бежали евреи из окрестных местностей, но они все — за прегрешения наши великие — были перерезаны, так как князь, преследуемый бунтовщиками, отступил далее на Львов. Бунтовщики, войдя в Константинов, перебили всех, не щадя и стариков. Потом они рассеялись по всем окрестным городам и селам, и убивали евреев и панов. А князь, слыша обо всем этом и опасаясь жестокого неприятеля, отступил еще дальше в Замостье, город храбрых.

Между тем православные и татары, все усиливаясь и увеличиваясь в числе, подступили к Львову и расположились подле него лагерем; поляки, находившиеся в крепости[29], стреляли в них из-за прикрытия и убили многих как православных, так и татар. Но в высокой и сильной крепости не стало воды, и поляки бежали в город под защиту стен и засовов, а бунтовщики захватили крепость. Город оказался в осаде, и горожане не решались выходить из домов на улицу. Обуянные смертельным страхом, они падали жертвою не только меча, но голода и жажды; вопли и стенания их подымались к небесам. Находясь в угнетенном состоянии духа и испытывая всяческие лишения, горожане послали к бунтовщикам своих представителей со следующим предложением: «Дайте нам наши жизни, а все добро наше берите себе». Это предложение пришлось очень по вкусу бунтовщикам, и они сказали: «Доставьте нам все свои богатства, и тогда мы выполним вашу просьбу»[30]. Взяв золото, серебро и одежды, к неприятелю отправились почтенные паны, и они в один голос стали просить бунтовщиков принять их предложение. Соглашение было достигнуто; пожелания бунтовщиков были приняты, и к ним стали сносить все драгоценности. Серебро взвешивали на весах, словно олово, употребляя вместо гирь большие камни; одежд и платьев было собрано совершенно неисчислимое количество. Бунтовщики веселились и радовались, как в праздник, а представители горожан вернулись восвояси в удрученном состоянии духа; они уподобились пруду, из которого выужена вся рыба[31].

В укрепленном городе Жолкиеве укрылось десять тысяч евреев; и они пребывали в страхе и горести, не рискуя выйти за стены города, так как православные приближались, увеличиваясь все время в числе. Бунтовщики подошли со всех сторон, с востока и севера, запада и юга, и они пытались сделать пролом в стенах, но их обливали кипящей водой, и бунтовщики разбежались с поспешностью птенцов, защитники города стреляли вслед бегущим. Тогда низкорожденный народ рассудил: если мы будем продолжать войну, то защитники города, стреляя из-за стен, будут поражать нас; лучше немедля заключить соглашение, подобно тому, как мы поступили во Львове. И они послали в город своих представителей, которые заявили; «Начальники и паны, прислушайтесь внимательно к нашим речам: если Львов не устоял против нас и был вынужден выполнить нашу волю, наполнив всяческим добром все вместилища наши, если мы смогли покорить, разрушить и уничтожить столько областей, если мы снесли, словно поток, тысячи городов, то неужели представляется вам, что вы сможете спастись от нас? Расположенные к владельцу вашего города, издавна бывшему нашим другом[32], мы готовы заключить с вами союз. Те, что обнадеживают вас, пророчествуют ложно и только вводят вас в заблуждение; отдайте нам лучше все ваше золото и серебро, все ценности, которыми вы дорожите, тогда мы преисполнимся жалости к вам и пощадим ваши жизни». К бунтовщикам отправились три представителя: православный священник, пан новой веры[33] и один еврей, беглец из Чернигова, и они стали жалостливо добиваться соглашения. Сойдясь на двух десятках тысяч и двух тысячах — начальнику осаждающих Гловацкому — посланцы, очень довольные, возвратились в город. В Жолкиеве были очень почтенные иногородние жители, богатые и знатные представители общин — у них были взяты золото, серебро и разные драгоценности и отданы православным. Бунтовщики сняли с города осаду и отступили, оставив только нескольких гультяев охранять город от проходящих и рыскающих вокруг разбойников.

В округе Львова на протяжении многих верст расположилось сильное православное войско, и оно избивало евреев, став для них вратами смерти[34]. Также и на Волыни оставалось много гультяев, быстрых, как орлы, и хищных, как львы[35], и они разоряли всю область. Славная община Кременец была разрушена, и тамошние евреи были перебиты безжалостно. Один разбойник убивал сотни детей, сотни отпрысков священного древа. Когда он резал детей, он в своем жестокосердии говорил злодеям, его окружавшим; «Трефное мясо бросайте собакам», и он продолжал резать еврейских детей, словно ягнят на бойне, и, смеясь, кричал приятелям: «Кошер»[36]. Евреев убивали повсеместно, но не щадили также и панов.

В общинах Луцк и Владимир жесточайше угнетали евреев, не пожелавших принять христианство.

А короля в то время не было. Было выдвинуто два кандидата: Карл и Казимир, но неизвестно было, кто из них будет избран. Князь Вишневецкий также отправился в столицу, в Варшаву, говоря: «Доколе Польша будет оставаться без короля?». Но еще до того, как воцарился Казимир[37], бунтовщики продолжали распространяться повсеместно по всей стране. И они подошли к укрепленному[38] городу Нароль, в котором укрывалось от вражеского меча около десяти тысяч евреев, мужчин и женщин. Узнав о приближении неприятеля, они хотели бежать, но начальник города насильно заставил их остаться; он расставил стражу со всех сторон и заявил евреям: «Вооружимся и окажем сопротивление неприятелю, и вы окажите нам в этом помощь». Плача, отвечали евреи: «Нас можно уподобить ягнятам, отдаваемым на заклание, ведь мы не обучены воинскому делу». Между тем неприятель окружил город и поджег его предместья. Сначала бунтовщикам было нанесено поражение и они принуждены были отступить. Тогда Хмельницкий подослал свое войско на подмогу, с одной стороны — православных, а с другой — татар. Подойдя к городу, православные и татары окружили его со всех сторон, овладели им и предали полному разгрому. Сначала они убили начальника[39], а потом и всех жителей и до десяти тысяч евреев. Сотни евреев укрылись в синагоге; привязанные друг к другу при жизни, они не хотели, чтобы и смерть их разлучила[40], но злодеи разбили двери синагоги и на амвоне перебили евреев, а потом сожгли синагогу вместе с убитыми. Остальные евреи были подвергнуты всяческому поруганию; дети, женщины и старики были православными и татарами преданы жестокой смерти. Только юноши, девушки и красивые женщины были взяты татарами в плен, и их заставляли тяжко работать и обращались с ними очень жестоко. А многие евреи пытались укрыться на реке, но они утонули, а многие замерзли, потому что было очень холодно, другие же там же в воде были убиты. Всего пало за святость Имени десять тысяч[41], и кровь их текла, словно ручей. А многие были заживо сожжены. И смешалась кровь отцов и сыновей, невест и женихов, писателей, раввинов и ученых. Обезображенные до неузнаваемости, валялись в грязи улиц бесчисленные нагие трупы глав общины и бедняков. Их тела стали пищей птиц и собак, словно падаль нечистых животных.


Еврейские хроники XVII столетия. Эпоха «хмельничины»

Синагога «крепостного типа» в Шаргороде.


В св. общине Томашов сидели еврейские дети в школе рядом все за одним столом и учились по своим книжкам; и их бунтовщики так придушили столом, что они испустили свой дух; ни один не остался в живых. В городе были перебиты также и малые дети, женщины, юноши и девушки и сотни мужчин, а дома и святилища были разрушены.

Оттуда бунтовщики направились всей своей ратью, вместе с десятками тысяч татар, в св. общину славной крепости Замостье. Замостье — крепость, не имевшая себе равной, — было сильно укреплено высокой стеной и глубоким рвом. Паны сосредоточили в крепости множество воинов, там было также и много евреев; и они охраняли стены. Татары и православные, приблизившись, стали оглашать воздух дикими воплями, словно шакалы и страусы. Стрелки были защищены панцирями. Когда начальник города увидел, что бунтовщики приближаются, он приказал сжечь предместье, очистив его от жителей, чтобы неприятель не смог укрываться в домах от обстрела. Поэтому полчища неприятеля не приближались к стенам, а окружили город, находясь в некотором отдалении от него. Паны опасались предпринять вылазку против неприятеля ввиду его многочисленности. Но и бунтовщики не решались приблизиться к городу и штурмовать его, так как они боялись стрельбы защитников, охраняющих его стены.

Между тем в то же время несколько тысяч татар и православных отправилось в св. общину Щебржешин и Турбин. В Щебржешине они убили две тысячи почтенных евреев (перечислить их всех нет возможности), погибших во славу Имени, и обесчестили женщин и девушек, вопивших в отчаянии, но никто не приходил на помощь. После того, как бунтовщики натешились несчастными вдоволь и они им наскучили, злодеи побросали их нагими. Ворвавшись в синагогу, бунтовщики нашли в ней одного еврея, и они его повесили в талесе и в тефилин, так, как они его застали[42]. Потом они поубивали всех прочих евреев, прятавшихся в закоулках домов; они подвергли их жестоким и мучительным пыткам; собаки пожирали их трупы, нагроможденные горами. Сотни младенцев были утоплены в грязи. Священные свитки и книги, изодранные в клочья, валялись в лужах на улицах и стали подстилкой для свиней. Весь город был разрушен до основания, окна и печи в домах были разломаны все до одной. Подобным же образом они поступили в св. общине Турбин и во всем районе вплоть до Люблина.

В Быхове были перебиты сотни евреев. Израненные, они валялись повсеместно и во многих из них еще тлела жизнь. Но когда бунтовщики отступили, горожане, предавшиеся веселью, не пожелали больше терпеть смрад от трупов, и они приказали одному нечестивцу похоронить евреев. Раненые стали молить не опускать их в могилу на поедание червям, они говорили, что раны их еще заживут, но начальник злодеев отвечал: «Не будет вам исцеления», и похоронил их еще живых, вместе с трупами. Вспоминая об этом, душа моя обливается слезами. Благочестивый и прославленный р. Гилель из Щебржешина был среди заживо погребенных.

В св. общине Красник явились бунтовщики и перебили там сотни евреев, беглецов и странников из различных мест. Св. общину Ульянов они сожгли, словно хищные звери, а тамошних евреев сожгли и перебили. Бунтовщики сделали также попытку овладеть св. общиной Перемышль, находящейся на берегу реки Сан. Они думали, что смогут шутя захватить город, но Перемышль был спасен паном Кроняком. Поэтому бунтовщики опустошили страну только до берегового Сана, а через реку — по милости Господа — они не смогли переправиться.

Бунтовщики напали также и на св. общину Красноброд, которую они, перебив евреев, сожгли. Также они поступили со св. общиной Тарноград и св. общиной Белгорай. Эти города были сожжены дотла; евреи были безжалостно перерезаны; женщины и дети преданы мучительной смерти. Напрасно они просили злодеев убить их сразу, не мучая. Там было также убито и много неевреев. Лужи крови, в которых плавали трупы от огня пожарища закипали, и тела убитых варились, словно в котле. Зять мой, ученый талмудист р. Цви, из жителей города, и его благочестивый брат р. Давид, происходящие из знатного рода, решили выполнить долг благочестия и предать убиенных погребению, и они поспешили вернуться в город, невзирая на грозившую им смертельную опасность. Но когда они предавали земле последнее тело, пришедшая внезапно ватага бунтовщиков захватила обоих братьев. Угрожая смертью, бунтовщики потребовали, чтобы братья отвели их к себе домой и отдали им все свои драгоценности. Р. Цви привел их к себе и отдал все, что имел; а мой зять р. Давид (да отомстит Господь за его кровь!) простодушно ответил, что у него ничего нет. «За это ты поплатишься головой», — ответили бунтовщики, и, набросив на его шею петлю, они стали его тащить, давить и наносить ему раны, и он был замучен до смерти. Жизнь или смерть р. Цви православные обратили в вопрос забавы. После того, как они подвергли его тяжким пыткам, они начали игру, сделав жизнь р. Цви ставкой в своей игре. «Если я выиграю, — говорил злодей, — он останется у меня, если же проиграю, то зарублю его своею саблей». Слыша эти разговоры, р. Цви взмолился к небесам, и православный — господин его жизни — выиграл; так Господом был спасен р. Цви от рук злодеев.

В районе города Холм и его окрестностях — в воздаяние за прегрешения наши — были убиты десятки тысяч евреев.

Район св. общины Рабишов и Криница был совершенно опустошен, а евреев было убито неисчислимое множество. В св. общине Дубенка были перебиты многие члены общины, а город был совершенно разрушен. В св. общине Комарно, небольшом городке, горожане-неевреи, заключив с евреями союз, решили дать отпор неприятелю. Когда подошли бунтовщики, горожане вместе с евреями вышли им навстречу, нанесли поражение, и православные и жестоковыйные татары бежали, показывая свои спины горожанам. Слава Господу, что он не сделал их добычей злодеев.

Укрепленными городами — Дубно, Бельз, Ухане — неприятель не смог овладеть, и они были спасены по милости Господа. Но многие жители этих городов боялись выходить из своих домов, и они умерли от голода и жажды. Все это время бунтовщики осаждали Замостье, не решаясь приблизиться к его стенам, а паны не предпринимали вылазки из-за многочисленности неприятеля. И в городе умирали — бедняки и богачи равно — от голода и жажды, от страха и холода.

Но вот внезапно в двенадцать часов ночи над городом показался змей. С шумом взвился он к небесам и в течение получаса висел в воздухе в полном своем виде, обращенный лицом к городу, а потом он повернулся назад. Это привело в смятение начальников православных. Искушенные в чародействе и разгадывающие предзнаменования сообщили о необходимости отступить[43]. Тогда православные отправили в город мирное предложение: «Зачем вам умирать с голоду, — говорили они, — не лучше ли договориться с нами». Горожане и евреи, изможденные и обессиленные, словно мухи, согласились на это предложение и решили дать выкуп в сумме 24 тысяч злотых; эти деньги они отправили осаждающим православным. Неприятель, однако, еще в течение двух недель оставался в ближайших к Замостью городах и селах. В это время татары приводили к стенам города пленных, захваченных ими, и благородные жители Замостья выкупали их юношей и девушек, юнцов и старцев. Но еще множество пленных — о, грехи наши великие, — оставались у татар и тысячи из них погибали в пути, а многие были уведены татарами к себе. Множество евреев умерло от голода и жажды, погибло также несказуемое число неевреев и воинов.

Когда в месяце хешване 409 г. (1648 г.) воцарился господин наш король Казимир (да возвеличится его слава!), об этом вскорости стало известно бунтовщикам, и они, вложив сабли в ножны, вернулись в свои пределы[44]. Остатки населения Острога, укрывавшиеся по городам и селам, степям, садам и горам, услышав о вступлении на престол нового короля и о том, что королем посланы паны на защиту города от неприятеля, решили возвратиться домой. «Зачем будем погибать от голода, быть может, все обойдется благополучно». И многие возвратились домой. Между тем паны заключили соглашение с неприятелем, и они совместно совершили нападение на евреев. Так в этом городе происходило дважды избиение евреев, и кровь их текла, словно ручей, а их тела стали пищей птиц небесных. Когда об этом услыхали немцы-воины[45], они отомстили панам и селянам и перебили множество их. Тогда же возвратились рассеянные за рекой Вислой и прятавшиеся в укрепленных городах евреи. Евреи возвращались на родину зимой; нагие и обездоленные, они искали свои дома, но не находили их; дома были сожжены жестокосердными бунтовщиками.

Лишь в Щебржешине дома не были сожжены, и там находилось около двух тысяч непогребенных тел знатных и почтенных евреев и младенцев, которые, держа во рту грудь своих матерей умерли вместе с ними. Благочестивые жители Щебржешина сжалились над убитыми в часы смятения, валяющимися повсеместно вокруг, и они подрядили артель проворных и ловких погребальщиков, заплатив им щедро. Не хватит слов, чтобы описать высказанное жителями Щебржешина благочестие[46]. Погребальщики работали не ленясь и они погребли все тела в ритуальном бассейне, из которого была выпущена вода.

В Нароле находилось около десяти тысяч трупов несчастных, они были преданы погребению благочестивыми заботами общины Перемышля. Евреи обнищали и нуждались во всем необходимом, не имели хлеба и пропитания. Ободранные, они ходили по домам богачей и благотворителей, прося милостыни. Те, что были когда-то сами благотворителями, ныне вынуждены были поступать в услужение.

В 410 г. (1650 г.) в стране еще не наступило успокоение. На Украине еще не мог показаться ни пан, ни еврей. И король, восстановитель разрушенных оград[47], постановил собрать народ на войну с бунтовщиками. Собрались тысячи панов, и пан Фирлей был назначен начальником над ними. И направился Фирлей на Украину с первым тридцатитысячным отрядом войска. А остальным панам он приказал выступить в поход следом за ним. Но паны, по их обыкновению, замешкались. Пан Фирлей написал панам письмо, в котором запрашивал их, почему они опаздывают. Бунтовщики между тем, узнав обо всем этом, стали собираться, как старшина, так и крепостные. Фирлея и панов обуял страх, так как их было ограниченное число, а рати православных счесть было невозможно, ибо они были многочисленны, как песок в море[48]. И бежали поляки в Збараж, вокруг которого они искусно вырыли ров и насыпали вал. Поляки обратились к славному князю Вишневецкому с просьбой не медля выступить на помощь, ибо уже одна слава его имени устрашит неприятеля. И князь со всем своим войском тотчас же направился в лагерь Фирлея. Когда бунтовщики узнали об этом, они собрали еще больше войска, и Фирлей и его паны оробели, но Вишневецкий подбодрял их, и он послал несколько писем королю, в которых просил его приказать панам всех воеводств немедленно выступить в поход; он просил также, чтобы панам повсеместно было объявлено, что они должны поспешить на помощь своим братьям и что время не терпит, ибо неприятель их держит в крепкой осаде. Поляки стреляли в наступающего неприятеля, а князь Вишневецкий, совершив вылазку, нанес ему сильное поражение. Но православные еще более умножились числом, и поляки не решались больше совершать вылазки. Панов обуял страх, и они доносили королю в многочисленных письмах о своем бедственном положении. Но их донесения не доходили по назначению. Неприятель продолжал держать крепкую осаду, и поляки были отрезаны со всех сторон. Люди, находившиеся в крепости, умирали из-за отсутствия пищи, а паны и начальники ели конину. Иногда Вишневецкий предпринимал небольшие вылазки. Так продолжалось в течение семи недель: неприятель держал осаду, и осажденные испытывали большие бедствия. Но когда православные попытались приблизиться к стенам крепости, храбрые поляки стреляли в них и убили тысячи.

Когда король (да возвеличится его слава) узнал обо всем этом, он преисполнился мужественной решимостью и сам, своей персоной, немедленно выступил. И он приказал панам, долженствующим ему повиноваться, тотчас же отправиться следом за ним в поход на помощь героям. Но паны снова постыдно замешкались. В польском стане между тем питались кониной, но уже не свежей, а просоленной и вяленой. Король, однако, не подошел к осажденным полякам, так как сам он был окружен со всех сторон православными. Будучи не в состоянии дожидаться, пока к нему на подмогу подойдут паны, он отступил со своим войском к Зборову, и было у короля всего двадцать тысяч человек, а бунтовщиков было несколько сот тысяч да восемь тысяч присоединившихся к ним татар. И все они рыскали вокруг войска короля. Королевское войско оробело, и никто не решался взяться за оружие. Видя это, король преисполнился гневом и воспылал яростью; он понял, что на него надвигается беда, что он может погибнуть, словно заблудившаяся в поле овца. И, вручив свою печать пану Оссолинскому, он послал его к татарам с поручением сообщить об его готовности выполнить их пожелания и пойти навстречу их просьбам, пусть только татары вложат свои мечи в ножны. И собрались татары, и стали обсуждать условия соглашения. После этого предводитель татар в сопровождении нескольких тысяч отобранных воинов отправился к королю (да возвеличится его слава!), и они пришли к полному соглашению. Татарам были обещаны сотни тысяч злотых, а в качестве залога королем были оставлены у татар паны — его любимцы.

Хмельницкий, предводитель православных, видя все это, поспешил, словно орел, к шатру короля. При посредстве своего уполномоченного он договорился, что в его пределах будут оставлены сорок тысяч воинов, что он останется начальником своего войска. Король удовлетворил также пожелание Хмельницкого, чтобы евреям было запрещено жительство в местностях, в которых будет расположено его войско; было установлено также, что казаки не будут заниматься землепашеством, как было испокон веков, а только военным делом; что казаки, происходящие не из городов, принадлежащих панам, не должны будут им более повиноваться. Православные отступили восвояси, также, как и татары. Татары, возвращаясь в свои пределы, убивали селян, дабы они знали — так говорили татары, — как поднимать руку против своего короля. И перебили татары множество селян, ибо они были зачинщиками всех злодейств и причиной всех бедствий. Л оставшиеся селяне должны были возвратиться по местам и обрабатывать землю панов, как это водилось прежде. Когда селяне услыхали о заключенном соглашении, они затрепетали; ведь они взбунтовались против своих господ, ведь по их вине паны принуждены были бежать и скитаться и вот селяне ожидали, что когда паны возвратятся, а они будут снова принуждены обрабатывать панские земли, им будет отомщено за все. Но в стране все еще не наступило успокоения, и паны были еще в страхе и не решались возвращаться на Украину[49].

Вишневецкий, герой среди героев, был назначен гетманом отборного войска, так как Потоцкий был в это время в плену, Вишневецкий объявил, что примет на себя командование только тогда, если ему будет обещано, что гетманство будет сохранено за ним постоянно и что ему будет дано тридцатитысячное войско. Если будут приняты эти условия, он во всем своем всемогуществе отправится в поход на Украину, разобьет там свой шатер[50], будет следить за тем, чтобы православные больше не бунтовали и подчинялись, как это было прежде, владычеству панов. Злодеям все это было вовсе не по душе, и они обратились с просьбой к татарам, чтобы те освободили пана Потоцкого. Тогда он станет, как раньше, гетманом, а князь Вишневецкий не будет опустошать их земли. К большому удивлению панов, татары освободили Потоцкого из заключения; сделали они это только из ненависти к князю Вишневецкому и из желания его унизить и возвеличить Потоцкого. Все это было сделано по наущению Хмельницкого. Когда Потоцкий возвратился из плена, он не был понижен в своем звании, Вишневецкий передал ему командование; так Потоцкий снова стал гетманом и начал готовиться к войне с бунтовщиками. В это время восстали, предательски нарушив мирное соглашение, московитяне, к ним присоединились многочисленные гультяи и в городах московитян собралось множество всякого люда.

Когда поляки услыхали обо всем этом, их обуял великий страх. Хмельницкий написал королю и панам: «Не бойтесь бунтовщиков, ибо я и все православные, вооруженные с головы до ног, также, как и в прежние времена, стоим на страже. Чувствуйте себя в полной безопасности, потому что мы усмирим восставших против вас». Но король разгадал хитрый замысел Хмельницкого и заключил мир с Москвой,

В 5410 г. (1650 г.) после праздника «ацерес»[51] евреи, уцелевшие после смуты, истребления и лишений, стали подумывать о возвращении на родину. Они говорили: «Пока мы еще живы и не умерли здесь от голода и жажды, преисполнимся отваги и направимся домой». Но боязливые и слабые, они доходили до перекрестков дорог, и не решались пойти дальше, ибо их охватывал ужас. Возвращающиеся делились друг с другом перенесенными ими злоключениями и они все удивлялись, что спаслись от погибели. Бежавшие за Вислу в таком числе гибли от мора, что они радовались, если удавалось похоронить умерших. По всей Польше, по всем городам и селам, где только таились беглецы, — везде от мора умирало бесчисленное множество их. Многие знатные и почтенные женщины остались вдовами, а многие — агунами[52], не знающими, погибли ли их мужья, или они смогут возвратиться, и эти женщины оставались безутешными всю свою жизнь. А некоторые женщины, своими собственными глазами видевшие смерть своих мужей, из-за деверей были лишены права выйти замуж[53]. Было множество мужчин, которые, видев своих жен в руках насильников, были убеждены, что они овдовели, и они женились на других и этим обрекли на горе и вечное стенание своих прежних жен. Тогда, чтобы устранить возможность нечаянных осложнений и невольных грехов, собрались главы областей[54], и они приняли ряд постановлений. Ими был установлен также пост в двенадцатый день месяца сивана — день, в который православные учинили резню в Немирове (эта дата совпадает с днем бедствия 4931 г.) (1171 г.)[55] Этот день следует посвящать молитвам и плачу, сборам пожертвований и собиранию денег на выкуп пленных, на прокормление бедняков и нищих. В воздаяние за наше раскаяние, молитвы и благотворительность да не услышится более стон во Израиле, да спасет нас Господь от всяческого бедствия и да пошлет нам — поскорее, еще в наши дни, — освободителя и вызволит нас от всех напастей, и да смилостивится над Сионом, обиталищем его славы, и воздвигнет свой храм, в котором да почиет его слава. Аминь. Да будет Его воля.

«Послание». Хроника Саббатая Гакогена

Еврейские хроники XVII столетия. Эпоха «хмельничины»

Отрывок из заупокойной молитвы по мученикам г. Немирова 20 сивана 5409 (1649) года.


Свиток тягот.

В воспоминание о бедствиях, которое составил мудрый учитель наш Саббатай Гакоген, да продлятся дни его, из святой общины Вильно, о злых делах и тяжелых бедах, которые по грехам нашим постигли братьев наших по дому Израилеву в годы пять тысяч 408 и 409 от сотворения мира в королевстве Польша. (Амстердам, (5)415).


Разве вы не знаете, неужели не слышали вы, весь народ Господень, люди справедливые, к которым воззвал Господь?

По слову Его вы дрожите, рассеянные по четырем концам земли.

Во всяком месте, куда достигает слово и закон Господа Воинств, горе огромное постигает евреев.

Пост и горестный плач — удел многих, люди великие и почтенные оделись во вретища, и посыпали пеплом главы свои начальники и вельможи[1] по дому Израиля и по народу Господа, ибо настигли его меч и бедствия, в руки проклятых злодеев попали они.

Убиты руками нечестивых десятки тысяч чистых праведников, силы Израиля драгоценные, золото чистое, ученые, светочи знания, учителя с учениками.

Убийцы их народ презренный, низкий и пустой, веры греческой, по прозванию казаки.

Крестьяне и виноградари, земледельцы, собрались из близких и далеких мест, и подняли руку на короля и вельмож его, народ великий и крепкий, как великаны.

Имя ему Владислав, король законный, достойный считаться среди праведников, ибо всегда был он милостив к евреям и союзу своему с ними верен.[2]

Ибо по непреложному закону в королевстве польском в книге 12 тысяч вооруженных воинов, которые должны, подпоясавшись поясами своими, служить королю и делать все, что он повелит им.[3] А теперь нарушили они этот закон и союз свой и заключили союз с другими негодными соплеменниками и соединились с многолюдной ордой татар. И вот они окружили королевского военачальника со всеми его подчиненными и слугами, многих из них перебили и разграбили все их добро, а начальников и прочих панов убили[4]. Все это случилось незадолго до праздника «шевуот», за три дня до христианского праздника троицы, в четверг, в день, свыше предначертанный для этого несчастья.

В этот же день король польский приказал долго жить, и почил он вдалеке от Украины, на Литве, вблизи столичного города Вильно[5]. Умирая, он еще ничего не знал о разразившейся войне, а бунтовщикам не было известно о смерти короля. А мы, стадо Господне, рассеянное по Литве, оплакивая и печалясь по королю, тоже еще ничего не слыхали о жестоком приговоре господа, осудившем дом Израилев на Украине. В день праздника «шевуот» бежали украинские евреи, побросав свои дома и свою родину; спасая свою жизнь, они захватили с собой из своих пожитков только нужное для пропитания. Страх смерти заставил их нарушить святость праздничного отдыха. Многие бежали в св. общину Немиров, большой и славный город, главу многих общин. В тех краях еще не знали о кончине короля, и потому евреи надеялись, что господь руками короля и его большого войска придет на помощь. Узнав же о смерти короля, они сильно опечалились, стали горько стенать, плакать и молиться предчувствуя, что на них надвигается большое бедствие. Бунтовщики, услышав о кончине короля, возликовали; поляки же были охвачены страхом и трепетом: «не стало странствующих, опустели пути и дороги»[6].

При помощи хитрой уловки в св. общину Немиров проникло пятьдесят бунтовщиков; подойдя к городу, они, прикинувшись поляками, трубили в трубы и роги и потребовали, чтобы перед ними, их лошадьми и телегами были раскрыты ворота, что и сделали жители города, приняв их за поляков. Так увенчался успехом их дьявольский замысел и они осуществили свои гнусные намерения. В городе было перебито около шести тысяч душ мучеников: гаонов и раввинов, ученых и мудрецов, пожилых людей и старцев, юношей и девушек, женихов и невест, малых детей и женщин. Среди убитых был также мудрый гаон р. Иехиель-Михель. Несколько сот евреев утонуло и было подвергнуто всевозможным мучениям. В синагоге, подле алтаря, были зарезаны кантор, певчие и служки. На месте, где евреи возносили свои жертвоприношения, там славные мужи предавали себя, словно ягнята и овцы, искупительной жертве господу. После этого синагоги были разрушены, а злодеи и насильники, рыча, извлекали старинные и новые священные свитки, раздирали их в клочья, топтали их ногами, обратили в подстилку для скотины, делали из них обувь, называемую «пастлес»[7], и разное одеяние. Все это было в четверг, в двадцатый день месяца сивана, в тот же самый день, в какой произошли бедствия 4931 года[8].

Св. община Немиров была первой среди общин, подвергшихся разгрому гнусных и тупых бунтовщиков, а оттуда бунтовщики, разделившись на ватаги, распространились по всей стране, и прежде всего они направились к св. общине Тульчин. Они осаждали в течение восьми дней крепость, и все, находившиеся в ней, испытывали голод и жажду. А там собралось множество евреев и панов. Но не зная покоя ни днем, ни ночью, они воевали с бунтовщиками, пока последние не заявили панам: «Зачем вы, христиане, защищаете несчастных евреев, Которые испокон веков являются нашими врагами?». И они мягко уговаривали панов (а ведь «слова наушника, как лакомство»[9]). «Ведь мы ничего не замышляем против вас, почтенное и многочисленное панство. Отдайте нам только неверных евреев, и они отопьют от чаши возмездия, когда окажутся в нашей власти». Паны приняли предложение бунтовщиков и выдали им евреев. Там было убито около трех тысяч душ праведников[10]: они были перебиты и изранены всевозможными видами оружия, а также сохами, плугами, заступами. Это произошло в пятницу, в день, в который было завершено сотворение неба, земли и всех звезд[11], в четвертый день месяца тамуза, в тот самый месяц, в который были разбиты скрижали завета[12] и исчезли Урим и Тумим[13].

Тяжесть вынесенного небесами приговора совершенно явственно и наглядно сказалась еще в том, что в ту же самую пятницу произошло второе бедствие в Гомеле, на Руси[14], находящемся от Тульчина на отдалении семидесяти миль (что в 260 раз превышает расстояние, которое дозволяется пройти в субботу[15]). И там было замучено и перебито 1500 евреев. Как стало совершенно точно известно, евреи, осажденные и захваченные в Гомеле, с особливым — даже по сравнению с праведниками других мест — благочестием отдали свои жизни за святость единого Бога. Гнусные, как псы, бунтовщики вошли и здесь в соглашение с панами. Паны предали евреев, словно беззащитное стадо. И они выгнали их из города, в поле и виноградники. Там они были окружены бунтовщиками и раздеты донага. И там сидели молчаливо опозоренные и пристыженные евреи, словно овцы на бойне. Тогда бунтовщики стали утешать их, завели с ними добрые речи, они говорили: «Вы ведь будете удушены и зарезаны, как искупительная жертва вашему Господу, так безжалостно проливающему вашу кровь. Не лучше ли вам будет перейти на сторону нашего Господа, наших священных изображений и крестов и обратиться в одно племя с нами? Тогда вы будете освобождены, жизнь ваша будет в безопасности и все имущество будет вам возвращено, и вы станете большими богачами и знатными панами». Но священное семя — юноши и девушки, старые и отроки — преданное Господу, презрело земную жизнь. Собравшись все вместе, они с громким и горьким воплем отвечали: «Слушай, Израиль, Господь Бог твой — Бог единый», и исповедовавшись в своих прегрешениях, они признавали приговор небес справедливым, и траурные и поминальные песни, которые они пели самим себе, возносились к небесам. Бунтовщики, убедившись, что евреи крепки в своей вере, перешли к угрозам. Они говорили: «Доколе вы будете настолько жестоковыйны, уподобляясь самоубийцам, не желая принять нашу веру? Вы ведь сами повинны в пролитии своей крови и сами создаете повод к тому, чтобы вас убивали, резали и беспрестанно приносили в жертву». На это отвечали евреи: «Вы напрасно мешкаете и не убиваете нас. Ведь мы не послушаем вас, и творение рук человеческих мы не назовем Господом. Господь Бог наш един на земле и на небесах и он спасет нас, а вы являетесь только его посланцами. Да будет благословен Господь, разящий нас. Ведь Господь взыскивает с нас долги руками таких грешников, как вы, наши враги и неприятели. Если вы не убьете нас, у небес сыщется достаточно посланцев. Разве мало львов и медведей у Господа. Так что, если вы — меч Господень — готовы и вооружены, делайте свое дело». Тогда бунтовщики подняли руку и избили их за прегрешения наши. Так было перебито множество верных завету, юных и старых равно. Все добро было разграблено, и деньги наши валялись на улицах. Ведь большинство богачей с Украины бежало туда, к своим соплеменникам, а там к ним присоединилось много местных евреев.

Бунтовщики разделились там на множество ватаг и стали рыскать по всей стране нашей. Они разгромили много местностей и разрушали в них синагоги. В св. общине Чернигов они убили около двух тысяч, а в св. общине Стародуб 1200 евреев. Кроме того, на дорогах и путях они поубивали сотни и тысячи евреев. А многие умирали от голода, жажды, другие утонули в реках и прудах, вода которых, окрашенная кровью, стала совсем красной. Воистину мы были судимы мечом, голодом и мором. Много сот женщин и девушек было замучено, опозорено и осквернено на наших глазах, а сотни и тысячи женщин и девушек было уведено в плен. Священные книги, свитки торы были разодраны и сожжены. От сего изнывает душа наша, от сего померкли глаза наши[16]. После этого будешь ли ты еще сдерживать свой гнев и молчать, Господи![17]

Бунтовщики, находившиеся на Украине, также распространились по всей стране. Они разорили Украину, Подолию, Волынь и мы не знали, где нам сыскать убежище. Также и на Литве они разграбили наши поселения и нагромоздили горы жертв. Преследователи наши были и быстрее орлов небесных[18]. Св. общину Паволочь они разрушили до основания, повергнув нас в трепет. Св. община Погребище была разорена и по всей округе нельзя было сыскать пропитания, а в св. общине Белая Церковь мы стали «черны, словно два горшка»[19]. В св. общине Бар было убито три тысячи мучеников, разрушено наше пристанище, разодраны священные свитки, растоптаны святилища. В св. общине Константинов было убито тысяча пятьсот наших соплеменников. На всех улицах св. общины Полонное было перебито множество народа, не менее десяти тысяч славных мучеников, ибо это был укрепленный город, и там укрывались наши гаоны и множество любезных нашему сердцу. После этого в св. общине Острог были перебиты все оставшиеся, а город и все прикагалки и все общины, что в его округе и поблизости от него, были разрушены; всего более 300 общин, среди них св. община Нароль, св. община Щебржешин, св. община Томашов. Так в месяце тишри 5408 г. (1648 г.) были убиты десятки тысяч. Расстелив по земле, на улицах и проулках священные свитки, бунтовщики поверх них резали своими саблями и кинжалами семью за семьей, ученых и мудрых, стариков и старух, мужчин и женщин. Братьев убивали на глазах сестер, сыновей — на глазах их отцов. В воды ритуального бассейна, очищенного от всякой скверны, было брошено тысяча пятьсот чистых детей, и они, еще трепещущие и шевелящие губами, были засыпаны землей. Неужели при виде этого Господь сдержит свой гнев и, царящий в высотах, будет молчать!

Несколько погодя была учинена великая резня в св. общине Владава и слышался там горький плач и стенание. В округах и районах св. общин Брест и Пинск нельзя было сыскать места, где бы не валялись трупы убитых. А всего в течение этих двух лет убито более ста тысяч евреев; помимо того на нашу долю выпали еще и многие другие бедствия и страдания.

Ища в бегстве спасения от смерти, многие умерли в пути, в близких и отдаленных местностях. Во всех поселениях не найдешь дома, в котором кто-нибудь бы не умер. Перестали даже сшивать саваны и приготовлять гробы, а стали класть в ямы по двадцать-тридцать трупов. Так на нас осуществились все 98 проклятий[20], равно как и всякие непредусмотренные напасти и несчастья. В особенности в св. общине Львов: во время осады города, когда все население было заперто, а дома вокруг были разрушены, там царили мор и голод, от которых умерли десятки тысяч душ. Тогда почило также несколько гаонов и рош-гаиешив![21].

Евреи, спасшиеся от бунтовщиков-православных остались наги и нищи. Богачи утратили все свое достояние и обратились в бедняков. Оборванные, вспухшие от голода, изможденные, бродили евреи в поисках подаяния, но никто не давал им ни хлеба, ни милостыни. Так они бродили из города в город, обращаясь повсеместно за помощью к своим соплеменникам — евреям, милосердным сынам милосердных, воздающим праведникам всегда по заслугам. С разбитым сердцем они вымаливали смиренно прощения у Господа, исповедуясь перед ним в своих грехах и проступках.

Я также установил для себя, для своего поколения и для своих потомков на веки вечные пост и траур в двадцатый день месяца сивана[22], в тот самый месяц, в который была дарована нам тора[23], что дороже алмазов, лежащая сейчас перед нами, разодранная и оскверненная неверными. В этот день, 20 сивана, было начало наших мук и бедствий, в этот день дважды случилось несчастье с нами и в этот же самый день были бедствия 4931 (1171) года[24]. Кроме того, по точным календарным исчислениям, этот день не может пасть на субботу. Мною были сочинены элегии и поминальные песни, которые должны читаться в этот день из года в год — вечно[25]. И всякий, боящийся бога и носящий еврейское имя, должен сделать этот день, в который произошло два разгрома, для себя днем поминания и траура. Тогда, может быть, смилостивится небо, ибо по сей день еще не улегся гнев Господа и вооруженный враг все еще готов к войне и уничтожает евреев всюду, где только сыщет. Множество бунтовщиков и тьма татар, живущих невдалеке от этих мест, собираются вместе, говоря: «Давайте уничтожим народ израильский и не оставим даже следа его».

Да отомстит Господь за кровь своих рабов, которая, словно вода, орошала камни и деревья. Отомсти за всех убитых в эти годы за твое святое Имя: за праведных мучеников, за ученых и мудрых, за гаонов, вооруженных в доспехи учености и раввинов, за канторов, служек, синагогальных певчих и за юношей и девушек, малых мальчиков и девочек, за почтенных учителей и их юных учеников.

Приложение I. Указатели

Настоящие указатели охватывают все имена собственные и географические наименования, встречающиеся в хрониках. Их следует рассматривать как составную часть комментариев. Задачи комментирования текста и определили характер краткой справки при каждом названии.

1. Указатель имен

Анна — первая жена короля Сигизмунда III (1573–1599), дочь австрийского эрцгерцога Карла Фердинанда.

Влиер — начальник немецких частей в Замостье.

Вишневецкий — Иеремия, князь (1612–1651) — крупнейший магнат Украины. Происходил из древнего литовско-русского рода. Получив образование у иезуитов, он в 1631 г. принял католичество. Инвентарь 1641 г. насчитывал в его громадных владениях (главным образом в Заднепровье, так называемая Вишневечина) 53 города и деревни, 39640 хозяйств, кроме значительного количества фольварков, 423 мельницы и т. д. Принял активнейшее участие в борьбе с восстанием и своими «партизанскими» выступлениями всячески противодействовал достижению какого-либо компромисса и примирению с казацкой старшиной. Расправлялся с исключительной жестокостью с повстанцами.

Владислав IV — (1595–1648) польский король (1632 до 1648), сын Сигизмунда III. Попытки Владислава вести активную внешнюю политику (притязания на шведский престол, планы большой коалиции против турок) не имели успеха ввиду противодействия шляхты, вообще всячески препятствовавшей укреплению королевской власти.

Гловацкий — поляк — шляхтич, сподвижник Хмельницкого.

Доминик — см. Заславский Владислав Доминик, князь.

Заславский — Владислав Доминик, князь (умер в 1656 г.) — крупнейший магнат, владевший колоссальными угодьями на Волыни. На «конвекационном сейме» 1648 г. был выбран одним из трех предводителей польского войска; был очень несчастлив в своей военной деятельности.

Иехиель Михель сын Элиезера (умер в 1648 г.) — немировский раввин, погибший во время разгрома Немирова.

Ислам Гирей III — крымский хан (1644–1654), союзник Хмельницкого.

Казимир, король — см. Ян Казимир.

Калиновский Мартын (умер в 1651 г.) — великий коронный гетман. Участник борьбы с Хмельницким.

Карл Фердинанд — сын Владислава IV, претендент на польский престол.

Конецпольский Александр (1620–1659) — сын коронного гетмана Станислава. Конецпольский на так называемом «конвекационном сейме» 1648 г. был назначен одним из трех предводителей польского войска.

Конецпольский Станислав (1591–1646) — великий коронный гетман, видный польский военный деятель. Особо отличался при усмирении казацких и крестьянских восстаний. Крупный магнат.

Корецкий Самуил, князь (умер в 1651 г.), — крупный волынский магнат; активный участник борьбы с крестьянским восстанием.

Кривонос Михаил — выдающийся вождь крестьянской войны. Стоя во главе голоты, он своими решительными действиями против польской шляхты вызвал недовольство Хмельницкого и казацкой старшины, искавших способов договориться со шляхетской Польшей.

Кроняк — польский военачальник. Организатор защиты Перемышля.

Ланцкоронский Станислав (умер в 1657 г.) — гетман, кастелян кременецкий; участник борьбы с крестьянским восстанием.

Лащ Самуил (умер в 1649 г.), подольский хорунжий и коронный стражник; прославившийся в войнах с татарами и казаками рыцарь.

Лащ Флориан — владелец города Нароля.

Наливайко — вождь казацкого восстания 1596 г., стоял во главе отрядов нереестрового казачества, с которым совершил поход в Молдавию в 1593–1595 гг. После поражения восстания был казнен в Варшаве в начале 1597 г.

Оссолинский Юрий (1595–1650) — канцлер, боролся за укрепление королевской власти за счет ограничения шляхетских «вольностей».

Павлюк (Карп Павлович Гудзик) — предводитель казацкого восстания. Казнен в 1638 г.

Потоцкий Николай (умер в 1651 г.) — великий коронный гетман; усмиритель крестьянских восстаний Павлюка (1637) и Гуки (1638), участник борьбы с Хмельницким. Крупнейший магнат, владел громадными земельными угодьями на Украине.

Радзивилл Януш, князь (1612–1655) — гетман литовский, крупнейший магнат, отличался особой активностью и «прославился жесточайшей расправой с восставшими крестьянами».

Ракоци Юрий (1615–1660) — князь семиградский (1648–1660), претендент на польский престол.

Самсон из Острополья (Самсон Острополер), — известный каббалист, автор ряда мистических произведений, частично посмертно изданных (в XVIII в.).

Сигизмунд III (1566–1632) — король польский (с 1587 г.) и шведский (с 1592 г.), сын шведского короля Иоганна III. Яркий представитель католической реакции. Внутренняя политика Сигизмунда была в значительной степени направлена на не увенчавшуюся успехом борьбу абсолютизма и ограничение золотых свобод шляхты.

Собиленко Захарий — еврей-арендатор города Чигирина.

Собиленко Яков — еврей, житель Чигирина.

Тугай-Бей — мурза, командующий татарским войском, посланный крымским ханом Ислам-Гиреем на помощь Хмельницкому.

Тышкевич Казимир, граф — один из польских военачальников, крупный магнат.

Фирлей Андрей, граф — кастелян белзский, польский военачальник, участник борьбы с Хмельницким.

Хан Татарский — см. Ислам-Гирей.

Хмель — см. Хмельницкий Б.-З.

Хмельницкий, Богдан Зиновий (родился в конце XVI в., умер в 1657 г.). passim

Четвертинский Илья, князь (умер в 1618 г.) — начальник польского отряда в Тульчине, крупный магнат.

Ян Казимир — польский король (1648–1668), принимал личное участие в борьбе с Хмельницким.

2. Географический указатель

Звездочкой отмечены названия местностей, точное местонахождение, а также и правильную транскрипцию которых не удалось установить.


Базилия — местечко в Волынском воеводстве, принадлежало в годы войны князю Сангушко.

Бар — город в Подольском воеводстве. Как пограничная крепость, защищавшая от татарских набегов, пользовалась рядом привилегий. Евреи здесь жили с начала XVI в. Накануне войны считалась одной из наиболее состоятельных общин на Украине.

Белая церковь (в еврейских источниках именуется «sodeh-lovon», т. е. «Белое Поле»), в Киевском воеводстве; в годы крестьянской войны принадлежала князю Любомирскому.

Белгорай — город в Любенском воеводстве.

Белз — главный город Белзского воеводства. Евреи в Б. жили уже в начале XVI в. По люстрации (переписи недвижимых имуществ) 1616 г., в городе числилось 29 еврейских домов.

Бердичев — город в Киевском воеводстве, принадлежал графам Тышкевичам.

Берестечко — город в Луцком повете Волынского воеводства.

Бжеркощь — местечко в районе Збаража.

Борисовка — город на левобережной Украине.

Борисполь — город на левобережной Украине.

Брагин — город в Киевском воеводстве.

Брест-Литовск — город в Брестском воеводстве, важнейший экономический и культурный центр литовского еврейства. Еврейское население в Бр.-Л. жило с XIV в. и имело ряд королевских привилегий. В Бр.-Л. происходили часто заседания литовского «ваада». Бр.-Л. бывал неоднократно ареной столкновений местного мещанства с евреями.

Броды — город в Русском воеводстве. В годы войны принадлежал гетману Конецпольскому. Крупный торговый центр.

Бучач — город в Русском воеводстве, принадлежал князю Потоцкому. Одна из крупнейших общин Русского воеводства.

Бихов, город в Трокском воеводстве.

Варшава — столица Польши.

Венеция — в ту пору здесь была одна из крупнейших в Италии еврейских общин (около 5 тыс. евреев). Крупный центр еврейской культурной жизни.

Вильно — историческая столица Литвы; постоянное еврейское население появилось здесь в последней четверти XV в. Вильно был неоднократно ареной нападения местного мещанства на евреев. В 1645 г. в В. насчитывался 251 еврей-домохозяин. Для жительства евреев в В. было установлено особое гетто.

Винница — город в Брацлавском воеводстве. Еврейское население появилось здесь не позже первой половины XVI в. В 1616 г. здесь насчитывалось 50 евреев-домохозяев.

Владава — город в Брестском воеводстве.

Владимир (Влад. — Волынский) — один из древнейших городов Волыни. Первые сведения об евреях относятся к концу XIII в. В первой половине XVII в. — одни из главных кагалов Волыни, играющий заметную роль в общинном самоуправлении. После событий 1640 г. в городе уцелело только 39 еврейских домов.

Гнезно — старинная столица Польши; ее церковно-административный центр. Резиденция примаса.

Гомель — город в Минском воеводстве; еврейское население появилось здесь не ранее второй половины XVI в. Накануне крестьянской войны здесь было довольно значительное еврейское население.

* Горже — местность в районе Замостья.

Гродно — город в Трокском воеводстве. Еврейское население появилось в нем очень рано (первые достоверные сведения относятся к XIV в.). В XVI–XVII вв., здесь было весьма значительное по численности еврейское население (в 1560 г. до 1000 чел.). Крупный центр кагальной организации (одна из трех главных общин Литвы).

Грубешов — город в Холмской земле.

Данциг — порт на Балтийском море, через который в ту пору шел почти весь сельскохозяйственный экспорт из Украины. Довольно значительная еврейская община;

Дубенка — город в Белзском воеводстве (в еврейских источниках Малое Дубно).

Дубно — укрепленный торговый город в Волынском воеводстве. Старинная и влиятельная еврейская община, документальные сведения о которой имеются, начиная с 1532 г. Один из центров общинной организации.

Животов — город в Брацлавском воеводстве.

Жолкиев — город в Русском воеводстве. В 1620 г. составил самостоятельный кагал (до того времени Ж. был прикагалком Львова). В 1628 г. в городе был 21 еврейский дом.

Замостье — укрепленный город Русского воеводства, принадлежал князьям Замойским.

Запорожье — см. комментарии к хронике Ганновера, примечание.

Заслав — один из старейших городов в Волынском воеводстве. В годы войны принадлежал князю Янушу Заславскому.

Збараж — город в Волынском воеводстве. Еврейское население жило здесь с начала XVI в.

Зборов — город в Русском воеводстве. 123–124, 174.

Каменец-Подольский — город в Подольском воеводстве. В 1598 г. специальным королевским указом евреям было запрещено в К. постоянное жительство. Эта «привилегия» была отменена только во второй половине XVII в.

Комарно — укрепленный город в Русском воеводстве. В конце XVI в. в нем числилось 686 еврейских плательщиков податей.

Константинов — город в Волынском воеводстве. Оживленный торговый центр, через который шли торговые пути из Львова в Подолию, Валахию и Турцию (потом известен как Староконстантинов).

Константинополь — в ту пору столица Оттоманской империи. В середине XVII в. здесь было значительное еврейское население (свыше 30 тыс.), главным образом, так называемые «сефардим» (т. е. выходцы из Испании).

Корсунь — город в Киевском воеводстве. Под Корсунем в 1648. г. польское войско потерпело тяжелое поражение.

Краков — старинная столица Польши. Крупный экономический и культурный центр польского еврейства. Значительное еврейское население города было разбито на ряд самостоятельных общин.

Красник — древний город в Люблинском воеводстве. В годы войны принадлежал Замойским.

Красное — город в Подольском воеводстве; в нем наряду с евреями жили также и караимы.

Кременец — город в Волынском воеводстве; наиболее раннее упоминание об евреях в Кр. относится к 1438 г. Имея довольно значительное еврейское население, Кр. в XVI–XVII вв. считался одним из четырех главных кагалов Волыни.

* Криница — очевидно, местность в Русском воеводстве.

Ливорно — в ту пору одна из крупнейших еврейских общин Италии.

Липовец — город в Брацлавском воеводстве. В годы войны принадлежал Князьям Заславским.

Лохвица — город на Полтавщине. По свидетельству еврейских источников, евреи подверглись здесь нападению казаков и в 1636 г.

Лубны — город на Полтавщине, находился во владении князя Иеремии Вишневецкого.

Луцк — поветовый город Волынского воеводства. Одна из старейших еврейских общин (первые документальные данные об евреях в Луцке датируются 1410 г.). Эта община играла видную роль в еврейских «сеймах». Еврейское население Луцка имело ряд королевских привилегий, из-за чего возникали беспрестанные конфликты с местным христианским мещанством и караимами.

Львов — главный город Русского воеводства, Крупнейший торговый центр старой Польши. Евреи проживали во Львове со дня его основания (в XIII в.). Многочисленное еврейское население жило частью в гетто (так называемая еврейская улица и еврейский квартал) в самом городе, частью в Краковском предместье, образуя две самостоятельные общины. Львов был крупнейшим центром еврейской общинной организации и еврейской культурной и экономической жизни.

Любартов — город в Люблинском воеводстве.

Люблин — старинный польский город, один из важнейших центров экономической и культурной жизни польского еврейства. Еврейское население в Л. появилось в нач. XVI в. С еврейским купечеством Л., обладавшим рядом королевских привилегий и ведущим крупные торговые операции, ведет упорную борьбу местное христианское купечество и мещанство.

Махновка — город в Киевском воеводстве. Принадлежал графам Тышкевичам.

Межирич — местечко в Киевском воеводстве. В годы войны принадлежало князю Иеремии Вишневецкому.

Пароль — местечко в Белзском воеводстве.

Немиров — город в Брацлавском воеводстве. Еврейское население появляется здесь, очевидно, не раньше начала XVII в.

Ожговец — город недалеко от Заслава.

Олыка — укрепленный город в Волынском воеводстве.

Острог — город на Волыни. После смерти последнего князя Острожского (1620) город перешел во владение князей Заславских. Еврейская община, возникшая в XIV в, к середине XVII в, насчитывала не менее полутора тысяч домохозяев. Община играла важнейшую роль в культурной жизни польско-украинского еврейства, а также в общинной организации как одна из четырех главных общин Волыни.

Павлович.

Паволочь — город в Киевском воеводстве. В годы войны принадлежал Ружинским.

Перемышль — город в Русском воеводстве. Первое упоминание об еврейском населении в П. относится к 1437 г. П. был ареной ряда острых столкновений между местным еврейским населением и мещанством.

Переяславль — город на левобережной Украине. В 1620 г. местные мещане в особом ходатайстве просили польского короля оградить их от еврейской конкуренции.

Пинск — одна из виднейших еврейских общин, крупный торговый центр. Еврейское население появилось здесь в начале XVI в. В XVII в. П. был одним из трех главенствующих кагалов литовского ваада.

Пирятин — город на левобережной Украине, находился во владении Вишневецкого. Накануне войны здесь насчитывалось 1749 хозяйств.

Погребище — местечко в Киевском воеводстве.

Полонное — одно из древнейших поселений на Волыни. В первой половине XVII в. здесь была довольно значительная еврейская община. В годы войны город принадлежал кн. Любомирскому.

Рабишов.

Рим — в ту пору здесь была одна из крупнейших в Италии еврейских общин.

Салоники — город в тогдашней Турции, крупная еврейская община, состоявшая из «сефардим» (выходцев из Испании).

Сатанов — город в Подольском воеводстве.

Слуцк — город в Новорусском воеводстве. Первые известия об евреях относятся к концу XVI в. Один из крупнейших торговых центров Литвы.

Сокальский монастырь — Бернардинский монастырь у города Сокаль, в Русском воеводстве, в котором по договору с местными мещанами евреям было дозволено за 100 злотых выстроить 18 домов.

Стародуб — город на Черниговщине, известен с XI в. В 1616 г. был занят поляками и по деулинскому перемирию отошел к Польше.

Тарноград — город а Русском воеводстве. Принадлежал Замойским. Евреям жительство и промысел в Т. были разрешены в 1580 г.

Тетиев — город в Брацлавском воеводстве.

Томашов — город в Белзском воеводстве. Принадлежал Замойским.

Тульчин — город в Брацлавском воеводстве (в исторических памятниках фигурирует также под именем Нестервар).

Турбин — город в Холмской земле. Принадлежал Замойским.

Ул(ь)янов — город в Сандомирском воеводстве.

Ухане — город в Белзском воеводстве.

Холм — главный город Холмской земли, один из старейших кагалов в Польше, игравший видную роль в общинной организации.

Чернигов — старинный город на левобережной Украине, в котором было еврейское население еще в эпоху Киевской Руси. В годы польского владычества здесь вновь появляются евреи. В 1623 г. Владиславом IV был издан универсал о высылке евреев из пределов Черниговского воеводства (по жалобе местных неевреев-купцов и ремесленников). Однако в годы войны здесь была еврейская община.

* Черноград — город в районе Бара.

Чигирин — по специальной привилегии короля Сигизмунда III основан в 1589 г. черкасским старостой кн. А. Вишневецким, которым был там также построен замок. Население города состояло главным образом из украинских казаков. Люстрация 1622 г. насчитывала в нем населения: 50 мещан и 500 казаков. Находясь в самой окраине польской государственности, в непосредственном соседстве с «диким полем» и вблизи от Запорожья, Чигирин фигурирует в истории всех казачьих восстаний той поры. С 1649 г. город стал резиденцией Б. Хмельницкого и обратился, таким образом, на время в столицу Украины.

Чалганский камень — в Волынском воеводстве.

Чудное — городок в Киевском воеводстве.

Щебржешин — город в Холмской земле. Принадлежал Замойским.

Язловец — городок в Русском воеводстве. Еврейское население жило здесь с XVI в. В годы войны принадлежал коронному гетману Конецпольскому.

Ярослав — Окружной город в Галиции. С конца XVI в. — важный торговый пункт. Обычное место (поочередно с Люблином) заседаний «ваада».

Приложение 2

Библиографический обзор еврейских источников по истории классовой борьбы на Украине в XVII веке

§ 1. Первая попытка собрать еврейские источники истории Украины была сделана «одесским городовым раввином» магистром восточных языков И. Гурляндом, опубликовавшим в ряде брошюрок, (отдельные оттиски из галицийского журнала «Ozar hasifruth») элегии, поминальные молитвы, мелкие хроники, повествующие о событиях «хмельничины» и «колиивщины». Сборнички Гурлянда выходили под общим названием «Lekoroth hageseroth al Isroel», вып. I–V, Перемышль, 1887 — Краков, 1892; вып. VI (дополнения Н. Брюлля) — Краков, 1892; вып. VII (посмертный) — Одесса, 1892. Ряд очень важных произведений, относящихся к этой теме, Гурляндом не был опубликован (например, хроника Ганновера, «Послание Саббатая Гакогена», «Плач» и др.). «Научная» установка Гурлянда достаточно видна из заглавия его издания (в переводе на русский язык «К истории гонения на Израиль»). Сборнички Гурлянда и по своей эдиционной технике, и по научному уровню скудного комментария были и во время своего выхода в свет явлением архаического порядка.

§ 2. Д-р С. Бернфельд, составивший трехтомную антологию еврейской мартирологической литературы («Sepher hadmaoth» — «Книга слез») в соответственном разделе ее (указ. соч. т. III, Berlin, 1926, стр. 113–184) явился, главным образом, переиздателем текстов, опубликованных Гурляндом. Подходя к своему материалу преимущественно с точки зрения его литературного значений, Бернфельд подверг тексты значительным сокращениям. Научная ценность книги Бернфельда, внешне превосходно оформленной, оказывается еще менее значительной, чем свода Гурлянда.

§ 3. Недавно, уже в советское время, Д. Маггидом была предпринята попытка дать свод всех еврейских источников истории гражданской войны на Украине в переводе на украинский язык («Події 1648–1656 р. на Україні й Польші в єврейській літературі XVII–XIX в. Бібліографія й регести». Збірник прань єврейскої історично-археографічної комісії, т. II, Київ, 1929, стр. 246–271). Этот широко задуманный план оказался реализованным только в совершенно незначительной части: опубликовано несколько мало интересных регест и дан перевод (несколько сокращенный) только одной хроники «Tit hajawen» (см. дальше № 8). Научный аппарат опубликованной части свода свидетельствует о том, что составитель его не ставил себе никаких задач, идущих дальше справок чисто библиографического характера.

Отдельные произведения

§ 4. Наиболее выдающаяся по своему историческому значению и историковедческому интересу хроника Натана Ноты Ганновера «Jawen mezulah» была впервые напечатана в Венеции в 1653 г. С тех пор она неоднократно перепечатывалась (не всегда достаточно тщательно). Известны следующие переиздания: Dyhernfurt, 1727; Жолкиев s. а. Лемберг, 1851; Варшава, 1872; Лемберг, 1877; Краков, 1896; Петроков, 1902; перепечатка (сокращенная) в указ. сборнике Бернфельда, стр. 111–133.

Очень рано появились переводы Ганновера на идиш. Хроника Ганновера в переводе Моисея б. Авраама появилась впервые в Амстердаме в 1686 г. и там же в 1725; Wandsbek, 1738 г. Новый перевод на идиш был недавно выполнен Ляцким — Бартольди (печатался газетой «Dos folk» в Риге, 1926 г. а также на страницах еврейской газеты в Буэнос-Айресе[1]. Вышел ли этот перевод отдельным изданием, нам не известно. Первый значительно сокращенный перевод Ганновера на польский язык был опубликован Авр. Штерном (1762–1842), известным в свое время математиком и изобретателем-самоучкой, позже директором раввинского училища в Варшаве, на страницах журнала «Pamiętnik Warszawski». 1823 г., № 3, стр. 327–352, под названием «Opis buntów ukraińskich». Этот перевод оказался совершенно забытым, и о нем не знал и новейший переводчик Ганновера на польский язык проф. М. Балабан, опубликовавший свой перевод на страницах журнала «Rus» (Львов 1911, № 1–4). Имеется также отдельное издание («Jawein Mecula» Bagno głębokie, Lwow, 1912, 80 стр.).

Французский перевод вышел в 1855 г. в Алжире (в городе Tlemcen) под названием «Quatre années de guerre des Polonais contre les Russes et les Tartares». Переводчик (D. Levy) не имел никакого представления о славянских языках и проявил анекдотическую неосведомленность в истории Украины, Польши (так он транскрибирует вместо Хмель — «Hamil», Вишневецкий — «Wisnouveski». Полонное — «Palnaw» и т. д.). В заключительном примечании он сообщает, что Хмельницкий в конце концов был взят в плен и торжественно предан казни в Варшаве. (Об интересном предисловии к этому изданию см. выше стр. 56.)

Немецкий перевод хроники Ганновера, выполненный д-ром С. Кейзерлингом, был выпущен издателем упомянутого выше французского перевода (J. Benjamin) и вышел под названием «Jawen mezula. Schilderung des коsakisch-polnischen Krieges und der Leiden der Juden in Polen während der jahre 1648–1653. Bericht eines Zeitgenossen», Hannover, 1863. Ляпсусы французского перевода в этом издании устранены, так как переводчик пользовался текстом французского перевода, выправленным знаменитым польским историком и деятелем национально-освободительного движения Иохамом Лелевелем (см. предисловие издателя и переводчика, указ. соч., стр. V–XI; эти замечания полностью разрешают недоумения П. Кона (см. «Р. Kon. Nekrolog hebrajski о Lelewelu — Ateneum Wilenski», 1929, № 3–4. отд. оттиск, стр. 5–6). Немецкий перевод снабжен рядом примечаний, сохраняющих частично и сейчас некоторое научное значение.

Русский перевод хроники Ганновера был опубликован С. Манделькерном в 1878. г. («Богдан Хмельницкий». Рассказ еврея-современника, очевидца, о событиях в Малороссии за 1648–1652 годы. Одесса, 1878, стр. 68, второе издание вышло в Лейпциге в 1883 г.) Превосходный гебраист, С. Манделькерн в полном соответствии с апологетическими тенденциями еврейской буржуазной историографии в России дал текст Ганновера, в заметной степени фальсифицированный. Приведем несколько примеров. Десятки раз встречающееся у Ганновера восклицание «Господь да отомстит за их кровь!» Манделькерном переводится «Да умилосердится господь над их душами!». У Ганновера (л. 9): «Там к нему присоединилось несколько сот отважных воинов из еврейской бедноты»; у Манделькерна (стр. 49): «Там к нему присоединилось несколько сот ополченцев»; у Ганновера (л. 2): «православный народ обратился в крепостных и слуг поляков и даже — особо скажем — евреев»; у Манделькерна (стр. 8) даже «евреев» пропущено и т. д., и т. д.

§ 5. Хроника Zojk haitim («Тяготы времен») Мейера из Щебржешина была напечатана в Кракове в 1650 г. Г. Гретц (Geschichte d. jud. Volkes. Lpzg., 1897, стр. 60), а за ним С. Дубнов (Weltgeschichte d. jud. Volkes VII, Berlin, 1928, стр. 43) считают, что эта хроника написана под прямым воздействием книги Ганновера. Если это верно, тогда приходится предположить, что год на заглавном листе книги указан неверно, и она вышла после 1653 г. (но во всяком случае не позже 1656 г.). Не останавливаясь здесь подробнее на этом вопросе, отметим, что речь может идти только о заимствовании части фактического материала; идейные установки Ганновера и Мейера из Щебржешина, как было показано, были глубоко отличны. Впрочем, нам представляется, что не исключается возможность того, что оба хрониста заимствовали свой материал из какого-то одного до нас не дошедшего источника[2].

Мейер из Щебржешина оказался жертвой бесцеремонного плагиатора. В 1656 г. в Венеции его хроника была напечатана вновь, но уже подписанная новым автором Иошией б. Давидом из Львова. Это издание отличается от подлинного только ничтожными стилистическими вариантами, понадобившимися для того, чтобы приспособить к новому имени акростих, проходящий через первые страницы хроники. Хроника перепечатана Гурляндом (указ. соч, IV. стр. 107–146).

Произведение Мейера из Щебржешина до сих пор не появлялось в переводе. «Прикомандированный к департаменту духовных дел иностранных исповеданий и состоящий при киевском генерал-губернаторе по еврейским делам», М. Берлин под видом перевода опубликовал в 1859 г. изобилующий ошибками краткий пересказ хроники «Бедствия времен, составлен Егошиею, сыном львовского раввина праведника Давида». Чтения в Императорском обществе истории и древностей российских, 1859 г. № 1. Берлин, как многие другие, не знал, что имеет дело с плагиатором.

§ 6. Megilah eifoh «Послание» Саббатая Гакогена — впервые напечатано как предисловие к написанному им «Плачу», «Selichoth» Амстердам, 1651. С тех пор неоднократно перепечатывалось как приложение к хронике Соломона ибн Берги «Schewet Jehudah» (начиная с издания 1655 г.), перепечатано у Бернфельда с некоторыми сокращениями (указ. соч., стр. 133–144). Переведено было на немецкий язык Ю. Фюрстом. «Das fliegende Blatt. Beitrag zur Geschichte der Kosakenaufstandes 1648, Jahrbücher für slawische Literatur, Kunst und Wissenschaft», 1842, № 2. c. 102–108. Лучшее издание в оригинале и в немецком переводе у М. Винера в его «Liber schevet Jehudah» (еврейский текст — вып. I, Ганновер, 1855, стр. 134–139; немецкий перевод — вып. II, там же, 1856, стр. 268–278).

§ 7. Petach teschubah («Врата покаяния») Габриэля бен Иошуа впервые напечатана в Амстердаме в 1651 г. Перепечатано Гурляндом (указ. соч., вып. VII, стр. 29–54), X. Полаком (Pressburg, 1897). Вышла также во французском переводе в издании гр. Кс. Браницкого, La porte de la pénitence. Elegie historique. Traduit par L. Wogue. Paris, 1879, XXVI 72). Об этом издании см. также на стр. 56.

§ 8. «Tit hajawen», буквально «Грязь тины» (Название это построено на игре слов: Javen значит не только «тина», «грязь», но и «грек», т. е. православный. Эта же игра слов, напомним, использована Ганновером для заглавия своего произведения.) Самуила-Файзел Натана была впервые напечатана в Венеции без указания года издания (приблизительно 1659). Перепечатана дважды Гурляндом (указ. соч., IV, стр. 3 — 19; VII, стр. 17–28) и Берифельдом (указ. соч., 111–157). Имеется в украинском переводе (см. указ. работу Маггида, стр. 270). Сокращенный перевод на немецкий дан М. st. (Шгейн) в статье «Der Zug d. Chmielnicki und der Zahl der (1648) nach Samuel b. Nathan’s „Tit hajaven“», Hebräische Bibliographie VII (1864),* стр. 36, сл.

§ 9. «Zaar bath rabim» («Горесть многих») Авраама б. Самуила Ашкенази, Венеция, без указания года издания. Уникальный экземпляр этой книжки имелся в библиотеке А. Фреймана (Франкфурт н/М). Современная рукописная копия этой книги имеется в Британском Музее, откуда перепечатана Гурляндом (указ. соч., II, стр. 11–19).

§ 10. Некоторые материалы можно найти в караимской хронике «Sepher sichronoth („Книга воспоминаний“) Аарона Луицкого, см. A. Neubauer, Aus der Petersburger Bibliothek, Lpzg, 1866, S. 130.

§ 11. Kinoh al geserath Ukraina („Плач на бедствия св. общины Украины“) Иосифа б, Элиезера Липмана (Ашкенази) Машеля (Вайнрайх считает указанное лицо переводчиком). Напечатано без указания места и года издания (Прага, са. 1648; второе издание — Амстердам без года издания). Перепечатано по уникальным изданиям, хранящимся в Бодлеанской библиотеке в Оксфорде, д-ром М. Вайнрайхом в его книге „Bilder fun der jiddischer Literaturgeschichte“, Вильно, 1928, стр. 198–209. В отличие от всех приведенных выше памятников „Плач“ напечатан на идиш (а не на древнееврейском языке).

§ 12. На идиш написан также и другой „Плач“, посвященный бедствиям, перенесенным еврейским населением во время событий войны (в том числе и разгрому Вильны войсками Алексея Михайловича в 1656 г.). Этот „Плач“ не имеет заглавного листа, начинается словами In libn weiber (без указания места и года издания, предположительно — Амстердам, 1656). Впервые напечатан по уникальному экземпляру, хранящемуся в Бодлеанской библиотеке в Оксфорде, Вайнрайхом (указ. соч… стр. 215–218). В этом „Плаче“ имеется любопытная гравюра, впервые публикуемая мною (см. иллюстрации на стр. 66).

§ 13. Библиографические справки о литургической литературе, посвященной жертвам крестьянской войны, весьма полно даны в книге М. Stein- Schneider, Geschichtliteratur der Juden, 1. Frankfurt a. M., 1905 (стр. 123–124). Указанный материал, имеющий весьма незначительную источниковедческую ценность, перепечатан частично в упомянутых работах Гурлянда и Бернфельда. (Ср. также книгу М. Литинского „Когoth Podoliah“ — Одесса, 1895, стр. 43–50. Несколько отрывков из упомянутых выше элегий имеется в польском переводе М. Балабана; см. его „Z historyi zydow w Polsce“, Warszawa, 1920, стр. 116, 119.

§ 14. Опубликованная в сборнике „Пережитое“ (т. III, СПб., 1911, стр. 378 — 79) в оригинале (на идиш) и в русском переводе „Народная песнь о казацкой резне в Баре 1648 г.“ (из бумаг Литинского) представляется нам литературным произведением относительно недавнего прошлого.

§ 15. Рассыпанные в различных произведениях еврейской литературы XVII–XVIII вв. отдельные свидетельства о событиях на Украине XVII в. до сих пор не собраны. Очень малая часть этого материала попала в сборники Гурлянда, несколько фрагментов приведено в указанной выше работе Магида. Отметим, что материалы такого характера особенно тщательно отмечались в незаконченном публикацией каталоге еврейских книг Азиатского музея Академии наук С. Винера — „Koheloth Mosche“, Catalogus, librorum hebreorum in Museo Asiatico… asservatorum». Петроград, 1891–1918.

§ 16. Особого внимания исследователя заслуживают исторические свидетельства, заключенные в литературе так называемых раввинских респонсов. Эти свидетельства являются незаменимым источником для истории социально-экономического положения еврейского населения Украины, Белоруссии и Польши и классовой борьбы в его среде. В некоторых случаях в респонсах можно встретить и свидетельства хроникального характера (см., например, рассказ о событиях в Тульчине в респонсах «Eithan haesrocht», Острог, 1796, § 22). Между тем исторические материалы респонсов до сих пор не только не собраны, они даже полностью не приведены в известность, и значительная часть их не введена в научный оборот. Особенно приходится пожалеть, что задуманное и частично подготовленное к печати Еврейским сектором Белорусской академии наук издание корпуса социально-исторических материалов респонсов, относящихся к белорусско-литовскому еврейству, оказалось неосуществленным. Часть материалов респонсов, относящаяся к событиям: украинско-польской войне, перепечатана в совершенно неудовлетворительном с научной и политической точки зрения сборнике Katz В., Lekoroth haiehudim, Berlin, 1899. см. особ. стр. 38–43. См. также публикацию Рубашова в «Historische Schriften», т. 1, Варшава 1929, стр. 125 и след. Неполные библиографические данные о литературе респонсов XVII–XVIII вв. см. в «Библиографии по истории евреев в Польше и Литве» — «История еврейского народа» (изд. «Мир»), т. XI, стр. 507–508.

§ 17. Постановления «литовского ваада», относящиеся к событиям крестьянской войны, опубликованы в «Областном пинкосе ваада главных еврейских общин Литвы», т. I, СПб., 1912, стр. 252 и след, (оригинал с параллельным русским переводом); лучшее издание протоколов литовского ваада (только в оригинале, но с большим научным аппаратом) опубликовано в 1925 г. Pinkass hamedinah, 1925, стр. 98 и след. Протоколы «ваада четырех стран» за годы хмельничины до нас не дошли.

Приложение 3

С.Я. Боровой. ЕВРЕИ В ЗАПОРОЖСКОЙ СЕЧИ (По материалам сечевого архива)[1]

Запорожская сечь является уже давно предметом пристального исторического изучения. В научном обороте находится большое число документов, освещающих отдельные моменты жизни этого своеобразного общественного организма. Всеже, все это кажущееся богатство материалов оказывается явно недостаточным для разрешения или даже постановки существеннейших проблем истории Запорожья.

«Евреи и Запорожье» и весь круг вопросов, примыкающих к этой теме, еще никогда не был предметом специального изучения. Отсутствие интереса к этой теме легко объясняется царившим в великодержавной российской и националистической украинской историографиях традиционным взглядом на Запорожье, как на своеобразный военно-монашеский орден, форпост православия и украинской (или русской — в зависимости от политико-национальной ориентации историка) национальной идеи.

Известный историк Запорожья, типичный представитель украинской национал-народнической историографии, Д. Эварницкий дал, в полном соответствии с историографической традицией, ответ на этот вопрос: «Резать, вешать, казнить и всячески истреблять ляхов и неразлучных с ними жидов составляло одну из существеннейших задач запорожских низовых казаков, всегда питавших симпатии ко всем заветам простого украинского народа и всегда твердо стоявших за предковскую православную веру и малороссийскую народность»[2].

Националистическая еврейская историография остается полностью на почве этой же схемы, внося от себя естественно иные оценки[3]. Проводя свои наивно-апологетические тенденции, она оперировала тем же материалом…

История еврейско-запорожских «отношений» сводится, таким образом, для одних к летописи подвигов, для других — к горестному мартирологу.

Общеизвестные исторические факты давали обширнейший материал для обоснования традиционной схемы еврейско-запорожских отношений. Аналогичный материал в большом изобилии поставляли и произведения так наз. «народного творчества». Нетрудно подыскать ряд достаточно выразительных цитат, напр.,

я казак запорожец не об чим не тужу,

…як ярмарок добрий буде, удачу покаже,

то не одни жид і лях від сносів поляже…[4]

или

Гей я козак був з молоду добряка,

шо не заставалось в Польщі ні жида ні ляха[5]

Не менее характерные параллели можно подыскать и в еврейском фольклоре[6].

Запорожская сечь была теснейшим образом связана с хмельничиной и гайдамачиной, и это полностью определило трактовку нашей проблемы.

Украинская крестьянская война XVII в., использованная в классовых интересах казацкой старшиной (хмельничина), и крестьянские восстания XVIII в. (гайдамачина) были направлены против польского дворянского землевладения и соучастников его в деле крепостническо-колонизаторской эксплуатации украинского селянства*— евреев арендаторов и еврейской торговой буржуазии. В этой жестокой и кровавой войне представители еврейских командующих классов были не «мучениками», а воюющей стороной. Их интересы полностью совпадали с интересами польских магнатов. В исторически сложившейся обстановке Украины той эпохи основной социальный конфликт осложнялся национальными и религиозными моментами. Социальная война обращается в национальную, и жертвой крестьянской войны становятся не только (точнее, не столько) социальные верхи еврейского общества, а вся масса еврейского населения.

Реакционно-романтическая украинская, великодержавная российская, шляхетско-крепостническая польская и наивно- апологетическая националистическая еврейская историографии дали нам донельзя искаженную концепцию истории евреев на Украине. Характер дальнейших еврейско-украинских отношений (антиеврейские тенденции украинского народничества, рост еврейского национализма, петлюровщина и т. д.) придавал этой теме всегда актуальное значение. Только историк нашего — послеоктябрьского — поколения, вооруженный марксистско-ленинским методом исследования, сможет впервые правильно вскрыть социально-исторические корни и дать подлинно-научную историю евреев на Украине в XVII–XVIII вв.

Представляется, что с этой точки зрения материал, положенный в основу дальнейшего изложения, имеет особое значение. Впервые извлеченный из архива Запорожской сечи и еще никогда не бывший в научном обороте, этот материал дает возможность по-новому построить историю еврейско-запорожских отношений. Еще неокончательно изжитая буржуазно-националистическая концепция истории евреев на Украине оказывается разбитой на одном, представлявшемся наименее уязвимым, «запорожском участке». Но эти найденные нами в кошевом архиве документы[7], думается, имеют не только такой общий интерес — они внесут ряд не лишенных значения социально-экономических и бытовых деталей в еще не написанную подлинно-научную историю Запорожской сечи.

** I **

К северной, западной и южной границам земли, заселенной запорожскими казаками (так наз. Запорожским Вольностям), примыкали страны, в торговой жизни которых еврейский элемент занимал заметное место. Еврейское купечество, испытывая все возрастающую конкуренцию на внутренних рынках, сохраняет главенствующую роль во внешних торговых операциях в Польше и в Крыму и вместе с тем, в поисках барышей, пренебрегая опасностью, попадает в самые отдаленные углы юго-востока Европы. Раввинская литература того периода сохранила немало известий о гибели такого рода торговых предприятий. Раввинов-современников занимали только, конечно, каноническо-ритуальные проблемы, вызванные таким исходом дела (напр., можно ли объявить жену безвестно исчезнувшего купца вдовой и, значит, разрешить ей вторичный брак), но для нас эти разрозненные упоминания, затерянные в грудах схоластическо-казуистического материала, приобретают ценность непосредственного и точного свидетельства.

Среди еврейского купечества польских и украинских земель было много отважных и предприимчивых людей. Они занимались иногда опасными, в особенности для них, как евреев, предприятиями, торгуя как маркитанты в войсковых обозах и армейских лагерях. Там они встречались не только с польскими «жолнерами», но и с украинскими казаками, в том числе и с запорожцами, принимавшими в ту эпоху деятельное участие во всех главнейших польских военных предприятиях (напр., московский поход 1610 г.). Здесь могли завязаться первые торговые связи, мог установиться некоторый контакт; здесь, наконец, они могли услышать некоторые подробности о мало доступных и мало известных землях за Днепром[8] с их большими природными богатствами, о том весьма выгодном, но и очень опасном рынке, который представляла собой Запорожская сечь.

В самой Сечи евреев-купцов в этот период мы не встречаем (во всяком случае в известных нам материалах не находим сведений о них). Но мы можем предположить, что еврейские купеческие маршруты пролегали где-то в непосредственной близости к запорожским землям.

Если на заре европейской истории (особенно в восточно- европейских странах) среди внешне-торговых операций еврейских купцов видное место занимает торговля «живым товаром» — рабами, то сейчас, в особых условиях быта польско-украинско-татарской пограничной полосы, выкуп пленных, попавших в «бусурманскую неволю», представляет собой очень выгодное купеческое предприятие.

Выкуп пленных евреев был делом не только промысла, но и «благочестия», выкуп же христиан из мусульманского плена был, конечно, для еврея-купца обыкновенным торговым предприятием, весьма опасным, но сулившим, очевидно, значительные барыши.

Имеются сведения о еврее-купце, занимавшемся выкупом пленных, который погиб где-то совсем близко от земель сечевых казаков.

Некий Иегуда из Червонной Руси отправился в Крым в Кафу (Феодосию) «чтобы разыскать польских пленных, с ним ехал один мусульманин, чтобы покупать пленных». Иегуда был убит «в пустыне, где живет татарский народ»[9], т. е. очевидно, в ногайских степях, граничивших с запорожскими владениями. Это происходило в первые десятилетия XVII в.

Мы можем напомнить об одном интересном факте этого же периода, уже непосредственно относящемся к занимающей нас теме, на который до сих пор не было обращено никакого внимания. В феврале 1594 г. в Прагу, столицу императора Священной Римской Империи, Рудольфа II, явился некий Станислав Хлопицкий, именовавший себя запорожским полковником. Он предложил императору от имени запорожских войск союз в войне с Турцией. Казаки за известное вознаграждение обязывались, по его словам, переправиться через Днепр и напасть на татар, союзников Турции. Император решил воспользоваться этим предложением и отправил в Сечь своего представителя Эрика Лассоту, который должен был окончательно оформить союз. Союз, однако, осуществлен не был, так как против него высказалось большинство сечевиков. Все это хорошо известно в исторической литературе. Записки Эрика Лассоты, в которых описано его путешествие в Запорожье, внимательнейшим образом изучаются, как ценнейший источник для истории Запорожья. Но почему-то украинской историографией полностью игнорировался один факт: здесь наряду с полковником Хлопицким фигурирует также некий таинственный «еврей Мозес», он вместе с Хлопицким принимает присягу на верность императору; он же вместе с Хлопицким уезжает из Праги. В Сечи в описании Лассоты Моисея мы уже не встречаем[10] Кто был этот Моисей и в чем заключалась его роль?

Как я уже отмечал, украинская националистическая историография сочла почему-то удобнее вовсе умолчать об этом таинственном еврее[11]. Единственное вообще известное нам упоминание в исторической литературе о Моисее имеется в книге консервативного польского историка Равиты-Гавронского, который, не входя в дальнейшие рассуждения, объявляет Моисея… шпионом[12].

Об этом «еврее Моисее» мы не имеем решительно никаких сведений, кроме упоминания в записках Лассоты (какие-нибудь дополнительные данные о нем можно найти, возможно, в пражских или венских архивах), поэтому на вопрос: кто был этот еврей и к чему сводилась его истинная роль — не может быть дан окончательный ответ. Был ли он только переводчиком? Но тогда почему он должен был принимать присягу одновременно с полковником Хлопицким в такой торжественной обстановке? Лассота вспоминает еврея и запорожского полковника, как совершенно равноправных лиц. Более вероятно предположение, что Моисей принадлежал к той категории предприимчивых и отважных странствующих торговцев-предпринимателей, о мелких представителях которой мы упоминали выше. Он здесь мог выступить как комиссионер, посредник, а может быть и инициатор весьма выгодного «дела».

Такой еврей, уже не только торгующий с казаками, но находящийся в каких-то близких отношениях с высшими представителями запорожского войска, участвующий в предприятиях военного характера, может показаться фигурой совершенно неожиданной и мало Вероятной на фоне социально-бытового строя польско-украинского еврейства той эпохи. Однако при более внимательном изучении можно будет подыскать для такого «еврея Моисея» и некоторый социально-исторический контекст. Он покажется уже не таким одиноким и неожиданным в еврейском обществе того века.

Мы очень недостаточно знаем социальную структуру польско-украинского еврейства рассматриваемого периода. Официальные акты и раввинские респонсы (наши основные источники) отразили весьма полно жизнь и быт верхов еврейского общества: духовенства, купцов и, главное, арендаторов. О мелких торговцах и ремесленниках у нас уже совсем мало сведений, и мы почти ничего не знаем о жизни низов еврейского общества, о тех деклассированных элементах, которые не нашли себе места в иерархически построенном еврейском социальном организме: они почти не имели дел с польскими канцеляриями и весьма редко появлялись перед раввинским судом.

В эту пору расцвета кагальной организации цепкая паутина привилегий (хазак), произвол верхов общины и строгий иерархический строй общества сильно осложнял и затруднял борьбу за существование и свободный выбор экономической деятельности для отдельных членов общины, не нашедших для себя общепризнанного места на социальной лестнице. А вне еврейского мира перед ними стояло густым частоколом суровое антиеврейское законодательство, обширнейшая коллекция мелких и крупных ограничений, жестокая конкуренция с нееврейскими торговыми и ремесленными организациями. Внутри еврейских обществ, за густою завесою формул о братстве, солидарности интересов и т. д. происходят все время глухие, в значительной части закрытые от наших взглядов столкновения разных социальных группировок. Суровая конкуренция выталкивает многих за узкие пределы традиционного еврейского социального быта. Они не находят себе применения в ограниченной среде обычных еврейских промыслов и дел. Еврейское население польско-украинских земель находится в значительно более тесном контакте с иноверными соседями, чем это принято было думать. Отдельные элементы еврейского населения, особенно в выдвинутых в глубину Украины сельских поселениях, подвергаются значительному ассимилированию, причем не только внешнему. Вытолкнутые в результате экономической борьбы за пределы еврейского общества, они часто втягиваются в нееврейский социальный быт; находят себе применение в совсем не «еврейских делах». Для многих такой путь к необычной в еврейской среде или недозволяемой антиеврейским законодательством деятельности лежит через крещение, другие же, порвав связи с кагальным обществом, сохраняют все еще свои внешние связи с еврейством.

Среди еврейского населения польско-украинских земель XVI–XVII вв. мы встречаем, напр., представителей такой профессии, как военной.

Респонсы р. Иоеля Сиркеса (1561–1640) сохранили рассказ об одном польском еврее Менделе Хаите, который умер в лагере Валленштейна, где и был похоронен.

«У него была кличка Хаим Цимбалист, — свидетельствует респонс, — потому что он играл на инструменте, называемом цимбалы: потом он крестился и стал служить в армии Валленштейна»[13].

Очевидно к армии Валленштейна имел отношение и другой польский еврей Самуил сын Самсона из Брод, получивший после крещения имя Фердинанда Драдецкого, который явился к венскому раввину, желая дать развод своей жене, оставшейся в Бродах, так как он отправляется в далекий поход[14].

Сохранился еще ряд свидетельств о евреях польско-украинских выходцах, солдатах-наемниках, сражавшихся далеко от своей родины[15].

Но значительно больший интерес для нас, в связи с нашей темой, имеют известия, свидетельствующие о том, что отдельные евреи из польско-украинских земель подвизались на военном поприще и у себя на родине. Вот рассказ о некоем Мадруссе, называвшемся после крещения Александром, служившем в войсках у Потоцкого. Он был в конце концов повешен по обвинению в краже лошади[16].

В этой же связи нужно напомнить неоднократно цитировавшееся показание из респонсов р. Иоела Сиркеса об еврее — рыцаре Берахе, сыне мученика Аарона из Тышовец, погибшего в рядах казаков во время Московского похода 1611 г. Его гибель оплакивалась его товарищами по оружию. «И многие казаки говорили: О, боже, как жалко, что рыцарь еврей Бераха так печально погибнул: он был разрублен и расколот бердышами… По прошествии нескольких недель многие казаки из войска Наливайки рассказывали также о геройстве Берахи и условиях его смерти». Но всего интереснее то, что Бераха был в том войске не единственным евреем. Респонс так и начинается: «Нас было одиннадцать хозяев, служивших в войске»[17].

Из этого интересного факта нельзя делать, конечно, таких широких выводов, как это попытался сделать в свое время А. Гаркави, преследуя в данном случае явно публицистическо- апологетические цели[18].

Евреи-воины, принимавшие участие в казачьих военных предприятиях (надо напомнить, что в польском походе на Москву принимали участие как украинские, так и запорожские казаки); евреи-маркитанты, сопровождавшие польско-казачьи армии в ее походах, евреи-купцы, отправляющиеся в далекие и опасные странствования, — все эти факты помогут объяснить, из какой социальной среды мог появиться наш «еврей Моисей». Для нас все эти разрозненные факты свидетельствуют о значительно более пестром социальном составе польско-украинского еврейства той поры, чем это принято было думать.

** II **

Начало XVIII в. было в истории запорожского казачества годами чрезвычайных и бурных событий. В 1709 г. совершается давно назревшая «измена»: запорожцы порывают с московской ориентацией и вместе с Мазепой переходят на сторону Карла XII. В наказание за измену русские войска берут штурмом Сечь, разоряют ее, предают казни взятых в плен запорожцев. Ушедшие казаки основывают Сечь в Каменке (1710), однако, им не удается здесь закрепиться, и эта Сечь очень скоро разоряется русскими войсками. Запорожцы в ответ «углубляют» еще более свою измену; они идут «під турка» — передаются под власть Крымского хана (турецкого вассала), поселяются и основывают Сечь в Алешках (1711). Петр приказывает совершенно прекратить запорожцам доступ в пределы России, на их старые места поселения и хозяйствования; запорожцы, пойманные за турецко-русской пограничной чертой, должны быть казнены.

Отрезанные от своих насиженных земель, от привычных районов хозяйственной деятельности, попавшие в новую политическую и бытовую обстановку, испытывая и некоторые притеснения со стороны татарской администрации, казаки не долго уживаются «під турком». Использовав первую удобную внешне-политическую ситуацию, когда они оказываются весьма нужны России (войны за польский престол 1734–1736 гг.), они добиваются амнистии, бросают татарские земли и возвращаются в старый район поселения, где и основывают в 1734 г. так наз. «Новую сечь» на р. Подпольной.

Кратковременная история Алешкинской сечи принадлежит к наиболее темным страницам истории Запорожья и не может быть до сих пор восстановлена в ее самых существенных подробностях; но для нас этот период представляет большой интерес. Здесь, в Алешкинской сечи казаки попадают в новые и непривычные экономические условия. Здесь они несомненно входят в связь с еврейско-крымским купечеством, игравшим, как известно, весьма заметную роль в торговой жизни Крыма. Для этого периода у нас уже есть точное свидетельство о наличии еврейских торговцев в самой Сечи.

Князь Мышецкий, саперный офицер русской службы, посетивший Новую сечь в самые первые годы ее основания (1736 г.), рассказывая о жизни сечевиков под татарским владычеством, сообщает между прочим: «оному же войску от татар и турок запрещено было, чтоб в Крыму и в Очакове ничем не торговать, и они не торговали; токмо позволено им было всякой товар в тех местах покупать, и до Сечи отвозить, а крымцы, очаковцы, греки и жиды у них в Сечи торговали всякими товарами мелочными»[19].

Но надо думать, мелочной торговлей не ограничивались экономические отношения крымско-еврейских купцов с запорожцами. В этот период, очевидно, создались довольно прочные торговые связи между казаками и крымскими евреями- купцами, ведущими крупные внешние торговые операции. Эти связи получили свое развитие в следующее десятилетие, когда Новая сечь стала важнейшим транзитным пунктом на путях крымской торговли с восточной Европой; торговли, в которой еврейское купечество Крыма занимало с давних времен видное место[20].

Новая сечь (1734–1773), эта последняя глава истории Запорожья, может быть лучше всех остальных освещена подлинными документами. Перелистывая и просматривая множество опубликованных и неопубликованных актов и документов, мы не находим и намека на пресловутое запорожское социальное и экономическое равенство, на какой-то своеобразный чуть ли не коммунизм, — а видим общество, достаточно сильно социально дифференцированное, с явными признаками столкновений интересов классов и с подлинной классовой борьбой. Военная деятельность занимает в этот период в жизни Запорожья скромнейшее место, по существу, она сводится к участию далеко не всех сил запорожцев, в качестве вспомогательных второстепенных войск, в русско-турецких войнах. Запорожье в ту пору имеет вид какой-то своеобразной военной фактории, транзитно-перевального пункта на важнейших торговых путях, ревностно охраняющего свои торговые привилегии и выгоды. Значительный рост населения на так наз. «Запорожских вольностях» и экономическое развитие Сечи, выделение из среды казачества зажиточных и материально сильных элементов превращают, в свою очередь, и самое Запорожье в весьма важный рынок, где может найти сбыт весьма значительный ассортимент товаров и откуда могут вывозиться товарные излишки разворачивающегося запорожского хозяйства.

Достаточно бросить беглый взгляд на географическую карту, чтобы уяснить себе чрезвычайное экономическое и геополитическое значение запорожских земель. Через Запорожье проходят торговые пути из Крыма на Север. Запорожье владеет важнейшими переправами через нижний Днепр, стоя на путях, соединяющих Польскую Украину, а через нее польское королевство, с одной стороны, Гетманщину и Слободжанщину, а значит и Российскую империю, с другой стороны, с берегами Черного моря. Беря в свою пользу сбор за переправу (что составляло значительную часть сечевого бюджета) и, главное, извлекая значительные выгоды как страна транзита, Запорожье очень ревниво оберегало свое монопольное положение на торговых путях. Добившись прощения грехов, Новая сечь с первых шагов своих добивается у правительства всяких торговых привилегий. Во всех прошениях и просьбах забота о торговых правах и преимуществах выдвигается на первое место[21]. Когда в «Законодательной комиссии» 1767 г. депутат города Харькова предложил установить торговый путь в Крым в обход Сечи, то это предложение встретило самый резкий отпор со стороны запорожских депутатов, вообще не проявлявших на заседаниях никакой активности[22].

В годы мира эти, находящиеся под контролем Запорожья, торговые пути очень оживлены. В 1744 г. полковник князь Путятин, описывая все эти шляхи и переправы, писал: «И по вышеозначенным дорогам проезжают купецкие всякие люди из польской области, жиды и польские обыватели, в турецкую область, в Крым и в Белгород и Очаков, и в Российскую Запорожскую Сечь и из турецкой области из оных же мест греки, армяне и волохи в Польшу с съестными и питейными разными припасами и с виноградными винами, сукнами и прочими разными товарами»[23]. В этом торге не менее заинтересована была конечно и ханская администрация. Так, в 1762 г. хан Крым-Гирей специальным ярлыком, адресованным запорожскому полковнику, ведающему главнейшей переправой (Бугогардовской), напоминал: «следственно по требованиям вечного мира надлежит проезжающим от вас к сторонам Очакова, Бендер, Балты и Тумбасара с купечеством и товарами без опасения паки по прежнему…»[24].

Итак, мы имеем подтверждение того, что торговыми путями, следующими через запорожские земли, двигались и еврейские купцы из Польши. Напомним, однако, что необходимо строго различать два вида купеческих шляхов, находившихся под контролем Сечи: пути, идущие в самую Сечь, и пути, проходящие по запорожским землям или пролегающие через речные переправы, на которых находились запорожские посты. Приводимое свидетельство относится явным образом к путям второго рода.

Просматривая внимательнейшим образом опубликованный документальный материал о Сечи той эпохи и, главное, ценнейший и недостаточно до сих пор изученный архив Новой сечи, мы не находим решительно никаких прямых свидетельств о наличии евреев-купцов в Новой сечи в первые десятилетия ее существования. Ряд источников, перечисляя национальности торговавших в ту пору в Запорожьи иностранных купцов, как будто бы, наоборот, ясно свидетельствует об отсутствии там представителей еврейского купечества. Вот, напр., характерная в этом смысле цитата: «Что было в Новой сечи торговых камор, армянских и греческих и прочих, все же крамы запорожцы разграбили и всякие шинковые напитки распили, а помянутые армяне и греки побежали из Сечи в Крым»[25]. Очень хорошо осведомленный автор статьи о Сечи в «Словаре географическом российского государства», перечисляя приезжающих в Сечь за товарами купцов, вспоминал «приезжающих из Польши и Малороссии греков, турок и армян»[26]… Интереснее всего, что заслуженный историк Новой сечи, посвятивший всю свою долгую жизнь изучению ее архива, А.А. Скальковский на всем протяжении своего 3-х томного труда «История Новой Сечи» ни одним словом не упоминает о какой-либо связи Запорожья с еврейским купечеством, хотя как раз он в отличие от большинства историков казачества — его современников — довольно четко уяснил себе роль торговли в жизни Сечи и уделил этому вопросу достаточно много внимания[27]. Никаких упоминаний о евреях-купцах в Сечи мы не находим и в многочисленных работах Д. Эварницкого[28], равно как и в новейших исследованиях экономической истории Запорожья М. Слабченко[29]

Все это дает как будто бы достаточные основания для утверждения, что до тех пор, пока документы не говорят прямо о наличии евреев-купцов в Запорожской сечи (а найденные нами документы такого содержания, как будет видно из дальнейшего изложения, относятся только к 70-м годам XVIII в.), — мы можем с полной категоричностью утверждать, что среди многочисленного и пестрого по национальному составу купечества, посещавшего и торговавшего в Запорожской сечи, не было евреев. Argumenta ex silentio могут быть, по моему мнению, истолковываемы только в отрицательном смысле.

Значит, должны были быть какие-то особые обстоятельства, препятствовавшие проникновению евреев-торговце в в Сечь — а priori как будто бы неизбежному, если вспомнить, с одной стороны, роль торговли в жизни Запорожья, и с другой — видное участие евреев во внешней торговле прилегающих к Сечи стран.

В те годы среди еврейского населения Украины еще ярко жило воспоминание о годах хмельничины, роль запорожцев в кровавых (с еврейской точки зрения) событиях, конечно, не забывалась. Но было бы ошибкой думать, что только исторические реминисценции заставляли еврейское купечество Украи- ны, осваивавшее вновь потерянные перед этим экономические позиции, воздержаться от торговых связей с Сечью. Это делалось вовсе не в силу особой осторожности или боязливости. По путям, ведшим из Сечи в «крессы» Украины, все время просачивались ватаги гайдамаков, которые уничтожали и разоряли еврейские поселения: грабили и убивали встречавшихся на пути евреев. Шляхи, ведшие в Сечь, в ту пору для евреев были почти непроходимы. Еврейское население, жившее на окраинах Украины, не делало, конечно, особого различия между запорожцами и гайдамаками. Они ясно ощущали теснейшую связь между теми и другими, общность их интересов и настроений. Гайдамаки для них это, очевидно, только запорожцы вне Сечи. Но почему же Запорожье, ведущее такую оживленную торговую деятельность, оказывается так долго не заинтересованным в том, чтобы связаться с еврейским купечеством и создать для него возможность торговых сношений с Сечью? Мы подчеркивали уже выше роль торговли в жизни Сечи XVIII в. (что в исторической литературе еще совершенно недостаточно освещено): Сечь стремится монополизировать в своих руках всю торговлю юго-востока Европы с южными портами (с Крымскими и Очаковом, через которые шел транзит товаров из Константинополя и всего Средиземноморского бассейна), используя свое выгодное географическое положение. Вытеснение с этих торговых путей еврейского купечества, которое, как мы видели, специализировалось в течение ряда веков на продвижении левантийских товаров на польско-украинские рынки, является, таким образом, насущнейшей задачей запорожской торговли. В своих, отмеченных такими жуткими эпизодами, столкновениях с еврейским населением Украины запорожское казачество не было только бескорыстным защитником эксплуатируемого хлопа (выполняя, таким образом, роль выразителя украинской национальной идеи и дела, как это принято было изображать), а преследовало свои собственные, вполне реальные цели, подсказываемые экономическими интересами[30].

Конечно, на этот базис напластовывалась соответствующая идеологическая оболочка, где фигурировали обычные национально-религиозные моменты; очень сильно чувствовались также отголоски хлопской ненависти к еврею-арендатору, шинкарю и т. д., что совершенно естественно, если вспомнить, что Запорожье заполнялось главным образом выходцами из Польской Украины, с которой все время поддерживалась связь. Но у Запорожья были свои собственные специфические стимулы для антиеврейских эксцессов. Они лежали в плоскости торговой конкуренции.

В эти же десятилетия упорная борьба с еврейским купечеством, но уже в легальных рамках антиеврейского законодательства, а не погромными выступлениями, ведется на Левобережной (Российской) Украине. Застрельщиками и инициаторами еврейского изгнания являлось несомненно местное купечество, состоявшее в заметной части из выходцев из Запорожской сечи. Местное купечество так же, как и российское, которое в это время жадно осваивает новый богатый рынок, в равной степени в данном случае заинтересовано в устранении такого опасного конкурента, каким является еврейский купец, более опытный и связанный с другим, польско-балтийским рынком. В борьбе с еврейской конкуренцией интересы украинского и российского купечества, в ряде других случаев антагонистичные, явно совпадают. Никак нельзя поэтому присоединиться к утверждению М.Е. Слабченко[31], а за ним и Т. Гейликмана[32], «что украинская буржуазия не только не сопротивляется, но всячески идет навстречу тяге еврейского торгового капитала», что единственным врагом еврейского купечества в Гетманщине было российское купечество, а «украинцы» (как пишет Слабченко без дальнейшей социальной дефиниции) хлопочут и добиваются свободного допущения евреев-купцов. Доводы, приводимые М. Слабченко в защиту его точки зрения (письмо помещика Мартоса, в котором он пишет, что евреи-купцы продавали товары дешевле, чем местные купцы, либеральное распоряжение Алостола и др.), подтверждают только тот хорошо известный, хотя бы из документов, опубликованных в свое время С. Дубновым[33] или совсем недавно проф. В. Рыбинским[34], факт, что землевладельцы левобережной Украины, в противоположность купечеству, были прямо заинтересованы в привлечении евреев, с одной стороны, в качестве арендаторов, шинкарей и т. д.[35], а с другой — в качестве купцов; крупные помещики, как главные потребители ввозимых из-за рубежа товаров, были, конечно, против протекционистской политики и связанного с ней роста цен. Антиеврейское законодательство российского правительства шло, таким образом, на пользу украинскому купечеству, но было против интересов представителей землевладения, с которыми М. Слабченко идентифицирует, в данном случае, всю Украину.

Итак, в свете приведенных соображений и данных, то обстоятельство, что для украинско-польского еврейского купечества был фактически прегражден доступ в Сечь, не должно вызывать никакого недоумения. Это полностью подсказывалось соображениями торговой политики Запорожья.

Приведенными выше соображениями нисколько не решается вопрос об участии еврейского купечества Крыма и Черноморских портов (Очакова, Белгорода, Аккермана и др.) в торговле Сечи. Стремясь захватить в свои руки продвижение товаров с юга в прилегающие к Запорожью с севера земли, тесно связанные с купечеством Гетманщины, запорожцы замещали на украинских рынках евреев-купцов, торговавших товарами Черноморского бассейна, но это же обстоятельство делало их особенно заинтересованными в том, чтобы иметь на юге своих контрагентов, поставляющих им товары. В Запорожье идет все время усиленный ввоз из Крыма и Черноморья (частью водой, — в Сечи был порт на глубокой речке Подпольной, где приставали корабли, идущие из Очакова). Точные размеры торговли Сечи с Крымом и Очаковом (как и вообще всей торговли Сечи) при современном состоянии разработки проблемы установить нет возможности.

По расчетам М. Слабченко, которые являются чрезвычайно неточными и могут приниматься только как совершенно ориентировочные, размер годовой торговли с турецкими портами достигал 200–250 тыс. руб., а с Крымом — 60 тыс. (последняя цифра очень преуменьшена, так как по имеющимся сведениям запорожцы покупали в Крыму одной соли ежегодно на эту же сумму)[36], в то время как, по его же расчетам, торговля с Польшей не превышала 20–30 тыс[37].

Среди многочисленного турецкого и крымского купечества, которое вело оживленные торговые операции с Сечью и посещало ее с торговыми целями, были несомненно евреи. Внешне в ассимилированном на тюркский манер крымско-турецком еврее-купце не было ничего от того польско-украинского «жида», с привычной, в ее внешних особенностях, фигурой которого ассоциировался весь юдофобский идеологический комплекс. Тем более, что у сечевиков не было даже часто возможности отличить татарина или турка-купца от еврея. Все эти крымско- турецкие купцы в актах сечевой канцелярии фигурируют как «турчины». И в этом для нас заключается полная невозможность установить точно размер и роль еврейского элемента в крымско-турецком торге Запорожья.

Просматривая многочисленные акты запорожского архива, относящиеся к торговле с Крымом и Черноморскими портами, мы явно чувствуем среди этих «турчинов», разных Юзефов, Дувидов и т. д. — евреев, но лишены возможности точно доказать это. Вот, напр., переписка о «турчине Дувиде Юзефовиче», купившем у казаков в польском местечке Жиговцы 58 лошадей[38]. Его имя как будто с достаточной ясностью говорит об его еврейской национальности, но документальных доказательств этого у нас нет. Мы знаем далее, что аренда и эксплуатация солончаковых и соленых озер на севере Крыма находилась и в XVIII в. главным образом в руках евреев[39]. А торговля крымской солью, как известно, занимала видное место среди торговых операций Запорожья[40]. Евреи арендуют также постоялые дворы в предместьях Очакова[41], столь часто посещаемого запорожцами.

Забегая несколько вперед, мы скажем, однако, что в следующем изложении у нас будут уже более прочные доказательства представляющегося нам несомненным участия евреев — турецко-крымских купцов в торговле с Сечью. А пока, быть может, достаточным покажется, в качестве косвенного доказательства, такой любопытный факт.

В 1766 г. по поручению российского правительства с разведывательной целью отправляется в татарские владения переводчик войска запорожского Андрей Константинов. Он едет под видом купца. Чтобы не возбудить подозрения в истинных целях своей поездки, Константинов должен, естественно, поступать так, как полагается обычному запорожцу-купцу в ханской Украине. И вот интересно, что, прибыв в город Олту, он отправляется к одному «жиду», с которым ведет беседу на интересующую его тему. Очевидно, встреча купца-запорожца с евреем, тоже, вероятно, купцом, не могла возбудить ни в ком никакого подозрения.

В донесении этого же Константинова есть еще и другой интересный для нас факт. Донося о результатах осмотра так наз. Ханской Украины, он писал: «Из Палеева Озера возвратился я в Сечу, а во всей моей поездке нигде я российских подданных в татарских слободах не нашел, но оные населены волохами, армянами, польскими украинцами и жидами… Оные жиды не орют, не сеют, однак за торговый промысел со всякой продажной вещи по два процента платить должны»[42].

Представляется, что это еврейское купечество ханской Украины, т. е. страны, непосредственно прилегающей к Запорожью и вовлеченной в значительной степени в ее хозяйственную орбиту, должно было в крымско-турецкой торговле с Сечью занимать заметное место, точные размеры которого не могут быть однако учтены при настоящем состоянии материалов.

** III **

«Едва ли сыщется такой народ, из которого бы не было между ними [запорожцами] его уроженца», — писал современник Сечи[43]. «Селения их [запорожских казаков] есть сборище многоразличнейших народов», — свидетельствует генерал Манштейн, близко познакомившийся с запорожцами во время своего участия в походах Миниха[44].

О пестром этническом составе Запорожья говорил в 1736 г. и лорд Рондо, английский посол в России. «Запорожцы допускают в свое братство всех вообще без различия национальности, если поступающий принимает греческую веру»[45].

В пестрой по племенному составу Запорожской сечи XVIII в. были и евреи. Много ли их было? Русский эмиссар, посетивший Сечь в 70-х гг. XVIII в., которому, по ряду политических соображений, важно было доказать, что большинство запорожцев есть «природные российского престола» подданные, писал: «Говорят при том запорожские старшины, что у них в войске есть разного рода иностранные люди и наполняют его с разных сторон; но однако же великого бы им труда стоило, если бы они во всей своей земле отыскали несколько человек прибегающих к ним иногда армян, греков и жидов»[46]. Итак, если верить автору этой записки, евреев-сечевиков могло быть совсем ничтожное число, несколько человек, но у него, как мы отмечали, было особое основание приуменьшать число иноплеменных элементов в Сечи.

Если до сих пор ведутся споры о точном числе населения Запорожской сечи, отдельных куреней, поланок и т. д., то, естественно, совершенно безнадежным было бы попытаться установить, претендуя даже на самую приблизительную точность, число евреев в Сечи. Полных списков казаков у нас нет, а имеющиеся мало могут помочь. Как мы увидим дальше, большинство евреев-казаков фигурирует под именем, которое не может свидетельствовать об их еврейском происхождении. Кое-какие биографические данные о запорожце можно получить только тогда, когда вокруг него возникает какая-нибудь официальная переписка или же он, желая переменить место жительства, получает от войсковой канцелярии рекомендацию-аттестат.

В нашем распоряжении имеются биографические данные о восьми запорожцах еврейского происхождения (о пяти из них сведения извлечены нами из архивных источников, причем о двух из них были некоторые данные и в литературе, о трех других наши сведения почерпнуты из печатных источников по истории Запорожья). Эти красочные биографии с несколько варьирующимися деталями оказались бы типичными, вероятно, и для остальных, оставшихся нам неизвестными казаков из евреев.

Выше мы уже говорили о тех деклассированных элементах, которые, утратив еврейские социальные связи, находили себе применение в нееврейской среде. После жесточайшего экономического разгрома, с особой тяжестью обрушившегося на низы еврейского общества (Хмельничина и гайдамацкие погромы), среди еврейского населения Украины появляется таких деклассированных и ассимилированных элементов не в пример больше. Надо напомнить, что отдельных евреев мы встречаем даже в гайдамацких бандах[47].

Больше того, мы знаем даже о действовавшей на Украине в годы, непосредственно следовавшие за «колиивщиной», шайке евреев — вооруженных грабителей, состоявшей из 10 человек (в 1772 г. ее жертвой был офицер русской службы капитан Цыган)[48]. Пусть все это будут единичные факты, но как они ломают созданное еврейской апологетической историографией представление об украинском еврействе той поры.

Очевидно, из этой же деклассированной, утратившей обычные еврейские социальные связи среды вышли евреи-запорожцы.

Объявленное ныне легендой, но распространенное когда-то представление о том, что безбрачные и, значит, не имевшие потомства, запорожцы готовили себе «смену» путем кражи детей, имеет под собой все же некоторые основания: запорожцы часто уводили или сманивали мальчиков, которые сначала служили им в качестве «джур», а потом, достигнув зрелого возраста, производились в казаки. Большинство, однако, приходили в Сечь уже взрослыми и вполне сознательно определялись в казаки.

В аттестате казака кущевского куреня Василия Перехриста говорится: «родился он польской области губернии Чигринской в местечку Чигрине от евреина Айзика и в 1748 году будучи и тамо по купеческому промислу войска запорожского низового казаком куреня пластуновского Яковом Коваленком его Перехриста с Чигрина з добровольного его согласия в Сечь Запорожскую вывезенное где в Сечи Запорожской, будучим в то время начальником киево-межигорского монастыря иеромонахом Пафнутием… окрещен и т. д.»[49]. Несколько менее подробно рассказано про однофамильца и тезку этого Перехриста — Василия Павлова Перехриста, казака Ираклиевского куреня: «еще с малых лет во время крымских походов в Сечь запорожскую с Польши запорожскими казаками вывезен, что породы был жидовской окрещен и грамоте обучен и достигший в возраст совершенный начал служить е. и. в. в войске Запорожском и Низовом»[50]. Весьма интересные детали имеются о третьем их однофамильце — Иване Перехристе, о котором точно сказано, что он был просто похищен. «Отец его и мать народа были жидовского, жительство имели в г-рстве Польском в городе Збораже, а в прошлом-де 732 г. в бытность в Польше российской ее имп. велич, армии, взят он, Иван, из местечка Микулец, где он учился в жидовской школе, набежавшими туда запорожскими казаками, которые-де возили его с собой, по окончании войны с поляками и провезен в Запорожскую Сечь, а в котором году не упомнит, где и окрещен в православную веру запорожскими казаками, где и грамоте российской читать выучился»[51].

Остальные известные нам евреи-запорожцы пришли в Сечь уже совершенно взрослыми людьми. Так, казак Шкуринского куреня Семен Чернявский «был закона еврейского в коем у Запорожскую Сечь полковым асаулом Василием Рецетовым вывезен в прошлом в 1765 году, где в Сечи з охотно греко-российскую веру и святое крещение восприняв записался в шкуренский курень в казаки и на верную службу присягу принял»[52]. Этот же асаул Рецетовый[53] привел в Сечь и другого еврея, получившего при крещении имя Степана Заведовского. «Он Степан Заведовский, — написано в аттестате, — родился в турецком городе Хотине в законе еврейском, в котором он жительствовал до 763 году, когда случился он Заведовский в турецком городе Очакове, то бытностию тамо слободской украинской губернии господин абшитованный полковой асаул Василь Рецетовый по выданному ему, Рецетовому, в силу е. и. в. указа Киевской губернии о секретной экспедиции наставлению к вызову в Россию людей иностранных, его, Заведовского, в Россию вызвал и провел в Запорожскую Сечь, где с того еврейского закона в веру кафолическую по желанию его Заведовского выкрещен и в числе протчих казаков войска Запорожского низового в курень Bедмедовский принят»[54]. Встречающаяся в этих двух аттестатах фраза «выведен в Сечь и т. д.» — не должна толкать на мысль о каком-нибудь специальном сманивании, уводе или, тем менее, похищении. Это обычная, встречающаяся в большинстве известных нам аттестатов, формула, свидетельствующая о вполне традиционном порядке.

Причудлив был жизненный путь польского еврея Моисея Горлинского, приведший его в конце-концов в Запорожскую Сечь. «1762 году мая 31-го дня вывезенный из Крымской области из Бахчисарая жид, зовемый Муся Иосифович, показал: родился он в Польской области в г. Барахте от жида Иосифа Горлинского, при коем мало подросши, оставя его, жил в волостном городе Богдане, при жиду тамошнему Якову, четыре года, а после того, отошедши от того жида, пристал до лекаря ханского, при коем с ним в Бахчисарае в найму жил два года, а от лекаря отошедши служил там же в Бахчисараи у резидента прусского генерала, коего по имени прозвания не знает, за толмача по турецкому языку полтора года, с коим ездил в прусский город Бреслав, где с ним быв шесть месяцев, паки обратно с ними в Крым поворотился, и за поворотом зараз из Бахчисарая с бывшим тамо из Сечи запорожцем толмачем Семеновым сего мая 30-го приехал в Сечь с намерением, чтоб крещение здесь принять. И сие показал правидно»[55].

Жизненная карьера этого пришельца смутила даже редко удивлявшихся сечевиков. Об этом еврее в сечевой канцелярии были уже некоторые сведения еще до его прихода в Запорожье. Дело в том, что приезд в Крым посланника Фридриха Великого, стремившегося втянуть в семилетнюю войну и крымское ханство, и его деятельность там вызвали большой интерес и настороженное внимание русского правительства. Русское правительство, естественно, имело основания опасаться, что вовлечение Крыма в союз с Пруссией, ее недавним военным противником, может иметь нежелательные последствия для России. По сложившейся традиции запорожцы в этом случае выполняли поручение русской разведки в Крыму. Запорожец, посланный для разведки, донес в кош, что прусского посланника не видел, а видел только «при нем бывших служителей, едного пруссака, а другого жида»[56]. Каким способом удалось сманить этого слугу посланника в Сечь, неизвестно; тем более, что не вполне ясно, действительно ли Горлинский был приведен в Сечь толмачем Семеновым, как сказано в цитированном документе, или пришел сюда по собственной инициативе. Во всяком случае приход его вызвал большие подозрения. Он не был оставлен в Сечи, и его казачья карьера таким образом не удалась. Его отправили в Киев. В сопроводительной бумаге на имя киевского генерал-губернатора говорилось, что посылается он к «надлежащему с ним исследованию за сумнительством, может быть, под видом принятия крещения с каким другим умышлением сюда зашел и не имеет ли за собой каких ухищрений»[57]. Отправили его в Киев с осторожностью под крепким караулом, и конвою наказали следить «дабы в пути бежать не мог»[58]. Горлинский был доставлен благополучно в Киев, был окрещен и получил прозвище Семенова[59].

Не в пример более удачливо сложилась в Запорожье карьера другого еврея, получившего имя Ивана Ковалевского. Он, в отличие от всех остальных, пришел в Сечь уже крещеный. Как сообщают источники, был он «еврейской породы», «христианскую веру принял в польской области в городе Смелой малолетним, оттуда вывезен в местечко Кременчуг, где грамоте славянской изучен, а потом проживал в войске запорожском низовом при войсковой канцелярии и произведен в полковые старшины». Однако Ковалевский, несмотря на свои служебные успехи, не задержался на военном поприще, а пошел по линии духовной. Тридцати четырех лет он женился и был посвящен в священники. Духовная карьера ему удалась: он умер протоиереем[60]. Еврей, ставший на Украине в XVIII в. видным православным церковным деятелем, не был фигурой совершенно необычного порядка. Можно вспомнить о таких представителях украинского духовенства того времени, как архимандрит Владимир Крыжановский, игумен Иннокентий, Яков Маркович и др., бывших, как известно, по происхождению евреями[61].

Духовная «карьера» выпала на долю и другого еврея — запорожца, Ивана Перехриста. Он уволился из казаков, чтобы поступить в услужение к священнику Покровской церкви (в Сечи) Павлу Марковичу. Когда последний выехал из Сечи, чтобы занять должность наместника Киево-Межигорского монастыря, Иван Перехрист отправился вместе с ним. Дальнейшая его судьба неясна. Он был потом (в 1742 г.) привлечен к следствию по делу об убийстве в монастыре шляхтича Д. Лясковского[62].

Более нормально прошли свой жизненный путь остальные известные нам евреи-казаки. В аттестатах Заведовского и обоих Василиев Перехристов говорится, что каждый из них «по засвидетельствованию и представлению куринного атамана и других старых товарищей…. в государственных службах и войсковых посылках, случающихся партиях по наряду с того куреня находился и все куринные надобности и службу выполнял верно, радетельно и т. д.»[63]

Чернявский, по словам аттестата, не только ревностно выполнял обычную службу, но несколько раз исполнял и специальные поручения войска запорожского; так, он провел в Москве более полутора лет вместе с запорожскою делегациею в комиссии по составлению Нового уложения[64], затем участвовал в войне с Турцией и «в том войска числе будучи и по разным крымским степам даже до Очакова доезжал». Потом он был отправлен в почетную командировку в Петербург (препроводить ко двору пленных турок)[65].

Все они, однако, в Сечи не задержались. Кончается их биография одинаково: они отправляются с аттестатами и рекомендациями, полученными в Сечи, в левобережную Украину, чтобы там записаться в купцы. Заведовский и Чернявский обосновываются в Ахтырке, один Василь Перехрист в Ромнах, а второй Василь Перехрист получает рекомендацию, адресованную вообще к малороссийскому начальству[66]. Не следует думать, что запорожский казак, обменивающий «вольную жизнь» в Сечи на мирную торговую деятельность, — редкое явление и что в приведенных случаях сказалась «еврейская кровь». Украинское купечество Левобережья состояло, вообще, в некоторой части из выходцев из Запорожья. Но, конечно, для еврея, которому тогда, в силу существовавшего законодательства, торговый промысел да и просто легальное жительство не были доступны, возможность стать там купцом имела особое значение. Можно предполагать, что и живя в Сечи они занимались торговлей. Во всяком случае, о Василе Перехристе нам точно известно, что он был связан какими-то денежными делами с крупнейшим купцом в Сечи, с самим кошевым атаманом Петром Калнышевским[67].

Никаких биографических данных у нас нет о последнем известном нам еврее-запорожце, крестном последнего кошевого сечи, Калнышевского — Якове Крыжановском[68].

Если эти евреи-казаки уходят из Сечи ради купеческого промысла, то поворот торговой политики Запорожья приводит в Сечь уже подлинных, не замаскированных — ни под «турчина», ни в платье казака — евреев-купцов из Польши.

** IV **

Торговая политика Запорожской сечи последних десятилетий ее существования представляет большой интерес. Именно здесь, в области торгово-политических интересов, завязывается тот клубок неразрешимых внутренних и внешних противоречий и столкновений, который определяет исторические судьбы Запорожья и предопределяет его политическую гибель.

Русское купечество в то время наступает на украинские рынки, прорываясь дальше к югу, к незамерзающим портам Черного моря. Запорожская сечь, лежавшая на пути этого наступления, представляла собой наиболее выдвинутый на юг форпост, защищавший степные границы Российской Украины, и в то же время стратегически ценный плацдарм для дальнейших наступлений. Вместе с тем русское и украинское купечество широко использовали налаженные запорожцами торговые связи с Крымом и турецкими портами побережья. Они не оспаривали пока гегемонию Запорожья на этих еще трудных и опасных торговых путях. Запорожье получило ряд важных льгот и привилегий торгового и таможенного порядка, которые оно ревниво оберегает от всяких поползновений, как основную «Запорожскую вольность».

Однако при растущих торговых связях с крымско-турецкими портами русскому, а вместе с ним и украинскому купечеству начинает казаться немотивированным привилегированное положение Сечи. Сечь, с ее архаическим политически-бытовым укладом, представляется им основным препятствием для нормального развития торговых отношений на этих важных путях обмена. Российское правительство, чувствовавшее себя уже достаточно прочно в этих местах, ждало только подходящей политико-стратегической ситуации для окончательной фактической инкорпорации Запорожья и ликвидации этого исторического анахронизма. За Сечью перестают ухаживать: ее земли раздаются новым поселенцам, ее торговые и таможенные привилегии урезываются.

Торговля Запорожья с Польшей начинает привлекать особое внимание русского правительства, хотя в эти годы (до конца 60-х годов XVIII в.) торговые обороты Запорожья с Польшей были очень незначительны. В правительственных кругах возникает подозрение: не перевозят ли запорожцы в Польшу товары, которые они получают без пошлины из России. Особый указ сената 1760 г. оговаривал, что товары, идущие через Запорожье только транзитом, подлежат оплате пошлиной[69].

Из Польши в Запорожье ввозилась главным образом водка, что было запрещено указом 1762 г.[70] Это запрещение очень больно ударило по интересам Запорожья. В наказе депутатам в «комиссии по составлению новых законов» (1767 г.) этому вопросу посвящен особый параграф (5-й): «С привозимого с Польши в Запорожскую Сечь горячего вина немалая пошлина недавно взыскиваться начала, чего прежде никогда не бывало», поэтому они просят «с ввозимого в войско запорожское горячего вина и протчего пошлину снять… яко войско запорожское тем довольствовалось всегда с области польской»[71].

Но несмотря на то, что торговля Запорожья с Польшей начинает встречать все более сильные препятствия, как раз в эти годы торговые связи его с Польшей начинают расти и особенно крепнуть. Казалось бы, намечается какой-то поворот в торговой политике Сечи, делается какая-то попытка оторваться от российских рынков и торговых связей, которые, как уже начинают инстинктивно чувствовать в Сечи, несут им политическую и социальную гибель.

В 1761 г. в Умани, при торжественной обстановке, происходил церемониал закладки нового города. Выдвинутый вглубь украинских степей торговый польский городок — Умань — был разгромлен и разорен гайдамаками. Граф Потоцкий, владелец Умани, решил отстроить город наново, оградить его крепостными сооружениями от привычных в украинско-польской пограничной полосе «неприятностей» и, желая оживить в нем торговлю, учреждает на особо заманчивых условиях ярмарку. Переведенное на украинско-русский язык (написанное церковно-славянскими литерами) приглашение явиться на торжество закладки получают и в Сечи[72].

В 1762 г. об уманской ярмарке гр. Потоцкий пишет специальное письмо кошевому: «А как в наследственной моей вотчине Умани, моими стараниями и по высочайшему государя моего утверждению, зановлены мною ярмарки с предоставлением разных преимуществ торговцам всех пограничных народов, то и прошу вас, ясновельможный пане, чтобы вы целому кошу объявили, чтобы запорожцы, которые в Польшу ездят с лошадьми, скотом, войском, салом, мехами и другими товарами, отправлялись за вашими паспортами в Умань на ярмарки». Кошевой благодарил за приглашение[73], и у нас есть достаточно данных, свидетельствующих о том, что запорожцы были привычными посетителями уманских ярмарок. Вероника Кребс, дочь трагически погибшего «губернатора» Умани Младоновича, вспоминала запорожцев, которые приходили в Умань на ярмарку святого Павла: «они привозили множество возов с громадной рыбой различного рода, с солью, вязигой и рыбьим жиром. Продавая товар, они долго веселились в Умани»[74]. Умань привлекает и значительное еврейское население; в 1765 г. перепись отмечает там уже 103 еврейских дома[75]. Кребс вспоминала: «Этот период был периодом все большего и большего заселения Умани. Тогда уже была построена и большая деревянная ратуша, в которой помещались турецкие, греческие и жидовские лавки»[76].

Между запорожцами, посещавшими по торговым делам Умань и другие места польской Украины, и польско-еврейским купечеством не могли сейчас не установиться торговые связи. Старый запорожец вспоминал между прочим: за шкуру выдры «платили дорого не только запорожцы, но и ляхи и жиды»[77]. Очевидно, речь идет о тех мехах, которые запорожцы, по словам Кребс, продавали на ярмарках Умани. Вот еще отрывок из завещания запорожца-купца, умершего в эти годы, во время поездки по торговым делам в польскую Украину, где он говорит о каком-то еврее, с которым имеет какие-то тортовые дела: «За росписку, которую дал покойный Иван к отсылке до Сечи, имеющуюся от жида Зятковского, то прошу, чтобы сюда назад была прислана через Ивана Шаргородского, яко жид просит»[78]. Но все эти торговые связи возникали пока, насколько нам позволяет судить материал, за пределами Запорожской сечи.

Ближайшая судьба Умани достаточно хорошо известна. Во время колиивщины город подвергся жесточайшему разгрому. Но проходит немного времени, и требования жизни делают свое. По торговым дорогам, при первых признаках успокоения, мы видим торговые обозы предприимчивых еврейских купцов, энергично продвигающиеся к новому богатому и заманчивому рынку, бывшему для них в течение десятилетий наглухо закрытым: еврейские купцы из польской Украины впервые проникают в Сечь.

Во время кампании против турок и татар 1769–1774 гг. к устьям Днепра и Буга был послан отряд запорожских казаков. Эта «низовая команда» захватила в ногайских степях в октябре 1770 г. часть табора крымского хана Крым-Гирея. В числе пленных было свыше 500 волохов и более 100 евреев из местечка Янова с женами и детьми (не ясно, как они попали в ханский обоз. Надо думать, это имеет связь с событиями «колиивщины», когда, спасаясь от гайдамаков, часть еврейского населения Польской Украины бежала в ханские владения). Кошевой распорядился: волох отпустить, «а жидов от громады годовать, а иначе они все от голоду сгинуть». Все это делается вовсе не из одного человеколюбия, а казаки надеются получить за евреев богатый выкуп от их единоверцев. Они выбирают «шесть человек таких, у которых здесь оставались жены и дети, либо родственники, а паче отцы», и отпускают их в польскую Украину в родные места с тем, чтобы они там собрали денег на выкуп. А выкуп с них требуют большой: 8000 руб. Деньги должны быть собраны в течение 5 месяцев, иначе «оставшиеся жиды и все их родство имеют окрещены быть и по неволе, или самой смерти преданы будут без всякого пощадения, неприменно». Проходит много времени, почти целый год, посланцам такой суммы собрать не удается. В письме, посланному кошевому, они извещают, что смогли собрать всего 600 рублей, каковой суммой просят ограничиться. Их ходатайство энергично поддерживает также специальным письмом фельдмаршал Румянцев. Он просит снизойти к обнищавшим от войны и болезней евреям, которые не могут большим помочь своим попавшим в плен единоверцам. Кош собирает сходку, которая соглашается ограничиться указанным выкупом в 600 руб. Оставшиеся 77 евреев с женами и детьми (остальные очевидно погибли в трудных и непривычных условиях плена, а, может быть, кое-кто и спасся в индивидуальном порядке) передаются уже в польских пределах еврейским уполномоченным: Самуилу Марковичу, Марку Лазаревичу и Мошке Осиповичу, которые вносят эти 600 руб. и 40 аршин тонкого сукна в подарок кошевому. Они посылают из Умани также благодарственное письмо и подношение в 8 голов сахару. В этом письме уполномоченные среди разных комплиментов пишут: «да и впредь ясневельможность вашу всенижайше упрашиваем, если, по воле всемилосердного бога, еще под случай наш род в запорожское низовое войско попадется, не оставлять…» В свете дальнейших событий эта фраза получает особое значение. Весь этот эпизод, такой стильный и так легко укладывающийся в рамки привычных рассказов о Запорожье, был сообщен уже давно, еще в 1884 г., на страницах «Киевской Старины» неутомимым историком Новой сечи А. Скальковским[79]. Он, однако, не рассказал, потому ли, что это ему осталось неизвестным, либо не желая ломать представление о запорожцах, как о «извечных» и «принципиальных» врагах евреев[80], что этот эпизод был только началом весьма любопытных событий. Это осталось неизвестным и всем другим историкам Сечи.

Томясь в плену, ведя переговоры о своем выкупе, еврейские уполномоченные не теряют, однако, времени и решают использовать свое невольное пребывание на запретной территории с максимальной эффективностью. Они завязывают здесь связи, знакомятся с обстановкой и добиваются успеха, открывая этим еврейскому купечеству двери в Сечь. Тот самый казак, который привозил в кош цитированное выше благодарственное письмо, 8 голов сахару и сообщение о том, что он благополучно доставил пленных евреев, привозит с собой также официальное послание, подписанное тем же Самуилом Марковичем (уполномоченным пленных) и еще двумя евреями. Самый текст послания достаточно убедительно говорит за себя и не нуждается поэтому в комментариях. Евреи писали: «Да еще уведомились мы, что при запорожском войске, в Сечи Запорожской же и в прочих тамошних жительствах во владениях вашей вельможности купцам с навозом разных товаров, яко сукон, материи и протчего, также и горелки, довольно нет. А здесь ныне по воле божией благополучно. Для того вельможность вашу упрошуемо, з нашею покорностью повелеть нас в Сечь Запорожскую и во все тамошние места отсель горелку, з сукон и с прочих разных товарей и людей препровождать и тамо то продавать, ежели тако позволение от вельможности вашей сделаете [известите] своим писанием через своих нарочных казаков… Не оставить для опровождения дабы в пути обид следовать не могло. Также, когда и непозволение уведомить же с нарочными теми…» Послание было получено в кошевой канцелярии в самом начале 1772 г. (вероятно в конце февраля)[81].

Предложение попало на подготовленную почву, оно явно шло по линии уже четко наметившихся торгово-политических интересов Сечи, которая искала новых торговых связей и новых рынков сбыта. Кошевой атаман Петр Калнышевский, которому было адресовано это послание, близко принимавший к сердцу, как лидер так называемой «торговой партии», торговые интересы Сечи, а, как крупнейший купец, достаточно сильно непосредственно заинтересованный в них, ответил быстро. Надо думать, что для П. Калнышевского это предложение не было неожиданно; если не он его сам вызвал, то, во всяком случае, очевидно, он был подготовлен к нему за время переговоров с уполномоченными пленных (интересно отметить, что ответ его адресован не тем только трем евреям, которые подписали цитированное письмо-предложение, но и другим «уполномоченным»).

В своем весьма любезном ответе кошевой пишет не только о том, что он удовлетворяет ходатайство еврейских купцов, вместе с ними «в представляемых товарах признавая здешним казакам надобности», он указывает также, каким способом можно обставить совершенно безопасно их поездку в Сечь (предоставляя им специальный караул с Бугогардовой переправы) — он предлагает им также не ограничиваться только импортными операциями, а сообщает: «здесь же вы можете доставать лошади, рогатый скот, рыбу и прочее». П. Калнышевский вовсе не хочет, чтобы торговля с Сечью стала монополией именно этой группы еврейских купцов. Он считает нужным подчеркнуть, что Сечь вообще становится ныне открытой для евреев-купцов. Он просит их объявить, что «и из других мест ваши братья могли сюда приезжать с товарами». Им будет оказано такое же покровительство[82].

Кошевой проявляет большую энергию, и в тот же день, того же 12 марта 1772 г. он отправляет также ордер начальнику Бугогардового поста-переправы (через эту переправу шла вся торговля с Польшей), в котором он его извещает, что «уманским жидам… в здешние места привоз товаров позволен, то и повелеваем вам, когда начнут к вам приходить оные к вашим перевозам через реку Буг, стараться переправлять со всякою скоростью и [без]опасностью, чтобы притом никакой траты следовать не могло; и по требованию их давать им из ваших казаков для препровождения в путь людей достойных и верных, посколько надобно человек, коим приказываете, чтобы они до надлежащего места оных жидов со всякою справностью доставляли»[83].

Словом, принимаются все меры к обеспечению безопасности еврейских купцов на новых местах их торговой деятельности. Если вспомнить, что еврейские купеческие обозы должны идти из Умани всего через четыре года после ее разгрома, следуя через степи, где недавно рыскали ватаги гайдамаков, то эти заботы не кажутся излишними. Неудивительно поэтому, что в своем ответе на письмо кошевого от 25 марта 1772 г. купцы уделяют главное внимание именно вопросу о безопасности в пути. А пока они посылают небольшой презент кошевому: «штуку швабского сукна да сахару две головы»[84].

Наконец, в Сечь является первый еврей-купец: это был Майорко Майоркович. Он приехал, очевидно, еще в значительной степени с целью рекогносцировки. Он привозит от имени своих компаньонов и всего уманского кагала новый гостинец кошевому (полотно и т. д.) и получает от кошевого новое, еще более решительно формулированное, разрешение и приглашение еврейским купцам вступить в торговые связи с Сечью. В письме подчеркивается, что для них открыты не только пределы запорожских земель, но и сама Сечь, что они могут здесь как продавать, так и покупать и менять товары. Кошевой писал (в апреле 1772 г.): «что ж предлежит до продолжаемого з вашей стороны в запорожские приделы купечества, то как прежде от нас к вам писано, так и через сие подтверждаем, дозволяем чтоб все з вас желающие внутр приделов запорожского войска комерцию иметь в оные запорожского войска приделы [приезжали]. Коли ж ви паче в самую Сечь запорожскую надобние разных рук товары привозили, так там не только сходственно збувать будут, но и вдалую себе з тамошнего продукту разность выменою и за деньги доставать и в свои места отвозить могут… и хто из уманського кагалу сюда соберется с товарами, тот должен взять провожатых». Очевидно, у кошевого явилась даже мысль сделать этого Майорку чем-то вроде уполномоченного или посредника в этом торге. В черновике этого письма зачеркнута фраза, где сказано, что «желающие жиды ехать в Сечь с товарами могут явиться в оного Майорка»[85].

Этими документами исчерпывается вся, так сказать, «официальная часть» дела. Но в архиве сохранился еще один документ уже «полуофициального характера», который объясняет энергию атамана Калнишевского, с которой он, как мы видим, устраивал это дело. Упомянутый Майорка должен снова приехать в Сечь с товарами. Так как в это время кошевой находился в отъезде, то он особым письмом предупреждает войскового судью Косапа о предстоящем приезде Майорки, просит оказать ему всяческое содействие, сообщая, между прочим, что водка, которую привезет еврей, «проторгована» им самим. Вместе с тем он дает также дружеский совет судье: попытаться продать Майорке шерсть. «Возна когда у вас есть, то думаю, что сей Майорка заплатит»[86]. Из ответа судьи видно, что он воспользовался этим советом[87].

Начинается еврейский торг с Сечью.

Было бы ошибкой думать, что специальный конвой, предупреждение и т. д. не были в привычном порядке вещей в торговом обиходе Запорожья. Надо вспомнить особые условия «быта» польской запорожской пограничной полосы. «Дикое поле», отделявшее «Запорожские вольности» от польской границы, пугало не только евреев, у которых кровавые воспоминания о колиивщине были еще совсем свежи.

В Сечи еврейские купцы должны были встретиться с довольно многочисленной колонией иностранного купечества, должны были как-то освоиться и приспособиться к своеобразному, сложившемуся здесь, торговому быту, весьма необычному, требовавшему особых навыков и особого подхода.

В самой Сечи, кроме ретрашемента, где стоял небольшой русский гарнизон, и ряда куреней-казарм, в которых жили казаки-сечевики, был форштадт, где в то время было до трехсот дворов и значительное число лавок — не менее ста[88]. Эта часть Сечи называлась «крамным базаром», лавки и шинки, расположенные здесь, принадлежали либо куреням, либо проезжим купцам; тут же на базаре было жилище базарного атамана и войскового кантаржея (хранителя весов и мер)[89]. Неказачье население Сечи (купцы и ремесленники и т. д.), так называемые «люди, питающиеся своими промыслами», жили в форштаде[90].

В многочисленных лавках сечевики находили необходимые предметы питания и обихода. «Претерпевали бы казаки недостаток в съестных припасах, если бы соседи со всех сторон к ним потребного не привозили, или из казаков не было бы таких, кои купечеством промышляли. В крепости на площади построены были торговые ряды, в коих находились, кроме хлеба, муки, круп, мяса, масла, меду и протчих съестных припасов, всякие шелковые и шерстяные товары, полотно, мягкая рухлядь, золотые и серебряные позументы и проч. В шинках продаваемо было вино, водка, пиво и мед»[91].

Все же несмотря на такое большое количество лавок, здесь нередко, из-за трудных условий подвоза, особенно осложнявшихся в частые годы политических осложнений и оживления гайдамацких ватаг, испытывали недостаток в нужнейших припасах. Киевский монах, приехавший в 1764 г. в Сечь за сбором подаяний, жаловался: «Винам новым еще привозу нет, а уверяют, что будут вина добрые, да разве в декабре, старого же отнюдь на нашу руч не имеется. Бакалея у нас очень дорога, а деякой и не имеется»[92]. Сейчас в годы появления еврейских купцов в Сечи торговая конъюнктура должна была быть особенно благоприятной. Тянущаяся война с Турцией преграждала доступ в запорожские пределы очаковским и крымским купцам, а русская политика по отношению к Сечи, не прекращающиеся пограничные осложнения с так называемой «Новой Сербией», которая закрыла ряд важных торговых артерий, соединявших сечь с империей, весьма препятствовала развитию торговли Запорожья с российскою Украиною.

Но была ли выгодна вообще торговля в Сечи? Неоднократно цитированный нами прекрасно осведомленный автор статьи в «Новом и полном географическом словаре» (1788 г.) сообщает на этот счет ряд весьма любопытных сведений.

«О лавочниках и шинкарях должно еще объявить, что сии люди имели в Сечи превеликий прибыток, потому что они все товары, казаками либо добычей от своих набегов, или звериной и рыбьей ловлей доставаемые, покупали весьма дешево, напротив того потребное купить казакам продавали очень дорого, чего инако быть и не можно было потому, что казаки покупали и продавали товары свои почти всегда пьяные»[93].

Однако к этому категорическому утверждению надо сделать коррективы. С торговцев, особенно торговавших вином и водкой, брали большие поборы. «Если какой купец привозил в Сечу вино или водку, то должен был давать от каждой бочки, а по их наречию от куфы, по некоторой определенной мере кошевому и старшинам, также доубышу и пушкарю, хотя бы оный товар тут и не продан, но только провезти надобно было, а когда там продавалось вино или водка, то давал купец либо продавец от каждых десяти бочек кошевому и трем старшинам по ведру, или по их названию по кварте, доубышу и пушкарю по полуведру; сверх того на церковное употребление ведро, да на всех атаманов куренных ведро же. После чего назначалась продавцу цена, почему продавать ведро вина или водки. Из других товаров, состоящих из харчу или принадлежащих к одежде и прочим потребностям, должна всякая купеческая ватага от каждого товару принесть несколько в подарок кошевому и старшинам…»[94]. Таким образом мы видим, что те подарки, которые делают еврейские купцы кошевому не есть знак их какой-то особой «любезности» или искательства — это совершенно обязательный и нормальный торговый расход. Но, очевидно, одаривать и «любезничать» приходилось не только с высшей старшиной, надо было поддерживать «хорошие отношения» еще с большим количеством людей.

Торговый быт Запорожья знал еще один обычай, который, очевидно, тоже не мог способствовать преуспеянию купцов. «Если же оные казаки обычай имеют, — вспоминал кн. Мышецкий, — ежели шинкари, крамари или мясники будут продавать свои товары дорого, то от войсковой старшины или от атаманов дается позволение оных крамаров, шинкарей и мясников, кто из них будет виноват, грабить»[95] Об этом самом «обычае» говорит и цитированная выше статья в «Географическом словаре». Торговля в Сечи требовала, таким образом, большой изворотливости, постоянной о сторожкости и дипломатического таланта.

В Запорожьи не вели торговой статистики и регистрации приезжих купцов. Поэтому у нас нет никаких способов установить, с приблизительной хотя бы точностью, число еврейских купцов, торговавших в Сечи, размер их торговли и роль ее в общем торговом обороте Сечи. Как всегда, когда мы имеем дело с архивным материалом актового характера, до нас не доходят сведения о нормальном, обычном ходе дел, документы запечатлевают события экстраординарного порядка, на которые обращается особое внимание или о которых возникает специальная канцелярская переписка.

Еврейские купцы приезжали в Сечь, не испрашивая специального разрешения, а ограничивались, очевидно, только просьбой о высылке караула для охранения их обозов. Мы знаем только об одном случае, когда отправляющийся в Сечь купец- еврей заручается еще особым рекомендательным письмом, адресованным самому кошевому. Это письмо дает ему личный знакомый кошевого атамана Калнышевского, известный в то время «уманский раввин и доктор медицины Марко».

Евреи-купцы действуют не только в самой Сечи. Так, мы встречаем Моисея Юзефовича в Новом Кодаке, крупнейшем после Сечи торговом пункте Запорожья.

Чрезвычайный интерес имеют для нас сохранившиеся два документа, которые свидетельствуют о стремлении кошевого обеспечить торговую деятельность Юзефовича всеми необходимыми правовыми гарантиями. Юзефович жаловался, что когда он торговал в Новом Кодаке на ярмарке «лавочным товаром», то какой-то казак, назвав себя слугой кошевого, набрал у него в долг товаров на 68 руб. Этот товар он поставлял в заклады у разных жителей Н. Кодака (очевидно, главным образом, в шинках). Кошевой полагает, что Юзефович, как «сторонний человек в обиде оставаться не должен», а кодацкие жители сами виноваты, «такому плуту поверив в отпуске напитка», поэтому он приказывает отобрать у них оставленные в заклад товары и вернуть их еврею, «чтобы впредь так легко незнаемым не верили»[96].

Не менее энергично он вступает в защиту интересов Юзефовича, когда один ново-кодацкий житель остается ему должен 30 руб. Так как оставленные им в закладе у еврея вещи, по продаже их, не покрыли долга, кошевой приказывает произвести продажу принадлежащей должнику будки и рассчитаться с кредитором[97]. Таким образом, здесь мы имеем дело с типичной кредитно-ростовщической операцией. Деятельность такого рода нуждается, конечно, всегда в специальной правовой защите. Если в нашем распоряжении нет никаких данных о деятельности евреев в самой Сечи, то это очевидно только потому, что, администрируя в своей резиденции, кошевой не имел надобности писать бумаги и ордера. Его действия не запечатлевались в документах и, значит, не отразились в актовом материале.

Много хлопот причинил сечевой канцелярии известный нам из предыдущего изложения Шмуйло Маркович (один из уполномоченных пленных евреев). Он ведет в Сечи весьма разнообразные операции. С ним работают родственники, компаньоны и приказчики. «Приехавши с Польши сюда в войско ради торгового промысла», он задолжавшись «здесь казакам донемала числа денег и не оплатив всего», уехал, оставив в качестве порутчиков «двоих жидов: швагера своего Шулю и Ярашевского жителя Зейлика». Потеряв надежду дождаться его возвращения, кош принимает энергичные меры: в это время из Умани приезжает сюда с водкой шляхтич Орловский, его водка (на сумму 88 руб.) заарестовывается. Об этом ставят в известность уманского губернатора, которого просят взыскать со Шмуйла в пользу поляка, который в данном случае неожиданно выступает здесь как солидарный ответчик[98], эту сумму. А пока до приезда в Сечь Шмуйлы и уплаты им остальной части долга, войсковой судья постановляет не выпускать из Сечи оставленных им здесь «порутчиков»[99]. Выясняется, однако, что Шмуйло вовсе не покинул пределы Запорожья, а шинкует при войске, которое сейчас находится в походе под начальством кошевого (дело происходит во время русско-турецкой войны). Кошевой заступается за Шмуйло, он указывает, что хотя по закону ему надлежало бы приехать в Сечь для уплаты долгов, но так как Шмуйле здесь не на кого оставить товары, то он предлагает всем кредиторам приехать сюда для учинения расчета[100].

Этот Шмуйло ведет весьма разветвленные торговые операции. Сам он, как мы знаем, шинкует при войске, а его приказчики торгуют в это время его товарами в Сечи и в Кодаке. Кроме того он не ограничивается одними только торговыми операциями, а является еще «по искусству» шмуклером (поэтому в актах он и называется то Шмойло Шмуклер, то Шмойло Маркович), и вот, взяв у разных казаков заказы и авансы на покупку нужного ему для работы шелка, серебра и золота, он опять (и, кажется, уж окончательно) исчезает из Сечи, задолжав многим. Кошевая канцелярия просит уманского губернатора и знакомого нам раввина и доктора Марка содействовать отысканию бежавшего Шмуйла[101]. Ответ раввина нам неизвестен, а уманский губернатор ответил, что упомянутый еврей, оставшись в Умани многим должным, бежал в турецкие пределы, в город Балту, и находится, к сожалению, вне досягаемости[102].

Тогда возникает любопытный юридический казус. В порядке известной уже нам репрессалии, запорожцы забирают на указанную сумму горелки у находящегося сейчас в Сечи какого-то еврея Хаима Мошковича. Но, приняв во внимание, что какие-то запорожцы остались должны какому-то уманскому еврею, торговцу водкой, некоторую сумму, для восстановления справедливости мудро было решено взыскать этот долг, но не больше, чем половину тех денег, которые остался должен Шмуйло, в пользу пострадавшего еврея, который должен будет таким образом вернуть эти деньги указанному уманскому еврею в случае, если ему удастся взыскать с Шмуйла долг[103].

Таким образом создается весьма сложная правовая конструкция. Все еврейское купечество воспринимается как единое юридическое целое; все они должны отвечать друг за друга, как солидарные ответчики. Так, помимо, а может быть и вопреки своему желанию, еврейские купцы трактуются как какое-то товарищество, делаются членами какой-то корпорации. Дальнейшее развитие еврейских торговых отношений с Сечью должно было бы вызвать неизбежно какое-нибудь организационное и правовое оформление этой извне установленной солидарной связи еврейского купечества в Сечи.

Как материал, свидетельствующий, что Запорожье являлось местом транзита, где осуществлялась смычка между еврейско- польским и еврейско-крымским купечеством, интересен один документ, к сожалению, написанный очень невразумительно и дошедший до нас в дефектном состоянии. Из документа видно, что между запорожским евреем Моисеем Соломоновичем и перекопским евреем Салсаем были торговые и долговые сношения[104].

До нас дошли сведения еще об одном деле, ставшем предметом судебного следствия и носившем как будто бы уголовный характер.

Арендатор села Каторницы Уманской губ. Хаим, сын Моисея, приехавший по торговым делам в Сечь, показал под присягою, что у него было украдено 217 руб.[105] Он, очевидно, требовал от коша возмещения убытков. Следствиеי однако, выяснило, что присяга была дана ложно.

Одна подробность судебного следствия заслуживает внимания. Евреи дают свои показания в присутствии свидетелей евреев, которые подписываются под показанием трафаретной фразой по украински, но еврейскими буквами «при сем был у восвидетельство подписался жид» (имя рек). Значит перед судом создаются для евреев-ответчиков некоторые гарантии.

Если прибавить еще показание казака Дрона, в котором он говорит, между прочим, о том, что вез для еврея из Умани в Сечь горелку, а в Умань из Сечи — табак[106], то этим будут исчерпаны все найденные нами в архиве Новой сечи данные об еврейской торговле.

Материалы наши, таким образом, нельзя не признать скудными, фрагментарными и достаточно случайными. Дело заключается, очевидно, не только в том, что архивной материал по своему свойству отражает только некоторые (и не самые важные) моменты интересующего нас явления; возможно, что часть материалов, относящихся к нашей теме, просто не сохранилась[107]. Поэтому опасно на основании этого материала делать какие-нибудь выводы. Попытаемся только вкратце резюмировать наши наблюдения.

В торговле с Сечью, в которую втягивается еврейское купечество пограничной Брацлавщины (главным образом Умани и Уманского уезда: Ладыжин, Кантаржин и т. д.), главное место занимает ввоз водки — предмета широчайшего потребления в Запорожье. Водка ввозится частью для оптовой продажи, частью продается в арендуемых евреями шинках[108]. Кроме водки, евреи ввозят и так называемый «лавочный товар» (мануфактура и галантерея); очевидно, также и предметы роскоши. Из Сечи евреи-купцы вывозят основные предметы запорожского экспорта: табак, шерсть и т. д. Евреи-купцы встречаются по всей территории запорожских вольностей: они сопровождают казачье войско в походе, имеют постоянные лавки в самой Сечи, Кодаке и других местах. Большинство известных нам евреев-купцов, приезжая в Сечь по торговым делам, остаются на положении приезжих «гостей», они здесь живут только временно, сколько требуют их торговые операции. Но кое-кто поселяется здесь постоянно; это в первую очередь приказчики при лавках, остающиеся в пределах Запорожья до того по крайней мере времени, пока не распродан весь товар. О купце Моисее Соломоновиче, напр., уже совсем определенно сказано: «жительствующий в пределах войска Запорожского низового». Значит, можно предположить наличие в Сечи какого-то постоянного еврейского населения; хотя у нас нет решительно никаких данных, которые бы говорили о существовании здесь чего-нибудь, напоминающего еврейскую общину или общинную ячейку. Синагоги в Сечи, как мы случайно узнаем из одного архивного документа, не было[109].

Наши материалы свидетельствуют также с достаточной убедительностью о том, что евреи в Сечи в эту пору не подвергаются какому-нибудь особому режиму и не испытывают в своей деятельности каких-либо особых затруднений. Мы вправе, таким образом, говорить об еврейском «равноправии» в Сечи, в тех, конечно, рамках, в каких было равноправно неказачье население Запорожья, не принимающее участия в его политической жизни.

Обороты еврейских купцов больших размеров, по-видимому, не достигают. Все же, наличие приказчиков у некоторых торговцев, разветвленные операций Шмуйло Марковича, о которых мы писали подробнее выше, говорят о наличии в Сечи и более сильных представителей еврейского купечества. Наши документы свидетельствуют также достаточно убедительно о том, что в своих торговых делах еврейские купцы не действуют совершенно изолированно, они связываются прочными нитями общих интересов с местным запорожским купечеством[110]. Рассказанный выше эпизод с Юзефовичем свидетельствует как будто бы и о деятельности в Сечи еврейского кредитно-ростовщического капитала (по-видимому, мелкого). К сожалению, отсутствие материалов не дает возможности задержаться на этом вопросе подробнее. И о чем особенно приходится жалеть — это об отсутствии каких-либо данных об еврейском ремесле в Сечи (где была, как известно, довольно значительная колония иностранных ремесленников). Вполне естественно предположить, что в эти годы наряду с евреем-купцом в Запорожье проникает и еврей-ремесленник. Шмуклер Шмуйло Маркович, как мы помним, берет авансы с казаков на изготовление для них изделий «по своему искусству», однако, этим он собирался заняться, кажется, вне пределов Сечи.

Как мы уже писали выше, современное состояние изучения торговли (и вообще экономики) Запорожья не дает нам возможности с какой-либо точностью установить место и роль еврейского купечества в общей торговой жизни Запорожья. Общие наблюдения (внешнего больше порядка) говорят, что в эти годы (1772–1775) роль его, по-видимому, весьма заметна.

В 1772 г. гайдамаки подвергают разгрому местечко Джурин (Чурилово). В погроме приняли участие, как это обычно бывало, и запорожцы (именно кисляковского куреня). На общем фоне гайдамачины это очень мелкое событие. Но материально серьезно пострадало некоторое количество жителей, евреев и шляхтичей. Финал этого дела был непривычен. Евреи составляют подробные реестры похищенных у них вещей (с точной расценкой). Из этих реестров, которые представляют весьма значительный культурно-исторический интерес, мы узнаем, что Хаим Лейбович пострадал на 5117 руб. 50 коп. (он был, очевидно, торговец драгоценностями, так как у него забрали большое число колец, браслетов и т. д. Номенклатура вещей наводит также на мысль не торговал ли он с казаками, так, как у него было забрано «поясов казацких серебряных — 2 — 30 червонцев»), Гершко Лейбович — 1672 руб. 25 коп., Ицко Асатчий — 504 руб. 60 коп. и Лейба Срулевич — 138 руб. 35 коп.; Калман Есевич — 126 руб. 90 коп.[111]. Пострадавшие евреи поручают взыскать убыток с коша запорожского известному нам Майорке Майорковичу. Он очевидно поддерживает все время торговые связи с Сечью, вероятно, связан даже личными торговыми делами с самим Калнышевским, и естественно было поручить эту роль «ходатая» именно ему.

Свою миссию Майорка выполняет очень успешно. Уступив с искомой суммы в 7559 руб. 60 коп. «з доброй воли без всякого принуждения» 1559 руб. 60 коп., он получает 6000 руб. серебром, в чем и дает соответствующую расписку[112]. Очевидно, в счет этой суммы входят также и отобранные у казаков вещи, среди которых оказались не только принадлежавшие джуринским евреям, но и «несколько ограбленных одной же дороги теми ж грабителями в марковских жидов вещей»[113].

Довольно скоро, впрочем, в Сечи начинают раскаиваться в быстром расчете с евреями. В Сечь дошли слухи, что евреи «весьма увеличили» размер своих претензий. Поэтому решили привести их к присяге, чего раньше сделано не было. Кош посылает специального нарочного войскового старшину, который должен вытребовать получивших удовлетворение евреев и привести их в Сечь, чтобы они «присягу здесь по своему закону в смертельных шапочках и сорочках учинили». Собрать этих евреев оказывается, однако, делом весьма нелегким. Посланный в Джурин войсковой старшина в рапорте жаловался: Хаим куда-то исчез из Джурина, другие евреи тоже увиливают от присяги под разными предлогами. И все это делается при явном попустительстве губернатора. Губернатор счел своим долгом в специальном письме разъяснить, что Хаим «poszedł z wolami na jarmarek do Lenesky» («пошел с волами на ярмарку в Ленески»), что он вернется недели через четыре и тогда приедет для принятия присяги. Евреи дают также расписку (на еврейском и украинском языке) в том, что обязуются — в обеспечение дела — представить в войсковую канцелярию все те вещи, которые уже успели получить.

Теперь, подписав такое обязательство, они уже, конечно, не могли (и это было бы не в их интересах) уклоняться от явки в Сечь. В Сечи они собираются в сентябре 1773 г., и Калнышевский особым письмом просит также явиться Майорку Майорковича. В самой Сечи, однако, джуринские евреи отказываются принять присягу под тем предлогом, что здесь нет «школы» (синагоги). Тогда решают отправить евреев в сопровождении представителей Сечи в ближайший город Саврань, где кстати, как выясняется, наш Майорка является арендатором. Скоро из Саврани и Сечи приходит рапорт, в котором сообщается, что 10 октября 1773 г. присяга была учинена «в смертельных сорочках и шапочках, держа в руках десять приказаний (заповедей) и реестр их представленной»[114].

Интересно отметить, что значительно больше трудностей возникает в связи с удовлетворением претензий пострадавших при разгроме Джурина шляхтичей, и они остаются, кажется, в значительной степени не удовлетворенными.

Таким образом, создается редкий, очевидно, не повторявшийся прецедент в истории гайдамачины: добровольное возмещение еврейских убытков. Создавшиеся еврейско-запорожские торговые связи открывают как будто бы новую главу в истории еврейского населения в польской Украине. Этому не пришлось получить дальнейшего развития, вследствие наступивших решающих перемен внешне-политического характера.

Все изложенные в этой главе события происходят в самые последние, поистине «роковые» годы истории Запорожья: 1772–1775 гг. Последние документы, относящиеся к еврейской торговле, помечены маем 1775 г., а 4 июня Сечь подвергается знаменитому «атакованию». Войска генерала Текели разгромляют Сечь, арестовывают казачьих вожаков во главе с Калнышевским (который проводит потом, как известно, двадцать лет в одиночном заключении в Соловецком монастыре). Значительная часть казачьих низов, так называемой «серомы», бежит по проторенному уже их предшественниками пути «под турка».

5 августа того же 1775 г. Екатерина II подписывает манифест, который оформляет и дает декларативное объяснение этому давно подготовлявшемуся акту. Торгово-политический повод ликвидации Сечи с предельной отчетливостью формулирован в указанном манифесте: «…торговля с землей порты Оттоманской… не могла бы достигнуть сама по себе того совершенства… если бы вредное скопище запорожских казаков, обративших хищность и грабительство в первое свое ремесло, не было благовременно изъято из тех мест, через которые сия торговля отчасти неминуемо проводить и действовать долженствует»[115]. Некоторые обрывочные и фрагментарные данные свидетельствуют о том, что политическою смертью Запорожья не была еще окончательно ликвидирована еврейская торговля с поселениями, расположенными в пределах бывших «вольностей Запорожских».

Овладевшее громадными пространствами на юге российское правительство лихорадочно старается заселить почти совершенно пустынные степи «Новой России». Оно тратит большие средства на привлечение зарубежных колонистов, поощряя в то же время перевод сюда помещиками крепостных крестьян. Новороссия объявляется также единственной из областей империи до разделов Польши — открытой для жительства евреев (неофициально в 1764 г., официально только в 1769 г.)[116].

Известно, что в большом колонизационном движении, которое начинается тогда на этих громадных степных просторах, некоторое, в эти годы еще небольшое место, занимают евреи, выходцы из Польской Украины. Делается попытка переселения значительных групп евреев из Балтского кагала и других мест в районы устьев Ингула, Буга и Днепра, т. е. район бывших Запорожских вольностей. Российская администрация весьма охотно пошла навстречу их предложению, и только категорическое требование переселенцев о предоставлении им права беспошлинного ввоза «горячего вина» помешало реализации этой попытки[117]. Все же район ликвидированной Сечи привлекает и при изменившихся условиях евреев-купцов, главным образом, очевидно из числа тех, кто имел здесь налаженные торговые связи. Евреи-купцы из прилегающих районов, являвшиеся в последние годы политической жизни Сечи главными импортерами «горячего вина», пытаются и сейчас сохранить свои позиции. Так, мы узнаем из донесения славянской провинциальной канцелярии (от 12 июня 1777 г.), что «евреи, записавшиеся в Новороссийскую губернию, из разных мест поприезжали в Покровск (б. Сечь Запорожская) и привезли туда 50 бочек вывезенного горячего вина, за которое нигде пошлины не уплатили»[118]. Из ряда документов, опубликованных Ивановым, мы видим, как расширяется ввоз евреями водки в пределы Новороссийской губернии, охватывая как пределы бывших Запорожских вольностей, так и район Екатеринославщины и Таврии[119].

Очевидно, в эти годы еще сохраняется надежда, что поселение, остающееся на месте Сечи Запорожской, переименованное в г. Покровск, сохранит некоторое торговое значение, и мы встречаем попытку 20 семейств евреев «от разных мест Польской области» получить разрешение «иметь жительство в Покровском в пустых дворах, с которых казаки посходили» (прошение от 13 июня 1777). Их просьба была удовлетворена[120]. Через несколько месяцев (23 сентября 1777 г.) Новороссийская губернская канцелярия постановляет принять на попечение в Покровск еще 5 семейств[121]. Еврейская торговля с Сечью переживает, таким образом, самостоятельность Запорожья, выигрывая, как будто бы, даже на разгроме, получив безвозмездно опустевшие после «атакования» дома. Может быть, впрочем, эти прошения свидетельствуют о другом: о желании легализировать свое пребывание в Сечи при новой политической обстановке со стороны тех, кто уже и раньше нашел здесь себе приют.

Нужно напомнить, что Покровское очень скоро теряет всякое торговое значение. Уже в 1778 г. оно из города переименовывается в местечко, в 1784 г. — в слободу, а скоро обращается просто в село[122], подаренное потом царицей кн. Вяземскому при 200000 дес. земли[123].

Перед еврейским купечеством с колонизацией южной Украины, однако, открывается новая и обширная арена деятельности, в сравнении с которой описанная нами в предыдущем изложении торговля с Сечью представляется только мелким, хоть и очень любопытным эпизодом[124].

Йоэль Раба. ПОКОЛЕНИЕ, ВИДЕВШЕЕ БЕЗДНУ

Глава 15 из книги профессора Й. Рабы «Между памятью и отрицанием: Погромы 1648–1649 гг. в хрониках современников и в историографии» (Тель-Авив, 1994).

Переводы цитат из хроники Натана Ганновера в основном принадлежат Боровому.


В семнадцатом столетии, в пинкасе — книге еврейской общины в Кракове — неизвестной рукой была сделана такая запись: «Сразу же после смерти благочестивого короля Владислава в Рутении тысячи и десятки тысяч злодеев, а среди них — казаков греческого исповедания и иных людей той же веры пошли и совершили множество убийств в святых общинах Немирова, Тульчина и Махновки и в иных святых общинах, собравшихся, чтобы спасти свои жизни от греческого меча; и в указанных Немирове и Тульчине пали и мудрецы, и люди дела, и женщины, а малые дети бросаемы были живыми в колодцы. Со времени разрушения Храма не было совершено столь жестоких убийств для святости Имени (подчеркнуто мной. — ЙР.)»[1].

Все еврейское общество быстро осознало масштабы этой трагедии. Беженцы из мест, охваченных погромами, прежде всего оказывались в еврейских общинах собственно Польши[2], а в общинах Великопольши составлялись специальные молитвы в память мучеников, убитых на Украине[3]. Пережившие катастрофу добирались и до западноевропейских общин, и в Амстердаме и Венеции публиковались описания трагедии польского еврейства. И ашкеназская и сефардская общины выразили готовность оказать помощь[4]. Абрахам бен Шмуэль Ашкенази с благодарностью писал о щедрости еврейской общины Константинополя: «Все как один были щедры и внимательны […] и брали их в свои дома и кормили их долгое время». И далее: «И в Германии заботились о бедных обездоленных»[5].

В первом абзаце своей книги Натан Нота Ганновер подчеркивал: «Куда бы ни обращали свои стопы избежавшие меча, в Моравию ли, в Австрию, в Богемию, в Германию или в Италию — везде к ним относились по-доброму и давали им еду и питье, и кров и одежду, каждому по значению его, и другие вещи предоставляли им. Особенно в Германии делали им больше, чем могли»[6].

Еврейские советы Польши и Литвы выработали специальные правила оказания помощи тем, кто выжил. Было также решено установить траур во всех еврейских общинах Речи Посполитой и вести скромный образ жизни. Двадцатый день месяца сивана, дня резни в Немирове, был объявлен днем поста, молитвы и памяти жертв[7]. Рабби Шабтай Шефтель Горовиц выразил чувства своего поколения в написанной им поминальной молитве: «…ибо известно, что третье разрушение Храма, случившееся в наши дни, в год ТаХ (1648/49), действительно подобно первому и второму разрушениям»[8].

Осознание масштаба катастрофы было настолько остро, что рабби Йом-Тов Липман согласился внести в текст своей поминальной молитвы вместо традиционных фраз, посвященных резне евреев в Блуа в 1171 году, отрывок о бедах, постигших «королевскую землю Польшу, в коей в беспечном покое мы жили так долго»[9]. Эта молитва была принята во всех еврейских общинах Польши в память о страшном годе ТаХ (в то время, как в общинах Литвы были приняты молитвы, составленные Шабтаем ха-Коэном). Но все места, прямо касающиеся современных событий, были исключены из нее согласно воле автора, признанного раввинистического авторитета раввина Никольсбурга, Праги, Немирова и Кракова. По его мнению, трагедия середины семнадцатого столетия была звеном в цепи бед, постигших детей Израиля, одной из многих в истории народа: «Все, что случилось с отцами нашими, случилось и с нами, и уже тогда отцы наши составили поминальную молитву и предрекли, что станет. И я сказал: и пойду и возьму [от них]»[10].

Однако не означает ли это, что память о катастрофе, постигшей их современников, расплылась в коллективной памяти о целой цепи трагедий, выпавших на долю предыдущих поколений народа?

Подобный, то есть скорее историософский, а не историографический подход, характерен для еврейских писаний средневековья и начала Нового времени. Отсюда стремление рассматривать события под углом господствующих в коллективной памяти представлений[11], прежде всего развившихся в средние века в результате погромов 1096 и 1171 годов представлений о выборе судьбы теми, кто жертвует своей жизнью для вящей славы Божией. Но не такова была судьба мучеников 1648–1649 годов. Это была судьба жертв, не имевших выбора; их роль была чисто пассивной, ролью ведомых на заклание. Но интеллектуальные стереотипы были сильнее реального опыта, и идея прославления Божьего Имени (Кидуш ха-Шем) была распространена на все жертвы[12].

1648 год вызвал к жизни уникальное в этом смысле явление: глубокое впечатление от катастрофы в среде польского еврейства того времени вылилось в ряд трудов, детально описывавших эти события[13]. Фактографическая точность этих работ часто сомнительна с точки строгого исторического анализа[14], однако их ценность состоит не столько в достоверности отображения событий, сколько в том, что они представляют собой первую и непосредственную реакцию людей, зачастую бывших непосредственными свидетелями катастрофы. Они стремились передать ее своим соплеменникам в общинах Речи Посполитой и других европейских государств[15]. Прямые свидетельства представлялись в формах, традиционных для литературы на иврите. Но использование общепринятых стереотипов и метафор вместо описания конкретных фактов не должно ставить под сомнение важность этих трудов как первых, прямых свидетельств катастрофы[16].

Для их авторов, как и для тех, кто хотя бы на время ввел изменения в поминальную молитву, написанную Йом-Товом Липманом, трагический опыт их современников не растворился в трагическом опыте предыдущих поколений. Но память о конкретных событиях слабела с уходом поколения, непосредственно их пережившего или узнавшего о них от свидетелей этих событий. Когда требования литургической традиции над ней возобладали, память о днях 1648 года трансформировалась в продолжении прославления Божьего Имени мученичеством жертв крестоносцев[17]. Однако жертвы 1648 года более не выглядели всего лишь очередным звеном в долгой цепи страданий. Почти в каждом поколении выходили новые издания трудов, написанных во время катастрофы, в частности, книги Натана Ганновера, что позволило сохранить эмоциональную реакцию свидетелей. Гибель украинского еврейства в середине семнадцатого столетия стала символом страданий народа[18].

Для поколения, жившего в середине семнадцатого столетия, книга Ганновера была не единственной, и даже не первой, информацией о трагических событиях на Украине. И конечно же, Яков Шацкий, писавший в 1930-х годах, напрасно видел в других книгах лишь «сухие вирши»[19].

«Сбирайтесь, дети Якова, и внимайте словам слуги вашего; тщательно внимайте, дабы сыновья ваши также знали о том, что стало и чему вы были свидетели, и раздирайте ваши сердца и одежды»[20]. Этими трагическими словами Меир из Щебржешина начинает свою рифмованную хронику «ужасов и казней, происходивших год за годом во время периода ТаХ-ТаТ», как говорится в ее заголовке. В кратких стихах он представляет ужас катастрофы, взывая к чувствам читателя: «Во граде [Немирове] взяли они малых детей и невинных младенцев и побросали их живыми в глубокие колодцы. Несчастные дети плакали и по нескольку дней взывали из колодцев. Наполните ваши очи слезами, и Господь, быть может, сжалится над ними»[21].

Лапидарное, но живое описание и призыв откликнуться, чтобы пробудить, «быть может», милосердие Всемогущего. Нет, это не «сухие вирши». Краткая хроника Меира из Щебржешина появилась непосредственно после погромов 1648/1649 годов и была, не считая поминальных молитв, первым произведением, посвященным трагедии украинского еврейства. Автор рисует насыщенную картину событий в еврейских общинах на территориях, попавших под контроль мятежников. Информацию он, несомненно, черпал из слухов и рассказов переживших погромы. Уже в этом труде мы находим мотивы, повторенные в более поздних сочинениях: таких, как рассказ о девушке, которая предпочла самоубийство браку с казаком. Однако число жертв, вероятно, преувеличено; невозможно проверить все детали, касающиеся убийств и других актов насилия. В то же время и автор стремился собрать точные данные, потому что он подчеркивает характер событий в каждой упоминаемой им местности. Влияние этой книги чувствуется почти во всех сочинениях по этой теме, появившихся в последующее десятилетие.

В то же время факты и описания, приведенные Меером из Щебржешина, сохранились в исторической памяти главным образом потому, что они были включены в книгу Натана Ганновера «Пучина бездонная» («Явен мецула»)[22]. Йегошуа бен рабби Давид из Львова изменил первую строфу книги Меира, которая является акростихом, содержащим имя автора, и опубликовал ее под своим именем в Венеции в 1656 году[23].

Книжечка, написанная Габриэлем бен Йегошуа Шусбургом из Жешува[24] и опубликованная в Амстердаме на следующий год после книги Меира из Щебржешина, совсем иная по характеру: ее автор выступает в роли проповедника благоговейного страха, греха и покаяния. Его работа разделена на две части.

Первые строки стихов начинаются буквами, следующими в алфавитном порядке; это рассказ о судьбе еврейских общин, ставших первыми жертвами: Немирова, Животова, Погребища и Тульчина, все на Брацлавщине, на юге более населенной части Украины, неподалеку от границы с Молдавией. Можно предположить, что первые беженцы, принесшие в Жешув вести об этой катастрофе, прибыли именно из этих мест. Шусбург собрал их рассказы и представил некоторые из них от первого лица (например, историю польского предательства в Тульчине). Поскольку не было свидетелей событий в других местах, как, например, в поселениях на восток от Днепра, Шусбург о них не упоминает[25].

Вторая часть представляет собой поминальную молитву по убитым. Она предназначалась для включения, как говорит Шусбург в своем «Введении», обращенном к «мудрецам, раввинам и вождям Израиля […] в другие поминальные молитвы, произносимые во время Йом Кипура, и в день, когда они берут на себя и своих близких бремя поста и молитвы в польских государствах на двадцатый день месяца сивана»[26].

Молитва содержит много подробностей этих событий, но им не хватает хронологической и географической упорядоченности. Подобно первой части, текст написан рифмованными строфами; стиль его тяжел и выспрен. Рифмованные стихи дополнены комментарием, в котором объясняется их смысл, что несколько напоминает талмудические комментарии. Смысл этот по сути сводится к желанию доказать связь между грехами сынов Израиля и катастрофой, описываемой автором.

В том же 1651 году в Амстердаме вышла еще одна книга, «Мегилат эфа», написанная Шабтаем ха-Коэном (ШаХ), раввином виленской еврейской общины, в качестве введения к книге поминальных молитв, посвященных памяти жертв. Автор не поучает читателей, но настоятельно указывает им: «Оденьтесь в рубище и посыпьте главы свои пеплом […] сокрушаясь о доме Израиля и народе Божьем, ибо погибли они в убийстве и бедствии»[27]. В конце он постановляет: «Я назначил для себя и для будущих поколений двадцатый день месяца сивана днем поста, траура и молитв»[28].

В 1655 году «Мегилат эфа» была включена в качестве приложения к широко известному труду «Шевет Иегуда» писателя начала шестнадцатого столетия Соломона ибн-Верда, в котором рассказывается об истории преследований, пережитых народом Израиля. Это подчеркнуло тенденцию ШаХа к трактовке погромов 1648/49 годов как возвращения к веку крестовых походов и к подчеркиванию момента жертвенности[29].

В 1653 году, через два года после публикации трудов Меира из Щебржешина и Шабтая ха-Коэна, в Венеции была опубликована наиболее значительная хроника событий, вызванных восстанием на Украине. «Пучина бездонная» Натана Ноты Ганновера оказалась наиболее популярным в последующие годы сочинением такого рода. Введение к этой книге кончается словами: «Вот слова автора, Натана Ноты, сына мученика, рабби Мозеса Ганновера Ашкенази (да будет память праведника благословенна, да отмстит Господь кровь его), жившего в святой общине Заслава, близ святой общины Острога в Волынской области, в стране России»[30].

Во время погромов на Украине Ганновер был, вероятно, относительно молодым человеком; он изучил Писание и служил проповедником в общине. Из его фамилии можно заключить, что его семья перебралась в Польшу из Германии во время тридцатилетней войны, хотя других аргументов в пользу этого предположения нет. Однако несомненна его эмоциональная привязанность к стране, где он вырос и жил. В книге сильно чувствуется его любовь к польскому еврейству и отчаяние, вызванное бедствием, постигшем его соплеменников, особенно волынских евреев.

Видя надвигающуюся опасность, Ганновер и его семья бежали из Заслава. После долгих месяцев странствий и сомнений относительно возвращения, после убийства отца в Остроге Ганновер пустился в дальнейший путь и наконец прибыл в Венецию (через Германию и Голландию). Позднее он переехал в Валахию, где был раввином в нескольких еврейских общинах, а в конце жизни стал раввином в Бради в Моравии, где в 1683 году был убит воинами какого-то венгерского дворянина, перешедшего на сторону турок, воевавших против австрийцев.

Помимо «Пучины бездонной», Ганновер написал еще несколько каббалистических трудов, сохранившихся в рукописи. В 1652 году по пути в Венецию он опубликовал в Амстердаме проповедь к празднику Суккот (праздник кущей), включая комментарий, связанный с праздником. Составленный им четырехъязычный словарь (иврит — идиш — латинский — итальянский) «Сафа брура» («Ясный язык») опубликован в Праге в 1660 году. Сборник молитв «Шаарей Цион» («Врата Сиона»), изданный в 1662 году, был очень популярен в свое время, и некоторые из включенных в него молитв можно обнаружить в более поздних молитвенниках[31].

Однако единственное произведение Ганновера, которому было суждено навсегда остаться в истории еврейской литературы — это его хроника событий 1648 года и последующих лет. Название этого труда произведено от Псалма 69:3 (рус. синод. перевод — 68:3): «Я погряз в глубоком болоте»; автор здесь использует двойное значение слова «Яван» — «трясина» и «Греция», намекая таким образом на украинских последователей греческой православной религии. В период Катастрофы второй мировой войны Яков Фихман в своем предисловии к новому изданию книги Ганновера на иврите подчеркивал, что «Натан Нота Ганновер смог показать в полном объеме ужас, выпавший на долю Израиля, включив его во всю судьбу народа»[32].

Хроника Ганновера воплощает все характерные черты стиля и дарований автора. Каббалист, он начинает и заканчивает свою книгу перечислением «гематрий» и выражением надежды на возмездие. Ученый ссылается на многочисленные исторические труды и пытается указать причины описываемых событий. Человек глубоких чувств, он выдвигает на передний план человеческое измерение трагедии. И наконец, писатель Натан Ганновер рисует судьбы людей, застигнутых бедствием; именно эти истории воспламеняли воображение многих последующих поколений. Уже в 1686-м в Амстердаме появилось новое издание книги, включая перевод на идиш. Более поздние издания выходили в Амстердаме (1725), Вандебеке (1738), Львове (1851), Варшаве (1872), Львове (1877), Кракове (1896) и пр. По этим датам заметно, что интерес к истории погромов середины семнадцатого столетия усиливался с подъемом современного антисемитизма. Описывая погромы 1919 гада на Украине, Дубнов ссылается на Ганновера; польские евреи обращаются к польскому переводу этого труда (1912 год, после первого забытого перевода 1823 года); французские, немецкие и польские евреи получили переводы книги соответственно в 1855, 1863 и 1878 годах. Возобновление интереса к «Пучине бездонной» очевидно во время Катастрофы, когда появились два новых издания — на иврите и на английском. И знаток Каббалы, и историк, и мудрый, и душевный человек — все стороны личности Ганновера внесли свой вклад в популярность и влияние его книги.

Иная судьба выпала на долю труда Абрахама бен рабби Шмуэля Ашкенази «Цаар бат рабим» («Многая беда»)[33]. Хотя Гурлянд считал себя первым публицистом этой хроники, остававшейся в рукописи до его издания, печатный экземпляр ее был обнаружен в библиотеке Фреймана во Франкфурте и опубликован Фридбергом в 1905 году[34]. По-видимому, ее автором был аптекарь, живший во Владимире-Волынском. В своих странствиях он достиг Венеции, где местный раввин рабби Моше Зхут написал предисловие к сочинению Ашкенази. В нем автор пытается следовать стилю и структуре «Цук ха-этим» и «Мегилат эфа». Он приводит некоторые детали и сведения, неизвестные из других источников, но сравнения с Ганновером или ШаХом не выдерживает.

После 1655 года (судя по комментарию) в Венеции было опубликовано произведение Шмуэля Файбиша «Тит ха-явен» (Тинистое болото, название восходит к Псалму 40:3 (39:3 рус. синод. перевод) «И извлек меня… из тинистого болота»). Но это всего лишь список общин, пострадавших от бедствия, к которому добавлено число жертв, сильно преувеличенное (680000 жертв). Упомянуто 276 уничтоженных общин, но в заключение фигурирует цифра в 140 общин[35]. Автор аккуратно отмечает случаи, когда евреи были взяты в рабство татарами или вынуждены были креститься перед угрозой неминуемой смерти. Целью этого «каталога» венского автора было, прежде всего, дать общие сведения о судьбе еврейских общин и их членов, не останавливаясь на судьбах отдельных людей и в подробностях относительно причин событий и их характера.

Плачи и молитвы, написанные непосредственно после погромов на Украине, конечно, были совсем иными[36]. После поминальной молитвы, опубликованной в Праге уже в 1648 году (на идиш) Йосефом бен Элеазаром Липманом[37], были написаны многочисленные молитвы — признанными авторитетами среди раввинов, например, Шабтаем ха-Коэном или Йом-Товом Липманом[38], раввинами и книжниками из общин, пострадавших от катастрофы (например, в Шаргороде)[39], из общин, расположенных далеко от Украины (община в городе Лешно)[40]. Ученик следовал по стопам учителя, как рабби Мордехай бен Нафтали Гирш, ученик рабби Шабтая Шефтеля Горовица[41]. Были слышны голоса и беженцев — рабби Моше из Нароля, раввина в далеком Метце[42] и жителей больших еврейских центров — Моше Галеви из Венеции, писавшего о Польше как о «месте изучения Торы, где Бог отдыхал»[43].

Естественно, во всех этих текстах упор делался на молитву человека, обращенную к Создателю, на необходимость признать грехи и понять связь между грешными делами и сущностью Божественного приговора. Тем не менее есть и различия. Если Йом-Тов Липман подчеркивает непоколебимость жертв, в молитве из Шаргорода указывается на их неотвратимость. Шабтай Горовиц считает, что эти события были вызваны «забвением Торы», Моше из Нароля оплакивает «милую Польшу, в науке и познаниях древнюю»[44]. Другими словами, в каждой молитве отражались личность и позиция ее автора.

В то же время молитва содержит вполне конкретные данные о событиях, которые к этому времени уже стали символами трагедии евреев Украины.

Особенно важны для исследователя данные о событиях, которые произошли во время последующих войн в Речи Посполитой в середине семнадцатого столетия — русской войны 1654–1655 гг. и шведских войн 1655–1660 гг. (главным образом, 1655–1656 гг.). В этот период, однако, перестали появляться работы, подобные тем, которые касались трагедии 1648/49 гг. — возможно вследствие усталости, вызванной годами убийств и эпидемий[45]. Лишь краткие записи и воспоминания зарегистрировали судьбу общин Литвы и Великопольши[46]. Поэтому особую важность приобретают молитвы по жертвам погромов, с одной стороны, и записи в книгах общин, с другой[47].

Как бы то ни было Ганновер единственный из еврейских писателей обратил внимание на страдания нееврейского населения на землях, опустошенных войной; он также попытался сформулировать свой взгляд на обстоятельства и причины бедствий 1648 года.

«Золотым веком» называли поляки десятилетие перед 1648 годом. На Украине были подавлены восстания казаков, огромные поместья магнатов превратились в полунезависимые государства. В 1640 году в одной лишь Киевской провинции 27 магнатов владели 68 % усадеб на селе и в городах (47678 и 70235); список возглавлялся Еремой Вишневецким, владевшим 7603 усадьбами, В Брацлавской провинции, где еврейские общины, такие, как Немиров и Тульчин, первыми пострадали в 1648 году, могущество магнатов проявлялось еще сильнее. Уже в 1629 году восемнадцать магнатов владели здесь более 80 % сельских усадеб (51—198 из 64—811). Список возглавлялся великим коронным гетманом Станиславом Концепольским с 18548 усадьбами; его роль в судьбе Богдана Хмельницкого подробно описана Ганновером[48]. Права владения Концепольского сократились даже в годы, предшествовавшие восстанию на Украине. Значительные участки земли, принадлежавшие Речи Посполитой, которые он арендовал, были отняты Еремой Вишневецким, самым могущественным среди украинских магнатов. В 1616 году семейство Вишневецких владело лишь 616 усадьбами; в 1640 году князь Ерема уже имел 7600 усадеб. В последующие годы, вплоть до 1645 года, его владения стали охватывать огромные территории к востоку от Днепра со столицей в Лубнах. В 1640 году он владел 38000 усадеб, 230000 жителей которых должны были платить аренду и оказывать своему хозяину различные услуги[49].

Вместе с аристократами прибыли и их помощники — мелкие дворяне и евреи. Последние пришли в качестве торговцев и ремесленников, а также, подобно мелкому дворянству, выступали в роли арендаторов деревень и поселков, плативших арендную плату магнатам; фактически они управляли хозяйством определенной местности[50].

«На них [местных жителей] смотрели как на низшие существа, и они становились рабами и услужающими поляков и евреев»[51]. В последних словах вводной главы Ганновер напоминает о положении украинцев. Казаки (т. е. реестровые казаки) считались воинами, «имевшими особые привилегии, подобно дворянству, и были освобождены от уплаты налогов. Остальные же украинцы были порабощенными несчастными людьми, слугами князей и дворян. „И делали их жизнь горькою от тяжкой работы над глиною и кирпичами, и от всякой работы полевой, от всякой работы, к которой принуждали их…“ (Исх., 1:14). Дворяне взимали с них тяжкие поборы, а некоторые прибегали даже к жестокостям и пыткам, пытаясь убедить их перейти в католичество. Так несчастны и унижены стали они, что всевозможные сословия, и даже низшие из них (то есть евреи), стали господами над ними»[52].

Причины восстания Ганновер видит в экономическом и социальном положении украинского населения. Вопрос религии, то есть нажима властей с целью заставить его принять церковную унию, был лишь дополнительной чертой польского правления на Украине. После подавления крупного казацкою восстания под руководством Наливайко (1596 г.) «его народ был еще более порабощен», хотя Ганновер и ошибочно датирует это восстание 1602 годом[53]. Подобным же образом он ошибается, датируя подавление восстания Павлюка 1639-м вместо 1638 года: Ганновер пишет, что восставшие «составили совет с целью стереть имя Израиля» и намеревались захватить Варшаву и возвести своего вождя на королевский трон. Это слухи и рассказы, явно собранные на еврейской улице и усугубленные впечатлением от убийства двухсот евреев, совершенным восставшими, голытьбой и отребьем, а не относительно обеспеченных и спокойных реестровых казаков.

Понимание существа проблемы и в то же время готовность верить слухам и цитировать ненадежные сведения являются характерными чертами Ганновера. Очевидно, что он не знал о встрече короля Владислава с представителями казацкой старшины, в том числе с Богданом Хмельницким, целью которой было вовлечение казаков в планируемую королем войну с Турцией. Можно также предположить, что Ганновер ничего не знал и о намерениях старого гетмана Станислава Концепольского сорвать королевские планы. Но некоторая информация о последних достигла еврейской улицы, и Ганновер подробно рассказывает о подозрениях старого гетмана относительно Хмельницкого, «человека, изощренного в совершении зла, человека со зловещими намерениями и могучего в войне»[54]. На смертном одре старый гетман взял с сына клятву избавиться от Хмельницкого. Сын вспомнил о ней, когда, испытывая финансовые затруднения (потерю государственных земель, захваченных по большей части Еремой Вишневецким), получил от богатого еврея-арендатора Захарии Собиленко совет конфисковать земли Хмельницкого. Ганновер осудил еврея — советчика магната, не подозревая, кстати сказать, что его гневные слова будут использоваться историками будущих поколений для целей, иногда противоположных позиций их автора: «Он собирал подати для помещика, что было обычным занятием евреев в королевстве [Мало]россии. Ибо они правили повсюду в [Мало]россии, что вызывало злобу крестьян и что послужило причиной резни»[55].

Однако Ганновер понимал, что евреи не представляли собой единого целого. Еврей, носивший ту же фамилию, Якоб Собиленко, предупредил Хмельницкого о нависшей опасности. Но этого было недостаточно, чтобы Хмельницкий изменил свою позицию по отношению ко всем евреям. В тюрьме, во время ночной беседы с пришедшими его навестить казацкими старшинами, будущий вождь украинского восстания сказал: «Знайте, что люди в Польше наглеют с каждым днем. Они принуждают наших людей к тяжкой работе. Не только воеводы их стали нашими господами, но и ничтожнейшие из народов правят нами. Сегодня это стало со мной, завтра это станет с вами. После этого они будут пахать поля на вас, как на волах»[56].

Неважно, были ли эти слова сказаны во время встречи; неважно, была ли эта встреча вообще. Ганновер пытался понять причины восстания, указывая на существовавшие социальные условия и на связь между судьбой украинского еврейства и польским господством на этих землях.

Трое авторов «хроник», писавших ранее Ганновера, не пытались нарисовать исторический фон или дать подробности событий, предшествовавших восстанию[57]. Но и они понимали необходимость начать рассказ с общего обзора событий. Меир из Щебржешина пишет в своем характерном стиле, что после смерти короля и до коронации наследника «греки (то есть, украинцы) объединились с татарами и, вооружившись луками, стрелами и прочим оружием, обрели такую силу, они и крестьяне, пашущие землю […] чтобы убить каждую живую душу и оставить себе женщин для бесчестья»[58]. Меир подчеркивает два основных элемента ситуации — союз между казаками и крымскими татарами, с одной стороны, и участие широких масс в восстании с другой. Излагая факты, он подчеркивает цели восставших — убийство и насилие. Общим для него и других авторов является то, что они понимали народный характер восстания. «Люди, жившие в городах, лесах и на селе» соединились с «озлобленными», жившими на границах, пишет Меир; «последовав совета Ахитофеля», Хмельницкий вошел в сговор с извечными врагами казаков, крымскими татарами[59]. «Крестьяне и виноградари, возделывающие землю, — говорит ШаХ, — собираются из близка и далека и подняли руку на короля»[60].

Еще один общий мотив всех еврейских хронистов этого периода то, что они видели общность судьбы евреев и поляков в событиях украинской войны и подчеркивали связь судьбы еврейства с бедствиями, постигшими польскую державу. Открытым остается вопрос, следовало ли это из «про польской» позиции авторов или даже из отождествления своих и польских судеб[61].

Прямую ссыпку на «польский аспект» можно найти лишь в самых ранних трудах, написанных под непосредственным впечатлением событий[62]. «Смотрите, — пишет Меир из Щебржешина, — когда король Владислав умер, перед тем, как король Казимир был коронован, греки и татары быстро объединились»[63]. А Йом-Тов Липман в своей поминальной молитве написал: «Сыны Греции и сыны татарской земли соединились, и, пока не было короля, вошли в страну и разрушили все преграды»[64].

Натан Ганновер точнее всех излагает порядок событий, информируя читателя о том, что привело к беспорядкам, восстанию и войне.

Он также приписывает особое значение смерти короля Владислава IV: «и все польское королевство стало подобно стаду без пастыря»[65]. Эта метафора прежде всего выражает зависимость евреев от королевской власти и общую незащищенность при бедствиях и беспорядках. Даже отец Владислава, король Сигизмунд III Ваза, в правление которого процветала антисемитская литература и Польша стала ареной многих еврейских погромов, представлен Ганновером, как «добрый и честный человек. Он любил справедливость и любил Израиль»[66]. Шабтай ха-Коэн пошел даже еще дальше: «Владислав, справедливый король, достойный быть среди праведных, ибо он всегда покровительствовал евреям и имел с ними союз»[67].

Не следует, однако, видеть в этих утверждениях нечто большее, чем выражение отношения подданного к правителю. Кроме князя Вишневецкого, ни один поляк не представлен в еврейских хрониках в положительном свете, будь то описания их отношения к евреям, или их политики вообще, или их побед на поле брани.

Распространение власти поляков на левобережье Днепра повлекло за собой усиление еврейской колонизации на этих землях. Когда разгорелись беспорядки и польская власть рухнула, евреи остались безо всякой защиты. В одном из немногих мест, где автор «Тит ха-явен» отходит от своей манеры ограничиваться лишь сухими цифрами числа жертв, он подчеркивает, через десять лет, в имперской Вене, далеко от Украины: «Евреи, жившие в других местах, все убежали и скрывались в глухих углах, а позднее пришли к князю по имени Вишневецкий в стране, называемой Литвою»[68]. По-видимому, здесь автор испытал влияние подробною описания Натана Ганновера: «И бежали все паны, имевшие владения в Заднепровье, а также и с правой стороны Днепра до города Полонное, — все они бежали, спасая живот. Если бы Господь не пощадил остатков наших, все бы мы исчезли, подобно Содому. Князь Вишневецкий (да будет благословенна его память) был со своим войском в Заднепровье. Он был другом народа Израиля и воином непревзойденным. Он отступал со своим войском к Литве, и с ним бежало около пяти сотен хозяев-евреев, каждый с женою и детьми. И неслись они словно на крыльях орлиных, пока не привел он их туда, куда они стремились. Когда опасность грозила с тыла, он приказывал евреям идти впереди; когда опасность грозила спереди, он выступал вперед, как щит и панцирь, а евреев оставлял позади»[69].

В свою очередь Ганновер несомненно испытал влияние поэтического описания, вышедшего из-под пера Меира из Щебржешина: «Великий князь Вишневецкий оказывал много справедливости евреям и творил им добро, ибо он был справедливый пан. Повсюду, где он видел опасность, он позволял евреям идти впереди, а он шел вслед за ними, [следуя] за ними, как щит и прикрытие, а если опасность была впереди, он шел вперед с большими силами. Подобно соколу над цыплятами парил он, и рассеивались преследующие при виде его. Подобно отцу, жалеющему детей своих, он оказывал милость, и Израиль и сыны его путешествовали без беспокойства от мятежников, ибо боялись они князя, господина своего»[70].

Но Польша потерпела сокрушительное поражение, и знаменитому герою пришлось отступить, даже бежать с поля боя, Ганновер показал, какую роль сыграло желание Вишневецкого отомстить за уничтожение своей собственности. Однако в конечном счете Вишневецкий является положительным героем его повествования. Именно Вишневецкий рассеял сомнения и страхи других польских политиков, героически сражался в боях при Константинове, Пилявце и Збараже, помогал другим польским воеводам, выручая их в случае необходимости; а когда его назначение на пост великого коронного гетмана было сорвано общими усилиями польских магнатов и Хмельницкого, он был отравлен магнатами[71].

Еврейские хронисты не питали иллюзий относительно позиции и действий других польских магнатов и панов. Они описывают высокомерие и преувеличенную самоуверенность гетмана Потоцкого перед битвой при Корсуне, а также ужас и панику побежденных, умолявших татар взять их в плен[72]; эгоизм помещиков и крупных землевладельцев по отношению к зависимым от них крестьянам[73]; панику сотни тысяч польской шляхты, отступавших из Пилявец и грабеж покинутых там ценностей[74]. Все это, конечно, не увеличивает симпатию к ним читателей.

Более того, когда прибыли известия о поражении под Корсунем и «бежали, спасая жизнь»[75] «евреи и громадная масса польских шляхтичей»[76], и достигли Немирова, шляхта предала евреев и выдала их убийцам. Ганновер пытается ослабить впечатление от этого предательства, рассказывая об уроках побоища в Тульчине, где поляки разоружили евреев-защитников города и открыли его ворота в обмен обещаниям, что восставших оставят в покое, но были самым жестоким образом перебиты. «Когда шляхтичи услышали об этом, их начали мучить угрызения совести, и с той поры они стали поддерживать евреев и не отдавали их в руки нечестивых. И даже когда украинцы много раз обещали панам неприкосновенность, те больше им не верили»[77]. И здесь подчеркивается общность судеб в час беды. Прежде чем их предали, евреи сражались, защищая Немиров и Тульчин, стояли на стенах Полонного, Львова и Замостья; враг был отброшен от Каменца, Сокаля, Брод и других городов благодаря совместным усилиям поляков и евреев[78]. Но когда, по мнению местного воеводы, евреи стали больше не нужны, им не позволяли искать защиты за крепостными стенами[79].

Более того, как подчеркивал Меир из Щебржешина, когда опасность проходила, баланс сил мог меняться. Когда затихли сражения на Волыни, евреи, укрывавшиеся в окрестностях Острога, «решили возвратиться домой: зачем будем погибать от голода, быть может, все обойдется благополучно». И многие возвратились домой. Между тем паны заключили соглашение с неприятелем, и вместе с ним напали на евреев. Так в этом городе дважды происходило избиение евреев, и «кровь их текла, словно ручей, а их тела стали добычей птиц небесных». Только вмешательство королевских наемников спасло остатки евреев от уничтожения: «Когда об этом услыхали немцы-воины, они отомстили панам и селянам и перебили множество их. Тогда же возвратились рассеянные за рекой Вислой и прятавшиеся в укрепленных городах евреи»[80].

Тем не менее, как признает Ганновер, готовность поляков допустить евреев к обороне, вне зависимости от причин, была для многих из последних единственным шансом на выживание: «если бы не это, не было бы надежды на спасение для остатков евреев»[81]. Другими словами, общая судьба соединила поляков и евреев на полях Украины. Восставшие украинцы не делали между ними различия. «Подобных злодеяний, как в этот год, не совершалось от сотворения мира, когда убивали людей из племени Эдом (поляков) и из племени, рассеянного меж иными народами. На полях и дорогах лежали убитые, и смешивалась их кровь, текшая ручьем»[82].

Начиная с побоища в Немирове, жертвами становились евреи, польские шляхта и духовенство[83]. Когда был захвачен город Бар, где укрывались беженцы из окрестностей, восставшие «убили всех евреев и панов в нем»[84]. После побоища в Тульчине, «голота…вернулась по домам с большой добычей в виде панского и еврейского золота, серебра, драгоценных камней и бриллиантов; с ними было также много пленных красивых женщин и девушек как полек, так и евреек»[85]. В глазах еврейских хронистов трагедией была и участь ксендзов, с которых заживо содрали кожу в Заславе[86] и дворянок, изнасилованных в Баре[87].

В тотальной войне никто не мог остаться в стороне. Она охватывала все новые и новые местности, даже еще до прибытия войск Хмельницкого. «И во всех местах, где проживали православные, последние, лишь только узнавали о случившемся, как восставали против своих господ и убивали всех панов и евреев, что были там, всеми возможными видами умерщвления»[88]. Хронисты понимали сущность общей судьбы жертв как судьбы меньшинства, окруженного морем ненависти. Когда эта ненависть вспыхнула, все различия между господином и слугой, между правящим и управляемым исчезли.

Но была ли трагическая судьба этих «меньшинств», то есть польской шляхты и преследуемых евреев Украины, единственным предметом интереса хронистов? В их трудах можно видеть, что судьба несчастных жертв регистрируется без учета национальной и религиозной принадлежности. Осенью 1649 года, после зборовского соглашения и возвращения польской шляхты на Украину, вернулись и «жалкие остатки евреев. Осиротевшие более чем настоящие сироты, они были неимущи и бедны, однако евреи и дома не нашли успокоения, потому что была чрезвычайная дороговизна и совершенно не было средств пропитания. Беднота из православного народа умирала тысячами и десятками тысяч от голода»[89] Возможно, среди этих голодающих нищих были и украинцы — жители Барышовки, которые дали евреям убежище во время погрома[90], и те жители Тульчина, которые пожалели уцелевших после резни[91].

Хроники не сообщают, что месть поляков — Вишневецкого в Немирове, Радзивилла в Пинске, Фирлея в Остроге — затронула только виноватых. К несущим возмездие войскам Фирлея присоединилось несколько сот храбрецов из еврейской бедноты «они также выступили отомстить своим врагам… они воевали против них и нанесли православным тяжкие поражения»[92].

И все же осознание трагической судьбы украинского населения связано со степенью его вовлеченности в события. Жители Пинска были наказаны за то, что впустили мятежников в город; украинское население Немирова — за измену и участие в резне. После зборовского соглашения татары выступили в поход на территорию, населенную украинцами. «По дороге татары жестоко расправились по городкам и деревням с православными, бунтовавшими против короля… Вся местность в округе двадцати верст была разорена и сожжена, а православные, которые жили там, частью были убиты, а десятки тысяч были уведены в плен. Остались только те, которые спрятались в лесах и оврагах… И отдыхала страна от войны весь 5410 год вплоть до Пасхи 5411 г.»[93].

Такова была цена мира, который был иллюзорным в стране, полной противоречий; в стране развивавшейся и заселявшейся, но полной ненависти и отрицания возможности сосуществования. Натан Ганновер пишет об украинцах: «Так они представляются любящими евреев, ведут с ними дружеские речи, утешают и увещевают мягкими словами и льстят им устам и своими и языком своим лгут перед ними, сердце же их неправо перед ними, и они не верны своему завету»[94]. Меир из Щебржешина написал о том же, но в своем стиле: «Высокомерные и жестокосердные сыны жестокосердных, лицемерные и двуличные (вот они прикидываются любящими вас, словно друзья детства, а в тайниках души они замышляют пролить вашу кровь)»[95]. Когда поток известий и слухов о побоище увеличился, ШаХ страстно писал: «Православные, называемые казаками — мерзкий народ жалких негодяев, разбойников и злодеев… Проклятая страна, называемая Украина»[96]. Известия о жестокостях прибывали отовсюду. Уцелевшие рассказывали о нападениях и грабежах, о том, как людей предавали в руки убийц, как погребали заживо.

Постепенно стиралась грань между свидетельствами и слухами. Ходили абсолютно идентичные рассказы о событиях, которые якобы происходили в разных местах. Впрочем, такие события действительно могли происходить в нескольких местах (как, к примеру, убийство детей[97] и «испытание их мяса на кошерность»[98], или удушение еврейских детей скамейками из синагоги в Тамошове и Бершади)[99].

Описания жестоких убийств 1648-49 гг. содержатся во всех еврейских описаниях события, в хрониках и молитвах. Вот только одно из описаний, иллюстрирующих грандиозность и ужас трагедии, постигшей еврейские общины. Те из евреев Заднепровья, кому не удалось спастись, присоединившись к отступающим войскам Вишневецкого, «погибли смертью мучеников от различных жесточайших и тяжких способов убиения: у некоторых сдирали кожу заживо, а тело бросали собакам, а некоторых — после того, как у них отрубали руки и ноги, бросали на дорогу и проезжали по ним на телегах и топтали лошадьми, а некоторых, подвергнув многим пыткам, недостаточным для того, чтобы убить сразу, бросали, чтобы они долго мучились в смертных муках, до того, как испустят дух; многих закапывали живьем, младенцев резали в лоне их матерей, многих детей рубили на куски, как рыбу; у беременных женщин вспарывали живот и плод швыряли им в лицо, а иным в распоротый живот зашивали живую кошку и отрубали им руки, чтобы они не могли извлечь кошку; некоторых детей вешали на грудь матерей, а других, насадив на вертел, жарили на огне и принуждали матерей есть это мясо; а иногда из еврейских детей сооружали мост и проезжали по нем. Не существует на свете способов мучительного убийства, который бы они ни применили; использовали все четыре вида казни: побивание камнями, сжигание, убиение и удушение»[100].

Сообщения уцелевших жертв, естественно, крайне редки. И снова Натан Ганновер дает нам свидетельства из первых рук, личные и человечные, трогающие своей безыскусностью. Беззащитная, приходящая в движение от слухов и надежд, управляемая сильнейшей из эмоций — страхом — такой нам предстает человеческая масса, среди которой оказался Ганновер во время бегства из Заслава. «Мы не были уверены, что местные жители — сплошь православные — не нападут на нас сами… У кого была своя телега — уезжал на ней; у кого не было ни лошади, ни телеги — хоть у него и были средства, чтобы приобрести их, — не успевал это сделать, и с женой и детьми уходили пешком, оставив все добро дома».

Три всадника нагнали толпу беглецов, сообщив ложные известия, будто их преследует враг: «Сейчас же наступило невероятное смятение среди евреев. Все они побросали со своих телег серебро, золото, платья, книги, подушки, перины — для того, чтобы быстрее бежать, спасая свои жизни… Некоторые бросали все — и лошадь, и телегу со всем, что было на ней, даже жен и детей — и бежали в страхе в леса, а многие мужчины и женщины, когда наступило это смятение, побросали своих детей и спасались по лесам и оврагам»[101].

Но их никто не преследовал. Разве что страх, дурные известия и память о страшной судьбе собратьев, поглощенных пламенем ненависти. Они продолжали двигаться, каждое утро благодаря Господа за еще одну ночь, проведенную в нееврейском постоялом дворе. Когда беженцы достигли собственно Польши — к западу от Вислы, — они стали жертвами голода и болезней и потеряли остатки своего имущества. Когда пришла весть о польском наступлении, они вернулись вслед за войсками, но не пошли далее Заслава. Ни один еврей или польский пан не отважился двинуться дальше на восток.

Это свидетельство беженца, в панике покинувшего свой город, свой дом и имущество, является уникальным. Судьба же тех, кому не удалось покинуть осажденный город (Люблин в 1655 году), описана в книге, опубликованной в 1669 году в Амстердаме раввином Шмуэлем Кайдановером (МаГарШак): «Все мое имущество было взято у меня, деньги, золото и домашние мои. Две моих дочери были убиты для святости Имени… И все мои святые писания отняли проклятые православные… И бросили меня на улице избитого, и мазали меня кровью убитых… Голоден и алчущий, наг и бос я, ибо сорвали с меня одежду и сейчас, в одной лишь рубахе, гол я. И много раз выводил враг меня на смерть и протягивал я шею свою, как скот на бойне»[102].

Зять Меира из Щебржешина, Цви, вместе со своим братом, Давидом, пытались похоронить тела убитых во время резни. Когда они это делали, их захватил отряд мятежников. У Давида не было денег, чтобы откупиться от пленивших его, и он был зверски убит. Цви же смог откупиться и дожил до вечера, когда его «владелец» стал играть в карты с приятелем. На кону стояла жизнь еврея. Если бы он проиграл, он убил бы его собственными руками. К счастью, он выиграл, и Цви смог сам рассказать о своих приключениях.

Авторы хроник и молитв писали о несчастьях еврейских общин в восточном пограничье Речи Посполитой. В западных провинциях, в еврейских общинах, которые вскоре тоже пострадают от шведов и поляков, книги записей зафиксировали подробности событий и имена убитых[103]. В восточных общинах таких записей не сохранилось.

Только молитва «Эль мале рахамим» («Боже милосердный») и заметки аббата местного монастыря свидетельствуют об избиении евреев, изгнанных из Могилева московской армией, которая должна была бы их защитить (1655 г.)[104]. Лишь судебные записи[105] содержат данные о борьбе и судьбе евреев, изгнанных из Витебска.

Так как прямых свидетельств не было, видимость фактографии часто создавалась повторением мотивов, известных по событиям в других местах. Рассказ Меира из Щебржешина о еврее, убитом в то время, когда, накрывшись талесом, он предавался глубокой молитве в синагоге, может быть непосредственным свидетельством. Но тот же образ встречается и в «Цаар бат рабим» — в описании резни в Полонном[106], и даже в повествовании самого Меира, когда он рассказывает о смерти раввина в Лубнах (далеко в Заднепровье), встретившего свой смертный час, завернувшись в свитки Торы. Рассказ о девушке, покончившей самоубийством, чтобы избежать брака с казаком[107], проник сперва в еврейский фольклор, а затем даже в художественную литературу. И хотя не было свидетелей смерти рабби Йехиэля Михеля в Немирове, появилась запись разговора между рабби, его матерью и их убийцей; молитва, написанная Эфраимом бен Йосефом из Вжесня, говорит о том, что рабби был убит после того, как его руки и ноги были отрублены[108]. Но та же молитва, в которой описывается и резня в Немирове, начавшаяся с убийства тысячи человек и смерть жен, пришедших оплакать своих мужей, создает впечатление того, что авторы ее полагались на свидетельства очевидцев. Иегуда из Шнейдемюля (Пила) сделал краткую запись о судьбе еврейских общин в Великопольше весной 1656 г.: «…и когда разлилось уничтожение, оно не отличало добра от зла. Убивали всех, кого встречали, многими разными ужасными способами»[109]. Меир из Щебржешина написал об изнасиловании еврейских девушек и женщин в его городе и том, что после насилия их бросили нагими[110]. Эти же образы вновь появляются в описании событий в местах, где авторы не могли иметь прямых свидетельств. В одно и то же время пришло подтверждение, что татары брали в полон «мальчиков, девочек и красивых женщин»[111]. Это случилось в Немирове, Баре, Нарале и других местах. В Щебржешине трупы бросались в грязь вместе со свитками Торы, и земля была покрыта порубленными телами[112]. В каждой общине сыны Израиля погибли «от различных жесточайших и тяжких способов убиения»[113].

Татарский плен или переход в христианство часто были единственным спасением от жестокой смерти, и хронисты не скрывают этого факта. Натан Ганновер и Габриэль Шусбург рассказывают о целой еврейской общине Животова, сдавшейся в татарский плен[114]. Меир из Щебржешина, Натан Ганновер и Шмуэль Файбиш Файдель упоминают о случаях отступничества, и не только женщин[115]. Однако у большинства жертв такого выбора не было. Убийцы расправлялись со своими жертвами, сначала пытая их[116]. Однако в массе своей евреи отвергали искушение спасти свои жизни ценой отступничества. Йом-Тов Липман записал в своей поминальной молитве: «И мужчины, и женщины со рвением славили Имя Божье; они взывали друг к другу, говоря: „Слушай, Израиль, Господь Бог наш, Господь един; мы хотим воспеть его“, говорили все, пока никого не осталось [в живых]»[117]. Это произошло со многими еврейскими общинами на Украине.

В отдельных случаях «несчастные сами предлагали себя в жертвы»[118]. В других местах евреев убивали только после того, как город был захвачен. Когда евреи-защитники Тульчина были предательски разоружены своими союзниками-шляхтичами, рабби Элиэзер убедил их не пытаться отомстить шляхтичам, так как это могло бы отразиться на судьбе остальных евреев. Перед лицом скорой смерти от рук осаждавших раввины «призывали святой народ прославить Имя и не изменять своей вере. Все ответили: „Слушай, Израиль, Господь Бог наш, господь един“»[119]. Меир из Щебржешина добавляет, что родителей убивали раньше детей, и что дети погибали только тогда, когда отказывались отступить от веры отцов[120]. Абрахам бен Шмуэль Ашкенази, автор «Цаар бат рабим», приводит подробности, неизвестные из предыдущих описаний, но особенно подчеркивает готовность умереть «во славу Имени». Услышав слова рабби Элиэзера, евреи обнялись и поцеловались, прося и получая прощение друг у друга. И когда пришли палачи, евреи воскликнули громкими голосами: «Да не будет у тебя иных богов, — и произнесли: „Слушай, Израиль“… и были и такие, кто, взяв детей на спины, прыгали в глубину реки, дабы после них они не стали бы отступниками»[121].

В своем описании гибели евреев Гомеля Ганновер упоминает, что «бесчисленные тысячи умерщвлены во славу Имени»[122]. Габриэль Шусбург и Шабтай ха-Коэн подчеркивают твердость еврейских жителей Гомеля, когда им предложили спасти жизнь ценой обращения в христианство[123]. Меир из Щебржешина даже приводит ответ членов общины на призыв своего раввина: «Если мы грешили против Бога и Закона, как же мы можем просить милости Божией, если не жертвою крови нашей. Отдадим же себя на смерть, и, быть может, он простит нам наши прегрешения»[124].

В час смерти убийцы сказали: «Вы сами повинны в пролитии своей крови и сами создаете повод к тому, чтобы вас убивали…» На это отвечали евреи: «Вы напрасно мешкаете и не убиваете нас… Господь наш един на Земле и на небесах, а вы только являетесь его посланцами. Ведь Господь взыскивает с нас долги руками таких грешников, как вы, наши враги и неприятели!»[125].

В подобных фразах выражено желание понять сущность бедствия, постигшего народ Израиля. Оно сравнивается с разрушением Второго Храма[126] и уничтожение 744 общин делает размер бедствия еще большим, чем разрушение Иерусалима[127]. Йом-Тов Липман, упоминая несчастья 1648 года, вспоминает о делах Амалека[128]. Рабби Моше из Нароля после долгих странствий поселился в Метце, далеко от Польши. Там он написал элегические строки о гибели польского еврейства: «О, нежная Польша, в учении и в знании древняя, и теперь блуждающая в изгнании, в печали и одиночестве»[129].

Естественно выступает вопрос — почему? Простейшим непосредственным ответом было: «за прегрешения наши». Меир из Щебржешина в этом был убежден. Габриэль Шусбург, само название книги которого «Врата покаяния» («Петах тшува»), объясняет его позицию в этом вопросе, подчеркивая, что и Второй Храм был разрушен из-за зависти и ненависти. Простым заключением отсюда было: «каждый кто мог воспротивиться и молчал, и не привел Израиль на пути праведные, может считать всю кровь, пролитую во Израиле, как бы пролитою им»[130].

Эта позиция становится еще более ясной в молитвах, сочиненных в связи с бедствиями польского еврейства. Шабтай Горовиц сказал в своей поминальной молитве на 20 число месяца сивана о «забвении заповедей и животворящей Торы»[131], а Мордехай Гирш из Кремзира подчеркивает в рефрене своей молитвы: «Горе нам, ибо мы грешили»[132].

К этому ответу пришли и сами жертвы. Вопрошающий о грехах младенцев и других невинных страдальцев может найти ответ в словах Абрахама Ашкенази: «Они были наказаны такой страшной смертью не за свои грехи, но за грехи поколения в нашей или иной стране»[133].

Но уже Натан Ганновер понимал, что объяснение такого типа не дает исчерпывающего ответа. В заключительных строках своей книги он бросает иной свет на главную причину трагедии, признавая чистоту тех, кто пал ее жертвой: «а ведь известно, что со дня разрушения Святого Храма праведники несут наказание за грехи современников»[134].

Эта формулировка очень близка к отождествлению жертв резни середины семнадцатого столетия с мучениками времен крестовых походов; такое отождествление было сделано официально путем принятия соответствующего решения еврейскими советами Речи Посполитой и, что было более важно, санкционировано мнением авторитетных раввинов[135]. Бедствия годов ТаХ-ТаТ были лишь звеньями в долгой истории страданий еврейского народа, суть которых заключалась в жертве для вящей славы Божьей. По этой причине упор делался на выборе, стоявшем перед жертвами украинской трагедии, которые, в сущности, не имели выбора и свободы решать и выбрали смерть и жертву не по своей свободной воле. Отсюда постоянно повторяющееся утверждение, что смерть их была «во славу Имени» даже тогда, когда источники показывают, что такой возможности свободы выбора не представлялось. Если людей убивали лишь потому, что принадлежали к еврейскому вероисповеданию, этого было достаточно, чтобы считать их мучениками святой веры и погибшими во славу Господа.

Каким же рисуется образ еврея и еврейской общины в трудах, написанных ее членами в трагические годы, о которых идет речь? «Народ как рассеянное стадо»[136], «племя, рассеянное между народами»[137]. Среди евреев были люди, умевшие обращаться с оружием и готовые сражаться, но они были преданы и брошены своими временными союзниками в беспомощном положении; если бы евреи стремились к мести, это вызвало бы лишь дополнительные страдания еврейской общины. Беспомощные родители видят, как их детей пронзают копьями[138]; пережившие резню и скрывающиеся в лесах безропотно сдаются убийцам[139]. Только гордость и надежда остаются им — гордость смерти с достоинством и надежда, что эта смерть послужит какой-то цели. Когда не было возможности бегства, жители Полонного, «не защищаясь, шли на заклание»[140]. И, не видя возможности бегства, они спасали свое достоинство, достоинство преследуемых и убиваемых евреев. Лишенные всего и изгнанные в поля вокруг Гомеля, они призывали убийц прийти и сделать свое дело.

Гордость преследуемой жертвы, гордость членов рассеянной общины… И во имя этих жертв, рабби Йом-Тов Липман взывает в своей молитве: «Боже милосердный собери рассеянных, в память о мучениках»[141]; в далекой Венеции рабби Яков бен Моше Галеви пишет: «Да смилостивится Бог над изгнанниками и над всем народом своим с ними вместе, и да исполнятся слова пророка, и да пошлет Господь избавителя Израилю»[142]. В завершающем предложении «Пучины бездонной» Натан Ганновер выразил надежды своего поколения — поколения жертв, переживших трагедию и ее свидетелей: «Как воздаяние за это, да внемлет Господь нашим молениям, соберет воедино рассеянных по всем четырем концам земли сынов Израиля и пришлет скоро, еще в наши дни, праведного Машиаха Амен»[143].

Одним из немногих доступных советскому издателю исследований еврейских хроник была давняя статья С.Я. Борового[144]. И способ представления прошлого, и сделанные в этой статье выводы предопределены господствовавшим в то время в советской историографии методом. Однако более внимательное рассмотрение статьи позволяет увидеть и другие аспекты. Кроме попыток публикации исторических источников, прерванных в конце двадцатых годов «реорганизацией» исторической науки, статья впервые давала советскому читателю возможность получить подробную информацию о еврейских источниках, посвященных событиям 1648–1649 годов. Хотя Боровой и подчеркивает их про польский характер, он также показывает их значительную ценность для исторического исследования и большую степень достоверности по сравнению с польскими или даже украинскими источниками. В потоке слов, доказывающих верность исследователя предписанной линии исторического анализа, находится место для указания на роль общераспространенного в народе антисемитизма в судьбах евреев в период массовой социальной и национальной борьбы украинского народа, на «пропаганду со стороны духовенства, отравлявшую сознание народных масс ядом антисемитизма, а также враждебное отношение к евреям со стороны украинского мещанства и дворянства, в основе которого лежали экономические причины. Все это поставило значительную часть еврейского населения Украины вне антипольского и антифеодального движения. В этом причина огромной трагедии, постигшей еврейские народные массы в это время, и ее бесчисленных жертв, понесенных ими». Эти слова помогают увидеть в ином свете обязательные декларации автора относительно социального расслоения еврейского общества на Украине в годы восстания.

И еще одно. В начале своей статьи, не цитируя дословно, Боровой напоминает слова Маркса о польском еврействе и делает из них вывод о невозможности написать историю Украины, не принимая во внимание роль и значение еврейского элемента. Другими словами, если полностью осознать политическую действительность СССР 1940 года, Боровому удалось сказать своим читателям о том, что они не могут и не должны забывать или способствовать забвению истории евреев[145].

Избранная библиография (Составил Владимир Левин)

Издания и переводы:

Впервые хроника Натана Ноты Ганновера «Пучина бездонная» была опубликована в Венеции в 1653 г. (репринт — см. Литература, № 85) и переиздана в Дигернфурте в 1727 г. С тех пор она неоднократно переиздавалась; последнее научное издание на иврите вышло в 1966 г. под редакцией И. Гальперина (№ 71). Первый перевод хроники на идиш появился в Амстердаме в 1686 г.; современный перевод был выполнен З.-В. Лацким-Бертольди и напечатан в 1938 г. в книге Я. Шацкого (№ 86). Перевод на французский язык был сделан Д. Леви в 1855 г. (№ 34), на немецкий язык С. Кайзерлингом в 1863 г. (№ 32), на польский — М. Балабаном в 1912 r. (№ 25), на английский — А. Мешем в 1950 г. (№ 28).

Пересказы хроники Ганновера на русском языке впервые появились в середине прошлого века (№ 7, 15). Первый же перевод на русский язык был сделан Соломоном Манделькерном в 1878 г. (№ 6).

Книга Мейера бен Шмуэля из Щебржешина «Бедствия времен» впервые была напечатана в Кракове в 1650 г. (перепечатана Х.-Й. Гурляндом (№ 66), том 4, с. 11—129. Репринт — № 85), затем в Салониках в 1652 г. В 1656 г. книга была издана в Венеции под именем Йегошуа бен Давида из Львова (перепечатана Х.-Й. Гурляндом (№ 66), том 4, сс. 130–146). На русский язык она была переведена И. Берлиным в 1859 г. (№ 17).

Литература на русском и украинском языках

1. Боровой, Саул, «Национально-освободительная борьба украинского народа против польского владычества и еврейское население Украины», Исторические записки, 9 (1940), сс. 81— 124.

2. Вишницер, Марк, «Общий очерк политической и социальной истории евреев в Польше и Литве. Десятилетие погромов (1648–1658)», История еврейского народа, т. XI (I), Москва, изд. «Мир», 1914, сс. 67–74.

3. Вишницер, Марк, «Хмельничина», Еврейская энциклопедия, т. 15, СПб., [1913], сс. 645–647.

4. Владимирский-Буданов, М., «Передвижение южно-русского населения в эпоху Богдана Хмельницкого», Киевская Старина, 1888, 7, сс. 92–94. Рецензия: Дубнов, Семен (псевд. С. М.) Восход, 1889, № 8.

5. Талант, Илья, «К истории поселения евреев в Польше и Руси вообще и в Подолии в частности», СПб, 1897.

6. [Ганновер, Натан Ноте], Богдан Хмельницкий. Летопись еврея-современника Натана Ганновера о событиях 1648–1652 годов в Малороссии вообще и о судьбе своих единоверцев в особенности, Пер. Соломон Манделькерн, Одесса, 1878 (репринт — Тель- Авив, 1986, второе издание — Лейпциг, 1883).

7. Гинстлинг, В., «Резня на Украине во время Богдана Хмельницкого», Приложение к «Гакармель», 1861, № 33, сс. 1–2.

8. Гретц, Генрих, «История евреев», СПб, 1888, т. 10, сс. 48–75 (Второе издание: Одесса, 1909 — т. 11, сс. 48–74).

9. Дубнов, Семен (псевд. С. Мстиславский), «Бедствия евреев на Украине в 1648–1652 гг.», Рассвет 1882, № 24, сс. 915–919, № 25, сс. 956–961, № 37, сс. 1434–1436, № 39, сс. 1498–1500, № 40, сс. 1532–1534.

10. Дубнов, Семен, «История евреев в Европе», т. 4, Рига, 1937, сс, 9-33.

11. Ефименко А. Я. Бедствия евреев в Южной Руси в 17 в. (По поводу кн. Гретца «История евреев от эпохи Голландского Иерусалима до падения франкистов»), Киев, 1890. Отт.: Киевская старина, 1890, № 6, сс. 397–408.

12. Затуловский, М., «Раввинские книги времен Хмельницкого», Киевская Старина, 15 (1896), сс. 98—100.

13. Костомаров, Николай, «Богдан Хмельницкий», тт. 1–2, СПб 1904 (репринт — Гаага 1967).

14. Легкий, В.И., Крестьянство Украины в начальный период освободительной войны 1648–1654 гг., Ленинград, 1951.

15. Летопись самовидца о войнах Хмельницкого. Издание Императорского Общества Истории и Древностей Российских, Москва, 1846, сс. 11–12.

16. Маггід, Давид, «Події 1648–1656 на Україні і Польщі в єврейській літературі 17–18 ст.», Збірник праць єврейської історично-археографічної комісії, 2 (1929), сс. 247–271.

17. [Меир бен Шмуэль из Щебржешина], Бедствия времен. В память бедствий, постигших евреев в 408 и 409 гг. (1648 и 1649) в Украине, Подолии, Литве и Белоруссии от соединенных бунтовщиков (под начальством Богдана Хмельницкого). Составлено Егошею, сыном львовского раввина, праведника Давида (из Замостья), Пер. Моисеем Берлиным, Чтения в Обществе Истор