Book: Уго Чавес. Одинокий революционер



Уго Чавес. Одинокий революционер

Константин Сапожников

УГО ЧАВЕС

Одинокий революционер

Однажды мальчишкой, в глухом провинциальном городке, он вдруг сказал приятелю: «Вот увидишь, я стану президентом страны!» Вряд ли в столь юном возрасте он отчётливо представлял себе, что это такое — быть президентом. Но Уго произнёс эти слова с такой уверенностью, словно они были продиктованы ему свыше.

Потом на разных этапах взросления в разговорах с друзьями тема его неизбежного президентства всплывала не раз. Он и сам начал верить в то, что его судьба предопределена на небесах, что ему предназначена особая роль в истории. В декабре 1998 года Уго Рафаэль Чавес Фриас был избран президентом Венесуэлы.

За прошедшие годы он делал всё, что в его силах, для разрушения старого мирового порядка и построения нового. Баталий предстоит ещё много. Поэтому Чавес не собирается складывать оружие в самый разгар битвы. Он намерен оставаться на президентском посту так долго, как того потребует его титаническая миссия.

Глава 1

«БЕНИТО АДОЛЬФ УГО ЧАВЕС…»

Уго Чавес, наиболее известный в России латиноамериканский политик после Фиделя Кастро, привлекает внимание полемичностью своих взглядов, выпадами в адрес США, оригинальностью высказываний, экзотичностью манер и поступков. Правда, отношение к нему в России весьма запутанное: то ли Чавес — левый политик новой волны, объявивший мирную Боливарианскую революцию, то ли — очередной «каудильо» с популистской риторикой.

«Образ Чавеса», созданный на Западе для всемирного потребления, не соответствует стереотипу «образцового демократического политика». Этот виртуальный Чавес — диктатор и тиран. Он безнадёжно аморален, беспринципен, склонен к экстремизму и потому поддерживает связи с арабскими террористами, колумбийскими партизанами и ультралевыми группировками по всему миру. Чавес — это источник сплошных импровизаций, трюкачества и эпатажа. Из-за конфликтивности его прозвали «Уго — сталкивающийся автомобильчик». Плюс ко всему этому подозрительная дружба с политиками, которых Запад причисляет к изгоям.

В сравнительный ряд идентичных Чавесу типажей включают Сталина, Гитлера, Муссолини, Хусейна, Милошевича и других «сильных людей» прошлого. Бывший посол США в Венесуэле Отто Рейч (кубинские корни, антикастрист) не озабочивается в выборе формулировок, когда речь заходит о Чавесе. Для Рейча, остающегося ведущим специалистом по Латинской Америке в администрации США, нет никакой разницы между венесуэльским президентом, Гитлером и Муссолини: «Чавес намерен поставить под свой контроль средства массовой информации, чтобы обманывать венесуэльский народ, превратить школы в систему коммунистической обработки и покончить с частным сектором. Если проанализировать суть „Социализма XXI века“, как Чавес называет будущее Венесуэлы, то станет понятно, что речь идёт о том же самом, что творили Муссолини в Италии и Гитлер в Германии накануне своих экспансионистских авантюр. Это фашизм!» По мнению Рейча, высокие цены на нефть сделали Чавеса «богатым и опасным», а свержение его в апреле 2002 года было не государственным переворотом, как заявила ОАГ, а «народным восстанием».

В Венесуэле созданный оппозицией для внутреннего потребления виртуальный Чавес не менее отвратителен: он безжалостно преследует своих политических оппонентов, душит свободу слова, закрывает телеканалы, создаёт культ личности сталинского типа. Одним росчерком пера он уволил с работы тысячи сотрудников государственной нефтяной компании PDVSA[1], бездоказательно обвинив их в саботаже. Он приучает детей к употреблению наркотиков, публично жуя листики коки, которые привозит ему из Боливии не менее подозрительный тип — индейский президент Эво Моралес. Какой ужас, Венесуэлой правит наркоман! Венесуэльцев пугают, что пребывание Чавеса на президентском посту грозит им неисчислимыми бедами. Рано или поздно Вашингтону придётся включить Венесуэлу в «ось зла». Последствия этого будут драматичны и для «диктатора», и для всех венесуэльцев.

Опасность Чавеса видят в том, что он «непредсказуем». У него слишком много идей («типичный шизофреник»!). Он самозабвенно болтлив, и в характерном для себя запале часами вещает перед восторженными массами, не используя шпаргалок («ещё одно доказательство шизофрении»!). Чавес легко переходит от темы к теме, зачаровывая потоком слов толпу, которая обычно состоит из малограмотных люмпенов и потребителей правительственных подачек. Для поддержания интереса к своим речам Чавес нередко пританцовывает и поёт на трибуне, компрометируя авторитет президентской должности. Не по этой ли причине оппозиция советует: вам, камарада Чавес, с вашей жизнерадостной тропической натурой лучше всего выступать в развлекательном телевизионном шоу или в клубе «Тропикана» на обожаемой вами Кубе?

Один из многочисленных критиков Чавеса, мексиканский писатель Карлос Фуэнтес как-то сказал, что голова у венесуэльца похожа на большую мусорную свалку, которая образовалась из всего того, что за ненужностью выбрасывается на помойку (в виду имеются идеи, концепции, доктрины). Для Фуэнтеса венесуэльский лидер — это «плаксивый демагог»: «Он был близок к утрате власти. Прибег к защите церкви. Исходил слезами. Это человек без содержания, тропический Муссолини четвёртой категории. Не имеет какого-либо реального веса». Чтобы оттенить «незначительность» Чавеса, Фуэнтес сравнил его с Фиделем Кастро, назвав кубинца «подлинной личностью, настоящим мужчиной», с которым можно не соглашаться, но которого нельзя не уважать. На фоне Кастро, по словам Фуэнтеса, венесуэлец «выглядит комедиантом, импровизатором».

Колумбийский писатель Габриэль Гарсия Маркес после беседы с Чавесом накануне его вступления в президентскую должность вдохновился на статью «Загадка двух Чавесов». Маркес обошёлся без крайностей в оценках, но завершил статью такими словами: «В то время, когда он удалялся в окружении свиты из увешанных наградами военных и новоиспечённых друзей, меня потрясло озарение, что я только что путешествовал и с удовольствием говорил с двумя прямо противоположными персонажами. Одному из них непреклонная судьба предлагает возможность спасти его страну. Другой — иллюзионист, который может войти в историю как ещё один деспот».

В журнале «Плейбой Бразил» появилась статья «Как создаётся идол латиноамериканских левых» с такой преамбулой: «Вы хотите прославиться, как Че Гевара, но без винтовки в руках, не прячась в густом кустарнике, не попав в засаду и не погибнув? Вы мечтаете стать таким же известным, как рок-звезда? Вы хотите объехать весь мир и стать объектом поклонения миллионов фанатиков социализма? Поучитесь у Чавеса, как это делается».

Чавеса обвиняют в «неискренности» его дружбы с Фиделем Кастро. Дескать, венесуэлец с нетерпением ждёт смерти кубинского патриарха, чтобы перехватить бразды правления «левомарксистским интернационалом». Даже специальный термин появился: globalchavetización — «глобальная чаветизация». А с каким восторгом западные СМИ раскручивали «видеокартинку» с королём Испании, который на Иберо-американском саммите[2] раздражённо выкрикнул по адресу Чавеса: «Заткнись же!» Королю Хуану Карлосу не понравилось, что венесуэлец, выступая, несколько раз назвал бывшего премьер-министра Испании Аснара фашистом. Королю крупно повезло, что Чавес отвлёкся в эту минуту и не слышал его оскорбительной реплики. Скандал мог приобрести грандиозный характер. О примирении сторон писалось намного меньше. Его пришлось ждать семь месяцев. За кулисами активно действовали испанские банкиры и нефтяные компании. Угроза Чавеса о национализации висела как дамоклов меч. По дипломатическим каналам всё-таки удалось договориться о встрече. В июле 2008 года президент прилетел на Мальорку, где находится летняя резиденция короля. Дружеское рукопожатие поставило крест на инциденте в Сантьяго-де-Чили. Светские хроникёры не сообщили, какой подарок привёз Чавес королю, но Хуан Карлос вручил гостю футболку со знаменитой фразой. Встреча в 2009 году была ещё более внепротокольной. «О, ты отрастил бороду, стал совсем как Фидель!» — пошутил Чавес. Хуан Карлос провёл рукой по рыжеватым волосам: «Да, я решил немножко сменить look».

Снисходительно-насмешливый тон в отношении Чавеса проник в либеральные СМИ России, которые следуют стереотипам подачи венесуэльца западными массмедиа. Российские журналисты любят называть Чавеса «венесуэльским Жириновским». Если верить им, то какими-либо реальными достоинствами «крутой мачо» Чавес не обладает, разве что «крепким мочевым пузырём», который позволяет без перерывов произносить многочасовые речи. Ещё венесуэлец славится умением словесно «опустить» обидчика, и при этом цитируют бывшего премьер-министра Англии Блэра, который как-то сказал, что Чавес среди лидеров современности обладает «наилучшей линией по штамповке оскорблений».

***

Как же надо бояться человека, какую опасность видеть в нём, чтобы задействовать для его компрометации всю мощь «чёрной пропаганды»?! Такой карикатуризированный Чавес нужен и для того, чтобы реальный, достоверный президент Венесуэлы не затмевал неолиберальных политиков, которые, однозначно ориентируясь на защиту интересов капитала, претендуют попутно и на всенародную любовь.

Искажённый «образ диктатора-марксиста» годами транслировался на среднестатистического потребителя информации в России, поэтому не удивительно, что у россиян возник такой невнятный стереотип восприятия личности Чавеса и его «то ли боливарианской революции, то ли социалистической реформы, то ли перестройки по-венесуэльски».

Расшифровать феномен Чавеса и его политического курса пытаются многие: иногда с симпатией, порой с недоумением, чаще, как видим, — с враждебных позиций.

Бывший генеральный прокурор Венесуэлы Хесус Петит да Коста входит в число «профессиональных» античавистов: «Камарада Чавес является таким же коммунистом-сталинистом, как Фидель Кастро. Чавес обучает на Кубе кадры своей будущей, единственно дозволенной в Венесуэле партии. С помощью кубинских учителей и врачей, а также венесуэльцев, которым промыли на Кубе мозги, он готовит в стране благоприятную почву для её функционирования. Организуя отряды резервистов, Чавес стремится к созданию Красной армии, которая заменит нынешнюю Национальную армию. Для этой же цели используются кубинские военнослужащие, исполняющие функции советников. Чтобы замаскировать свои подлинные планы и дождаться „созревания условий“, Чавес использует имя Боливара. На самом деле он руководствуется указаниями Фиделя Кастро по всем вопросам формирования внутренней и внешней политики Венесуэлы».

В ином ключе интерпретирует Чавеса журналистка Альма Гильермоприето («Нэшнл Джиогрэфик»): «Лидер Венесуэлы может быть непредсказуемым и не внушающим особого доверия, но это выдающийся деятель, и он усвоил один крайне важный урок, который другие, более осторожные политики, оставляют без внимания: в мире гораздо больше голодных бедняков, мечтающих о хорошем будущем, чем богачей, жаждущих сохранить прошлое».

Журнал «Тайм»[3] включил Чавеса в число ста наиболее влиятельных персонажей нашего времени. Для журнала принципиально несостоятельно проведение параллелей между Чавесом и Фиделем Кастро, поскольку кубинец в годы холодной войны получал поддержку от Советского Союза, установил строжайший контроль над прессой, демонстрировал во всех своих решениях качества диктатора. Венесуэлец во многом отличен от него. Он является «самодостаточным революционером», который позволяет диссидентство и критику в свой адрес и обладает существенным геополитическим весом, поскольку возглавляет одну из ведущих нефтедобывающих стран.

С 2005 года всё чаще звучат голоса в поддержку выдвижения Чавеса на Нобелевскую премию мира. Аргументы таковы: президент, добиваясь модернизации Венесуэлы, неизменно проявляет гибкость, терпимость, склонность к диалогу, выдержку даже тогда, когда может «на законных основаниях» прибегнуть к репрессиям. После попытки переворота в стране, когда в апреле 2002 года он был «отстранён» на 48 часов от власти, Чавес не поддался искушению раз и навсегда раздавить заговорщиков и оппозицию, на чём настаивали его сторонники-радикалы.

***

Ещё в Москве, готовясь к командировке в Венесуэлу, в которой мне уже довелось работать корреспондентом АПН в 1983–1988 годах, я пытался составить для себя мнение о Чавесе. Кто он? Куда влечёт его «неумолимый рок событий»? Казалось бы, он предельно откровенен во всём, что касается его личной жизни и ещё больше — политической программы и стратегии действий внутри страны и за её пределами. Но его практические шаги кажутся настолько противоречивыми, что невольно возникают сомнения: какова их конечная цель? Что в нём от революционера, и что — от ловкого демагога, использующего революционную фразеологию? Не обманутся ли в нём в конечном счёте его сторонники?

Я встретился в Москве с друзьями-латиноамериканистами из различных ведомств, с пристрастием расспросил их о Чавесе, перспективах его выживания в качестве президента. Это было после апрельских событий 2002 года — почти удавшейся попытки контрреволюционного переворота. В ответах собеседников преобладали пессимистические оценки: «Оппозиция проведёт перегруппировку сил и доведёт дело до конца», «церэушники с этим путчем лажанулись, готовят другой», «будет чудо, если Чавес дотянет до конца текущего года». Кто-то из коллег-пессимистов сунул мне «портретную справку» о венесуэльском президенте для служебного пользования со словами: «В твой журналистский архив. Мне она теперь вряд ли пригодится». Справка была написана с симпатией к венесуэльцу:

«Чавеса без преувеличения можно считать лучшим оратором и полемистом Венесуэлы (всегда выступает без заранее подготовленного текста). Он свободно держится перед любой аудиторией, хорошо чувствует и знает жизнь и настроения простых венесуэльцев, успешно использует радио и телевидение для пропаганды своих идей. Публичные выступления Чавеса доступны народу, изобилуют острыми словечками, пословицами и выражениями, характерными для людей из бедняцких кварталов. В его арсенале присутствуют и чисто популистские приёмы, рассчитанные на мгновенный, демонстративный эффект. Так, он отказался от президентского жалованья, передав эти средства для поощрения трёх студентов вузов (оставив себе военную пенсию).

Демократизм, умение напрямую общаться с массами сочетаются в венесуэльском лидере с жёсткостью, проявлениями авторитаризма. В политической борьбе он нередко склонен использовать элементы морально-психологического давления, например являясь на официальный приём в форме десантника и демонстрируя оппонентам готовность прибегнуть при необходимости к силовому воздействию. В политических кругах Венесуэлы бытует представление о том, что Чавес стремится создать в стране систему жёстко авторитарного типа, с помощью которой ему было бы легко управлять государством.

Одной из его любимых тем является борьба с распространённой в стране коррупцией, уклонением от уплаты налогов, он постоянно призывает к устранению (вытеснению) из государственных структур антинациональной бюрократической элиты.

В общении с государственными деятелями других стран Чавес держится просто, без педантичного следования протоколу, сразу старается взять доверительный тон, расположить к себе собеседника. Несмотря на эмоциональность и пылкость характера, он умеет трезво оценить ситуацию, подать себя собеседнику в благоприятном свете. Президент отличается широтой общественно-политического кругозора и эрудицией. Цитирует по памяти Библию, работы Боливара, произведения мировой литературы. В его интеллектуальном багаже есть даже элементы дзен-буддизма.

Тщательно следит за своей внешностью. Шьёт одежду у наиболее модного в Венесуэле мастера, по несколько раз в день меняет костюмы, сорочки, галстуки. Хобби — бейсбол. В 1976–1980 годах выступал в профессиональных турнирах на уровне штатов. Пишет стихи, увлекается живописью, хотя жалуется, что в последние годы у него не остаётся для этого времени. Не пренебрегает возможностью встретиться за бокалом виски с наиболее близкими единомышленниками»…

Конечно, такой политик не может не привлекать к себе повышенного внимания. Его ненавидят представители зажиточного среднего класса, компрадорская буржуазия, олигархические круги. И боготворят бедняки, самоотверженно вставшие на его защиту в дни апрельского переворота 2002 года. Причину можно понять: венесуэльский президент не только заявил о социальной справедливости, равных возможностях, демократии для всех, но и взялся за исполнение обещаний.

Уго Чавес устоял за десять лет непрерывных баталий с враждебными силами и обстоятельствами, превратился в знаковую фигуру сопротивления империализму США, борьбы за многополярный мир. Среди десятков и сотен политиков современности Чавес воспринимается как одинокий революционный камикадзе, готовый пожертвовать собой во имя построения справедливого общества, которое он называет «Социализмом XXI века».



Глава 2

КАРАКАС, ИЮНЬ 2002 ГОДА: ПЕРВЫЕ ВПЕЧАТЛЕНИЯ

Я вылетел в Каракас через два месяца после апрельского путча — «почти удавшейся» попытки радикальных кругов венесуэльской оппозиции и тех, кто стоял за ними, свергнуть президента. Сторонники Чавеса смогли вернуть его к власти. Но сообщения из Венесуэлы по-прежнему шли противоречивые, тревожные, не слишком обнадёживающие: раскол в венесуэльском обществе достиг критической отметки, стабилизировать обстановку президенту не удаётся, режим вот-вот рухнет. Конфликтующие стороны упрекают друг друга в развязывании гражданской войны. Население приобретает оружие в целях самозащиты. В медицинские учреждения в массовом порядке завозят черные пластиковые мешки, и по стране ползут устрашающие слухи: на все прогнозируемые жертвы гробов не хватит.

Всё говорило о том, что я приеду в Венесуэлу в самый разгар кризиса, развязка которого стремительно приближается. Чавесу не сдобровать.

***

…Нелегко было вживаться в, казалось бы, знакомый город после многолетнего отсутствия — всё вроде на месте, всё узнаваемо и предсказуемо. И тем не менее внимательный взгляд не мог не отметить разницы между Каракасом начала восьмидесятых годов — ярким, празднично-беззаботным, космополитичным, и Каракасом, перешагнувшим в третье тысячелетие, — обрушивающим на тебя беспокойно-тревожные противоречивые впечатления.

По всему городу шла «война» граффити: надписи «за» и «против» Чавеса. Уличные разговоры тоже были о нём, то и дело слышалось: Чавес, Чавес, Чавес… Наверное, иначе и быть не могло: в Венесуэле началась эпоха радикальных реформ, провозглашённых Чавесом под именем «мирной Боливарианской революции». Но такая ли она мирная? Президентский дворец Мирафлорес был окружён проволочными заграждениями. По его периметру передвигались военные и полицейские патрули, которые напоминали о недавней попытке государственного переворота. Фотографировать дворец и его окрестности было запрещено.

Венесуэльская столица — мировой центр нефтедобычи — показалась мне неухоженной и сиротливой: поблекшие стены строений, пустыри с замершими кранами и экскаваторами, горы неубранного мусора на улицах. Я не увидел ни одного нового здания «общественного предназначения». Старые — Театр Тересы Карреньо, Атенео, Культурный центр Ромуло Гальегоса, музеи и библиотеки — выглядели так, словно пережили долгую блокаду. Пожалуй, прибавилось зданий всяких банков и международных компаний, которые, будто памятники годам неолиберальных реформ и несбывшимся надеждам на сказочное обогащение, сконцентрировались в восточной части города.

Автотрасса имени Ромуло Бетанкура, которую с помпой начинали прокладывать на восток от Каракаса в начале 1980-х годов, так и застряла на первых десяти километрах. Финансирование на её строительство последними правительствами Четвёртой республики[4] выделялось, но под разными предлогами разворовывалось. Чавесу в первые годы правления было не до автотрассы. В стране шла борьба за власть.

Облик столицы в 2002 году определяли уличные торговцы — buhoneros, оккупировавшие улицы. Пестрые шатры, лотки, импровизированные киоски, товары, разложенные прямо на асфальте и некогда ухоженных газонах, — от всего этого рябило в глазах, и у стороннего наблюдателя создавалось впечатление, что бесцеремонно-шумный табор расположился в Каракасе надолго, игнорируя запретительные постановления властей. Терпимое отношение городского начальства к «буонерос» объяснялось тем, что уличная торговля (иначе — неформальная занятость!) позволяла смягчить безработицу, уровень которой достигал тогда 20 процентов трудоспособного населения.

Нашествия «буонерос» в центральной части города избежала только площадь Боливара, на которую выходят окна муниципалитета, старого здания МИДа и кафедрального собора. Но и без торговцев площадь была полна людьми: самодеятельными политическими ораторами, страстными интерпретаторами Библии, скупщиками золота и распространителями революционной литературы. Уцелели и «los ediles» площади Боливара, каракасская разновидность «пикейных жилетов», — старики-пенсионеры на скамеечках, обсуждающие текущие события. Им было о чём поговорить: политический пульс Венесуэлы в те дни частил, как у загулявшего гипертоника.

Бульвар Сабана-Гранде, пешеходная зона протяжённостью километра в три, где когда-то отдыхала «приличная публика», прогуливались дамы с собачками, стайки туристов всматривались в роскошные витрины, солидные рестораны заманивали клиентов ароматами итальянской, французской и «креольской» кухонь, тоже был превращен в скопище уличных торговцев. Не менее трёх тысяч киосков плотно заполнили пространство бульвара: ни прогуляться, ни отыскать захиревшие или вовсе исчезнувшие когда-то модные бутики. Товар, которым торговали здесь, очень напоминает то, что продаётся покупателям на российских товарных рынках. Интернационал ширпотреба, пиратской продукции, суррогатов и подделок модных торговых марок[5].

Площадь Чакаито, восточная оконечность бульвара Сабана-Гранде, стала рубежом, который «республика буонерос» не смогла преодолеть. Там, где расположен памятник кубинскому революционеру Хосе Марти, проходит условная «политическая граница» между западной и восточной частями города, граница противостояния, которое определяет всю внутреннюю жизнь Венесуэлы. На западе доминируют сторонники президента Чавеса, на востоке — оппозиция, хотя «анклавов» иной тенденции по обеим сторонам «линии разграничения» более чем достаточно.

Из-за массированной обработки средствами массовой информации обитатели столицы политизированы до предела. Манифестации, «перекрытия» транспортных путей, ночные протестные бдения со свечами, мотоциклетные «рейды» во «вражеские тылы», подбрасывание шумовых взрывпакетов, «касероласо» — негодующее битьё по сковородкам и кастрюлькам — всё это затрудняло передвижение по Каракасу. Открывая утренние газеты, первым делом приходилось смотреть, где, когда и по каким маршрутам будут двигаться манифестации, иначе легко было попасть в многочасовую пробку или, не дай бог, в потасовку между чавистами и оппозиционерами. Такой меня встретила столица Венесуэлы летом 2002 года.

***

Иностранцу, приезжающему на работу в Каракас, приходится порядком поездить, чтобы выбрать подходящее «местожительство». В 1980-е годы наиболее спокойным и привлекательным для иностранцев районом города была Флорида, с элегантными кинтами (коттеджами) и многоэтажными домами, которые поражали модернистскими зеркально-бетонными линиями и плоскостями. Над тихими улицами нависал плотный зелёный шатёр, спасавший от палящего солнца и внезапных ливней.

На четвёртом году революции желающих селиться в районе Флориды стало меньше. Причина — рост преступности. Поэтому здесь исчезли многие магазины, закрылись или понизили свой класс рестораны и кафе, а по периметру жилых домов были возведены каменные ограждения с колючей проволокой под электрическим током и с бетонными будками охранников. Окна квартир до третьего-четвёртого этажей забраны мощными решётками, проезды на подземные автостоянки контролируются телекамерами. Такое впечатление, что район находится на осадном положении, и не только этот.

В посольстве России мне сказали, что наиболее безопасными для обитания иностранцев считаются столичные районы, расположенные на возвышенностях. Urbanizaciones — так называются эти жилые зоны, своего рода белокаменные крепости-кондоминиумы, добраться до которых можно только по извилистым дорогам под неусыпным контролем полиции и частных охранных служб.

В дни острой, к счастью словесной, конфронтации между чавистами и оппозицией в «горных кондоминиумах» жильцы несли ночные дежурства, строили баррикады, создавали запасы продуктов и питьевой воды на случай нашествия «чавистских орд». Муниципальные и домовые активисты рекомендовали жильцам вооружиться. Конечно, чависты и не помышляли об атаках на urbanizaciones, но лидеры оппозиции считали, что страх — наилучшее средство для консолидации «сил сопротивления».

В «горных кондоминиумах», может, и безопаснее, но для размещения корпункта они не годятся. Подходящий район я выбрал по совету китайского коллеги, корреспондента газеты «Женьмин жибао»: «Спокойнее всего в Чакао. Это эпицентр оппозиции. Порядок там наводят железной рукой, повсюду муниципальная полиция, патрули, охрана в штатском. Безопаснее места не найдёшь».

Как оказалось, самым сложным за время моей журналистской работы в Венесуэле стало сохранение «нейтралитета» по отношению к противоборствующим сторонам — чавистам и оппозиции. И те и другие ревниво относились к проявлениям симпатии к «противнику» и если уличали или даже подозревали тебя в этом, то поддержание нормальных рабочих и тем более дружеских связей становилось невозможным.

Моё первоначальное непонимание всей глубины раскола в венесуэльском обществе привело к тому, что я растерял многих хороших знакомых по первой командировке в страну — от политиков и журналистов до тех, с кем поддерживал отношения бытового характера, вне сферы профессиональных интересов. Больше всего меня поразила смена политических убеждений у тех, кого я считал безоговорочно «левыми».

Милейшая Алехандра, прежде лечившая зубы руководству компартии и рядовым пролетариям, во время первого же визита к ней заявила о своём категорическом неприятии «боливарианского режима» и желании ещё активнее бороться с ним. Мои наивные попытки сказать что-то в пользу «режима», хотя бы его очевидных стремлений решить неотложные социальные проблемы, были восприняты Алехандрой как недопустимая ересь. «Как ты не понимаешь, что всё это демагогия и самореклама!» — с гневом воскликнула она.

Венесуэльский директор бюро АПН Аугусто, который когда-то распространял советские информационно-пропагандистские материалы и был награждён орденом «Знак Почёта» за многолетнюю работу на этом поприще, тоже сменил ориентиры и возглавил международный отдел в газете «Расон» («La Razón»). Теперь он разоблачает «порочный курс» Чавеса на сближение с Кубой, Китаем и Россией и критикует «популистские режимы», используя «вспомогательные бюллетени» из атташата по печати посольства США. Я себе и представить не мог в 1980-е годы, что camarada Augusto, рекомендованный на работу в АПН компартией, претерпит подобную трансформацию.

Безоговорочную непримиримость к Чавесу проявляли практически все венесуэльцы из лагеря оппозиции. Резкость их оценок словно побуждала продемонстрировать собственную позицию: а ты — на чьей стороне? Что скажешь об этом «чокнутом», этой «горилле», этом «солдафоне»? На первых порах подобные вопросы шокировали, ставили в тупик. Отвечать приходилось уклончиво: только что приехал, не разобрался в ситуации, боюсь ошибиться.

Как правило, собеседник не откладывая дела в долгий ящик пытался «открыть глаза» наивному иностранцу на подлинную сущность Чавеса, его далеко идущие планы по превращению страны в коммунистический сателлит Кубы, оплот арабских террористов и наркокартелей. Дескать, поэтому Чавес и спешит вооружиться до зубов, чтобы никто на континенте не мог помешать ему в установлении контроля над Латинской Америкой. Много таких «просветительских» лекций пришлось мне выслушать с непроницаемым выражением лица. Стоит ли что-то доказывать, когда твои аргументы заведомо не хотят воспринимать?

Не меньшая политическая осторожность требовалась и в общении с чавистами любого служебного веса и влияния. Повышенную бдительность надо было проявлять к используемой лексике. К примеру, для сторонников Уго Чавеса употребление слова «режим» для обозначения боливарианского правительства однозначно свидетельствует о «контрреволюционности» того, кто его произнёс. И это понятно: лидеры оппозиции с подчёркнутым остервенением произносят слово r-r-r-é-gimen, а оппозиционные СМИ круглосуточно вбивают в подсознание венесуэльцев, что идеологией «р-р-режима» является «кастро-коммунизм», а его конечной целью — «кровавая тирания».

Свобода слова и все другие свободы гарантированы Боливарианской конституцией. Оппозиция пользуется этим на всю катушку. Каких только «сильных» выражений не звучало (и не звучит до сих пор) из её рядов в адрес «р-р-режима» и его лидера, и всё это без каких-либо последствий.

***

«Досье» на Чавеса я стал собирать с первых дней пребывания в Венесуэле. Архив быстро пополнялся. Чавес — многоречив, мобилен и динамичен. Его безразмерная повестка дня насыщена встречами, поездками, совещаниями, торжественными церемониями по разному поводу. Он вездесущ в Венесуэле и в неменьшей степени — на международной арене. Нельзя не согласиться с бразильским президентом Инасио Лулой да Силва, который сказал, что ему и другим латиноамериканским руководителям трудно угнаться за Чавесом, ведь «он в политике — как гонщик „Формулы-1“».

В Венесуэле объективный взгляд на Чавеса и происходящие в стране процессы — по большому счёту — редкость. Истину приходится искать, сопоставляя контрастные «чёрные — белые» точки зрения. На этом, кстати, построена информационная концепция самого полемичного еженедельника Венесуэлы «Расон», в котором сталкиваются позиции тех, кто «за» революцию Чавеса, и тех, кто «против». Две ведущие национальные газеты «Насьональ» («El Nacional») и «Универсаль» («El Universal») находятся в оппозиционном лагере. Некогда «розовая» «Насьональ», основанная писателем и публицистом Мигелем Отеро Сильвой, который был близок к венесуэльским коммунистам, заметно поправела усилиями его сына и сейчас почти не отличается от консервативной «Универсаль».

Традиционно независимый курс выдерживает «народная» газета «Ультимас нотисиас» («Últimas Noticias»), которую возглавляет, пожалуй, самый объективный журналист Венесуэлы Элеасар Диас Ранхель. На её страницах находят отражение все, даже диаметрально противоположные точки зрения на процессы, происходящие в стране, но взвешенность оценок открыла газете дорогу к широкому читателю и сделала её самой популярной в стране. Газету «Ультимас нотисиас» основал ныне покойный Мигель Анхель Каприлес[6]. Его «Мемуары нонконформиста» я бы отнёс к кругу обязательного чтения для тех, кто старается глубже понять специфику венесуэльской общественно-политической жизни и национального характера. К этому же ряду относятся воспоминания «Написано по памяти» Лауреано Валенильи Ланса[7], министра внутренних дел в годы диктатуры Переса Хименеса. Обе книги создавались авторами на закате лет и пронизаны горьким чувством обиды на соотечественников, не сумевших оценить их вклад в модернизацию различных сторон жизни в стране. Когда я вчитывался в их закатные исповеди, то не раз возвращался к мысли: не ожидает ли Чавеса подобное разочарование в старости, если он доживёт, вернее, если ему дадут дожить до неё…

***

Моё «досье» пополнялось, постепенно складывался начальный «эскизный образ» Чавеса. Главный вывод: интеллектуальный потенциал венесуэльского президента гармонично совмещён с его энергетикой преобразовательного действия. Он не только говорит, но и делает, пытается делать. Поневоле начинаешь задумываться: не является ли Чавес и в самом деле тем избранником, той личностью, которой предназначено сыграть одну из ключевых ролей в изменении хода мировой истории в XXI веке?

Боливарианская революция Чавеса — это эксперимент, который бросает вызов неолиберальной модели развития. Лозунг антиглобалистов «Иной мир возможен» лучше всего отражает направленность боливарианских реформ, осуществление которых встречает внутри страны сопротивление со стороны олигархов, крупного бизнеса, ориентирующегося на США, традиционных политических партий, которые скомпрометировали себя за сорок лет правления, и партий-«новоделок», созданных для того, чтобы потенциальный электорат, голосуя за политический молодняк, вернул к власти «стариков».

В 2002 году многоликая оппозиция объединилась в Демократический координационный центр (ДКЦ). Давление Центра на правительство Чавеса становилось всё более жёстким и бескомпромиссным. Постоянные забастовки, манифестации, марши и акции протеста, апелляции к мировому общественному мнению, обращения в ООН, ОАГ, другие международные организации — для любого правительства в Латинской Америке подобный натиск был бы смертельным. Нечто подобное уже происходило в Боливии, Аргентине, Эквадоре, других странах. Президенты спешили уйти в отставку или спасались бегством. В Венесуэле в самые первые месяцы после приезда мне казалось, что ещё чуть-чуть — и Чавесу придётся покинуть свой пост…

***

Расшифровывая «феномен Чавеса», я старался не пропускать его пресс-конференции в президентском дворце Мирафлорес. Больше всего, конечно, запомнился Чавес на самой первой пресс-конференции, на которой я побывал. За два часа до её начала в компании коллег-журналистов разных стран я прошёл через стальную калитку на территорию президентского дворца. Потом последовала процедура регистрации, проверка фотоаппаратуры, содержания карманов «на металл». Сотрудники охраны отводили журналистов небольшими группами в Зал Айякучо, где традиционно проходят подобные встречи. Потянулись минуты ожидания, зал постепенно наполнялся. Журналистская братия подкреплялась бутербродами, кофе и апельсиновым соком.



На невысоком подиуме появился помощник Чавеса, разложил на столе папки с документами, какие-то бумаги, стопку книг, поставил карандашницу с ручками и цветными фломастерами. Потом посмотрел по сторонам, обратил внимание, что портрет Либертадора Симона Боливара на стене висит чуть косо, и попросил охранника поправить его. Именно этот портрет был сослан заговорщиками в тёмный чулан в быстротечные часы их торжества, когда казалось, что Чавес — навсегда перевёрнутая страница венесуэльской истории. Портрет Боливара был «репрессирован» за то, что слишком часто появлялся на официальных снимках президента и в восприятии венесуэльцев ассоциировался только с ним.

Чавес возник на сцене внезапно, дружески помахал рукой залу и деловито, по-хозяйски устроился в кресле, стилизованном под старину — кожа, резной декор. Вот он какой: крепко сбитый, смуглое крупное лицо с полуиндейскими, полунегритянскими чертами, по-армейски коротко подстриженные чёрные волосы без признаков седины, подкупающе открытая улыбка. От президента веяло душевным и физическим здоровьем, уверенностью, внутренним спокойствием. Наверное, не только мне показалось, что его аура, тёплая и умиротворяющая, как Карибское море, заполнила пространство Зала Айякучо. Мои соседи оживились и дружно защёлкали затворами фотоаппаратов. Чавес не торопился начинать пресс-конференцию и всем своим видом показывал: у меня всё в норме, я восстановился после тяжёлых испытаний в дни переворота, никуда не тороплюсь и намерен общаться со всеми вами долго и обстоятельно…

Бóльшую часть пресс-конференции Чавес посвятил анализу апрельских событий. Временами казалось, что президент излагает по памяти, близко к тексту, отрывки из своих ещё не написанных мемуаров. Этот отстранённый взгляд Чавеса на самого себя поразил меня тогда больше всего и не перестаёт вызывать удивление и недоуменные вопросы до сих пор. Один из них: по какой причине эта отстранённость? Может быть, венесуэльский лидер, человек прагматичный, цепкий, богато одарённый от природы, порою и сам не без изумления (как бы со стороны) созерцает самого себя, хитросплетения своей жизни, её кризисные и взлётные моменты? Ведомый некоей высшей волей, он продвигается всё дальше по незавершённым линиям судьбы, не задерживаясь надолго на промежуточных остановках. Всякий раз он ставит перед собой всё более труднодостижимые задачи и с фаталистическим упорством добивается их решения.

Слушая Чавеса, я раз и навсегда убедился, что он использует свой ораторский дар как мощное диалектическое оружие убеждения, пропаганды и контрпропаганды. Его речь проста, доходчива, эмоциональна, вызывает прочный контакт со слушателями. Чавес интуитивно ощущает тот момент, когда аудитория начинает уставать, и несколькими фразами, какой-либо историей или забавным случаем даёт слушателям возможность разрядиться, отдохнуть. Поневоле вспомнились слова одного венесуэльского психолога, постоянно пишущего о Чавесе и зарабатывающего этим на хлеб насущный, который назвал президента «мастером создания эмоциональных зигзагов» и наведения «мостов солидарности» с аудиторией. В Зале Айякучо возникли и эмоциональные зигзаги, и прочные мосты солидарности.

Моё первое наблюдение: Чавес — прирожденный популяризатор и острый пропагандист, умеет раскрыть любую тему под необычным углом, развязать такую полемику, что вся «думающая Венесуэла» начинает принимать в ней участие. Был ли Христос первым социалистом? Каковы истинные причины смерти Освободителя Симона Боливара? Существуют ли «проверенные методики» построения социализма? Почему североамериканская «империя» обречена на гибель уже в текущем столетии?

В лексиконе Чавеса много слов и выражений, почерпнутых им из учебников по военному искусству и армейской жизни, о которой венесуэльский президент иногда ностальгически вспоминает. «Обороняться», «не давать передышки», «идти в атаку», «контратаковать», «решающая битва»… И параллельно с энергичной военной лексикой очень естественно звучали строки из любимых Чавесом поэтов — Сесара Вальехо, Пабло Неруды, Андреса Элоя Бланко, Рубена Дарио. Мне довелось бывать на многих встречах с латиноамериканскими президентами, но никто из них стихов не читал, даже из обязательной школьной программы. В декламации Чавеса было глубокое чувство, лирическое сопереживание, отзвуки неподдельной сентиментальности. «Диктатор», эмоционально декламирующий стихи, был откровением для всех, включая меня…

Позже на других пресс-конференциях мне довелось слышать, как Чавес читает свои собственные стихи. Но поэтом он себя не называет и собрания сочинений не издавал. (Так что корреспондент «КП», лихо написавший, что в Каракасе повсюду висят портреты Чавеса, а в магазинах продаются его книги — мол, апогей культа личности, — был, мягко говоря, неточен.)

В действительности в книжных магазинах выставлены на почётных местах книги о Чавесе — десятки томов различной увесистости. Они посвящены личности, доктрине и феномену венесуэльского президента. Пишут о нём все: заезжие журналисты, академические мужи, недавние попутчики, ныне — принципиальные враги, и конечно же политики. Последние — с особым, я бы сказал, пылом, и в первую очередь — бывшие леваки, принимавшие участие в партизанских авантюрах на территории Венесуэлы в 1960-е годы. Они давно сменили свой непродуктивный радикализм на консервативную благонамеренность, и для них упражнения по развенчиванию Чавеса, который, дескать, «никакой не революционер», — любимейшее занятие. Надо же как-то сублимировать личные неудачи, проигранные сражения и брошенные позиции.

В букинистическом магазине «Pulpería de Libros» я познакомился с его владельцем Рафаэлем Кастельяносом, доктором философских и филологических наук. Он сказал, что ведёт учёт книжных публикаций, посвященных Уго Чавесу, и после того как количество «контрольных карточек» перевалило за две тысячи, издал результаты своих кропотливых поисков отдельной брошюрой. Дон Рафаэль вручил мне книжечку со словами: «С тиражом я не угадал. Брошюра предназначалась для историков и библиографов. Но спрос на неё оказался таким, что придётся делать новое издание, дополненное. Книги о Чавесе выходят почти ежедневно. Интерес к нему глобальный!»

Дон Рафаэль отозвался о Чавесе с уважением, назвал его главным читателем и библиофилом Венесуэлы. И в самом деле, на свои регулярные воскресные телепередачи «Алло, президент!» Чавес всегда приносит стопку книг, чтобы подкрепить цитатой ту или иную злободневную тему, указать на предвзятость и недобросовестность буржуазных учёных в интерпретации событий прошлого, поделиться впечатлениями о прочитанном. После выступлений президента обязательно вспыхивает книжный бум: за названными им книгами охотятся соратники (ещё бы, рекомендовал сам президент!) и, разумеется, оппоненты, чтобы камня на камне не оставить от того, что сказал «ненавистный узурпатор власти».

Просмотрев «библиографию Чавеса», я обнаружил, что в ней нет упоминаний о российском вкладе в «чавесологию». Дон Рафаэль развёл руками:

— Кириллицу я не знаю, но, наверное, книги о Чавесе издают и в России, ведь он друг Путина. Тебе попадались такие книги?

— Нет, не попадались[8].

Заметив мой интерес к личности Чавеса, дон Рафаэль как бы невзначай заметил:

— Все иностранные журналисты, которые ко мне заглядывают, пишут или собираются писать книги о нашем президенте. А как ты?

Я отшутился, сказав, что не хочу проблем с российскими олигархами, для которых Чавес является зловещим символом возрождения социализма. К тому же Чавес не раз говорил, что «капитализм — это дерьмо». Дон Рафаэль понимающе покивал головой. Но его вопрос заставил меня задуматься. В самом деле, заинтересует ли российского читателя книга о революционере Чавесе? Не слишком ли далёк этот безусловно яркий латиноамериканский политик от повседневных забот и интересов россиян, которые по горло сыты всеми обрушившимися на них революциями и реформами?

В тот же день на приёме в посольстве России мне снова пришлось говорить на эту тему с коллегой-журналистом, приехавшим в Венесуэлу полгода назад. Мой друг был явно озадачен указанием, которое поступило к нему из московской редакции по электронной почте: «Через пресс-секретаря Чавеса проработайте вопрос об издании книги о президенте на русском языке. На реализацию проекта, включающего подготовку текста, венесуэльская сторона должна перечислить на наш счет 200 тыс. долларов».

— Ты можешь представить себе реакцию венесуэльцев, если я сунусь с таким предложением? — спросил коллега.

— Легко, — ответил я. — В лучшем случае они укажут тебе на дверь. В худшем сочтут за наглого мошенника, решившего залезть в президентскую кассу. Могут и аккредитации лишить.

— Вот именно, рисковать не стоит. Так и отвечу: венесуэльская сторона в реализации проекта не заинтересована.

Глава 3

ВЕНЕСУЭЛЬЦЫ ТАКИЕ, КАКИЕ ОНИ ЕСТЬ

Пробираясь через уличную толпу, я не переставал удивляться тому, насколько Каракас пропитан музыкой. Все латиноамериканские шлягеры 1980-х годов, которые звучали в исполнении венесуэльца Хосе Луиса Родригеса — Пумы, аргентинца Леонардо Фавио, мексиканца Хуана Габриэля и других, по-прежнему популярны и несутся из распахнутых дверей магазинов, оглушают у уличных киосков. Но появились и новые голоса, и в уличном «хит-параде» лидировали колумбийские «соловьи» Хуанес и Шакира.

На лотках с компакт-дисками продавались записи песен, посвященных Уго Чавесу. Не все они обладали высоким исполнительским уровнем, но, безусловно, отражали умонастроения простых людей, их восторженное отношение к президенту. Это — музыкальная летопись эпохи Чавеса, народный фольклор, живой комментарий к событиям Боливарианской революции, которая не сдаётся, несмотря на атаки со всех сторон. Помнится, я решил купить такой диск, прослушав его почти целиком у музкиоска.

Каково же было моё удивление, когда, придя в корпункт, я обнаружил, что продавец вручил мне совсем другой диск. Это были песни «против Чавеса». Продавец не мог ошибиться, он точно знал, что я хочу купить си-ди с песнями «за». После некоторых раздумий я понял, что он просто сжульничал. Песни «против» почти не продавались. Товар залёживался, пылился, портился на солнце. И тут появился сеньор иностранец, которому в принципе не всё ли равно, что слушать у себя за границей. Вот и всучил мне с дружеской улыбкой не тот компакт. Что ж, я окончательно понял, что вернулся в старую добрую Венесуэлу.

«Плохо это или хорошо, но свой „Чавес“ живёт внутри каждого венесуэльца», «Чавес — это в принципе типичный венесуэлец, но в предельно сконцентрированном виде», «в Чавесе воплотилось самое хорошее и самое отрицательное, что есть в венесуэльском народе» — такого рода обобщения мне приходилось слышать от самих венесуэльцев.

Появление Чавеса как лидера-реформатора Венесуэлы было исторически оправданным и своевременным. У страны в годы Четвёртой республики был затяжной период «застоя», который возник в результате загнивания и возраставшего самодовольства власти, считавшей себя образцово-демократической.

Моя первая командировка в эту страну пришлась как раз на период «застоя». Страной правил Хайме Лусинчи, вернее — его личный секретарь и любовница Бланка Ибаньес, 40-летняя дама, решившая воспользоваться главным шансом своей жизни, чтобы обеспечить себе безбедное будущее. Она взяла в свои руки распределение государственных заказов, получала комиссионные «за содействие» в сделках предпринимателей и банкиров и не безвозмездно «ускоряла» продвижение военных по служебной лестнице.

В Четвёртой республике внешне все демократические ритуалы подчёркнуто соблюдались. Избирательные кампании проходили каждые четыре года, но очередным президентом непременно становился кандидат одной из двух ведущих партий — левоцентристской Acción Democrática (социал-демократы) или правоцентристской COPEI (социал-христиане). Конкурентов в этих партиях не опасались. Бюллетени, которые подавались за кандидатов «со стороны», учитывались не все, чтобы не создавать напрасных иллюзий у протестного электората. По согласованным квотам распределялись посты в государственном аппарате, очередной президент произносил тронную речь о назревшей необходимости бороться с безработицей, коррупцией, нищетой, неграмотностью и провалами в системе здравоохранения. Этим всё и ограничивалось. Правящая элита процветала и жировала, жёстко подавляя попытки модернизации политической системы и экономики страны.

Победоносное шествие по миру неолиберальной доктрины и политика приватизации государственной собственности были восприняты венесуэльской правящей элитой на ура. Президент Карлос Андрес Перес[9] (социал-демократ), победивший на выборах в декабре 1988 года под лозунгами проведения справедливой социальной политики и искоренения коррупции, в считаные дни совершил поворот на 180 градусов и, следуя рекомендациям МВФ, объявил о проведении «пакета реформ» неолиберального толка. Резко подскочила цена на бензин, выросли транспортные тарифы, вздорожали продовольственные товары. Инфляция побила все рекорды.

Венесуэльцы вспыльчивы и неудержимы, когда ущемляют их права, обманывают, превращают в лохов, тем более — «волевыми» решениями сверху. «Смена курса» и «шоковая терапия» вызвали в столице и провинции народные волнения, которые неолиберальное правительство безжалостно подавило. Тогда, в конце февраля 1989 года, силами правопорядка было убито не менее трех тысяч человек. Официально было признано не более трехсот погибших, все остальные жертвы были захоронены тайно. Репрессии подобного рода в Венесуэле никогда не проходили безнаказанно для правителей. Президент Перес расстрелом народа подписал смертный приговор Четвёртой республике и своему политическому будущему.

В тот кризисный период офицер Уго Чавес Фриас, который уже вёл конспиративную работу в рядах армии, окончательно понял, что стоит на правильном пути. Конец Четвёртой республики всё ближе. К власти должны прийти революционеры-патриоты, члены конспиративных групп в вооружённых силах и их сторонники из левых партий.

Далеко не все заговорщики в погонах считали допустимыми связи с «левомарксистскими элементами». Сказывалась многолетняя пропагандистская обработка военных из Латинской Америки инструкторами Пентагона. Их установки были категоричны: армия должна стать надёжным щитом от проникновения «экзотических идеологий», то есть марксизма, геваризма, маоизма и т. д. Поэтому в близком окружении Чавеса мало кто знал о его контактах с руководителями левых нелегальных организаций.

***

В постоянной оппозиции к боливарианскому «режиму» находится приблизительно 30–35 процентов электората. Эта цифра почти не меняется на протяжении последних лет. Иногда по каким-то отдельным вопросам число противников увеличивается. Или наоборот.

Особую активность в противостоянии Чавесу и его реформам проявляет самая состоятельная часть среднего класса. В буквальном смысле — им есть что терять и что отстаивать. Классовая смычка, защита привилегий, приобретённых в годы Четвёртой республики, принципиальное неприятие того, что надо чем-то «делиться» с социально обделёнными венесуэльцами, потребовавшими равноправного участия в руководстве страной, — всё это поддерживает «идеологию нетерпимости» правых радикалов, цементирует их оппозиционность и побуждает к экстремизму. В Венесуэле за такими закрепилось прозвище borregos escuálidos, означающее в переводе что-то вроде «отбросов старого мира». У кубинцев эквивалент этому — «гусанос», у чилийцев — «мумии», у никарагуанцев — «контрас». Когда-то, ещё до начала массовых антиправительственных демонстраций 2002 года, Чавес назвал оппозицию escuálida (тощая, хилая), намекая на её малочисленность. Тогда постучать по кастрюлям выходила пара сотен состоятельных домохозяек. Потом, когда античавистские митинги стали собирать тысячи и десятки тысяч людей, сами оппозиционеры стали так себя называть, как бы подчёркивая, что насмешка Чавеса устарела. И эмблему себе придумали — нечто среднее между акулой и осьминогом. Люди, надевающие рубашки с этим рисунком, во-первых, обладают своеобразным чувством юмора, а во-вторых, без обиняков заявляют: «Нам с этим режимом не по пути»…

***

Нет ничего удивительного, что средний класс, прежде всего его молодое поколение, является основным поставщиком кадров для формирования в стране и за её пределами экстремистских организаций по образцу чилийской «Патрии и Либертад». Они имеют другие, внешне невинные названия, маскируются иногда под «неправительственные организации» (НПО), но цель их одна и та же: «Чавеса вон!». В восприятии ультраправых президент является главной помехой на пути реставрации порядков Четвёртой республики, кажущихся им сейчас идиллическими, единственно приемлемыми. Поэтому лозунг escuálidos неизменен: любой ценой убрать Чавеса! Если его сторонники будут настаивать на своих «правах», их надлежит загнать пулями туда, откуда они пришли, на склоны гор, в ранчос[10], в пояса бедноты!

Политтехнологи из команды Чавеса предупреждали его о необходимости наведения мостов со средним классом, иначе деструктивные процессы будут постепенно подтачивать устои боливарианской власти. Президент понимает сложность ситуации. Он не раз протягивал руку традиционным оппонентам, предлагая сотрудничество на благо страны. В привилегированных районах крупных городов появились организационные ячейки движения «Средний класс вместе с Чавесом». Социальные миссии, которые инициируются Чавесом, содержат всё больше привлекательных для среднего класса компонентов: строительство льготного жилья, качественное улучшение системы здравоохранения, бесплатное высшее образование, разнообразные программы обучения молодёжи за рубежом с предоставлением государственных стипендий и т. д.

Казалось бы, надо соглашаться на диалог, пожать протянутую президентом руку, отказаться от силовых схем сопротивления, добиваться компромиссов в конституционных рамках. Но оппоненты упёрлись намертво: с «диктатором» — никаких переговоров! Возвращение всей полноты утраченной власти — вот их главная задача. Самые нетерпеливые представители среднего класса предпочли уехать, чтобы переждать «лихую годину» за рубежом. Их никто не тревожил и не беспокоил в Венесуэле, они могли спокойно жить и работать, однако «эмоциональное» несогласие с боливарианскими реформами побудило их эмигрировать — до наступления лучших времён, то есть свержения Чавеса. Нередко они называют себя «политическими беженцами», что не соответствует действительности. Это всего лишь каприз взрослых людей: Чавес порождает у них высокие децибелы внутреннего рефлекторного беспокойства, когда он рядом — комфортная жизнь невозможна!

Отказ оппозиции от диалога побуждает Чавеса формировать свой «боливарианский» средний класс в качестве нейтрализующего противовеса тем 4–5 миллионам, которые относят себя к «традиционному» среднему классу. Возможна ли подобная «социальная инженерия»? Вполне, если вспомнить об усилиях правительства Чавеса по повышению уровня жизни венесуэльцев из поясов бедноты, их обучению в системе среднего и высшего образования с достаточными стипендиями, трудоустройству на прежде недоступные привилегированные места, в том числе в управленческом аппарате.

Готовы ли сторонники Чавеса оказать сопротивление радикальной, способной на всё оппозиции? Будут ли они безоглядно «плыть в революцию дальше» вместе со своим президентом? До какого рубежа они будут поддерживать Чавеса, самозабвенно шагающего к расплывчатым очертаниям «Социализма XXI века» под ритм «Левого марша»? Приемлем ли вообще для венесуэльцев социализм как вдохновляющая доктрина, ради которой стоит идти на жертвы и, если потребуется, проливать кровь? Встречает ли понимание простого народа лозунг, который настойчиво внедряет Чавес: «Отечество, социализм или смерть»?

Демографический рост в Венесуэле в последние десятилетия был настолько стремительным[11], что скудные социальные программы Четвёртой республики за ним не поспевали. Особенно быстро росло население бедняцких пригородов, где многодетные семьи являются правилом, а не исключением. Сам Чавес — из многодетной семьи, у него — шесть братьев, седьмой умер совсем маленьким. Средний возраст венесуэльцев — 25 лет. Количественно доминирующая «маргинальная» молодёжь всё напористее защищает свои экономические и политические права, и боливарианское правительство целенаправленно поддерживает её амбиции, особенно по приобретению более высокого социального статуса. По данным венесуэльской службы опросов Datanalisis, объективность которой не раз подтверждалась, более 80 процентов венесуэльцев идеальным считают уровень жизни, характерный для нынешнего среднего класса.

В чём он заключается в контексте венесуэльских реалий? Во-первых, это получение хорошо оплачиваемой работы, во-вторых, возможность приобретения достойного жилья, в-третьих, покупка одной-двух автомашин для обеспечения транспортной независимости членов семьи. К этим запросам относится также перспектива «передачи» статуса среднего класса следующему поколению, широкая гамма гарантированных социальных выплат, «домик для отдыха» на морском побережье, возможность ежегодных туристических поездок за рубеж и т. д. «Мы живем в богатой нефтяной стране, нефть принадлежит всем венесуэльцам, а потому и привилегии должны быть не для избранных, а для всех» — у венесуэльцев никогда не было разногласий по поводу справедливого распределения нефтяных доходов. Чавес не оспаривает оправданности таких требований. Соотечественник, который добился более высокого уровня жизни благодаря его курсу на поддержку «униженных и оскорблённых», будет защищать боливарианское правительство от любых покушений.

Впрочем, последовательность в своей социальной политике Чавес проявляет не всегда. Он заявил однажды, что «быть богатым — это плохо», и с ним не согласилась бóльшая часть венесуэльцев. Для них аксиомой является другая формула: «Быть богатым — это хорошо». Тем не менее о росте покупательной способности венесуэльцев Чавес в своей телепрограмме «Алло, президент!» упоминает как о реальном достижении его правительства: «Деньги на достойную жизнь есть у всех».

По мере укрепления Боливарианской революции в стране начал нарастать бум потребительства. За автомашинами, в том числе и дорогими, выстраиваются очереди. Рестораны переполнены. Ювелирные магазины никогда не продавали столько украшений, сколько при Чавесе. Даже убеждённые чависты полюбили отдых в Соединённых Штатах: разве не замечательно отдохнуть на пляжах Флориды и Калифорнии, пофланировать по Бродвею, прикоснуться к «американскому образу жизни»?

В 1970–1990-е годы Майами было излюбленным местом отдыха состоятельных венесуэльцев. Роскошные пляжи, весёлая ночная жизнь, бесконечная череда модных магазинов. Богатые туристы из Венесуэлы были предпочтительными клиентами, их и прозвали соответственно — dame dos, то есть «продай мне пару». В XXI столетии маршрут на Майами остаётся самым оживлённым, несмотря на антиамериканскую риторику Чавеса. Примечательно то, что в салонах «боингов», стартующих в «логово империализма» каждые полчаса, состав пассажиров заметно демократизировался. Пожалуй, чавистов среди них не меньше, чем оппозиционеров. Первое время, когда феномен боливарианского туризма только набирал силу, противники Чавеса нередко вступали в рукопашные бои с его сторонниками на высоте девять тысяч метров над акваторией Карибского моря. Эти эксцессы вскоре заглохли. Венесуэльцу, каких бы убеждений он ни придерживался, не запретишь жить красиво и со вкусом. Поэтому в Майами сейчас всё чаще можно услышать dame tres, а то и — dame cuatro. Понятное дело, если вещь понравилась, надо купить её не только себе, но и любимым родственникам.

Иногда мне кажется, что большинство венесуэльцев уже получили от Чавеса всё, на что рассчитывали. Социализм с «венесуэльским лицом» существует defacto, и в такой модели он по большому счёту никого не пугает.

После знакомства с «империей» у многих чавистов снизилось критическое восприятие Соединённых Штатов, страны, которая, несомненно, является главной внешней угрозой для Боливарианской Венесуэлы. В еженедельнике «Кинто диа» («Quinto día», 29 июня 2007) в статье «Венесуэла продолжает быть проамериканской» появилась «политически» тревожная для боливарианского правительства цифра: 56 процентов венесуэльцев отзываются о США положительно[12]. Чавес назвал этот феномен «лакейской традицией», унаследованной от Четвёртой республики.

На эту укоренившуюся американизацию Венесуэлы как-то указал в беседе с Чавесом президент Бразилии Инасио Лула да Силва, шутливо заметив: «Мы — настоящие латиноамериканцы, наш национальный спорт — футбол, а не бейсбол». Лула попал не в бровь, а в глаз: внедрение бейсбола в венесуэльскую среду началось с прибытием в страну американских нефтяных компаний.

Американские стереотипы потребления и образа жизни, новейшие модели автомашин «made in USA», получение образования в университетах США, культурный «багаж» в параметрах досконального знания голливудской продукции — это и многое другое было так прочно привито среднему классу Венесуэлы, что для таких «перерожденцев» в патриотических кругах страны родилось презрительное обозначение — «пити-янки».

Перефразируя русскую пословицу, можно сказать: «Поскреби венесуэльца и почти наверняка обнаружишь в нём что-то от янки».

Возникает вопрос: почему за годы интенсивной критики Чавесом империи и american way of life не удалось изжить «лакейские традиции»? Неужели столетие неоколониальной зависимости от Соединённых Штатов привело к необратимой мутации национального характера венесуэльцев? Чавес призывает к бдительности, называет империю Главным Противником, предсказывает её неминуемую агрессию против Венесуэлы с целью завладения натуральными богатствами — углеводородами, месторождениями минерального сырья, резервами питьевой воды, биоресурсами. Почему нет адекватной реакции на предостережения Чавеса?

Ослабленное национальное чувство — это давний феномен венесуэльской жизни, который беспокоит Чавеса. Как противостоять Соединённым Штатам, если значительная часть венесуэльского общества — тот же средний класс — не культивирует в себе национальных идеалов, любви к истории Венесуэлы, её героям? Apatridas — денационализированные — называет их в своих речах Чавес. Люди без родины.

Чтобы в корне изменить ситуацию, в некоторых высших учебных заведениях был введён специальный курс — venezolanidad — «основ принадлежности к венесуэльской нации». Есть уже и первые выпускники. Помогут ли они?

***

Видный венесуэльский экономист Доминго Альберто Ранхель, некогда пытавшийся стать политическим «ментором» Чавеса (на эту роль претендовали многие), высмеял его утверждения о неминуемости агрессии США и призывы к подготовке всенародного сопротивления[13]. Ранхель считает, что агрессия «янки» давно состоялась и отразилась на повседневной жизни граждан страны: «После пробуждения обычное занятие каждого венесуэльца бритьё, и используются для этого станки „Жилетт“ или „Шик“. Других марок на рынке нет. Если вы хотите подстричь бороду, то делаете это ножницами американского изготовления. Усаживаясь за стол, чтобы позавтракать, вы поглощаете арепы из маисовой муки, импортированной из Соединённых Штатов. Если вы предпочитаете пшеничный хлеб, то в Венесуэле его делают из американских ингредиентов».

По утверждениям Ранхеля, более 50 процентов автопарка Венесуэлы, в том числе госучреждений, имеет «имперское» происхождение — «форды», «шевроле», «крайслеры», «бьюики», «кадиллаки» или «линкольны». Самолёты, тракторы, телевизоры, кондиционеры, радиотехника, модная одежда, медикаменты — всё это и многое другое поступает в страну из США. Если по мановению волшебной палочки прекратить импорт американских товаров (70 процентов на венесуэльском рынке), то страна «вернётся во времена конных колясок и знахарей». До 80 процентов венесуэльского экспорта (данные Ранхеля) отправляется в Соединённые Штаты. Вывод экономиста такой: «Об антиимпериализме очень легко вещать с трибуны, когда рядом с нею тебя ожидает „линкольн“, когда ты красуешься в эксклюзивной сорочке, сшитой знаменитым международным кутюрье. И что гораздо хуже, вещать в стране, где почти все отрасли производства, а также сфера потребления захвачены капиталом, торговыми марками и технологическими процессами, имеющими отношение к Соединённым Штатам». В подобных условиях, считает Ранхель, государственный лидер «не имеет никакого права и морального авторитета говорить плохо об империи». Надо отметить, что это справедливое замечание быстро устаревает: после бурного 2002 года правительство Чавеса очень много сделало для развития местной промышленности и особенно сельского хозяйства, и в последнее время такой зависимости от США всё меньше[14].

Когда-то Ранхель, ему сейчас за 80 лет, был революционером и считал своим лозунг Мао «Винтовка рождает власть». Неудачи с различными «моделями социализма» сделали его пессимистом и неудержимым критиком подобного рода экспериментов. Его увлечение Чавесом прошло, и престарелый экономист пользуется любой возможностью для публицистических выстрелов в сторону президента. «Чавес — не революционер», «Он ничем не затронул капитализм в стране», «Чавес лояльно относится к западным нефтяным компаниям», «Чавес старательно исполняет договорённости о поставках нефти в США», «Чавес — ловкий демагог» — это обычные тезисы в статьях Ранхеля.

Их содержание, конечно, не доставляет удовольствия Чавесу, но он всегда (!) с максимальной корректностью говорит о Ранхеле и, если есть повод, с похвалой отзывается о его книгах на темы венесуэльской истории. Это было замечено журналистами: «Господин Ранхель, как вы можете выступать с такой безжалостной и часто несправедливой критикой Чавеса, когда он не сказал о вас ни одного враждебного слова?» Экономист ответил недрогнувшим голосом: «Я считаю президента своим другом и уверен, что и он относится ко мне так же». Вот такая специфическая дружба…

Доминго Ранхель без оглядки на авторитеты режет правду-матку, занимаясь тем, чему в общем-то посвятил всю свою жизнь, — критикует всех и не соглашается ни с кем. Его книга мемуаров так и называется: «Восставший против всего». Для бóльшей части венесуэльцев характерен конформизм. Соглашаться с властью, поддакивать, не перечить до тех пор, пока она не затрагивает твоих непосредственных интересов, твоего комфорта, спокойного образа жизни, миролюбивой созерцательности, унаследованной от далёких индейских предков.

Главная мудрость, которую венесуэльские родители передают своим детям: «Не встревай в чужие дела, не осложняй свою жизнь!» Бесконфликтное существование — вот что больше всего ценит венесуэлец. Пассивность, возведённая в принцип: я тебя не трогаю, и ты меня не тронь! Он терпит до последней возможности, если надо отстаивать свои права «в индивидуальном порядке». Воля и импульс к действию появляются тогда, когда вокруг него встают стеной другие обиженные и ущемлённые, чаще всего — низкой зарплатой и недостаточными социальными льготами. Венесуэлец, растворившись в толпе, начинает энергично возмущаться и протестовать, чтобы надавить на работодателя, «равнодушного к чаяниям трудящихся», или на не менее «равнодушную» власть. В лексиконе венесуэльцев есть даже слово, которым обозначается такая «группа давления»: «cayapa», «коллективно давить» — «cayapear».

Для венесуэльца достижение материального благополучия — показатель успешной самореализации. Публичная демонстрация нажитого — обязательный ритуал. Показать себя в дорогом «прикиде», сфотографироваться на фоне фешенебельной виллы, промчаться в автомашине новейшей модели, засветиться в самых престижных ресторанах — от такого соблазна венесуэльцу не удержаться, тем более коль «ты был ничем, а стал всем». Не менее важно для венесуэльца, независимо от способностей и компетенции, занять такую должность, чтобы руководить, но не нести ответственности за результаты работы. Значимая должность — это статус, авторитет, внимание СМИ, ступенька для дальнейшей карьеры. В Латинской Америке популярна пословица: «Слишком много касиков[15] и мало индейцев». В Венесуэле она звучит особенно актуально. Руководить хотят все, желающих быть «просто индейцами» не найти.

С каким ощущением собственной значимости современный casique формирует вокруг себя свиту, свой бюрократический аппарат! Словесная борьба с непотизмом шла при всех президентах, на практике назначение родственников на тёплые места имеет необоримую традицию. Неведомо откуда возникают многочисленные «друзья», претендующие на свою долю влияния и благ при дворе успешного casique. Если самому не удалось добиться завидного места, то в тени casique можно неплохо жить и процветать. Такие «друзья» умело мимикрируют при любых режимах, они берут всё от жизни и в боливарианскую эпоху. Многого для этого не надо: заучить несколько ударных фраз из Чавеса и Боливара и иметь красную рубашку на случай манифестаций и маршей в поддержку революции. Когда о таких псевдочавистах с откровенным презрением сказал известный телеобозреватель Национального канала Вальтер Мартинес, его на следующий же день отстранили от эфира. Это было сделано по прямому распоряжению Чавеса: подобные заявления подрывают мораль боливарианского движения!

Родственные связи в Венесуэле значат больше, чем революционные. Поэтому, каким бы античавистом и «контрой» ни был племянник, двоюродный брат, дядя и прочие из семейного клана, ты не можешь оставить без внимания их просьбы о помощи в трудоустройстве. Когда-нибудь ты перестанешь быть casique, и тогда в аналогичной ситуации родственник тебе поможет. Так неумолимо киль революционного корабля обрастает ракушками, замедляющими его прорыв к сияющему социалистическому горизонту.

Само собой разумеется, в боливарианских СМИ появляются негодующие письма простых чавистов о засилье контрреволюционеров в государственном аппарате, а также в управлении нефтяной госкорпорации PDVSA, вооружённых силах, обслуживающем персонале Национальной ассамблеи, то есть — везде и всюду. Претензии очевидны: «Эти скрытые borregos escálidos игнорируют подлинных революционеров, вытесняют их с важных постов, препятствуют прямому доступу к руководителям процесса». Порой раздаются жалобы, что и сам Чавес окружён плотной стеной скрытых саботажников, которые не пропускают к нему «честных людей», способных открыть ему глаза на подлинную (разумеется, «тревожную», какую же ещё!) ситуацию в стране.

Истинная революционность — не только готовность к самопожертвованию во имя высокой идеи, но и стремление ежедневно делать что-то полезное на благо страны, города, муниципалитета, улицы, на которой живёшь. Готовы ли к этому сторонники Чавеса? Невольно вспоминаются многочисленные призывы президента «навести порядок и чистоту» в столице, улицы которой были завалены гниющими горами мусора. Однажды Чавес с горечью сказал: «Каракас вызывает у меня высшую степень отвращения». Но публичные наказы боливарианскому мэру Баррето вычистить город оказались бесполезными, и Чавес напрямую воззвал к своим сторонникам: «Почему бы всем вместе не выйти на улицы нашей любимой столицы и не вернуть ей прежнюю красоту и блеск? Показать всем пример коллективного, бескорыстного труда на благо общества».

Призыв президента услышан не был. Венесуэльцы не привыкли трудиться бесплатно. Соблюдение чистоты на «ничейной территории» их тем более не волнует, поэтому типичный венесуэлец любого социального статуса не задумывается, если надо избавиться от мусора: он его просто выбросит — на улице, пляже, из окна автомашины, в кинотеатре, в торговом центре.

«Мы, венесуэльцы, надо признаться, не любим работать», — сказала однажды с телеэкрана дама-социолог, чем вызвала всеобщую бурю негодования: «антипатриотка!», «космополитка!», «очернительница нации!», «никто в Латинской Америке не работает так, как мы, венесуэльцы!». Уверен, что дама не раз пожалела, что произнесла вслух то, с чем согласны многие её соотечественники. Впрочем, пожилые водители, которые обслуживали линию такси, находившуюся неподалеку от корпункта, даму дружно поддержали: «Страну поднимали иностранцы, которых массово завозили с конца 1940-х годов, и особенно много при диктаторе Пересе Хименесе. Критерий подбора был простой: иностранцы должны владеть полезными для Венесуэлы профессиями. Больше всего в эту страну прибыло итальянцев, испанцев и португальцев. Мы знаем, о чём говорим, среди нас нет ни одного коренного венесуэльца».

Похожими наблюдениями делились со мной старики из «второй волны» русских эмигрантов, приехавшие в Венесуэлу из Европы в 1948–1950 годах.

В хорошо документированной и объективной монографии «Кто мы, венесуэльцы?», автором которой — подчеркну особо! — является венесуэлец, так сказано об отношении его соотечественников к труду: «Тот, кто рождён на нефтяной земле, работать не хочет. Новый типаж уже проник повсюду, он как бы служит, имитируя работу, проводя время за чтением и разговорами. Он непременно отсутствует по понедельникам, прикрывшись медицинской справкой и занимаясь личными делами. Функционер предпочитает частые поездки за рубеж. Уже выработалась антимораль по отношению к работе. Работает тот, кто хочет сделать приятное начальнику. Работает угодник. Работает одержимый, для которого труд является чем-то вроде наркотика. И прежде всего, на любом месте работает иностранец, который получает в надёжной валюте гораздо больше, чем в своей стране».

Этот же автор затронул тему венесуэльского среднего класса. Ценность его анализа состоит в том, что он был сделан задолго до прихода Чавеса к власти и не отягощен сегодняшней конфронтационностью.

Каков же он, средний класс Венесуэлы?

«Этот класс берёт начало в бедной и суровой среде. Его корни — в небольших селениях или скромных кварталах городов. Сейчас имена его представителей можно найти в телефонных книгах, и их доходы (речь идет о начале 1980-х годов. — К. С.) более чем существенны (от 3000 до 5000 долларов США в месяц). Они проходят под рубриками: коммерсанты, строители, профессионалы, политики, военные. Все они озабочены деланием денег за короткое время, чтобы приобрести удобное жильё и обзавестись автомашиной. Они предлагают свои услуги главным образом тем, кто может заплатить за них. И мы видим, как многие профессионалы, позабыв о своих скромных истоках, игнорируют бедняков, к которым они недавно принадлежали.

Профессиональные объединения, так называемые коллегии, эффективно защищают права и привилегии своих членов, но не слишком поворотливы, когда необходимо потребовать качественного уровня обслуживания клиентов или исполнения своих обязанностей. Падение профессионального уровня является следствием тяги к обогащению, царящей в стране. Строители не обладают нужной подготовкой, судьи и адвокаты продажны, хирурги делают ненужные операции. Нефтяной бум развязал погоню за лёгкими деньгами, быстрыми и без каких-либо усилий. Прокуроры и ревизоры тоже захвачены этим потоком, и, кажется, ситуация стала неуправляемой».

Можно только добавить, что за прошедшие десятилетия, особенно за период неолиберальных реформ конца XX века и приватизации стремление к быстрым и лёгким деньгам многократно усилилось.

Воспитание венесуэльцев в духе боливарианского отношения к труду идёт медленно и видимых результатов пока не даёт.

По большому счёту венесуэльцы аполитичны. Для среднестатистического венесуэльца принадлежность к той или иной партии не означает пассионарности, готовности беззаветно защищать её идеалы, рискуя своими интересами, имуществом, благополучием, комфортом. Для передышки от «тяжких будней» революции используется любая возможность. И для этого годятся все праздники: общенациональные, религиозные, корпоративные, региональные и, конечно, семейные. Не умеешь отдыхать и веселиться, значит, ты не настоящий венесуэлец. Праздники отмечаются с помпой, на полных оборотах, без оглядки на реакцию соседей. Праздники — это обязательно bochinche! Шумная гулянка по максимуму!

В не меньшей степени венесуэлец любит всё, что связано с азартом, надеждой на везение, лёгкие деньги. В стране функционирует множество казино, бинго, лотерей. Эпицентром азарта является Национальный ипподром, филиалы которого для делания ставок разбросаны по всей стране. Существует Национальный автономный институт ипподромов, координирующий работу в столь специфической сфере азарта. Президент страны обладает правом назначения директора «института», и в годы Четвёртой республики этот пост был в числе самых вожделенных. Чавес взялся за реформирование института после многочисленных скандалов, связанных с ним. Раздутый штат служащих поглощал практически все доходы. Была создана «ликвидационная комиссия», но в своей работе она сталкивается с постоянно возникающими препятствиями. Институт — заведение богатое, может быть, в этом всё дело. Не удивлюсь, если на «ликвидацию» уйдут годы.

По скорости распространения слухов и склонности к этому жанру устного творчества Венесуэла является лидирующей страной Латинской Америки. Эта местная специфика, о которой написаны монографии, нашла отражение в учебных руководствах ЦРУ об особенностях работы с венесуэльскими агентами: необходимо тщательно перепроверять полученную от них информацию, поскольку она часто основана на слухах, которые распускаются любителями-аналитиками из спортивного интереса. В каждой газете есть постоянные колонки для таких «сплетен», авторы которых виртуозно оперируют фактами, «наводя тень на плетень».

Слухи облегчают жизнь, это своего рода амортизирующие прокладки между желаемым и действительным. Для оппозиции страстно желаемое — избавление от Чавеса, и в этом направлении «слухачи» работают не покладая рук и фантазии. Сколько раз в доверительной форме друзья из лагеря оппозиционеров мне говорили: «Теперь точно Чавесу крышка, всё готово, чтобы свалить его по-настоящему». Назначенная дата проходила без последствий, мои друзья не моргнув глазом оптимистично называли другой «точный срок», и так — до бесконечности.

Сложная политическая ситуация и утрата ясных перспектив резко увеличили число психических заболеваний в стране. Беспричинная агрессивность, стрессы, ощущение безнадёжности — у постороннего наблюдателя возникает ощущение, что рядовой венесуэлец настолько дезориентирован, что даже простые житейские радости перестали доставлять ему удовольствие. Так, вездесущей статистикой зафиксировано снижение либидо у традиционно любвеобильных венесуэльцев. До амурных ли встреч, когда, если верить оппозиционным телеканалам, — которые Чавес называет «четырьмя всадниками Апокалипсиса», — демократия в стране эволюционировала в сторону авторитаризма, от которого до «кастрокоммунизма» рукой подать. Возможность установления режима по кубинскому образцу и связанной с этим утраты материального комфорта, который обеспечивается «нефтяной рентой», больше всего пугает венесуэльского обывателя.

«Усложнение» эмоциональной жизни венесуэльцев было замечено психологами. Интересные наблюдения сделал Роберто де Вриес: «Для венесуэльцев до 2002 года была характерна только одна из четырех основных эмоций — радость. Мы были „патологическими“ весельчаками. Это была радость без причины, по любому поводу, вне реалий, вне временных ограничений. Она не имела отношения к радости по поводу конкретного успеха, это было стилем жизни… Возникновение образа венесуэльца — носителя чистой радости — привело к тому, что нас стали воспринимать как поверхностный народ»[16]. Только в 2002 году (после попытки апрельского путча) венесуэльцы открыли для себя, что существуют другие эмоции: ярость, грусть и страх. Де Вриес считает, что усложнение спектра эмоций будет полезным для «весельчаков», потому что поможет венесуэльцам «расти, мужать и дополнять друг друга в индивидуальном и коллективном плане».

Эгоцентричность венесуэльцев препятствует их естественному вживанию в иную национальную среду, даже, казалось бы, в братских странах Латинской Америки. Там венесуэльцев нередко воспринимают как «высокомерных», «эгоистичных», «самодовольных». Венесуэльцы не слишком раздумывают над тем, где можно пустить пыль в глаза, а где лучше воздержаться. В союзной Боливии, большая часть населения которой живет скудно и бережливо, «официальные боливарианцы» демонстрируют расточительность и склонность к bochinche, чем вызывают неприязнь даже у своих политических сторонников. И попробуй намекнуть на это «начальству» этих гуляк в Каракасе: лица каменеют, в глазах возникает недоверие — это типичный наговор, клевета и зависть.

Коренные венесуэльцы относятся к иностранцам («мусью» в бытовой лексике венесуэльцев), приезжающим в страну на ПМЖ, без тёплых чувств. Наша соотечественница, назвавшая себя «KaSandra», поделилась в Интернете впечатлениями, возможно слишком эмоциональными, о своих попытках устроиться в Венесуэле. Приведу характерный фрагмент:

«Я просто со смеху покатываюсь, читая комментарии соотечественников, которые хотят ехать в Венесуэлу, чтобы там жить, учиться и работать. Слишком много фантазий, и поэтому обведут вас там вокруг пальца как последних лохов. Венесуэльцы — хитрый и лицемерный народ. На вид они очень обаятельные и приятные, но вы никогда не узнаете, как они к вам относятся на самом деле. Они будут вас обнимать, целовать, говорить, какой вы умный и хороший, а про себя в это время думать: ну и лопух же ты! — или что-то в этом роде. Я хорошо знаю эту страну и людей. Чтобы там выжить, нужно быть такими, как они, и добиваться своего, отбросив всякие моральные принципы, исходить во всём только из своих собственных интересов, плевать на всех и при этом очень мило улыбаться и говорить, какие они все хорошие и красивые. Чем больше у вас лицемерия, тем легче жить в этой стране».

В упомянутой книге «Кто мы, венесуэльцы?» есть глава, посвященная пришлому люду — кубинцам, аргентинцам, перуанцам, колумбийцам, выходцам из островных стран Карибского бассейна. Все они под неумолимым аналитическим скальпелем автора выглядят не слишком привлекательно. Вывод понятный: в Венесуэле без пришельцев жилось бы лучше. Они претендуют на своё жизненное «пространство», рабочие места, корректное отношение к себе, а по мере укоренения и получения гражданства — на полное правовое равенство с венесуэльцами. Впрочем, получение гражданства в Четвёртой республике часто растягивалось на десятилетия, процедура получения венесуэльских удостоверений личности долгие годы была обставлена неимоверным количеством бюрократических препятствий, преодолеть которые удавалось только с помощью mordida — весомой взятки.

В Пятой республике mordida не изжита, но процедура получения гражданства заметно ускорилась. Новые граждане — новые избиратели, и они в знак признания за терпимое отношение к себе на выборах оказывают предпочтение кандидатам боливарианской власти.

Чавес — «венесуэлец в сконденсированном виде» — всегда учитывает особенности национального характера, поэтапно осуществляя свои революционные проекты, выстраивая стратегию и тактику построения нового общества. Он без колебаний меняет союзников, делает своими те программы, которые кажутся ему перспективными, отказывается от тех, которые пробуксовывают, и маневрирует на венесуэльских политических просторах от станций «Национализм» и «Радикализм» до станций «Марксизм» и «Троцкизм».

Такая идеологическая гибкость долгое время помогала Чавесу руководить «Движением Пятая республика»[17] и не конфликтовать с политическими попутчиками. Различные левые тенденции и личные амбиции левых политиков (относительно) мирно уживались под широкой тенью президентской власти. Но управлять революционным процессом Чавесу с каждым днём было всё сложнее. Сколько партий, столько программ и догматических ограничений. Только попробуешь сделать шаг вперёд, как звучат предостерегающие окрики мини-партий: оппортунизм! ревизионизм! сектантство! уступка оппозиции!

Этот разнобой мнений в типично венесуэльском духе (кто громче крикнет) побудил Чавеса взяться за строительство полноценной партии «под себя». Настоящий Лидер невозможен без исполнительного политического инструмента, связанного тысячами нитей с народными массами…

Глава 4

«БАНДИТ МАЙСАНТА» — НЕУКРОТИМЫЙ ПРЕДОК

Чтобы лучше понять Уго Чавеса, отправимся в штат Баринас, в те края, где прошло его детство. От Каракаса до городка Сабанеты — 600 километров пути, преодолеть их можно за шесть-семь часов: неплохие шоссейные дороги, многочисленные заправочные станции и придорожные закусочные. На алькабалах — полицейских КПП — никто к тебе не пристаёт: в Венесуэле живут самые благожелательные гаишники в мире.

Обширный штат Баринас раскинулся на юго-востоке страны до самой границы с Колумбией. Это Llanos — венесуэльская степь, но с поправкой на тропики: с круглогодичной жарой, обильными дождями, необыкновенно плодородной землёй. Население штата занято выращиванием сахарного тростника, хлопка и скотоводством. Сугубо крестьянское хозяйство, которое дождь нефтедолларов обошёл стороной.

В Сабанете каждый житель охотно покажет, где находилась «зона обитания клана Чавесов». Деревянно-глиняный домик Росы Инеc, любимой бабушки, у которой рос Уго, не сохранился. Он полностью снесён, и небольшой земельный участок на углу двух улиц — Байон и 11-й — засыпан щебёнкой. Этот дом был главной исторической реликвией в городе: в нём прошло детство популярного президента. В любой стране подобные места становятся культовыми, посещаются туристами, дают возможность зарабатывать деньги в местный бюджет. И на тебе — пустырь, хрустящая щебёнка под ногами, ободранные стены невзрачных построек вокруг.

— Почему снесли домик Чавеса? — спросил я у женщины, скучавшей в дверях овощной лавки близ пустыря.

— Он был такой некрасивый, так портил вид, что в муниципалитете решили его снести. Говорят, с согласия президента.

— Наверное, на домик покушались? — предположил я. — Пытались разрушить или сжечь?

Собеседница неопределённо качнула головой, не промолвив ни слова. Понять её было можно: мало ли с какой целью задаёт иностранец свои вопросы!

В одноэтажном доме родителей Чавеса, который находится в двух шагах от пустыря, сегодня располагается местное отделение Единой социалистической партии, «партии президента». На внешней стене дома художник изобразил оптимистично улыбающегося Чавеса. Я заглянул внутрь: шло собрание, молодёжь в красных рубашках что-то шумно обсуждала, председательствующий пытался утихомирить спорщиков: «Соблюдайте порядок, компаньерос, ведь никому ничего не слышно!»

Было бы преувеличением назвать Сабанету — родину народного президента — симпатичным провинциальным городком. Это такой же городок, каких сотни в Венесуэле. На главной площади — обязательный памятник Боливару. Здесь же — католическая церковь, недавно модернизированная. Это на её башню забирался подросток Угито, чтобы заявить о себе на всю округу весёлым колокольным звоном. Сегодня в Сабанете, как и в других городках по всей стране, обновляют мостовые, роют траншеи водоотводов, устанавливают современное уличное освещение, наводят «косметику» на дома колониальных улочек. Была отремонтирована и расширена школа имени Хулиана Пино, в которой учился будущий президент. Строится Дом культуры, есть своя городская радиостанция — «Голос Сабанеты», не оппозиционная, её стены покрыты боливарианской символикой. Местный колорит разбавлен «китайскими сюжетами»: ресторанчики «Чифа», лавки с дешёвыми товарами и безделушками, украшенные красными бумажными фонариками и золотыми драконами. Чавес поощряет китайскую экспансию в Венесуэлу, считая, что это создаёт противовес американскому засилью в стране — культурному, идеологическому, научно-техническому и поведенческому.

В Венесуэле каждый новый президент, пребывая «во власти», делает всё возможное, чтобы облагодетельствовать свою малую родину. Судя по всему, Чавесу долгое время было не до этого — из-за масштабных проблем, кризисов и заговоров, которые ему пришлось преодолевать. Так что сегодня можно легко представить, каким захолустьем была Сабанета полвека назад и какой импульс романтизма, мечтательности, желания отправиться на завоевание «большого внешнего мира» давала она своим юным обитателям…

***

Родители будущего президента Венесуэлы поженились совсем молодыми. Уго де лос Рейесу Чавесу было 19 лет, Елене Фриас — 17. Уго де лос Рейес тяготел к социал-христианской партии COPEI, благоговел перед её лидером Рафаэлем Кальдерой. Особых служебных дивидендов это ему не принесло. Когда родился второй сын — Уго, он и его жена работали учителями в начальной школе в посёлке Лос-Растрохос, позднее перебрались в Сабанету. Значимый по местным меркам пост Уго де лос Рейес получил только при социал-демократах, во время первого президентского периода Карлоса Андреса Переса. Уго-старший был назначен региональным директором образования штата Баринас.

«Я не хотела иметь детей, — призналась как-то донья Елена. — Но Бог словно сказал мне: именно это тебе и суждено. Я вышла замуж и уже через месяц забеременела. За семь лет я родила семерых мальчиков, один из них умер в возрасте шести месяцев».

Перед рождением Уго-младшего Елена, почувствовав, что роды приближаются, попросила супруга отвезти её из Лос-Растрохос в Сабанету. На семейном транспортном средстве — велосипеде — муж отвёз её в скромный домик своей матери Росы Инес. Тряскую каменистую дорогу Елена выдержала стойко: ничего не поделаешь, надо терпеть.

Уго Чавес Фриас появился на свет 28 июля 1954 года. Роды прошли без осложнений. Смуглый малыш заявил о себе радостным криком, и повитуха сказала провидчески: «Горластый! Он заставит себя уважать».

Фотографий Уго-младенца не сохранилось. Чавес объяснял это тем, что «родился в глубинке, в сельской местности, среди крестьян, где и в помине не было никаких фотографов». На самом раннем снимке ему уже три года. Сняли Угито почему-то голым. Он сидит на деревянном крестьянском стуле, прикрывая живот тряпочкой. «Да, я наверняка был очень стеснительным ребёнком», — смеясь, прокомментировал Чавес эту фотографию.

В небольшом родительском доме многодетной семье Чавесов было тесно, и потому старшие сыновья Адан и Уго жили у бабушки, а младшие — Анибаль, Нарсисо, Архенис и Аделис — с родителями. Так было заведено во всех бедных семьях Венесуэлы: когда появлялись малыши, старших, более самостоятельных, детей отправляли к бабушкам-дедушкам. Когда Уго предаётся воспоминаниям о самом раннем детстве, то неизменно рисует для слушателей трогательную картину прощания: родители ненадолго заглянули в Сабанету и снова уезжают на велосипеде в Лос-Растрохос по своим учительским делам, шлейф пыли медленно оседает на просёлочной дороге, и это означает, что они появятся вновь только через неделю.

По своим корням Уго Чавес — типичный венесуэлец: в бабушке Росе Инес, матери отца, смешалась индейская и негритянская кровь; её муж, дед президента, был негром и рано исчез с горизонта, внуки даже не знали его имени; по материнской линии в креольскую кровь потомков испанских завоевателей Америки добавилась толика индейской. Всё это смешение кровей отразилось на внешности Чавеса.

В раннем детстве у него было прозвище Коко (El Coco) — Кокос: из-за круглой орехообразной головы с шапкой порыжевших от солнца курчавых волос. Позднее добавилась кличка Трибилин (Tribilín), что в переводе означает Непоседа или Заводной.

Мама Роса, как мальчики звали бабушку, растила их в любви и заботе, помогала им всем, чем могла. Это она, задолго до школы, научила Уго читать, а потом любила вспоминать, как первые слова левша Уго читал задом наперёд.

Мальчишки тоже старались помогать Маме Росе, продавали изготовленные ею «фирменные» сладости из лечосы и лепёшки из маисовой муки на улочках Сабанеты. Адан иногда упрямился, стеснялся, сознавая, что подобная «коммерция в розницу» — откровенная демонстрация семейной нужды. Выручал его более подвижный и коммуникабельный Уго. В небольшом захудалом городке, где в те времена не было туристов и не имелось каких-либо культурных заведений, кроме небольшого кинозала, было нелегко продать незамысловатые бабушкины изделия. Но даже один-два боливара «прибыли» оказывались существенным подспорьем для «клана Чавесов». Заработков родителей Уго едва хватало на самые неотложные нужды.

«Рядом с Росой Инес, — вспоминал Чавес, — я узнал скромность, нищету, боль, голодные дни. Я узнал о несправедливости этого мира. Рядом с нею я научился работать и собирать урожай. Я понял, что такое солидарность: „Угито, сходи-ка отнеси донье Росе Фигередо эту альяку[18] и эту горсточку сластей“. Мне приходилось от её имени делить небольшие порции еды между подругами и друзьями, которые не имели ничего или почти ничего, как и мы сами. И я всегда возвращался с чем-то, что они находили для отдаривания: „Передай донье Росе“. Это была какая-нибудь сладость или что-то другое съедобное, кукурузная каша или фрикадельки из риса. С бабушкой я научился принципам поведения и ценностям тех простых венесуэльцев, которые никогда ничего не имели и которые являются душой моей страны».

В Сабанете социальные различия были такими же острыми, как и по всей стране. Одни имели всё, другие жили на грани нищеты. Чавесы относились к последним. Это, конечно, сказывалось на поведении мальчика Уго, направленности его мыслей и мечтаний. Как сделать, чтобы не было обездоленных людей, чтобы все были сытыми и счастливыми?

Ни в родительском доме, ни тем более у бабушки не было ни холодильника, ни кондиционера, ни вентилятора. В Сабанете долгое время вообще не было круглосуточного электричества, и детские годы Уго прошли, как говорится, «при лучине». Вести из внешнего мира поступали в основном из дешёвенького транзистора. Чавес вспоминал, что в штате Баринас лучше всего прослушивались передачи колумбийских станций, в особенности «Радио Караколь». Отсюда его знание музыкального фольклора и эстрадных песен Колумбии. Слова национального гимна этой страны Чавес помнит наизусть и при случае с чувством поёт его, приятно удивляя колумбийцев.

Биографы Чавеса из «недружественного лагеря» обычно подчеркивают характерную черту мужчин-льянерос — драчливость, явно намекая на истоки «конфронтационного» стиля его политического поведения. Тогда следует сказать и о том, что типичные льянерос — хорошие рассказчики, знатоки местных преданий, прибауток и поговорок.

С детства Уго выделялся умением складно выражать свои мысли, богатым воображением и «сценической смелостью». Его не надо было уговаривать, чтобы он прочитал стихи на торжественных мероприятиях в школе и позже — в лицее.

Природа одарила Уго уникальной памятью. Габриэль Гарсия Маркес назвал её «сверхъестественной», «слоновьей». Фидель Кастро — «исключительной»: «Если Чавес воспроизводит какой-либо разговор многолетней давности, в точности его слов можно не сомневаться». Чавес без усилий цитирует по памяти Библию, отрывки из романов Ромуло Гальегоса, декламирует поэмы Пабло Неруды и Уитмена. Он всегда обходился без зубрёжки: было достаточно один-два раза прочитать понравившийся текст.

Начальное образование братья Чавесы получили в школе имени Хулиана Пино. С нею у Чавеса связано одно грустное воспоминание. Когда он пошёл на самое первое занятие, его не пустили на уроки из-за поношенных альпаргат: это нечто самодельное, своего рода венесуэльские лапти, и они были его единственной обувью. Из приятных воспоминаний — уроки рисования. Художественная одарённость в мальчике проявилась рано, и уже в 12 лет за свои рисунки он получил первую премию на региональной выставке. Подростком он научился играть на куатро — мини-гитаре с четырьмя струнами и стал обязательным участником дней рождений и других празднеств в Сабанете, а потом и в Баринасе.

Как и все мальчишки Венесуэлы, братья Чавесы увлекались бейсболом и с друзьями создали бейсбольную команду. Тренировочной площадкой были задворки дома и пустыри. Уго-старший первым обратил внимание на спортивный талант сына: стремительный, сильный, несмотря на худобу, длиннорукий, к тому же левша (для бейсбола это преимущество). Отец решил поддержать сына и подписал контракт с Тинтаном Лопесом, известным бейсбольным игроком. Тот обязался за короткий срок создать в Сабанете серьёзную команду. Вскоре начались тренировки. Тинтан поселился в доме Чавесов и часами рассказывал об играх, в которых он принимал участие, о знаменитых бейсболистах, их пути к славе.

В Сабанете считали Уго восходящей спортивной звездой. В игре Уго особенно нравились ситуации, в которых он мог проявить свои волевые качества: «Если ты метатель мяча — ты смотришь в глаза отбивающего. Это момент предельной напряжённости, борьбы один на один, он и ты, ты и он. Кроме того, ты должен понять, какой удар ему труднее отбить. На тебе сейчас ответственность за команду. Любая твоя ошибка может привести к поражению. Ты не имеешь права подвести команду».

Бейсбольным идолом для Уго был однофамилец Исаиас «Латиго» Чавес. Ему он подражал, ловил о нём любую новость и со страстью обсуждал с друзьями «гениальность» его игры. Радиорепортажи о матчах, в которых участвовал «Латиго», Уго слушал, прильнув к приёмнику, отключившись от окружающего мира. Домашние знали: когда играет «Латиго», Уго лучше не тревожить.

***

Роса Инес обладала даром рассказчицы, и её «преданья старины глубокой» будили воображение юного Уго. Особенно занимала его эпопея народного генерала Эсекиэля Саморы, партизанская армия которого в годы Федеральной (фактически — гражданской) войны не раз вела бои на степных просторах штата Баринас. Роса Инес пересказывала легенды о Саморе, которые слышала от своей матери, расцвечивая их, приукрашивая, наполняя эмоциями и страстями.

Война длилась с 1859 по 1863 год. Её причины и хитросплетения до сих пор вызывают споры венесуэльских историков. Либеральная и Консервативная партии отстаивали свои корыстные цели, и главный интерес состоял в том, чья сторона в конечном счёте будет править Венесуэлой. Ситуация усложнялась расколами внутри самих партий, репрессиями и высылкой из страны тех военных руководителей, которые воспринимались в народе как истинные защитники его прав и свобод. Изгнанники не теряли времени и подготовили на островах Кюрасао и Сан-Томас вооружённые экспедиции. По стране поползли слухи (как без них в Венесуэле!), что президент Хулиан Кастро намерен восстановить рабство, готовит специальные клейма для этого, а «лишних» венесуэльцев собирается продать англичанам, которые будут варить мыло из мяса и сухожилий этих несчастных, а из костей изготавливать рукоятки для ножей и набалдашники для тростей.

Реакцией на слухи стал ещё больший рост насилия. Под лозунгами «Смерть белым!», «Создадим индейское государство!» начали создаваться вооружённые отряды, состоящие из «тёмных людей», то есть метисов, мулатов, индейцев и негров. Они вливались в армию Эсекиэля Саморы, самого популярного народного вождя XIX века. Боевые столкновения «народной армии» и правительственных войск проходили на просторах нынешних штатов Баринас, Португеса, Кохедес, Апуре и Гуарико. Битвой у селения Санта-Инес в декабре 1859 года Самора, казалось бы, нанёс решающее поражение противнику, дорога на Каракас была открыта. Но во время малозначащей операции «по зачистке» городка Сан-Карлос Самору сразила случайная пуля. С этого момента его армия начала слабеть. В апреле 1863 года воюющие стороны заключили мирный договор. Страна устала от войны. В ней из тогдашнего населения Венесуэлы в один миллион восемьсот тысяч человек погибло около 10 процентов. Ещё немного — и воевать стало бы некому. Но в итоге правящая элита пополнилась «тёмными людьми», которые были щедро наделены полковничьими и генеральскими званиями, земельными угодьями. Один из генералов, сражавшихся в армии Саморы, так подытожил итоги войны: «Мы сражались пять лет, чтобы заменить одних воров на других, одних тиранов на других».

***

Не меньший интерес Уго вызывал дед матери по отцовской линии — Педро Перес Дельгадо, известный в истории страны как «человек на коне», «убийца и бандит» по прозвищу Майсанта[19]. Слухи о прадеде-бандите всегда вызывали у подростка глухой протест. Уго не мог смириться с тем, что в их роду был преступник. Да и рассказы бабушки Росы Инес отличались от того, что говорилось о Майсанте. Оказывается, Педро, когда ему было 15 лет, отомстил за сестру, которую «обрюхатил» самодовольный полковник. Педро отыскал насильника и всадил ему в пулю в лоб. Сделал он это по настоянию матери, которая считала, что кто-то должен защитить честь семьи. Оставаться дома Педро не мог и решил бежать. Прощаясь с ним, мать возложила ему на грудь escapulario — освященный католический нагрудник из ткани с вышитым на нём гербом Святой девы Кармен Сокорро.

На рубеже XIX–XX веков Майсанта участвовал во многих сражениях на территории Венесуэлы. Прославился в антиправительственных походах армии генерала Хосе Мануэля Эрнандеса по прозвищу Мочо. Враги боялись Майсанту и мстили тем, что распускали о нём слухи как о хладнокровном и безжалостном убийце. Потом Майсанта вроде бы остепенился и до 1914 года занимался сельским хозяйством в своём имении в окрестностях Сабанеты. Но когда соратники-«мочисты» позвали его снова взяться за оружие, на этот раз — против диктатора Хосе Висенте Гомеса, Майсанта не сомневался ни минуты. Он бросил всё: семью, землю, налаженное хозяйство — вскочил на коня и, помахав на прощание своим домашним, умчался к горизонту, чтобы никогда больше не вернуться.

Мама Роса объяснила Уго, почему у его прадеда было такое странное прозвище. Перед каждой атакой Перес Дельгадо крестился и с криком «Mai Santa!» пришпоривал коня, чтобы быть впереди и показывать пример своим бойцам. «Mai Santa» — сокращение от «Madre Santa» — Святая Мать. Это была типичная крестьянская просьба о защите перед лицом враждебного вызова или опасности, «сокращённый» вариант от Madre Santa del Socorro, protegeme! — который был особенно распространён в штатах Баринас и Кохедес. Святая дева Сокорро до сих пор считается покровительницей жителей этих штатов.

Конечно, официальная историческая наука не называла повстанцев иначе как бандитами. Позорная слава Майсанты стала болезненной зарубкой в памяти подрастающего Уго: когда-нибудь он узнает о нём всю правду, сумеет реабилитировать имя предка для семьи и для истории Венесуэлы. Желание понять прадеда, прикоснуться к его деяниям было настолько сильным, что Уго, Трибилин, при любой возможности удирал из дома и в компании таких же босоногих приятелей отправлялся в походы по окрестностям Сабанеты, по местам воображаемых сражений. Если очень везло, то Уго возвращался из этих походов с горстью ржавых гильз. Кто знает, может, это были гильзы из револьвера самого Майсанты!

Рассказами о героическом прошлом обитателей Льянос бабушка Роса Инес вдохновляла внуков и сумела внушить им, что их тоже ждёт необычная, исключительная судьба. Уго навсегда запомнил её наставление: «Ты должен быть гордым негритёнком». Без всякого сомнения, именно под влиянием бабушки подросток Уго уверовал в своё особое предназначение. Как вспоминал один из его школьных друзей в Сабанете, в минуту внезапной откровенности Уго сказал ему: «Когда-нибудь я стану президентом Венесуэлы».

***

Недруги Чавеса, собирая факты для объяснения его «диктаторских замашек», потратили много усилий, копаясь в его детских и отроческих годах. Они пытаются выстроить теорию его «несчастливого детства, лишённого родительского внимания». Мать Уго Чавеса вынуждена была дать разъяснение: «Хотя это многим не понравится, но семья Чавесов была счастливой. Если кто-то и был счастлив в детстве, то это мои сыновья. Несмотря на материальные ограничения, они были счастливы: как и другие дети, запускали воздушных змеев, участвовали в карнавалах, играли в шарики (metras). Мне приходилось слышать, как наши ненавистники говорили о том, что мой сын Уго Рафаэль не имел счастливого детства. Они сильно ошибаются. Уго и все его братья были счастливы! Были очень бедными, но счастливыми, благодаря тому душевному теплу, которое они получали от родителей и бабушки».

Соседи Чавесов в Сабанете и Баринасе утверждают, что Уго своим властным характером напоминает донью Елену. Она не спорит: «Я женщина очень дисциплинированная. Без дисциплины ничего не добьёшься. Честно говоря, он и в самом деле очень похож на меня. Адан, мой старший, более спокоен. Уго был гораздо активнее. Ему нравилось забираться на ветви деревьев, цепляться за лианы и бросаться вниз, подобно Тарзану в сельве. Уго был большим выдумщиком».

Лучше всего роль доньи Елены в «клане Чавесов» описала бывшая (неофициальная) спутница жизни Уго — Эрма Марксман. По её мнению, донья Елена — «сеньора весьма жёсткая, которая правит этими мужчинами, сыновьями и мужем. Я уверена, что она является реальным воплощением матриархата. Она обладает твёрдым характером и принимает решения. И её приказы выполняются».

***

В Баринас Уго переехал, чтобы поступить в лицей имени Даниэля Флоренсио О'Лири, в 1967 году, через одиннадцать месяцев после Адана. Так что особая прочность нынешних отношений между Аданом и Уго восходит к той далёкой эпохе, когда они вместе жили у бабушки, а потом учились в Баринасе. Многие «чавесологи» полагают, что для Уго его старший брат является единственным человеком, которому он безраздельно доверяет. В таких утверждениях есть доля преувеличения, но Адан и в самом деле — главная опора Уго, неизменный советник и консультант, надёжный спарринг-партнёр по анализу кризисных ситуаций и, без сомнения, душевный собеседник.

Для оппозиции Адан — alter ego президента, но с противоположными личными качествами. Он молчалив, невозмутим, терпелив, предпочитает находиться в тени. Он не любит быть протагонистом событий, находиться в центре внимания, произносить речи. Он беспощаден, если кто-то обманул его доверие, с подозрением относится к льстецам. Адан никогда не стремился занять ответственные выборные должности, считая, что не обладает, как его брат, харизмой и лидерскими качествами. Адан скуп на проявление эмоций и позволяет себе раскрываться только в семейном и дружеском (очень узком) кругу. Сильная сторона Адана — склонность к методичной организационной работе…

Недавно он нарушил своё правило, провёл избирательную кампанию и стал губернатором штата Баринас, сменив на этом посту отца. Судя по всему, он пошёл на губернаторство по просьбе брата и «по идеологическим причинам»: в Венесуэле штат Баринас считают «духовной колыбелью» Боливарианской революции. Переход штата под контроль оппозиции был бы истолкован как серьёзное поражение чавизма.

***

Первое время братья жили в доме дяди Маркоса — брата отца, на улице Карабобо, в квартале «В» рабочей зоны Родригес Домингес. Занятия в школе, подготовка уроков, бейсбольные тренировки, по вечерам — курсы рисования и акварели. Дядюшка Маркос поощрял художественные наклонности племянника, покупал ему альбомы, пастельные карандаши, краски. Он с одобрением рассматривал работы Уго и говорил: «Пока ещё рано делать вывод, к чему ты тяготеешь больше: к пейзажу или портрету. Но Самора у тебя получается хорошо, как живой».

Несмотря на занятость, братья, как признался в одном из интервью Адан, скучали по бабушке. «Духовная взаимозависимость, — вспоминал он, — была столь велика, что в конце недели мы обязательно навещали Росу Инес, пока она, с помощью отца и дяди, не устроилась в Баринасе. Ей было за пятьдесят, когда она решилась перебраться поближе к нам. Она провела всю свою жизнь в Сабанете, там было всё, что дорого ей, — огородик, фруктовые деревья, домашняя живность. И всё это она бросила из-за любви к нам».

Баринас в то время был глубоко провинциальным городом, годы его расцвета, когда он считался второй столицей Венесуэлы — первая треть XIX века, — давно миновали. Его покой не нарушило даже возникновение в штате (под влиянием кубинской революции) нескольких партизанских отрядов, которые довольно быстро были разгромлены специальными подразделениями национальной армии.

Тем не менее возможностей для духовного, интеллектуального и политического развития Уго и Адана в Баринасе было значительно больше, чем в Сабанете. По-прежнему Уго много и «беспорядочно», по его признанию, читал, оказывая предпочтение книгам по истории Венесуэлы, жизнеописаниям Боливара и других национальных героев. Его начала волновать социальная проблематика: причины расслоения общества на богатых и бедных и возможность такого его устройства, чтобы всё было «по справедливости». Он уже слышал что-то о кубинской революции, но не слишком углублялся в материю, хотя имена Фиделя Кастро и Че Гевары были ему знакомы: «В 1967 году мне было 13 лет, и я учился в средней школе в Баринасе. Слово геррилья у всех было на слуху. Однажды я услышал, как говорили о Фиделе и Че, и потом уже не забывал их имён. Помню сообщение по радио о том, что Че попал в окружение в Боливии».

В Баринасе тринадцатилетний Уго познакомился с Хосе Эстебаном Руисом Геварой, коммунистом и бывшим партизаном. Руис был заметной фигурой. Он написал несколько книг, в основном краеведческого плана, участвовал в создании Венесуэльской ассоциации журналистов, был корреспондентом газеты КПВ «Трибуна популар» («Tribuna Popular»), публиковался на страницах прогрессивной тогда газеты «Насьональ». Уго подружился с сыновьями Руиса, часто бывал у них в доме. Биографы называют Хосе Эстебана Руиса Гевару первым политическим ментором Чавеса.

Любознательный дотошный паренёк заинтересовал коммуниста, который стал постепенно приобщать его к миру политики, разъяснять «с классовых позиций» подоплёку текущих событий в стране. Делалось это ненавязчиво, без определённого плана. Уго мог слушать его часами. Руис разрешил подростку пользоваться книгами из своей библиотеки, и тот за короткое время одолел толстые тома Руссо, Боливара, Макиавелли. Заинтересовали мальчика и работы венесуэльских марксистов Сальвадора де ла Пласа и Федерико Брито Фигероа.

Руис не упускал возможности обсудить с Уго содержание прочитанных книг, обратить внимание подростка на те события венесуэльской истории, которые ярко иллюстрировали стремление народа к свободе и социальной справедливости. Особенно часто обсуждались сложные перипетии Федеральной войны и особой роли в ней Эсекиэля Саморы, «выдающегося борца за народные права».

Ещё более захватывающей темой была судьба Майсанты. Руис написал о нём книгу под названием «Майсанта, последний флибустьер». Материалом послужили устные свидетельства современников, собрать и обобщить которые стоило больших усилий. Последние оставшиеся в живых ветераны из отряда Майсанты жили разрозненно, кто на колумбийской территории, кто в труднодоступной амазонской сельве. Книгу Руис заканчивал, находясь в тюрьме, что в глазах Уго придавало ей символическое значение: о партизане начала века написал партизан 1960-х годов. Это своего рода эстафета непримиримости, мужества, вызова олигархии. Кто следующим примет эстафету?

Несмотря на просветительскую работу Руиса (Чавес до сих пор с уважением вспоминает его как «мудрого человека и настоящего коммуниста», «интеллектуала из народа»), подросток не проникся коммунистическими идеалами. Не повлияли на него и друзья из «кружка Руиса», входившие в молодёжные ячейки КПВ. Сам Чавес неоднократно опровергал утверждения о своих марксистских политических корнях: «Я не могу сейчас претендовать на марксистское мировоззрение и заявлять себя марксистом. Я не читал „Капитал“. Я знаком с элементами марксистской теории, но в поверхностной форме». Лишь на десятом году своего президентства, в разгар всемирного экономического кризиса, Чавес взялся за серьёзное изучение работ Маркса. «Я принимаю марксизм, — заявил он публично. — Марксизм является наиболее передовой теорией, предложенной человечеству со времён Иисуса Христа».

На политические темы Уго говорил только с самыми близкими друзьями. Лицеист Энрике Кабальеро, который три года жил в доме Чавесов в Баринасе и делил с Уго комнату, вспоминал о долгих ночных дискуссиях: «Мы начинали говорить о революции и заканчивали разговорами о Боливаре. С Уго это было неизбежно, он всегда говорил о Симоне Боливаре, Эсекиэле Саморе, Франсиско де Миранде, иногда сюда вторгались идеи и книги о марксизме, но мы всегда завершали беседы Боливаром». По словам Кабальеро, уже в то время Чавес был склонен к долгим сольным выступлениям. Обычная беседа незаметно перерастала в монолог Уго: «Он говорил и говорил без отдыха. Много раз он, не отдавая себе отчёта в том, что я заснул, продолжал говорить».

Учителя и соученики Уго вспоминают о нём как об уравновешенном парне, внешне далёком от политических треволнений. В городском молодёжном центре на ролях активистов — «горячих голов» — были другие.

Впрочем, иногда Уго присоединялся к маршам протеста против войны во Вьетнаме, против репрессий «венесуэльской демократии» в отношении левомарксистской оппозиции, практики убийств её лидеров. Сохранились свидетельства, что в год очередных президентских выборов Уго — «по дружбе» — вместе с однокашниками участвовал в демонстрациях, занимался расклеиванием листовок в пользу кандидата от партии MAS[20] (Движение к социализму). Эта левая партия была «осколком» компартии Венесуэлы. В MAS вошли те, кто был недоволен приверженностью компартии к сталинизму и ориентацией на КПСС. Пройдут годы, и «антисталинисты» Помпейо Маркес, Теодоро Петков и другие руководители-«масисты» станут непримиримыми врагами президента Чавеса.

***

Так или иначе, но в школьные годы политика для Уго оставалась на втором плане. На первом по-прежнему царил бейсбол. Тренировки и матчи были главным содержанием жизни. Венесуэльская команда, играть в которой мечтал Чавес, называлась «Navegantes del Magallanes» («Мореходы Магеллана»). Уго знал имена ведущих игроков, историю их спортивных достижений в Венесуэле и переходов в команды профессиональной лиги Соединённых Штатов, где они делали блестящую карьеру и зарабатывали миллионные состояния. Если он добьётся своего, сумеет проявить себя, то триумфальный путь на бейсбольные поля США ему гарантирован. Уго завёл тетрадь, в которую записывал результаты матчей, биографии звёзд, игровую статистику. Стены комнатушки, в которой он жил, разрисовал эпизодами бейсбольных поединков.

Девушки интересовали Уго меньше. Возможно, из-за категорического запрета матери сыновьям приводить домой подружек (novias). «В нашем доме я их не позволяла, — вспоминала донья Елена. — Если они и были, то где-то там, вне дома».

В марте 1967 года Уго пережил сильнейшее потрясение: в авиакатастрофе погиб его бейсбольный идол Исаиас «Латиго». Уго воспринял эту смерть как личную трагедию, как крушение прежде гармоничного мира.

Постепенно расширялся круг друзей Уго. Это были друзья-бейсболисты, соученики по лицею, члены просветительского кружка Руиса. Так сложилась неформальная «Группа Баринас». Хотя её участники тяготели к политическим течениям левого спектра, это было далеко не главным. Почти все выходные и праздничные вечера приятели проводили вместе. «Я чувствовал себя с ними очень хорошо, — вспоминал Чавес. — Обычно мы сидели в молодёжном баре, который находился по соседству с моим домом, или ходили отдыхать в клуб „Noches de Hungría“, или клуб „Сарапараго“, где пела Бетсаида Волкан, красивейшая женщина». Эти клубы в Баринасе не претендовали на исключительность: есть деньги на чашечку кофе, стакан сока — можешь чувствовать себя спокойно, ты — полноправный клиент.

В дружеской компании была очень кстати гитара-куатро Чавеса, под аккомпанемент которой он исполнял coplas — баллады народно-героического характера. Уго любил импровизировать, сочиняя на ходу новые куплеты. Это тоже соответствовало традиции музыкальной культуры Льянос — брать какой-нибудь исторический эпизод, поэтически осмыслять его и доводить до слушателей в драматизированной, вышибающей слезу форме. Нередко Уго пел для друзей шлягеры модных в то время певцов, особенно эквадорца Хулио Харамильо. Клуб «Noches de Hungría» получил свое экзотическое название не потому, что его хозяином был венгр. Сентиментальные слова песенки Харамильо «Ночи Венгрии» были у всех на слуху. В скучном Баринасе пылкие страсти в далёком Будапеште, на берегу голубого Дуная, воспринимались романтически, как мечта о чём-то несбыточном. Владелец клуба сделал правильный выбор. Провинция живёт мечтами.

В «Группу Баринас», помимо Уго, входили восемь человек: брат Адан, сыновья Руиса — Владимир и Федерико, Владимир Бустаманте, Иван Мендоса, Хесус Перес, Вильфредо Родригес и Анхель Родригес.

Душой компании был Вильфредо, шутник, весельчак, пародист. Братья Владимир и Федерико под влиянием отца стали в 1970-е годы организаторами партии «Causa R(adical)» в Баринасе. Именно Федерико познакомит в будущем молодого офицера Чавеса с руководителем этой партии, опытным подпольщиком Альфредо Манейро, который вдохновит Уго на конспиративную работу в армии. Позже в партию «Causa R» вступил ещё один член «Группы Баринас» — Хесус Перес. Впоследствии он станет известным дипломатом и своей стремительной карьерой будет обязан Чавесу. Став президентом, Чавес назначит его послом во Францию, помня о том, что Перес учился во французском университете и хорошо знает страну. Некоторое время Перес даже возглавлял внешнеполитическое ведомство Венесуэлы.

Чавес сохраняет верность всем друзьям из Баринаса, не только членам «Группы». Среди них — Луис Рейес Рейес, который приехал в город с карибского побережья Венесуэлы вместе с отцом, техником нефтяной компании «Мобил Ойл». Луис учился с Уго в одном классе, играл в одной команде, вместе с ним поступил в Военную академию, а позже участвовал в заговорах. Многие соратники Чавеса «сошли с дистанции» за годы его политической деятельности и президентства, но Рейес Рейес не поддался подобным искушениям даже в самые сложные периоды Боливарианской революции. Сейчас он — один из министров в правительстве Чавеса.

***

В начале июля 1971 года Уго окончил лицей. В Баринасе не было своего университета, поэтому Уго собирался и дальше идти по стопам Адана, который уже был студентом Андского университета в Мериде, изучал физику и математику, предметы, которые нравились Уго. Правда, донья Елена в глубине души надеялась, что второй сын пойдёт по духовной части, станет священником. Повод для таких надежд имелся: в 1962–1963 годах Уго был служкой в церкви в Сабанете и всегда с чувством вспоминал о кратком периоде своего служения Богу: «Тогда я научился любить Христа и по-прежнему люблю его. Христос является для меня самым высоким революционным символом».

От планов учёбы в Мериде Уго отказался, когда узнал, что там нет бейсбольной команды. Без любимой игры он своего будущего не представлял. Именно в это время, когда Уго был на перепутье, в Баринас на каникулы приехал друг Ангарита, учившийся в Военной академии в Каракасе. Курсанты привлекались начальством для рекрутирования новых учащихся, и Ангарита вручил Чавесу брошюру, в которой в самых радужных тонах описывалась военная карьера и её преимущества. Уго с детства привлекало всё военное, достаточно вспомнить игры в войну и походы по местам былых сражений. В академии преподавали обожаемые им математику и физику. Ну и конечно громадным плюсом академии было то, что при ней имелась высококлассная бейсбольная команда. Без долгих раздумий Уго отправил свои документы в Каракас на предварительное рассмотрение. Уязвимым местом в них был «неуд» по химии, полученный лицеистом Уго Чавесом на выпускном экзамене. Тем не менее через два месяца из Каракаса пришла телеграмма: «Прибыть 8 августа».

Неожиданное решение Уго поступать в Военную академию в семье встретили с противоречивыми чувствами. Возможно, потому, что после успешных выступлений Уго в матчах на национальном уровне все домашние представляли его будущей звездой высшей бейсбольной лиги. Разноголосица мнений смолкла после того, как мать сказала, что поддерживает Уго. По-своему он прав. Надо трезво оценивать ситуацию. Если сутана священника его не привлекает, то военная карьера предпочтительнее непредсказуемых взлётов и падений карьеры спортивной. Военная служба даст возможность вырваться из тисков бедности и продвинуться по социальной лестнице.

Возражала только любимая Мама Роса, которая молилась, чтобы затея Угито провалилась. Она опасалась всего, что было связано с армией и военной службой. Внук успокаивал её: никакого риска для жизни нет, потому что партизаны сложили оружие. Войны нет и больше не будет.

Глава 5

ВОЕННАЯ АКАДЕМИЯ: НА ПОДСТУПАХ К СУДЬБЕ

Существует легенда, что Чавес ступил на порог академии с томиком «Партизанских дневников» Че Гевары. Поддерживают её в оппозиционных кругах для того, чтобы доказать: Чавес с самого начала военной карьеры вынашивал тайные планы и в свои семнадцать лет действовал последовательно, ухищрённо и двулично по отношению к армии, которая по большому счёту дала ему путёвку в жизнь. Соответственно трактуется роль коммуниста Руиса: он был якобы «контролёром» Уго от компартии. Все последующие шаги Чавеса рассматриваются под этим углом: коммунисты тайно руководили им, чтобы со временем захватить власть в стране, однако Чавес оказался хитрее и повёл собственную игру, оставив коммунистов ни с чем.

Таких сомнительных легенд вокруг жизни Чавеса сложилось много, и они охотно используются недобросовестными биографами, исполняющими идеологический заказ по компрометации президента Венесуэлы.

Поступить в Военную академию Уго помогла его бейсбольная одарённость. Академия нуждалась в техничных игроках, и Чавес сумел-таки показать во время «экзаменационного матча», что обладает хорошим классом для своего возраста. Проваленный экзамен по химии ему разрешили пересдать позже.

Итак, Уго стал членом большой кадетской семьи, в которую входили юноши из скромных по достатку социальных слоев венесуэльского общества. Одни, как Чавес, приехали в Каракас из провинциальных городков, другие и вовсе были из деревенской глуши. Чуть выделялись столичные ребята, правда, не из фешенебельных восточных районов новой застройки, а из западных — пролетарских, густозаселённых и окружённых убогими кварталами ранчос (ranchos).

Военные эксперты, указывая на «народные корни» венесуэльского офицерского корпуса, часто сравнивают его с командным составом самой «элитарной» армии на континенте — чилийской. Военная карьера в Чили всегда считалась привилегированной. Нет, наверное, ни одной состоятельной семьи в этой стране, представители которой не служили бы (и не служат) в национальных вооружённых силах. Отбор в военные училища осуществляется с предельной строгостью и по классовому принципу. Учитывается «расовая принадлежность» кандидата, традиционная политическая «ориентация» его семьи. Десятилетиями существовал запрет на приём в училища индейцев мапуче и аймара. Элитарный характер формирования офицерского корпуса Чили сохраняется до сих пор. Чавес с его пролетарскими корнями и «расовым многоцветьем» ни при каких условиях не смог бы в Чили стать офицером…

В первое же увольнение (после шести месяцев строгого казарменного режима) Уго посетил Южное кладбище в Каракасе, отыскал могилу своего бейсбольного идола Исаиаса «Латиго» и поставил поминальную свечу в знак благодарности за «помощь оттуда» при поступлении в академию.

Этот визит был также прощанием с мечтой о звёздной карьере в бейсболе. «Я пошёл туда, — объяснял позднее Чавес, — потому что ощущал внутри какой-то узел, что-то вроде непогашенного долга, из-за чего я чувствовал себя плохо. Я начал говорить с могилой, с духом («Латиго»), который обволакивал всё вокруг, с самим собой. Я словно говорил ему: „Прости, Исаиас, я отказался идти этим путём. Сейчас я солдат“. Покинув пределы кладбища, я ощутил себя свободным».

«Так, — вспоминал Чавес, — я вступил в военный мир, который был совершенно неизвестным мне. Всё было внове, начиная от первой побудки под звук трубы в пять часов утра. Шло время, и я проникался военным духом, ощущал в себе иную жизненную мотивацию. В солдатской форме я совершал на учениях долгие марши и часто видел на обочинах дорог истощённых детей. По ночам в читальном зале академии я писал дневник. Перечитывая его через двадцать с лишним лет, я убедился, что у меня уже тогда что-то пробудилось в душе. Потому что, когда я, будучи кадетом 18 лет, увидел сеньору у бедной хижины и рядом с нею малышей, полумёртвых от голода, я почувствовал, что должен сделать что-то для них. Причём гораздо больше, чем просто отдать им банки с сардинами и леденцы из военного рюкзака».

Самыми трудными в академии были первые дни и недели, которые в учебных инструкциях назывались «Предварительный кадетский период». Далеко не все зачисленные выдержали его. Из 375 принятых в академию через два месяца осталось меньше половины. У кого-то обнаружилось плоскостопие, кто-то не выдержал ранних побудок, кто-то болезненно относился к постоянной требовательности командиров, особенно в усвоении воинского устава. Чавес с улыбкой вспоминал о своих тогдашних страданиях: «Мы, мальчишки, не имели даже представления о том, как отдают честь. Я — левша, и в один из первых дней в академии отправился за чистым бельём. Возвращался я с рюкзаком в правой руке и, когда увидел в коридоре офицера, отдал ему честь левой рукой. „Новичок, вы что, спятили?“ — такова была его реакция. Помню, что во время первого обеда в столовой академии я держал ложку с супом в левой руке. И конечно, дежурный сделал мне замечание: „Ты с ума сошёл! Как можно есть левой рукой? Едят только правой!“ Ложка в правой руке дрожала, суп проливался на форму, надо мной смеялись. Это было ужасно, хотелось сбежать, но, когда ты имеешь твердую цель в жизни, это помогает преодолевать и более суровые испытания».

В повседневной жизни курсантов было много обязанностей. Уборка помещений и территории, чистка пуговиц, ботинок и портупей, парадных касок и кинжалов — всё это занимало немало драгоценного времени. Плюс к этому напряжённый ритм занятий — с подготовкой «домашних заданий» по 9–10 предметам. Чтение монотонно-наукообразных монографий, сочинённых преподавателями (попробуй прояви равнодушие к этим многостраничным трудам!). Вечером кадеты без сил валились на кровати, а утром — в пять утра по сигналу трубы — на пробежку. Уго с головой погрузился в учёбу, привыкая к армейской дисциплине, жёсткому распорядку дня. Можно представить, чего это ему стоило при его взрывном темпераменте «льянеро» — степняка.

В тот год, когда Уго поступил в академию, началась модернизация Национальной армии. Подготовка офицеров новой формации носила название «План Андрес Бельо». Академия перешла на новые учебные программы — более сложные, университетского уровня. Это только раззадорило Уго. Учебно-воспитательный процесс был построен в соревновательном ключе: по набранным баллам ежегодно определялся «рейтинг» курсанта. Престижно и перспективно было находиться в начале списка, не слишком почётно — в его последних строках. Спортивный дух всегда был доминантой характера Уго. Трудности только подстёгивали его.

Раз в неделю кадеты в обязательном порядке писали письма родным. Не все были сильны в эпистолярном жанре, и здесь Уго заметно выделялся: он писал домой часто и охотно. Желание поделиться впечатлениями, переживаниями и планами переполняло его. В первые месяцы учёбы почти все его письма были посвящены бейсболу. Через год всё изменилось, темы посланий на родину стали разнообразнее, он писал о своих мировоззренческих поисках, размышлял о смысле человеческого существования. В одном из писем (1973 год) Уго написал родителям о том, что когда-нибудь станет президентом Венесуэлы. Как видим, идея, овладевшая им в юные годы в Сабанете, с годами не покидала его.

Стремительно бежали дни, и Чавес всё меньше тосковал по Баринасу и родительскому очагу. Постепенно слабел интерес к тому, что происходит нового у некогда закадычных друзей и в баре «Noches de Hungría». Расписанная по минутам кадетская жизнь неумолимо вытесняла тоску по беззаботной провинциальной жизни, по родным и близким.

За всё время учёбы в академии Уго ни разу не ездил в Баринас на рождественские праздники. Чтобы получить право на эти каникулы, курсант должен был не только успешно сдать экзамены и не иметь дисциплинарных взысканий, но и получить зачёты по физической подготовке. Вот тут-то и была загвоздка. В первый год учебы Чавес не сумел выполнить норматив — прыгнуть в воду с вышки и проплыть 50 метров в бассейне. Как он ни старался, водная стихия ему не подчинялась. После прыжков Уго отчаянно хватался за край бассейна, глотая воздух. Поэтому он под любым предлогом избегал нормативных «водных процедур» и, как следствие, оставался в академии на Рождество в полном одиночестве. Уго утешался тем, что библиотека переходила в его полное распоряжение. Можно было читать днями и ночами напролёт.

***

В академии Уго увлёкся историей и военной философией во многом благодаря генерал-лейтенанту Хасинто Пересу Аркаю, который преподавал эти дисциплины. Перес Аркай возглавлял учебно-воспитательную работу в академии, сформировал три поколения офицеров. Культ Боливара, национализм и антиимпериализм были составляющими элементами его идеологической доктрины для офицеров-патриотов. Уго знал, что Перес Аркай в середине 1950-х годов принимал участие в заговорах против диктатора Переса Хименеса. Причиной вооружённого выступления Переса Аркая и его товарищей стало вопиющее по цинизму решение диктатора проигнорировать неблагоприятные результаты плебисцита о его пребывании у власти.

Однажды Перес Аркай выступил перед кадетами во время торжественного мероприятия, посвященного памяти Симона Боливара, и с таким воодушевлением говорил о нём, словно сам участвовал в его походах, преодолевал невзгоды, громил армии испанских колонизаторов, переживал покушения и предательство. Этот эффект «личной причастности» оратора к жизни Боливара поразил Уго. Чавес не раз говорил, что именно Перес Аркай зажёг в нём пламя боливарианца-патриота. К тому же наставник, человек энциклопедических знаний, был автором самой лучшей монографии, посвященной Федеральной войне. Уго разделял пассионарное отношение преподавателя к личности Эсекиэля Саморы и его роли в Федеральной войне. Влияние Переса Аркая на образ мыслей кадета из Баринаса было решающим: «Я отношусь очень серьёзно ко всему, что касается воинской чести, и сохраняю это в себе, как и клятву верности флагу. Тот день, когда нам поручили поднять его и дать клятву верности отечеству, я воспринял очень серьёзно, и я сохраню это в себе навсегда».

На двадцатилетнего кадета Чавеса генерал впервые обратил внимание после научной конференции на тему «Боливар — государственный деятель» в стенах Боливарианского общества. Докладчиком был доктор Акоста Родригес, который упорно отстаивал тезис о том, что Боливар был типичным диктатором. Чавес внимательно выслушал аргументы учёного мужа и после завершения его выступления, когда смолкли последние аплодисменты благодарной аудитории, взял слово. Ему разрешили выступить, предполагая, что кадет скажет спасибо докладчику от имени всех присутствующих.

Оказалось, что намерения Чавеса были другими. Он заявил, что тезис о Боливаре-диктаторе глубоко ошибочен, что Либертадор был по убеждениям республиканцем. Курсант привёл в доказательство чёткий ряд аргументов, которые убедительно опровергали научные построения Акосты Родригеса. Конфликт возник нешуточный, причём был истолкован не в рамках чисто теоретической дискуссии, а как «недопустимое проявление неуважения к профессору». Рапорт о происшествии «по вине Чавеса» пошёл по инстанциям, и самым вероятным результатом могло стать отчисление недисциплинированного кадета. Руководству академии пришлось заняться этим делом. Были выслушаны все стороны, зачитаны письменные объяснения, в том числе и Чавеса.

Как вспоминал Перес Аркай, объяснение Чавеса с приведённой аргументацией в защиту Боливара-республиканца «было блестящим, я не мог скрыть изумления». Члены комиссии по расследованию происшествия не нашли никаких признаков «непочтения» к профессору. Но в частном порядке кадету было рекомендовано воздерживаться от полемических выступлений на мероприятиях подобного рода.

Уго дорожил учёбой в академии и урок усвоил: никаких дискуссий по поводу концепций и доктрин, излагаемых преподавателями, а если есть сомнения, то лучше всего их развеять при помощи корректно сформулированных вопросов. Чавесу пришлось взять на вооружение армейскую мудрость: «Не возникай, когда тебя не спрашивают».

Учебный процесс шёл своим чередом, Уго сдавал экзамены и «не возникал». Он убедился в том, что академия не поощряет прямоты, честности, что она — не такая демократичная, как кажется, и слишком авторитарна для внутренне независимых людей. Бунтарству была отдана другая часть его жизни, полностью скрытая для непосвящённых. Откровенные беседы можно было вести только с проверенными соратниками, конспиративно, многократно убедившись, что за тобой не следят, что тебя не прослушивают, что тебя не окружают агенты полиции и контрразведки.

После того инцидента в Боливарианском обществе отношения Чавеса с Пересом Аркаем приобрели новое качество. Многие «чавесологи» ищут для разных этапов жизни Чавеса «менторов», «наставников», «гуру». Если следовать этим подходам к его биографии, то наибольшее влияние в годы Военной академии на Чавеса оказал именно генерал-лейтенант Хасинто Перес Аркай. Кадету было ясно, что тот «не похож на всех других преподавателей, суть его идей коренным образом отличается от того, к чему призывают они». Перес Аркай был переполнен Саморой и Федеральной (крестьянской) войной, и Уго старался развивать с ним отношения настолько, насколько мог.

Эта близость наставника и ученика позволила Пересу Аркаю сделать интересное заключение о личности Чавеса: «Он по натуре самоучка, способен выслушивать все точки зрения, выбирать суть из сказанного, делать некоторые исходные заключения, а потом подбирать другие дополнительные сведения по тому вопросу, который его интересует».

Кого только нет среди авторов, проштудированных Чавесом в годы учёбы, — от Симона Боливара и Наполеона до Клаузевица и Клауса Хеллера, книга которого «Армия как источник социальных перемен» рассматривала вооружённые силы как важный фактор в развитии гражданского общества. Уго увлёкся военными работами Мао Цзэдуна и использовал впоследствии его идеи при формировании новой доктрины вооружённых сил Венесуэлы. Главный тезис: армия без опоры на народ ничего не значит. Уго снова пытался изучать Маркса, но, по его признанию, поверхностно и без внутреннего позыва. Впрочем, в академии, несмотря на карт-бланш для всякой развивающей интеллект литературы, Маркс и Ленин не приветствовались.

На соревнованиях по бейсболу Уго познакомился с некоторыми игроками команды Центрального университета. Так у него появились дружеские связи в студенческой среде, о которых он не упоминал в стенах академии. Университет считался рассадником левого экстремизма. Уго посещал культурные мероприятия, организуемые студентами, два-три раза участвовал в театральных постановках, пробивался в первые ряды слушателей, когда в университетском концертном зале «Aula Magna» выступали с песнями протеста популярные барды Али Примера, Соледад Браво, Сесилия Тодд, Лилия Вера и другие. Ещё больше привлекали Чавеса диспуты на политические темы, в которых участвовали видные марксисты-интеллектуалы: Анибаль Насоа, Моисес Молейро, Эктор Мухика, Людовико Силва. Друзья-студенты помогали Чавесу получать книги из университетской библиотеки.

Эта вторая, невидимая для военного начальства и друзей-кадетов жизнь Уго была необходимой отдушиной для тех беспокоящих мыслей, которые клокотали в нём. Чему посвятить свою жизнь? Только ли военная карьера должна его интересовать? Стоит ли следовать за марксистскими проповедниками социальной справедливости, которых он слушал в университете? Почему он не такой, какими являются его однокашники в академии? Многие из них довольствуются тем, что есть, живут сиюминутными интересами, охотно подчиняясь приказам, не делая ни шага вправо или влево. Не свидетельствует ли о его особом предназначении это неугасимое стремление выбиться из рутины военной жизни?

Преподаватели в академии не могли не обратить внимания на неутомимую мыслительную работу кадета Чавеса, допоздна засиживавшегося над раскрытой книгой или рабочей тетрадью. Иногда Уго так и засыпал, сидя за столом. Его тяга к знаниям приветствовалась ещё и потому, что он подавал пример однокашникам. Перес Аркай оценил стремление Уго к самоусовершенствованию как «безграничную и отчаянную жажду знаний». В разных интервью, посвященных кадетским годам, Чавес говорил о своём стремлении к познанию окружающего мира через интенсивное чтение, часто без системы и последовательности. Эта перенасыщенность книжным знанием всякий раз подтверждала Уго аксиому: чем больше ты знаешь, тем больше непознанного существует вокруг.

В академии Чавес подружился с однокурсником Рафаэлем Мартинесом Моралесом, который помог ему окунуться в иную жизнь, отличную от той, что неспешно текла в Баринасе. Рафаэль был каракасцем, причём из самого боевитого пролетарского района столицы — «23 Января». В начале 1970-х годов таких потенциально протестных народных зон в Каракасе было несколько: Пропатрия, Флоресде-Катиа, Петаре. В них активно работали члены левых партий и группировок — коммунисты, «масисты», «миристы»[21], чуть позднее активисты партии «Causa R». Шаг за шагом они распространяли своё влияние на пригороды Каракаса, на города Лос-Текес, Ла-Гуайра, Виктория и Маракай.

Во время увольнений, бывая в гостях у Мартинеса и его приятелей, Уго впитывал в себя настроения обитателей пролетарских районов столицы. В 1973–1974 годах он приблизительно знал, чем отличаются небольшие, преследуемые полицией левые партии от узурпировавших власть буржуазных партий COPEI и AD. Когда во время очередных каникул в Баринасе в 1974 году Чавес встретился с Федерико Руисом и тот попросил сделать пожертвование на нужды партии «Causa R», Уго не задумываясь вручил ему деньги. Другой сверстник и земляк Чавеса, Рафаэль Симон Хименес, вспоминал, как однажды встретил Уго в Баринасе и тот на обычный вопрос «как дела?» ответил с многозначительной улыбкой: «Отлично, брат! Не за горами двухтысячный год, а ещё раньше я стану генералом. Вот когда я потрясу всю страну!»

***

Академия дала Уго возможность больше узнать о существовании прогрессивных военных режимов в Латинской Америке. Особенное внимание преподавателей и кадетов привлекало развитие событий в Панаме и Перу, где правили Омар Торрихос и Веласко Альварадо, националистически настроенные военные с сильным «зарядом» антиамериканизма. Дискуссии на эти темы — и в учебных классах, и в свободное время — вспыхивали постоянно.

В то время в академии в рамках программы двустороннего военного обмена вместе с другими панамцами учился (с 1971 по 1973 год) сын президента Торрихоса. Чавес часто играл в бейсбол с общительным парнем и подружился с ним. Друг из Панамы подарил Уго труды своего отца, под влиянием которых венесуэлец, по его позднейшему признанию, «стал убеждённым торрихистом». Чавес, расширяя кругозор, прочитал всё, что мог, о новейшей истории Панамы и народной борьбе за Канал, узурпированный Соединёнными Штатами. Омар Торрихос противостоял местной олигархии, фактически вручившей страну североамериканцам и транснациональным корпорациям. Уго подолгу рассматривал фотографии Торрихоса. Какие необычные кадры: президент — всегда в военной форме! — дружески беседует с портовыми рабочими, крестьянами, индейцами. Этот президент не чурается народа!

В 1974 году в составе группы прапорщиков Уго ездил в Перу, чтобы принять участие в праздновании 150-й годовщины битвы при Айякучо, в которой войска под командованием маршала Сукре нанесли окончательное поражение армии испанской короны на континенте. Чавеса включили в группу в качестве эрудита, его знания могли быть востребованы. В академии он обладал репутацией боливарианца, способного при необходимости выступить с докладом на любую тему об эпохе Освободительных войн. На всякий случай Чавес подстраховался, посвятив несколько дней чтению всего, что имелось в библиотеке академии о Республике Перу.

«Мне исполнился тогда 21 год, — вспоминал Чавес, — я учился на последнем курсе академии и уже ощущал в себе ясную политическую мотивацию. Для меня, военного юноши, опыт знакомства с национальной перуанской революцией был вдохновляющим. В Перу я лично познакомился с Хуаном Веласко Альварадо». В один из вечеров президент принял во дворце венесуэльскую делегацию и после беседы подарил каждому кадету свои книги с «Революционным манифестом», «Планом Инка» и текстами речей. На долгое время эти книги стали для Уго настольными. Их содержание он выучил почти наизусть, а речи Веласко Альварадо даже произносил вслух (конечно, без свидетелей).

Во время мероприятий, посвященных битве при Айякучо, венесуэльцы не раз общались с членами чилийской делегации. Уго пришлось делать большие усилия, чтобы не выдать своих подлинных чувств. Эти парни в военной форме представляли «армию Пиночета», которая участвовала в заговоре против законно избранного президента Сальвадора Альенде. Президент погиб в осаждённом со всех сторон дворце, сжимая в руках автомат Калашникова. Достаточно было обменяться несколькими словами с чилийцами, чтобы почувствовать: эти ребята понятия не имеют о бедности, о ранчос, о пролетарских тяготах жизни. Все они — из привилегированных классов, крепкие, ухоженные, внешне скорее европейцы, чем латиноамериканцы. «Мы спасли континент от коммунистической угрозы», — заученно повторяли чилийцы. Нет, каких-либо симпатий у Чавеса они не вызывали: «Свержение Альенде в сентябре 1973 года стало для меня и, думаю, для других членов венесуэльской делегации трагическим событием, вызывало у нас осуждение, презрение к тем гориллам в армейской форме, которые возглавили путч. Пиночет казался нам отвратительным типом».

Впечатления и наблюдения, сделанные во время пребывания в Перу, позднее пригодились Чавесу при написании курсовой работы по предмету «Политические науки». Он критически оценил достижения перуанского военного режима: «Этот эксперимент некогда революционной направленности последовательно сдавал позиции, ослабевал даже с точки зрения используемой терминологии. Если проанализировать речь Хуана Веласко за 1968 год, то она очень похожа на выступления Фиделя Кастро, но в последние годы правления это уже было реформистское месиво. В проекте отсутствовала направленность на защиту народных интересов».

***

В 1975 году Уго окончил Военную академию. Этот выпуск офицеров, обучавшихся по новым программам, получил имя Симона Боливара. Клятву верности республике и её демократическим идеалам принимал президент Карлос Андрес Перес. Он вручил каждому выпускнику офицерскую саблю.

На фотографиях, сделанных в тот торжественный день, Уго выглядит безукоризненно: военная форма сидит на нём как влитая, ремень подчеркивает стройность фигуры, ботинки начищены до блеска. Без преувеличения можно сказать: бравый, исполнительный служака, дай приказ — и он без раздумий бросится его исполнять. Дисциплина превыше всего!

Но это обманчивое впечатление. Уго был уверен, что ему и его друзьям по академии, их боливарианскому выпуску, суждено сыграть огромную роль в трансформации армии, сближении её с народом. Некоторые преподаватели намекали на то, что для этого необходимо уменьшить влияние Соединённых Штатов на вооружённые силы Венесуэлы, которое было неограниченным в период борьбы с партизанами. Изучение идейного наследия Боливара побуждало занимать чёткую позицию: нам с империей не по пути. Многие из друзей Чавеса, которые позднее учились или проходили переподготовку в военных академиях США, возвращались с убеждением, что «гринго» испытывают презрение к латиноамериканцам, используют «туземных» военных для полицейско-карательных функций, чтобы контролировать континент и держать в узде народы, населяющие его.

***

Сразу после академии Уго направили служить в родной Баринас, где его терпеливо дожидалась невеста Нанси Кольменарес. Новоиспечённый младший лейтенант и Нанси сыграли свадьбу, подыскали скромную квартиру, кое-как обставили её и были счастливы в первые годы семейной жизни. Семья пополнялась новыми членами: две дочери — Роса Вирхиния и Мария Габриэла и сын Уго Рафаэль. Любовь Чавеса к ним была безмерна. Он старался быть нежным, преданным, всё понимающим отцом. Для некоторых «чавесологов» его аффектированное отношение к детям является косвенным подтверждением того, что он чувствовал себя обделённым родительской любовью.

Есть свидетельства, что Нанси не вызывала симпатий у свекрови. Из всех невесток донья Елена выделяет только одну — Кармен, жену Адана, которую называет «дочерью». Объясняя свои отношения с невестками, донья Елена не прибегает к дипломатическим формулам: «Дело не в том, что я плохо отношусь к ним. Я трудилась на износ, чтобы мои дети стали профессионально образованными людьми, и хочу, чтобы рядом с ними были достойные женщины». Её представлениям о «достойности» Нанси отвечала не вполне: Уго стремился к самоусовершенствованию, настойчиво пополнял багаж знаний, Нанси хотела простого семейного счастья, революционных порывов мужа не разделяла, боясь, не без оснований, что это может обернуться для них и детей катастрофическими последствиями. Самый первый подарок, который Нанси получила от мужа, — энциклопедический словарь, остался невостребованным, она в него даже не заглянула, а потом и вообще засунула на дальнюю полку. В жизни Нанси всё было просто и ясно, непонятных слов она никогда не употребляла.

Из всех спутниц жизни именно Нанси доставила Чавесу меньше всего хлопот. Ни одного сказанного публично критического слова, никаких упрёков, никаких жалоб, хотя слухи об изменах мужа до нее доходили.

Глава 6

РЕВНОСТНЫЙ СЛУЖАКА, НАЧИНАЮЩИЙ КОНСПИРАТОР

К служебным обязанностям Уго относился так же ревностно, с тем соревновательным настроем, которым он отличался, выступая на бейсбольной площадке или на диспутах в академии. Его назначили в подразделение связи батальона егерей «Мануэль Седеньо», который был сформирован в 1960-е годы для разгрома партизанских «очагов». Всего таких батальонов в составе армии было тринадцать. Почти весь офицерский состав этих частей получил специальную подготовку в учебных центрах Соединённых Штатов. К тому времени, когда Чавес начал свою службу, партизанское движение было фактически уничтожено. Попытка геррильерос повторить кубинский опыт захвата власти с помощью оружия провалилась.

Ла-Маркесенья, под Баринасом, где располагался батальон, раньше была коммуникационным центром региональных операций № 3 (ЦО-3). Ещё подростком, выезжая из Сабанеты на соревнования по бейсболу, Уго обращал внимание на огороженную рядами колючей проволоки военную базу. У местного населения она пользовалась дурной славой, а отец Уго однажды даже угодил в её каталажку. Грузовичок, на котором он возвращался с друзьями после какого-то местного праздника, по вине нетрезвого шофёра перевернулся неподалёку от базы. Все были задержаны и подвергнуты проверке по подозрению в «подрывной деятельности». И вот — парадоксы судьбы — младший лейтенант Чавес направлен в Ла-Маркесенью для обеспечения охраны дорогостоящего радиооборудования, предоставленного Венесуэле Соединёнными Штатами. Высокая антенна, установленная на холме, служила для поддержания бесперебойной связи с координационным центром Группы Южного командования ВС США в Панаме.

В Ла-Маркесенье Чавес впервые прикоснулся к событиям антипартизанской борьбы. Однажды, проверяя складские ангары, он наткнулся на старую, изрешеченную пулями автомашину, которая когда-то была захвачена у партизан. В её багажнике он обнаружил несколько десятков книг. Часть из них, «нейтрального содержания», Уго отдал в библиотеку батальона, другие — явно «подрывного марксистского характера» — оставил себе. Потом он порылся в старых отчётах об операциях в зоне ЦО-3 и в ближайший выходной день разыскал кладбище, на котором под убогими деревянными крестами были похоронены безымянные партизаны. События недавнего прошлого побуждали к размышлениям, поиску правды о причинах, которые заставили этих людей взяться за оружие…

Служба в Баринасе позволила Чавесу осуществить мечту детства: заняться поисками сведений о Пересе Дельгадо, по прозвищу Майсанта, которому некогда принадлежала земля Ла-Маркесеньи. Если бы прадед спокойно сидел на месте и не ввязывался в авантюры, то, возможно, его имение до сих пор принадлежало бы родным Чавеса. Но Майсанта был сыном своего времени, принимал участие во всех «восстаниях», которые подворачивались. В результате его земли были конфискованы и перешли в собственность государства. Дед Чавеса, сын Майсанты, с документами в руках и с помощью дорогостоящих адвокатов пытался вернуть имение, но без какого-либо успеха. Только растратил свои сбережения на ненасытных адвокатов.

На самой известной фотографии Майсанта выглядит романтично: в широкополой шляпе, с широким кожаным поясом наездника. В левой руке — уздечка, рядом угадывается конский силуэт, правая твёрдо сжимает рукоятку сабли. Аккуратно подстриженные усы, плотно сжатые губы без намёка на улыбку, взгляд устремлён вдаль, и в нём можно ощутить некий фатализм. Этот портрет особенно нравится Уго. Может быть, потому, что в облике Майсанты есть еле уловимое сходство с братом Аданом.

Дополнительный импульс к разысканиям дал врач из Баринаса Хосе Леон Тапиа, ещё один историк-любитель, который опубликовал книгу «Майсанта, последний мужчина на коне». Тапиа с сочувствием описывал нелёгкую жизнь героя народных легенд, опасные ситуации, из которых тот с честью выходил благодаря мужеству, ловкости и предприимчивости. У Майсанты было много врагов, и он, безоглядно рискуя собой в схватках, больше всего опасался наёмных убийц. Не было препятствий, которые не мог бы преодолеть Майсанта, но как предусмотреть предательскую пулю или внезапный удар кинжалом?

Уго встретился с автором книги и, беседуя с ним, понял, что в биографии прадеда по-прежнему остаётся много белых пятен. Буржуазные историографы не жаловали Майсанту, акцентировали внимание на его «бандитизме» и замалчивали эпизоды, в которых он проявлял себя как защитник народа, бескорыстный венесуэльский Робин Гуд. Поэтому собственные разыскания Чавеса начались с военных архивов и служебных библиотек, в которых пылились отчёты об охоте на неуловимый конный отряд Майсанты. Уго изъездил штаты Баринас, Апуре и добрался до Арауки, приграничного района в Колумбии, где его загадочный предок тоже ухитрился оставить свой след.

«Я был младшим лейтенантом, — вспоминал Чавес, — молоденьким и неопытным, и меня задержали на одном из колумбийских КПП с чемоданчиком, магнитофоном, фотоаппаратом, военной картой той зоны, где я искал информацию. Я фотографировал стариков, записывал беседы с ними, сверял их рассказы с картой, с местностью, на которой развертывалась „Битва при Перикере“ в 1921 году. Мой прадед был одним из тех генералов, которые рядом с Аревало Седеньо и другими участвовали в той баталии»[22]. Два дня находился Уго в «колумбийском плену». Его действительно можно было принять за военного разведчика, использующего «легенду Майсанты» для сбора информации. Ситуацию усугубляло то, что в его автомашине нашли ручные гранаты.

Молодой колумбийский офицер строго отнёсся к арестованному венесуэльскому «шпиону», и у него было изъято всё — от автомашины до шариковой ручки. Допрос длился до поздней ночи. Потом Чавеса отвели в арестантскую каморку с тощим тюфяком, брошенным на деревянный настил. Уго долго не мог заснуть, ворочался с боку на бок, боясь не столько нового раунда допросов, сколько последующего возвращения в свой батальон. «Самоволка» в Колумбию могла закончиться для него самым плачевным образом, вплоть до увольнения с военной службы.

На следующий день колумбиец был более расположен к Чавесу, возможно, ознакомился с содержимым его блокнотов, прослушал магнитофонные записи бесед со стариками, ветеранами баталий Майсанты. Во время завтрака они заговорили о Великой Колумбии, государстве, в которое раньше входили их страны, о Симоне Боливаре и героической плеяде генералов, сражавшихся под командованием Великого Либертадора. Потом речь зашла о парадоксах истории, когда возникают никому не нужные границы, разделяя фактически один и тот же народ на колумбийцев и венесуэльцев. Колумбийский офицер оказался страстным поклонником и знатоком жизни Боливара, и надо ли говорить, что Чавес с упоением поддержал беседу на столь захватывающую тему. Он и думать позабыл о своём положении арестанта.

Обычной процедурой в случае ареста в приграничной зоне «подозрительных лиц» была их отправка в штаб для дальнейшего следствия. На этот раз колумбиец поступил иначе. Он пригласил Чавеса в местный ресторанчик, угостил его обедом, а потом проводил до границы. Машина и всё имущество были Чавесу возвращены, кроме гранат.

«Не забудь прислать мне свою книгу о Майсанте!» — крикнул на прощание колумбиец.

***

Почтительное отношение президента Чавеса к прадеду, как и следовало ожидать, побудило историков «от оппозиции» высказать свою, в корне противоположную точку зрения на Майсанту и с фактами в руках утверждать, что президент и тут «не прав». С разгромными тезисами выступил в печати академик Олдман Ботельо, автор книги «Документированная история легендарного Педро Переса Дельгадо, Майсанты», выпущенной в 1995 году.

По мнению историка, реальная личность «бандита» не слишком совпадает с тем идеальным портретом, который создал Хосе Леон Тапиа и пропагандировал Чавес. Майсанта, служивший в армии диктатора Гомеса, дважды предал его. После первого предательства Гомес, несмотря на все враждебные набеги «последнего мужчины на коне», простил его и, более того, определил на государственную службу. Но второй раз «партизанщину» Майсанты оставлять безнаказанной было нельзя: он участвовал во вторжении генералов-авантюристов с территории недружественной Колумбии.

Перес Дельгадо, находясь под арестом, прибег к испытанному средству — написал Гомесу хвалебно-покаянно-просительное письмо: «Я повторяю клятву в том, что являюсь Вашим верным другом и готов доказать это. Надеюсь, что Вы с Вашим всепрощением и чувством справедливости окажете мне честь, я выйду на свободу и смогу служить Вам самоотверженно и верно. В этом я Вам клялся и в этом снова клянусь»[23]. Гомес уже знал, чего стоят лесть и клятвенные заверения Майсанты, приказал заключить его в казематы крепости Пуэрто-Кабельо. Педро Перес Дельгадо умер в 1924 году, и есть серьёзные подозрения, что он был отравлен.

Чавес несколько раз пытался установить место захоронения Майсанты. Последнюю попытку он предпринял, став президентом. Были подняты архивные дела, связанные с тюрьмой Пуэрто-Кабельо, привлечены к делу краеведы, просмотрены регистрационные книги городских кладбищ. Никакого намёка, никакого следа могилы выявить не удалось. Вполне вероятно, что по приказу Гомеса, который умел мстить даже мёртвым, тело Майсанты просто бросили в море на съедение рыбам.

***

В ноябре 1976 года в соответствии с батальонным графиком Уго был направлен на границу с Колумбией. Его взвод патрулировал в районах Кутуфи, Эль-Нула и Ла-Виктория, куда периодически просачивались отряды Армии национального освобождения (ELN) Колумбии. Чавес впервые столкнулся с жестокой обыденностью подобных вторжений. Ему пришлось опрашивать жителей венесуэльской деревушки Ла-Чирикоа в глухой сельве Сан-Камило. В деревушку вошли партизаны и завладели нехитрым товаром из лавчонки. Владелец пытался оказать сопротивление, раздались выстрелы, были убитые и раненые.

Составляя отчёт, Чавес написал, что грабителями были партизаны. Но уверен в этом не был. Разве партизаны могут быть заурядными грабителями и убийцами? После бумажных формальностей Чавес и его патруль отправились на катере вниз по реке Сараре искать партизан, но те как в воду канули. Единственные колумбийцы, которых они встретили, были рубщиками леса: испуганные взгляды, истощённые тела, рваная одежда. На все вопросы отвечали «не знаем», «не видели», «не слышали».

Новые впечатления, новые попытки осмысления жизни. Вспоминая о службе на границе, Чавес всегда подчеркивает, что она не прошла для него напрасно: «Партизанская война, армия, нищенский народ, мёртвый ребенок. И, в итоге, ты, выходец из низов и когда-то тоже очень бедный мальчишка, начинаешь обдумывать всё увиденное, и если ты имеешь какое-то понимание исторического венесуэльского процесса, то эти размышления уже не остановить… И тогда я начал снова читать [книги] о Че, Мао, искать материалы в библиотеках, пытаться узнать причины этих процессов».

Неудивительно, что полученные знания требовали какого-то воплощения, росло желание поделиться ими. Так молодой офицер оказался на городском радио Баринаса, где начал вести еженедельную программу, а в местной газете «Эспасио» («El Espacio») получил колонку, которой дал претенциозное название «Патриотическо-культурная проекция Седеньо 12». Статьи Чавеса того периода отличались высокопарностью и многословностью, избытком пышных эпитетов. Но патриотизм и боливарианская пассионарность неизменно пробивались через недостатки стиля и лексические излишества.

По его инициативе в воинской части при поддержке местного университета было создано аграрно-животноводческое хозяйство. Солдаты в свободное время выращивали овощи и разводили кроликов, что позволило значительно улучшить рацион питания. На пустырях в окрестностях батальона были разбиты спортивные площадки, на которых вместе с военнослужащими охотно тренировалась городская молодёжь.

Офицеры «старой закалки» относились к нетрадиционному поведению младшего офицера если не презрительно, то с иронией: они слишком много мнят о себе, эти новые лейтенанты-боливарианцы, licenciados[24], чересчур учёные, «почти адвокаты»! На насмешки Уго, защищая свою честь, реагировал остро, невзирая на чины и звания, и в итоге наказывался «за неподобающую форму ответа непосредственному начальнику».

Влетало ему и за дело. Так, однажды он без разрешения командира батальона ушёл играть за городскую бейсбольную команду. В тот вечер Чавес был в ударе, в радиорепортаже со стадиона постоянно звучало его имя. Солдаты в казарме шумно приветствовали успехи своего лейтенанта и, конечно, привлекли внимание капитана. Он выяснил, в чём дело, и после возвращения Чавеса с игры наказал его суточным арестом.

Перес Аркай считает, что чаще всего конфликты Чавеса с начальниками вызывались его непокорным характером, стремлением оспорить «неправильные», с его точки зрения, приказы. Постепенно нарастал внутренний протест против попыток «затолкать» его неоправданными наказаниями в рутину армейской жизни, вытравить из него тот дух боливарианского свободолюбия, который был усвоен в стенах академии.

Сам Чавес так вспоминал о первом периоде своей армейской службы: «Я сталкивался, и очень жёстко, с прямыми начальниками, когда видел случаи коррупции, причём не только в использовании небольших ресурсов батальона, но — моральную коррупцию вооружённых сил, служить в которых я готовился серьёзно, верой и правдой. По меньшей мере, с нашей правдой, в которую мы, боливарианцы, верим, возможно, потому, что наш выпуск получил имя Симона Боливара».

Через год батальон, в котором служил Чавес, был перебазирован в Куману, город на побережье Карибского моря. Причина смены дислокации — угроза возобновления партизанской активности на востоке страны. Попытки экстремистской части расколовшейся марксистско-ленинско-маоистской партии «Bandera Roja» («Красное Знамя») открыть «фронт вооружённой борьбы» встревожили правительство. В селении Сан-Матео (штат Ансоатеги) надо было развернуть пункт связи Центра операций № 2 (ЦО-2). Лейтенанту Чавесу поручили обеспечивать бесперебойную связь, следить за техническим состоянием радиостанций, командовать взводом, охранявшим военный лагерь.

Отношения с начальником лагеря у Чавеса с самого начала не сложились. Во-первых, тот — для собственного удобства — дал указание расположить радиопункт поближе к селению, где он арендовал квартиру. На замечание лейтенанта, что радиопункт должен быть хорошо замаскирован и что надёжной связи со штаб-квартирой в Матурине не будет из-за близости высоковольтной линии электропередачи, начальник прореагировал с раздражением: «Опять ты твердишь о теории электромагнитных волн и прочей чепухе! Придумай что-нибудь!» Пришлось ставить более высокую антенну, но и в этом случае наладить связь с Куманой и Матурином не удалось. Только тогда начальник разрешил перенести радиопункт на возвышенность в полутора километрах от Сан-Матео. Связь тут же появилась. Чавес, заведомо зная, что снова нарвётся на скандал, напомнил начальнику, что командный пункт должен находиться рядом с радиостанцией, а иначе нарушается инструкция. Не моргнув глазом Чавес также сказал, что станцию охраняет взвод численностью всего в десять человек, и потому она может стать объектом для диверсии партизан.

Надо ли говорить, что подобные предостережения «зелёного» лейтенанта воспринимались как вызов, как стремление подчеркнуть свою «образованность». В ответ — придирки, служебные претензии, попытки «подставить» выскочку. В армейской жизни для этого много возможностей. В частности, негодование начальства вызывала непозволительная «демократичность» Чавеса по отношению к нижним чинам. Он нарушал неписаный закон: не обедать вместе с сержантами и солдатами за одним столом. На замечания возражал, приводя примеры из биографий великих венесуэльцев — Симона Боливара или Хосе Антонио Паэса.

Однажды, когда капитан, начальник ЦО-2, отсутствовал, в расположении радиопункта появился грузовик с людьми. Вышедший из машины человек представился отставным полковником, бывшим контрразведчиком. Он и его помощники привезли крестьян со связанными руками. Их подозревали в связях с партизанами. Чавес разрешил на ночь поместить пленников в свободную палатку. Когда стемнело и казалось, все, кроме часовых, спят, из арестантской палатки раздались страшные крики. Чавес прихватил с собой трёх солдат и побежал выяснять, в чём дело. Оказалось, что полковник и его подручные развлекались тем, что избивали «захваченных партизан» бейсбольными битами. Разгневанный Чавес поставил ультиматум: прекратить надругательство над людьми и передать крестьян под охрану его солдат или всем убираться из лагеря. Полковник предпочел последний вариант, пригрозив Чавесу «серьёзными последствиями».

Он и в самом деле написал рапорт, обвинив Чавеса в «сочувствии к партизанам». В ходе последовавшего расследования также выяснилось, что Чавес «разъяснил» антигуманную суть произошедшего в лагере подчинённым, а это не соответствовало никаким военным уставам и положениям. Отдавать Чавеса под суд его непосредственный начальник не решился, но, чтобы сбить гонор с лисенсиадо, направил его в подчинение к другому лейтенанту. Несколько недель в составе мобильной группы Чавес патрулировал районы Санта-Росы, Анако, Кантауры, в которых действовали небольшие партизанские группы.

Отбыв наказание в «патрульной ссылке», Чавес вернулся в свою палатку на радиопункте. Нарушителем дисциплины он себя не считал, но протестовать по поводу незаслуженного наказания не стал. Не раз убеждался, что это бесполезно. Однако размышления о несправедливости многих сторон армейской жизни молодого офицера уже не оставляли. Разве можно терпеть разгул коррупции в Венесуэле? Разве не отражается эта всеобщая коррумпированность на армии? На батальоне, в котором он служит? Разве его начальник, капитан, не отправляется каждый уик-энд на курортный остров Маргарита, опустошая кассу батальона ради своих развлечений в казино или с девицами лёгкого поведения? Разве нельзя было избежать тех смертей в далёкой деревеньке Ла-Чирикоа на границе с Колумбией? Разве не преступление — избивать беззащитных крестьян всего лишь за подозрение в связях с партизанами? Не из-за этих ли бесчеловечных пыток бросился в пропасть один из них?

Среди немногих акций, которые успели осуществить партизаны, стало нападение на военных в окрестностях селения Ла-Глория (в октябре 1977 года). В тот день Уго находился на базе в Барселоне, где получал дополнительные комплекты боеприпасов для батальона. Когда поблизости приземлился вертолёт с убитыми и ранеными, Уго бросился помогать санитарам. Неожиданно кто-то схватил его за руку, и он узнал солдата из своего подразделения. Тот был в очень плохом состоянии, повязка на груди пропиталась кровью. «Мой лейтенант, не дайте, не дайте мне умереть!» Этот солдат скончался в госпитале на следующий день…

Запись из дневника Уго Чавеса, конец октября 1977 года: «Военные берутся за шпаги для защиты социальных гарантий. В этом есть надежда. Вполне возможно. Пять гамаков. Офицеры спят. Солдаты тоже. Команда „Магальянес“ проиграла 6:4 „Лос Тибуронес“. Я утратил прежний фанатизм. Этот бейсбол не наш. Он тоже североамериканский. Где-то в отдалении слышу хоропо. Это наша музыка. Она, как и всё другое, подавляется иностранной музыкой. Венесуэлец никогда не мог встретиться сам с собой. Со своей землёй, со своим народом. Со своей музыкой. Со своими обычаями. Мы всё импортируем. Но имеем „деньжата“. Мы „нефтедобытчики“. Для нас важно только одно: заработать „деньжат“. Иметь автомашину последней модели. Быть туристом. Получить „статус“. Таково сознание этого народа, изъеденное „нефтедолларами“. „Золото коррумпирует всё“. Снова Симон Хосе Антонио (Боливар). Не могу избежать его [цитирования]. Это единственно ценное и прекрасное, что остаётся нам, любящим эту землю: вцепиться в героическое прошлое и его людей, созидателей своей истории. Что ещё?»

Несмотря на большую концентрацию войск, партизаны продолжали действовать в регионе. Лейтенант Чавес пытался разобраться в их стратегии и тактике. Было известно, что отряд Габриэля Пуэрты Апонте[25] ставил главной задачей «пропагандистскую работу с массами, разъяснение народу целей борьбы». Казалось бы, в таком случае партизаны должны избегать прямых столкновений с военными. Но стычки становились всё более частыми. Видимо, партизаны с трудом уходили от преследования из-за плотности патрулей, засад и маневренных групп. Вероятнее всего, у них слабая поддержка среди населения, что в перспективе обрекает их на поражение. Чавес сравнил состояние боевого духа солдат и партизан, оказалось — не в пользу первых. В его батальоне 300 военнослужащих, но их эффективность низкая, а моральное состояние тем более: «Солдаты не чувствуют, не понимают своих задач. Очень просто. Их интересы как социального класса не совпадают с целями этой борьбы. В свою очередь, партизаны соответствуют этим требованиям, необходимым для перенесения трудностей, долгой изоляции и готовности к самопожертвованию».

В некоторых операциях Чавес принимал непосредственное участие. Ему и его напарнику лейтенанту Перейре поручили захватить партизанку Сириаки Карвахаль, жительницу Сан-Матео. Стало известно, что её дедушка тяжело заболел и она должна была появиться в посёлке, чтобы увидеться с ним. В записи от 29 октября Уго изложил всё случившееся в духе дневников Грэма Грина и Че Гевары: «Переодевшись в штатское, я выехал в посёлок с группой „SWAT“. Изобразив, что грузовик „потерпел аварию“, мы разошлись — это было в пятницу — по опьяневшим и шумным улицам ночного Сан-Матео. Перейра был с гитарой-куатро. Я подпевал. Мы изображали пару пьянчужек. Деревенщину. Мы устроились на каком-то углу, и каково было наше удивление, когда после песни „Молиться — это далеко не всё“, люди, которые болтали и смеялись поблизости, прониклись её содержанием настолько, что предложили нам сигареты. Нам пришлось спеть снова. Али Примера[26] нас не подвёл. Получилось так, что мы находились в квартале от дома Сириаки. Я воспользовался возможностью пообщаться с жителями селения. Простые люди. Искренние. Территория, где с лёгкостью зарождается дружба без какого-либо корыстного интереса. Я проспал до утра в грузовике. Сириаки так и не пришла. Звучит жестоко, но это необходимо — отказаться от сентиментальности или, по крайней мере, от её внешних проявлений, если хочешь выжить в этой войне. Другой вывод: поддержка народа тоже необходима. Но чтобы она была, важно добиться её и сохранить мотивацию. Совместить интересы этого народа и цели борьбы. Необходимо создание программы, которая привлечёт народные симпатии. Более привлекательные, чем те, которые существуют сейчас. Но каковы в настоящее время интересы народа? Земля? Оружие? Богослужение? Равенство?»

По содержанию дневника Чавеса «периода антипартизанской борьбы» легко сделать вывод, что он симпатизирует революционным идеям. Его ссылки на Че Гевару, анализ создавшейся ситуации с точки зрения партизан, отсутствие враждебных выпадов в их адрес — весьма симптоматично определяют характер его поисков. Нельзя не заметить подчёркнуто нейтральную позицию, когда Уго затрагивает различные аспекты противостояния армии и партизан. Это понятная необходимость: дневник может попасть в чужие руки.

У начинающего командира растёт понимание того, что нужна какая-то реакция, какое-то противодействие всеобщей государственной деградации, в том числе и в армии. И вот — первая попытка конспирации. Октябрь 1977 года. Уго создаёт «свою» подпольную ячейку, в которую входят три подчинённых ему сержанта, один из которых приходится ему племянником. Ячейка получила громкое название: «Армия освобождения народа Венесуэлы». Вспоминая об этом первом протестном эпизоде своей жизни, Чавес признавался, что не имел никакого представления о том, каким именно путём, под какими лозунгами и во имя каких идеалов должна была действовать «Армия освобождения». Единственный результат её кратковременного существования был чисто эмоциональный: создание «Армии» позволило Уго выпустить пар негодования, доказать самому себе, что он способен на решительные поступки вопреки давяшей армейской атмосфере и враждебности начальства.

***

В декабре 1978 года лейтенанту Чавесу во главе взвода солдат довелось обеспечивать охрану избирательного участка, расположенного в школе на окраине городка Сан — Карлос-де-Кохедес[27]. На тех президентских выборах победил Луис Эррера Кампинс, кандидат партии COPEL Молодой офицер стал свидетелем того, как относились к «свободе волеизъявления» в Четвёртой республике. На улице начался ливень, и Чавес, чтобы не промокнуть насквозь, попросил разрешения у «шефа» избирательного участка войти в здание. Разрешение было дано, и он с солдатами пристроился в углу зала. В то время голосовали карточками с изображением партийных символов, а подсчёт поданных голосов осуществлялся вручную.

На карточке компартии был изображён её традиционный символ — красный петушок. Наблюдатели при подсчёте голосов были только от двух партий — AD и COPEI, чем они и пользовались: сговорившись, приписывали «по очереди» голоса коммунистов своим кандидатам.

«Кукареку, это для меня!»

«Кукареку, это для тебя!»

«Голосов, поданных в Сан-Карлосе за коммунистов, было немного, — вспоминал Чавес, — но и эти голоса были украдены под крики „кукареку“. Вначале это рассмешило меня, но потом вызвало возмущение. Я изложил всё, чему был свидетелем, в рапорте и вручил моему начальству. Принесло это мне одни проблемы: „Вы не должны вмешиваться, это не ваше дело“. В итоге я получил нагоняй и едва не попал под арест».

***

Между тем армейская жизнь шла своим чередом. Уго повышал офицерскую квалификацию на различных курсах, вовремя получал новые звания. Брат Адан окончил университет. Сначала он работал в Мериде, потом со своей семьей вернулся в Баринас.

Если Уго ещё не определился с политическим выбором, то Адан уже состоял в Партии венесуэльской революции (PRV)[28]. В конце 1979 года к нему обратился член нелегального аппарата партии Нельсон Санчес. По заданию Дугласа Браво[29] он занимался подбором перспективной военной молодёжи для задуманного проекта «военно-гражданского восстания». Браво сделал выводы из партизанской эпопеи 1960-х годов: кубинский опыт для захвата власти в Венесуэле не пригоден, надо менять стратегию. Вовлечение в революционную борьбу националистически настроенных военных казалось перспективным, поскольку в вооружённые силы Венесуэлы набирали молодёжь из малообеспеченных слоев населения. По теории Дугласа Браво, заряд «социальной ненависти» у части военнослужащих был настолько силён, что даже после суровой муштры и «промывания мозгов» их можно было рекрутировать в организацию. Расчёт оказался верным. За несколько месяцев работы были установлены первые контакты среди сержантского и младшего офицерского состава.

Нельсон Санчес вспоминал: «Адан Чавес нам сказал, что у него есть брат, который обладает определенными задатками революционера, и он поговорит с ним… Адан выполнил обещание… Уго конспиративно, загримировавшись до неузнаваемости, побывал на нескольких встречах, послушал, о чём говорят на них студенты и представители народа. Потом, где-то в январе — феврале 1980 года, Адан подтвердил, что его брат хочет участвовать в нашей работе и стать членом организации по подготовке гражданско-военно-религиозной боливарианской революции». Только после этого Нельсон Санчес лично встретился с Уго, обсудил с ним условия работы и представил лидеру Партии венесуэльской революции Дугласу Браво. Легендарный партизанский команданте поначалу осторожно отнёсся к молодому офицеру, прощупывал со всех сторон, особенно «по идеологической части». Впечатление о «новобранце» было не слишком благоприятным: «Незрелый!» Но потенциальные возможности и способности лейтенанта для привлечения военной молодёжи в партию были несомненными: он контактен, напорист, энергичен, обладает даром убеждения.

К этому времени Уго уже был переведён из провинции в Каракас и продолжал службу в качестве спортивного организатора в Военной академии. Авторитета и влияния на кадетов ему было не занимать. Сегодня это кадеты, завтра — командиры боевых частей. Вот когда его парни скажут решающее слово.

Позднее Санчес с похвалой отзывался о вкладе новобранца в работу нелегального аппарата партии: «Уго Чавес всегда проявлял методичность и настойчивость, старался оказывать внимание офицерам, которых привлёк к делу. Многие из них после окончания академии были направлены на службу в глубинку, и Чавес, чтобы сохранить с ними связь, в свободные от службы дни отправлялся в далёкие гарнизоны: по-братски поддержать друзей, обсудить текущие политические события. Чавес заботился об укреплении своего лидерства и был самым эффективным офицером в подпольной структуре. Он обладал огромным чувством принадлежности к организации, делал всё возможное для повышения её боеспособности. Чавес добивался того, что было намечено, потому что твёрдо верил в правильность избранного пути».

Нужно отметить, что отношения с PRV у Чавеса складывались сложно. Он так объяснял причины: «Некоторые левые хотели манипулировать нами, опираясь, возможно, на идею, что мы, военные, должны быть своего рода вооружённой рукой политического движения. У меня не обошлось без стычек с Дугласом Браво… Моя уверенность в том, что Дуглас ошибается, заставила меня в большей степени сблизиться с партией „Causa R“, которая тогда больше работала среди народа, что было жизненно важным для видения гражданско-военной борьбы, которое начинало созревать во мне. Я уже тогда очень ясно осознавал необходимость связи с массами, а этого не было в партии Дугласа. Напротив, в партии „Causa R“ я ощущал присутствие масс».

Об основателе этой партии Альфредо Манейро Чавес отзывается с неизменным уважением. Один из свидетелей их знакомства вспоминал: «Альфредо сказал младшему лейтенанту, что надо иметь терпение, что в стране не произойдёт ничего значительного в течение многих лет, потому что для иного варианта развития событий не сложились условия: „Поэтому старайся не рисковать, продвигайся по службе, формируйся политически, готовь кадры и будь особенно внимательным и ответственным к делам организации. Сейчас трудно сделать что-то значимое, поэтому надо работать спокойно. Будущие успехи заключаются именно в этом: не быть разоблачённым. Сейчас важнее печатный станок, чем автомат. Надо иметь терпение, накапливать силы до того времени, когда будет смысл сменить этот станок на автомат“. Лейтенант хорошо понял его. Когда он ушёл, Альфредо сказал: „Настанет день, когда мы поднимем восстание с помощью этого младшего лейтенанта“». С самого начала приобщения к конспиративной работе Чавес отказывался быть пассивным исполнителем чужой воли. Он искал свой путь. Первым опытом стало формирование в рядах армии «Движения Боливарианской революции»[30] — «MBR-200». Цифра 200 появилась в названии потому, что в 1983 году страна готовилась к празднованию 200-летия со дня рождения Симона Боливара. Идея Уго назвать движение «MBR-200» была единодушно одобрена подпольным руководством.

***

Год 1982-й начался для Уго печальным известием: 2 января скончалась Мама Роса. Ещё несколько дней назад, на Рождество, он был в Баринасе, в доме родителей, разговаривал с нею, утешал, говорил, что болезнь её излечима. На самом деле надежды не оставалось никакой. Адам показал ему рентгеновский снимок её лёгких, от которых не осталось почти ничего.

В одном из углов комнатушки Росы Инес Уго устроил pesebre — традиционную композицию на тему рождения Иисуса Христа. Мама Роса с интересом наблюдала за его работой, давала советы, улыбалась, когда Уго доставал из корзины хорошо знакомые ей фигурки младенца Иисуса, Девы Марии, святого Иосифа, пастухов и овец. Из картона, фольги, бумаги и зеркала, подкрашенного синей краской, он соорудил пещеру, колыбель, озеро и небо с большой Вифлеемской звездой. Много раз в прошлом Уго сооружал для Мамы Росы рождественские сценки, но это pesebre — он это предчувствовал — было для неё последним.

Дни в Баринасе пролетели быстро, надо было возвращаться в Военную академию. «Мне было очень тяжело уезжать, — вспоминал Чавес, — но иного выхода не было. Прощаясь с Мамой Росой, обнимая её, я плакал, и она мне повторяла: „Тихо, тихо, сын, не плачь, с таким количеством таблеток и лекарств я снова стану здоровой“… Я смотрел в её глаза, и что-то в глубине души мне говорило: „Я больше тебя не увижу, Роса Инес“»…

***

Склонность к чёткому выделению «ключевых моментов» жизни всегда отличала Чавеса. Одним из таких ярких моментов его биографии стала символическая клятва под саманом Гюэре, вошедшая в новейшую историю Венесуэлы. Саман Гюэре — старое дерево в Маракае, где Чавес, уже капитан, проходил переподготовку в десантно-парашютном батальоне. Дерево считалось исторической реликвией: в древности под ним совершали обряды индейцы, а в эпоху борьбы за независимость не раз отдыхал Симон Боливар.

Внешне незаметное событие произошло 17 декабря 1982 года. В тот день офицеры-парашютисты — Уго Рафаэль Чавес Фриас, Фелипе Антонио Акоста Карлес, Хесус Урданета Эрнандес и Рауль Исаиас Бадуэль — оделись по-спортивному, чтобы не привлекать внимания, и в привычном ритме тренировочной пробежки отправились в путь…

За день до этого к Уго обратился его непосредственный начальник полковник Манрике Манейро: «Чавес, я хочу собрать завтра всех парашютистов, чтобы отметить годовщину смерти Боливара. Прошу подготовить доклад и выступить».

Поручение Чавес воспринял с энтузиазмом. Он оповестил о предстоящей церемонии все батальоны и вечером, прогуливаясь по пустынному плацу, стал обдумывать свою речь. Уже тогда он отдавал много сил пропаганде идей Боливара в военной среде: устраивал беседы, развешивал плакаты с цитатами из его речей в казармах, покупал книги с трудами Либертадора и вручал офицерам, которых собирался привлечь к конспиративной работе. Так что спасибо полковнику! Какая великолепная возможность: обратиться сразу ко всем парашютистам, доказать тем, кто ещё остаётся в стороне от общего дела, что мысли и идеи Боливара сохраняют актуальность и должны применяться для преобразования и обновления страны!

В час дня 17 декабря, когда парашютисты уже были выстроены на плацу, майор Флорес Хилан, отвечавший за проведение церемонии, спросил:

— Где текст вашего выступления, капитан? Я должен приложить его к отчёту.

— Текста у меня нет, — развёл руками Чавес. — Полковник сказал: всего несколько слов.

— По регламенту содержание доклада должно быть представлено в письменном виде до выступления…

Настаивать майор не стал, потому что времени на препирательство не оставалось.

Чавес начал свое тридцатиминутное выступление с цитаты Хосе Марта: «Стерегущим и обеспокоенным пребывает Боливар в небесах Америки, поскольку то, что он не завершил, остаётся незавершённым до сего дня». Эти слова были необходимы Чавесу для того, чтобы связать прошлое с настоящим, напомнить о бедственном положении народа Венесуэлы: «И не надо говорить, что Боливару сейчас нечего делать в Америке с такой нищетой, с такой униженностью: как это Боливару нечего делать?»

Когда Чавес завершил свою речь, он уже знал, что его слова взволновали всех присутствующих. Многие согласились с тем, что он говорил, другие, их было меньше, — насторожились: что это за подозрительная пропаганда под прикрытием великой тени Боливара? Майор Хилан сказал недоброжелательно, с явной обвинительной интонацией:

— Вы, Чавес, похожи на политика.

В армии сравнить кого-то с политиком было равноценно оскорблению: политики воспринимались как демагоги, профессиональные обманщики. На помощь другу пришел Фелипе Антонио:

— Послушайте, майор! Капитан Чавес не является политиком, как вы его обозвали. Дело в том, что именно так думаем мы, боливарианские капитаны. И когда один из нас говорит подобным образом, все вы мочитесь в штаны.

Атмосфера стала накаляться, но вмешался полковник Манейро. Он сказал, что капитан Чавес минувшим вечером в «устной форме» доложил ему о содержании выступления и получил «добро». Полковнику не поверили, но это был устроивший всех выход из конфликтной ситуации.

Чтобы снять напряжение и поговорить без посторонних глаз и ушей, Фелипе предложил Уго совершить пробежку, к ним присоединились капитан Хесус Урданета и лейтенант Рауль Бадуэль.

«Было немногим больше двух часов дня, — рассказывал Чавес, вспоминая тот день. — Вначале мы пробежались к казармам Ла-Пласера, затем свернули к саману. Когда мы остановились у дерева, то ещё были под влиянием того, что недавно произошло, и полны негодования. Я предложил ребятам произнести слова клятвы. Мы воспользовались клятвой Боливара: „Клянусь Богом моих родителей, клянусь ими, клянусь моей честью и клянусь моей родиной, что не дам отдыха моей руке, ни покоя моей душе до тех пор, пока мы не разорвём цепи, которые нас давят по воле испанской власти“. Я чуть изменил последние слова: „по воле власть имущих“. Я повторил эти слова, и мои друзья выслушали их… С этого момента мы стали с большей серьёзностью относиться к нашей революционной работе. В тот день мы ещё обсудили тему привлечения офицеров в наше движение. Был определён строгий принцип: приём производится только по общему согласию».

Клятва под саманом Гюэре была импровизацией, чуть театральной, но искренней. Помимо заимствования из Боливара она включала цитату из прокламации Эсекиэля Саморы: «Земля и свободные люди, народные выборы, страх олигархам, родина или смерть».

В этой четвёрке молодых офицеров, близких друзей, Хесус Урданета был первым, с кем Чавес, ещё в конце 1977 года, поделился мечтой о создании «чисто военной подпольной организации». Урданета придерживался национал-патриотических взглядов, негативно относился к левомарксистским «подрывным» структурам и тем более к партизанским способам борьбы. Чавес с ним не спорил: «Мы в геррилью не пойдём. Это уже в прошлом. Наша боливарианская философия и наша военная подготовка с этим не стыкуются».

О Рауле Бадуэле Чавес как-то сказал: «Мы, члены „MBR-200“, относились к нему с большим уважением и ценили в нём образованность, его дружелюбие». В офицерской среде Бадуэль выделялся увлечением китайскими философами и военными стратегами. Тяготение к Востоку наложило отпечаток на его характер, придало ему некую загадочность и даже мистичность. Цветистая и замысловатая речь Бадуэля, в которую он вплетал изречения буддистских мудрецов, ничем не напоминала о его революционных наклонностях.

Из тех, кто давал клятву под саманом, до триумфа Боливарианского движения не дожил Фелипе Антонио Акоста Карлес. Он погиб при странных обстоятельствах в 1989 году, в дни «Каракасо», стихийных народных протестов, вызванных неолиберальными реформами правительства Карлоса Андреса Переса. Фелипе Антонио был в то время начальником административной части Военной академии. 27 февраля его направили в одну из «критических зон» столицы для выяснения обстановки. Родственники и члены «MBR-200» так никогда и не узнали, что произошло с Фелипе. Их попытки получить материалы аутопсии натыкались на глухое сопротивление тайной полиции DISIP и угрозы: «Если дорожите жизнью, не вмешивайтесь, иначе…»

В дни «Каракасо» Чавес был болен, врач во дворце Мирафлорес, где тогда служил Уго, категорически запретил ему выходить из дома. За кровавыми событиями Чавес следил по телевизору. Трагическое известие он получил по телефону и, по его словам, оплакал смерть друга вместе с Нанси и тремя детьми. «Фелипе был настоящим товарищем, — вспоминает о нём Чавес, — человеком действия, который никогда не поддавался унынию и умел поднимать дух своих товарищей, как это характерно для уроженцев штата Гуарико». О погибшем друге Чавес сложил поэму, которую не раз читал на митингах.

Комментируя события «Каракасо», Чавес говорит, что, если бы не болезнь, в дни 27–28 февраля его могла ожидать та же судьба, что и Фелипе Антонио Акосту Карлеса. В обстановке хаоса и насилия специальные группы полиции охотились за «установленными» врагами правительства. Счёт смертей шёл на сотни и тысячи, и списать ещё одну на «террор преступных элементов» было проще простого.

Глава 7

КОМПАНЬЕРА «ПЕДРО» — ТАЙНАЯ ЛЮБОВЬ

В апреле 1984 года Уго познакомился с женщиной, которая стала его тайной любовью и надёжной помощницей в конспиративных делах.

Эрма Марксман на пять лет старше Чавеса. Она выросла в штате Боливар. Родной отец Эрмы умер, когда ей было два года. Мать снова вышла замуж — за Эдуардо Бенито Марксмана, служащего компании «Ориноко Майнинг» в Пуэрто-Ордасе. Он удочерил Эрму и сделал всё возможное, чтобы она получила хорошее образование. Марксман был профсоюзным активистом, боролся за права рабочих, улучшение материальных условий их жизни. Его главным увлечением была история, он преклонялся перед гением Симона Боливара и возмущался тем, что в Пуэрто-Ордасе не было площади с памятником ему. «Пуэрто-Ордас — это единственный населённый пункт Венесуэлы, где игнорируют Либертадора», — возмущался он. Пуэрто-Ордас был молодым промышленным городом, но, по мнению Марксмана, это не являлось оправданием. Благодаря усилиям отчима такая площадь с небольшим бюстом Боливара всё-таки появилась.

После окончания школы Эрма поступила в Центральный университет Каракаса на отделение биологии. Это был конец 1960-х годов, и венесуэльские студенты, как и в других странах мира, были политизированы до предела, устраивали уличные беспорядки, сражались с полицией. Для того чтобы сбить волну студенческих протестов, университет на девять месяцев закрыли. Сидеть дома Эрма не захотела и перешла в Педагогический институт на историческое отделение. Сказалось влияние отчима. Получив диплом учителя истории, девушка продолжила учёбу в аспирантуре университета Санта-Мария. Научным руководителем её был известный в стране коммунист Федерико Брито Фигероа, считавший метод материалистической диалектики единственно возможным для анализа исторических процессов. Он охотно взял Эрму к себе, определил исследовательскую тему — «История жизни Франсиско Фарфана». По научной традиции считалось, что Фарфан был похитителем скота, бунтарём, почти разбойником. Но стоило покопаться в архивах, как возникали сомнения: этот персонаж не так зловещ и примитивен. Своей исторической судьбой он напоминал Майсанту.

Эрма вышла замуж за адвоката Армандо Очоа, но брак, по её признанию, не сложился по разным причинам — от несходства характеров до принципиальных разногласий по идеологическим мотивам. Армандо был членом партии Acción Democrática, Эрма — беспартийной, но ратовала за справедливость, равноправие, демократию для всех и с этой точки зрения критиковала партию мужа как буржуазную и псевдонародную. Круг чтения её был явно «левым»: «Красная книга» Мао Цзэдуна, «Мать» Максима Горького, «Как закалялась сталь» Николая Островского, даже «Коммунистический манифест» по рекомендации Брито Фигероа был ею проштудирован.

Когда Эрма познакомилась с Уго, она была уже в разводе, воспитывала сына и дочь, писала диссертацию о Фарфане и работала в одном из министерств.

По воспоминаниям Эрмы, никаких знаковых предчувствий в день знакомства с Уго у неё не было. Она жила тогда в пригороде Каракаса Прадо-де-Мария, где снимала квартиру в одном из частных домов. Это было очень большое строение, первый этаж которого его владелица Элисабет де Парада сдавала для проведения разного рода праздничных мероприятий. У Элисабет возникло какое-то срочное дело в городе, поэтому она попросила Эрму выяснить, что именно потребуется офицеру Уго Чавесу, который звонил по телефону и обещал подъехать.

Эрма выяснила всё, о чем просила Элисабет. Оказалось, что бейсбольной команде Чавеса предстояло играть в ближайшие дни и он был настолько уверен в победе, что решил заранее договориться об аренде помещения для банкета. Попутно Эрма и Уго обменялись несколькими словами об экономическом кризисе в стране. Уго посетовал, что кризис затронул армию, Эрма пожаловалась на нелёгкую ситуацию в школах. На том и разошлись. Как признавалась позднее Эрма, на следующий день она «даже не вспомнила» о Чавесе…

Команда Чавеса победила. Банкет был в разгаре, когда Эрма вернулась домой после работы. Особого желания общаться с кем-либо у неё не было, но Уго проявил настойчивость: «Нет, не уходи, давай побеседуем. Мне показалось очень интересным то, о чём ты говорила. Побудь хоть немного». Он так располагающе улыбался, что Эрма не смогла отказаться. Она осталась, и, как потом выяснилось, осталась надолго…

В Эрме Марксман Чавес нашёл женщину, близкую ему по духу и интересам. С нею можно было обсуждать любые идеологические, политические и исторические темы, потому что Эрма обладала и глубокими знаниями, и здравомыслием. В чём-то она напоминала ему мать: у неё был такой же твёрдый характер, она умела настоять на своей точке зрения, но всегда оставляла возможность для примирения, всепрощающего поцелуя. За её внешним спокойствием угадывались доброта и нежность, но при необходимости она могла быть хладнокровной, умела выбрать то решение, которое больше всего соответствовало создавшейся ситуации. Чавесу было за что ценить Эрму. Эта умная женщина, с детства приученная к самодисциплине, была находкой не только для Чавеса, но и для его организации.

Сама Эрма Чавеса принимала таким, каким он был, со всеми его увлечениями, недостатками, крайностями и перепадами настроения. Она умела гасить его тревогу и озабоченность, если у него что-то не ладилось, поддерживала в сложных ситуациях, которые нередко возникали у него, импульсивного, бескомпромиссного, живущего в предощущении событий, которые определят его судьбу. К мировоззренческим поискам Уго, его стремлению создать чёткую боливарианскую идеологию, которая стала бы объединяющим началом для всех недовольных порядками, сложившимися в Венесуэле, Эрма отнеслась с пониманием.

***

…Сначала Эрма думала, что Чавес поддерживает с семьёй Элисабет де Парада чисто деловые отношения, но потом стала замечать, что он появляется у них и по другим причинам. Уго часто спрашивал о некоем Мартине. Звонил ли он? Приходил ли? Оставил ли записку? Эрма не выдержала, спросила у Элисабет:

— Кто этот загадочный Мартин?

— Друг моего двоюродного брата Нельсона Санчеса, — ответила она. — Уго иногда встречается с ними, чтобы поговорить по душам.

Объяснение показалось Эрме не слишком убедительным. Уго — человек занятой, просто «говорить по душам» не в его обычае. Атмосфера загадочности, окружавшая «Мартина», была развеяна в тот день, когда Эрма решила навести порядок на чердаке и среди старых вещей, пыльных журналов и книг обнаружила тайник с изданиями левомарксистского содержания. Эрма попросила у Элисабет разъяснений. Подруга хитрить не стала, объяснила, что её двоюродный брат является членом Партии венесуэльской революции, правой рукой её руководителя Дугласа Браво, он же — Мартин. Дом Элисабет использовался для конспиративных встреч.

Эрма спокойно восприняла известие о том, что она живёт в «гнезде конспираторов». Тем более что и Уго не стал скрытничать и признался: «Я веду двойную жизнь. Днём я обычный офицер и дисциплинированно исполняю служебные обязанности, а вечера я посвящаю другим задачам, работаю в пользу революционного проекта на благо страны. Я встречаюсь с людьми, убеждаю их в нашей правоте, чтобы потом привлечь к делу».

Постепенно Уго втянул Эрму в конспиративную работу. Позже он признался ей, что предварительно навёл о ней справки через проверенных людей: «Все мы ходим по краю пропасти, полиция упорно ищет заговорщиков среди военных». Эрма и не подумала обижаться: она видела, как много внимания уделяет Уго вопросам конспирации, понимала, что он чувствует свою ответственность за общее дело и особенно — за безопасность товарищей.

Когда Эрма стала полноправным членом организации, ей был присвоен псевдоним «Педро». Предполагалось, что мужское имя собъет с толку агентов, если какие-то подпольные документы попадут в руки полиции. По этому же принципу у Чавеса был псевдоним «Лус» (Luz). Это женское имя, означающее «свет», «огонь», «луч», восторга у Чавеса не вызывало. Но пришлось согласиться.

В день военного переворота, 4 февраля 1992 года, он возьмёт в качестве радиопозывного слово «Кентавр» (Centauro). Оно звучало внушительнее, чем «Лус». Возникали даже исторические ассоциации с президентом Паэсом, генералом, участником освободительной войны Боливара. Паэса нередко называли «Кентавром из Баринаса». Оппозиционные остряки использовали потом слово Centauro для насмешек над Чавесом: Кентавр из Сабанеты! Это звучало комично.

Когда Эрму спрашивали, каким был Чавес в первые годы их совместной жизни, она не задумываясь отвечала: «Он был человеком спокойным, любящим, нежным, заботливым, как всякий товарищ. Я чувствовала, что он нуждался в большой любви и в душе был подвержен мучительным переживаниям. Уго объяснял их той двойной жизнью, которую вёл. С одной стороны, он был занят своим проектом и своей конспирацией и работал не жалея сил. И с другой — его жизнь в академии и все эти строгие военные дела, которые он должен был выполнять. Я думаю, что всё объясняется именно этим. Он всегда переживал за своих детей, был очень ласков с ними. Если они присылали ему рисунки, он поздравлял их, писал им тёплые слова. И я всегда ощущала в нём огромное сострадание к обездоленным людям. Я не могу отрицать этого».

Иногда между Эрмой и Уго возникали трения, которые впоследствии она объясняла так: «Я воспринимала его как человека одинокого, со многими переживаниями, постоянными тревогами. Уго нуждался в большом чувстве, считал себя обездоленным в любви и искал её. На нём сказывались обстоятельства детства (частое отсутствие родителей) и крестьянские ограничения жизни. Однажды, это было в 1985 году, он вышел из Военной академии на бульвар Лос-Просерес и сел в мою автомашину. По какой-то пустяковой причине мы с ним поспорили, в чём-то не сошлись мнениями. Я сказала ему в заключение: „Больше не спорю. Скажи мне, где ты сойдёшь, я спешу домой“. Он вылез из машины и посоветовал мне „не поддаваться эмоциям“. Он так и остался на бульваре, а я уехала».

Через три дня Уго пришёл к Эрме домой довольно поздно, часов в девять вечера. Она работала с книгами, делала выписки и печатала на машинке. Чавес прилёг в гамак, закурил, а Эрма продолжала писать. Не выдержав затянувшейся паузы, Уго поднялся, бросил сигарету на кафельный пол и с досадой придавил её ногой. Не отрываясь от машинки, Эрма сказала: «Слушайте, майор, эмоции надо держать под контролем». Это были те самые слова, которые она услышала от Уго на бульваре Лос-Просерес.

Та искренность, с которой Чавес ответил, поразила Эрму: «Да, ты никак не хочешь понять, что я — из крестьян и что иногда даже не знаю, как обратиться к тебе и как говорить с тобой. Потому что, ясное дело, у тебя другое происхождение, которое сильно отличается от моего».

Из этого неожиданного признания Эрма раз и навсегда сделала вывод, что для её друга его социальное происхождение было определяющим фактором жизни. Не напрасно он с таким проникновенным и щемящим чувством вины вспоминал о Сабанете, о женщинах своего рода с натруженными руками, о скромном домике бабушки Росы Инес с земляным полом, о тех обделённых удачей людях из его доармейской жизни, перед которыми он считал себя в неизбывном долгу.

От Уго Эрма знала, что его «официальная» семейная жизнь благополучна лишь внешне. Первоначальная влюблённость давно прошла. Нанси не разделяет его взглядов, занята только домашними делами, а политических увлечений мужа откровенно боится. Зато о детях — девочках Росе Вирхинии и Марии Габриэле и сыне, которому исполнился год, — Уго рассказывал с любовью. «Уго всегда был озабочен, — вспоминала Эрма, — записали ли его детей в школу, купили ли форму, карнавальные костюмы или игрушки. Надо признать, он был хорошим отцом».

Квартира Эрмы стала для Уго «альтернативным» семейным пристанищем. Он охотно занимался с её детьми, делал им подарки, помогал готовить уроки, если был свободен (что случалось редко). Эту его жизнь на две семьи Эрма считала «ужасным испытанием» для себя. Она всегда подчёркивала, что в отношениях с Уго была более свободна, чем он, обременённый семьёй. Она утверждает, что он боялся огласки, опасался последствий для своего «имиджа», если «враги» захотят использовать связь с Эрмой для его компрометации.

Сдружился Уго и с Кристиной, младшей сестрой Эрмы. Она умела гадать по картам таро и линиям руки. Однажды Чавес, отправляясь в командировку в штат Апуре, попросил Кристину «посмотреть» его будущее. Она разложила карты, долго всматривалась в них и потом сказала:

— Слушай, Уго. Тебе придёт по воде какое-то письмо. Ты должен порвать его. Ни в коем случае не отзывайся на приглашение тех, кто отправит это послание.

Через две недели Чавес вернулся из командировки и, вручая Кристине подарок — тряпочную ведьмочку на метле, сказал:

— Ты не ошиблась. Твоё предсказание сбылось.

Он рассказал, что в Элорсу по реке Капанапаро прибыла лодка с людьми, которые хотели встретиться с ним. Не найдя его, они вручили конверт лейтенанту Кералесу. Офицер только дома, разглядывая конверт, понял, что это «приглашение» колумбийских партизан на встречу. Кералес поспешил сжечь послание. Встречи подобного рода никому ничего хорошего не сулили.

Кристина с гордостью повесила ведьмочку в своей комнате. Это был заслуженный гонорар за своевременный совет.

Этот эпизод из биографии Чавеса, рассказанный Эрмой, часто приводят «чавесологи», когда дискутируют на тему: поддерживал ли «объект» их исследовательского интереса связи с колумбийскими партизанами? У Чавеса в армии был высокопоставленный недруг — генерал Карлос Пеньялоса, который утверждал, что такие «несанкционированные» встречи во время службы Чавеса на границе имели место. Но доказать это генералу не удалось. Слухи о контактах с геррильей преследуют Чавеса до сих пор. При любом осложнении венесуэльско-колумбийских отношений всплывают версии, что Чавес действует «в интересах» партизан против законного правительства Колумбии. «Аргументируют» эти утверждения тем, что колумбийская геррилья называет себя боливарианской (то есть идеологически близкой к Чавесу!), а также тем, что венесуэльский президент недоволен превращением Колумбии в военный плацдарм Соединённых Штатов.

В академии Чавес отвечал за подготовку выпускного курса, носившего имя Хосе Антонио Паэса, участника борьбы за освобождение страны от испанской короны. Паэс называл своих отважных всадников «Кентаврами» («Los Centauros»). Чавес любит исторические аналогии: его подопечные тоже стали «Кентаврами». Он уделял им много времени, никогда не отказывал, если кто-то обращался за помощью или поддержкой. В академии существовали жёсткие правила, регламентирующие характер отношений между офицерами и кадетами, но Чавес поступал по-своему: ему был интересен каждый «кентавр», его заботы и проблемы. Сближению помогал бейсбол. В то время ответственным за сборную команду в академии был кадет четвертого курса Дьосдадо Кабельо[31]. Невысокий энергичный крепыш был хорошим игроком да к тому же увлекался историей. Чавес навёл о нём справки у членов организации — отзывы были схожими: надёжен, смел, критически отзывался о порядках в стране. Предложение о вступлении в «MBR-200», без всякого сомнения, примет.

Много позже Кабельо узнал о том, что именно Чавес возглавляет «MBR-200». Кадеты считали его требовательным инструктором, особенно в том, что касалось военных ритуалов. Процедура подъёма и спуска флага на плацу академии должна была проводиться чётко, без спешки, в установленном порядке. Если капитан Чавес замечал, что дежурный наряд провёл спуск флага без нужного пиетета и торжественности, он обязывал кадетов повторять эту процедуру до тех пор, пока, с его точки зрения, не достигалась идеальная синхронность и слаженность движений. Однако бескомпромиссный «служака» Чавес преображался, когда наступал час патриотических бесед о великих венесуэльцах прошлого — Франсиско де Миранде, Симоне Боливаре, Симоне Родригесе, Хосе Антонио Паэсе.

***

Идиллия в Каракасе не могла быть вечной. Чавесу предстояла очередная «ссылка» в провинциальную глушь. Отныне он сможет видеться с Эрмой только урывками во время служебных поездок в столицу.

Причинами перевода Чавеса из академии в приграничный гарнизон стали его «негативное влияние на курсантов-выпускников» и «неподобающая реакция» на гибель певца Али Примеры. Близкие к Уго люди знали, что песни Али оказывали на него вдохновляющее действие. Сам он подтверждал это: «В творчестве Али есть нечто такое, что передаёт мощный заряд энергии и одновременно побуждает к борьбе. Я храню память о нём в моем сердце и стараюсь не подвести его».

В день гибели барда Чавес не скрывал своих чувств. В академии военная контрразведка была вездесущей. В агентурных сообщениях февраля — марта 1985 года отмечалось, что «объект» признавался друзьям, что тяжело переживает гибель Али Примеры, и вёл себя так, словно потерял близкого родственника. Подобные эмоции, недостойные офицера, ясно свидетельствовали о симпатиях к тем идеям, которые воспевал «красный бард».

Когда принималось решение в отношении Чавеса, весьма кстати пришлись письменные заявления родителей, обративших внимание на «подрывной характер» его занятий с кадетами по истории. Генерал Пеньялоса, гонитель Чавеса, приобщил жалобы к секретному рапорту в министерство обороны о том, что в стенах академии зреет «заговор».

В министерстве к Пеньялосе относились по-разному, кто-то считал его принципиальным защитником чистоты армейских рядов, кто-то — типичным карьеристом, который старается привлечь к себе внимание, чтобы доказать лояльность Четвертой республике и со временем претендовать на пост министра обороны. Оставить рапорт без последствий было нельзя. Но и открытые гонения в «духе Маккарти» на офицеров — «пропагандистов идеалов Боливара» были бы контрпродуктивны. Военные инстанции ограничились «служебными перемещениями». Никаких политических репрессий! Первого в списке — Чавеса отправили в штат Апуре, пусть «пропагандирует» среди индейцев. И для других возмутителей спокойствия нашли медвежьи углы: в Венесуэле их предостаточно…

Эрма ехать в глухомань не хотела, да и не могла. Оба надеялись, что эта «ссылка», а именно так было воспринято назначение, не будет долгой.

Оглядываясь назад, вспоминая прошлое, Эрма не раз называет Чавеса «очень одиноким человеком». По её мнению, он сам считает себя по жизни одиночкой. В доказательство этого Эрма приводит его стихотворение, написанное во время служебной командировки в Гватемалу в 1988 году. Чавес побывал в соборе городка Эскипулас и сфотографировался на его фоне: серьёзный взгляд, белая рубашка, заправленная в брюки, в левой руке блокнот, в котором, наверное, и было записано это стихотворение:

Черный Христос из Эскипуласа,

Я гляжу на тебя,

я хотел дойти до тебя

из очень далёких мест.

Жизнь меня вела, одинокого,

с моим крестом,

невидимым и тяжёлым,

по моим мечтам,

которые исчезли,

которые пришли. И они сейчас рядом.

От тысяч твоих огоньков,

которые мерцают

и вызывают блеск твоего тела,

дай мне один,

для плодов моей жизни: Уго Рафаэля,

Марии Габриэлы,

Росы Вирхинии,

они мой посев,

они моя кровь,

черный Христос,

дай им свет.

Это стихотворение — не единственное свидетельство того, что человек, сегодня собирающий многотысячные колонны последователей, боготворимый ими, нередко ощущает себя путником в пустыне. Он признаётся в этом в письме к матери: «чувствую себя одиноким». На двери в квартире Эрмы он написал мелом слова о том «бесконечном одиночестве», которое его иногда охватывает. «Он часто говорил, — объясняла Эрма, — что в самом конце пути останется в одиночестве. Я уйду один».

Было время, когда Эрма интерпретировала слова Уго об одиночестве как признание революционера, намного опередившего время и перешагнувшего через нынешнюю эпоху загнивающего неолиберализма, свободного рынка, бьющегося в конвульсиях, безумного потребительства мирового обывателя и массового предательства тех, кто не так давно причислял себя к «левым», «марксистам» и даже «коммунистам».

Глава 8

ЕЛ ИЗ ОДНОГО КОТЛА С ИНДЕЙЦАМИ ЙАРУРОС

Несколько часов болтанки в транспортном самолёте ВВС, в иллюминаторы которого видно, как стелются бескрайние просторы штата Апуре, отмечаются дымками очагов редкие селения, сигналят солнечными бликами извилистые ленты рек. Наконец появились скромные постройки аэродрома на окраине городка Элорса. Итак, начинается новый этап жизни на краю цивилизации: 22 августа 1985 года Чавес вступил в командование моторизированной частью «Полковник Франсиско Фарфан»[32].

Для капитана Чавеса служба в Элорсе стала поворотным пунктом биографии, там он, по его словам, «открыл самого себя». Вместе с ним на новое место службы приехала Нанси с детьми. Их жизнь отныне, как и у всех обитателей городка, была тесно связана с тем, что происходило в гарнизоне. От военных зависело многое: транспорт, завоз продовольствия, защита от капризов погоды, от «лихих людей» с оружием, которых много бродило по необжитым просторам штата: разведывательные группы колумбийских партизан, парамилитарес, контрабандисты, уголовные банды, наркотрафиканты. Чавес впервые по-настоящему ощутил вкус власти. Его голос был непререкаем, к нему прислушивались, дружбы с ним искали, и не всегда для благих дел. Таким он указывал на дверь.

Чавес властью не злоупотреблял, но порядок и дисциплину наводил твёрдой рукой, так что сомнений ни у кого не возникало: это прирождённый лидер, он знает, что делает. Чавес был уверен, что ему придётся оставаться в звании капитана очень долго. Начальство на дух не переносит фрондёров и потенциальных бунтарей. Но так получилось, что в Элорсу с внезапной инспекционной проверкой нагрянул главнокомандующий армией Хосе Умберто Вивас. Его считали человеком непредсказуемым, капризным до самодурства. От него можно было ожидать самых неожиданных выводов и, соответственно, служебных последствий. Благополучно завершив инспекцию, генерал, перед тем как сесть в вертолёт, спросил Чавеса: «Когда вы ожидаете очередное звание?» — «В текущем году, мой генерал», — последовал ответ.

В Каракасе Хосе Умберто затребовал список офицеров, которым по выслуге лет надлежало присвоить звание майора. Отметив галочкой фамилию Чавеса, генерал сказал: «Поставьте его первым в списке. Ему нелегко приходится в Элорсе, у черта на куличках. А того, кто был первым, из столичного гарнизона, перенесите на второе место».

Не только службой жил Чавес, он был душой гарнизонных торжеств и праздников. Его не надо было упрашивать: он с нескрываемым удовольствием пел на товарищеских встречах, и репертуар его был разнообразен — coplas и фольклорные песни, танго и болеро. Коронным номером было исполнение баллады (el corrido), посвященной прадеду Майсанте. Друг Чавеса вспоминал, как тот произносил речитативом слова баллады, аккомпанируя себе на куатро: «Он делал это с таким глубоким чувством, что у нас, скажу честно, мурашки бегали по коже».

Иногда Чавес организовывал музыкальные праздники для офицерских семей, жителей Элорсы и её окрестностей. Прежде подобные мероприятия тоже устраивались, но за большие деньги и для избранной публики: богатых скотоводов, крупных землевладельцев, важных чиновников. Певцы и певицы предпочитали петь для них шлягеры на английском языке. Всё проходило за высокими оградами, с изысканным угощением и изобилием виски двенадцатилетней выдержки. Этот устоявшийся ритуал для местной элиты Чавес отверг с ходу. В Элорсу зачастили те фольклорные звёзды, которые ему особенно нравились, — Кубиро, Кристобаль Хименес, Рейна Лусеро, Луис Сильва, Сексахесимо, Денис дель Рио. Они выступали для всех горожан, на специально возведённых на площади подмостках.

Чтобы заплатить артистам, Чавес прибегал к традиционной для этих степных мест практике — «аукционам скота». Чтобы получить животных для аукциона, Чавес с двумя-тремя солдатами отправлялся за город, встречался с пастухом и просил «какую-нибудь тощую корову» для организации праздника. Потом эта просьба звучала снова и снова, но на других пастбищах. Пастухи с пониманием относились к обращению майора, и очередная «тощая корова», которую было не жалко пожертвовать, обязательно находилась. Продажа с аукциона «тощих коров» не только помогала собрать средства для оплаты солистов, но и подготовить для гостей щедрое угощение с мясом на вертелах в лучших традициях льянерос.

Эту сторону жизни Чавеса в Элорсе отчасти отражают воспоминания певца Кристобаля Хименеса:

«Я познакомился с ним примерно в 1985 году, в Элорсе. Он был майором, начальником гарнизона и президентом тамошних праздников. Он пригласил меня выступить, а я после нескольких концертов в Маракае был не в голосе. Объяснил ему: „Шеф, много петь не смогу“, на что он ответил: „Если ты споёшь народу 'Corno de Maisanta', я оплачу тебе как за полный концерт“. Своё обещание он выполнил. На следующий день после выступления Чавес решил отвезти меня на военном джипе в Маракай. Мы добрались до переправы на реке Араука, но паром дал течь, и мы долго не могли перебраться на другой берег. Но с Чавесом время пролетело незаметно. Мы много говорили о революции, о народных страданиях, о переменах, которые нужно произвести в Венесуэле. Конечно, я тогда не знал, что говорю с человеком, который посвятил свою жизнь борьбе за такие перемены. Мы просидели в джипе до восьми часов утра. В какой-то момент Чавес почувствовал усталость и задремал. Я замолчал, потом тоже заснул и увидел сон. Хотя не знаю, был это сон или видение. Передо мной предстал Чавес, но не в полевой форме, а в белом торжественном мундире с золотым позументом. От удивления я проснулся, не зная, как истолковать это видение. И вот через много лет я увидел по телевизору парад на Лос-Просерес и Чавеса в белом президентском мундире, точно таком, в каком он мне привиделся на берегу Арауки. Да, Чавес — это загадочное явление, личность, выбивающаяся из безликой толпы…»

В Элорсе Уго продолжил поиски «следа Майсанты». Расспрашивая престарелых обитателей селения через семьдесят с лишним лет после боевых подвигов Майсанты, Уго открывал всё новые эпизоды жизни героического предка. Однажды Уго познакомился со старушкой Флор Амарильо, которая видела Майсанту, когда была девочкой. Флор рассказала, что партизанский вождь заглянул в их дом, чтобы встретиться с хозяином, и застал всю семью в слезах. Женщины объяснили, что неделю назад в селение нагрянул отряд полковника, служившего Гомесу. Полковник хотел арестовать хозяина дома, друга Майсанты. Не обнаружив его, увёз с собой одну из дочерей как заложницу. Расспросив обо всём, Майсанта сказал женщинам: «Я скоро вернусь» и ускакал.

Прошло несколько дней, и Майсанта снова появился у дверей скромного жилища. Он сумел найти и спасти девочку. Старушка, не скрывая слёз, сказала Чавесу: «Знайте, в стенах этого дома все боготворили вашего прадеда».

По словам Чавеса, именно в Элорсе он научился понимать индейцев. В венесуэльском обществе всегда существовало отторжение «коренных народов». Они жили как бы вне пространства и времени. Индейцев не считали венесуэльцами, они не имели документов. Энтузиасты-антропологи и социологи призывали изменить государственную политику в отношении исконных обитателей страны, но к ним мало кто прислушивался. Дилемма для туземцев была простой: или ассимиляция (если повезёт), или физическое уничтожение. По мере освоения окраинных земель страны натиск на индейцев усиливался. Судебными властями, как правило, игнорировались случаи насильственной гибели индейцев. Всё списывалось на «неблагоприятные условия жизни», «пьянство», «межплеменную вражду».

Вокруг Элорсы обитали племена йарурос (yaruros) и куивас (cuivas), которых белые пришельцы методично выживали и безжалостно преследовали, загоняя в труднодоступные, непригодные для жизни места. Священник Гонсало Гонсалес посвятил Чавеса в историю взаимоотношений местных землевладельцев с индейцами. В начале 1960-х годов на берега реки Каньо-Карибе прибыли вооружённые люди, претендовавшие на «колонизацию» неосвоенных земель, которые принадлежали индейцам с незапамятных времён, и, чтобы согнать их с насиженных мест, применяли самые дикие методы устрашения, вплоть до геноцида.

Один из таких эпизодов вошёл в историю Венесуэлы как «кровопролитие в Рубейре». Землевладелец нанял на работу индейцев, обитавших по соседству с его имением. Первый день прошёл спокойно. Хозяин и его подручные присматривались. На следующий день, когда после нескольких часов работы индейцы сделали перерыв, чтобы поесть, на них внезапно обрушились удары хорошо отточенных мачете. Хозяйские головорезы были безжалостны: отрубали головы, убивали детей, вспарывали животы женщинам. Спастись удалось двум индейцам: они прыгнули в реку, несколько дней прятались в лесу и потом глухой ночью пришли к священнику. Он тайком переправил их в Каракас. Разразился скандал. В ходе расследования в окрестностях Рубейры нашли сожжённые человеческие останки. С помощью адвокатов и подставных свидетелей дело замяли: «виновными» оказались сами индейцы.

Разбогатевшие наследники тех землевладельцев приходили к Чавесу жаловаться на «самоуправство и наглость туземцев». Ничего не изменилось: для богачей индейцы всегда были без вины виноватыми. Чавес старался не вмешиваться в спорные проблемы гражданского характера, советовал обратиться к судье: «Отправляйтесь в селение, сделайте официальное заявление». Нейтральная позиция Чавеса вызывала недовольство латифундистов, привыкших к тому, что прежние начальники охотно помогали «ставить индейцев на место», часто — с применением силы. Чавес был непреклонен: это не его задача.

Однажды пришли не латифундисты, а пожилая женщина со слезами на глазах: «Меня ограбили индейцы, забрали двух поросят, разбили копилку с деньгами, а это всё, что у меня было». Чавес решил действовать. Он взял с собой 15 солдат, опытного проводника и организовал погоню. Вскоре индейцы были обнаружены. Мужчины, женщины и дети остановились на привал под манговым деревом. Изучив индейскую «дислокацию» в бинокль, Чавес отправился на переговоры. Проводник пытался отговорить офицера от безрассудного поступка, но Чавес верил в благоразумие индейцев: на его стороне подавляющее преимущество, солдаты настороже и по его приказу готовы в любой момент открыть огонь на поражение. Рядом с ним шагает опытный проводник, хорошо знающий индейцев и их повадки. Он сумеет предупредить об опасности.

Как только Чавес вышел из укрытия и направился в сторону индейцев, они незамедлительно приняли боевое построение. «Это было похоже на двадцать молний, возникших из рощи, — вспоминал Чавес. — В мгновение ока мужчины приступили к активным действиям. Они вытащили ножи, осыпали нас тучей стрел. Одна из них пролетела так близко от меня, что чудом не попала в голову. Индейцы считали, что мы собираемся их атаковать. Дело даже дошло до рукопашной схватки с солдатами. Я схватился за пистолет и выстрелил в воздух. Приказал моим парням, чтобы они отступили. К счастью, обошлось без раненых».

Категорический приказ солдатам «не стрелять!» дал индейцам возможность без потерь покинуть «поле битвы». Отряд ещё некоторое время следовал за племенем. Неожиданно послышались женские крики: одна из индианок попала в стремительный речной водоворот. Всё это происходило «венесуэльской зимой», которая ничем не отличается от лета, если не считать частых проливных дождей. Река Каньо-Карибе превратилась в бурный поток и стала опасной. Индианка выбивалась из сил, в плетёной заплечной сумке виднелась черная головка ребенка. Индианка тонула, но продолжала крепко сжимать нож в руке. «Никогда, пока я жив, не забуду глаза той женщины, — вспоминал Чавес. — В её взгляде, направленном на меня, было столько испепеляющей ненависти, что это потрясло меня. Она то исчезала в воде вместе с ребёнком, то снова появлялась на поверхности».

Чавес забил тревогу:

— Ещё немного, и они утонут. Надо спасти их! Но проводник исступлённо закричал:

— Капитан, стреляйте, стреляйте в неё!

Чавес опешил:

— Зачем? Им надо помочь!

— Убейте их, это — животные! Этот чертёнок, когда вырастет, будет пускать в нас стрелы!

Но Чавес распорядился иначе, и солдаты помогли женщине выбраться на противоположный берег, на котором угрожающе столпились её соплеменники.

Этот случай заставил Чавеса задуматься. Почему даже крестьяне, люди, как правило, бедные, неграмотные, с презрением относятся к индейцам? Только ли из-за сложившихся расовых предрассудков, лишающих индейцев человеческой сути? Но ведь и в нём, Чавесе, есть индейская кровь. Что, он должен стыдиться её? Стыдиться того, что является частью его собственной природы?

Чтобы разобраться с проблемой коренных народов в Венесуэле, Уго при первой же возможности обратился в Региональный отдел по индейским вопросам, прочитал всё, что было по этой теме в городской библиотеке губернского центра Сан-Фернандо-де-Апуре, встретился с этнографами и социологами Центрального университета в Каракасе. Под видом студента присоединился к одной из экспедиций университета в зоне расселения индейцев. Провёл в индейском селении несколько дней, ел с йарурос из одного котла, ходил с ними на охоту, ночевал в хижинах под зыбкими крышами из пальмовых листьев. Всё для того, чтобы понять внутренний мир индейцев, проникнуться их проблемами.

Недели через две Чавес, уже в военной форме, но без оружия, вновь заглянул в это индейское селение. Вождь насторожился, увидев идущего к нему офицера, напряглись мужчины, окружавшие его. Когда Чавес снял фуражку и обратился к вождю по имени — Висенте! — тот глазам своим не поверил: неужели именно с этим офицером он ел из одного котла? Этот широко улыбающийся человек в военной форме не выглядел опасным. Висенте пожал протянутую Чавесом руку, завязался разговор, настороженность исчезла.

Позже индейцы племени во главе с Висенте регулярно заглядывали в дом семьи Чавесов в Элорсе. Нанси вздыхала, доставала деньги и отправлялась закупать хлеб и продукты, чтобы приготовить еду на три десятка гостей. Всякий раз после такого «дружественного визита» она обнаруживала нехватку каких-либо вещей и удручённо вздыхала: «Ну как это возможно? Посмотри, индейцы унесли тапочки наших девочек». Чавес разводил руками: «Ничего, купим новые, не сердись». После своих «университетов» в сельве он знал, в чём дело: «У индейцев нет понятия о частной или личной собственности. У них нет различия между „твоё“ и „моё“. Они берут то, в чём нуждаются, как плоды с деревьев или рыбу из реки».

Отдалённость Элорсы от крупных гарнизонных городов не была препятствием для поддержания конспиративной переписки через курьеров и надёжные оказии. При необходимости Чавес выезжал для личных встреч с членами организации в Каракас, Маракай, Баринас, Сан-Кристобаль.

Об укреплении «MBR-200» свидетельствовали регулярные нелегальные съезды офицеров-боливарианцев из разных родов войск. В руководящее ядро «Движения Боливарианской революции» входили помимо Чавеса: Франсиско Ариас Карденас, Рауль Исаиас Бадуэль, Фелипе Антонио Акоста Карлес, Хесус Мигель Ортис Контрерас, Луис Рейес Рейес, Хесус Урданета Эрнандес, Рональд Бланко Ла Крус, Вильмер Кастро Сотелдо. В разных гарнизонах страны на них замыкалось не менее сотни офицеров, каждый из которых имел свою конспиративную группу Для справки следует сказать, что за три года, начиная с 1983-го, прошло пять съездов движения «MBR-200». Инициатива их проведения принадлежала Чавесу. Он готовил программу, дискуссионную повестку, разрабатывал меры безопасности и «легенду прикрытия». В Первом съезде (Каракас) принимали участие 15 членов движения, и о них можно было сказать тогда, что «узок был круг этих революционеров». Следующие съезды с каждым разом становились всё более представительными. На этих форумах разворачивались нешуточные дискуссии. Чавесу казалось, что Венесуэла погружена в дремоту и бездействие. В Мирафлоресе царили коррупция, аморализм, бездуховность, и народ взирал на всё это с непонятным равнодушием. Требовалось встряхнуть его, переломить неблагоприятную для «Движения» тенденцию, разбудить народные массы. Для этого Чавес предложил взрывать мосты, линии электропередачи и радиотрансляционные башни.

Франсиско Ариас не согласился с его радикализмом. Взрывчаткой ничего не добиться. Этому масса примеров. Надо терпеливо продолжать работу по консолидации «Движения». Главный тезис Ариаса — «Если мы хотим взять власть в свои руки, чтобы добиться реальных перемен, мы должны понять, что не можем выходить за функциональные рамки вооружённых сил». Чавес и Рональд Ла Крус тут же поставили под сомнение «революционность» Ариаса: «Мы находимся едва ли не в самом эпицентре революции, а ты этого не замечаешь, поскольку не можешь избавиться от социал-христианских пережитков, прочно засевших в тебе».

На одном из съездов вниманию делегатов впервые были представлены тезисы теории «Трёх Корней», которую Чавес разрабатывал в качестве идеологической основы для «MBR-200». Он считал, что у истоков этого проекта стояли великие венесуэльцы прошлого: Симон Родригес (Учитель), Симон Боливар (Лидер) и Эсекиэль Самора (Генерал суверенного народа). Для краткости Чавес предложил обозначать проект как систему «EBR»: Е — от Эсекиэля Саморы, В — от Боливара и R — от Родригеса. Это и есть первоисточники, создавшие ту национальную идею, которая соответствует социально-исторической сущности венесуэльского народа. Но и здесь Ариас выступил с возражениями, настаивая на чисто боливарианском акценте — патриотизм и национализм, — и категорически никаких теоретических элементов, напоминающих о «классовой борьбе». Так наметилось противостояние двух членов «MBR-200» с ярко выраженными лидерскими задатками.

Пятый съезд прошёл в 1986 году в местечке Парагуайпоа, на берегу Венесуэльского залива неподалеку от границы с Колумбией. В таком удалённом месте можно было не опасаться полицейских шпионов и агентов военной контрразведки. Это было особенно важно, так как главным вопросом повестки дня стоял захват власти. Делегатами фактически отрабатывалась хронограмма действий на ближайшие годы. Все прогнозы говорили о том, что на президентских выборах в декабре 1988 года победит Карлос Андрес Перес. Сомнений в том, что его правительство продолжит линию всех предыдущих и будет таким же антинародным, ни у кого не было. Чавес и «радикалы» в «MBR-200» очень рассчитывали на «эффект гамака», характерный для Венесуэлы: чередование относительно спокойных и предельно кризисных моментов — раскачивание ситуации. Удар по ненавистному режиму намечалось нанести на высшей кризисной точке, предполагалось, что она придётся на июль-сентябрь 1991 года. Важным элементом плана было то, что по традиции ежегодно 5 июля производились перемещения в структуре вооружённых сил, и практически все члены руководства «MBR-200» могли рассчитывать, что возглавят боевые мобильные части.

Последний, шестой, съезд был проведен в 1987 году в экзотическом месте — на берегах реки Апуре, на южной границе. Это был самый многочисленный съезд, в котором участвовало не менее двухсот офицеров. Курс на захват власти был определён ранее, в Парагуайпоа, поэтому в целях конспирации участники съезда сосредоточились на вопросах боливарианской идеологии, её массового распространения. Чавес вспоминал, что два выходных дня — week-end — были посвящены обсуждению теоретического наследия Боливара, Родригеса и Саморы, целей революции, различных политических течений. Внешне это напоминало занятия в школе: проекты, схемы, аналитические прогнозы. Каждый мог высказаться, внести что-то своё в дискуссию.

В тот период в вооружённых силах Венесуэлы существовало несколько конспиративных организаций. Чаще всего это были малочисленные военные ложи, которые в целях безопасности редко принимали новых членов. Внутренние дискуссии, критика коррумпированного режима, подготовка проектов на перспективу, — дальше этого подпольная работа не шла. Считалось, что выйти из тени, замахнуться на власть можно будет тогда, когда кризисное развитие событий в стране станет необратимым.

Из общего ряда военных конспираторов выделялся майор Вильям Исарра, который в 1967 году с отличием окончил академию ВВС и мог рассчитывать на блестящую карьеру. Переломным моментом в его жизни стал эпизод с захватом кубинского лейтенанта Брионеса Монтото, который с группой партизан пытался высадиться на пустынном берегу штата Фалькон. Пилоту Исарре, которому было тогда 19 лет, поручили провести первый допрос кубинца. Тот держался с достоинством, о пощаде не просил и с самого начала заявил, что участвовал в операции по созданию очередного партизанского «очага» добровольно как революционер-интернационалист. Этот допрос-разговор на всю жизнь запечатлелся в памяти Исарры. Кубинец был человеком образованным, убеждённым коммунистом, готовым к самопожертвованию. Когда Исарра на следующий день решил навестить его в тюрьме, Монтото был уже мёртв. Его пытали, а потом выстрелили в затылок. «Та история с кубинским лейтенантом стала для меня переломным этапом, исходной точкой пересмотра моих прежних представлений о мире, обществе и социальной справедливости», — вспоминал Исарра.

Вскоре, навещая в тюрьме Сан-Карлос младшего брата, арестованного за издание «подрывного» журнала, Вильям познакомился с ведущими партизанскими командирами Венесуэлы, включая Теодоро Петкова. Позже состоялась встреча с Дугласом Браво, который воспринимался революционной молодёжью как живая легенда, героическое воплощение партизанской романтики. Чтобы лучше подготовиться для политической работы, Вильям поступил в университет. Позже он отправился в Соединённые Штаты, где в Гарвардском университете защитил кандидатскую диссертацию о прогрессивных военных режимах в Панаме, Перу и Боливии.

В конце 1970-х — начале 1980-х годов Исарра работал над созданием подпольной организации в вооружённых силах. Она получила название Революционный альянс активных военных (ARMA). Неутомимый лётчик установил полезные контакты на Кубе, в Ираке и Ливии. В 1983 году Исарра интенсивно общался с Чавесом. Их революционные проекты были объединены, причём в этом союзе стал доминировать проект ARMA как более зрелый и подготовленный. В условиях изощрённой слежки связь между Чавесом и Исаррой поддерживалась спорадически, а потом и вовсе прервалась, что привело к фактическому распаду союза между подпольными организациями военных. К тому же ARMA пережила внутренний раскол, а «MBR-200» набирало силу, пополняло свои ряды, в том числе за счёт активистов ARMA.

В 1980-х годах Чавес пришёл к выводу, что руководство революционным процессом должен осуществлять лидер, рядом с которым не должно быть никаких потенциальных соперников, могущих претендовать на свою долю властных полномочий. Подобная конкуренция вредит процессу, порождает соперничество, конфликты и раскол. Исарра пользовался авторитетом среди прогрессивных военных, обладал несомненными задатками лидера и революционного теоретика. По всем этим причинам Чавес предпочёл держаться от Исарры на расстоянии. Каждый должен идти своим путём. Будущее покажет, кому суждено стать единоличным лидером. Впрочем, друзья Чавеса и Исарры объясняли это дистанцирование как проявление «соперничества сильных характеров».

Некоторые историки, занимающиеся изучением боливарианского процесса, называют Исарру «предтечей» Чавеса по известной аналогии: Франсиско де Миранда — Симон Боливар. Исарра такой параллели не опровергает. Она гарантирует ему особое место в венесуэльской истории. Но Чавес предпочитает делать акцент на том, что в вооружённых силах в период Четвёртой республики существовало много конспиративных групп и ячеек. «Военные секции (бюро)» левых партий пользовались тем, что офицерские кадры формировались в основном из представителей беднейших слоев населения и среднего класса, и направляли в военные училища надёжную партийную молодежь. Теодоро Петков и Дуглас Браво подтверждали, что с конца 1950-х годов в армии Венесуэлы только «по линии» компартии служило не менее 170 офицеров. Вооружённые выступления военных начались задолго до начала армейской службы Чавеса в различных гарнизонах, по различным поводам. Но успеха в борьбе за власть за все годы Четвёртой республики добился только один офицер — Чавес, и это до сих пор не даёт покоя тем военным — от капитанов до генералов, — которые пытались сделать то же самое, но потерпели поражение. Почему Чавес, почему именно он?

В «эпоху» Элорсы Чавес окончательно уверовал, что судьба его будет особенной. От него потребуются настойчивость, выдержка и готовность к риску. Если он будет последователен в своих действиях, сбудутся самые смелые мечты. Ни в коем случае не надо забывать о конспирации. Размах партизанского движения в Центральной Америке, участие в геррилье венесуэльских добровольцев из левых партий привели к тому, что полицейская слежка за «подрывными организациями» в Венесуэле усилилась. В Сальвадоре с начала 1980-х действовала специальная группа венесуэльских спецслужб, которая под контролем ЦРУ помогала местным коллегам выявлять партизанские базы и ячейки, каналы поступления оружия и финансирования. Сальвадорский опыт широко использовался спецслужбами Венесуэлы.

Время от времени Эрма присылала Чавесу с оказиями вырезки из газет на темы конспирации и безопасности. Оказывается, Эден Пастора, прославленный «Команданте Зеро» в Никарагуа, был платным агентом ЦРУ. Как научиться отличать «своих» от «чужих» в Венесуэле?

Среди газетных вырезок попадались материалы о работе ЦРУ в Венесуэле. «Эта организация обладает огромным влиянием, но в мире трудно найти другую страну, которая была бы в большей степени, чем наша, пронизана щупальцами ЦРУ», — написал один из авторов. Он не преувеличивал. Власти Четвёртой республики не хотели конфликтов с Соединёнными Штатами. Политика постоянных уступок — вот лучший способ развития двусторонних отношений, в том числе в сфере сотрудничества спецслужб. Резидентура ЦРУ подготовила бегство террориста Луиса Посады Каррилеса[33] из венесуэльской тюрьмы. В DISIP не только знали о готовящемся побеге, но и содействовали ему. Посада — враг Фиделя Кастро, и это перечёркивало все другие соображения.

Однажды в начале 1988 года в расположении батальона появился мужчина средних лет в клетчатой рубашке и шляпе «льянеро». Он попросил одолжить несколько литров бензина: не повезло, направлялся в имение в Капанапаро, а катер заглох из-за нехватки топлива. Уго приказал помочь незнакомцу. Позже Чавес узнал, что это был Хесус Рамон Кармона, видная фигура в партии Acción Democrática, правая рука кандидата в президенты Карлоса Андреса Переса. В прошлом Хесус Рамон был студенческим лидером и членом партии MIR, но предпочёл революционным иллюзиям гарантированное пребывание в высших структурах государственной власти.

Знакомство произошло на исходе правления Хайме Лусинчи. Карлос Андрес Перес уже начал борьбу за второй президентский срок, и Хесус Кармона входил в его команду. По рекомендации Кармоны, не забывшего об услуге, Чавеса вызвали в Каракас и назначили адъютантом генерала Родригеса Очоа, который выполнял обязанности секретаря Национального совета по безопасности и обороне. Очоа проникся симпатией к Чавесу как толковому и перспективному офицеру новой формации.

Вскоре после победы Переса Чавес в одном из коридоров Мирафлореса столкнулся с Хесусом Кармоной. Не нужно было обладать даром физиономиста, чтобы понять: Кармона получил вожделенный пост министра администрации президента. Для Чавеса эта встреча в Мирафлоресе была даром небес. Генералы-недоброжелатели продолжали направлять в министерство обороны «совершенно секретные» материалы о заговорщицкой деятельности Чавеса. Поэтому в беседе с Кармоной он, как бы между прочим, пожаловался на неоправданные преследования, которые могли повредить его карьере. Не беспокойся, сказал новоиспечённый министр, похлопав Чавеса по плечу, я их заткну. Ну как тут не поверить в удачу?

***

Прошло несколько недель после вступления в должность, и Карлос Андрес Перес объявил о введении «пакета» неолиберальных реформ, которые патронировались Международным валютным фондом.

Для венесуэльцев, ожидавших от Переса повторения изобильных дней его первого президентского правления, когда после национализации нефтяной отрасли на граждан полились нефтедоллары и Венесуэлу назвали второй Саудовской Аравией, крутой вираж победителя стал неожиданностью. В результате «реформ» резко ускорились инфляционные процессы, подскочили цены на товары первой необходимости, в первую очередь продукты питания. Возмущённые венесуэльцы буквально выплеснулись на улицы. Стихийный протест сопровождался погромами и грабежами, характерными для кризисных ситуаций венесуэльской истории XIX и XX веков. Нападениям подверглось более двадцати тысяч магазинов и торговых центров в семи городах. Для нормализации обстановки в стране Перес не нашёл ничего лучшего, как применение силы и отмену конституционных гарантий. Для карательных акций помимо полиции были привлечены лояльные режиму воинские подразделения.

Кровопролитные события 27–28 февраля 1989 года в Каракасе и городках-спутниках вошли в историю страны под названием «Каракасо» (Caracazo). Они совпали с болезнью Чавеса. Врач Мирафлореса обнаружил у него ветрянку: «Ты заразишь здесь всех, включая президента. Отправляйся домой и лечись!» Когда события приобрели особую остроту — счёт пошёл на сотни убитых, — Уго вернулся в Мирафлорес, но его вновь отправили домой: «Не распространяй болезнь!»

Народный бунт был подавлен. События «Каракасо» показали, что власть в стране висит на волоске. Требовался ещё один решительный толчок, и коррумпированный, насквозь прогнивший режим развалился бы, как карточный домик. Заговорщицкие планы военных приобрели второе дыхание.

***

Уго по-прежнему встречался с Эрмой, продолжая жить на два дома. Ритм их жизни был напряжённым. Конспиративная работа вступила в решающую фазу. На Эрму было возложено множество обязанностей. Надо ли говорить, что именно она готовила дискуссионные материалы для всех съездов «MBR-200». А её «нештатная должность» личного водителя Чавеса? После очередного нелегального совещания Эрма садилась за руль, чтобы в дороге Уго мог выспаться и не опоздать на службу. Ночные маршруты были самые разные: из Маракайбо в Маракай, из Баркисимето в Каракас, из Сьюдад-Боливара в Куману. Объём работы в «MBR-200» у неё был такой, что приходилось использовать несколько псевдонимов: Анабелья, Лихия, Педро Луис или Педро. Уго и самые близкие друзья называли её Команданте Педро.

В 1990 году на территории Форта Тьюна, где располагаются части столичного гарнизона и министерство обороны, произошёл странный, возможно спровоцированный военной контрразведкой, эпизод «неповиновения». Некий полковник вывел свою танковую часть из ангаров, чтобы блокировать министерство обороны. Завершить операцию ему не дали, но сама акция породила множество противоречивых слухов. Кто стоит за нею? Кому выгодна такая демонстрация силы?

Подозрения пали на Чавеса, имя которого уже давно фигурировало в многочисленных «тайных донесениях». От комиссии по расследованию, составленной из генералов, Уго пощады не ждал. Но держался стойко, понимая, что каких-либо доказательств его вины у них нет. Когда в высоких кабинетах решалась судьба Чавеса, всё тот же добрый ангел Хесус Кармона поддержал его, заявив, что обвинения в «ненадёжности, заговорщицких намерениях» и прочих грехах не имеют основания. Он добавил также, что такого же мнения придерживается президент Перес. Это стало решающим аргументом.

Генералы из комиссии доказательств не нашли, но «по совокупности претензий» выдворили Чавеса из столицы в Матурин. Чтобы реабилитировать себя в глазах начальства, Уго помимо исполнения рутинных обязанностей продолжал заниматься наукой в заочной аспирантуре на кафедре политологии в столичном Университете «Симон Боливар»[34].

***

Приблизительно в начале 1991 года Чавес сказал Эрме, что очень хочет, чтобы она родила ему ребёнка. Для неё вопрос о детях был закрыт: у неё есть двое детей, они требуют внимания, родить третьего означало бы сильно осложнить себе жизнь. За всё время их отношений Уго впервые заговорил о ребёнке. Временами Эрме даже казалось, что их интимная жизнь была всего лишь приложением к конспиративной работе.

Размышляя позднее об этом неожиданном желании Уго, Эрма пришла к выводу, что он «предчувствовал приближавшийся конец их связи», не хотел этого и надеялся, что ребёнок скрепит их союз. Против настойчивости Уго трудно было устоять. Эрма забеременела, но через полтора месяца из-за нервных перегрузок и постоянных проблем с подготовкой восстания у неё произошёл выкидыш.

О сложных психологических переживаниях того времени Эрма старается вспоминать как можно реже. Реакцию Чавеса на это печальное событие она описала коротко: «Он тогда говорил, что мы должны попробовать снова, но вооружённое выступление, как снежная глыба, нависло над нами, и ход дальнейших событий предугадать было невозможно».

Глава 9

ПОРА БРАТЬСЯ ЗА ОРУЖИЕ!

В августе 1991 года Чавес окончил курсы старшего командного состава и Генштаба в Высшей школе армии[35]. Но «распределение» получил в Куману, в региональный отдел провиантской службы армии. «Для меня это было как пощёчина, как ведро холодной воды», — вспоминал Чавес. Истолковал он это «тыловое назначение» как ещё одну попытку не допустить его к командованию полноценным боевым подразделением. В такой же ситуации оказались многие его друзья по «боливарианскому» выпуску академии: недоверие к ним среди генералов сохранялось, их считали главным ядром назревающего переворота. Вручать им мобильные, хорошо вооружённые части было рискованно. Именно так воспринималась в низших и средних армейских кругах эта дискриминация «боливарианского выпуска».

Протестовать против «провиантского варианта» Чавес не стал. Он поступил в распоряжение Генерального управления по снабжению в Каракасе. Шла реорганизация службы, в Куману торопиться не стоило. Он всячески демонстрировал, что равнодушен к тому, куда будет в конечном счёте направлен, и одновременно через надёжных людей зондировал возможность получения должности в столице. Он был уверен, что сроки выступления приближаются. Быть как можно ближе к Мирафлоресу, главной цели атаки в «час D» — вот чего добивался Чавес. Варианты возникали разные, и он, чтобы не показывать своей заинтересованности в столице, говорил, что готов ехать в любое место.

Командиром батальона парашютистов имени полковника Брисеньо в Маракае первоначально был назначен другой офицер, прибывший с курсов подготовки в Соединённых Штатах. Он приступил к приёму имущества, но потом, «устав пересчитывать винтовки и боеприпасы», неожиданно написал рапорт об увольнении «по выслуге лет». Единственным кандидатом на получение батальона оставался к тому времени только Чавес. Поэтому, не слишком охотно, командующий армией Ранхель Рохас с согласия министра обороны Фернандо Очоа Антича подписал приказ. Параллельно были приняты меры для усиления слежки за Чавесом. Военная контрразведка стала засылать в батальон под видом «пополнения» агентов: иногда — офицеров, чаще — сержантов. По словам нового командира батальона, его собственная «контрразведка» их успешно выявляла: «В армии все знают всех и потому очень редко бывает, что кто-то кого-то может обмануть».

Тем не менее причин для тревоги у Чавеса было много. Особое беспокойство вызывала проблема сохранности оружия: пропажа нескольких винтовок неизбежно вела к разбирательству, суровым обвинениям и унизительным санкциям. Однажды генерал Санчес Пас предупредил Чавеса: «Твой начальник Маричалес готовит тебе ловушку. Пересчитай винтовки, проверь наличие боеприпасов, гранат, потому что у тебя намеренно воруют, а ты представления об этом не имеешь. Маричалес подкупил одного из твоих сержантов и готовит скандал, чтобы отстранить тебя от командования».

Всё подтвердилось. Если бы не превентивные действия Чавеса по разоблачению «заговора в батальоне», он был бы серьёзно скомпрометирован. Желающих раздуть скандал нашлось бы много. И сюжеты были очевидны: оружие похищается по приказу Чавеса для передачи «левомарксистским» заговорщикам, продаётся колумбийским партизанам, парамилитарес или торговцам наркотиками…

Опасность поджидала повсюду. Даже само назначение в батальон парашютистов, где Чавесу после десятилетнего перерыва снова пришлось вспомнить искусство управления парашютом, уже казалось подозрительным. «Мы даже начали думать, — признавался Уго, — что имелся план ликвидации офицеров-боливарианцев. Скажем, воздушная катастрофа, прыжок с повреждённым парашютом. Поэтому я никогда не прыгал с одним и тем же парашютом. Мой друг Урданета Эрнандес, который является экспертом в этом деле, хорошо представлял возможные угрозы. Всякий раз, когда проходили прыжки, он говорил: смотри внимательно и с тем парашютом, на котором значится твоё имя, никогда не прыгай».

В ноябре — декабре 1991 года по Каракасу поползли слухи о приближающемся выступлении военных. На стенах зданий появились надписи: «Golpe ya!» («Даёшь переворот!»). В Центральном университете циркулировали даже «точные даты»: сначала — 16 декабря, потом — 19 декабря. Правительством были приняты контрмеры. Под предлогом студенческих беспорядков, сопровождавшихся жертвами, батальон Чавеса был переброшен в столицу и временно переподчинён начальнику Школы специальных операций. Чавес с несколькими солдатами был оставлен в Маракае «при казармах» для «обеспечения» их охраны. Через некоторое время в них расквартировали батальон механизированной пехоты, в котором, по удивительному совпадению, никого из членов «MBR-200» не было.

Чавес понимал, что его стараются нейтрализовать, а потом загонят в такую глушь, откуда будет невозможно выбраться. В военном министерстве запланировали с конца февраля 1992 года отправить его батальон на трёхмесячное патрулирование границы с Колумбией. После этого в июле предполагалась передача батальона новому командиру. Ротация! Аналогичные планы вынашивались министерством обороны в отношении перемещений других «боливарианцев». Поэтому, когда в конце января батальон вновь поступил в распоряжение Чавеса, он твёрдо решил: больше никаких отсрочек! ситуация созрела! Венесуэльцы ждут действий, а не слов: каждый день на территорию батальона забрасывали женские трусики и мешочки с зернами кукурузы — мол, вы не военные, а трусливые куры!

Глубокий социально-экономический кризис, вызванный неолиберальными реформами, ударил по большинству венесуэльских семей, в том числе по военным. Недоверие к руководству страны приобрело всеобщий характер, особенно из-за «подозрительно уступчивой» позиции президента Переса в переговорах по делимитации границы с Колумбией в Венесуэльском заливе. Недовольство офицеров разгулом коррупции в среде высшего командования достигло высшей точки. Многие в вооружённых силах не могли простить Пересу вовлечения армейских частей и национальной гвардии в жестокое подавление народных волнений в феврале 1989 года.

Дивизионный генерал Карлос Сантьяго Рамирес, которого заговорщики планировали на пост будущего министра обороны, чётко сформулировал причины вооружённого выступления военных: «Злоупотребления так называемых демократов — обман, демагогия, применение силы, ограничение прав человека, административные извращения, пренебрежительное отношение к экономическому и территориальному суверенитету Венесуэлы».

***

При подготовке восстания Чавесу пришлось столкнуться с проблемой сотрудничества «MBR-200» с левомарксистскими партиями и организациями. Он знал, что идея совместного участия в перевороте не одобряется большинством военных участников, антикоммунистические убеждения которых преодолеть было невозможно. Поэтому Чавес законспирировал свои контакты с руководителями левых организаций. Рвать с ними он не собирался, поскольку в будущем их поддержка могла стать жизненно необходимой.

На фоне слухов о приближающемся восстании активизировалась партия «Bandera Roja». Она вовлекала в свои ряды военнослужащих низшего и среднего звена. Чавес не без основания считал, что лидер BR Габриэль Пуэрта Апонте укрепляет свои позиции в армии для того, чтобы перехватить инициативу и захватить контроль над «MBR-200» изнутри. Его опасения подтвердились, когда BR и «сержантско-капитанский сектор» в «MBR-200» подписали так называемый «Пакт Сан-Антонио».

Получив текст документа, Чавес незамедлительно принял меры для объявления его «не имеющим силы». Военные, подписавшие пакт, надолго лишились доверия Чавеса. Он сделал для себя вывод: руководство BR намеренно вбивает клинья между подполковниками, создателями «MBR-200», и младшими офицерами, заявляя, что подлинно революционной силой в армейских рядах являются именно они.

Информация о том, что в BR проникли агенты тайной полиции DISIP, поступила от Мари Барахо, которая работала аналитиком в военной контрразведке DIM. Она поддерживала отношения с капитаном Антонио Рохасом Суаресом, членом «MBR-200», и была «ушами и глазами» «Движения» в стане противника. По данным Барахо, агентура DISIP в рядах «Bandera Roja» пыталась выяснить долгосрочные планы военных заговорщиков, имена руководителей «MBR-200».

Как провокацию воспринял Чавес требование BR на выделение им квоты «ответственных постов» в будущем правительстве. Разве для делёжки министерских кресел было создано «Движение Боливарианской революции»? Все эти годы цели революционеров-боливарианцев не менялись: взорвать смердящий «порядок» в стране, укрепить своё присутствие в рядах армии, чтобы очистить её от коррумпированного генералитета, и с оружием в руках гарантировать стране процесс мирных реформ. Очень приблизительный список лиц, которые могли бы войти во временное правительство, у боливарианцев был, но себя они в него не включали. Трудно было предугадать, кто выйдет живым из вооружённой схватки с режимом Переса.

Обозначившиеся разногласия между «MBR-200» и BR вызвали недовольство Пуэрты Апонте. Он всё еще скрывал свои настроения от членов «MBR-200», но Чавеса стал считать личным врагом. Объяснение этому было найдено сугубо политическое: Чавес — не революционер, только имитирует свою близость к левым силам, на самом деле он является пешкой правоконсервативных сил и прикрывается левонационалистическими лозунгами.

Дело дошло до того, что в BR заговорили о необходимости «избавиться» от Чавеса. Была запущена фальшивка о его «предательских отношениях» с министром обороны Очоа, о заключённом ими пакте о разделе власти после переворота. Для проведения теракта против Чавеса были подобраны исполнители.

Однажды поздно вечером в дверь «Майсантеры» — дома, в котором жил Чавес, — на 11-й улице в Сан-Хоакине (штат Карабобо) постучал офицер, член BR, один из участников предстоящего выступления. «Надо срочно встретиться, — сказал он. — Приходи в пивную в Кагуа». Когда Чавес вошел в полупустой зал, то, к своему удивлению, увидел, что за дальним столом в облаке табачного дыма его дожидаются четверо молодых офицеров — напряжённых, настороженных. Они обвинили Чавеса в том, что он в очередной раз дал отбой вооружённому выступлению. В этот день на базе Либертадор традиционно проводился праздник, посвященный годовщине национальных ВВС. Замысел заговорщиков заключался в том, чтобы разом, «атакой с воздуха» и при поддержке наземных частей, захватить президента Переса, его министров и высшее военное командование. Осуществление плана пришлось в самый последний момент остановить: не все командиры частей «MBR-200» находились на месте, в том числе Франсиско Ариас, командированный в Израиль для закупки вооружения для своей части.

Чавес пытался объяснить сложившуюся ситуацию, но офицеры ему не поверили. Прозвучали откровенные угрозы. Только тут Чавес заметил, что собеседники настроены крайне агрессивно. Они не принимали никаких объяснений, говорили всё громче, привлекая внимание присутствующих. Чавес резко прервал разговор, бросил на стол деньги и ушёл, не желая продолжать бесполезную перебранку. Позже, уже в тюрьме, Чавес узнал от одного из участников встречи в пивной, что его той ночью собирались убить. Спасло его только то, что никто из «четвёрки» не осмелился взять на себя инициативу.

Несмотря на обвинения в «трусости» и даже «предательстве», Чавес следовал своей линии: для выступления необходимо дождаться самого благоприятного момента. Надо застать врасплох лояльные правительству силы. Эффект неожиданности — первостепенный фактор успеха. Ну а пока приходилось маневрировать, гасить конфликты среди заговорщиков, даже договариваться о «квотах» в будущем переходном правительстве. Так, в полдень 1 января 1992 года Чавес и Ариас конспиративно встретились с руководителями партии «Causa R» Пабло Мединой и Клебером Рамиресом. Обсудили ситуацию в стране и пришли к выводу, что с выступлением больше нельзя затягивать. Определили содержание первых декретов «новой власти», соотношение представителей от военных и партии «Causa R» в будущей Гражданско-военной хунте. Если верить воспоминаниям Медины, Чавес и Ариас не претендовали на высшие посты в хунте. Им на выбор были предложены Служба президентской охраны (Casa Militar) и командование столичным гарнизоном, и они не высказали каких-либо возражений.

Ещё через неделю на другой встрече с руководством «Causa R», на которую пришли Медина и Али Родригес (будущий министр боливарианского правительства), Чавес сообщил, что восстание намечено на начало февраля, когда президент Перес будет возвращаться с экономического форума в Давосе. Тут же возник вопрос об оружии для волонтёров из «Causa R». Если оно будет, партия примет участие в выступлении и поддержит военных при штурме дворца Мирафлорес. Речь шла о трёхстах бойцах. Чавес заверил, что оружие есть. Договорились, что оно будет передано Али Родригесу вечером накануне восстания.

Звонок из Мирафлореса раздался около полуночи 2 февраля. Один из агентов «MBR-200», используя ранее обусловленный код, сообщил Чавесу точную дату и время возвращения президента. С этого момента начала стремительно разворачиваться пружина заговора.

Чавес вспоминал, что перед броском в неизвестность провёл несколько часов в кругу семьи: «Я отправился домой, чтобы проститься с детьми, с Нанси, оставить ей банковский чек и все наличные деньги. В ту ночь я не спал, просматривая документы, переживая сложные чувства из-за того, что наконец подходит к финалу один этап жизни и, кто знает, начнётся ли другой этап, или всё этим и завершится».

…Вновь переступить порог «Майсантеры» Чавес сможет только через 17 лет. В сопровождении дочерей Росы и Марии он пройдёт по тесным комнатам, покажет им, где стояли их кроватки и где он, на всякий случай, уничтожал «лишние» бумаги. На вопрос журналистки, может ли Чавес что-то рассказать о жизни в «Майсантере» после стольких лет отсутствия, он ответил, что сделать это ему очень трудно, потому что он боится расплакаться. Он не сказал ни слова, но все увидели: глаза президента увлажнились, и он почти минуту молчал, пытаясь справиться с нахлынувшими чувствами…

В понедельник 3 февраля Чавес надел спортивную форму и, имитируя обычную утреннюю пробежку, сделал с маршрута «разминки» несколько звонков с телефонов-автоматов. Первому сигнал о «часе D» он подал в Маракайбо Франсиско Ариасу. Под его началом находилась ракетно-артиллерийская часть «Хосе Тадео Монагас». Потом Уго оповестил командиров частей в Маракае и в штате Арагуа — на границе с Колумбией. Сложнее всего было связаться с Хесусом Урданетой, который находился в служебной командировке. Уго каждые полчаса звонил ему, но тот появился в своём батальоне в Маракае только к полудню. Урданета взялся за дело, даже не успев повидаться с семьей. Все командиры подразделений, привлечённые к выступлению, были своевременно оповещены о наступлении «часа D».

Некоторые руководящие члены «MBR-200» отказались от участия в выступлении, среди них — Рауль Бадуэль. Он объяснил это отсутствием у него в подчинении боевого подразделения. Другая версия его пассивности 3–4 февраля — стремление сохранить ячейки конспиративного аппарата в армии на случай поражения мятежников. Поговаривают также, что Бадуэль не был уверен в успехе предприятия. Свои сомнения он якобы откровенно высказал Чавесу, но отговаривать его от выступления не стал.

Заговорщики не могли знать, что в их рядах оказался предатель «последнего часа»: капитан Рене Химон Альварес. Чавес многое сделал для успешной карьеры этого офицера, которого знал с 1982 года, когда тот был ещё кадетом. Химон производил впечатление убеждённого боливарианца. После выпуска из академии его направили служить в Ла-Маркесенью, туда, где начинал сам Чавес. Бывая в Баринасе, Уго непременно заглядывал к подопечному, давал ему советы, познакомил его со своими друзьями в городе.

По мнению Чавеса, «перерождение» Химона началось после его перевода в академию на преподавательскую работу. Он начал пропускать конспиративные встречи, потерял интерес к привлечению в «Движение» новых членов. Объясняли это тем, что Химон влюбился в дочь начальника академии генерала Дельгадо Гайнса и амурные дела отодвинули на второй план всё остальное. Женится, всё войдёт в норму, надеялся Чавес. Оказалось иначе. Когда капитан встал перед выбором: участие в выступлении или семейная жизнь, то предпочёл второе. Первый вариант казался провальным, второй — гарантировал успешное продолжение карьеры.

Химон «исповедался» будущему тестю, сообщил о приближающемся «часе D», и они спешно отправились в министерство обороны. Впоследствии стало известно, что Химон раскрыл далеко не все планы заговорщиков, сообщил только то, что касалось непосредственно его самого. Чавес говорил по этому поводу: «Интуиция мне подсказывает, что он знал куда больше, но что-то помешало ему рассказать обо всём. Потому что, если бы он вывалил всё, во что был посвящен, о делах старых и новых, о более глобальных планах, то вполне вероятно, что меня задержали бы ещё в Маракае, до выступления».

Утром 3 февраля Чавес присутствовал на построении своего батальона на плацу казармы «Паэс». Эмоциональный подъём, с которым его парни ответили на приветствие, убедил Чавеса, что их боевой дух на высоте. Они не подведут, выполнят свою задачу. Несколько часов заняла подготовка марша на Каракас: были получены со складов оружие и боеприпасы, медицинские комплекты, сухие пайки. Была оплачена аренда тридцати автобусов для транспортировки парашютистов.

Повышенная активность Чавеса и других командиров подозрений не вызвала. На следующий день на учебном полигоне в Эль-Пао, расположенном в нескольких километрах от Маракая, были запланированы традиционные показательные выступления парашютистов. На них должны были присутствовать министр обороны, несколько генералов из Генштаба, депутаты, представители прессы. Накануне таких выступлений подразделения обычно передислоцировались во временные лагеря.

В 15.00 Чавес отправился в казарму «Сан-Хасинто», где находился штаб бригады парашютистов. Там его ожидали друзья, задействованные в «Операции Эсекиэль Самора», — Хесус Урданета, Йоель Акоста и Хесус Ортис, командиры батальонов парашютистов и егерей. Предстояло в последний раз сверить и обсудить все детали плана, хронограмму действий и прежде всего — координацию вывода частей на исходные позиции.

Завершая совещание, Чавес сказал: «Главные задачи: нейтрализация президента Переса, захват президентского дворца и установление контроля над аэродромом Ла-Карлота. Обращение к народу я записал. Оно будет показано по телевидению во время проведения „Операции Самора“ в Каракасе».

«Чавесологи» до сих пор спорят о том, что подразумевалось под словами «нейтрализация Переса». Сам Чавес категорически отрицает, что имел в виду физическую расправу: «Никогда, ни на одном нашем совещании не поднимался вопрос о ликвидации Переса. Мы планировали провести над ним судебный процесс. Он должен был ответить за преступления перед народом». Установление контроля над аэродромом Ла-Карлота, который находится в центре столицы, было необходимо по оперативным соображениям: на нём располагались база ВВС и воинские части, лояльные Пересу. Они могли воспрепятствовать захвату находящейся поблизости «Ла Касоны» — президентской резиденции.

О том, что о «часе D» уже известно не только заговорщикам, Чавес не догадывался. Министру обороны Фернандо Очоа было трудно судить о масштабах предполагаемого мятежа. Из того, что сообщил Химон, он выхватил главное: президент в опасности! Министр дал указание усилить охрану аэропорта и его окрестностей, расставить мобильные посты вдоль автотрассы из Каракаса в Майкетию. Чтобы обеспечить безопасность Переса, министр обороны привлёк внушительные силы: морскую пехоту, части Национальной гвардии, сотрудников Службы безопасности, агентов DIM и DISIP. Очоа распорядился подготовить вертолёт, чтобы лично встретить президента в Майкетии и доложить ему о заговоре.

Глава 10

ВООРУЖЁННОЕ ВЫСТУПЛЕНИЕ 4 ФЕВРАЛЯ 1992 ГОДА

Первым выполнил поставленную задачу Хесус Урданета. Он позвонил Чавесу через три часа после совещания в Сан-Хасинто и доложил: «Птичка попала в клетку». Это означало, что в соответствии с планом «Самора» он установил полный контроль над парашютной бригадой, в которой служил, разоружив и поместив под арест её старший офицерский состав.

В 18.40 Чавес стал хозяином положения в казармах Маракая, отведённых ему по плану. В 21.00 колонна автобусов, в которых разместились парашютисты, тронулась к столице. Чавес был спокоен за свои тылы. В Валенсии, в тридцати километрах от Маракая, его друзья — боливарианские капитаны без единого выстрела подчинили себе воинские части, которые могли доставить немало хлопот заговорщикам, если бы там взяли верх «люди Переса».

Перегруженные людьми и оружием автобусы медленно продвигались по извилистому горному шоссе в сторону Каракаса. Представители «Causa R» Али Родригес и Рафаэль Ускатеги напрасно ждали с полуночи 3-го до рассвета 4 февраля у алькабалы Ла-Тасон, где Чавес должен был передать им грузовик с оружием и боеприпасами. В последний момент Чавес с головным отрядом колонны решил направиться в Каракас другой дорогой, через Техериас. Изменение планов он позднее объяснил тем, что возникла опасность засады в Ла-Тасоне. По версии руководства партии «Causa R», Чавес, вопреки обещаниям, никогда не собирался вручать оружие «штатским» лицам.

Когда в 22.00 в аэропорту Майкетия приземлился самолёт президента Переса, офицеры Почётной гвардии, которые участвовали в заговоре и должны были арестовать президента, уже были задержаны. Министр Очоа доложил Пересу об угрозе военного переворота. Во время доклада поступила информация о захвате военными мятежниками Форта Мара в Сулии. Стало очевидно, что заговор носит масштабный характер. Надо было принимать срочные меры для разгрома «путчистов». Президентский кортеж направился в Мирафлорес.

***

Обходной путь через Техериас занял больше времени, чем предусматривалось планом. Автобусы с парашютистами Чавеса, Чириноса, Сентено и других офицеров въехали в Каракас незадолго до полуночи.

К Военно-историческому музею, расположенному на одном из каракасских холмов неподалеку от Мирафлореса, Чавес прибыл на двух автомашинах с четырьмя парашютистами. Предполагалось, что в музее разместится центральный командный пункт заговорщиков. В прошлом все перевороты в столице начинались здесь, в точке, позволяющей контролировать центральные районы столицы. К своему удивлению, Чавес обнаружил в музее офицеров, лояльных президенту Пересу. Они были настроены решительно: доступ на территорию закрыт! Эти офицеры не имели никакого представления о том, что происходит в столице, чем Чавес не преминул воспользоваться. Он сумел убедить их, что направлен для усиления охраны и что вскоре прибудут дополнительные части парашютистов. Но драгоценные минуты уходили. Недоверие стражи удалось преодолеть, а вот наладить радиосвязь с группами не получилось!

Полностью взять музей под контроль смогли только в три часа ночи, когда у его стен появилась колонна парашютистов под командованием майора Сентено. Полковник, начальник охраны, решил не оказывать сопротивления. Радиосвязь по-прежнему не работала, по телефону удалось дозвониться до Урданеты и Ортиса. Ничего обнадёживающего они не сообщили.

К этому времени у президентского дворца уже давно шёл бой. Офицеры из столичного гарнизона вели атаку на Мирафлорес, но ответный огонь, в том числе из соседнего с дворцом административного здания, был настолько плотным, что прорваться на территорию дворца не удавалось.

Атакующих было около пятидесяти человек. Они прибыли на двенадцати лёгких танках типа «Драгон», но без снарядов: получить их со складов не удалось. Поэтому два танка были использованы как тараны. Тяжёлая защитная решётка главного входа была сбита, и один из «Драгонов» прорвался к той части Мирафлореса, в которой располагался кабинет президента. Группе парашютистов под кинжальным огнем защитников дворца удалось проникнуть через «Золотой вход» в протокольный зал, соседствующий с кабинетом президента.

Прислушиваясь за массивной дверью кабинета к звукам перестрелки, Карлос Андрес Перес с автоматом в руках готовился к наихудшему исходу. Телохранители вели огонь из примыкающих к кабинету помещений и коридора. Двое из парашютистов, проникших во дворец, были тяжело ранены. Чтобы спасти их и не допустить новых потерь, атакующая группа спешно покинула территорию дворца.

В этот момент президент принял рискованное решение: оставить дворец и обратиться к венесуэльцам по телевидению. Народ должен знать, что глава государства исполняет свои обязанности и контролирует ситуацию. Для эвакуации Переса начальник Службы безопасности использовал личную автомашину бывшего президента Лусинчи, которую по его просьбе накануне отремонтировали. Экипаж танка «Драгон», находившийся на улице в 50 метрах от ворот, не сразу отреагировал на неожиданное появление роскошного лимузина. Очередь из пулемета прошла мимо.

Парашютисты пытались изменить ситуацию в свою пользу и, прячась за танками, вели огонь по дворцу с авениды Урданета и прилегающих улиц. Майоры Педро Аластре Лопес, Карлос Диас Рейес, капитаны Рональд Бланко Ла Крус, Антонио Рохас Суарес, Ноэль Мартинес Риверо и другие офицеры отчаянно нуждались в поддержке, но части из Маракая запаздывали. В радиоэфире было пусто, и отсутствие информации всё больше беспокоило заговорщиков.

Перес выступил по телеканалу «Веневисьон» с обращением к нации и пообещал быстрое подавление мятежа. Позже он выступил ещё раз, подтвердив, что сохраняет контроль над страной. В словах президента было много неопределённого и неясного.

Венесуэльцы оставались в недоумении. Кто вывел боевую технику на улицы столицы и других городов? Если это военный мятеж, то каковы его цели? Кто возглавляет восстание?

Обращение к народу от имени «MBR-200» Чавес записал заранее. Организовать передачу обращения по государственному телеканалу должен был младший лейтенант Хуан Валеро Сентено. Однако он, не имея опыта, допустил технический просчёт: речь Чавеса была записана на кассету VHS, а аппаратура телеканала использовала кассеты U-matic. Времени на перезапись не было. Не предусмотрели заговорщики использования такого эффективного средства информации в условиях Венесуэлы, как радио.

***

В 2.30 верные президенту военные восстановили полный контроль над территорией, примыкающей к дворцу Мирафлорес. Атаки восставших уже не представляли реальной опасности.

В 4.45 к Чавесу в Музей приехал в качестве парламентёра генерал Рамон Сантелис. Они беседовали во внутреннем дворе около четверти часа. Чавес всё ещё надеялся на чудо, на массовый переход воинских частей на сторону восставших. Генерал уехал ни с чем. О позиции Чавеса министр обороны Очоа и Сантелис доложили президенту. Сантелис попросил разрешения сделать ещё одну попытку переговоров с Чавесом. По телефону. Разрешение было дано.

После очень краткого разговора Сантелис, не кладя трубки, крикнул:

— Сеньор президент, команданте Чавес готов сложить оружие в три часа пополудни!

Перес подошёл к столу с телефоном и громким голосом, чтобы было слышно на другом конце провода, сказал:

— Передайте этому сеньору, чтобы он сдавался немедленно. В противном случае на рассвете он будет атакован бомбардировщиками.

Так же громко, обращаясь к Очоа, президент приказал:

— Министр, как можно скорее начинайте атаку на музей.

Для демонстрации полного превосходства был отдан приказ об облётах Военного музея самолётами F-16 и «Туканами». В 5.45 Сантелис снова позвонил Чавесу из кабинета президента:

— Какое принято решение? Сдаётесь или нет?

— Мой генерал, мы сохраняем контроль над гарнизонами Маракая, Валенсии и Маракайбо.

— Чавес, если вы не сложите оружия, я прикажу начать атаку частями морской пехоты и авиацией. Даю десять минут. У вас нет выбора. Если окажете сопротивление, единственное, чего вы добьётесь, ещё большего кровопролития.

В кабинете президента в это время находились венесуэльский олигарх Густаво Сиснерос и банкир Карлос Бланко, личные друзья Переса. Они попытались прервать беседу министра с Чавесом:

— Хватит уговоров! Надо кончать с этим путчистом!

Генерал Очоа вспылил:

— Прекратите! Не мешайте работать!

Министр решил «дожать» Чавеса:

— Морская пехота продвигается в вашу сторону по шоссе Ла-Гуайра — Каракас. Авиация появится над музеем через считаные минуты. Не жертвуйте понапрасну своими солдатами!

***

Безвыходность ситуации становилась Чавесу всё более очевидной. План «Операции Самора» разваливался на глазах. Его позиция в Военном музее стала уязвимой. Бросать на штурм Мирафлореса отряд в сто парашютистов без танковой поддержки было бы безумием: морские пехотинцы заняли все высоты по периметру дворца. Особую опасность представляли части, засевшие в обсерватории Кахигаль. Они вели огонь по музею и контролировали подъезды к нему — с авениды Сукре и через Кальварио, другую возвышенность вблизи президентского дворца. В районе Мирафлореса перестрелка затихла. Видимо, генерал Сантелис сказал правду: атака на дворец подавлена. Оборону дворца, конечно, усилили, и если даже удастся прорваться к нему, то большой кровью. Президент Перес выступил по телевидению («всё под контролем»), поэтому ждать спонтанных действий гражданского населения в поддержку восставших не приходится.

***

В 6.15 над Военным музеем несколько раз прошли на бреющем полёте два самолёта F-16. Министр обороны, проявляя настойчивость, вновь позвонил Чавесу. За минувшие сутки лидер восстания не сомкнул глаз, выглядел уставшим, бледным и, по некоторым свидетельствам, «деморализованным». После минутного раздумья он всё-таки взял трубку.

Очоа дал Чавесу своё видение ситуации в стране. Подчеркнул, что конституционное правительство контролирует положение, а воинские подразделения в Каракасе в большинстве своём сохранили верность президенту. Очоа не стал скрывать, что в Ла-Карлоте продолжаются бои, но дело близится к развязке:

— Из-за вашего упрямства гибнут люди, это будет на вашей совести.

После небольшой паузы Чавес ответил:

— Мой генерал, дайте мне десять минут на размышление.

— Вы их имеете.

Новый звонок министра прозвучал ровно через десять минут. На этот раз Очоа добился своего.

— Мой генерал, мне нужны гарантии.

— Считайте, что вы их получили: и вы, и другие офицеры. Даю вам слово.

— Мой генерал, я складываю оружие.

Министр поручил генералу Сантелису перевезти Чавеса из Военного музея в министерство обороны. В 7.00 утра, перед тем как покинуть территорию музея, Чавес обратился к своим парашютистам с прочувствованными словами: «Ваши героические усилия и жертвы не будут напрасными!»

Бесформенные кучи оружия — это последнее, что видел Чавес, выезжая вместе с Сантелисом из внутреннего двора музея. Его парашютистам не пришлось понюхать пороха. Может быть, в сложившихся обстоятельствах это не так плохо…

Сантелис внял уговорам Чавеса и заехал с ним в Провиантское управление на авениде Сукре, чтобы он мог проститься с другой группой своего батальона. Чавес успел привести себя в порядок: принял душ, побрился, сменил форму. Своё оружие — винтовку М-16 и пистолет — он не сдал, но Сантелис знал, чем это вызвано. Ещё в музее Чавесу позвонил кто-то из друзей и предупредил, что на него готовится покушение. В обсерватории Кахигаль, с которой просматриваются все подъезды к музею, затаились снайперы. Сантелис решил: если Чавесу спокойнее с оружием, пусть так и будет. Он сдаст его в министерстве…

В 9.30 Чавеса провели в кабинет вице-адмирала Даниэльса, который в окружении группы высших офицеров вёл переговоры о капитуляции последних очагов сопротивления. На все усилия договориться об условиях сдачи заговорщики отвечали категорическим отказом. «Родина или смерть!» — кричали они, и это означало, что восставшие намерены сражаться до конца. Они не верили, что Чавес сдался. Вновь кто-то предложил начать бомбардировку мятежников. Даниэльс отверг это: нежелательный политический эффект, большие человеческие жертвы, нанесение невосполнимого ущерба военному имуществу.

Из обрывков телефонных разговоров, которые доносились до Чавеса, он понял, что его товарищи в Маракае и Валенсии продолжают обороняться! Чавес предложил вылететь на вертолёте в Маракай, чтобы убедить Хесуса Урданету прекратить сопротивление. Именно за Хесуса он беспокоился больше всего, поскольку помнил его слова, сказанные накануне выступления: «Если нас ждёт неудача, я не сдамся». Урданета был настроен погибнуть с оружием в руках. Он отключил телефонную связь, отказывался принимать парламентёров.

Руководителю заговорщиков вертолёт не предоставили, но идея «показать» Чавеса по телевидению, чтобы он призвал соратников сложить оружие, Даниэльсу понравилась. Он позвонил министру обороны, обрисовал общую, очень нестабильную ситуацию в стране и предложил использовать Чавеса, чтобы убедить восставших сдаться. Генерал Очоа находился в Мирафлоресе и поспешил к президенту, чтобы получить его санкцию. Перес задумался на две-три минуты и разрешил, но с оговоркой: «Показать по телевидению в записи. Никакого прямого эфира!»

Для Даниэльса любое промедление с телетрансляцией было чревато потерей боевых самолётов: базу ВВС «Либертадор» в Маракае окружили танки восставших. Если они прорвутся на её территорию, без бомбёжки не обойтись, и потом, когда всё закончится, ему, Даниэльсу, придётся отвечать за безрассудные решения политиков и военного руководства. Поэтому вице-адмирал, проявляя несговорчивость, сказал министру:

— У нас нет времени. Атака на базу вот-вот начнётся, и после первых выстрелов её не остановить.

— О'кей, Даниэльс. Если ситуация настолько опасна, то под мою ответственность представь Чавеса прессе. Не трать напрасно время.

О том, что Чавес, вопреки «свидетельствам», не был «деморализован», говорит то, что, уже сдавшись, он продолжал, как говорится, гнуть свою линию. И тогда, когда его, арестованного, завезли по его просьбе в Провиантское управление. И потом, когда он отказался «согласовывать» текст выступления: «Я ничего не стану записывать. Я призову к сдаче. Даю вам слово чести». Получив согласие, он потребовал, чтобы ему вернули берет парашютиста и военные знаки с формы, потому что, по его словам, «не хотел выглядеть как панамский президент Норьега, которого американцы показали всему миру согбенным и деморализованным». Ни при каких условиях он, Чавес, так выглядеть не будет!

В 11.00 его ввели в протокольный зал министерства обороны, где в ожидании новостей толпились корреспонденты телеканалов и печатных СМИ. Трансляция шла прямо в эфир. На телеэкранах появилось усталое, мужественное, «киногеничное» лицо подполковника Чавеса. Он сказал: «Это боливарианское послание обращено к мужественным солдатам, которые находятся в подразделении парашютистов Арагуа и в танковой бригаде в Валенсии. Соратники, к сожалению, пока что цели, которые мы запланировали, в столице не были достигнуты. То есть мы, здесь в Каракасе, не смогли захватить контроль. Вы, там у себя, всё сделали отлично… Пришло время для осмысления. Потом будут другие обстоятельства, и тогда страна окончательно направит свой курс к лучшей судьбе».

Слова «пока что» эхом отозвались по всей Венесуэле, стали с самого момента их произнесения «историческими».

После телевизионного обращения Чавес несколько часов находился в здании министерства обороны. Не исключалось, что снова может потребоваться его помощь. Министр Очоа из дворца Мирафлорес следил за развитием событий и с удовлетворением отметил, что телевизионное выступление Чавеса сыграло свою роль. Переговоры о сдаче начались во всех последних точках сопротивления. Подполковник Ариас в Маракайбо не препятствовал восстановлению правительственного контроля над захваченными им военными объектами. Сдался со своим подразделением капитан Гуйон из 4-й пехотной дивизии. Майор Торрес снял осаду базы ВВС «Либертадор» и передислоцировал танки на базу парашютной бригады, где последовал примеру Гуйона. Последним из мятежников отдал приказ сложить оружие Хесус Урданета.

Когда генерал Очоа вернулся в министерство (примерно в 16.00), Чавес дожидался решения своей судьбы в представительском салоне министра. Рядом с ним были вице-адмиралы Элиас Даниэльс и Герман Родригес, генералы Иван Хименес и Рамон Сантелис. Министр уже намеревался отдать распоряжение об отправке Чавеса в Управление военной разведки, куда свозили со всей страны участников заговора, но в этот момент появился официант, обслуживавший столовую министра.

Неожиданно Очоа пригласил Чавеса пообедать со всеми. Это был великодушный жест победителя. Во время обеда Чавес почти не ел, потому что присутствующим было трудно удержаться от вопросов. Генералы хотели знать, почему и для чего «всё это» было затеяно.

Чавес отвечал: вызывающая коррупция во всех правительственных сферах, предательская политика президента Переса по передаче Колумбии Венесуэльского залива, а также неспособность высшего военного командования страны положить конец этому произволу. Ответ показался министру неискренним и неубедительным. Поэтому, чтобы побудить Чавеса к большей открытости, Очоа сказал с подчеркнуто обвинительной интонацией:

— Вы, Чавес, по итогам этих событий несёте ответственность за всех убитых и раненых. Эти венесуэльские юноши погибли напрасно. Вы и офицеры-путчисты обманом втянули многих из них в свою авантюру.

Усталость Чавеса после всего пережитого была столь велика, что он ограничился короткой репликой:

— Двигать историю без насилия невозможно.

Министр счел его ответ циничным и ещё более враждебно сказал:

— Вы, Чавес, не только не выполнили своего воинского долга, предав своих командиров, но и совершили то же самое по отношению к подчинённым. Вы сдались без боя. В отличие от вас большинство восставших выполняли данное ими слово до последнего. Некоторые погибли, другие были ранены. Остальные сдались только после того, как это сделали вы. Они были готовы умереть за свои идеалы. Но вы определенно этого делать не собирались.

На этом обед закончился. Чавес поднялся со стула, отдал честь и направился к двери.

В Управление военной разведки Чавеса сопровождал генерал Сантилес. По его мобильнику, сидя в машине, Чавес позвонил по двум номерам — матери в Баринас и Эрме на её домашний телефон. Из коротких отрывистых фраз Эрма поняла, что Уго не ранен, что при аресте «эксцессов» допущено не было и что ей надо избавиться от «всего лишнего» в квартире. Последнего Чавес мог и не говорить: за десять лет конспиративной работы Эрма научилась предвидеть события. Материалы, имевшие отношение к Уго и «MBR-200», были надёжно спрятаны в разных местах.

Из всего, что было сказано Эрме, Чавес оставил «для истории» всего несколько слов: «Я нахожусь здесь, близко». Так оно и было, от Управления военной разведки до квартиры Эрмы по прямой линии было несколько километров. Интерпретируя позднее эту фразу, он не удержался от экспрессионистской передачи своих чувств и ощущений перед «моментом истины»: «Четыре слова, полных безнадёжного отчаяния, я сказал тебе на рассвете, который уже потрескивал и рассыпался под очередями смерти. В этих словах было заключено так много. Словно сказать: „Прости, потому что я не смог“. Словно сказать тебе: „Прощай, я уже умираю“. Это было как ураганный полёт по времени, которое бежало от нас „как дым“, как уносящиеся жизни, которые не возвращаются. Были смерть и роды в ту ночь. Конец и начало».

Следующие две недели Чавес провёл в подвалах DIM в полной изоляции. Однажды к нему пришёл военный священник. Во время причастия капеллан неожиданно наклонился к Уго и прошептал ему на ухо: «Ты, наверное, ещё не знаешь, что стал народным героем». Его словам Чавес не поверил. Только потом, когда его перевели в тюрьму Сан-Карлос, убедился: это правда. Они потерпели поражение, но дали народу надежду: всё можно изменить.

По поводу событий 4 февраля Чавесу чаще всего задавали вопрос: «Почему вы не выполнили своей задачи по плану „Самора“ и не пришли на помощь штурмовой группе, которая атаковала Мирафлорес?» Одна из причин сбоя была очевидной: не всё удачно сложилось с захватом Музея военной истории. Не было радиосвязи с восставшими частями. Некоторые станции предусмотрительно вывели из строя сотрудники военной контрразведки, другие вообще были в нерабочем состоянии из-за отсутствия батарей.

В одном из интервью у Чавеса спросили: «Что не получилось в той операции, которую вы возглавляли в Каракасе?»

Чавес ответил: «В ходе любой военной операции есть много неопределённого, неожиданно возникающих факторов. Часть из них носила фатальный для достижения главной цели характер. План был выстроен для победы. Никакие другие варианты не могли нам её заменить». Чавес опроверг мнение, что он решил сдаться после того, как в небе над столицей появились самолёты F-16: «Наша цель была исключительно политической. Когда мы дали себе отчёт в том, что политическая цель не может быть достигнута и что нам остаётся только одно — уничтожение гражданского населения и военнослужащих, то есть братоубийство, мы решили сложить оружие с надеждой на более благоприятные условия для ведения нашей борьбы в будущем».

Оценивая итоги выступления в Каракасе по плану «Самора», Чавес самокритично сказал: «Он был выполнен всего на пять процентов». Из-за предательства Химона был блокирован Форт Тьюна, где находились привлечённые к заговору части, те самые, которые должны были штурмовать Мирафлорес. Не смогли выбраться за пределы своих частей связисты, располагавшие копиями видеозаписи с выступлением Чавеса. И самое главное — был полностью изолирован командный пункт Чавеса.

В военном мятеже 4 февраля 1992 года участвовали 133 офицера и почти тысяча солдат[36]. В результате боёв, по официальным данным, погибли 17 солдат, не менее 50 военных и гражданских лиц были ранены.

***

В Венесуэле есть политологи, которые считают, что конспиративная деятельность Чавеса «была разрешена сверху». По их версии, с 1985 года конфиденциальная информация о деятельности тайных ячеек «Движения Боливарианской революции» в той или иной форме поступала к командованию вооруженных сил. Этими политологами высказывается также мнение, что заговору «покровительствовали» некие «диссиденты» в правящих структурах, чтобы в случае успеха этого предприятия перехватить власть. Может быть, по этой причине «MBR-200» не было своевременно обезглавлено, а его руководители, включая Чавеса, получили назначения на ответственные командные посты, без чего выступление 4 февраля было бы невозможно.

В этой связи «чавесолог» Бланко Муньос весьма критично высказывается о программе восставших. В практическом плане она призывала только к «искоренению коррупции». Для движения, которое затратило столько времени и усилий на подготовку вооружённого выступления, отсутствие тщательно разработанной программы управления страной было действительно весьма странным. Аргентинский политолог Норберто Сересоле[37] также считает, что в истории «восстания» существуют моменты, которые свидетельствуют о некоем «побуждении сверху» в скрытой истории этого мятежа: «Есть много аргументов, которые позволяют думать, что был „другой“ заговор за этим видимым выступлением 4 февраля». Чавес предположения подобного рода категорически отвергает. Его можно понять. Эти версии представляют его как слепую марионетку, действующую в чужих интересах.

***

Утром 5 февраля началось чрезвычайное заседание обеих палат Национального конгресса. Правительство Переса выступило с инициативой о введении осадного положения и приостановлении конституционных гарантий на всей территории страны. Парламентские фракции это предложение не поддержали, настояв лишь на принятии коммюнике с осуждением вооружённого мятежа.

К удивлению многих, экс-президент и пожизненный сенатор Рафаэль Кальдера выступил с полемической речью, в которой опроверг тезис правительства о том, что в планы восставших входило физическое устранение президента. Кальдера подчеркнул, что главной причиной выступления было стремление военных остановить дальнейшее сползание страны в кризис, спасти и укрепить демократический строй и его институты.

Речь Кальдеры с одобрением была встречена большинством венесуэльцев. Её взвешенность, продуманность, предложенные пути решения назревших проблем — всё это на время успокоило взбудораженное общество, помогло процессу стабилизации в стране, подготовке президентских выборов 1992 года. Кальдера возглавил коалицию небольших партий, которую пресса окрестила «chiripero» («тараканник»). Его избирательная кампания шла под лозунгами наведения порядка, борьбы с коррупцией и прочими пороками венесуэльского государства.

С небольшим преимуществом Кальдера победил Андреса Веласкеса, кандидата от партии «Causa R».

Глава 11

ТЮРЬМА КАК ФАКТОР РОСТА ПОПУЛЯРНОСТИ

После ареста Чавес провёл более двух лет за тюремными стенами, получив идеальную возможность для осмысления причин провала и обдумывания планов на будущее. В то время он и представить не мог, что через 15 лет, уже в качестве президента, подпишет указ о создании новой правительственной награды — «Ордена 4 февраля», которым будут поощряться те, «кто героически боролся с обветшалыми устоями коррумпированной двухпартийной демократии с целью реорганизации республики и открывал пути для новой альтернативы».

В тюрьмы отправили более трехсот военных. Вначале местом заключения мятежников были глухие камеры форта Сан-Карлос в Каракасе. Это из него в свое время бежали через подкоп партизанские команданте, среди них Теодоро Петков, Гильермо Гарсия Понсе и другие[38]. Новые узники Сан-Карлоса причиняли тюремному начальству не меньше хлопот. Окрестности тюрьмы стали местом паломничества для тех, кто с одобрением встретил мятеж молодых офицеров. Откровенно протестных выступлений не было, но антиправительственная подоплёка «сборищ» у тюремных стен была очевидна. Раздражение властей вызвала попытка фольклорного певца Кристобаля Хименеса исполнить композицию «Письмо команданте Чавесу», в которой автор выражал народное восхищение восставшими, любовь и уважение к их командиру. Певца «удалили» с нетрадиционной концертной площадки у подножия сторожевой башни, но дурной пример заразителен. Появились другие барды с другими песнями протеста. Это был самый лёгкий способ получить свои десять минут славы в средствах массовой информации: воспеть революционный героизм офицеров-боливарианцев.

В Сан-Карлосе Уго Чавеса навестил Хильберто Ломбано Домингес, внук Майсанты. Это случилось 29 февраля 1992 года, и эту дату Чавес включает в хронологию значимых событий своей жизни. Хильберто вручил Уго накидку (escapulario) Майсанты с вышитым символом Святой Девы Кармен и крестом. О том, что эта реликвия уцелела, Чавес узнал ещё в 1979 году, когда разыскал дочь Майсанты Анну де Ломбано. Уже тогда он был уверен: эта освященная накидка, которая оберегала Майсанту от пуль и заговоров, обязательно попадёт к нему, но — после того, как он докажет, что заслужил право на обладание семейной реликвией. И вот — сын Анны де Ломбано стал посланником Майсанты. Прадед одобрил его, Уго, участие в событиях 4 февраля, признал кровное родство и передачей escapulario поощрил к новым свершениям на благо Венесуэлы и её народа.

Позже, когда Чавес будет бороться за восстановление чести Майсанты, о символическом значении накидки узнают все венесуэльцы. Для простых венесуэльцев в Уго Чавесе воплотилась неуёмная и отважная душа Майсанты, «революционного партизана», как назвал его великий венесуэльский поэт Андрес Элой Бланко.

Для прекращения политических демонстраций у тюрьмы и из-за опасений, что может повториться история с побегом (для десантников нет препятствий!), власти решили перевести Чавеса и его близких соратников в строго охраняемую тюрьму Яре в Вальесдель-Туй, в 30 километрах от Каракаса. О ней слыла дурная слава, потому что направляли туда отпетых уголовников, а условия содержания были отвратительными даже по венесуэльским понятиям.

Родственники заключённых заволновались. Перевод в другую тюрьму они восприняли как подготовку к убийству без суда и следствия под традиционным предлогом «попытки к бегству». У тюрьмы Сан-Карлос начали собираться люди. Страсти накалились до предела, в ход пошли полицейские дубинки, били и правых и виноватых. Пострадало несколько офицерских жён. Эрма была среди протестующих. Опасаясь, что всё это добром не кончится, она позвонила в парламент, где находился руководитель партии «Causa R» Пабло Медина: «Власти хотят устроить кровавую мясорубку!» Медина поспешил на радиостанцию «YVKE Mundial» и получил слово для срочного сообщения: «Карлос Андрес Перес сбросил маску, всё готово к жестокой расправе с офицерами, участниками событии 4 февраля. Народ должен выйти на улицы, чтобы защитить своих героев у стен Сан-Карлоса!»

Властям с трудом удалось погасить новый конфликт. Заключённых всё-таки перевезли в Яре, дав полные гарантии их безопасности. Их поместили в отдельный блок с удовлетворительными санитарно-гигиеническими условиями, с внутренним двором для прогулок. Из-за событий у Сан-Карлоса больше всего пострадала радиостанция «YVKE Mundial»: на несколько дней её «замолчали», обвинив в распространении панических слухов и подстрекательстве к неповиновению.

***

Чтобы исключить возможность побега из тюрьмы Яре, по её периметру установили противопехотные мины, а охрана получила зенитные установки на случай «вертолётного» варианта спасения пленных comandantes. Популярность «заключённых в камуфляже» была столь высока, что самая, казалось бы, неподкупная и строгая охрана вступала с ними в «неформально-попустительские» отношения, позволяя внеочередные встречи с родственниками и передачу таких запрещённых вещей, как компьютеры и мобильники.

Охрану меняли каждые полтора-два месяца. На время строгие правила содержания заключенных возвращались: приходилось заранее составлять списки родственников и знакомых, желающих навестить узников, и дожидаться разрешения министерства обороны на их допуск в тюрьму. Разрешения часто запаздывали. Чтобы ускорить бюрократические процедуры, заключённые угрожали голодовкой. Чины в министерстве, от которых зависели «визы» на посещение, сдавались быстро, не хотели выглядеть в глазах общественного мнения «безжалостными церберами».

Венесуэльская традиция «блата» давала возможность поддерживать контакты между узниками и общественностью. Известный левый политик и журналист Хосе Висенте Ранхель[39] сумел обнаружить лазейку в системе тюремной охраны и передал Чавесу портативную видеокамеру. Листок с вопросами он получил ещё раньше. Интервью было записано без помех, и кассета с записью переправлена на волю. Ранхель так смонтировал интервью, что у зрителей создалась иллюзия его «необъяснимо-загадочного» проникновения в тюрьму. Программа «Говорит Чавес» имела огромный успех. По решению военного трибунала Ранхеля надолго изгнали с телевидения. В отместку «за наглость» Чавеса были проведены обыски в домах его близких и дальних родственников. «Они перевернули всё, — вспоминал он. — Унесли даже одежду детей и те небольшие деньги, которые оставались у моей первой жены Нанси. Так и хочется спросить: что это было — демонстрация силы? По существу, это являлось проявлением самой настоящей слабости». В то время страной правил престарелый Рафаэль Кальдера. Однако все узники, участвовавшие в перевороте, помнили о том, что ненависть экс-президента Переса к ним не имела границ: это по их вине кризис его правительства приобрёл обвальный характер. Поэтому угроза физической ликвидации организаторов переворота не миновала. Необходимые рычаги для этого у Переса были. В прошлом он был министром внутренних дел, сохранял отношения с представителями ЦРУ в Венесуэле и считал практичной их методику «превентивной нейтрализации» экстремистских лидеров. Аналитики и политологи, обслуживавшие Четвёртую республику, обеспокоились: подполковник Чавес может стать могильщиком демократии в Венесуэле, ведь Фидель Кастро тоже начинал с поражения: неудача при штурме казармы Монкада, потом арест, суд. Вовремя не остановили, и вот результат — коммунистический режим на Кубе. Надёжно «остановить подполковника» можно было только одним способом — убийством.

***

Несмотря на усилия спецслужб, полностью изолировать узников Яре не удавалось. Венесуэльцы хотели знать как можно больше об участниках «мятежа Чавеса» (как окрестила восстание 4 февраля официозная печать). Людей интересовало, что думает Уго Чавес о состоянии дел в стране, каковы его прогнозы на будущее и какими он видит пути преодоления кризиса. Зная об этом, Чавес принял участие в подготовке манифеста, опубликованного под названием «Как выбраться из лабиринта». Главными в нём были призывы к новому прочтению теоретического наследия Либертадора, которое не утратило своей актуальности, и решительному отказу от позорной коррупционной практики Четвёртой республики.

Растущая популярность Чавеса вызывала ревность у некоторых его соратников. Особенно раздражался Франсиско Ариас, «Панчо», как звали его друзья. Он считал свои заслуги недооцененными, старался скрыть свои переживания, но они прорывались наружу всякий раз, когда в беседах затрагивались события 3–4 февраля. По всему выходило, что он, Ариас, свои задачи в Маракайбо выполнил безукоризненно, а вот в Каракасе всё завершилось провалом. Главным виновником поражения он считал Чавеса.

***

Через девять месяцев после февральского мятежа, 27 ноября 1992 года, венесуэльские военные предприняли ещё одну попытку свержения правительства Переса. Центром выступления стал портовый город Пуэрто-Кабельо, где расположена крупная база ВМФ. Выступление возглавили контр-адмирал Эрнан Грюбер, контр-адмирал Энрике Кабрера и генерал ВВС Эфраин Франсиско Висконти. К ним примкнули левые политические партии «Bandera Roja» и «Третий путь». Восставшие подвергли бомбардировке административные здания, установили контроль над основными военными объектами в городе и телевизионным центром.

Телезрители вновь увидели Чавеса. Его «Обращение к народу» было тайком записано в тюрьме и использовано Грюбером для усиления пропагандистского эффекта от вооружённого выступления. Венесуэльцы истолковали появление Чавеса на экранах телевизоров как указание на связь восстания военных в Пуэрто-Кабельо с событиями 4 февраля. Заговорили о том, что неутомимый и бесстрашный Чавес даже в тюремных стенах ведёт работу по подготовке революции.

В ходе ноябрьских боёв с правительственными силами погибло не менее трехсот человек. Восставшие потерпели поражение. Ни одна из поставленных ими задач достигнута не была, в том числе — освобождение Чавеса[40]. Почти все организаторы этого мятежа, включая контр-адмирала Грюбера, бежали за границу. Чавес отрицал свою причастность к ноябрьскому выступлению. По его словам, телевизионное «Обращение к народу» было записано для другого восстания, которое планировалось на июль — август. Чавес утверждал, что Грюбер саботировал совместную работу с оставшимися на свободе участниками событий 4 февраля, поэтому армейские подразделения, которые могли поддержать Грюбера, не были им задействованы. На провале выступления 27 ноября сказался ещё один фактор: очередное предательство! «Иудой» стал капитан Манрике Падрон, правая рука Грюбера.

Военная контрразведка воспользовалась раздорами среди заговорщиков «первой и второй волны» и распространила слухи о том, что Чавес тайно способствовал поражению этого выступления, потому что, дескать, не хотел появления в военной среде нового лидера. Чавес вспоминал: «В эти месяцы — декабрь 1992-го — январь 1993 года — я чувствовал себя изгоем, впервые в своей жизни испытал всю полноту горьких переживаний. Никогда прежде я не чувствовал такого, даже 4 февраля после капитуляции. Я ощущал эту горькую боль потому, что мои товарищи сочли меня виновником поражения 27 ноября».

Ариас подливал масла в огонь, при каждом удобном случае напоминая сокамерникам, что Уго — виновник провала заговора 4 февраля: «Отсиживался в безопасном месте, наблюдая за тем, как гибнут товарищи, штурмуя Мирафлорес». Уго защищался, говорил, что одно проигранное сражение не определяет поражения всей кампании. И снова приводил пример с неудачной попыткой Фиделя захватить казармы Монкада. Ариас отмахивался от аргумента: мол, это типичное «высокомерие» Уго: сравнивает себя с Кастро, демонстрирует свою «избранность», словно он единственный «обладатель правды». Трудно было представить, что совсем недавно Ариас придерживался противоположной точки зрения, говорил, что все участники движения должны помогать распространению мифа «о высшем предназначении Чавеса», закреплению его в народе, чтобы потом воспользоваться им для успешного завершения «боливарианского проекта».

В эти дни Уго часами осмыслял события последних месяцев. Он оставался один в камере или уединялся на небольшой площадке в тюремном дворе, отгороженной для него колючей проволокой. Обычная сцена: он сидит на стуле, погружённый в себя, а перед ним — на ящике — бюстик Симона Боливара. Чавесу не мешали, может быть, потому, что привыкли к его медитациям, духовному общению с Либертадором, Саморой и Майсантой.

Расхождение во взглядах между Чавесом и Ариасом беспокоило друзей. Один из них писал на волю: «Кто виноват в этом? Оба. Они непримиримы даже в тактических вопросах. Дай Бог, чтобы я ошибался. Если один говорит „черное“, другой отвечает „белое“, если один говорит „выборы“, другой настаивает на „неучастии в них“. Как грустно, потому что именно их голоса слушает народ. Если они не объединятся, то вполне вероятно, что „MBR“ расколется. Лучшие представители нашего „Движения“, 50 человек, сидя в тюрьме, не могут ни о чём договориться. Совладают ли они со страной в состоянии кризиса? Это очень серьёзно…»

Эмоции иногда перехлёстывали через край, выбивая искры непродуманных суждений, которые в конечном счёте попадали в СМИ. Франсиско Ариас отправил брату письмо, в котором критически оценивал шансы Чавеса на сохранение лидерства в «MBR» и, следовательно, в политической жизни страны после событий 27 ноября 1992 года в Пуэрто-Кабельо. По мнению Ариаса, в центре внимания теперь оказались другие военные, а Чавес отошёл в тень и «на его мессианстве можно поставить точку». Письмо было опубликовано в одной из популярных газет, и это стало для Чавеса ударом ниже пояса.

В Яре Уго не изменил привычек: много читал, сочинял стихи, рисовал акварелью и гуашью. Его тюремные эскизы стали историческими реликвиями, «не лишёнными определённых художественных достоинств», как выразился один из экспертов. Картина «Луна Яре» в сентябре 2008 года была продана за 255 тысяч долларов на аукционе в Каракасе. Вырученные деньги пошли на избирательную кампанию Единой социалистической партии, которая была создана по инициативе Чавеса. Приобрёл картину «попутчик революции», владелец крупной строительной компании.

Из того, что Чавес прочитал в Яре, самое большое влияние на него оказали труды Фиделя Кастро: «История меня оправдает», «Зерно маиса» и другие. Чавес в беседе с журналистами сказал однажды: «Знаете, о чём я просил Бога в тюрьме? Бог мой, когда я выйду отсюда на свободу, дай мне возможность познакомиться с Фиделем, чтобы в беседе с ним рассказать, кто я такой и о чём думаю. Я мечтал именно об этом: выйти на свободу, чтобы познакомиться с ним».

В тюрьме Уго вернулся к работе над «Синей книгой», первые наброски которой были сделаны в 1991 году. «Боливарианскому революционному движению» были необходимы четкие программные и идеологические установки. Название этого труда родилось по ассоциации с «Зеленой книгой», написанной ливийским лидером Каддафи. Дуглас Браво подарил её Чавесу в самом начале их знакомства. Черновой вариант рукописи Уго из тюрьмы переправил с надёжной оказией Эрме. Машинописные копии «Синей книги» были переданы ею на рецензирование тем участникам «Движения», которые после всех дознаний и «чисток» оставались на свободе. Через некоторое время Уго получил список сделанных замечаний и взялся за доработку своего труда.

В одной из глав «Синей книги» он подробно разъясняет выношенную им за прошедшие годы концепцию «Трёх Корней», исторических и идеологических истоков «MBR-200». Концепция «Трёх Корней», по мнению Чавеса, в конце XX века необходима для того, чтобы идейно вооружить нацию на победоносном марше к XXI столетию. Недоброжелатели Чавеса тут же распустили слух о том, что теорию «Трёх Корней» он позаимствовал у Дугласа Браво. Злонамеренную и недобросовестную попытку представить Чавеса плагиатором опровергла Эрма Марксман, которая была свидетельницей работы над «Синей книгой» от начала до конца. «Ещё до знакомства с Дугласом Уго обладал собственными устоявшимися воззрениями», — утверждает она.

***

Для «внешнего мира» Чавес был бесспорным героем без страха и упрёка, перспективной политической фигурой. Именно политической. Свои надежды на коренные перемены в стране многие стали связывать только с ним. Число визитёров к Чавесу било все рекорды. Среди них стоит выделить экономиста и публициста Франсиско Мьереса[41], ведущего аналитика по нефтяным проблемам. В беседах с ним Чавес нашёл подтверждение своим критическим взглядам на ситуацию в нефтяной отрасли Венесуэлы, на лицемерный курс руководства PDVSA, которое под лозунгом «интернационализации» добычи углеводородов готовило «ползучую приватизацию» главного богатства страны. С Мьересом Чавес обсуждал перспективы конституционной реформы, перестройки политической системы в стране. Мьерес, хорошо знакомый с жизнью в СССР, на экспертном уровне мог разъяснить Чавесу суть «реального социализма» и слабостей советской системы.

Как-то вечером в камере Чавеса еле слышно запиликал мобильный телефон. Звонивший представился: «Я — Микелена[42]». Имя показалось знакомым. Однако Чавесу потребовалось напрячь память, чтобы вспомнить, где именно он слышал (вернее, видел) имя этого человека. Ещё в период подготовки выступления 4 февраля Чавес проводил некоторые конспиративные встречи (иногда ночевал) в адвокатском офисе с табличкой «Луис Микелена». Ключи от кабинета Уго получил от посредника и никогда личных встреч с хозяином помещения не имел. Микелена в подготовке заговора участия не принимал и скорее всего не подозревал, какие «остросюжетные» темы обсуждались в его конторе.

Вспоминая об истории своих отношений с Луисом Микеленой, Чавес постоянно подчёркивает, что о нём ничего не знал до момента знакомства в тюрьме Яре, куда тот стал наведываться. На Уго произвела впечатление политическая траектория этого человека. Вот её «резюме» в изложении самого Чавеса: «Микелена начал деятельность профсоюзного лидера ещё в 40-е годы. Думаю, что он состоял в коммунистической партии и потом основал движение, которое назвали „Чёрными коммунистами“. Эта группа поддержала правительство Исаиаса Медины в день 18 октября 1945 года, когда партия „адеков“[43] устроила государственный переворот. Во времена диктатуры генерала Переса Хименеса Микелена находился 7 лет в заключении в Сьюдад-Боливаре; многие из известных старых руководителей левых организаций познакомились с ним в тюрьме. После свержения Переса Хименеса он вышел из тюрьмы и был близок к Ховито Вильяльбе из партии Республиканско-демократический союз; потом стал членом созданной партии MAS (Движение к социализму), которая выдвинула Хосе Висенте Ранхеля кандидатом в президенты».

К моменту знакомства с Чавесом Луис Микелена был известным адвокатом и видным политиком. С точки зрения Уго, в политической биографии Луиса Микелены не было ничего предосудительного. Его левые симпатии не вызывали сомнений. К тому же в первом телефонном разговоре Микелена сказал Чавесу вдохновляющие слова: «Команданте, я достаточно пожил на этом свете и хочу, чтобы вы знали следующее: вы находитесь в неволе, но вы уже сделали первый взнос в блестящую политическую карьеру. Вы молоды и успеете получить свои проценты с лихвой».

Старый лис знал, как польстить Чавесу. Это потом, когда их пути разойдутся, а отношения станут враждебными, Микелена будет использовать всё, чему был свидетелем, для компрометации своего подопечного. Например, про условия содержания Чавеса в Яре он говорил: «Разве это было настоящее тюремное заключение? Это был праздник, а не тюрьма. У него был телефон, телевизор, каждый день ему приносили газеты. Его могли навещать все желающие. Мне бы такой комфорт, когда я сидел в тюрьме во времена диктатуры Переса Хименеса».

***

События 4 февраля и тюремное заключение отдалили Уго от Эрмы Марксман. До неё стали доходить слухи о женских визитах в тюрьму Яре: харизматичный подполковник привлекал внимание не только матёрых политиков. Когда национальный герой попадает в сложные обстоятельства, всегда находятся сочувствующие дамы, готовые облегчить его страдания.

Вину за охлаждение чувств Эрма возлагала не только на Уго, но и на Луиса Микелену. Он навещал Чавеса в тюрьме, изучал его возможности, перспективу использования в своих интересах. В той или иной форме Уго получал от Микелены советы относительно имиджа, поведения, в том числе в отношениях с женщинами. Венесуэльцы, любители посплетничать, охотно обсуждали личную жизнь самого известного узника Яре, о ней писали в СМИ, и, следовательно, говорили на улицах, в ранчос, салонах богачей, правительственных коридорах и дипломатических кругах.

Вопрос имиджа приобрел ещё большую актуальность после того, как опросы общественного мнения начали давать Чавесу надежду на победу в президентских выборах в декабре 1998 года. Всё, что касалось Чавеса, стало представлять общественный интерес. Неупорядоченность отношений с женщинами могла погубить его политическую карьеру. Продолжительная тайная связь с Эрмой была «динамитным зарядом», который враги могли использовать в своих целях. Имелись сложности в отношениях с Нанси. Отчуждение, непонимание, иногда даже отчаяние читалось в её глазах. Чавес уже твёрдо решил погрузиться в политику и биться за пост президента, биться до последнего, и был уверен, что на этом многотрудном пути не получит от неё поддержки. Мать была права, когда однажды обронила: «Твоя Нанси не подходит тебе». Даже на гарнизонных праздниках она терялась и тушевалась и потому избегала их под разными предлогами. За годы супружества Нанси не изменилась, оставаясь неисправимо провинциальной и совершенно аполитичной.

***

В 1994 году правительство Рафаэля Кальдеры отказалось от судебного преследования путчистов и в целях «национального примирения» амнистировало их. В последние дни заключения к Чавесу зачастили посланцы от президента, которые предлагали «договориться»: «Ты можешь стать преемником Кальдеры. Мы тебя всесторонне подготовим и поддержим, но ты дашь обязательство выйти на свободу сторонником правительства. Ткни пальцем в любую точку на карте мира — и можешь отправиться куда захочешь: послом, на учёбу, а потом ты сменишь Кальдеру. Разумеется, с опорой на блок Convergencia». Среди этих эмиссаров был сын Кальдеры Андреc, занимавший пост министра секретариата президента.

На все соблазнительные обещания Чавес отвечал отказом: «Нет, я пойду не с Кальдерой, а на улицу, в катакомбы, к народу. И я знаю, что там увижу: бесконечную, беспросветную нищету».

Последние дни заключения Чавес и его соратники провели в тюремном госпитале. «Сертификатами о здоровье» правительство хотело подстраховаться от возможных обвинений в «бесчеловечном отношении» к «узникам в камуфляже». В госпитале отношения Чавеса и Ариаса обострились до предела. Взгляды их разошлись даже в самом заурядном вопросе: в какой одежде идти к президенту, чтобы поблагодарить за освобождение. Уго настаивал на военной форме, и «если так не получится, то никакого визита и благодарности не будет». Ариас «жать на принцип» не стал, пришёл к Кальдере в гражданской одежде.

Глава 12

ПУТЬ НАВЕРХ В «ЧРЕВЕ ЧУДОВИЩА»

Начиная борьбу за президентский пост, Уго говорил Адану: «Надо проникнуть в чудовище, чтобы начать борьбу с ним изнутри». Эту же формулу о «борьбе с чудовищем» он иногда использовал в доверительных беседах с самыми близкими ему людьми, которые критически относились к его «смене курса» после выхода из тюрьмы Яре. Чавес намеревался перехитрить всех, кто стоял на его пути! Стратегию действий он основывал на наказе Христа: «Будьте хитрыми, как змеи, и чистыми сердцем, как голуби».

По мнению Чавеса, эту формулу умело использовал Мартин Лютер Кинг, который говорил: «Мы должны сочетать твердость змеи с мирной кротостью голубя: быть сильными духом, но нежными сердцем. Если у нас имеются свойства змеи, но нет свойств голубя, мы будем холодными, злыми, эгоистичными; если у нас будут свойства голубя и не будет свойств змеи, мы будем сентиментальными, вялыми и слабовольными. Значит, нам надо совмещать свойства обоих».

При анализе действий Чавеса нельзя забывать об этой «магической формуле», которая объясняет многие «нелогичные» и «непоследовательные» шаги в его деятельности.

Луис Микелена встретил Чавеса у ворот тюрьмы. Не теряя времени, они отправились к Хосе Висенте Ранхелю, чтобы Уго успел выступить в его телевизионной программе. Первый вечер на свободе Чавес провёл в небольшой квартире своего адвоката Карлоса Фермина, где в узкой компании друзей отметил освобождение всех участников выступления 4 февраля.

Стеснять Фермина Уго не хотел и на следующий день занялся поисками жилья. Помог ему Микелена, предложив комнату в своей квартире в здании «Универсо» на площади Альтамира. Получил Уго в своё распоряжение и старый «мерседес-бенц» хозяина.

«Политический ментор» Чавеса, как иногда называли Микелену, вёл свою хитроумную игру, главной задачей которой был демонтаж партии Acción Democrática. В этом вопросе Микелена был категоричен: «С адеками надо покончить раз и навсегда. Их время прошло». Но как быть с Чавесом, слишком самоуверенным, нетерпимым, авторитарным? Микелена с уверенностью отвечал своим друзьям: «Не беспокойтесь. Этого парня мы сделаем ручным. Главное для нас разобраться с адеками. А Чавес пусть пока шумит и делает то, что делает. У нас нет другого варианта».

К советам Микелены Чавес прислушивался. Один из них — держаться подальше от радикальных элементов — Уго принял без колебаний. Оценил он и усилия «ментора» по организации «фронта поддержки» в финансово-предпринимательских кругах. Вначале это не слишком удавалось. Олигархия с подозрением относилась к Чавесу: он превозносил бандитские подвиги Эсекиэля Саморы и своего предка Майсанты, и потому ему нельзя было доверять. Для создания «позитивного образа» Чавеса Микелена пытался подключить хозяев ведущих СМИ: Мигеля Энрике Отеро (газета «Насьональ»), Андреса Мата Осорио (газета «Универсаль»), Эстебана Пинеду (газета «Панорама») и, конечно, телевизионных магнатов, в первую очередь Густаво Сиснероса, владельца «Веневисьон» (Venevisón). На приёмах в посольстве США, куда Микелену иногда приглашали, он проводил ту же линию: «Чавес — единственная надежда для сохранения порядка и мира в Венесуэле, он будет гарантом стабильных поставок нефти в Соединённые Штаты». Тогдашний посол Джон Майсто[44] в отчётах в Вашингтон цитировал Микелену и соглашался с ним в том, что в случае кризисного развития событий в Венесуэле без «сильной руки» не обойтись.

***

Вскоре после освобождения Уго развёлся с Нанси, которая пришла к выводу, что благополучная семейная жизнь и «политические авантюры» мужа несовместимы. Она сказала: «С меня хватит!» ещё и потому, что узнала о существовании «другой женщины» — Эрмы, которой симпатизировала донья Елена. После развода Нанси довольно быстро вышла замуж. Новый спутник её жизни «революционных отклонений» не имел.

«Неофициальный союз» с Эрмой тоже распался. Она ревниво отнеслась к слухам о его неверности в тюремных стенах, поверила утверждениям о том, что у заговорщиков отбоя не было от политически экзальтированных женщин, которые рвались повидаться с ним. Кто-то нашептал ей, что Уго считался главным стратегом по проведению операций под кодовым названием «матрац». Во время одного из свиданий Чавес посоветовал ей: «Не обращай внимания на то, что говорят о нашей жизни в тюрьме. Здесь слишком много лжи. Самое настоящее гниение. Нам с тобой требуется одно: терпение. Потом, когда я выйду на свободу, мы уедем к морю, будем бродить по берегу и тогда обсудим все вопросы».

Много позже Эрма рассказала, что иногда в тюрьму к Уго ездила её дочь Менкис и он показывал ей письма, которые писали ему женщины. Как-то Менкис прихватила для матери одно такое послание: «Смотри, что пишут Уго!» Когда Эрма прочла письмо, у неё перехватило дыхание: «Не может быть, чтобы всё это там происходило!»

Чашу терпения Эрмы переполнило интервью Чавеса для радио, которое он дал в июле 1993 года. Уго говорил о своей счастливой семейной жизни с Нанси, но Эрма знала, что это было неправдой: ещё в 1988 году он хотел развестись с женой, но из-за детей никак не решался на этот шаг. Прослушав интервью, Эрма поняла, что Уго, не скупившийся на комплименты для Нанси, следует рекомендациям советников: говорить о своей семейной жизни национальному герою надлежало только в идеальных выражениях. Какой же он лицемер и обманщик!

Чтобы поставить крест на отношениях с Уго, Эрма написала ему гневное прощальное письмо. Она собиралась отправиться в Яре и вручить его Чавесу лично. Потом порвала письмо и выбросила в мусорное ведро. Лучше встретиться с матерью Уго и высказать ей всё, что она думает о её сыне.

Эрма так вспоминала свой разговор с матерью Чавеса:

— Сеньора Елена, это последняя подлость, которую сделал мне ваш сын. Больше у него не получится. Потому что ни в этой жизни, ни в другой я не дам ему возможности снова оскорбить меня.

Грузная женщина заволновалась, с силой схватила Эрму за руки, на глазах у неё появились слезы. Она сказала умоляюще:

— Дочь, я умоляю тебя, не бросай моего сына! Пойми, он сейчас несвободен. Дождись, когда всё пройдёт. Я обещаю, что буду твоей союзницей, вы помиритесь, у вас всё будет хорошо.

Эрма была непреклонна:

— Нет, сеньора Елена, для меня то, что он сказал по радио, — момент истины. Мне всё стало понятно. Я решила: это конец!

Подытоживая историю отношений с Чавесом, Эрма высказалась сурово: «Если ты не способен достойно решить домашние проблемы, самые простые — своей семьи, тем более не сможешь справиться с проблемами крупными».

Эрме не раз задавали вопрос, не смягчит ли она своего отношения к Чавесу, если он признает, «что совершил некоторые ошибки» по отношению к ней. Она считает это невозможным: «Для меня он умер 28 июля 1993 года. И когда кто-то умирает, ты его оплакиваешь, а затем смиряешься с его смертью. Таким способом я решила пережить всё то тяжёлое, с чем мне пришлось столкнуться… Мой разрыв с этим человеком — окончательный».

***

Разрубив гордиев узел личных проблем, Чавес с головой погрузился в политику. Для начала он призвал сторонников воздержаться от участия в предстоящих выборах губернаторов. Не все последовали его призыву, и среди них — Франсиско Ариас, который объявил о намерении бороться за пост главы штата Сулия. Конфликт между двумя яркими фигурами мятежа 4 февраля вновь выплеснулся в СМИ Венесуэлы. Ариас блестяще провёл избирательную кампанию и добился успеха: стал хозяином самого богатого нефтяного штата.

В ту пору Чавес находился в процессе поиска не только идеологической и политической платформы, но и собственного «имиджа». Время красной рубашки и красного берета на фоне многотысячных манифестаций ещё не настало. Вначале он предпочитал традиционный облик политика с национальными корнями: шляпа с широкими полями, костюм «лики-лики» светло-бежевого цвета, ботинки в стиле «льянеро».

По мере расширения полезных связей, увеличения числа приглашений на телевидение, поездок за рубеж Чавесу пришлось изменить свой look, он стал носить костюмы «западного покроя». Цепкая венесуэльская пресса пыталась уличить Чавеса в том, что он заказал несколько «троек» в мастерской «Клементе», самой дорогой в столице. Он не стал отрицать очевидного факта, резонно заметив, что в качестве политика должен достойно представлять страну. Обращение к «Клементе» вызвано предстоящей поездкой в Лондон, где костюм «лики-лики» будет выглядеть слишком экзотично. «У меня есть одежда для каждой ситуации, — разъяснял Чавес своё отношение к стилю одежды, — для официальных встреч с иностранцами — костюм с галстуком, для концертов народной музыки — „лики-лики“, а на случай нежелательных потрясений в нашей стране я берегу военную форму. Если потребуется, снова надену её и пойду в бой».

В первые месяцы «после Яре» Чавеса часто показывали по телевидению: модный персонаж! Он изучал записи своих выступлений, анализировал жесты, манеру говорить, наиболее выгодные ракурсы и позы: «Я слишком скованно держусь перед камерой, а когда говорю, то выгляжу так, словно обороняюсь или оправдываюсь». И сделал вывод: «Надо приобрести такую степень уверенности, раскованности и доверительности в обращении к телезрителям, чтобы они воспринимали это как общение один на один, глаза в глаза».

На первых порах Уго попадал в ловушки матёрых телевизионных волков. Однажды под предлогом «настройки микрофона» его попросили произнести фразу, которая на полгода стала рекламным хитом: «Смотрите самые интересные программы только на нашем канале!»

Нервировала Чавеса круглосуточная слежка политической полиции. Иногда преследование было демонстративным: «Я выходил за угол и замечал за собой агентов DISIP на 3–4-х мотоциклах. Всегда приходилось быть настороже, чтобы в твой гостиничный номер не подбросили наркотики, в автомашину не подложили бомбу, а в огороде небольшой финки (дачного участка. — К. С.) отца не закопали ящик с винтовками, чтобы обвинить меня в подготовке партизанской войны».

***

Во второй половине 1994 года Чавес отправился в поездку по странам Латинской Америки. Он объяснял её цели тем, что намеревался расширить политический кругозор, установить полезные связи с прогрессивно настроенными военными и деятелями левоцентристской ориентации, узнать из первых рук о процессах в регионе. Турне было организовано с размахом: Чавес посетил Аргентину, Уругвай, Колумбию, Бразилию, Чили, некоторые страны Центральной Америки. И хотя Чавес старался не афишировать турне, оно превратилось, благодаря усилиям правоконсервативных СМИ, в сплошное «скандальное шоу экс-мятежника».

«Международная пресса стала обращать на меня внимание, — вспоминал Чавес. — Сначала, когда я прибыл в Буэнос-Айрес, одна из тамошних газет опубликовала приветствие в связи с моим приездом: „Прибыл опасный венесуэльский десантник“. Потом я поехал в Монтевидео, где на первой странице ведущей газеты увидел: „Венесуэльский путчист прибыл консультировать Сереньи“. У них в тот период проходили выборы. После этого я переместился в Сантьяго. В прессе тут же появилось сообщение, что я, должно быть, встречался с Пиночетом, Виделой и им подобными генералами для воссоздания Интернационала чёрных генералов. Я отправился в Панаму по приглашению друзей из левого крыла Революционно-демократической партии, и опять меня ожидал сюрприз: „Венесуэльский путчист участвует в секретных встречах, чтобы сбросить Бальядареса“. Пришлось срочно уезжать. В Колумбии я встречался с друзьями из Санта-Марты и опять наткнулся на сообщения в прессе: „Путчист Уго Чавес обучает венесуэльских и колумбийских партизан неподалёку от Санта-Марты“. Особенно меня возмутила ложь тогдашнего президента Колумбии Сампера. Он направил президенту Кальдере якобы документально подтверждённое сообщение о том, что я, Чавес, „принял участие в нескольких атаках колумбийских партизан на венесуэльские войска, в результате чего погибли венесуэльские солдаты“. Эти злонамеренные выдумки охотно распространялись массмедиа».

Последняя зарубежная поездка Чавеса 1994 года (13–14 декабря) пришлась на Кубу, сам Фидель пригласил его. В газетах, издаваемых кубинскими эмигрантами в Майами, появилась версия о том, что «диктатор в Гаване» сделал это в ответ на визит в Каракас Хорхе Каносы, руководителя Национального кубинско-американского фонда в Майами. Каноса — главарь террористов, не раз пытался подослать к Фиделю убийц. В Венесуэлу Каноса приехал по приглашению президента Рафаэля Кальдеры. Фидель Кастро якобы воспринял это как личное оскорбление. Но для Чавеса эта версия не имела никакого значения, мало ли что пишут «гусанос»!

Кубинский лидер встретил Чавеса в аэропорту, подчеркнув тем самым важность неофициального визита венесуэльского революционера на остров. Дружеский жест Кастро вопреки слухам, наветам и клевете многими был воспринят как подтверждение: у Чавеса есть политическое будущее. В прогнозах такого рода кубинский лидер редко ошибался.

Чавес вспоминал: «Встреча с Фиделем была для меня чем-то сказочным. Никогда не забуду этого свидания, нашей беседы. Прошли годы, и Фидель во всё большей степени становился для меня вторым отцом. В тот день, когда он вошёл в домик Мамы Росы в Сабанете, ему пришлось пригнуться. Двери были низенькими, а он — гигант. Я смотрел и не верил глазам. Это было подобно сну. Тогда я сказал Адану: „Это похоже на роман Гарсия Маркеса“. То есть через сорок лет после того, как я впервые услышал имя Фиделя Кастро, он посетил дом, где мы выросли… Фидель для меня — отец, товарищ, наставник по выбору безошибочной стратегии. Когда-нибудь мне предстоит написать о том, что мы с Фиделем пережили, о наших встречах. У нас сложились такие глубокие духовные отношения, что я уверен: он чувствует то же самое. Мы оба должны благодарить жизнь за нашу встречу».

Поездку Чавеса в Гавану подвергли критике даже его сторонники. Мол, на этапе активной «политической раскрутки» не стоило демонстрировать дружеских чувств к Фиделю и симпатий к кубинской революции: это будет стоить потери «многих очков» на будущих выборах!

Первый визит на Кубу имел немалое значение для Чавеса. Его узнавали на острове, который был источником вдохновения для сотен и тысяч революционеров Латинской Америки! «В день, когда я шёл по Гаване, одетый в „лики-лики“, ко мне приблизился какой-то человек и, рассмотрев меня, воскликнул: „Невероятно, но ты очень похож на Чавеса!“ Я приветствовал его, а он мне ответил: „Вива, Фидель!“» Несколькими неделями позже Уго отправился в поездку по Венесуэле. Во время одной из остановок, в придорожном ресторане близ Сан-Матео, сеньора, накрывавшая на стол, узнала Чавеса, крепко обняла его и сказала: «Карамба, вы говорили с моим вождём, вы говорили с Фиделем». Для Чавеса это было ясное послание народа: Куба и кубинский вождь у простых венесуэльцев отторжения не вызывают.

Недругами Чавеса поездка в Гавану была интерпретирована самым подлым образом. В газетах появились фотографии, на которых он обнимался с Фиделем, и комментарий, что они создают в Южной Америке партизанскую армию.

До сего дня дружеские отношения между Чавесом и Фиделем для оппозиционеров — сильнейший раздражающий фактор, подобный красной тряпке для быка. «Чавес полностью зависит от кубинского диктатора, выполняет все его указания даже вопреки интересам венесуэльского народа» — эти обвинения звучат постоянно. Чавес парирует: «Я уже говорил: для меня Фидель как отец. Он для меня — обязательная точка отсчёта».

Как бы ни возмущался Чавес клеветнической кампанией в СМИ, его поездка в 1994 году по странам Латинской Америки была больше чем просто «ознакомительной» и важнее, чем «установление полезных связей». Создание «Боливарианского интернационала» близких по духу партий на континенте — вот что он вынашивал в качестве международного проекта, дополняющего «домашний проект» — демонтаж прогнившей Четвёртой республики и создание Боливарианской республики Венесуэла. Та поездка показала, что память о мрачной эпохе военно-диктаторских режимов в регионе, болезненные процессы восстановления демократии в странах, переживших разгул репрессий и террора, негативно сказались на общественном интересе к его визиту. К нему отнеслись как к типичному «путчисту», не слишком разбираясь в тонкостях его политической программы. Выступлениями Чавеса в Буэнос-Айресе заинтересовались немногие, хотя в малотиражной левоцентристской прессе его подавали как «идейного продолжателя Перона». Журналист, показав Чавесу на полупустой зал, сказал не без иронии:

— Команданте, вам будет очень трудно создать боливарианский интернационал с такими кадрами. Их очень немного и почти всем перевалило за пятьдесят.

— Ничего страшного, — ответил с улыбкой Чавес. — Если мне придётся выступать в зале с пустыми стульями, я это сделаю.

Во время того визита в Аргентину, в июле 1994 года, Чавес познакомился с политологом и социологом Норберто Сересоле. Венесуэлец стал для Сересоле даром судьбы. Аргентинский учёный разработал теорию «прогрессивного националистического бонапартизма» с харизматическим лидером во главе. Сересоле очень рассчитывал, что Чавес заинтересуется его теоретическими выкладками, особенно той их частью, где излагалась доктрина использования армии для борьбы за национальное освобождение. Так и получилось: венесуэлец нуждался в научном обосновании своих претензий на власть, лидерство, включение армии в процесс социально-общественных преобразований. Сересоле представил Чавеса друзьям, бывшим и действующим военным правой ориентации. Венесуэлец активно общался с ними, но его интерес к организациям левого направления не снижался, что «неприятно удивляло» Сересоле.

Впрочем, аргентинец надеялся на всемогущую диалектику исторического процесса: Латинская Америка нуждалась в подлинном лидере — бесстрашном, объединяющем, выдвигающем грандиозные задачи. В Чавесе со всей определённостью проступали черты такого харизматического лидера, который способен ответить на неотложные вызовы современности, дать решающий импульс эпохе всемирных перемен.

Вскоре Сересоле перебрался в Каракас, поближе к своему «научному объекту». Позднее Сересоле написал:

«В те времена мы вместе объездили, и не раз, почти всю венесуэльскую географию, по маршруту, который начался в далёком Буэнос-Айресе и завершился в Санта-Марте, в Колумбии. Я мог видеть на практике, как действует „харизма“, нечто, о чём я имел представление по книгам, но чего почти не видел в реальности. Я мог видеть — воочию, в эпоху „повышенного риска“ для Чавеса, — как борется выдающийся политик против враждебности истории и мелких затруднений повседневной жизни».

Аргентинец был на десять лет старше Уго, но разница в возрасте почти не замечалась. Несмотря на свою грузность, Норберто был подвижен, размашисто жестикулировал, обладал живой мимикой и тонким юмором. Он был внимательным слушателем, что очень ценил Чавес. Сересоле снимал затемнённые очки, приглаживал аккуратно подстриженную бородку, проводил ладонью по высокому лбу, словно настраиваясь на доверительную волну, располагающе посмеивался, предвкушая свободный полёт дискуссии, не ограниченной никакими табу.

В биографии Норберто Сересоле было много неожиданных виражей, и все они отражали его идейные метания, жажду участия в значимом латиноамериканском проекте преобразований. Кумир Сересоле Хуан Перон не сумел довести свой «Третий путь» до успешного завершения: помешали внутренняя аргентинская реакция, враждебность Соединённых Штатов, физическая дряхлость президента, второй президентский период которого длился менее года. Социализм Фиделя Кастро не казался Сересоле привлекательным. В нём было слишком мало пространства для личной независимости и экспериментов. Большие надежды Сересоле возлагал на прогрессивные реформы в Перу, был близок к президенту Веласко Альварадо в качестве советника, эмиссара для особых поручений. Среди успешных миссий Сересоле была поездка в Москву по поводу закупки советского вооружения для перуанской армии. О Советском Союзе аргентинец отзывался с симпатией. Ещё бы, он несколько лет преподавал советским офицерам в Высшей военной школе, опубликовал в Москве несколько монографий на тему модернизации вооружённых сил. Его заслуги признали даже в Академии наук СССР, в Институте Латинской Америки он стал своим человеком. Сересоле не скрывал от Чавеса симпатий к арабскому миру. Ливан, Иран, Палестина — для аргентинца это были страны, подвергающиеся постоянной угрозе со стороны «янкисионизма», и потому им следовало оказывать всестороннюю поддержку. Сересоле установил контакт с организацией Хезболла и получал от неё деньги на содержание центра солидарности в Мадриде.

Гибкость геополитического мышления Уго Чавеса — это в значительной степени заслуга Сересоле. Он сорвал флёр «политкорректности» с массмедиа, разъяснил венесуэльскому другу скрытые причины и следствия в хищническом мире международных отношений. Слабого пожирают, подчиняют, унижают и заставляют лакейничать. Надо уметь показывать зубы, использовать все возможности для сопротивления, если «янкисионизм» наступает и превращает твою страну в очередную жертву. Они жаждут завладеть венесуэльской нефтью. Если это произойдёт, Венесуэла окончательно превратится в колонию. И когда отступать некуда, лучший выход не в капитуляции, а в героизме самопожертвования: взорвать нефтеперерабатывающие заводы и нефтепроводы, но не сдаваться.

В «чавесологии» прочно закрепился тезис о том, что Сересоле решающим образом помог Чавесу в выработке его «доктрины власти», исходным элементом которой была формула «Каудильо — народ — армия». Ею предусматривалась прочная смычка харизматического лидера и народных масс, причём на армию в этом треугольнике возлагалась роль своеобразной вооружённой партии. «Чавесолог» Альберто Гарридо полагал, что Чавес внёс одну существенную корректировку в формулу, заменив «армию» на более конкретное понятие — «военно-гражданская организация». Вторая рекомендация Сересоле также была использована Чавесом: Боливарианская революция должна иметь международную проекцию, идти в связке с борьбой за построение многополярного мира.

***

Появление «подозрительного» аргентинца в Венесуэле и его тесное общение с Чавесом были зафиксированы агентами тайной полиции. Слежка за ними была усилена по распоряжению тогдашнего директора разведывательного управления DISIP Исраэля Вейсселя, который был гражданином Израиля, кадровым сотрудником МОССАД[45]. Вейссель считал Сересоле экстремистом, тесно связанным с палестинцами. Опасными для национальной безопасности Израиля представлялись публикации аргентинца на тему взрывов в еврейских организациях в Буэнос-Айресе в 1992 и 1994 годах. Сересоле считал, что они были организованы теми «фундаменталистскими» силами в самом Израиле, которые выступали против «Мирного плана» Исаака Рабина. Именно фундаменталисты, по версии Сересоле, расправились в конечном счёте и с Рабином.

«В день моего задержания, — вспоминал Норберто Сересоле, — я допрашивался в течение двенадцати часов самим Вейсселем. По этой причине я имею вполне ясное представление о подоплёке этого антивенесуэльского скандала, поскольку — в глубине его — было стремление втянуть Уго Чавеса в некую несуществующую „антисемитскую“ кампанию». Изматывающий допрос нужного результата не дал: получить на Чавеса компромат не удалось. Сересоле отказался подписывать какие-либо заявления, направленные против друга, и под аккомпанемент хорошо оркестрованной «одобрительной реакции» прессы был выслан из страны в июне 1995 года. Сразу же после этого скандала в Каракас прибыл министр внутренней безопасности Израиля Авигдор Кахалани, который предложил правительству Кальдеры значительно усилить сотрудничество обеих стран в сфере безопасности, спецслужб, поставок спецтехники.

С тех пор «тень Сересоле» («антисемита и экстремиста») неизменно появляется, когда идеологически злонамеренные биографы Чавеса анализируют истоки его мировоззрения. Указав на ряд немецких авторов, которых Чавес периодически цитировал до избрания его президентом — Ницше, Клаузевица, Карла Хаусхофера и других, — немецкий журнал «Шпигель» ставил вопрос: «Откуда у молодого южноамериканского офицера возникла эта тяга к германским теориям? Вполне очевидно, что от одного мутного политического автора из Аргентины, который самоназвался „первооткрывателем“ Чавеса, а именно: от Сересоле, автора эссе „Каудильо, армия, народ — постдемократическая модель для Венесуэлы“. В этом эссе автор излагает сложные антиимпериалистические теории, которые явственно несут в себе фашистские мотивы. Среди примеров, которые приводит Сересоле, упоминается француз Роберт Фориссон (Robert Faurisson), известный отрицатель холокоста».

***

Во время поездок по Венесуэле судьба занесла Чавеса в городок Карора, в который часто приезжала зеленоглазая блондинка Марисабель Родригес Оропеса для подготовки программ для радио. Она успела побывать замужем, родить сына, развестись. Некоторое время училась в Педагогическом институте города Баркисимето, потом в Маракае занималась на курсах контролёров воздушного трафика. Там же устроилась в «Офицерский клуб» ассистентом в отдел по связям с общественностью. Марисабель с неподдельной эмоциональностью вспоминала об истории знакомства с Чавесом:

«Он возвышался на трибуне, осыпаемый градом аплодисментов. Я всегда представляла его обаятельным, симпатичным крепышом: короткая стрижка, упрямые брови, но сейчас он казался более мужественным, чем обычно. Я посадила своего малыша на плечи, чтобы Чавес заметил меня, и, стиснутая толпой, пробивалась к трибуне. В руке я сжимала записку, которую собиралась передать ему: „Команданте, наша родина заслуживает самого лучшего без ограничений. Я с вами всей душой и сердцем. Если я вам потребуюсь для этой борьбы, позвоните мне, пожалуйста“».

Записка к Чавесу не попала, видимо, завалялась в кармане у кого-либо из его помощников. Позже Уго сказал Марисабель, что от того эпизода в Кароре у него сохранились в памяти только её зеленые глаза: «Они промелькнули и исчезли, словно порыв лёгкого ветра».

Если верить близкому окружению Чавеса, своим успехом на митингах он иногда пользовался для знакомства с понравившимися женщинами. Шеф охраны Чавеса Луис Пинеда[46], ставший потом его непримиримым врагом, написал, что для этого применялась отлаженная процедура: «Уго показывал мне глазами на понравившуюся женщину, я пробирался к ней и говорил: „Команданте выразил желание с вами познакомиться“. Как правило, отказов не было».

В середине января 1996 года желаемое знакомство Марисабель с Уго состоялось. Чавес приехал в Баркисимето для участия в программе Исраэля Сентено на телеканале «Поющие дети». Именно Сентено представил зеленоглазую блондинку Чавесу. Она протянула ему руку:

— Ола, команданте! Я — Марисабель, рада познакомиться! — и поторопилась выдернуть руку, чтобы Уго не почувствовал дрожи её повлажневших от волнения пальцев.

«Он мне понравился, — вспоминала Марисабель. — Я почувствовала, что могу увлечь его. Но Уго был настолько сдержанно галантным, что полной уверенности в успехе у меня не было. Впрочем, теперь он знал о моём существовании и посылал приветы через Милагрос, жену команданте Луиса Рейеса. Только через полгода Уго стал мне звонить, уважительно, со всеми принятыми церемониями. Темы для начала избирались нейтральные. Например, бейсбол».

Марисабель обожала эту игру, мечтала стать бейсбольным комментатором. Для Чавеса это было весомое очко в пользу собеседницы.

Во время очередного телефонного разговора Марисабель спросила Чавеса, чем он занимается. Уго ответил, что читает книгу «Патриотка и ваша любовница» с интимной перепиской Боливара и Мануэлиты Саэнс. Этого было достаточно, чтобы их дальнейший разговор надолго сосредоточился на теме любовных отношений этих исторических персонажей.

В конце разговора Марисабель сказала:

— Итак, мой команданте, патриотка и ваша подруга прощается с вами.

Это была лёгкая, почти незаметная инсинуация, которая не осталась не замеченной Чавесом.

«Мой команданте» сделал, наконец, более откровенный шаг навстречу Марисабель:

— Надеюсь, что когда-нибудь я смогу проститься с вами и как патриот, и как ваш любовник…

«Этот человек влюбил меня своей интеллигентностью. Он — стратег любви» — так подытожила Марисабель этот этап развития отношений с Уго.

«Стратегу любви» потребовался год, чтобы платонические отношения с обаятельной и неравнодушной к нему женщиной перешли в иное качество. Чавес снова приехал в Баркисимето 14 января 1997 года. Когда он завершил своё выступление на телеканале, у дверей студии его ожидала Марисабель. Вспоминая о том дне, она была более чем откровенна: «Мы отправились ко мне домой и в ту ночь, в ту ночь… мы стали близки… А потом — жаркое прощание в автомашине, когда я сказала ему: „Теперь да, мой команданте, я — патриотка и ваша любовница“».

Через две недели Чавес вновь был в Баркисимето. Марисабель сопровождала его на теле- и радиопрограммы. Их близкие отношения не остались незамеченными. После отъезда Чавеса Марисабель получила извещение правоконсервативной газеты «Импульсо» («El Impulso»), в которой она работала ассистентом вице-президента, об увольнении. Её изгоняли из-за Чавеса.

Вскоре произошло знаменательное для молодой пары событие: тест Марисабель на беременность оказался положительным. Чавес не сомневался: пора узаконить отношения. Марисабель как-то призналась, что научилась обращаться с офицерами во время работы в Военном клубе: «Я поняла, что нельзя ставить перед военным проблему, не имея её предварительного решения. Жизнь бок о бок с Чавесом — это всегда поиск решения».

Уго Чавес решил проблему именно так, как её запланировала Марисабель. Они поженились, и она родила будущему президенту ребёнка — девочку, которая была названа в честь любимой бабушки Уго — Росинес.

***

В следующие два года Чавес занялся превращением закрытой, полуподпольной группы «MBR-200» в широкое общенациональное движение левоцентристской ориентации. Так появилось «Движение Пятая Республика» («MVR»), которое было официально зарегистрировано Чавесом в Национальном избирательном совете 29 апреля 1997 года. Аббревиатура «MVR» включает латинское обозначение цифры 5, и в Венесуэле нет, наверное, человека, который не мог бы расшифровать её.

В качестве кандидата в президенты от «Движения Пятая Республика» Уго Чавес зарегистрировался 24 июля 1998 года, в очередную годовщину со дня рождения Симона Боливара. Символическое и многообещающее совпадение дат! Чавеса сопровождали представители всех организаций, входивших в «Патриотический полюс», — MVR, MAS, PPT, МЕР, PCV и других.

Площадь перед Национальным избирательным советом (CNE) была забита его сторонниками, а те, которые не поместились, заполнили прилегающие улицы. Полиция была вынуждена перекрыть на них движение транспорта. Чавес и Марисабель поднялись на трибуну, возведённую в форме пирамиды майя. Сзади трибуны, словно оберегая кандидата, возвышался на гранитном постаменте огромный бюст Симона Боливара.

Многие сторонники Чавеса пришли в красных беретах. Береты и красные розы стали визуальным образом этого этапного события в жизни Чавеса. Манифестанты восторженно встретили широкий жест кандидата в президенты, который, словно рок-звезда, сорвал с себя красный шёлковый галстук и бросил его в толпу. В считаные мгновения галстук разорвали на сувениры. «Как только Чавес начал свою речь, — отметила в комментарии газета «Универсаль», — наметился точный образ его спектакля: никакой воинственности, наступило время мира и любви! Он повторял эти слова, щедро украшая свою речь библейскими цитатами».

Народ с восторгом слушал Чавеса, его речь, по наблюдениям журналистов, вызывала у присутствующих неудержимый «взрыв эмоций». Её «отчётливо-библейский контекст» подтверждал, что Чавес и в самом деле претендует на «мессианскую роль» в судьбе страны. Та же газета «Универсаль» не удержалась от сарказма, подчеркнув, что для нейтрализации «имиджа недостаточной культуры, ассоциируемого с кандидатом», на митинг по случаю регистрации были собраны «интеллектуальные и профессиональные» сторонники Чавеса: университетские преподаватели, журналисты, художники, литераторы и представители артистического мира. Разношёрстность «сил поддержки» побудила газету сделать прогноз, что отсутствие «видных фигур из профессионального мира» не лучшим образом скажется на будущей политике кабинета Чавеса: «Соединение военных, леваков и сторонников правого политического курса под водительством Чавеса заставляет многих сомневаться в перспективах такого правительства. Даже некоторые лидеры „MVR“ ставят Чавеса в сложное положение, открыто противореча высказываниям самого кандидата».

Далее в газете было прозорливо отмечено: «По мнению тех, кто верит Чавесу, он не делает грубых ошибок в экономических вопросах, благодаря трём встречам с экспертами CEDICE[47], гражданской ассоциации, проповедующей постулаты неолиберализма и свободного предпринимательства. Эксперты просветили его в этих вопросах. Но есть такие, которые не доверяют трансформации кандидата и изменениям содержания его речей. Они относятся к Чавесу враждебно и видят в нём только умелого актёра, способного подправить и улучшить роль, которая ему отведена, тем более что он имеет навык в этой области со времён его выступлений в театральной труппе Военной академии. Никто не отрицает успехов и той быстроты, с которой Чавес обучается не только в понимании тех огромных проблем, которые ему придётся решать, если он выиграет, но и в том, в каких зыбких политических песках ему придётся обретаться. Чавес в роли демона или святого превратился в большой вопрос, обращенный в будущее, не только для врагов, но и для союзников. Возможно, поэтому к нему так идеально относится его излюбленная библейская цитата: „Тот, кто имеет глаза, да увидит, тот, кто имеет уши, да услышит“».

Руководителем избирательной команды Чавес назначил Альберто Мюллера Рохаса. В команду вошли: Луис Микелена (координатор), Луис Альфонсо Давила («рупор» «Движения Пятая Республика»), Аристобуло Истурис, Владимир Вильегас, Александер Лусардо, Хуан Баррето (обеспечение связей со СМИ), Марипили Эрнандес, Эктор Медина Рубио и другие. Советником по идеологическим вопросам стал Нуньес Тенорио, по экономическим и нефтяным проблемам — Иван Пулидо[48]. Не все они сохранили верность Чавесу, и об их политической траектории — рядом с Чавесом или против него — будет ещё сказано на страницах этой книги.

Социальной базой «Движения Пятая Республика» стала часть среднего класса и малоимущие слои населения. Благодаря своей высокой работоспособности и организаторским талантам Чавес за короткий срок создал разветвлённую структуру «MVR» с региональными и местными отделениями, широкой сетью низовых ячеек, которые охватывали бóльшую часть национальной территории. Лидер «MVR» обещал избирателям восстановить «утраченную честь нации», честно использовать естественные ресурсы страны на благо всех венесуэльцев, решительно бороться против разгула преступности. Чавес также объявил о своём намерении бороться за отмену Конституции 1961 года, за создание нового Основного закона, для чего будет созвана Конституционная ассамблея.

***

О подготовительном этапе своей избирательной кампании Чавес всегда вспоминал с чувством полководца, который в заведомо неблагоприятных обстоятельствах сумел объединить под лозунгом мирной Боливарианской революции сотни тысяч сторонников, составить стратегический план победоносного наступления и потом, вопреки мощному противодействию противника, нанести сокрушительный удар в глубину его оборонительных порядков. Противник действительно выглядел монолитно прочным: в его распоряжении были все рычаги власти — политической, финансовой, информационно-пропагандистской и военно-полицейской. Соперничество между партиями Acción Democrática и COPEI было на время приостановлено во имя сохранения Четвёртой республики, её конституции и доминирующих позиций традиционной элиты.

В венесуэльских избирательных кампаниях деньги всегда играли огромную роль, иначе и быть не могло в богатой нефтедобывающей стране. Подкуп электората осуществлялся и за «наличные», и «натурой», особенно в тех районах, где обитали малоимущие венесуэльцы. Раздавались щедрые пакеты с «продуктовыми наборами», в зоны «ранчос» подвозились на десятках грузовиков и распределялись строительные материалы: кирпич, цемент, цинковые листы, краска. Организовывались коллективные пиршества (la ternera) с жареной телятиной и неограниченным количеством рома. Чавес не сомневался, что против него эти проверенные временем методы «привлечения» электората будут задействованы противником в более широкой форме, чем раньше. На вопросы журналистов, каким образом боливарианцы будут противостоять неизбежному коррумпированию избирателей, Чавес убеждённо отвечал: «На нашей стороне правда и моральная стойкость».

Однако его беспокоило, что за два месяца до официального начала избирательной кампании у членов его команды не было постоянной штаб-квартиры. В своих интервью Чавес откровенно говорил о трудностях: «До нынешнего дня у меня нет рабочего офиса, а для поездок по стране я пользуюсь обычными коммерческими рейсами. Ночуем в домах друзей и очень-очень редко в гостиницах, которые, конечно, ничем не напоминают пятизвёздочные отели „Хилтон“ или „Таманако“. Мы едим в придорожных трактирах, а не в роскошных ресторанах. Автомашины берём напрокат. Одну из них, „тойоту“, недавно угнали со стоянки в Центральном университете, и мы сейчас пользуемся развалюхой, которая вызывает жалость у всех, кому приходится садиться в неё».

Да, Чавес эмоционально говорил о том, что привык к трудностям и готов обосноваться в любом «ранчо» в Виста-Алегре или жалкой трущобе в Ла-Катии, а на встречи с избирателями добираться на автобусах или отживших свой век автомашинах. Но было очевидно, что для организации эффективной кампании необходимы хороший командный пункт, надёжные средства связи, автопарк, печатно-издательская база, охрана, наконец. Через контакты в DISIP было получено оружие и финансирование для пятёрки телохранителей, которых подобрал сам Чавес. Руководить ими он поручил Луису Пинеде, с которым вместе учился в Военной академии.

Очень непросто на начальном этапе кампании решались финансовые дела. Сбор денежных средств Чавес поручил Луису Микелене, обладавшему богатым опытом предпринимательской деятельности. Больше всего Чавес опасался попыток враждебной стороны скомпрометировать его с помощью вливания «наркоденег» в его избирательный фонд. Примеров вовлечения наркоструктур в избирательные кампании в Латинской Америке было много, в соседней Колумбии это стало обычной практикой. Для его, Чавеса, врагов подобный вариант «подковёрной борьбы» выглядел весьма привлекательным. Подсунуть через подставных лиц грязные деньги, «обнаружить» их в самый подходящий момент, организовать шумиху: «Наркотрафик делает ставку на Чавеса!» Поэтому приходилось каждый день напоминать: «Если вам предлагают что-то вызывающее подозрения, приходите и расскажите мне об этом. Если вы согласитесь на какие-то сомнительные предложения, вам придётся самим отвечать за всё. В этом мы будем соблюдать строжайший централизм. Я никому не делегирую полномочий в отношении оценки и проверки источника поступления средств, потому что это очень зыбкий, очень опасный вопрос».

Чавес рассказал в интервью Агустину Бланко Муньосу о подозрительных попытках иностранных филантропов «подключиться» к его кампании: «Совсем недавно мне поступило одно такое предложение. Слушай, Чавес, тебе направят частный самолет (непонятно какой, непонятно откуда) некоего персонажа X, который живёт за границей. Вы должны встретиться на каком-то карибском острове и поговорить обо всём». Конечно, предложение было отвергнуто. Что касалось сбора денег на избирательную кампанию, то с каждым днём их поступало всё больше, однако средств всё равно недоставало — хотя бы на проведение собственного общенационального опроса для определения рейтинга кандидатов в президенты. В «кассе» Микелены не набралось необходимых для этого 10 миллионов боливаров! Приходилось пользоваться опросами, которые проводили ведущие газеты, хотя доверять им было нельзя. СМИ Венесуэлы в большинстве своём выступали против «подполковника Чавеса».

Для пополнения избирательного фонда команда Чавеса также прибегала к проверенным способам: проводила лотереи, обращалась за материальной поддержкой к сторонникам, организовывала специальные обеды и ужины с целью сбора пожертвований. Для Чавеса показателем его высокой популярности в народе стала предвыборная поездка в Португесу, один из самых бедных штатов страны. Во время выступления в Гуанаре Чавес представил горожанам, собравшимся на площади, своих спутников, и среди них Микелену — как «ответственного за финансы». После встречи с избирателями Чавес ушёл беседовать с журналистами, а Микелену обступили местные жители, жертвуя деньги на кампанию. За полчаса дон Луис собрал 100 тысяч боливаров, которые еле уместились в объёмном пластиковом мешке. Банкноты были по 10–20 боливаров, редко когда встречались купюры в 50 или 100 боливаров. Эти измятые, истёртые банкноты, оторванные от скудных семейных бюджетов, стали для Чавеса символом искренней народной поддержки: «Мы никогда не будем иметь на кампанию столько денег, сколько наши противники, но каждый наш боливар равноценен ста боливарам, которые есть у них».

Вдохновляя своих соратников, Чавес часто повторял: «У нас есть определённое преимущество перед другими кандидатами, потому что мы уже обладаем хорошей исходной позицией. Трудно предположить, что где-то в Венесуэле не знают, кто такой Уго Чавес, и хотя бы раз не видели в газетах его лица. Я посещаю индейские селения, и индейцы меня узнают. Есть другие кандидаты, которые примелькались в Каракасе, но, когда они приезжают в Санта-Елену-де-Уайрен, в Эль-Кобре или Парагуайпоа, местные жители равнодушно смотрят на них. Они полные незнакомцы! Им ещё придётся потратиться на телевизионную рекламу, плакаты, листовки и публикации, чтобы заявить о себе. Вот в чём состоит наше финансовое превосходство, у нас уже есть вложенный в кампанию капитал, значительная часть нашего пути уже пройдена!»

Усилиями Микелены в Лас-Мерседес, престижном районе Каракаса, появилась штаб-квартира Чавеса. Свой дом предоставил Недо Паниц, известный архитектор, который считал, что из всех политиков только Чавес способен покончить с коррупцией в Венесуэле. Друзья Микелены, предприниматели, дали напрокат автомашины, которые к завершению кампании накрутили на своих счётчиках десятки тысяч километров. Чтобы добраться до отдалённых регионов страны, Чавес пользовался самолётом бизнесмена Тобиаса Карреры и вертолётом Генри Ойоса, другого бизнесмена. Вертолёт был советского производства, порядком потрудился на своём веку, но безотказно и в любую погоду вращал свои лопасти. Чавес дал ему имя «Avispón Verde», по названию приключенческого телесериала, в котором герои борются против злодеев и преступников.

Чтобы «финансовое превосходство» команды Чавеса стало всё-таки реальным, Микелена в условиях строжайшей конспирации провёл встречи с представителями Banco Bilbao Viscaya Argentaría (BBVA) и Grupo Santander из Испании, а также Corp Group из Чили. Банкиры были заинтересованы в администрировании пенсионных фондов, которые планировалось создать в Венесуэле в соответствии с новым законом о социальной безопасности. Поэтому Микелене и Тобиасу Карpepe не стоило особого труда договориться с ними о «финансовой поддержке» кампании Чавеса.

Известный испанский судья Балтасар Гарсон позднее предпринял попытку проверить законность операций указанных выше банков и выяснил, в частности, что BBVA перевёл на счета «финансистов Чавеса» в оффшорной зоне Кюрасао полтора миллиона долларов. Но добиться большего Гарсону не удалось. Чавес не имел отношения к этим операциям. Он с самого начала отвергал возможность получения финансирования избирательной кампании из иностранных источников, не раз предупреждал об этом Микелену. В те дни «главный финансовый организатор» кампании беззастенчиво использовал имя Чавеса для собственного обогащения. Он получал немалые суммы от других банков и переводил их на свои счета и счета близких родственников. Разумеется, компрометирующая денежная тема позднее выплыла на свет и была использована в чёрной пропаганде: распространялся тезис о некоем «пакте Чавес — Микелена». Дескать, их позднейшая «ссора и развод» были организованы для прикрытия совместных «тёмных делишек».

Любопытную оценку этому периоду политической жизни Чавеса дал Норберто Сересоле: «„Движение Пятая Республика“ стало результатом наконец-то принятого Чавесом решения: участвовать в избирательном процессе. При приближении развязки выборов 6 декабря 1998 года у Чавеса обозначилась смена тональности выступлений, поведения и выбора друзей и помощников. Исходная радикальность начала трансформироваться в „политический реализм“. Переход от одной позиции к другой был вызван неизбежной логикой политики власти. Она была, есть и будет обязательным условием допуска к правлению путем „демократического консенсуса“ независимо от времени, долготы и широты… Уго Чавес, — писал далее Сересоле, — никогда бы не смог представить себя в качестве кандидата на выборы и тем более выиграть их, если бы до этого не было неких предварительных договорённостей как в международном, так и национальном плане. Договорённости означают компромисс. Уго Чавес стал президентом Венесуэлы путём компромисса. В реальных терминах другой альтернативой была его физическая ликвидация».

Сересоле даже не намекнул, кто способствовал этому «компромиссу», хотя хорошо знал этого человека. Решающую роль в налаживании «прагматичных контактов» с олигархией сыграл Луис Микелена. Из тогдашнего окружения Чавеса только он обладал необходимыми связями и возможностями, но руководствовался интересами не столько Чавеса, сколько собственными. После десятилетий жизни на политической обочине Микелена очень хотел получить доступ к реальной власти. Поэтому он всячески успокаивал представителей элиты. Чавеса можно будет обуздать. Не надо обращать внимания на его радикальные высказывания. Если он решится на обещанные «коренные преобразования», то будет делать это под его, Микелены, контролем. Он не допустит сползания страны на перманентные внутренние конфликты и тем более копирования «кубинской модели социализма». Чавес настолько переменчив, многолик, многословен, что строить какие-либо прогнозы на основе его нынешних высказываний и заявлений преждевременно.

Полной уверенности в том, что Чавес станет «управляемым» президентом, у Микелены не было. Незадолго до выборов он говорил на эту тему с Недо Паницем, которого одолевали такие же сомнения. «Боюсь, что мы создали Франкенштейна», — сказал Паниц. Микелена развёл руками: «Я думаю то же самое, но в нашем распоряжении не было никого другого».

***

Несмотря на тактическое перемирие с венесуэльской элитой, достигнутое с помощью Микелены, Уго Чавес вёл свою первую избирательную кампанию с «популистских», как принято сейчас говорить, позиций, цитируя Боливара и Библию, акцентируя внимание на своей готовности стать спасителем Венесуэлы, гарантом её национальной независимости перед лицом многочисленных угроз. Политологи тщательно анализировали его речи и приходили к выводу, что «доктрина» Чавеса состоит из националистских, революционных и популистских фрагментов, почерпнутых из наследия панамца Омара Торрихоса, боливийца Хуана Хосе Торреса, перуанца Хуана Веласко Альварадо, аргентинца Хуана Перона. Обращали внимание на то, что Чавес избегал упоминаний о президенте Сальвадоре Альенде. Он словно давал понять, что чилийский социалистический опыт не соответствует венесуэльской традиции.

Выборы в Национальный конгресс 8 ноября 1998 года подтвердили, что отказ Чавеса от «силового варианта» прихода к власти был правильным. Несмотря на нехватку опытных функционеров и недостаточную отлаженность аппарата, «Движение Пятая Республика» — «MVR» — завоевало 49 из 189 голосов в парламенте, пропустив на первое место с небольшим отрывом партию Acción Democrática. «Чириперо», политическая коалиция действующего президента Кальдеры, получила только три депутатских места. Успех «MVR» потряс основы политической системы Венесуэлы, показав, что Чавес неудержим и что его успех на предстоящих президентских выборах 6 декабря практически предрешён. «Чириперо» стало рассыпаться, подтверждая традицию венесуэльской политики — ориентироваться на победителя.

В лагере противника Чавеса на президентских выборах — Саласа Рёмера — царили панические настроения. Там уже не сомневались, что «этот выскочка Чавес, грубый демагог, вояка с авторитарными задатками и путчистским прошлым» станет президентом.

Конечно, Чавеса двигала к победе мощная поддержка широкого общенационального «Патриотического полюса»[49], который сложился вокруг «Движения Пятая Республика». Чавес не прибегал к многочисленным уловкам традиционных избирательных кампаний, не раздавал невыполнимых обещаний, чтобы понравиться электорату. Он подавал себя таким, каким являлся на самом деле: человеком из народа, хлебнувшим и голода и нужды и потому знающим, что именно надо сделать, чтобы венесуэльцы могли получить «свою справедливую долю счастья». Колоритный язык, экспрессивная лексика, временами сознательно простонародная, доверительная интонация и прямота, а когда речь шла о сопернике — язвительная острота — всё это покоряло избирателей. В Чавесе они видели своё отражение.

Одно его появление вызывало у людей взрыв эмоций и пароксизм восторга. Слёзы радости на глазах, стремление прикоснуться к кумиру, пожать его руку, обнять — это было похоже на массовый экстаз, который немногочисленные охранники Чавеса сдерживали с большим трудом. Чавеса любили и обожествляли и потому пытались одарить, материализировать подарками своё поклонение. Дарили от всего сердца: яркие фольклорные маски «танцующего дьявола Яре», шляпы льянеро, чётки, крестики, католические медали, бутылки с агуардьенте и ромом, всевозможные местные угощения. Еду и напитки принимали охранники, но никогда не передавали эти «потенциально опасные» подношения Чавесу. Как вспоминал Луис Пинеда, часто среди подарков были мужские духи «Hugo Boss». Подобная «креативность» вначале смешила Чавеса, а потом стала раздражать. Он пользовался другими духами. Эти флаконы брал себе Пинеда. В своих воспоминаниях он признался, что запасов «Hugo Boss» ему хватит надолго.

С самых первых встреч с избирателями Чавеса и его охранников заваливали письмами, обращениями, записками с различными просьбами. Люди были уверены, что Уго победит, и заранее просили помочь в приобретении дома, получении работы или денежных субсидий. Часто писали женщины: «Чавес, я хочу от тебя ребёнка!» Записок было столько, что охранники обзавелись специальными жилетами с большими карманами. Указание Чавеса было категоричным: сохранять все обращения, мы победим, и обязательно поможем этим людям![50]

Когда Чавес стал президентом, количество записок ещё более увеличилось. Всеобщая привычка к патерналистской роли государства заставляет венесуэльцев предъявлять президенту завышенные требования откровенно потребительского характера. Чаще обращаются простые люди: Чавес всемогущ, ему ничего не стоит поделиться деньгами, купить рыбацкую лодку с мотором, трактор или грузовик. Но прошения, при удачном стечении обстоятельств, вручают представители всех социальных слоев. Это в национальном характере — венесуэлец не стесняется просить, а Чавес — человек широких жестов, щедрость его не вызывает сомнения. Всем известно, что он отказался от президентской зарплаты, превратив её в несколько студенческих стипендий. Чавес передавал миллионные суммы крестьянам на развитие их хозяйств, а рабочим — на восстановление брошенных хозяевами заводов и фабрик. Есть в списке облагодетельствованных просителей и «национально мыслящие» предприниматели.

Один мой венесуэльский знакомый жаловался на «неблагодарность» Чавеса:

«Когда он после амнистии в 1994 году вышел из тюрьмы, я на несколько дней предоставил ему квартиру для житья и как убежище от возможных покушений. Потом помогал ему в избирательной кампании 1998 года. Никогда не думал, что, став президентом, он забудет обо мне и моей помощи».

Мой знакомый проявил настойчивость, пробился к Чавесу, напомнил ему о своих «заслугах перед отечеством» и добился-таки желаемого: получил назначение на высокую дипломатическую должность. Впрочем, неблагодарным (без кавычек!) оказался он сам. В дни апрельского переворота 2002 года он поторопился перескочить в победоносные, как тогда казалось, ряды заговорщиков, выступив с резкой критикой в адрес «беспощадного диктатора», портрет которого публично разорвал в клочья. Можно только посочувствовать моему знакомому, который после этих событий был отвергнут и чавистами, и оппозицией.

Тот эмоциональный подъём, с которым Чавес вёл избирательную кампанию, омрачали ссоры жены с его детьми от Нанси. Уго надеялся, что Марисабель сумеет найти с ними общий язык. Квартира в Альто-Прадо была просторной, ничем не напоминала те жалкие домишки в Сабанете и Баринасе, в которых прошло его детство. В этой квартире всем хватало места, даже двум служанкам Марисабель.

Вернувшись из очередной избирательной поездки, Чавес неожиданно для себя увидел сына Угито, который был весь в слезах: «Она выгнала меня из дома!» Телохранитель Лагонель подтвердил, что Марисабель вначале избавилась от Росы Вирхинии и Марии Габриэлы, отправив их в Баринас, а потом запретила служанкам готовить еду и стирать одежду для Угито. Той ночью в Майкетии охранники впервые увидели своего шефа плачущим.

Проблему решил Пинеда. В Сан-Бернардино, тихом районе Каракаса, он арендовал квартиру для мальчика и дочек Чавеса. Там они жили до мая 1999 года. Этот случай стал первой серьёзной трещиной в отношениях Чавеса с женой. Он с трудом сдержался, не стал выяснять отношений. Марисабель вспыльчива, её реакцию предсказать трудно. Семейный скандал в самый разгар избирательной кампании! Можно представить, как это использует его противник Рёмер: «Чавес не способен ужиться даже с женой, что тогда ожидает Венесуэлу!» Да, подходящее время выбрала Марисабель для своей выходки. Точно рассчитала…

Глава 13

ИЗБИРАТЕЛЬНЫЕ УРНЫ ВМЕСТО ВИНТОВОК

В начале 1998 года Госдепартамент объявил, что Чавесу отказано в визе для посещения Соединённых Штатов. Причина была сформулирована следующим образом: «Чавес нарушил демократические традиции венесуэльских военных тем, что организовал мятеж в 1992 году». Накануне выборов Каракас посетила госсекретарь США Мадлен Олбрайт. На пресс-конференции она подтвердила, что кандидат от «Движения Пятая Республика» визу в США не получит. Это был предельно прозрачный намёк на «неугодность» Чавеса. Вашингтон делал ставку на своего фаворита Энрике Саласа Рёмера. Но он проиграл, получив только 39,9 процента голосов, Чавес его намного опередил — 56,2 процента. Это было более чем убедительно!

Перед вступлением в президентскую должность Чавес совершил турне по Европе. В маршрут были включены Испания, Франция, Германия, Италия. Главной целью этой поездки было «умиротворение» иностранных нефтяных компаний, которые действовали в Венесуэле: «Не будет никаких национализаций, не планируется и курса на приватизацию в государственном нефтедобывающем секторе. Задача состоит в том, чтобы стабилизировать экономику, но не за счёт девальвации боливара или установления твёрдого обменного курса валют».

Несмотря на все успокаивающие заявления, реформа главной нефтяной компании PDVSA была важным программным пунктом избирательной кампании Чавеса: ключевая отрасль страны должна приносить значительно больше доходов в государственную казну, должна избавиться от пут «интернационализации» — якобы взаимовыгодного сотрудничества с иностранными компаниями. Логотип PDVSA — это стилизованный индейский петроглиф, изображающий солнце — неисчерпаемый источник энергии и жизни[51]. Однако «солнце PDVSA» на излёте XX столетия почти закатилось, обрекая страну на хаос, нестабильность и имперский произвол. Во время поездки по странам Европы Чавес предупредил все заинтересованные стороны, что проведёт ревизию контрактов, заключённых PDVSA в последние годы: в какой мере они отвечают интересам страны; можно ли их усовершенствовать; есть ли возможность увеличить валютные поступления от продажи нефти?

По этой же причине Чавес решил активизировать отношения с ОПЕК, воспользовавшись тем, что наступила очередь Венесуэлы председательствовать в организации.

В Западном полушарии Чавес запланировал посетить Канаду, Кубу, США и Доминиканскую Республику. В Вашингтоне была намечена встреча с Биллом Клинтоном: «запрет» на въезд Чавеса в Соединённые Штаты был снят. Как говорится, победителей не судят! Ещё во время пребывания венесуэльца в Европе ему позвонили из Госдепартамента: не может ли он перенести дату визита в Гавану? По разным соображениям было бы лучше вначале побывать в США, а потом уже отправляться на Кубу. Прозвучала даже угроза аннулировать встречу с Клинтоном. Никаких корректировок в план поездки Чавес не внёс. Вначале была Канада, потом Куба и США. Клинтон не отменил встречу, но решил провести её в неформальной обстановке. Никакого протокольного салона, никаких фотографов, никаких журналистов. Сам Клинтон пришёл на встречу одетым подчёркнуто просто: джинсы, клетчатая рубашка, кроссовки. Улыбка, рукопожатие, 15 минут вполне лояльной, без каких-либо претензий, беседы. Такой уровень отношений поддерживался и впредь, и Чавес при любой возможности ставил их в пример Дж. Бушу-младшему.

***

Накануне президентских выборов в Венесуэле неожиданно появился аргентинский друг Уго Норберто Сересоле. В воздухе уже пахло победой Чавеса, и Сересоле приехал с далеко идущими планами. Во-первых, он лелеял надежду получить официальное признание в качестве главного теоретика режима. Воплотить теорию в практику (Венесуэла для этого самая подходящая площадка) — о таком шансе он мечтал всю свою жизнь. Во-вторых, он надеялся убедить Чавеса в необходимости создания Службы стратегической разведки. Новую внешнюю политику надо строить с полноценным знанием обстановки в мире, скрытых механизмов принятия решений центрами власти. Сересоле надеялся, что Чавес поставит его во главе разведки.

Громко заявить о себе как теоретике можно было изданием программной книги «Каудильо, армия, народ» небывалым для Венесуэлы тиражом в 100 тысяч экземпляров. В январе 1999 года Сересоле завершил редактирование книги, а в середине февраля — после инаугурации Чавеса — книга была пущена в продажу, сразу став бестселлером. И с первого же дня родила массу вопросов. Неужели это и есть «доктрина Чавеса» — абсолютная концентрация власти в одних руках для ускорения реформ в стране? И как понимать термин «постдемократия»? Фактический отказ от демократии? Закручивание гаек? Не слишком ли всё это отдаёт Пиночетом?

У самого Чавеса изначально были определённые сомнения по содержанию доктрины, и он (без ведома Сересоле) обратился к близким ему политикам и интеллектуалам с просьбой «интерпретировать» содержание книги под углом венесуэльских реалий. Микелена и Давила сочли труд Сересоле своевременным: некоторые его положения можно взять за основу, в том числе при подготовке проекта новой конституции. Для наведения порядка в Венесуэле без временной милитаризации государственного аппарата не обойтись. Хосе Висенте Ранхель категорически выступил против книги. Он публично заявил, что «гнусный и мерзкий» Сересоле играет на руку оппозиции, которая и без того обвиняет Чавеса в диктаторских замашках.

Ситуация осложнилась ещё больше, когда в газете «Насьональ» (28 февраля 1999) появилось интервью с Сересоле под названием «Я придумал Уго Чавеса и затем нашёл его на улице». Ничего подобного Сересоле не произносил и тем более никогда не называл себя «первооткрывателем Чавеса». Аргентинец был, естественно, возмущён подобной ложью и так объяснил инцидент:

«Конечно, я никогда не говорил такой глупости. Просто журналисты, реализуя право на свободу печати, подправили „немножко“ суть моих подлинных заявлений. Я сказал в интервью, что моя книга — это квинтэссенция интеллектуальной работы, которая была проделана за 35 лет. Я разрабатывал политическую модель, основанную на союзе между армией и народом, а не „создавал“ модель личности, которая представляет мою теорию в Венесуэле. Маленькое различие, направленное на то, чтобы сфабриковать бездну недоверия к „высокомерному и агрессивному аргентинцу-неонацисту“».

Луис Микелена, получивший пост министра внутренних дел, уговорил Сересоле не подавать на журналистов в суд и уехать из страны без скандала, поскольку его пребывание в Венесуэле «используется оппозицией для компрометации президента». Микелена вручил Сересоле 10 тысяч долларов в качестве возмещения «за доставленные неудобства». Под охраной агентов DISIP 5 марта 1999 года Сересоле проводили в аэропорт Майкетию. В беседе с журналистами Сересоле сказал, что вынужден покинуть Венесуэлу из-за угроз местных сионистов убить его.

Луис Пинеда, который в то время работал директором расследований в DISIP, изложил иную версию. К нему несколько раз обращались видные представители еврейской общины, сигнализируя о той опасности, которую представляет Сересоле, «нацист современной формации». По их мнению, близость аргентинца к Чавесу компрометировала Венесуэлу, венесуэльцев и самого Чавеса. Пинеда сообщил об этом Урданете, директору DISIP, и тот принял решение о депортации Сересоле. Он был посажен на самолёт до Сан-Антонио-де-Тачира, откуда на такси перевезён в Колумбию.

Чавес отверг как несостоятельные утверждения массмедиа о том, что аргентинец был его ближайшим советником. По словам Пинеды, Чавес ни разу не пригласил Сересоле в свою резиденцию «Ла Виньета». С аргентинцем «по принципиальным вопросам» говорил Хосе Висенте Ранхель.

До последнего дня своей жизни Сересоле следил за развитием Боливарианской революции, её успехами и провалами и периодически утверждал, что Чавес руководствуется его «доктриной».

Инаугурация Чавеса прошла 2 февраля 1999 года. На неё прибыли многие латиноамериканские президенты, среди них — перуанец Альберто Фухимори и боливиец Уго Бансер. Для Чавеса самым желанным гостем был, конечно, Фидель Кастро, который назвал победу молодого венесуэльского друга «триумфом для всей Латинской Америки». Нестандартность своих подходов к отлаженным ритуалам и церемониям Четвёртой республики Чавес подчеркнул тем, что пригласил на инаугурацию «сильного человека» 1950-х годов — престарелого Маркоса Переса Хименеса, находившегося в изгнании в Испании. Некогда грозный диктатор поблагодарил Чавеса, но приехать отказался. Враги Чавеса поторопились распустить слух: «Вот что нас ожидает в недалёком будущем — пришествие второго Переса Хименеса».

Сдающий полномочия президент Рафаэль Кальдера, горбящийся, с дрожащими руками, «геронтократическое» воплощение Четвёртой республики, передал Уго Чавесу атрибуты власти. Чавес дал клятву над роскошным томом Конституции 1961 года, назвав её «умирающей». Это было единственное слово, которое Чавес включил «от себя» в традиционный текст клятвы. Демонстративный жест президента подтвердил: страну ожидают глубокие перемены. В инаугурационной речи он обрушился на пороки Четвёртой республики, которая погрузила страну в деградацию и перманентный кризис, и в самых высоких словах отозвался о героической попытке офицеров-патриотов спасти Венесуэлу 4 февраля 1992 года от гибельного курса прежней власти.

Памятный для Чавеса день был запёчатлён в сотнях километрах кинолент, видеозаписей и бессчётном количестве фотокадров. Ударный сюжет инаугурации — торжественный проезд Чавеса с женой на чёрном лимузине через многотысячную толпу. Президентская пара словно воскресила кинохронику 1940–1950-х годов: он — в белом мундире, в высокой парадной фуражке, с жезлом главнокомандующего, и сияющая от счастья Марисабель в роскошном платье. Венесуэльцы любят эффектные театральные зрелища. Этот картинный президентский проезд в окружении автомашин охраны был срежиссирован в лучших традициях жанра.

У многих тогда возникла ассоциация с аргентинским президентом Хуаном Пероном и его женой Эвитой. Неужели Чавес даёт понять, что намерен использовать в Венесуэле опыт социально-экономических реформ генерала Перона? Венесуэлу ожидает неоперонизм? Но после Перона и военных режимов в Аргентине правил неолиберал Карлос Менем и вроде бы добился замечательных результатов: самая низкая инфляция на континенте, динамичный экономический рост, непрекращающийся приток иностранных инвестиций и как следствие — рост уровня жизни аргентинцев. Почему бы Чавесу не воспользоваться опытом Менема? Неужели весь карнавал новоиспечённого президента предвещает введение авторитарной «модели»?

***

Уго Чавес начал свою деятельность в обстановке эйфории, огромных надежд, стремления различных слоев населения поддержать реформистский курс правительства. Пожалуй, только олигархические семьи, традиционные политические партии и СМИ с недоверием оценивали первые шаги «подполковника» на президентском посту.

Буржуазная пресса, не без умысла, вела бесконечные дискуссии: сможет ли Чавес — военная косточка — искоренить пороки Четвёртой республики? Их накопилось слишком много: коррупция, разгул преступности, нищета и голод в бедняцких посёлках, кризис здравоохранения, непотизм. А решение жилищной проблемы? Позором нефтяной страны стали ранчос, облепившие горные склоны столицы. Обладает ли президент необходимыми знаниями и подготовкой? К примеру, в области экономики? Он выдвинул разрекламированный военно-гражданский план «Реконструкции отечества», но откуда возьмёт деньги для его осуществления? В казне их нет. Как ни упирайся, придётся идти на поклон к Международному валютному фонду.

Венесуэла превратилась в огромный дискуссионный клуб. Одни говорили, что приход Чавеса к власти — «это лучшее, что произошло в стране за последние годы», другие — «это самое плохое, что могло случиться». Чтобы отстаивать намеченный политический курс, Чавес старался чаще выступать по радио и на телевидении, словно предвыборная кампания всё ещё продолжалась. Острейшая борьба за демонтаж структур Четвёртой республики была ещё в самом начале. Реальная власть в стране — финансовая, экономическая, информационная и во многом политическая — находилась в руках противников.

***

Вхождение Чавеса в обязанности президента шло трудно. Проблемы начались с формирования кабинета, которое сопровождалось подспудной борьбой различных партий и организаций, оказывавших ему поддержку в избирательной кампании. Как вспоминал Чавес, почти два месяца он безвылазно провёл в президентской резиденции «Ла Виньета». Соратники настаивали на «достойной» компенсации своего вклада в победу в «лучших традициях» Четвёртой республики. Друзья Микелены — предприниматель Мануэль Кихада и отставной полковник Луис Альфонсо Давила стали закулисными «представителями» интересов торговой буржуазии и агроиндустриального сектора. Лоббирование этих интересов в той или иной форме поощряло коррупцию. Свои жирные куски потребовали другие представители венесуэльского капитала. Поначалу они всячески мешали политическому взлёту Чавеса, но, когда его победа стала предсказуемой, изменили тактику. Чавес вспоминал: «Один из самых явных представителей тех венесуэльских кругов, той олигархии и того старого режима даже написал в одной газете, что поскольку они не могут справиться с этой „тварью“ — тварью был я, — значит, „тварь“ надо укротить. И тогда они действительно взяли „тварь“ в кольцо».

Тонкий аналитик, Норберто Сересоле писал в январе-феврале 1999 года: «Чавизм сегодня стремится разделиться на сторонников „стабильности“, которые хотят усилить „умеренные“ (неолиберальные) тенденции последнего времени, и „радикалов“, которые пытаются восстановить исходные элементы военного движения. Так что — пока — в рамках внутренней венесуэльской политики не планируются поиски альтернативы Чавесу. Группы самых ортодоксальных чавистов предпринимают шаги для концентрации власти, чтобы стать опорой для Чавеса и помочь ему — не в такой далёкой перспективе — отказаться от компромисса с прежней элитой, на который ему пришлось пойти. Крайним пределом этой политики, естественно, является гражданская война. Другой сектор (в рамках чавизма) с удовлетворением воспримет курс на продолжение прежней политики (Четвёртой республики). Обе фракции — всё ещё — окончательно не сформировались, в смысле что обе ищут законности под прикрытием „харизматического зонтика“. Одни — для сохранения прежнего режима, другие — чтобы не допустить этого. И все ищут поддержки лидера. Продолжатели прошлого намерены превратить Чавеса в нового актёра старой пьесы».

***

Стремительный взлёт Чавеса стал лейтмотивом дискуссий «чавесологов». Они выдвигают самые разные версии, пытаясь объяснить его карьеру. Иногда звучит и такая: Чавес следовал советам некоего персонажа, оставшегося в тени, который раньше всех понял, насколько мощный потенциал лидера-мессии заложен в нём. Не стал ли президент Венесуэлы «проектом» этого человека, имя которого Чавес до сих пор держит в секрете? Эта версия перекликается с настойчивыми намёками венесуэльской прессы на связь Чавеса с масонами.

Общеизвестно, что Чавес досконально изучил биографию Симона Боливара и мимо него не прошёл тот факт, что будущий Либертадор-Освободитель в 1803 году в испанском городе Кадисе был принят в масонскую ложу «Лаутаро». Через неё прошли и другие южноамериканские лидеры-освободители: аргентинец Хосе де Сан-Мартин и чилиец Бернардо О'Хиггинс. Культовое отношение к Боливару, определённая самоидентификация Чавеса с ним не могли не пробудить в нём интереса к масонам, желание войти в их ряды, тем более что для современных «братьев-строителей» Либертадор остаётся абсолютным воплощением масонских идеалов[52].

Чавеса привлекал позитивный ореол масонства, восходящий к Отцу отечества Симону Боливару. Много созвучного своим убеждениям он находил в их разъяснениях: «В Великой ложе мы являемся свободными мыслителями, каждый член её может придерживаться идеологии, которую считает подходящей для себя. Но внутри масонства мы отстраняем и партийность, и религию. Мы своего рода „гражданское сообщество“ философского и прогрессивного направления, которое стремится к процветанию общества и страны».

В окружении Чавеса были и есть масоны, в том числе из военных. Бывший алькальд Либертадора, самого заселённого и демократического района Каракаса, Фредди Берналь, ранее служивший в национальной гвардии, а ныне радикальный чавист, не скрывает своего масонства. Вероятно, есть и другие. Но, без сомнения, самой известной масонской фигурой, оказавшей влияние на мировоззрение Чавеса, был «Мастер» Луис Бельтран Прието Фигероа, которого часто называли Учителем Учителей.

Адвокат, просветитель, поэт, философ, социолог, публицист, писатель, выдающийся политический руководитель, экс-кандидат в президенты на выборах 1968 года, Луис Прието Фигероа заслужил уважение общества благодаря своей честности и позитивной жизненной позиции. Как оратор был полемичен, беспощаден, с огромным чувством юмора. Ему приписывают авторство издевательских политических шуток. Как мыслитель он безоговорочно революционен. Будучи одним из основателей партии Acción Democrática, он порвал с ней в 1960-е годы, обвинив её в предательстве социал-демократических идей, в капитуляции перед капитализмом. Только в социализме Прието Фигероа видел единственную возможность решения экономических и социальных проблем общества. Прието Фигероа стал масоном в 1930 году, когда в латиноамериканском масонстве формировалось мощное противостояние диктаторским режимам континента. В ложе «Бог и Отечество» он получил градус «Мастера».

Здесь мы вступаем в «сумеречную зону» предполагаемой связи Чавеса с Прието Фигероа на основе масонской доктрины. На излёте жизни Учитель Учителей (он умер 14 апреля 1993 года) мог заинтересоваться Чавесом. Боливарианские убеждения, внутреннее бунтарство, категорическое отрицание «практики» Четвёртой республики, духовность Чавеса и его неутомимые, часто мучительные интеллектуальные поиски — лучшего Ученика трудно найти. Был очевиден «пробивной потенциал» Чавеса, его решимость положить конец социально-экономической деградации страны, её сползанию в кризис, из которого не будет возврата. Сам Фигероа, при всей исключительности его личных качеств, не имел шансов стать «преобразователем» Венесуэлы, потому что правящая элита Четвёртой республики до середины 1980-х годов обладала возможностями для манёвра, нейтрализации социального недовольства, в том числе путём подкупа и разовых подачек обитателям маргинальных районов. Есть мнение, что Фигероа «не позволили» стать президентом исключительно из-за его «мулатства», и это тоже объединяет его с Чавесом, оппозиционное противостояние которому, по мнению ряда обозревателей, также имеет расистские корни.

Масонская подоплёка отношений Чавеса и Фигероа пока что является тайной за семью печатями. Вполне вероятно, что Чавес ещё до президентских выборов 1998 года попробовал вступить в одну из лож Каракаса.

Осведомлённая журналистка Иса Доблес уверяет, что такая попытка имела место: «Только масоны захлопнули дверь перед носом этого человека. Насколько известно, эта ложа, во всех отношениях серьёзная и престижная, получила обращение Чавеса о вступлении. Я представляю, что из-за его уверенности в том, что он является живым воплощением Боливара, вступление в масоны стало для него наваждением. Членство в этой ложе, известной строгостью требований и их исполнения, означало бы полное признание действий Чавеса. Итак, перед голосованием все братья, входившие в руководство ложи, получили, как полагается, по два шара — белый и чёрный. Если будет брошен хотя бы один чёрный шар, во вступлении будет отказано. Четверо из тех, кто голосовал, бросили чёрные шары».

Руководство Великой ложи Венесуэлы опровергает домыслы такого рода: Чавес не пытался стать масоном, а потому никаких чёрных шаров не было. Иного ответа от Великой ложи ждать невозможно: информация о причастности к масонской деятельности или даже о попытках вступления по уставу организации не может быть раскрыта, тем более без разрешения масона или аспиранта в масоны.

***

Говоря о критериях подбора министров, Чавес всегда подчёркивал, что будет править страной с «командой лучших»: настоящих патриотов, профессионально подготовленных, безупречных с точки зрения неподкупности, морали и этики. На пресс-конференции после выборов Чавес огласил имена тех, кто был назначен на ключевые посты в правительстве.

Министром внутренних дел и юстиции (фактически премьер-министром) стал, как ожидалось, Луис Микелена. Чавес щедро отблагодарил своего политического «ментора» за помощь и поддержку в трудные годы борьбы за власть. Несмотря на возраст, Микелена обладал крепким здоровьем и, как полагал Чавес, вполне мог выдержать нагрузки, которые его ожидали на столь ответственном посту. А сделать предстояло многое: «Он должен дать отпор тяжелейшей проблеме преступности, от которой страдает народ, возглавить процессы перемен в спецслужбах, которые, без всякого сомнения, пронизаны мафиозными группировками». Микелена обещал взяться за дело засучив рукава. Он сам возмущался тем, что в полицейских органах царит анархия и что помимо тайной полиции DISIP и PTJ в каждом штате и муниципалитете действуют бесконтрольно для центральной власти «местные полиции». Новый министр заявил, что намерен создать единую Национальную полицию, которая «покончит со всей этой анархией и произволом».

В Мирафлоресе сразу отметили, что Микелена ревниво относится к тем, кто оспаривал у него право «эксклюзивного доступа» к президенту. Среди них был, несомненно, Рауль Бадуэль, назначенный Чавесом личным секретарём. «Восточные манеры» Бадуэля раздражали Микелену: «Никогда не поймёшь, что у него на уме, что скрывается за двусмысленными улыбками и китайскими изречениями». Однако «подкапывать» под Бадуэля он не стал, помня о его давней дружбе с Чавесом. Впрочем, страдания Микелены вскоре прекратились: соперник покинул Мирафлорес «по собственному желанию», поскольку стала вакантной должность командира 42-й бригады парашютистов в Маракае. Возглавить бригаду было заветной мечтой Бадуэля. Чавес подписал приказ о назначении, считая, что самым боеспособным подразделением в армии должен командовать преданный ему человек. Бадуэль покинул пост личного секретаря президента с облегчением, хотя старался не показывать этого. Он был привычен к максимальным нагрузкам, но Чавес работал двадцать четыре часа в сутки! Соответствовать его требованиям было крайне тяжело.

Министром обороны Чавес назначил генерала Рауля Саласара Родригеса[53], бывшего начальника Объединенного командования национальных вооружённых сил. В порядке «региональной очередности» как представитель Венесуэлы Саласар возглавлял Межамериканскую хунту обороны в Вашингтоне. Он имел тесные связи с Пентагоном, был в тамошних кругах на хорошем счету, «конструктивно решая вопросы двусторонних военных отношений». Чавес проникся доверием к Саласару после его своевременной информации о том, что в Каракасе зреет заговор по срыву инаугурации. Оказалось, что один из бывших армейских начальников обратился с таким предложением к уходящему президенту Кальдере: «У нас всё готово, требуется только ваше согласие». Разумеется, Кальдера, уставший от жизни вообще и неистребимого венесуэльского прожектёрства в частности, отправил его восвояси.

Предложение стать министром Саласар воспринял с нескрываемым удовлетворением. В Вашингтоне его назначение также было встречено с одобрением. Чавес должен был насторожиться: почему так? Ведь многие его решения того периода критиковались американцами. Видимо, под прессингом неотложных дел «начинающему» президенту было не до тщательного анализа нюансов политики США. Истинное свое лицо Саласар проявит в дни апрельского переворота 2002 года.

Выдвижение на пост министра иностранных дел Хосе Висенте Ранхеля оппозиция встретила в штыки. Для неё Ранхель был неисправимым «леваком», его близость к Чавесу могла предвещать только одно: нейтрализацию представителей правого крыла в кабинете. Нужно заметить, что Ранхель вначале отказался от должности: «Я журналист и не хочу уходить из этой профессии». Однако Чавес через Анну Авалос, жену Ранхеля, и Микелену, его старого друга, добился своего.

Новый министр, как и Микелена, был «возрастным», но его энергии и способности к политическому выживанию завидовали многие. До «эпохи Чавеса» он пять сроков подряд избирался депутатом в парламент, где возглавлял комиссию по внутренним делам. Ранхель в разное время трижды выдвигался левыми партиями (MAS, PCV и другими) кандидатом в президенты. Будучи адвокатом, боролся за соблюдение прав человека в стране, разоблачал внесудебные расправы, а в качестве журналиста всегда выступал с позиций социальной справедливости. Это не нравилось правящей элите. В отместку о Ранхеле распространялись всякие компрометирующие слухи, в том числе о «подковёрных» финансовых операциях с помощью «друзей-банкиров», о дружбе с олигархами и даже о давних связях с КГБ.

В Министерство энергетики и горнодобывающей промышленности пришёл Али Родригес Араке[54]. Это был, несомненно, «левый кадр», который в кругах правых считался более опасным, чем Ранхель. Достаточно сказать, что Али Родригес принимал участие в партизанской борьбе в 1960–1970-х годах (псевдоним Команданте Фаусто), был близким помощником Дугласа Браво. В разное время был членом Партии Венесуэльской революции (PRV), «Causa R», «PPT» («Отечество для всех»). Родригес покидал эти партии по идейным соображениям. Он поддержал выступление военных во главе с Чавесом 4 февраля и в дальнейшем твёрдо поддерживал его политический курс. Родригес принципиально отвергал идею приватизации нефтяной промышленности, чем снискал себе ненависть венесуэльской олигархии.

Журналист Альфредо Пенья[55] возглавил министерство секретариата президента (то есть президентский аппарат). Это была важнейшая позиция в правительстве: такой «доступ к телу» президента из министров имел только Микелена. Как журналист Пенья специализировался на разоблачительной проблематике. Сенсационные выступления по проблеме коррупции в Четвёртой республике создали ему имя. В молодые годы был членом компартии, редактировал её орган — газету «Трибуна популар», но потом, «разочаровавшись» в коммунистической идеологии, «остепенился». Мнения о перспективе Пеньи в правительстве были противоречивыми. «Он сумеет быть полезным и станет правой рукой Чавеса», — оптимистично говорили одни. «Чавес скоро разочаруется в этом профессиональном мастере клеветы», — предвещали другие.

Огромность задач, которые поставил перед собой Чавес, его натура трудоголика, действующего зачастую в порядке штурмовщины, некоторая противоречивость поручений (простительная для новичка-президента) — всё это Пенья переваривал с трудом. Несколько раз он срывался, вступал в полемику с президентом и с облегчением покинул президентский дворец, когда возник подходящий предлог: подготовка проекта новой конституции. В 2000 году Альфредо Пенья был избран столичным алькальдом.

Разработку экономической программы правительства ещё до президентских выборов Чавес поручил Хорхе Джиордани[56], который был его частым гостем в тюрьме. Джиордани возглавил министерство координирования и планирования (Cordiplan). По мнению сторонников Чавеса, это был удачный выбор.

Перед Джиордани стояла сложная задача: с ограниченными финансовыми средствами в казне и низкими доходами от продажи нефти стабилизировать экономику, сломать «рентистскую» традицию государства, предотвратить угрозу платёжного дефицита, уменьшить инфляцию, рефинансировать внешний долг и т. д. Чавесу и его экономической команде предстояла капитальная починка (или полная замена) разболтанного до критического предела финансово-экономического «движка» страны, за что несли ответственность прежние «механики» — Кампинс, Лусинчи, Перес и Кальдера. Но этот очевидный вопрос — кто виноват? — недруги Чавеса оставляли за скобками. Зато множились насмешливые комментарии по поводу «экономических талантов» Чавеса и Джиордани.

Компромиссный «квотный» характер носило назначение на пост министра труда и семьи Леопольдо Пучи[57], генерального секретаря MAS. За Чавеса проголосовало около полумиллиона сторонников этой партии.

Министром инфраструктуры стал бывший военный летчик Луис Рейес Рейес, участник событий 4 февраля 1992 года, один из активных организаторов «Движения Пятая Республика». Чавес представил его журналистам как «человека с огромным управленческим потенциалом, честного и испытанного патриота».

Из правительства Кальдеры Чавес «позаимствовал» только Марицу Исагирре[58]. Она с июля 1998 года возглавляла министерство финансов, представляла Венесуэлу в Межамериканском банке развития. С Чавесом Исагирре проработала только пять месяцев и стала первым «правительственным дезертиром». Причина отставки: несогласие со стратегией государственных расходов, её «излишнего» крена в социальную сферу, что никак не совпадало с неолиберальными убеждениями Исагирре.

К месту отметить, что за годы нахождения у власти Чавес произвёл не менее двухсот министерских назначений. Самым нестабильным было его первое правительство. Многие министры без долгих колебаний переметнулись в лагерь оппозиции. В стане яростных оппонентов Чавеса, помимо упомянутых выше Исагирре и Микелены, оказались Альфредо Пенья, Леопольдо Пучи, Игнасио Аркайя, заменивший Микелену на посту министра внутренних дел, генерал Франсиско Усон, возглавлявший министерство финансов. Чтобы стать министром, Усон демонстрировал свою «боливарианскую принципиальность» и «нетерпимость» к коррупционерам Четвёртой республики. Чавес был уверен, что именно такой человек должен контролировать национальные финансы.

Ещё накануне апрельского переворота 2002 года Усон истово клялся Чавесу в верности. Но в первый же день переметнулся к путчистам, сбросив маску «лояльности». Это он предложил заговорщикам «показательно» судить президента. Дескать, популярность Чавеса рухнет как замок из песка, если его унизить и заставить дрожать за свою жизнь. Когда стало ясно, что президент вот-вот вернётся, Усон поторопился во дворец, чтобы снова прикинуться «своим». Сотрудники охраны с презрением вытолкали из дворца ловкача в генеральских погонах.

***

В критические моменты своего «первого правительства» Чавес искал совета и поддержки у старшего брата Адана. Уго поручал ему всё, что не решался доверить другим. С братом можно было говорить обо всём, делиться сомнениями и переживаниями, спрашивать и получать честные, а не конъюнктурные ответы.

Можно сказать, что из-за родства с президентом Адан был «обречён» на выполнение самых сложных и ответственных политических поручений. Не на все предложения брата он давал «автоматическое» согласие. Так, он отверг попытку Уго выдвинуть его кандидатом на пост губернатора штата Мерида в 2000 году («Меня там знают, но я не уверен в победе»). Не дал согласия Адан и на своё назначение Главным координатором Боливарианских кружков. Их идеологическая разномастность, анархичность и нередкий экстремизм требовали человека с иным характером.

Однако за титаническую, почти неподъёмную работу по реформированию «Движения Пятая Республика», превращению его во влиятельную, идеологически мотивированную партию Адан взялся с охотой. Он был хорошо знаком с трудами Ленина о партийном строительстве и понимал, что нельзя отдавать в чужие руки стратегически важную задачу по созданию организованной и дисциплинированной политической силы. В будущем эта партия станет для боливарианцев важнейшим инструментом удержания и укрепления власти. Адан начал работу с позиций «политического директора» в «MVR» и занимался ею практически без перерыва семь лет, увенчав её конкретным результатом — созданием Единой социалистической партии Венесуэлы (PSUV).

Самым трудным в совместной работе братьев по консолидации «боливарианского проекта» был период с 1999 по 2002 год. В правительстве, вооружённых силах, государственном аппарате, в экономике и финансах — везде были элементы «пятой колонны», которые идентифицировали себя с Четвёртой республикой и были враждебны всему, что символизировал Чавес. Ему предстояла сложная и долгая борьба, исход которой был непредсказуем. Всё приходилось начинать с нуля. Прежде всего необходимо было провести полное обновление правящего аппарата, что предвещало конфликты и конфронтации, причем без оптимистичного прогноза.

Само развитие событий подсказывало: надо больше опираться на широкие народные массы. Попытки заинтересовать реформами привилегированные сословия — в их же интересах, чтобы предупредить кровавый революционный взрыв, — не встречали отклика и понимания. Их интересовало другое: охота за назначениями, выгодные контракты, коррупционные комбинации. Чавес стал «уходить» в популизм, шаг за шагом перевоплощаясь в лидера возмущённых социальным неравенством народных масс.

В числе первых «нестандартных» шагов Чавеса на президентском посту было направление открытого «письма солидарности» Ильичу Рамиресу Санчесу, всемирно известному под псевдонимом Карлос, а ещё больше по остросюжетному фильму «Шакал», для которого послужил прообразом, но в весьма искажённой и примитивной форме. В фильме Ильич показан безжалостным аморальным террористом, для которого насилие — высшая цель жизни.

Для Чавеса адресат его послания — соотечественник и революционер, а никоим образом не жестокий и беспринципный террорист. Антигуманные условия содержания Карлоса, получившего пожизненный срок, осуждаются венесуэльским президентом. Чавес обратил внимание на Карлоса ешё в период своей предвыборной борьбы. В венесуэльской прессе было опубликовано письмо Ильича со словами поддержки «маргинальному кандидату».

«Письмо солидарности» сопровождалось конкретными действиями. По распоряжению Чавеса оплачиваются судебные издержки Ильича, предпринимаются меры по его репатриации на родину для отбывания заключения в венесуэльской тюрьме[59].

Помимо родственников Ильича Рамиреса поддерживает его адвокат Исабель Кутан-Пейре. Обаятельный узник сумел покорить сердце француженки. Брачный союз позволяет им чаще видеться, противостоять злоупотреблениям тюремных властей. Исабель удалось добиться отмены откровенно репрессивной меры по многолетнему содержанию Ильича в одиночке под надуманным предлогом его «возможного негативного влияния на заключённых». «Тюремные власти пытаются добиться умственной и физической деградации Ильича», — подчеркнула в своем иске Исабель. Она выиграла дело, и её подопечному была выплачена компенсация за ущерб, нанесённый здоровью.

Карлос Рамирес, принявший ислам, делает громкие заявления, даже находясь в тюрьме. В интервью французскому телеканалу он заявил, что атаки на Всемирный торговый центр в Нью-Йорке 11 сентября 2001 года были актом «законной войны». Последовал новый суд и денежный штраф в 6,5 тысячи долларов. На суде присутствовал представитель посольства Венесуэлы, который обнял Рамиреса, когда полицейские агенты проводили его мимо. Этот поступок был истолкован как неофициальный жест солидарности Боливарианской Венесуэлы с Ильичом Рамиресом.

Смерть в тюрьме воспринимается им как вероятный финал его жизни. Силы для сопротивления он черпает на примере отца, профессионального революционера, преподавшего сыну первые уроки конспирации. В открытом письме «Мой отец» по поводу его смерти в возрасте 90 лет, Ильич так вспоминает о нем: «Да, он имел необычайные способности для организации военных заговоров. Он обучил меня правилам конспирации и помогал в практической деятельности подполья советами, как вести себя под неусыпным наблюдением разведывательных служб, как использовать их собственных агентов, особенно женщин, как не стать жертвой их цепкого прощупывания. Коммунист sui generis, мой отец с убеждением говорил, что без помощи военных коммунистическая партия Венесуэлы никогда не сможет довести дело до революции. Только офицеры-патриоты „типа Насера“ смогут взять власть, чтобы совершить революцию. История подтвердила, что он был прав».

***

В те же первые месяцы президентства «чавесологи» обратили внимание на то, что Чавес при каждом удобном случае цитировал наряду с Боливаром и Библией Лукаса Эстрелью, мало кому известного тридцатилетнего аргентинского писателя, живущего в Чили. Он был автором книги, вернее брошюры, «Оракул воителя», стилизованной под труды буддистских мудрецов. По мнению почитателей Эстрельи, его труд даёт ответы на все экзистенциальные вопросы. Фанатики книги изобрели «мистическую» процедуру её применения: нумеровали 36 фасолинок по числу глав в книге, ссыпали их в мешочек или просто в карман и потом, когда возникали жизненные затруднения, наугад извлекали одну из них. Цифра на фасолинке соответствовала номеру главы, в которой надлежало искать ответ. Эту брошюру Чавесу подарила Марисабель, чтобы он мог бороться со стрессами президентской жизни.

Благодаря Чавесу «Оракул воителя» стал бестселлером не только в Венесуэле, но даже в Европе и США. Лукас Эстрелья превратился в модного гуру-эзотерика, которому в Латинской Америке завидовали многие писатели: написал одну книжонку, а читают её повсюду.

Впрочем, с определённого момента Чавес перестал публично цитировать «Оракула». «Чавесологи» распространили слух, что причина этого — принадлежность Эстрельи к «сексуальному меньшинству» (выдумка завистников). Нет, охлаждение Чавеса к «Оракулу» было вызвано всё более напряжёнными отношениями с Марисабель. Она доставляла много хлопот: по пустякам ссорилась с телохранителями, злоупотребляла представительскими правами «первой леди», поддавалась влиянию «светского бомонда». «Оракул воителя» напоминал Чавесу об этих проблемах, о Марисабель и потому был отправлен на дальнюю книжную полку.

Глава 14

ДРУГ ФИДЕЛЬ, ОЛИГАРХ СИСНЕРОС И «ПЯТАЯ КОЛОННА»

Среди обитателей фешенебельных кварталов венесуэльских городов конечно же эйфории в связи с победой Чавеса не было. В новом президенте ощущалась угроза, скрытый классовый вызов, сильнейший заряд социального недовольства. Впрочем, во «вступительной» президентской речи Чавес подал примирительные сигналы для имущих слоев населения. Он сказал, что будет уважать результаты приватизации в стране и сложившиеся устои свободного рынка. Это породило много надежд в лагере богачей — ricachones: «Этот тип в Мирафлоресе не столь плох, как нам казалось, он и в самом деле может стать в будущем общенациональным лидером».

Поэтому, отвечая на вопрос, как долго будет длиться «очарование» Чавесом, социологи и психологи не спешили с окончательными выводами. Один из «чавесологов» прямо сказал: «Ты можешь быть самым большим популистом в мире, но если экономика стабилизируется, эффективно действуют программы социального обеспечения, улучшаются показатели качества жизни и уважаются права гражданина, власть будет прочной. В противном случае скорость падения такого популиста станет прямо пропорциональной его популярности».

Чавес не раз вспоминал, как на первых порах президентства им пытались манипулировать олигархические круги:

«На следующий день после нашей победы меня пригласили на телеканал, хозяевами которого являются представители этой затхлой, но очень могущественной олигархии. Помню, как мне было стыдно и неловко от всех их дифирамбов, от их лести в мой адрес. После этого были обеды, хорошее вино и рождественские тосты, и я терпеливо сносил всё это. До тех пор, пока однажды вечером, в конце декабря 1998 года, ко мне не подошёл один человек, представитель этих слоев, и сказал: „Президент, мы собрались для того, чтобы вам помочь, вот списочек с именами наших кандидатов в министры“. Я читаю список и вижу: на первом месте там министр финансов, министр внешней торговли, потом пониже другие: президент промышленного — государственного — банка, президент „CONATEL“[60] (Национальный совет по телекоммуникациям. — К. С.) — органа, ведующего телеканалами и радиостанциями. Я, естественно, положил эту бумажку в карман и не назначил никого из тех, кого они предложили, никого!»

Наглость олигархов разъярила президента. Ему, Уго Чавесу, занявшему высший государственный пост после тяжёлой борьбы, пытаются диктовать состав кабинета, а следовательно, и политический курс! Ведь многие лица из предложенного «списочка» были скомпрометированы связями с теми, кто десятилетиями «рулил» Четвёртой республикой. Нет, никаких закулисных сделок и никаких «квот»!

Впоследствии Чавес признавал, что олигархам тогда всё-таки удалось обмануть его, «заморочить голову», продвинув в правительство кое-кого из своих людей: «У меня действительно не было большого опыта, я — солдат и потому мало кого знал из этих политических кругов».

Вскоре после избрания Чавес вместе с Марисабель побывал в гостях у «главного олигарха Венесуэлы» Сиснероса, в его летней резиденции «Ла Романа» в Доминиканской Республике. Миллионер очаровал их простотой общения, анекдотическими случаями из своей жизни с участием знаменитостей — политиков, писателей, певцов и артисток. Сиснерос не говорил о делах, ничего не просил для себя. Он сделал щедрые подарки Марисабель, верно определив её уязвимое место. Нетрудно было догадаться, что Сиснерос рассчитывал на её поддержку в решении «кадровых вопросов».

В самом деле, попытки Марисабель «помочь» Сиснеросу не заставили себя ждать: она по-женски безошибочно выбирала минуту для таких «ходатайств», выдвигая весомые обоснования: имярек тебе лично предан и профессионально выделяется на общем фоне. Что ещё требуется? Марисабель проявляла настойчивость. Настолько, что со временем у Чавеса зародились сомнения: не является ли вообще вся эта история с появлением Марисабель в его жизни тонко рассчитанным ходом венесуэльских олигархов?

Подозрения Чавеса о наличии «пятой колонны» олигархии в правительстве подтвердились после того, как его попытались использовать в коррупционных комбинациях. Однажды к Чавесу обратился некий министр, который был включён в правительство по рекомендации «некоторых экономических групп». «Итак, явился тот министр со своими друзьями, — вспоминал Чавес, — и сказал мне, что у его друзей имеются перспективные дела на острове Маргарита. Какие-то важные для страны инвестиции, которые могут создать рабочие места и привлечь другие инвестиции. Им нужно было, чтобы мы дали взаймы несколько миллиардов боливаров, причём под очень низкие проценты. Я им сказал: нет, государственные деньги предназначены не для капиталистов, обращайтесь в частные банки. Деньги из государственных банков (которые, помимо всего, были очень ослаблены и разъедены коррупцией) будут направлены прежде всего на нужды бедняков и средних слоев».

Провал первой попытки не обескуражил олигархов. Были предприняты новые хитроумные «подходы», чтобы, используя точное определение президента, «укротить» его. Матёрые ловкачи, развившие коррупционные таланты в годы Четвёртой республики, при каждом удобном случае настойчиво подсовывали Чавесу хорошо «сформулированные» бумаги с предложением сделок. Они надеялись сыграть на привычной для политических иерархов Венесуэлы струнке — алчности: «Когда они поняли, что простой солдат, каковым я на самом деле являюсь, взял на себя пожизненные обязательства перед народом, тогда они стали говорить „Смерть Чавесу!“ Этап заговоров начался, когда они увидели свой просчёт».

Говоря о «некоторых экономических группах», Чавес имел в виду прежде всего Густаво Сиснероса, действовавшего «тихой сапой» через близких к президенту лиц, в том числе через Луиса Микелену. Первое время Сиснерос воздерживался от просьб, зато не скупился на комплименты и похвалы «стремительно взошедшей политической звезде», устраивал званые обеды и чествования и одновременно — прощупывал, зондировал, искал уязвимые места. В чём может дать слабину «этот выскочка»? На что он падок?

Чавес побывал на приёме, организованном в роскошной, напоминающей дворец эмира вилле Сиснероса в Кантри-Клубе, эксклюзивном районе Каракаса. Об одном из таких приёмов вспоминал политолог Виктор Очоа: «Это правда, что Сиснерос всячески пытался проникнуть в правительство, манипулировать им, но не смог. Я отлично помню, как в дни визита президента Китайской Народной Республики Цзян Цзэминя он пригласил в Венесуэлу Хулио Иглесиаса. Когда в тот вечер Чавес, китайский премьер и Иглесиас начали петь трио, Сиснерос всячески пытался устроить так, чтобы появиться вместе с ними на фото».

Сиснерос со всем своим богатством, подконтрольной прессой, связями в США на самом высоком уровне переоценил своё могущество. Ему не удалось превратить «подполковника» в ещё одну послушную марионетку. После отказа Чавеса идти на компромисс Сиснерос ступил на тропу методичной войны на истощение, подстёгивая и финансируя подготовку заговора против Чавеса. Центральное разведывательное управление США получило в его лице надёжного союзника.

***

Внешнеполитический курс Чавес с самого первого дня начал прокладывать самостоятельно, без традиционной в Венесуэле оглядки на США. Прежде всего он решительно пошёл на сближение с Кубой. На Фиделя можно было положиться во всём. Венесуэлец стал регулярно наведываться в Гавану, вёл с Кастро многочасовые беседы. Враги заявляли, что Чавес «находится под полным влиянием кубинского диктатора», «очарован им», вместе с ним «готовит заговоры против США», «получает конкретные инструкции».

Но «очарование» это было обоюдным. Журналист Игнасио Рамоне спросил однажды Фиделя: «Вы действительно восхищаетесь Уго Чавесом?» — и тот эмоционально подтвердил, что так оно и есть, и назвал Чавеса благородным и исключительно талантливым сыном Венесуэлы, который справедливо гордится своим скромным происхождением — индейскими и негритянскими корнями. Фидель заметил, что всегда с огромным интересом обменивается с Чавесом мнениями и слушает его выступления. Подтверждением этого служит и книга-интервью Рамоне «Сто часов с Фиделем»[61]. Достаточно перелистать её, чтобы убедиться: Кастро постоянно ссылается на беседы с Чавесом, аргументируя свои мнения и оценки.

26 октября 2000 года Фидель Кастро прибыл с официальным визитом в Венесуэлу. В оппозиционной прессе тут же появился комментарий: кубинский лидер «приехал соблазнять Чавеса прелестями социалистической модели развития». В очередной раз Фиделю пришлось убеждать, что таких целей он не ставит: «Чавес не является ни коммунистом, ни социалистом, ни марксистом. Он не является сторонником насилия, это революционер, как Боливар, Марти, Вашингтон и Миранда. Он не является марксистским революционером, я ни разу не слышал от него о том, что он хочет построить в Венесуэле социализм. Чавес — пассионарный человек, как и я. Он всегда настроен на борьбу, на преодоление, он не способен на капитуляцию, и он не кровожаден, не склонен к репрессиям, это человек огромного благородства».

Были подписаны соглашения о сотрудничестве в сфере энергетики, здравоохранения, образования, кубинском содействии в восстановлении сахарных заводов в Венесуэле. Кастро и Чавес подчёркивали: соглашения носят взаимовыгодный характер и направлены на укрепление единства латиноамериканских и карибских стран. Чавес воспользовался случаем, чтобы сообщить о проекте создания энергетического объединения стран региона — Petroamérca. «Мы собираемся не дарить нефть Кубе, а продавать по международным ценам. Не надо впадать в примитивизм периода „холодной войны“, оценивая результаты визита Кастро, — заявил МИД Венесуэлы. — Не стоит возводить железный занавес вокруг острова, сейчас наступило время диалога, расширения контактов, в Европейском союзе все страны поддерживают дипломатические и торговые отношения с Кубой».

Чавес и Кастро подвергли критике процессы глобализации по-американски и доктрину неолиберализма, которая самым разрушительным образом сказалась на экономике латиноамериканских стран.

Во время визита Кастро были предприняты повышенные меры безопасности, поскольку в Венесуэле нашли себе второй дом более двадцати тысяч кубинцев, бежавших с острова после победы революции. В их среде действовали экстремистские группы, использовавшие террор против кубинских учреждений и представителей Кубы. Именно в Венесуэле была задумана, а потом осуществлена на Барбадосе диверсия на борту самолёта кубинской авиакомпании. Бомба взорвалась, когда самолёт летел над морем, погибли все пассажиры и члены экипажа.

Кастро дал Чавесу советы по технике «президентской безопасности»: никогда не сообщать заранее о своих маршрутах, не рисковать понапрасну, участвуя в митингах и манифестациях без надлежащей охраны, тщательно проверять лояльность телохранителей. «Будь настороже, — предупредил Фидель, — против тебя „гусанос“ готовят серьёзную акцию». Следствием этого разговора стало ещё одно соглашение — секретное: о подготовке на Кубе сотрудников службы охраны из числа надёжных венесуэльских военных.

С ноября 2000 года Венесуэла стала основным поставщиком нефти на остров[62]. Фидель Кастро знал, как трудно принимались в PDVSA решения такого рода. Куба испытывала немалые трудности в обеспечении своей экономики энергоресурсами. Блокада, установленная Соединёнными Штатами, была безжалостной, Россия, наследница СССР, утратила интерес к бывшему стратегическому союзнику в Западном полушарии. Её руководство почти уверилось в том, что «режим Кастро» обречён. Чавес видел свой революционный долг в помощи Кубе. Однажды, когда об этом зашла речь, Фидель сказал Чавесу: «Я знаю, что у тебя сейчас много трудностей. Мы можем подождать с нефтью, у нас хватит запаса прочности».

Западной пропагандой распространялся тезис о том, что Фидель «использует» Чавеса, добиваясь от него спасительных для островной экономики нефтепоставок. При этом договорный объём поставок в 53 тысячи баррелей в день враждебной пропагандой «завышался» до восьмидесяти, девяноста, а то и ста с лишним тысяч баррелей. Постоянно эксплуатировался тезис о том, что кубинцы «перепродают» излишки нефти для получения твёрдой валюты.

Отношение США к энергетическому сотрудничеству Венесуэлы с Кубой было резко враждебным: Каракас субсидирует диктаторский режим Кастро! Чавес игнорировал выпады в свой адрес. Более того, он предпринял грандиозное турне по странам, входящим в ОПЕК. В руководящих кругах США поднялась буря негодования, когда Чавес нанёс визит в Багдад. Это был первый визит иностранного президента в Ирак после войны 1991 года. Мировые СМИ облетела «картинка»: Чавес рядом с Саддамом Хусейном, лично управляющим «мерседесом».

Визит Чавеса в Иран носил демонстративно дружеский характер. Иранцы были тронуты словами солидарности, которые прозвучали в речах Чавеса, искренней готовностью развивать связи. В Тегеране был возведён монумент Симону Боливару, в его честь назвали одну из столичных магистралей — улица Либертадора (Освободителя). «Сумасшедший венесуэлец решил подразнить Вашингтон и обязательно поплатится за это» — такими были отклики искушённых политиканов и журналистов, хорошо знающих, что империя умеет наказывать за непослушание. Так, как случилось с панамским президентом Мануэлем Норьегой.

Оппозиция обвинила Чавеса в том, что он «подыгрывает» Гаване, создавая ей под различными предлогами благоприятные условия в сфере нефтепоставок, куда более льготные, чем партнёрам из Центральной Америки и Карибского бассейна. Главному прокурору был направлен запрос по поводу неправомочных действий Чавеса, наносящих ущерб национальному достоянию, и вообще «незаконности» Интегрального соглашения о сотрудничестве с Кубой, заключённого 30 октября 2000 года. Организаторами и координаторами масштабной операции, направленной на подрыв венесуэло-кубинских отношений, особенно в области энергетики, были спецслужбы США.

Со времён диктатора Хуана Гомеса американские компании безраздельно хозяйничали на нефтяных месторождениях Венесуэлы. Диктатор не слишком хорошо понимал, каким богатством наделила природа его огромную «асьенду», и по дешёвке продал «экскременты дьявола» (так называли нефть индейцы) предприимчивым янки. На протяжении XX века Вашингтон считал «чёрное золото» этой южноамериканской страны своим стратегическим резервом. Никакие серьёзные конкуренты не допускались.

В годы Второй мировой войны значительная часть боевой техники американцев заправлялась венесуэльским бензином и керосином. Появление нацистских субмарин в территориальных водах Венесуэлы и острова Кюрасао, где действует крупный нефтеперегонный завод, послужило предлогом для укрепления системы военных баз в Карибском бассейне и на восточном побережье Южной Америки. Охотой за нацистскими шпионами и саботажниками занималось ФБР, получившее соответствующие полномочия от президента Рузвельта, и военная разведка США. Американские агенты не обнаружили в Венесуэле диверсантов Гитлера, но зато получили беспрепятственный доступ во все нефтеносные регионы страны. Какие могут быть секреты между союзниками!

После войны американские разведчики без работы не остались. Они начали бороться с «советской угрозой»! Из Каракаса в Вашингтон пошли тревожные депеши: венесуэльские коммунисты, которых подстрекает Москва, готовят диверсии на нефтяных предприятиях!

В самый разгар этой кампании, в августе 1946 года, советский посол Фома Требин совершил поездку в Сулию, главный нефтяной штат Венесуэлы. Было много протокольных мероприятий, встреч с журналистами, торжественных обедов и ужинов. В честь гостя губернатор штата Фелипе Эрнандес организовал приём в салоне «Яхт-клуба». Венесуэлец произнёс речь, в которой с восхищением отозвался о решающей роли СССР в минувшей войне, его достижениях в мирном строительстве, признанном авторитете генералиссимуса Сталина.

Можно с уверенностью сказать, что в этой поездке комплексы североамериканских компаний «Креоле» и «Мене Гранде» советские дипломаты видели только мельком и издалека. Они даже не подозревали о масштабах шпионско-нефтяной паранойи американцев. Отчеты агентов ФБР были использованы Отделом по нефтяным делам Госдепартамента США в подготовке секретного циркуляра, в котором поездку Требина связали с подготовкой диверсионных акций по дезорганизации системы нефтепоставок в США.

Для подтверждения этого тезиса американские агенты (с 1947 года — ЦРУ) охотно использовали любые слухи и выдумки. Самую настоящую панику вызвали в Вашингтоне «сведения», полученные от одного из информаторов. Он сообщил, что после завершения работы Межамериканской конференции в Боготе «по указанию» из Москвы будет совершён ряд диверсий на нефтяных объектах страны, и предложил провести операцию по проникновению в посольство СССР с целью похищения мифического «сверхсекретного плана развертывания советского саботажа в Венесуэле». По словам информатора, ситуация стала критической, поскольку в подвалах «красной миссии» хранятся ящики с оружием и взрывчаткой, которые вот-вот будут переданы диверсантам.

В 1952 году резидентура ЦРУ через своего проверенного агента Педро Эстраду добилась разрыва дипломатических отношений Венесуэлы с Советским Союзом. Эстраду, который был шефом тайной полиции, наградили американским орденом. В Вашингтоне вздохнули с облегчением: матёрые советские диверсанты и саботажники убрались из страны, наша венесуэльская нефть в безопасности!

Новые проблемы возникли в 1970-х годах, когда Венесуэла решила национализировать углеводороды. Вот когда пришлось по-настоящему напрячься сотрудникам ЦРУ, чтобы не допустить реформистских «перегибов» и снижения динамики энергопоставок в США. В государственной нефтяной компании Венесуэлы (PDVSA) ритмично обновлялась агентура, её работа щедро поощрялась. В списке награждённых — более сотни фамилий!

В 1983 году разразился скандал: в Каракасе арестовали четверых ответственных сотрудников PDVSA, ещё шестеро успели бежать в Соединённые Штаты. Эта «шпионская группа», как их окрестила пресса, имела доступ к секретной информации, которую продавала «на сторону». Следственные органы Венесуэлы установили, что руководители группы имели контакты с посольством США. Но эти факты замяли. Объяснялось это тем, что в феврале 1984 года приступил к исполнению президентских обязанностей Хайме Лусинчи, который не хотел конфликтовать с американцами. Следствие ограничили строгими рамками: участники «группы» всего лишь мошенники, которые использовали служебное положение в целях личного обогащения. Нет никаких оснований для их обвинения в передаче национальных нефтяных секретов «иностранцам».

Неолиберальные веяния 1980-х годов захватили и Венесуэлу. В руководящих политических верхах и среди «меритократов» PDVSA стали готовиться к приватизации компании. Делали это постепенно, поэтапно, приучая венесуэльцев к «назревшей необходимости» передать нефтяную отрасль в частные руки. «Агенты влияния», по рекомендациям ЦРУ, своими публикациями, дискуссиями и «круглыми столами» формировали у венесуэльцев искажённое представление о PDVSA: госкомпания нерентабельна и становится обузой для государства.

В 1996 году для модернизации информационно-технического обслуживания PDVSA «меритократы» привлекли североамериканскую корпорацию SAIC (Science Applications International Corporation), которой открыли доступ ко всей конфиденциальной информации компании. Через спутниковую связь американские эксперты беспрепятственно получали сведения о готовящихся сделках, текущих доходах, ценовой политике, имеющихся резервах и т. п. Венесуэльский публицист Хосе Сант Рос, автор книги «ЦРУ в Венесуэле» (2004), назвал некоторых администраторов SAIC: бывшие министры обороны США Уильям Перри и Мелвин Лэйрд, экс-директора ЦРУ Джон Дейч и Роберт Гейтс, генерал Яспер Уэлч (бывший координатор Национального совета безопасности), адмирал Рэй Инман, бывший директор Национального агентства безопасности. Эту специфическую компанию «технократов плаща и кинжала» трудно заподозрить в симпатиях к боливарианскому правительству. Но отказаться от «контракта» с SAIC стало возможно только после провалившейся забастовки «меритократов» на рубеже 2002–2003 годов, когда новое руководство компании выявило факты саботажа на нефтяных предприятиях PDVSA с помощью электронных сигналов, отданных через спутниковую связь с территории США.

***

Конечно, после всех усилий империи по установлению безраздельного контроля над венесуэльской нефтью энергетическая политика, проводимая Чавесом, не устраивала администрацию Белого дома. Посол Джон Майсто направлял в Госдепартамент телеграммы «успокаивающего» содержания, основываясь на «сигналах», поступавших из ближайшего окружения Чавеса. Лейтмотив этих депеш был такой: «Новоизбранный президент не может обойтись без традиционной для венесуэльских политиков демагогической риторики. Серьёзных проблем для интересов национальной безопасности США Чавес не представляет. Бесперебойные поставки нефти гарантированы».

Убеждённость Майсто в том, что президент Венесуэлы находится под плотным контролем и ему «не дадут» совершить ошибочные шаги, подкреплялась тем, что на некоторых ключевых постах в его правительстве действовали лица с антикоммунистическими взглядами. Назначение этих функционеров являлось для Чавеса компромиссом. Он не хотел с первых же шагов во власти наталкиваться на сопротивление традиционных элит. Постоянная апелляция Чавеса к «заветам прошлого», идейному наследию Освободителя Симона Боливара опасности не представляла. Какое отношение к острым проблемам современности может иметь исторический деятель первой трети XIX века?

О характере отношений Венесуэлы с Соединёнными Штатами в 1999–2000 годах Чавес отзывался положительно: «С Биллом Клинтоном я поддерживал, скажем так, нормальные связи, от президента к президенту, от правительства к правительству. Не было никаких трений в течение двух лет… Трижды мы вели беседы о нефти, наркотрафике, проблеме колумбийских партизан, о свободе слова и почти всегда приходили к какому-либо согласию»[63]. И ещё: «Я всегда ставлю в пример президента Клинтона. Спорные вопросы с Клинтоном? Они у нас возникали, но никогда не было ни малейшей агрессии: ни с американской, ни с нашей стороны»[64].

Приход к власти в США администрации Дж. Буша-младшего, связанного с ультраправыми политическими силами, привёл к резкому ухудшению двусторонних отношений, постоянным «накатам» Вашингтона на Каракас. Стычки происходили по многим проблемным темам. В отсутствии договорённостей американцы обвиняли Чавеса[65]. Раздражение команды Буша определялось, в частности, тем, что прежде Венесуэла никогда не проявляла «строптивости», всегда была в «передовой группе» поддержки американских инициатив на континенте и в других регионах мира.

«Ястребы» в администрации Буша, преисполненные азартного стремления к установлению нового мирового порядка «однополюсного типа», рассматривали операцию по ликвидации «авторитарного режима» в Венесуэле как, в принципе, не слишком сложную. Проведение её было бы с лихвой вознаграждено установлением надёжного контроля над резервами венесуэльской нефти. Первые шаги к этому были сделаны раньше: курс на «интернационализацию» нефтяного комплекса Венесуэлы проводился при активной поддержке руководства PDVSA. Отстранение Чавеса от власти было необходимым условием для завершения нефтяной комбинации по модели «было ваше, стало наше».

Подготовка к свержению Чавеса началась без проволочек. «Зелёный свет» был дан для проведения широкого комплекса мер по дестабилизации, среди которых ведущее место занимала компрометация президента Венесуэлы. Надо ли говорить, что подобный опыт у соответствующих ведомств США был изобильным: Фидель Кастро, Саддам Хусейн, Мануэль Норьега, Ким Ир Сен, Слободан Милошевич, Владимир Путин — список «сатанизированных» лиц можно продолжать и продолжать.

Чавес был удобной целью, с точки зрения американских «спецов», поскольку «по внешнему типажу» напоминал военных диктаторов недалёкого прошлого Латинской Америки.

Глава 15

НОВАЯ КОНСТИТУЦИЯ И ТРАГИЧЕСКИЙ ДЕКАБРЬ 1999 ГОДА

С первых дней правления Чавес пытался осуществлять левоцентристскую программу построения общества социальной справедливости, искоренения нищеты (в то время за порогом бедности жило 87 процентов населения), безработицы и сопутствующих им социальных пороков.

Воздерживаясь от резкой критики базисных устоев капитализма, Чавес тем не менее призывал покончить с доминировавшей в Венесуэле неолиберальной моделью развития. Выход из экономических и социальных трудностей он видел в оптимальном использовании богатейших природных ресурсов страны, подъёме пришедшего в упадок сельского хозяйства, диверсификации промышленности, отказа от «нефтеэкспортной» модели экономики. В этом процессе, считал президент, государство должно играть активную направляющую роль.

Для осуществления этой программы и модернизации государственной системы новая конституция была жизненно необходима. Первый год президентства Чавеса был посвящен выработке и принятию нового Основного закона.

***

Днём рождения Пятой республики стало 15 декабря 1999 года. Страна получила новое название — Боливарианская Республика Венесуэла. Оппозиционные аналитики раскритиковали новую конституцию: она имеет «чрезмерно этатистский характер», открывает «зелёную» дорогу для трансформации Венесуэлы в суперпрезидентскую республику. В числе недостатков конституции упоминались также её политизированность и декларативность.

Новый Основной закон во многом соответствовал заявленным Чавесом реформистским задачам. Он придал значительно бóльшую динамику взаимоотношениям законодательной и исполнительной власти. Двухпалатный парламент был реорганизован в однопалатную Национальную ассамблею, появились разделы о референдумах, о создании двух новых ветвей власти — моральной и электоральной. Президентский срок был увеличен до шести лет с возможностью переизбрания, а президент получил право на назначение своего «вице».

Впервые за последние десятилетия военнослужащие получили доступ к избирательным урнам. Конституция заметно расширила диапазон участия военных в политике и, следовательно, стала инструментом укрепления доверия между гражданским сообществом и армией. Индейцы получили все права как полноценные граждане. В совокупности всё это выводило Боливарианскую конституцию 1999 года на передовые рубежи не только в Латинской Америке, но и во всём мире.

Оппозиция долгое время «не любила» эту конституцию, считала её сделанной «под Чавеса». Только его попытка модифицировать Основной закон под задачи построения «Социализма XXI века» побудила античавистов сплочёнными рядами выступить на её защиту.

***

Декабрь 1999 года… Годовщина победы на президентских выборах и принятие новой конституции были омрачены страшной природной трагедией, на которой потом долго спекулировали недобросовестные оппозиционеры.

Несчастье обрушилось на штат Варгас. Он протянулся по горным склонам вдоль побережья Карибского моря. Столицей штата является портовый город Ла-Гуайра. За ним расположились курортные городки — Макуто, Найгуата и другие, в которых можно было комфортно и недорого отдохнуть на многочисленных пляжах. Там же находились частные яхт-клубы и роскошные отели. На протяжении десятилетий в выходные и праздничные дни эта зона была излюбленным местом отдыха столичных жителей. Когда нет большого движения, от Каракаса до берега моря можно добраться за двадцать пять — тридцать минут.

Трагедия разыгралась 16 декабря 1999 года. Поначалу безобидный дождь перешёл в затяжной ливень, который сутки поливал склоны прибрежного хребта и вызвал сели, каменные обвалы, обрушения катастрофических масштабов. Мелкие горные речушки превратились в бурные грязевые потоки, легко швыряющие огромные валуны. Они сметали со склонов бедняцкие ранчос, обрушивались на курортные города и посёлки. На их месте образовалось обезлюженное пространство: руины домов, вздыбленный асфальт, горы камней. Без преувеличения можно сказать, что вся береговая инфраструктура перестала существовать.

Когда в Мирафлорес поступили первые сведения о трагедии, счёт погибших уже шёл на сотни. Как часто бывает в подобных случаях, в зоне бедствия началось мародёрство. Для оказания помощи пострадавшим, эвакуации людей и наведения порядка Чавес направил в Варгас воинские подразделения, а также полицию и сотрудников DISIP. На Хесуса Урданету, начальника DISIP, Чавес особенно полагался: он человек жёсткий, ответственный, способный сохранять самообладание в самых неблагоприятных обстоятельствах.

Президент доверял ему как себе: Урданета стоял у истоков боливарианского движения, давал клятву под саманом Гюэре, последним сложил оружие 4 февраля. Хесус не подведёт. Его первые телефонные отчёты о положении в Варгасе обнадёживали: да, тяжело, много жертв, разрушения огромны, стихия по-прежнему бушует, жители в панике, криминальные элементы бесчинствуют, но мы берём ситуацию под контроль. Как позже выяснилось, Урданета сильно преувеличивал успехи в наведении порядка. Не исключено, что он стал жертвой дезинформации: его подчинённые были «унаследованы» от Четвёртой республики и полностью доверять им не следовало.

Так или иначе, но это промедление в наведении порядка позволило оппозиции обвинить Чавеса в «пренебрежении» трагедией Варгаса: «Праздновал годовщину прихода к власти и бросил народ в беде!»

События декабря поставили точку на дружбе Чавеса и Урданеты. Каплей, переполнившей чашу терпения президента, стал инцидент с докладом о «поведении» агентов DISIP в драматические дни 15–20 декабря, когда в преступных действиях были уличены сотрудники спецслужбы. Урданета должен был подготовить подробный отчёт об этом, но под любыми предлогами оттягивал эту неприятную обязанность, чтобы защитить свои кадры от уголовного преследования.

Но были и другие основания для разрыва отношений. Коррупция в DISIP к этому времени достигла апогея. С проведением чистки тайной полиции, на чём настаивал Чавес, Урданета не торопился. Более того, он ориентировал её работу на «освещение» деятельности в первую очередь «левых марксистов-экстремистов». Шеф DISIP всегда относился к ним враждебно и оспаривал позицию президента, который, наоборот, считал своими естественными союзниками партии и организации «левее центра», а врагами тех, кто находился «правее центра».

Урданета знал, что идея подготовки доклада о действиях спецслужб в Варгасе исходит от министра иностранных дел X. В. Ранхеля («За рубежом раскручивают кампанию по дискредитации правительства из-за событий в этом штате»). В резкой, на грани вызова, форме Урданета задал Чавесу вопрос о том, какие меры были приняты по недавнему докладу DISIP о «коррупционных действиях» министров Ранхеля и Микелены. Фактически это был шантаж. Чавес всегда остро реагирует на любые формы давления. Рассказывают, что он встал из-за стола, подошёл к Урданете, положил руку ему на плечо и сказал: «Брат Хесус, я не думаю, что мы достигнем согласия таким путём».

В тот же день Урданета был смещён, а на его место назначен капитан Элиэсер Отайса, не раз доказывавший личную преданность Чавесу. Распоряжение президента по расследованию действий DISIP в штате Варгас Отайса был готов выполнить любой ценой, хотя понимал, что его ожидают большие трудности из-за корпоративной солидарности агентов, использования ими оперативных псевдонимов, неприятия многими из них «симпатий к марксизму» на самых верхах правительства. Отайса привлёк к расследованию военную контрразведку (DIM), что, конечно, было воспринято «дисиповцами» как предательский акт со стороны нового начальника.

Честь правительства в Варгасе спасла 42-я бригада Рауля Бадуэля. Ему потребовались сутки, чтобы стабилизировать обстановку в зоне бедствия, пресечь вакханалию грабежей и насилия. Его парашютисты оказывали помощь людям, потерявшим жильё. Тысячи человек были размещены в полевых палатках, получили питание, питьевую воду. Правда, оппозиция и тут нашла, в чём упрекнуть правительство и Бадуэля. Высказывались претензии по поводу «превышения власти» и «нарушения прав человека». Чавес проигнорировал обвинения. Выглядеть «слабым президентом» он не хотел.

Авторитет Бадуэля в глазах Чавеса вырос: вот на кого можно положиться в экстремальных случаях. Росту популярности командира 42-й бригады способствовали телевизионные репортажи. Трогательные сцены: Бадуэль обнимает спасённого старика, протягивает мальчишке булку хлеба, посещает санитарную палатку с пострадавшими людьми, — всё как полагается, армия помогает народу.

Соединённые Штаты предложили свою помощь в ликвидации последствий катастрофы в Варгасе: перебросить инженерные части с необходимой техникой для расчистки завалов. Чавес выразил благодарность, но отказался принять их: справимся своими силами. Вместе с тем он разрешил приезд в зону бедствия кубинским медикам. Не менее 230 специалистов вели работу по оказанию первой помощи раненым, предупреждению эпидемических заболеваний.

***

В соответствии с новым Основным законом нужно было заново избрать президента и парламент. В стране стартовала избирательная кампания. Чавес верил в свою победу, рассчитывал на завоевание большинства мест в парламенте. Теперь всё пойдёт по-другому. Он не допустит в правительство саботажников и скрытых предателей, расставит на ключевые посты в госаппарате преданных ему людей.

В начале февраля 2000 года сторонники Чавеса отпраздновали восьмую годовщину февральского мятежа. Президент заявил: «Наши жертвы не были напрасными». Другой точки зрения придерживались некоторые из его недавних соратников. В день 4 февраля в городе Коро (штат Фалькон) было организовано «альтернативное» празднование, в котором приняли участие Хесус Урданета, не примирившийся с тем, что Чавес отправил его росчерком пера в «политическое небытие», полковник Джоэль Акоста Чиринос, один из основателей «Движения Пятая Республика», а также Франсиско Ариас, влиятельный губернатор штата Сулия. Прибрежный город Коро был выбран для политического «демарша» не напрасно: в его окрестностях в XIX и XX веках не раз начинались различные освободительные «экспедиции».

Главная претензия к Чавесу экс-соратников, командиров 4 февраля 1992 года, состояла в том, что он «позволил» гражданским политикам «узурпировать» революцию, организованную ими, военными. Урданета вновь набросился с критикой на ближайших помощников президента — Хосе Висенте Ранхеля и Луиса Микелену.

Ответ Чавеса был политически взвешенным. Он выразил сожаление по поводу действий прежних соратников, поблагодарил их за вклад в победу Боливарианской революции и с высоты её новых задач разъяснил друзьям-диссидентам очевидное: время изолированных конспиративных групп миновало, боливарианское правительство неустанно трудится в интересах всех венесуэльцев.

Раскол в стане боливарианцев породил слухи о возможности военного переворота. Но они раздувались искусственно. Главным сюжетом политических баталий в феврале — мае 2000 года были выборы в соответствии с новой Боливарианской конституцией. Венесуэльцы должны были избрать президента, 165 депутатов Национальной ассамблеи, губернаторов 23 штатов и несколько десятков алькальдов — городских руководителей.

В борьбе за пост президента главным конкурентом Уго Чавеса стал Франсиско Ариас. Он был популярен в Сулии, своём родном штате, но в других регионах страны обладал меньшим уровнем поддержки. Компенсировать отставание в президентской гонке Ариас пытался с помощью «личностных» выпадов в адрес соперника. Самыми обидными были намёки на «тревожное психическое здоровье» Чавеса, его «чудовищный эгоцентризм», «явную неспособность» управлять страной.

Публичная реакция Чавеса на подобные выпады была острой и безапелляционной. Но «за кулисами» он старался не рвать окончательно с теми, кто стоял у истоков боливарианского процесса, его собственной революционной биографии. Чавес выдерживал паузу, чтобы негативные эмоции притихли, и находил подходящий повод для зондирующего (примирительного) звонка. Так было со многими, так было и с Ариасом. Какой бы остроты ни достигала их полемика, они иногда встречались и, «не поступаясь принципами», обсуждали текущие политические процессы. Ариас дважды побеждал на выборах губернатора штата Сулия (в 1995 и 1998 годах). Потом пошли поражения. После нескольких лет политических провалов Ариас решил вернуться в команду Чавеса. Вначале он был назначен послом в ООН, затем получил пост заместителя министра иностранных дел по странам Латинской Америки и Карибского бассейна.

***

В рядах «Движения Пятая Республика» завязалась нешуточная борьба за выдвижение кандидатами на должности губернаторов и алькальдов. Луис Микелена пытался добиться сбалансированного соотношения между «гражданскими» и «военными» кандидатами. Обиженных претендентов было много, и они начали атаку на Микелену, обвиняя его в различных грехах — от коррупции до непотизма. Чавес поддержал Микелену, объявив его «незаменимым членом правительства».

Проведение всеобщих выборов планировалось на 28 мая 2000 года. Однако Чавес настоял, чтобы их перенесли на 30 июля. Основанием для этого стала плохая подготовленность избирателей к голосованию электронными карточками по новой системе[66].

На выборах Чавес одержал бесспорную, ошеломившую оппозицию победу, получив 59 процентов голосов. За Ариаса проголосовало 38 процентов венесуэльцев, пришедших к урнам. Чависты добились победы в парламенте — 93 места из 165. Более половины губернаторских постов были завоёваны сторонниками Чавеса. Алькальдом Каракаса тоже стал чавист. За ходом голосования следили 250 иностранных наблюдателей. Большинство из них — от Организации американских государств (ОАГ) и Центра Картера. Серьёзных сбоев и нарушений наблюдатели не выявили, выборы были признаны состоявшимися.

Разумеется, перспектива шестилетнего правления Чавеса, которому оппозиция уже навесила ярлык «сумасшедшего», была встречена венесуэльской олигархией враждебно. Ничего хорошего от него теперь не ждали: он всё чаще «предостерегал» бизнесменов, призывал их «делиться» доходами с народом, грозил землевладельцам высокими налогами, а в перспективе — изъятием пустующих земель. А его заявления о продолжении в стране «мирной революции» и обещание вечной дружбы с Кастро? Или указ об увеличении минимальной зарплаты в стране на целых 20 процентов? Популизма всё больше, порядка всё меньше! Надо спасать капиталы и спасать Венесуэлу![67] В те апофеозные для Чавеса дни мультимиллионер Сиснерос поклялся сделать всё, что в его силах, чтобы максимально «урезать» президентский срок неподкупного «подполковника». Сиснерос стал главным (закулисным) лидером оппозиции. Чавес довольно быстро разобрался в том, кто именно стоит за поэтапной дестабилизацией в стране, но объявил об этом во всеуслышание только в дни «нефтяной забастовки» конца 2002-го — начала 2003 года, назвав Сиснероса «фашистом», «путчистом», «главным ответственным за то, что происходит в Венесуэле»: «Господин Густаво Сиснерос заявлял там, на кое-каких собраниях, в других частях света, что он не успокоится, пока Уго Чавес не уйдёт с поста или не умрёт. Но господин Сиснерос ошибается, могут пройти тысячи лет, он может выбросить все свои деньги, может привлечь все свои связи в мире, но здесь речь идёт не об Уго Чавесе, здесь речь идёт о народе и о стране, которая зовется Венесуэла! Так что мы, боливарианцы, мы, революционеры, не боимся угроз никакого олигарха, сколько бы денег у него ни было и какой бы властью он, по его мнению, ни обладал».

***

В то время Чавеса больше всего беспокоило положение дел в нефтяной отрасли. Государственная компания PDVSA за годы Четвёртой республики приобрела такую степень «самостоятельности» и «независимости» от правительства, что получить достоверную информацию о положении дел в ней было невозможно. Компанию узурпировало её руководство, причём создавалось впечатление, что оно больше ориентировалось на интересы Соединённых Штатов, чем Венесуэлы.

«Это самое настоящее государство в государстве, — мрачно констатировал Чавес, обсуждая ситуацию с министром энергетики Али Родригесом. — Меня не посвящают в дела PDVSA под самыми смешными предлогами. Я не могу связаться с управляющими компании, они постоянно отсутствуют. На мои запросы они сообщают заведомо искажённую информацию, указывают на нерентабельность отрасли, отсутствие инвестиций, необходимость дальнейшей интернационализации. Так называемая „интернационализация“ — всего лишь хитрый приём для вручения PDVSA иностранным компаниям. Узурпаторы нефти создают для этого необходимые условия. Поступления в госказну от продажи нефти за последние годы постоянно сокращаются. Среди государственных компаний в Латинской Америке мы стоим на последнем месте по рентабельности. Поставки нефти в США сопровождаются неоправданными льготами и, попутно, — лазейками для махинаций. Если будем медлить, страна останется без главного источника существования. Необходимо положить этому конец».

Али Родригес был согласен с президентом по всем пунктам претензий к PDVSA. Его собственные отношения с руководством компании были ничем не лучше. «Олигархическая нефтекратия» держала министра энергетики на скудном информационном пайке, сама решала, что ему можно знать, а что нет. Попытки министерства провести ревизию в компании натыкались на глухое сопротивление. «Нефтекраты» провоцировали недовольство рабочих и служащих, что привело к первой крупной забастовке в период президентства Чавеса в этой стратегически важной отрасли.

Чтобы нормализовать обстановку в PDVSA, Чавес отправил в отставку её президента Эктора Сиавальдини и в октябре 2000 года назначил президентом компании генерала Гуайкайпуро Ламеду, прежде не имевшего отношения к нефтяной отрасли. Ламеда был выпускником Военной академии (1974). Для совершенствования профессиональных навыков его командировали на учебу в Тихоокеанский университет (США, Калифорния), где он получил диплом инженера-электрика. Позднее были курсы при Генеральном штабе и высшей школе командного состава ВС США, работа в министерстве обороны Венесуэлы и руководство правительственным бюджетным управлением. Назначение на пост президента PDVSA Ламеда описал так: «Однажды Чавес позвонил мне в управление и сказал: „Нам надо переговорить. Немедленно приезжай ко мне в 'Касону'“ — и бросил трубку. Я тут же отправился в резиденцию президента. Каково было моё удивление, когда Чавес сказал мне буквально следующее: „Я нуждаюсь в твоей помощи. Для меня ты — лучший кандидат на пост главы PDVSA“. Конечно, я не стал его спрашивать, почему он выбрал именно меня».

Вспоминая о Чавесе тех лет, Ламеда старается быть объективным: «Я с уважением относился и отношусь к нему как к человеку, способному сочувствовать и сопереживать. Он искренне стремится к тому, чтобы помочь беднякам выбраться из ситуации нищеты и отверженности. Им был разработан план действий, который казался мне полезным и удачно составленным. Я поддержал его. Стратегия была направлена на то, чтобы восстановить (справедливые) цены на нефть и сохранять их на достаточно высоком уровне в течение, по меньшей мере, трёх лет. За этот период мы могли бы инвестировать в различные сферы экономики нефтяные сверхдоходы. Второй задачей была модернизация государства: управленческий аппарат нужно было сократить, повысить его эффективность, покончить с коррупцией. Третьим элементом плана было привлечение вооружённых сил сроком на год для решения назревших социальных проблем. Вовлечение армии позволило бы показать, что правительство озабочено даже самыми малыми народными требованиями и проблемами. Эта идея принадлежала Чавесу, который присвоил ей название „План Боливар-2000“».

Как показали дальнейшие события, Ламеда сохранял лояльность президенту только до определённого момента. Он не разделял боливарианской программы Чавеса. С первых же дней в PDVSA Ламеда стал ориентироваться на сотрудников с правоконсервативными взглядами, которые не скрывали своей оппозиционности. Участились встречи Ламеды с «критически настроенными» генералами из высшего армейского командования — Эфраином Васкесом, Мануэлем Росендо и другими. Новый президент PDVSA не одобрял «прокубинских тенденций» Чавеса, хотя на первых порах воздерживался от полемики с ним по этому вопросу. Дружба с кубинцами, был уверен Ламеда, рано или поздно приведёт к конфликту с Соединёнными Штатами, главным потребителем венесуэльских энергоресурсов.

Под различными «служебными» предлогами контакт с Ламедой поддерживали представители посольства США. Они поощряли и по возможности «корректировали» его работу в PDVSA. Американцы не скрывали, что они заинтересованы в скорейшем разрыве энергетических соглашений с Кубой, выходе Венесуэлы из ОПЕК, отказе от принятия нового закона по нефти и газу

***

В апреле 2001 года Чавес вновь проявил свой бойцовский характер на международной арене. Выступая на Третьем саммите стран Западного полушария в Квебеке (по настоянию США Куба не была допущена), Чавес пошёл «вразрез» со сценарием, который был подготовлен Вашингтоном для «единодушного» одобрения латиноамериканскими и карибекими президентами сроков и параметров создания Межамериканской зоны свободной торговли (ALCA[68]). Чавес призвал пересмотреть заявленные в итоговом документе цели: «гигантская асимметрия в уровне социально-экономического развития стран региона» — есть и будет главным препятствием для успеха такой интеграции.

В гордом одиночестве Чавес пошёл на диссонирующий поступок: итоговый документ саммита он единственный подписал с оговорками, выразив несогласие с намеченной в нём хронограммой создания ALCA. Заявленный на саммите 2005 год выглядел нереальным сроком, а спешка Вашингтона в реализации проекта казалась Чавесу подозрительной. Создавалось впечатление, что американцы изо всех сил стремятся загнать страны Латинской Америки в проект, где доминирующая роль будет принадлежать Соединённым Штатам. Предлог, как всегда, вдохновляющий и альтруистичный: достижение в Западном полушарии всеобщего процветания и благоденствия. На самом деле ALCA, по мнению не только Чавеса, но и других латиноамериканцев, была неоколониальной ловушкой!

Чавес вспоминал, что «за кулисами» форума многие делегаты поздравили его с мужественным поступком, отказом «плыть по течению»: «В то время я, практически в одиночку, сопротивлялся диктату США в Западном полушарии, никто из моих коллег не хотел ссориться с американцами».

О неоколониальном подтексте интеграции по «проекту США» предупреждал латиноамериканцев Фидель Кастро. Тенденция неприятия ALCA постепенно вызревала в Бразилии, где считали проект миной замедленного действия под интеграционные процессы в Южной Америке. Инициатива Чавеса была очень кстати: особое мнение Венесуэлы стимулировало новые дискуссии и дебаты вокруг злободневной проблемы.

Глава 16

ПЕРВЫЙ ВИЗИТ В МОСКВУ

В начальный период своего президентства Чавес воздерживался от радикальных заявлений на международные темы, приглядывался, изучал обстановку в мире. Только в 2000 году, после второй избирательной кампании, внешняя политика Чавеса обрела конкретные очертания. В «Плане экономического и социального развития на 2001–2007 гг.» подчёркивалось, что Венесуэла намерена бороться за построение многополярного мира и создание взаимовыгодных альянсов с такими странами, как Китай, Россия, Индия, Франция, за укрепление отношений с нефтедобывающими государствами Азии и Африки. Особо выделялось развитие союзнических отношений с Кубой, вопреки всем попыткам Вашингтона помешать этому. Помощь Кубы могла стать решающей для выживания Боливарианской революции.

Планом предусматривалось, что связи с Соединёнными Штатами будут ориентированы на торгово-экономическую сферу, с акцентом на энергетику. В число важных направлений во внешней политике были включены соседи Венесуэлы — Колумбия, Бразилия, страны Карибского бассейна.

Для себя Чавес неизменно выделял развитие отношений Венесуэлы с Россией. В беседах со своими министрами иностранных дел (они менялись часто) он всегда подчёркивал, что для России восстановление статуса мировой державы — вопрос времени. Венесуэла должна последовательно налаживать многовекторные связи с этой далёкой евразийской страной, без которой невозможно построение сбалансированной международной системы.

Послом в Россию Чавес назначил Франсиско Мьереса. Министр иностранных дел Луис Альфонсо Давила считал, что на этом посту интересам Венесуэлы более соответствовал бы «карьерный дипломат с опытом работы в западных странах». Давила мотивировал свою позицию тем, что Россия стала капиталистической страной и что даже Куба полностью изменила свою политику на российском направлении. Переубедить президента не удалось.

Мьерес вручил верительные грамоты Владимиру Путину 9 ноября 2000 года. Президент России заявил, что удовлетворён динамикой политического диалога между Москвой и Каракасом, взаимодействием в экономической сфере, особенно по нефтяной и энергетической проблематике. Личное знакомство Уго Чавеса и Владимира Путина состоялось в сентябре 2000 года в Нью-Йорке, в дни работы «Саммита Тысячелетия». Путин «интуитивно вычислил родственную душу», — метко заметил кто-то из политологов. Тогда-то и была затронута тема придания двусторонним межгосударственным отношениям нового импульса. Через некоторое время в Каракас пришло приглашение российского руководства посетить Москву с официальным визитом. В беседе с Мьересом В. Путин сказал, что помнит о тёплой и сердечной беседе с Уго Чавесом в Нью-Йорке: «Мы ждём его визита в Россию».

Для Давилы Мьерес был «слишком левым и радикальным». Взаимное недоброжелательство стало проявляться с первых дней работы посла в Москве. Давила не доверял его информации, считал её «идеологизированной», «слишком антиамериканской». При каждом удобном случае министр выражал сомнение в объективности посла: «Он слишком долго жил и работал в России!»

Мьерес не скрывал своей любви к «стране дипломатического пребывания», подчёркивал, что верит в её будущее, и в своих депешах убеждал МИД Венесуэлы, что развитие взаимовыгодных отношений с Россией, несмотря на её временные трудности, геостратегически неизбежно. «Россия — это реальный „полюс силы“, она должна стать для Венесуэлы опорной страной, чтобы успешно противостоять империалистическим планам, — доказывал Мьерес. — Россия обладает внушительным военным потенциалом, который позволяет ей на равных говорить с Соединёнными Штатами. Москва борется за многополярный мир, сотрудничает с Китаем и другими странами для достижения этой цели. Эффективность защиты суверенитета и независимости Венесуэлы — в реализации широкой программы сотрудничества с Россией».

Для Мьереса было очевидным, что в сфере защиты своих энергетических интересов Венесуэле выгодно иметь Россию союзником, а не конкурентом. Россия тоже ищет союзников, надо как можно скорее протянуть друг другу руки. Западные страны и транснациональные компании делают всё, для того чтобы подчинить Россию, завладеть её ресурсами. Мьерес сообщал в Каракас, что главные нефтяные баталии на постсоветском пространстве развёртываются на Кавказе и бассейне Каспийского моря. Борьба идет за установление контроля над углеводородами России, Азербайджана, Казахстана, Туркменистана и Узбекистана. Если это Западу удастся, он создаст сильнейшую конкуренцию странам ОПЕК, повлияет на снижение нефтяных цен. По этой причине в регион зачастили американцы — Клинтон, Олбрайт, военные чины, руководители ЦРУ и ФБР. Соединённые Штаты намерены создать свою зону исключительного влияния, используя все доступные средства влияния и воздействия. «Трубы» должны проходить где угодно, но не через территорию России, Ирана и Ирака, причём две последние страны представляют миру как опасных «изгоев», чтобы внести раскол между членами ОПЕК. По мнению Мьереса, это во многом удаётся, в том числе из-за трусливой позиции Саудовской Аравии и Арабских Эмиратов.

Мьерес призывал тщательно изучать проблемы этих регионов, от которых, по его словам, «рано или поздно будет самым решающим образом зависеть судьба Венесуэлы». «Существует вакуум знания протекающих там процессов, — подчёркивал Мьерес, — и виноваты в этом среди прочих — PDVSA и наш неповоротливый МИД».

***

Из-за «саботажа» Давилы до Чавеса доходили далеко не все телеграммы Мьереса. По этой причине посол нередко прибегал к печатным органам Венесуэлы, чтобы напомнить о себе, высказаться по злободневным вопросам двусторонних отношений. О глубине аналитических докладов Мьереса в Каракас можно судить по циклу статей, опубликованных им в еженедельнике «Расон». Вот одна из них под названием «Русские сложности» (12 ноября 2000):

«Если и есть место, откуда можно уловить невообразимые сложности, происходящие из-за противостояния двух господствующих тенденций в современном мире (одна — финансовая и коммуникационная глобализация, другая — увеличение числа национальных государств, что можно назвать балканизацией), то это как раз Россия. Она находится в самом центре региона, который в наибольшей степени затронут обеими противостоящими тенденциями.

Поэтому здесь обстоятельства не столь простые. Например, стоит обратить внимание на то, что последнее решение ОПЕК увеличить объём производства в ноябре, четвертое увеличение за 2000 год, здесь прошло как бы незамеченным. Информации об ОПЕК в СМИ появляется мало, причём во враждебной и искажённой интерпретации. Также не слишком благоприятны версии и суждения о Венесуэле и Чавесе. В еженедельнике „Итоги“, ассоциированном с журналом „Ньюсуик“, преобладает западное видение (проблем). Я направил им письмо, в котором расставил некоторые точки над „и“, которые до сегодняшнего дня не принимались во внимание.

Участие русского министра энергетики Александра Гаврина в саммите ОПЕК подавалось как малозначащий шаг; подвижки в сторону возможной интеграции в ОПЕК — это, мол, типичный демагогический финт. Наоборот, все усилия Европейского союза направлены сейчас на втягивание России в „Европейскую энергетическую хартию“ в качестве важного поставщика энергии, прежде всего газа, в Европу. Но — внимание! — дешёвого газа, в условиях „свободной конкуренции“, стимулируя увеличение числа предприятий-поставщиков. Такой была центральная тема последней встречи Путина с Европейским союзом в Париже. К этому добавляется первостепенная роль России в снабжении газом стран-соседей из Центральной Европы и СНГ (Украина, Белоруссия). В итоге, речь идёт о выделении России роли, альтернативной ОПЕК, по поставкам газа на их собственный рынок, но по самым низким тарифам, чтобы притормаживать цены на нефть. Этот крупномасштабный манёвр ЕС может поначалу показаться очень привлекательным для России, хотя бы потому, что снижает значение „Каспийской схемы“. Кроме того, он мог бы „обеспечить“ широкий спрос на главный ресурс России. Однако в случае принятия западных условий может быть развязана конкуренция цен на газ и нефть, которая в результате нанесёт ущерб странам — членам ОПЕК, России и даже правительствам Каспийского бассейна. Пользу из этого извлечёт Запад и его крупные транснациональные компании.

Поэтому надо иметь рациональное объяснение тем преимуществам, которые получит Россия от сотрудничества с ОПЕК, учитывая опасения, которые у неё возникают из-за необходимости расширения производства углеводородов и с контролем ОПЕК над объёмами производства нефти. На деле для России увеличение её добычи является восстановлением уровня, который имелся раньше. Но существует также вопрос о газе, который жизненно важен для России. Перед лицом европейских искушений, которые могут привести к удешевлению цен на газ, должно оставаться предельно ясным, что достаточно высокая стоимость нефти, такая как сейчас, может гарантировать рентабельность газа. Если же на рынок будут выброшены огромные объёмы очень дешёвого газа, конечный результат будет негативным для производителей и того и другого».

***

В близком окружении Чавеса не все поддержали его намерение наладить многовекторные отношения с Россией. Один из аргументов противников подобного курса: правительство ещё не окрепло, слишком много задач на внутреннем фронте. Против поездки президента в Москву выступал министр обороны Рауль Саласар. Он считал, что при подготовке визита неизбежно будет «пропагандистски раздута» тема военно-технического сотрудничества двух стран и США обязательно выразят недовольство «недружественной политикой» Венесуэлы. Стоит ли дразнить их «красной тряпкой» военного сближения с Москвой? У гринго есть мощные рычаги давления: в частности, откажут в поставках запасных частей для самолётов F-16 и другой военной техники, изготовленной в США. Чавес возразил министру, напомнив ему, что речь идёт о стратегических интересах Венесуэлы, а не «предполагаемых эмоциях Пентагона».

Впоследствии причины такой «проамериканской» настойчивости Саласара станут Чавесу понятны. От одной «дружественной страны» поступили данные, что Саласар сотрудничал с военной разведкой США как в бытность министром обороны, так и в должности посла Венесуэлы в Испании. В распоряжение DISIP поступила ведомость о регулярных денежных выплатах американской военной разведки своему высокопоставленному агенту, а также другие компрометирующие материалы[69].

В более мягкой форме эту позицию — «не дразнить американцев» — отстаивал на совещаниях с Чавесом министр иностранных дел Давила: «Вопрос о закупках нового оружия и военной техники для нас не актуален. Было бы грубой ошибкой тратить средства на закупки вооружений, не решив массу социальных проблем. Венесуэле целесообразно сокращать расходы на оборонные нужды, уделять повышенное внимание обслуживанию и модернизации уже имеющихся в её распоряжении вооружений и военной техники. Нельзя забывать и о нашей инициативе на „Саммите Америк“ в Квебеке: договориться всем странам Западного полушария о сокращении трат на оборону на 20 процентов и направлении этих средств на решение социальных проблем региона».

Чавес понимал, что его министры были сторонниками сохранения и укрепления военного сотрудничества с Соединёнными Штатами. Мыслят по старинке. Не хотят «дразнить» американцев, не понимая, что это в корне ошибочная позиция. Достаточно вспомнить, как США подвели Аргентину во время Мальвинского кризиса, без колебаний встав на сторону англичан. У него, Чавеса, нет сомнений: военная ориентация на Вашингтон угрожает национальной безопасности Венесуэлы. Как бы его ни убеждали, какие аргументы ни использовали, он не будет слепо следовать прежнему курсу на «привилегированное» военно-техническое сотрудничество с Соединёнными Штатами.

На вооружении венесуэльской армии почти полвека находятся винтовки FAL бельгийского производства. Несчастных случаев из-за них среди военнослужащих всё больше, в том числе с фатальным исходом. Сильно устарел вертолётный парк, аппараты «Белл» различных модификаций разбиваются без видимых причин, и это тоже — ненужные человеческие жертвы. Не лучшим образом обстоят дела в авиации и на флоте. Вопрос о модернизации вооружений давно назрел. Но Госдепартамент и Пентагон реагируют на все обращения Венесуэлы по этому поводу с подчёркнутым равнодушием. Дают понять, что недовольны политикой Чавеса, его наметившимся сближением со странами «оси зла», ориентацией на Кубу.

Необходимо найти надёжных поставщиков современного автоматического стрелкового оружия. Пора обновлять вертолётный парк, как бы тяжело это ни было для страны в финансовом отношении. Кто-то недавно рассказывал, что в Колумбии авиатехника из России хорошо зарекомендовала себя, особенно вертолёты «МИ» различных моделей и модификаций, которые можно использовать как в военных, так и в гражданских целях. Надо навести справки, так ли это, и последовать опыту колумбийцев…

***

В России и Венесуэле начали готовиться к визиту Чавеса в Москву. Симптоматично, что одновременно в средствах массовой информации Венесуэлы и соседних с ней стран, как по заказу, началась кампания по компрометации российского оружия. Организаторы её договорились до того, что Чавес якобы уже направил в Москву секретную миссию, главной задачей которой было «договориться» о строительстве в Венесуэле русской ракетной базы. «Новость» обсуждали на всех уровнях. Бригадный генерал Висконти Осорио, возглавлявший тогда Управление по вооружениям (DARFA), учреждение, определяющее стратегию закупок оружия, заявил, что российский военный материал «отстал» от современных требований на 25–30 лет и является, по сути, «железной рухлядью». Такие же слова использовал бывший министр иностранных дел Венесуэлы Симон Консалви, который был в 2001–2002 годах консультантом посольства США в Каракасе: «Россия — отсталая страна, что она может нам дать? Железную рухлядь? Единственное, чем располагает Россия, — это железная рухлядь».

Накануне поездки Чавеса в Россию министерство обороны возглавил Хосе Висенте Ранхель. Это он был направлен, отнюдь не секретно, в Москву для выяснения российских возможностей по поставкам современных вооружений в Венесуэлу[70]. Ранхель встретился со своим коллегой Сергеем Ивановым, посетил несколько «номерных» предприятий и военных полигонов, на которых ему была продемонстрирована огневая мощь и технологическая продвинутость «железной рухляди». Были подписаны соглашения, ориентирующие на динамичное развитие отношений в сфере военно-технических связей. Ранхель весьма похвально отозвался о российских образцах вооружений.

Однако внутренние конфликты в Венесуэле, которые исподтишка раздувались Соединёнными Штатами, затянули реализацию соглашений почти на два года. Надо ли говорить, что попытки Вашингтона как можно быстрее «свалить» Чавеса были вызваны тем, что он намеревался открыть двери страны для российского оружия, а это стратегической концепцией США для континента не предусматривалось: в Латинской Америке унификация вооружений, военной формы, уставов, подготовки — всё должно осуществляться по стандартам Пентагона.

Поэтому уничижительные выпады СМИ в адрес российских вооружений не прекращались и после заявлений Ранхеля. «Подсказывались» предпочтительные для Венесуэлы партнёры в сфере ВТС: США и Израиль, на худой конец Франция, Германия и Испания. В отношении закупок стрелкового оружия была запущена такая версия-рекомендация: «Итак, решено, Венесуэла не купит автомат АК-47, русский вариант американской винтовки FAL. Министерство обороны склоняется вести переговоры по приобретению этого типа оружия с изготовителями в Сингапуре или Израиле. Оценка вариантов была проведена широкая, первое место заняла немецкая винтовка НК, но проблема с нею состоит в том, что немцы не гарантируют передачи технологии. Отсюда нынешнее стремление вести переговоры с Сингапуром и Израилем. Техническая экспертиза поставила русскую винтовку на шестую позицию по всем показателям».

Венесуэльские генералы, мнение которых Чавес не мог игнорировать при решении вопроса о приобретении вооружений, усиленно обрабатывались представителями военного атташата США. Они имели свои помещения в штабе вооружённых сил в Форте Тьюна, могли ежедневно и без помех общаться с венесуэльскими офицерами. Об этих сеансах «воздействия» стало известно Чавесу. Он возмутился, дал указание Хосе Висенте Ранхелю «покончить с этим безобразием».

Ранхель встретился с Донной Хринак, послом США, и поставил перед ней вопрос ребром: место военного атташата в посольстве, а не в Форте Тьюна. Пора возвращаться под посольскую крышу. Через несколько дней Хринак и шеф военной миссии США нанесли Ранхелю ещё один визит. Они были настроены решительно.

— Никакого переезда быть не может. Это помешает работе атташата.

— Распоряжение дано президентом. Американские военные должны покинуть Форт Тьюна.

— Этого не может быть! — возмутилась Хринак.

— Именно так оно и есть. Я говорю серьёзно, очень серьёзно.

— Это решение вызовет негативные последствия.

— Любые, какие вы хотите, любые, — спокойно ответил Ранхель. Потом, сделав паузу, добавил: — Мы можем сохранить ваш офис только на основе взаимности, то есть в ответ на открытие военной миссии Венесуэлы в Пентагоне. В таком случае не будет никакой проблемы с сохранением вашего представительства здесь, в Форте Тьюна.

— Нами такое не практикуется.

— Как раз этого мы и добиваемся. Это новая концепция, которая используется вооружёнными силами Венесуэлы. У нас здесь (в Форте Тьюна. — К. С.) не допускаются ни кубинские, ни французские, ни итальянские, ни североамериканские миссии.

События 2001–2002 годов не позволили Чавесу решить вопрос с американским военным «офисом» в Форте Тьюна. К нему вернулись после попытки переворота. Урок был усвоен: нельзя допускать заклятых врагов в самый центр управления вооружёнными силами Боливарианской республики.

Подготовка первого — и потому принципиально важного! — визита Чавеса потребовала от российского МИДа и посольства России в Каракасе значительных усилий. Согласования различных аспектов визита, особенно его программной части, текстов соглашений, которые планировались к подписанию, не всегда шли легко, особенно в министерстве иностранных дел Венесуэлы, которое во многом сохраняло инерционность и консерватизм внешней политики, проводившейся Четвёртой республикой. Россия воспринималась в МИДе как некая ухудшенная копия Советского Союза, отношение к которому традиционно выстраивалось через призму подходов Соединённых Штатов.

Преодолевать старые штампы пришлось послу России в Венесуэле Алексею Ермакову. Именно при Ермакове был создан резерв прочности в российско-венесуэльских отношениях, и позднее Чавес не без сожаления воспринял известие о возвращении дипломата на родину. Чавес видел в нём искреннего сторонника сближения двух государств и установления союзнических отношений между ними. Высшая награда Венесуэлы — Орден Либертадора первого класса — стала признанием заслуг посла России[71].

***

Чавес прибыл в Москву 14 мая 2001 года. Те, кто присутствовал на церемонии в Кремле, единодушно свидетельствуют: встреча отличалась повышенной эмоциональностью. После крепкого рукопожатия венесуэлец сказал, что очень взволнован и рад новой возможности личного общения с президентом России. Тут же последовал характерный для Чавеса переход на неформальную тему:

— Как ваше дзюдо? Сам я увлекаюсь бейсболом.

Путин отреагировал моментально:

— Бейсбол — игра, производная от русской лапты.

Это был удачный ответ: надо же, венесуэльский президент многие годы играет в бейсбол, не подозревая, что игра эта — практически русская.

Столь непринуждённый обмен репликами определил дружественный и конструктивный ход переговоров. Чавеса очень тронуло, что Путин преподнёс ему изданный на русском языке дневник предтечи независимости Венесуэлы Франсиско де Миранды[72]

Чавес был доволен результатом доверительной беседы тет-а-тет: президент России оставил «за скобками» факты возрастающей внутриполитической нестабильности в Венесуэле (это, мол, преходяще), подчеркнул стремление к «развитию взаимодействия по всем направлениям». На совместной пресс-конференции Путин, в частности, сказал: «Мы рассматриваем Венесуэлу как влиятельное и авторитетное государство в Латинской Америке, серьёзного участника клуба нефтяных держав. Мы рассматриваем наше сотрудничество как важнейший элемент взаимодействия с Латинской Америкой в целом. Господин Чавес относится к новому поколению латиноамериканских политиков, политиков, которые точно, ясно и очень конкретно понимают и последовательно отстаивают национальные интересы своих государств. Нас объединяет общее стремление к тому, чтобы современный мир на пороге нового тысячелетия был более демократичным, более безопасным. Предметные прагматические вопросы были в центре нашего сегодняшнего обсуждения. Мы имеем значительный интерес и к интеграционным процессам на латиноамериканском континенте. Мы с президентом обсуждали вопросы участия нашей страны в этих процессах с учётом того, что в них Венесуэла является в значительной степени лидером»[73].

На вопрос журналиста, готовы ли обе страны к согласованию своей энергетической политики на международной арене, Путин ответил:

«Это приоритетная сфера взаимодействия для нас. И она очень конкретна. Такое взаимодействие не только возможно, но оно для нас необходимо, потому что сегодня Венесуэла является председателем в ОПЕК, а Россия является одним из крупнейших производителей нефти в мире. И в силу того, что и Венесуэла, и Россия являются странами, в объёме экономики которых этот сектор определяющий, направление сотрудничества следующее. Во-первых, согласование нашей политики в сфере ценообразования. Второе — инвестиционная деятельность. И, в-третьих, — широкий информационный обмен в вышеуказанной сфере. Можно сказать, что у нас по одному из принципиальных вопросов — проблеме ценообразования — единые подходы с господином Президентом. Мы исходим из того, что для потребителей нефтепродуктов цены должны быть приемлемыми и они должны иметь возможность прогнозировать события в этой сфере и прогнозировать развитие своих собственных экономик с одной стороны, а с другой, для самих производителей нефти цены, конечно, должны быть справедливыми. Мы сегодня согласились с предложением господина Президента, с которым он выступил в ходе переговоров, и внесли дополнения в текст нашего совместного Заявления: договорились создать рабочую комиссию высокого уровня, которая будет обсуждать эту (энергетическую), а также другие проблемы двустороннего сотрудничества. Это очень важная инициатива, и я хочу поблагодарить за это господина Президента»[74].

Прощаясь, Чавес назвал Путина братом и заверил его: «Мы пойдем вместе и навсегда»…

По мнению Чавеса, которое он высказал на заключительной пресс-конференции, его визит в Москву положил начало «стратегическому союзу, который, несомненно, окажет влияние на геополитику»[75].

Ужин, который прошёл в посольстве России 19 июля 2001 года, долго обсуждался в дипломатических кругах. О посещении президентом Чавесом российской миссии стало известно в тот же день. Она расположена на живописной улочке Лас Ломас де Лас Мерседес, круто уходящей в гору. На каменной ограде неподалёку от въездных ворот сияет медная табличка с надписью «Quinta Soyuz», сохранившаяся ещё со времён Советского Союза. По улочке постоянно снуют автомашины с дипломатическими номерами: выше, в горах, находится десятка два посольств, в том числе Соединённых Штатов, персонал которого насчитывает более двухсот человек. Так что «зафиксировать» продолжительность этого визита проблемы не представило. Но вопросы оставались. О чём так долго говорили президент Чавес и посол Ермаков? Какие новые международные комбинации плетёт Чавес? Каких ещё сюрпризов надо от него ожидать?

Не полагаясь на МИД, президент Венесуэлы решил лично обсудить с российским представителем конкретные пути дальнейшего сближения двух стран, налаживания эффективного сотрудничества, создания климата взаимного доверия. Чавес дал понять, что внутренние проблемы в Венесуэле преодолимы и не будут препятствовать реализации договоренностей, которые были достигнуты с президентом В. Путиным в Москве. Главные направления внешней политики Чавеса останутся незыблемыми: курс на поддержку концепции многополярного, более сбалансированного и демократического миропорядка; усиление линии на отход от односторонней ориентации на США, сближение с Россией, КНР, Индией, а также с арабскими странами, развитыми государствами в целом; противостояние «особому вниманию» со стороны администрации Буша, которую не устраивает позиция Венесуэлы в отношении ускорения процессов укрепления регионального единства и интеграции в Латинской Америке, а также стремление ограничить роль США в регионе.

В те дни Чавес ещё не знал, что в Испании (как раз в дни его визита в Москву) «по линии НАТО» были проведены совместные штабные учения, получившие кодовое название «План Бальбоа». Главными разработчиками и исполнителями плана были не испанцы, а стратеги из Соединённых Штатов. В полном объёме «План Бальбоа» попал «по дружественным каналам» в руки Чавеса в 2005 году, дав ему ключ к разгадке многих кризисных событий и в самой Венесуэле. Ознакомившись с содержанием документа, Чавес окончательно убедился, что с администрацией Соединённых Штатов невозможно вести межгосударственные дела на основе доверия, взаимопонимания и равенства. Да, он был стопроцентно прав, когда заявлял о том, что североамериканская империя, этот вооружённый до зубов монстр, проводит враждебную Венесуэле политику и создаёт предпосылки для нанесения решающего и безжалостного удара.

В «Плане Бальбоа» Венесуэла проходила под условным обозначением «Коричневая», а её нефтяной штат Сулия — «Чёрная». В качестве гипотетического предлога для проведения превентивной операции (фактически — вторжения) против «Коричневой» указывалось на её внутреннюю нестабильность и её «связи» с «партизанскими группировками антизападной ориентации», которые установили контроль над нефтяными месторождениями «Чёрной». Они превратились в смертельную угрозу для граждан «Синей» (США) на территории «Коричневой». Союзные вооружённые силы, которым предстояло нейтрализовать враждебный союз «Коричневой» с партизанами, возглавлялись «Синей» с привлечением некоторых союзников по НАТО.

В сферу «Плана Бальбоа» входила обширная зона вокруг «Коричневой», включавшая Карибский бассейн, Центральную и Южную Америку. Особо была выделена союзная страна, условно обозначенная как «Белая», то есть Колумбия. К плану был приложен обширный справочный материал, в том числе кадры космической фотосъёмки, которые не оставляли сомнений в том, что «Коричневая» — это Венесуэла, а «Синяя» — это Соединённые Штаты, несущие «историческую ответственность» за безопасность и оборону Западного полушария.

В своем анализе «Плана Бальбоа» Эва Голинджер, политолог из США, отметила: «С момента создания „Плана Бальбоа“ в 2001 году некоторые из акций и мероприятий, предусмотренных им, были осуществлены против страны-„цели“ — Венесуэлы, — хотя не всегда в точности так, как предусмотрено проектом. Всего лишь через одиннадцать месяцев после учений был осуществлён государственный переворот против венесуэльского правительства, поддержанный, в значительной мере, Соединёнными Штатами, которые в качестве „Синей“ стороны осуществляли по плану роль ключевого агрессора против Венесуэлы. До переворота, в его ходе и после него в апреле 2002 года в южноамериканской стране было зафиксировано присутствие вооружённых сил, разведывательного персонала и оборудования Соединённых Штатов. Была запущена международная кампания, ориентированная на пропагандистскую „увязку“ боливарианского правительства с терроризмом, чтобы таким образом ещё больше оправдать интервенцию»[76].

***

Важнейшим результатом визита Чавеса в Россию стало подписание соглашения о военном сотрудничестве. Громкое информационное «эхо» вызвала перспектива приобретения Венесуэлой самолётов МИГ-29. Чавес доказал, что он способен на самостоятельные решения в столь деликатных вопросах, как приобретение современных вооружений.

Проработку сделки стороны вели до конца 2004 года. Венесуэльские специалисты тщательно изучали технико-тактические и боевые качества самолёта в России. Западные СМИ распространяли противоречивые слухи о переговорах, часто для того, чтобы побудить венесуэльцев выступать с разъяснениями. Иногда американцы подключали к «активному зондажу» колумбийских союзников. Так, в июле 2003 года с сенсационным заявлением выступил влиятельный член правительства Колумбии Хуан Мануэль Сантос: Венесуэла планирует купить 50 модернизированных самолётов МИГ-29, ракеты земля-воздух, радары и партию авиабомб весом по четыре тонны каждая! Эти сведения достоверны, потому что он, Сантос, «был ознакомлен» с документом, в котором Венесуэла официально определяла объемы и параметры закупок вооружений в России. Интересно, для каких целей запасают четырёхтонные бомбы венесуэльские соседи?

Кампания по компрометации боевой и эксплуатационной эффективности самолётов МИГ началась в Венесуэле в 2001 году и с разной степенью интенсивности длилась до конца 2004 года. «Купить эскадрилью МИГ-29, — писал один из наёмных «экспертов», — конечно, вполне возможно, но это будет аналогично покупке партии подержанных автомашин „Лада“ с сертификатом о скрытых дефектах. Но если речь идёт о желании заключить хорошую сделку со щедрыми комиссионными, то тогда для этого нет ничего лучше, чем русская мафия эпохи Путина»[77]. Этот же эксперт привёл множество «конкретных» примеров, демонстрирующих «низкую эффективность» самолёта. Читая их, можно было подумать, что советские конструкторы создавали МИГ-29 только для того, чтобы он стал лёгкой добычей для асов всего мира. Подборка оказалась настолько подробной и статистически детализированной, что автор статьи во избежание подозрений о том, что «материалы» были получены из церэушных источников, подчеркнул, что всю фактуру для публикации он извлёк из «The Encyclopaedia of Russian Aircraft 1875–1995» Билла Ганстона и Интернета.

«Мы сбивали МИГи», — заявил анонимный представитель администрации Буша, давая понять, что российские самолёты не сыграют решающей роли в повышении обороноспособности Венесуэлы. В увязке с этим заявлением шли сотни публикаций в подконтрольных СМИ о том, что покупка МИГов будет иметь политическую интерпретацию, поскольку эти самолёты являются символом военного противоборства между США и «коммунистическим миром» (Корея, Вьетнам и т. д.). Этого же эффекта «символического противоборства с империей» добивается Чавес, хотя покупка МИГов будет ошибкой — «не зря их называют летающими гробами», — аварийность этих самолётов является «рекордной». «Они технологически устарели, их движки обладают малым ресурсом и ненадёжны».

На пике истеричной кампании в СМИ министр обороны генерал Хорхе Гарсия Карнейро объявил, что Венесуэла не планирует «приобретение самолётов МИГ-29». Нет, не критические залпы в адрес МИГов побудили венесуэльцев отказаться от сделки. Эксперты рекомендовали Чавесу обратить внимание на другой российский самолёт — СУ-30. Он ознакомился со справочной документацией, посмотрел CD с динамичной презентацией боевых и технических возможностей самолёта и воскликнул: «Вот что нам нужно! СУ-30— уникальный самолёт — он достойно заменит устаревшие F-16 и „Миражи“!..»

***

Первая встреча президентов в Москве породила множество комментариев, в которых аналитики делали акцент на схожести Чавеса и Путина. Кто-то даже назвал их «близнецами-братьями». Оба — родом из скромных по происхождению и достатку семей, что во многом предопределило их выбор карьеры. Оба стали военными. Чавес дослужился до подполковника-десантника, Путин — до звания полковника внешней разведки; оба увлекаются спортом. Отмечалась их склонность к эпатажным поступкам и крутым выражениям «настоящих мачо». И тот и другой хорошо держат удар, не «дают слабины» перед тяжестью проблем и неожиданных политических катаклизмов. Чем больше сложностей, тем увереннее они себя чувствуют. Оба проявляют принципиальность в деле защиты государственных интересов, укрепления национальной безопасности в сфере обороны, продовольственного обеспечения, информационной защиты. Отсюда — тенденция по привлечению военных в управленческий аппарат. Лояльность, надёжность и личная преданность — необходимые качества при подборе сотрудников в президентские структуры. Впрочем, Чавес осуществляет перестановки и рокировки в правительстве и своем окружении чаще, чем Путин. Причины понятны. Органы государственной безопасности Венесуэлы всё ещё находятся в процессе формирования. Они засорены агентурой американских спецслужб, Моссада, колумбийской разведки (DAS). Чем больше кадровых перемен, тем сложнее провести «прицельную операцию», в том числе физической ликвидации. Для Чавеса эта тема крайне болезненна.

Во время этого визита венесуэльского лидера в Москву была сделана фотография, часто воспроизводимая мировыми СМИ: Чавес склонил свою голову к плечу Путина, словно стараясь найти в нем опору перед лицом угроз, которые ожидают его на смертельно опасном пути руководителя богатейшей нефтяной страны. Впрочем, возможно, что такая интерпретация фотографии слишком драматизирована. Чавес, несмотря на всю «шлифовку» в высших сферах политической жизни и многочисленные поездки по миру, в глубине души остаётся провинциалом и потому просто хотел оставить «для истории» еще одно эффектное фото.

Оппоненты Чавеса отнесли его вояж в Москву к разряду проходных: «Русские не привезут сюда ни одного доллара. Это они ожидают, что мы, венесуэльцы, будем сами инвестировать в России, что мы купим их оружие, единственное, что они могут нам продать. Что же касается технологического обмена в области нефтяной промышленности, то они гораздо более отсталые в этой сфере, чем мы. Их нефтяной комплекс весьма устарел и неэффективен. Из-за технологического отставания им даже пришлось в определённый момент снизить объёмы добычи».

Одним из негативных результатов визита Чавеса в Москву стала отставка посла Мьереса. Он делал всё возможное, чтобы активизировать двусторонние отношения, направлял в Каракас меморандумы, рекомендации, предложения, но всё без видимого успеха. Министр Давила игнорировал инициативы посла. И вот: Чавес в Москве, визит его носит стратегический характер, а он, Мьерес, оказывается как бы ни при чём! К тому же Давила «списал» на Мьереса многие протокольные нестыковки, проблемы с обеспечением членов делегации транспортом, номерами в гостиницах, даже отсутствие нужного количества переводчиков. Через некоторое время Мьерес был отозван из Москвы под предлогом «недостаточного знания дипломатической работы».

***

Закреплять московские договорённости Путин поручил премьер-министру Михаилу Касьянову. Тот прилетел в Каракас в сложное для Чавеса время (до попытки контрреволюционного переворота в Венесуэле оставалось четыре месяца). Тем не менее конкретные результаты были достигнуты: стороны подписали документ о создании межправительственной комиссии «высокого уровня»[78], три соглашения о сотрудничестве, в принципе договорились о продаже Венесуэле российских вертолётов. В ходе визита обсуждались вопросы установления «справедливого ценового коридора на нефть».

Представление о характере освещения этого визита российскими СМИ даёт сообщение ТВ6: «Премьер Михаил Касьянов завершил пятидневную поездку по странам Северной и Южной Америки. Последняя остановка была в Венесуэле, где президент Уго Чавес напомнил Касьянову про войну с фашистами. Чавес высказал мнение, что за высокие цены на нефть придётся сражаться так же, как за Сталинград. По сообщениям журналистов, Чавес говорил и о давних связях с Россией, как венесуэльцы в XVIII веке после встречи с Екатериной Второй сразу придумали себе флаг: жёлтый — как волосы Екатерины, голубой — в честь её глаз и красный — как её губы. После этого президент Чавес сравнил Владимира Путина с Екатериной, а Михаила Касьянова с князем Потёмкиным. Сам Касьянов предпочёл более современные темы: развитие экономического сотрудничества. Эту тему он заявил ещё в начале визита словами о том, что нынешняя ситуация оставляет желать лучшего»[79].

Комментарий откровенно апологетический для Касьянова и не слишком доброжелательный для Чавеса. Какой всё-таки ретроград этот венесуэлец, весь погружён в прошлое, апеллирует к тому, что не представляет никакого практического интереса…

Глава 17

«ВЕНЕСУЭЛОЙ ПРАВИТ СУМАСШЕДШИЙ…»

Российские СМИ не были оригинальны, представляя Чавеса как не слишком адекватного политика. Создание атмосферы недоверия и недоброжелательности к президенту Венесуэлы ведётся многослойно, по разным направлениям.

В Венесуэле для изучения особенностей характера и поведения президента «заинтересованные лица» из оппозиции задействовали ведущих психологов и психиатров страны. В чём секрет успеха Чавеса у народных масс? Как долго будет длиться магия его воздействия на толпу? Какие стороны личности Чавеса — возможные скрытые пороки, слабости, комплексы — могут быть использованы против него самого?

Здесь «пригодились» те бывшие соратники Чавеса, которые клялись ему в верности, но из-за опасения оказаться вместе с ним в тонущей лодке «Боливарианской революции» переметнулись на сторону оппозиции. Микелена с мстительным удовольствием делился с журналистами своими «соображениями» о вменяемости президента, его личных и деловых качествах.

Чавес сместил Микелену с поста министра внутренних дел 27 января 2002 года. «Ментор» сам просил об отставке. Он возражал против ускорения социальных реформ в стране, принятия сорока девяти чрезвычайных законов (в том числе о земельной реформе и углеводородах). Микелена имел острые разногласия с Чавесом по поводу жёсткого курса в отношении оппозиции. «Конфронтационные» решения президента ставили Микелену под удар, поскольку он «гарантировал» олигархическим кругам страны, что сумеет «обуздать» Чавеса. После оппозиционной манифестации 23 января и протестных выступлений управленческой верхушки PDVSA Микелена больше не мог оставаться в правительстве. К тому же Чавес объявил на стотысячном митинге своих сторонников день 4 февраля «национальным праздником». Это вызвало протесты лидеров оппозиции: в демократической стране не должны отмечаться события, связанные с вооружёнными попытками захвата власти!

В условиях стремительно нараставшего кризиса в стране стали распространяться «психологические портреты» Чавеса, изготовленные в лабораториях информационной войны США. В них утверждалось, что президент болен и не способен адекватно исполнять свои обязанности.

Вот текст одного из «портретов», поданный для убедительности максимально «научно»:

«Специалисты, „анализировавшие“ Чавеса, сошлись в одном: он умеет пробуждать в слушателях, независимо от уровня их образованности и подготовленности, неконтролируемые перепады эмоций. Воздействие его речевой и гестуальной энергетики на толпу столь велико, что она на некоторое время отключается от реалий места и времени, эмоционально подчиняясь оратору, который вызывает у слушателей широкую гамму чувств: радость, экзальтацию, восторженность, обеспокоенность, страх и даже ужас. Но пределы магического воздействия Чавеса определить трудно, только время покажет, насколько прочен его дар, порождающий эмоциональные перепады, близкие к религиозному, а отчасти эротическому, экстазу. Специалисты до сих пор не смогли ответить на вопрос, каким образом возникла у Чавеса эта способность „манипулировать массовым сознанием“.

Мы провели психологическую оценку персонажа, которого знаем только косвенно, через средства массовой информации, его труды, речи, частые комментарии, устные высказывания в воскресной программе „Алло, президент!“.

Органическое повреждение головного мозга

…Органическое повреждение головного мозга выявляется через типичные клинические данные этого расстройства, к примеру, то, что он (Чавес) является левшой. А также через другие особенности: импульсивное поведение, отсутствие контроля над своими эмоциями и по этой причине, без какого-либо самоограничения, оскорбительные выпады в адрес оппонентов. При этом не принимаются во внимание конкретные обстоятельства и не просчитываются последствия, что ставит под угрозу не только его собственную жизнь, но и судьбу всей страны или континента, поскольку он тяготеет к конфликтивным персонажам и правительствам, осуждённым международными организациями (колумбийская геррилья, иранское руководство и т. п.).

Агрессивная и необузданная натура

Он не обладает воображением, часто повторяется в своих речах, не варьирует их содержание и используемую лексику („террористы“, „империалисты“ и т. д.). Его агрессивная и буйная натура начала проявляться с самого детства. В качестве символа беспощадной конфронтации он использует такой жест, как удар кулаком по открытой ладони. Демонстрируя свою боевитость, он безоглядно разряжается в эмоциональных выпадах и не стесняется проявления своей неспособности сдержать подобные импульсы. То есть он не контролирует свои мысли, стремится извергнуть то, что чувствует. Психиатрически это означает получение стимула извне и реагирование на него без какого-либо предварительного процесса обдумывания. Его идеи — это копии того, что присуще другим персонажам, например, Фиделю Кастро, Симону Боливару, Иисусу Христу. Его речи носят затяжной характер из-за неспособности ограничить рамками не только эмоции, но и реальное время, а его ссылки всегда одни и те же, например Роса Инес, Майсанта, антиимпериалисты. Всё это заставляет нас предположить, что его аналитические способности нарушены, что и объясняет его неспособность ограничить свои выступления. Поэтому они столь громоздки и надоедливы.

Нарциссизм

Всё сказанное выше связано с диагнозом органического нарушения умственной деятельности, что приобретает ещё большее значение, когда мы обратим внимание на другие патологические стороны его личности, в частности на ярко выраженные аспекты нарциссизма. Это проявляется через его поведение, в котором потребность в уважении, восхвалении, идеализации осуществляется через самоидентификацию с такими персонажами, как Симон Боливар и Иисус Христос, что отдаляет его от реальности и временами побуждает к психотическим утверждениям типа: „Единственный лидер, который может руководить страной, это я“. Эти черты личности не позволяют ему терпимо относиться к малейшему проявлению критики или диссидентства. И если кто-то выражает какое-либо несогласие с его мнением, он подвергается дисквалификации и исключению, как это произошло с некоторыми товарищами по партии.

Всемогущество

В то же время, как мы могли видеть на встречах с журналистами, наш персонаж не способен выслушивать других и не даёт слова тем, кто задаёт неподобающие, с его точки зрения, вопросы. Он использует грубые выражения, применяет эсхатологический язык, нарушая не только правовые нормы, введенные им самим, но также элементарные правила сосуществования, что приводит к тому, что его оппоненты и присутствующие вовлекаются в процесс десперсонификации. Другими словами, он парализует своих слушателей, которые воздерживаются от высказывания противоречащих ему точек зрения, запуганные тем, чему были свидетелями.

Психопат, неразумный, манипулятор

Другая важная черта его личности — это психопатия. Под нею подразумевается неспособность к чувству вины, проектированию её на других. Например: „Я не мятежник и заявляю, что другие — мятежники“. Другая характеристика таких личностей — это их неспособность сохранять чёткую мысль, подменяя её „acting out“: они не думают, действуют. Это видно по его выступлениям, когда он говорит: „Мне только что пришла в голову идея“ — и эта идея незамедлительно превращается в закон без учёта последствий. Другой аспект — это манипуляция или управление объектами, скажем, в плане использования массмедиа, которые он контролирует для искажения информации, для своей личной пользы. С другой стороны, обман и ложь применяются в качестве инструмента для манипуляции населением, как это было в деле Монтесиноса, о котором говорилось, что он мёртв, хотя это было ложью и он об этом знал.

Отсутствие стабильных связей и настоящих привязанностей

Всё сказанное выше, является не чем иным, как его оборонительной реакцией, используемой для защиты регрессивной основы психотического характера, сикотические (sicoticos) аспекты которой в результате побуждают его сохранять псевдостабильные отношения. Он фактически не имеет спутницы жизни, так как его связи ограничены по времени, а своих друзей он держит рядом, пока они полезны. Он умело использует межличностные контакты, и в это вкладывает весь свой интеллектуальный потенциал, трансформируясь в привлекательную личность. Он умеет произвести впечатление на определённые группы людей, но только на дистанции, потому что, когда оказывается в непосредственной близости, он быстро выдыхается».

***

Этот документ построен на «базовой разработке» психологического портрета Чавеса, автор которого — экс-сотрудник ЦРУ с двадцатилетним стажем доктор Д. Пост, являющийся ныне главой программы политической психологии в Университете Джорджа Вашингтона[80]. Он провёл эту работу по заказу вооружённых сил США. Основной вывод Поста таков: популярность Уго Чавеса среди граждан Венесуэлы держится на образе сильного лидера, который не боится своих врагов, какими бы могущественными они ни были. Отсюда, дескать, его «оскорбительные и провокационные выходки», постоянный курс на конфронтацию с Соединёнными Штатами.

«Базовая разработка» Поста была высоко оценена не только военными, но и пропагандистскими службами США, его «разоблачительные» пассажи используются в информационной войне, всемирно распространяются «подопечными СМИ», передаются в «неправительственные организации», вручаются для цитирования наёмным перьям «античавистского сопротивления».

Упрощение личности президента до заурядного казарменного примитивизма — излюбленное занятие его врагов с «высоким интеллектуальным коэффициентом», университетским образованием, инстинктивно-классовым тяготением к «западничеству».

Их доминирующий тезис: своими нынешними проблемами венесуэльцы «обязаны» только Чавесу, потому что он не обладает необходимыми способностями для исполнения президентских обязанностей. Профессиональный военный Чавес занялся явно не своим делом! Как бы «леваки» ни превозносили эрудицию Чавеса, его не назовёшь интеллектуалом. Свою «кондицию» военного ему переступить не суждено. Он мыслит как военный, он видит жизнь через военные уставы, он готовился к войне и именно так воспринимает политику: через прицел танковой пушки!

В подтверждение анализируют, не удерживаясь от преувеличений и передержек, политический язык Чавеса, который «пропитан военной лексикой». Если он говорит о преодолении трудностей, то неизменно использует формулу «зароемся в окопы»; постановку новых задач для правительства он обязательно завершает призывом «в атаку!». Правительственные программы или проекты подаются Чавесом как «миссии» или «оперативные задачи». Политические структуры, обслуживающие «режим», имеют подчёркнуто военную структуризацию: «патрули», «взводы», «отряды», «батальоны». В обращении к себе подчинённых Чавес предпочитает формулу «мой главнокомандующий», а не «сеньор президент». Руководство осуществляется по строгой вертикали сверху вниз: никаких излишних обсуждений, критических замечаний и тем более диссидентства. Приказы не обсуждаются. Дисциплина есть дисциплина. Принцип единоначалия — священен!

Оппозиционный «чавесолог» Тарре Брисеньо делает такой вывод из «военной специфики» Чавеса: «Его видение политики и истории милитаризировано: речь идёт о построениях однолинейных и упрощённых. Есть только один национальный интерес — его собственный. Есть „хорошие и плохие“, „друзья и враги“, „патриоты и враги отечества“. Оппонент — это „враг“, и потому — цель, подлежащая уничтожению. Чавес не понимает сложности устройства общества, не схватывает необходимости диалога как существенного условия политики. Для него диалог равнозначен полному подчинению. Так же и история служит не для понимания реальности, а для восхваления определённых ценностей, внушения мистических целей, для извлечения из неё примеров самоотверженности и жертвенности. Военное образование ведёт не к знанию, а к убеждениям. Сомнения полностью отбрасываются»[81].

При каждой возможности своими «наблюдениями» о Чавесе делился Микелена. В интервью Андресу Оппенгеймеру, специалисту по Латинской Америке, Дон Луис постарался наговорить как можно больше. Оппенгеймера печатают в консервативной прессе Соединённых Штатов, и всё, что он, Микелена, скажет о Чавесе, станет своего рода индульгенцией, доказательством решительного разрыва с этим «сумасшедшим».

Микелена постарался. Радикалы из оппозиции могли подписаться под каждым его словом. Для Дона Луиса Чавес — это «интеллектуально ограниченный человек, импульсивный, темпераментный, окружённый льстецами. Он невероятно беспорядочен во всех аспектах своей жизни, не пунктуален, полностью неспособен к ведению финансов, любит роскошь и, помимо всего, не умеет сконцентрироваться (errático). У него нет твёрдого рабочего расписания, он не руководит работой правительства и приходит в свой кабинет в Мирафлоресе, когда захочет. Он окружён ординарцами и не терпит, чтобы кто-то из его команды ему возражал. С подчинёнными он обращается как деспот, унижает их. Одному губернатору в нашем (членов правительства) присутствии он крикнул однажды: „Ты подлец! Немедленно убирайся отсюда!“»[82].

Интервью подобного рода Микелена давал неоднократно, с каждым разом обрушивая на Чавеса всё более враждебные характеристики и оценки. Чтобы уравновесить откровенно предвзятые формулировки Дона Луиса о президенте, есть смысл привести «портретный эскиз» самого Микелены в исполнении боливарианского публициста Хосе Сант Роса. Это поможет реально оценить аналитические изыскания Дона Луиса на тему Чавеса.

«Микелена всю свою жизнь был вульгарным проходимцем, — пишет Сант Рос. — По несчастью, он играл важную роль в правительстве Чавеса. Он заключил много сделок, прикрываясь именем революции и свободы, и в итоге предал Чавеса. Он самым бесстыдным образом воспользовался его доверием, инфицировал судебную власть своими бандитами, был опорой той социальной нестабильности, которую переживала Венесуэла в последние восемнадцать месяцев. Микелена поддерживал подельников, которые позорили правительство. Они знали, что „правосудие“ будет на их стороне, и благодарили Микелену и Пенью за создание этого зловещего инструмента. Они им воспользовались и дали зеленый свет заговору и перевороту. Микелена в тысячу раз хуже, чем Иуда. Я думаю, что Хуан Фернандес, Карлос Фернандес, Карлос Ортега и Кармона в сравнении с Микеленой являются грудными младенцами. Всё это нанесло большой ущерб „Движению Пятая Республика“, потому что его создавал Микелена. Оно не обновлялось и до сих пор заражено „адеками“»[83].

«Античавизм» стал коммерческим предприятием для многих ловкачей, стремящихся заработать на ненависти оппозиционных радикалов и фанатиков к президенту. По мнению публициста Эрла Эрреры, они во многом опираются на опыт холодной войны, когда деятельность на почве антикоммунизма позволяла безбедно существовать и регулярно получать международные премии за борьбу с тоталитарными режимами[84]. Падение Берлинской стены привело к врéменному кризису в рядах этих профессиональных ловкачей, но с появлением Чавеса они воспрянули духом. На разжигании к нему ненависти, в первую очередь среди своих же, «близких по духу», можно «наварить» неплохие деньги, главный источник поступления которых остаётся прежним — Соединённые Штаты. На эти «капиталовложения», по оценкам Эрреры, возникли десятки неправительственных организаций, в которых порой состояло всего по одному члену. Впрочем, по рентабельности эти НПО ни в чём не уступают персональной нефтяной скважине. «Античавистский бизнес, — подчеркнул Эррера, — организует международное лобби, добивается встреч в Белом доме, добивается премий в Испании, имеет свой номенклатурный список писак, раздувает слухи, распространяет сплетни в международных организациях, использует в своих целях политические трупы, порождает страх и подпитывает ненависть».

Достаточно пробежаться по интернет-версиям правоконсервативных газет Латинской Америки, чтобы очертить круг лиц, входящих в интернациональную пропагандистскую «бригаду», которой поручено «разоблачать и клеймить» президента Уго Чавеса на международной арене.

Самые официозные фигуры этого «агитпропа» — экс-президент Мексики Висенте Фокс и бывший премьер-министр Испании Хосе Мария Аснар, а самые именитые — писатели Марио Варгас Льоса (Перу) и Карлос Фуэнтес (Мексика). К ним совсем недавно присоединился экс-президент Перу Алехандро Толедо. Список можно продолжить менее значимыми фигурами бывших президентов, лидеров «неправительственных организаций» и, конечно, журналистов. Эта пропагандистская «бригада» регулярно выражает «беспокойство» по поводу положения в Венесуэле и «диктаторских замашек» её президента.

Создаётся впечатление, что активисты этой бригады разъезжают по миру, участвуют в симпозиумах, конференциях, форумах и семинарах только для того, чтобы призвать «мировую общественность» и международные организации (ООН, ОАГ, ЕС и другие) положить конец «коммунистическим экспериментам» Чавеса. Он «шагает не в ногу» с добропорядочными демократическими правительствами типа чилийского, перуанского, мексиканского, колумбийского и им подобных. Иногда в речах и статьях членов этой бригады, больше похожих на заклинания, прорывается такое отчаяние за судьбу «несчастного венесуэльского народа», что за ним легко прочитывается откровенный призыв к Соединённым Штатам вмешаться и навести порядок. А проблем с этим не будет: известно, что Южное командование США располагает в регионе всем необходимым для «ликвидации» боливарианского правительства и захвата нефтяных месторождений Венесуэлы. Мол, хватит Чавесу раздавать нефть направо и налево! Мы сумеем распорядиться ею лучше.

Перуанец Марио Варгас Льоса давно является фактором политической жизни Венесуэлы. Президент Уго Чавес едва приступил к исполнению своих обязанностей, как предостерегающий голос Льосы обвинил его в демагогии, диктаторских замашках и претензиях на мессианство. Льоса высказывается по каждому проблемному поводу, всегда на стороне оппозиции и непременно против Чавеса и его «диктатуры». Иногда Льоса не столь категоричен и использует термин «полудиктатура», а Чавеса называет «подмастерьем диктатора», подразумевая под мастером Фиделя Кастро. Писатель не раз предсказывал скорое свержение венесуэльского лидера и, как видим, ошибался. Ошибки в прогнозах не обескураживали Льосу. Обращаясь к венесуэльцам, он назидательно констатировал: «Теперь вы видите, какую совершили ошибку, возводя Чавеса на трон, ведь избавиться от тоталитарного режима будет очень сложно». С этими тривиальными сентенциями Льоса выступает как председатель Международного фонда за свободу (со штаб-квартирой в Мадриде), но его писательская слава придаёт им особый пропагандистский резонанс.

Льоса когда-то сам пытался завоевать президентское кресло Республики Перу, но на выборах проиграл и так огорчился, что отказался от своего перуанского гражданства и стал испанцем. Некоторые считают, что его постоянные атаки на Чавеса вызваны скрытой ревностью: этот «заурядный подполковник» не раз прошёл через испытание общенациональными выборами и уверенно выиграл их, а он, всемирно известный писатель, «перуанец № 1» современности, остался ни с чем в стране, которую прославил своим пером. Активно создавая себе «имидж» борца за свободу и демократию в Латинской Америке, предостерегая народы континента от «экспансии Боливарианской революции с помощью нефтедолларов Чавеса», Льоса преследует ещё одну цель, личную. Он давно претендует на Нобелевскую премию по литературе и в свои 70 с лишним лет жаждет получить её как достойное завершение литературной карьеры. Консервативность комитета по Нобелевским премиям известна, отсюда и затяжной «вираж вправо» писателя, который некогда считался «левым симпатизёром».

Нет смысла анализировать качество литературной продукции Льосы последних лет, хотя стоит напомнить, что он был обвинён в плагиате. В его романе «Нечестивец, или Праздник Козла» о диктаторе Доминиканской Республики Трухильо были обнаружены присвоенные фрагменты из чужих произведений. Адвокаты помогли Льосе «отмазаться» от обвинений, но, конечно, на время пришлось забыть о Нобелевке. И вот, когда удалось снова набрать очки «разоблачительным творчеством» на тему Чавеса, возникло новое препятствие на пути к премии — на этот раз в лице другого писателя — мексиканца Карлоса Фуэнтеса. Он тоже регулярно критикует Чавеса, вначале просто во имя защиты «демократических идеалов», а потом и для того, чтобы чаще фигурировать в международной прессе.

Причина всё та же: активная демонстрация консервативности, осуждение популизма, кастризма и коммунизма стратегически необходимы для борьбы за премию. Предусмотрительный Фуэнтес успел набрать дополнительные очки также на том, что написал восторженное предисловие к книге П. Бачелета «Густаво Сиснерос, глобальный предприниматель». Воспевание олигархов, героев неолиберального супербизнеса, — это поступок с большой буквы. Латинской Америке неолиберальная политика принесла такую деградацию, от которой континент ещё не скоро оправится.

Возмущённые поклонники творчества Фуэнтеса засыпали его письмами: как вы могли пойти на это? Один из них, отнюдь не чавист, написал: «Господин Карлос Фуэнтес, вам бы лучше заняться своей любимой Мексикой, которая, к несчастью, находится слишком близко к Соединённым Штатам. Их правительство обрекло ваш народ на нищету и страдания и, как следствие, на неграмотность, утрату исторической памяти и покорность. Конечно, вы живёте очень хорошо. Вы не обязаны следовать христианскому завету: любить своего ближнего (венесуэльский или мексиканский народ), как себя самого. Завтра вам захочется убедить нас в том, что Буш или Блэр заслуживают Нобелевскую премию мира, сеньор Густаво Сиснерос — премию в области экономики, а вы, не спорю, в сфере литературы. Но не забывайте, что среди других лауреатов премии — ваши предшественники Жоржи Амаду, Сесар Вальехо, Хулио Кортасар и все умершие, которые не продали, не заложили свою честь и своё искусство, чтобы стать эпигонами бизнесменов».

***

В античавистской «бригаде» выделяется ветеран пропагандистских операций ЦРУ журналист Карлос Альберто Монтанер, 65 лет, родом из Гаваны. Его отец процветал во времена диктатора Батисты, был причастен к преступлениям его режима. Но времена сейчас другие, и Карлосу Монтанеру приходится выдавать себя за либерала, сторонника мирного перехода Кубы к «подлинной демократии». Он даже готов, если обстоятельства сложатся благоприятно, выдвинуть себя на президентский пост «в период после Кастро», который, к сожалению Монтанера, никак не наступает.

Он открещивается от обвинений в том, что с семнадцати лет сотрудничает с американскими спецслужбами — сначала на Кубе в подрывном Движении восстановления (старого порядка, надо понимать), а позднее — в Пуэрто-Рико и Испании. По данным из кубинских источников, Монтанер формализовал свои отношения с ЦРУ в годы учёбы в университете, а профессиональную ориентацию получил на курсах пропагандистов в форте Беннинг (штат Джорджия). Проблем с трудоустройством Монтанер никогда не испытывал: невидимая поддержка «компании» облегчала его журналистскую карьеру, обеспечивала гласные и негласные гонорары, публикации книг, разоблачающих «кровавый режим» Фиделя Кастро. Монтанер был типичным наёмником холодной войны и сохранил этот менталитет до наших времён, разве что стал более циничным.

Если в прошлые десятилетия хорошо оплачивалась «борьба» против Кастро, то сегодня у пропагандистов из термитника ЦРУ появились новые объекты — венесуэлец Уго Чавес, боливиец Эво Моралес, эквадорец Рафаэль Корреа, супружеская пара Киршнеров из Аргентины. С этих президентов берут пример в других странах — Парагвае, Сальвадоре, Гватемале. На заказное поливание грязью прогрессивных лидеров Латинской Америки ЦРУ выделяет значительные суммы из своих секретных фондов.

В начале карьеры, в 1960-е годы, Монтанер получал от оперативников ФБР и ЦРУ по 50–100 долларов в конверте. Не гнушается разовыми «вознаграждениями» и сейчас. За еженедельные двадцатиминутные выступления на Радио Марти, которое вещает на Кубу под контролем ЦРУ, Монтанер дополнительно получает по 100 долларов. Для него, составившего миллионное состояние на фронтах построения глобализированного мира под имперским контролем, это «вознаграждение» ничтожно мало. Но, как заявил Монтанер, он не претендует на большее. Его заслуга состоит в том, что он «вносит свой вклад в благородное дело прорыва информационной блокады, от которой страдают граждане Кубы».

В пропагандистских статьях Монтанер, как и другие собратья-термиты, использует (искусно интерпретируя) тезисы, подготовленные в лабораториях информационной войны США. Сегодня главный удар наносится по президенту Чавесу. В аналитических документах официальных учреждений США постоянно подчеркивается, что без Чавеса «популистские процессы» на континенте «заглохнут сами по себе», прекратится поток венесуэльских нефтедолларов на поддержку дружественных Чавесу режимов и они капитулируют, падут под натиском «цветных революций».

С лёгкостью необыкновенной Монтанер и компания навешивают на прогрессивных политиков новой волны ярлык «неофашистов». Сильные выражения в жанре «чёрной пропаганды» — излюбленный приём американских специалистов по ведению информационных войн. В отношении Чавеса Монтанер не стесняется в стандартных эпитетах: «сумасшедший», «нарциссист», «обезьяна с острова Борнео», «каудильо», «агрессивный психопат» и т. д. Вот цитата из статьи Монтанера «Антропология Чавеса», растиражированной венесуэльской прессой: «Это очень агрессивное существо, которое запугивает своих и чужих и берёт верх с помощью завываний, битья в грудь и постоянной демонстрации клыков». (И кто-то ещё говорит, что в Венесуэле «зажимают свободу слова»?)

У «демократа» Монтанера вызывают раздражение люди, обладающие иными политическими взглядами и иными подходами к содержанию понятия «демократия». Чавес борется за альтернативное капиталистическому мироустройство. В рамках Конституции он делает всё, чтобы доказать свою правоту. На этом пути ему приходится преодолевать тысячи препятствий, создаваемых империей и её платными наёмниками. Но для Монтанера, либерала с «тоталитарной подоплёкой», Чавес — всего лишь «упрямая горилла», «неспособная воспринимать мудрые советы» Аснара, Кондолизы Райc, испанского короля и его собственные.

***

За три месяца до апрельского заговора 2002 года в оппозиционной прессе появились публикации с «подсказкой» Чавесу о наилучшем варианте выхода из сложившейся кризисной ситуации. Одну из них под заголовком «В отличие от Гитлера Чавес не является самоубийцей»[85] есть смысл привести целиком:

«Эдмундо Чиринос, психиатр Уго Чавеса, уверен, что если революционный проект потерпит крах, то президенту останется только один выход: умереть за „боливарианскую идею“. Чиринос подчеркнул: „Никакой венесуэльский президент не был так завязан на свой политический проект, как Чавес. Он занят им не для того, чтобы делать деньги или извлекать личную выгоду. Это лидер, полностью идентифицируемый с проектом, который он возглавляет. По этой причине не могу представить его в изгнании или сидящим в тюрьме. Если революция не устоит, то я вижу Чавеса готовым стать жертвой гражданской войны“.

— Существует ли возможность его самоубийства, как это было с Гитлером после падения нацизма?

— Нет. Чавеса в отличие от Гитлера нельзя отнести к депрессивным личностям. У него бывают периоды грусти, но для него несвойственно раздвоение сознания. У него есть проблемы в другой сфере, семейные. Но у Чавеса нет склонности к самоубийству. Он не покончит с собой.

Об угрозе покушений на него, о которой постоянно говорит Чавес, Чиринос выразился так:

„Это не паранойя. Его подозрения имеют основания и не являются выдумками в целях саморекламы. Это реальные угрозы, которые существуют с того самого момента, когда его проект стал осуществляться. Угрозы не превратили его в трусливого человека. Он продолжает появляться публично, подвергая себя опасности, потому что для него характерно именно так отвечать на вызовы. Вместо того чтобы вызвать страх, угрозы, кажется, только укрепляют его, подстёгивают его мужество“.

„То, что он живет в стрессе, это верно, — подтвердил Чиринос, — но не потому, что кто-то может послать в него пулю, а из-за того, что он взвалил на свои плечи огромную ответственность. Этот сеньор не взял ни одного дня для отдыха за последние четыре года“.

По мнению психиатра, постоянные упоминания Чавеса о готовности к самопожертвованию с целью радикализации масс и их использования для усиления поддержки его проекта указывают, насколько притягательна для него эта идея: „Он относится к тем личностям, которые хотят оставить свой след в истории как павшие в борьбе. Такие люди не идут на капитуляцию“.

Чиринос не поддался соблазну поиграть на „психиатрическом поле“, как это не раз делали его коллеги, чтобы унизить и оболгать президента. Но „подсказка“ психиатра: „Как должен поступить революционный лидер в безвыходной ситуации?“ — „Пасть в борьбе!“ — вполне устроила враждебный лагерь».

***

Чавеса досконально «анализируют» со всех сторон, и предпочитают это делать люди, которые, по разным причинам — политико-идеологическим, расистским, карьерным и даже личным — ненавидят его. Но есть и другие аналитические оценки, камня на камне не оставляющие от разнузданных «психологических портретов» по заказу спецслужб.

Знаменитое выступление Чавеса в ООН, в котором он уподобил дьяволу Дж. Буша, так поразило американского писателя, поэта и астролога Фрэнсиса Дональда Грэйбоу, что он не пожалел времени, чтобы подготовить астрологический «Гороскоп Уго Чавеса». Подводя итог своим звёздным изысканиям, Грэйбоу не мог скрыть восхищения: «Его гороскоп в порядке… Он — порыв свежего воздуха, тёплый бриз сердечной энергии, честный человек. И он знает, что он — человек, а не какой-нибудь идиотский герой-Наполеон, — просто обыкновенный человек с ошибками и недостатками, как все мы. Стоит любить этого парня!»

Грэйбоу посетовал, что не располагает всеми данными для расчётов: «Ещё ни один из сетевых астрологов не назвал определённо час и минуту его рождения, но мы точно знаем день, год (28 июля 1954) и место (Сабанета, Венесуэла), так что нам следует отталкиваться от Рождения Общественного Человека (Зенит)». Но и без этого Грэйбоу выяснил, что Чавес представляет «полный редкой энергии архетип „Отца-Воспитателя“, „Хорошей Отцовской фигуры“, с неповторимой харизмой». Грэйбоу попытался расшифровать харизму Чавеса: «Это неосязаемое, но реальное „что-то“, покоряющее сердце, поскольку оно делит всё, присущее добрым чувствам, с другими, — причём делит поровну. Очень личная форма театрального, но питающего чувства, которое он стремится делить с другими. Подобное деление облагораживает его, заставляет чувствовать, что он любим и приятен».

Для Грэйбоу президент Венесуэлы совмещает ипостаси Лидера, Исполнителя и Актёра. Он — «искренний, прирождённый оптимист», «настоящий, неподдельный человек», «человек чувства, масс и народа». У него есть «помпезная склонность к театру, но он искренен и честно пользуется ею, стремится излить свою энергию любви на Публику — Массы». Его автохтонное генеалогическое древо идёт от народа-первоисточника, индейцев, крестьян, людей Земли. Чавес — это «человек, сеющий зёрна богатого и обильного урожая из прошлого в настоящее».

Ему присущ рациональный ум и пассионарная речь: «Едва он открывает рот, чтобы заговорить, юпитерианская сила необузданных оптимистических чувств оттачивает его слова, вдохновляет его мысль. Он действительно верит в простые честные чувства и в доброту».

Грэйбоу пришел к выводу, что по темпераменту Уго Чавес — «Тёмная Луна»: «Это широко открытый темперамент, не зацикленный на личном Эго: темперамент Души, несомой Ветрами Дыхания Божьего». Астролог не сомневается в том, что Чавес имеет «прямой „канал связи“ с Божественной силой и с Духами Предков: он — „Путник между мирами“ Духа и Материи… Божественная сила будет использовать Чавеса в своих собственных целях до тех пор, пока Чавес не даст своему личному Эго разгуляться». Грэйбоу считает, что Чавес должен не идти на поводу у собственного Эго, а быть инструментом Божественного промысла, хотя эта роль нелегко дается человеку «Тёмной Луны».

Идеологическая сторона деятельности Чавеса Грэйбоу не интересует. Он игнорирует тематику «Социализма XXI века». На звёздных скрижалях отражена только суть человека, его судьба и предназначение. Идеология — дело преходящее. Грэйбоу идёт до конца в своих выводах: Чавес «родился с Марсом в Стрельце, значит, он родился с волей Духа Правдоискателя и способностью бороться за Правду. Это не какая-то абстрактная правда, не религиозная догма и не исключительная националистическая философия, а Правда Природы. Он — борец, защищающий Правду Коллективно Разделяемого Честного Личного Чувства… У нас есть масса „типов“, желающих бороться за то и за это и за другую философско-религиозную догму, но так редко встретишь человека, способного бороться за Воспитание. За саму Жизнь. Смотри, как он „боролся“, обеспечивая помощь народу из Луизианы и т. д., после (урагана) Катрины, как он борется, обеспечивая дешёвую (если ему не дозволено поставлять её совершенно бесплатно) нефть беднякам Америки, особенно своим Коренным Американским братьям-индейцам!

Мировые лидеры смотрят на него и думают: „Этот парень слишком хорош, чтобы быть правдой!“ Некоторые отдельно взятые граждане тоже так думают… Они боятся, что он что-нибудь „выкинет“, что-нибудь нехорошее!.. Чавес всегда перед соблазном „Человека, Которому Предстоит Стать Королём“. Он это знает. Он это чувствует. Ему даже нравится, что так много простого народа любит его, и он знает, насколько эта любовь питает его, даёт ему общественную власть, делает его счастливым, но ещё и соблазняет превратиться в Большое Эго… А это величайшее искушение для Темперамента „Тёмной Луны“. Пока честные люди повсюду любят Уго, мы должны тем не менее блюсти его скромность. Нам нужно напоминать ему, что он не хочет быть „Королём“, активно критикуя его… Во многом Уго Чавес, действительно, просто „Божье Дитя“ и должен удерживаться в этом похожем на детское состоянии. Это нелегко делать, будучи Революционным Лидером… Грязные делишки власти постоянно встречаются на твоём пути. Можно стать весьма „опрометчивым“, имея так много власти. Солнце Уго… постоянно предупреждает его об этих фактах, информирует его, подстёгивает его заниматься воспитанием в себе самообладания и в то же время быть открытым, спонтанным и чистосердечным…

Он построил государственные клиники и усиленно заботится о медицинском обслуживании народа. В отличие от многих „Президентов“ и „Премьеров“, Чавес не испытывает дискомфорта среди Бедных, как Франциск Ассизский не чувствовал неловкости среди нас. Он исполнен простоты и чисто здравого смысла… Будем надеяться, Уго сможет вновь ввести „в моду“ среди мировых лидеров свою чистую любовь к бедняку»…

Интересно, что Грэйбоу добавил к гороскопу своего рода визуальную зарисовку Чавеса: «Я видел его сейчас по телевизору в нескольких „серьёзных“ местах типа ООН, и он всякий раз кажется стеснённым чем-то вроде „костюма и галстука“, что сводит все костюмы и галстуки к высокой комедии! Он словно Медведь Гризли, которого заставили одеться по Мужской Вестерновской Моде. Не поймите меня превратно, ибо Чавес (Мужчина) выглядит превосходно, но Костюм и Галстук разоблачают то, чем они являются на самом деле: абсурдно-уродливым анахронизмом моды, оставшимся от некоего Техно-Доисторического периода на Западе. Его тело явно отвергает их, раскрывает, насколько же это действительно неуклюже-нескладные костюмы. Уродливые, нефункциональные виды родовой униформы, лишённые даже малейшего проблеска творческой способности»…

Этот пассаж Грэйбоу завершил призывом к властям предержащим: «Эй, вы, так называемые „Мировые Лидеры“! Облачитесь во что-нибудь полезное и снизойдите до реальной, находящейся под рукой, работы. Парни, мы не платим вам за простаивание с видом примадонн на подиуме. Повсюду на земном шаре есть срочные дела, нуждающиеся в нашем участии. Бедность, голод, болезни, загрязнение среды, эксплуатация, разрушение окружающей естественной среды. Жизнь — не бесконечная серия фотосессий»[86].

Глава 18

ДНИ АПРЕЛЬСКОГО ПУТЧА: НА ВОЛОСКЕ ОТ СМЕРТИ

В конце 2001 года к Чавесу стали всё чаще поступать сигналы о готовящемся оппозицией заговоре. Президент считал, что у него есть запас времени, чтобы во всеоружии встретить попытку врагов лишить его законной власти. В истории Венесуэлы политически «роковым» месяцем считается октябрь, и Чавес полагал, что радикальная оппозиция наметила решительный штурм как раз на октябрь.

Чтобы укрепить вертикаль власти, президент стал постепенно избавляться от «назначенцев» Микелены, которые прочно засели в государственных структурах. В качестве своего кадрового резерва Чавес использовал друзей по Военной академии, а также тех бывших кадет, которых с отеческой суровостью муштровал в 1980-е годы. Многие из них в младших офицерских чинах прошли проверку огнём в событиях 4 февраля и 27 ноября 1992 года и никогда не подвергали сомнению авторитет Чавеса как лидера.

Очередное такое назначение было проведено президентом в начале января 2002 года в ходе программы «Алло, президент!», которая велась из Токуйо, штат Лара. В программе участвовал Дьосдадо Кабельо, один из тех выпускников академии, которые связали свою судьбу с революционным процессом. Время от времени Чавес обменивался с ним записками. В одной из них Дьосдадо совершенно неожиданно для себя прочёл: «Готовься, я объявлю о твоём назначении вице-президентом».

В рядах радикальной оппозиции сигнал был понят однозначно: Чавес начал подготовку к контрнаступлению! Кабельо — сторонник жёсткой линии, выполнит любой приказ президента.

Попытки Чавеса укрепить государственный аппарат военными кадрами не были поначалу успешными. В массмедиа такие назначения критиковались как «милитаризация власти», подготовка её к «ползучему военному перевороту». Малейшие неудачи новых управленцев высмеивались, их решения саботировались. Заговорщики в вооружённых силах раскачивали ситуацию изнутри: «Чавес кубанизирует страну, раздаёт оружие сторонникам из левых партий, создаёт „Боливарианские кружки“, имитируя тем самым кубинские Комитеты по защите революции. Чавес нарушает процедуру выдвижения офицеров на командные посты, оказывая предпочтение тем, кто разделяет его боливарианскую идеологию».

По телевидению 7 февраля выступил полковник ВВС Педро Луис Сото, который «от имени 70 процентов военнослужащих» потребовал смещения Чавеса и замены его на «гражданского президента», поскольку стране не нужна «чуждая идеология, показавшая свою несостоятельность в других странах». Высшее командование квалифицировало его действия как призыв к мятежу. Сото был уволен. Однако «ящик Пандоры» был открыт. О поддержке пилота заявили другие офицеры: капитан Национальной гвардии Педро Хосе Флорес, контр-адмирал Карлос Молина Тамайо и другие. Были уволены генерал Альберто Поджиоли — «за диссидентство», генерал Гуайкайпуро Ламеда — за несогласие с реформой PDVSA. Эти имена будут потом упоминаться в связи с апрельским заговором, а позже — с операциями спецслужб против боливарианского правительства.

Между тем экономический кризис в стране обострялся. Несмотря на усилия Центрального банка по поддержанию твёрдого курса боливара в отношении к доллару его пришлось отпустить. За сутки покупательная способность боливара упала на 32 процента. Для оппозиции это стало сигналом к решительным действиям: 5 марта Торгово-промышленная палата, Конфедерация трудящихся Венесуэлы, Епископальная конференция, ректорат Католического университета подписали «Демократический пакт» против Чавеса.

В хитросплетениях сценария, который был как по нотам разыгран 11 апреля 2002 года радикальной оппозицией и «кукловодами» из посольства США, ещё долго придётся разбираться историкам, политологам и конспирологам. Очевидно, что в деятельности набиравшего реальную силу и влияние Чавеса Вашингтону не нравилось всё! Сближение с Кубой, соглашения по военно-техническому сотрудничеству с Россией, усилия по созданию южноамериканской интеграции, региональной системы безопасности (без США), самостоятельная нефтяная политика, которая привела к укреплению ОПЕК и росту цен на нефть, и это после прогнозов «экспертов», что 10 долларов за баррель — «красная цена» на много лет вперёд! Чавес считал, что «нефтяной» аспект был главным:

«Апрельский переворот был также нефтяным переворотом. Апрельский переворот был переворотом против ОПЕК. Апрельский переворот имел также целью попытку захвата венесуэльской нефти, чтобы подчинить её интересам империалистических транснациональных компаний, потому что с 1995 года осуществлялся ползучий план приватизации PDVSA. Они успели приватизировать часть PDVSA, в особенности мозг индустрии, всю её информационную систему, которая манипул ировалась транснациональными картелями через спутник».

Вместе с военными заговорщиками и директоратом PDVSA (так называемой меритокрасией — meritocraciá) апрельский переворот готовили руководство партий Acción Democrática и COPEI, иерархи Епископата католической церкви, члены торгово-промышленной палаты FEDECAMARAS[87], коррумпированные «лидеры» рабочего профсоюза CTV[88].

Видимым организатором массовых антиправительственных акций стал Демократический координационный центр (ДКЦ). Более сорока оппозиционных организаций и групп (в том числе «неправительственных»), входивших в ДКЦ, были объединены ненавистью к Чавесу Это была единственная программная установка, примитивность которой подкреплялась круглосуточной обработкой массового сознания античавистскими массмедиа.

На законный вопрос, а что будет потом, если ДКЦ удастся отстранить Чавеса от власти, лидеры Центра уклончиво отвечали: апофеоз демократии, соблюдения прав человека, равенства и братства. Или как выразился один из них: «Надо прежде перейти мостик по имени Чавес». Ничего конкретного, никакой убедительной программы действий. Рядом с правыми в ДКЦ «кучковались» партии «левее Центра», включая MAS, и даже ультралевые, самой знаковой из которых была партия «Bandera Roja», ещё в 1992 году показавшая свою провокаторскую сущность. К 2002 году её лидер Габриэль Пуэрта завершил цикл своей политической трансформации «слева — направо» и под предлогом мести Чавесу за игнорирование его революционных заслуг (исключение из «квоты назначений» и т. п.) превратил свою организацию в «боевой отряд» оппозиции. Охрана мероприятий ДКЦ, провокации, внесение конфликтов и раздора в те жилые районы, где преобладали симпатии к Чавесу и его мирной революции, — всё это стало повседневной практикой и источником финансирования партии «Bandera Roja». Сегодня от лидера «BR» не услышишь ни одного критического слова в адрес ЦРУ и империализма США. Они перестали быть врагами.

Поводом для очередного витка конфронтации стало снятие с должности президента PDVSA генерала Гуайкайпуро Ламеды. В феврале 2002 года терпение Чавеса, которому постоянно докладывали о подозрительных манёврах и контактах главы нефтяной компании, кончилось. Ламеда был отправлен в отставку. «Чавес руководствуется не государственными, а политическими соображениями, — подняла шум оппозиция. — Он намерен прибрать компанию для финансирования своих революционных проектов».

Уходя, Ламеда пригрозил, что отомстит Чавесу. По венесуэльской традиции всё началось со слухов. Персонал компании стали бомбардировать выдумками о том, что правительство намерено резко сократить зарплату всего персонала, что готовится проверка кадров PDVSA на «политическую благонадёжность», что не прошедшие её будут выброшены на улицу, а на замену придут боливарианские экстремисты. Слухи помогли сплотить значительную часть персонала компании вокруг заговорщиков.

Вдобавок ко всему в те же дни было объявлено об отправке на пенсию группы руководителей-ветеранов PDVSA. Пострадавшие «от произвола» президента обладали административными и «солидарными» рычагами и сумели вывести нефтяников на забастовку. Для большего общественного резонанса забастовщики прекратили подачу сырья на один из нефтеперерабатывающих заводов и некоторые нефтеналивные терминалы. В поддержку нефтяников выступили Конфедерация трудящихся Венесуэлы, которая находилась под контролем «адеков», и все те организации, политические группировки и «силы сопротивления», которые ставили своей целью смещение Чавеса. По приблизительным подсчётам, на улицы вышло до полумиллиона человек.

В день переворота многотысячная манифестация сторонников оппозиции стараниями кучки заговорщиков была «отклонена» от первоначального маршрута и направлена к президентскому дворцу. Там, на подходах к Мирафлоресу, прозвучали выстрелы и пролилась кровь…

Как и почему стала возможной эта масштабная провокация? После победы Чавеса на президентских выборах 1998 года манифестации в столице проходили в мирной обстановке. Случалось, что оппозиционные и проправительственные демонстранты «соприкасались» по недосмотру организаторов в каких-то точках маршрутов, но и в этих случаях не возникало стычек или столкновений, чреватых гибелью людей.

Уличные репрессии в духе Четвёртой республики стали возобновляться после того, как Главным алькальдом столичного округа стал Альфредо Пенья, победивший на выборах 2000 года благодаря поддержке Чавеса. Вскоре Пенья открыто переметнулся в лагерь оппозиции и стал одной из ведущих фигур заговора. Он конфликтовал с президентом по всем пунктам правительственной программы. Но хуже всего было то, что он превратил столичную полицию в силовую поддержку оппозиции. Через начальника личной охраны комиссара Ивана Симоновиса Пенья поддерживал связи с американским посольством, и часть руководящих кадров полиции заблаговременно прошла специальную подготовку в США. На них возлагалась задача спровоцировать кровавые инциденты, вину за которые можно было бы взвалить на Чавеса и его окружение. В провокационных вылазках накануне апрельского переворота чаще всего прослеживается след «полиции Пеньи».

Венесуэльские массмедиа повысили градус обработки общественного мнения. Выступления оппозиции подавались ими как проявление «стихийного и массового» недовольства народа «кастрокоммунистической» политикой Чавеса. Сторонников президента без каких-либо оговорок клеймили «примитивными дикарями», «преступниками», «люмпенами», «отбросами». Позитивную социальную программу Чавеса СМИ извратили настолько, что создавалось впечатление: в Венесуэле возобновилась холодная война. В ход были пущены все известные «страшилки»: «режим будет отбирать детей у родителей для воспитания их в коммунистическом духе»; у «землевладельцев конфискуют землю и отдадут крестьянам»; «армию пополнят экстремистами из „боливарианских кружков“ и преступниками, выпущенными из тюрем». В СМИ назывались имена тех, кто будет «проводить» эту политику Чавеса. Как следствие, сразу же участились случаи физических нападений на чавистов в общественных местах, ресторанах, публичных церемониях, даже на свадьбах. В практику вошли «касероласо» — групповое битьё по кастрюлям и сковородкам у домов, в которых жили «симпатизанты» Чавеса. Больше всего доставалось тем «симпатизантам», которые имели жилища в привилегированных районах.

Не Чавес, а враждебные ему СМИ радикализировали общество, раздували классовую вражду! Президент не имел возможности достойно ответить на льющийся поток обвинений. Государственный 8-й телеканал саботировался изнутри, журналисты, лояльно относящиеся к революции, третировались, к тому же канал обладал чрезвычайно запущенной технической базой и не покрывал всей территории страны. Чтобы обеспечить своё присутствие в информационном поле, Чавес начал прибегать к cadenas — своего рода информационным «цепям», когда все телеканалы обязаны в унисон транслировать его выступления по важным для страны и народа вопросам. Многие венесуэльцы, в том числе в боливарианских рядах, считали, что президент злоупотребляет использованием cadenas. Особенно возмущаются любительницы теленовелл: как смеет Чавес покушаться на священное право без посторонних помех насладиться очередной серией?

Главной закулисной фигурой заговора был мультимиллионер Густаво Сиснерос. Не случайно, что приём в честь нового посла США Чарльза Шапиро[89] он организовал как раз 11 апреля на своей вилле в Кантри Клубе, привилегированном районе столицы. В числе приглашённых были алькальд столичного округа Альфредо Пенья, председатель Конференции католических епископов Бальтасар Поррас, «перебежчик» Луис Микелена, руководители религиозных общин, директора ведущих оппозиционных телеканалов и газет.

Шапиро прибыл в сопровождении двух сотрудников посольства, один из которых был резидентом ЦРУ. Церемония началась в 11 часов. Сиснерос выступил с небольшим приветствием, предоставил слово приглашённым, которые произносили короткие и очень похожие по содержанию речи: «Добро пожаловать, господин посол. Мы рады, что вы здесь. К сожалению, в стране сложилась напряжённая ситуация. Но мы знаем, что в вашем лице демократические силы в Венесуэле будут иметь надёжного друга. Во имя свободы и благополучия венесуэльцев мы сделаем всё, что в наших силах, чтобы восстановить в стране порядок и социальный мир».

Потом перешли к столу, но спокойного обеда не получилось: гости Сиснероса отвлекались на телевизионный экран, на котором шла прямая трансляция марша оппозиции, и присутствующие знали, что миром он не закончится. Предчувствие того, что для Чавеса наступает «момент истины», приятно будоражило всем нервы. Однако когда по телевизору сообщили, что правительство вводит в действие чрезвычайный «План Авила» по борьбе с беспорядками, гости начали разъезжаться. По «Плану Авила» армия и полиция брали под контроль все транспортные магистрали, въезды и выезды из Каракаса.

Об этом приёме в Кантри Клубе Чавес узнал только после апрельских событий. Он ни на минуту не сомневался, что Сиснерос собрал у себя гостей не столько из-за американского посла, сколько для того, чтобы публично насладиться своим триумфом. Чавес помнил, что во время их встреч Сиснерос многозначительно намекал, что всегда добивается того, чего хочет, — в отношениях с женщинами, в бизнесе, в политике…

Дворец Мирафлорес превратился для Чавеса и его сторонников в ловушку. Утром 11 апреля, предвидя обострение ситуации, президент отдал приказ укрепить оборону дворца, перебросив к нему танковое подразделение. Танки в случае необходимости можно было использовать для перебазирования в город Маракай, где находились преданные ему командиры. Но заговорщики перехватили бронетехнику и направили её в Форт Тьюна, где устроили свой штаб. Чавес обсудил создавшуюся ситуацию с министрами. Мнения высказывались противоречивые: надо ждать дальнейшего развития событий, срочно налаживать «новый» диалог с оппозицией, оказать вооружённое сопротивление, используя до подхода надёжных частей дворцовую охрану.

В это время многотысячный человеческий поток в белых одеждах «миролюбия» уже двигался в сторону центра города, к президентскому дворцу. Демонстранты были разогреты призывами СМИ «сопротивляться режиму», использовать «реальную возможность» сбросить Чавеса. Клич председателя Венесуэльской конфедерации труда Карлоса Ортеги «Вперёд, на Мирафлорес! Долой Чавеса!» упал на подготовленную почву. К тому же заговорщики запустили слух, что президент уже покинул дворец и бежал за границу.

Примерно в 15.00 демонстранты стали выходить на дальние подступы к дворцу Мирафлорес. Именно в это время манифестацию незаметно покинули ведущие члены ДКЦ. Они, конечно, знали, какие события должны были произойти дальше. Знали, что на крышах высотных зданий и на балконах затаились снайперы, которые уже выбирали «подходящие цели», особенно среди журналистов, которых можно было определить по телекамерам и фотоаппаратам. Первым от прицельного выстрела рухнул на землю фоторепортёр Хорхе Тортоса. Несколько человек бросились к нему на помощь. Они стали следующими жертвами.

В тот день сторонники Чавеса из политического «Блока перемен» («Bloque del Cambio») проводили свою манифестацию неподалёку от дворца Мирафлорес и концентрировались на авениде Урданета. Пока снайперы расстреливали «белых» манифестантов и случайных прохожих, на авениду Баральт, туда, где должны были бы пересечься демонстрации оппозиции и чавистов, столичная полиция подогнала несколько бронетранспортёров. В этом месте авенида Урданета эстакадным мостом Льягуно пересекает авениду Баральт. Когда чависты появились на мосту, полицейские с бронетранспортёров открыли по ним огонь. Демонстранты в красных рубашках залегли, кто-то из них имел оружие — пистолеты и револьверы. Они открыли ответную стрельбу в сторону бронетранспортёров, которые медленно продвигались по практически пустынной в этом месте авениде Баральт в сторону моста Льягуно. Чависты отстреливались, чтобы дать возможность людям уйти с моста и выбраться из зоны обстрела.

По телеканалам пошли «репортажи с места событий». Кавычки поставлены не случайно. В телеэфир была запущена фальшивка, которая получила широкую известность как «События у моста Льягуно». Телевизионные провокаторы объединили два не связанных друг с другом события в одно: обороняющихся чавистов на мосту (только трое-четверо из них имели оружие) и расстрелянных снайперами в других местах прохожих, манифестантов и журналистов. Ни в одном из репортажей не были показаны бронетранспортёры и группы полицейского сопровождения, которые вели интенсивный огонь по людям на мосту Льягуно. Нужный эффект телевизионным провокаторам получить удалось: «чависты расстреливают мирных оппозиционных демонстрантов на авениде Баральт». Кадры стреляющих чавистов повторялись раз за разом, перемежаясь с трагическими сценами лежащих в лужах крови людей.

Не было недостатка в гневных комментариях. Главным виновником кровавой бойни телеканалы называли Чавеса. Это же утверждали алькальд Пенья и бывший министр внутренних дел Микелена. Потом на телеэкранах появилась группа военных, возглавляемая контр-адмиралом Эктором Рамиресом Пересом. От имени вооружённых сил он заявил, что президент несёт прямую ответственность за гибель неповинных людей, и призвал к всеобщему восстанию. Это была ещё одна фальшивка. Тогда мало кто знал, что заявление военных было снято корреспондентом CNN за несколько часов до начала событий. «Расстрелянных мирных демонстрантов» ещё не было, но о жертвах уже говорилось. Так был создан и распространён по мировой телесети сфальсифицированный репортаж о расстрелянной по приказу Чавеса манифестации[90].

Президент Чавес пытался разъяснить народу создавшуюся ситуацию, обозначить свою позицию, но безуспешно: владельцы ведущих телеканалов саботировали его выступление. Чавес говорил страстно, искренне, но был похож на мима: ему отрубили звук. Телеканалы вновь и вновь повторяли «эпизод» у моста Льягуно. Попытки ввести в действие «План Авила», чтобы сохранить управляемость страной и защитить государственные учреждения, не удались. Верные Чавесу части столичного гарнизона были заблаговременно нейтрализованы, дороги заблокированы грузовиками и автобусами. Полиция по приказу алькальда Пеньи захватила государственный телевизионный канал, и он прекратил вещание.

***

В Маракае уже 10 апреля было ясно: страна на пороге государственного переворота. К месту расположения 42-й бригады стали собираться резервисты, рабочие и студенты, по собственной инициативе решившие защищать Боливарианскую республику и её президента. Все знали, что командир бригады Рауль Бадуэль — друг Чавеса, он не оставит его в беде. На рассвете 11 апреля добровольцы стали требовать оружие.

Попытки Бадуэля дозвониться до Чавеса были напрасными. Изменники в окружении президента плотно контролировали телефонный коммутатор Мирафлореса и отсекали всех «нежелательных». Только 11 апреля в полдень Бадуэль смог связаться с Чавесом. Тот сказал:

— Спасибо, брат, за твою поддержку и, соответственно, твоей бригады, потому что это стало сдерживающим фактором. В противном случае атака на дворец была бы неминуема.

— Никто никогда не скажет, что я, Бадуэль, предал тебя. Мы черпаем силу и стойкость в наших принципах. В этом заключается смысл нашей жизни.

Президент завершил краткий разговор словами:

— Всё, о чем я тебя больше прошу, чем приказываю, брат, чтобы ты и твоя бригада не стали причиной гибели невиновных.

Чавес не просил об оказании помощи, лишь добавил, что ему, возможно, придётся отправиться в Форт Тьюна, чтобы вступить в переговоры с генералами для решения «возникших проблем».

В Форте Тьюна в это время уже решали судьбу Чавеса. Часть военных выступала за немедленную отставку президента и его высылку из страны. Другие не соглашались, настаивали на «показательном суде»: «Чавеса нельзя отпускать, тем более на Кубу. Он никогда не признает поражения и постарается взять реванш, даже если ему придётся начать партизанскую войну. Желающих присоединиться к нему будет много, в том числе в армии. Для страны это станет катастрофой». Особенный радикализм проявил генерал Нестор Гонсалес Гонсалес. Звание генерала он получил в срок, в соответствии с выслугой лет, хотя Чавес был в курсе его «фрондёрских» выступлений.

Было решено отправить к Чавесу делегацию от заговорщиков. В Мирафлорес прибыли из Форта Тьюна генералы Бустильо, Камачо и несколько других. Они заявили Чавесу: «Вы — президент республики, мы хотим сохранить уважение к вашему статусу и разрядить возникшую ситуацию». Генералы предложили Чавесу отправиться на вертолёте в аэропорт Майкетия, чтобы он смог вылететь по своему желанию в любую страну. Чавес ответил: «Нет, так не пойдёт. Давайте договариваться. Я не могу покинуть страну, словно ничего не произошло». Из штаба заговорщиков Чавесу по телефону сказали, что не принимают никаких его условий. Потом последовал ультиматум: если через десять минут он не выедет в Форт Тьюна, президентский дворец подвергнется ракетному обстрелу с самолётов, а танковая колонна завершит атаку.

В этот критический момент до Чавеса дозвонился Кастро. «Не знаю, как он сумел сделать это, — вспоминал Чавес, — он прорвал коммуникационную блокаду, хотя почти все телефонные линии дворца был отключены. Но Фидель, старый партизан, сумел связаться со мной, и мы смогли поговорить до моего отъезда в Форт Тьюна и пленения. Я помню слова Фиделя. Он не упомянул Альенде, но я знал, что он имел в виду его, потому что Фидель пережил драму Чили и военного переворота в этой стране, и боль известия о гибели Альенде, о преследованиях и насилии над чилийским народом, чилийской революцией. И тогда он мне сказал: „Чавес, не жертвуй собой“. Очень ясно помню, что было им сказано: „И последнее, Чавес, потому что времени на беседу почти нет. Не приноси себя в жертву, потому что всё это сегодняшним днём не закончится“».

По мнению Фиделя, у Чавеса было три варианта действий: укрепиться в Мирафлоресе и обороняться там насмерть; призвать народ к вооружённому восстанию и тем самым дать сигнал к развязыванию гражданской войны; просто «сдаться» заговорщикам, не слагая президентских полномочий. Фидель посоветовал выбрать третий вариант: «История учит, что народ всегда требует вернуть народного лидера, свергнутого при подобных обстоятельствах, и, если его не убивают, он рано или поздно возвращается к власти».

Анализируя ситуацию, Чавес приходил к выводу, что заговорщики намерены действовать по «чилийской модели». В результате тех далёких сентябрьских событий 1973 года погиб президент Сальвадор Альенде, многие его сторонники были убиты, а власть в стране — на долгие годы — узурпировала фашистская хунта Пиночета.

Мятежники не блефуют, они обязательно прибегнут к силе. Надо было решать: подчиниться или оказать сопротивление без какой-либо надежды на успех. Вспомнились слова Фиделя: «Не приноси себя в жертву, всё это сегодняшним днем не закончится»… Чавес обнялся по очереди с министрами Джиордани и Наварро, произнёс вымученную и необязательную фразу: «Тактическое окно для нормализации обстановки так и не стало возможным» — и пошёл к выходу, прощаясь со всеми, кого встречал по пути. «Я думал, что ухожу умирать, — признавался впоследствии Чавес. — В моём сознании каждую минуту, каждое мгновение вспыхивала эта зловещая мысль».

Самый последний сюжет с президентом телевизионные каналы подали в прощально-символическом ключе — расплывчатый бесплотный силуэт Чавеса возник в эфире на несколько секунд и растворился, словно мираж в пустыне. Затем было зачитано сообщение: президент отрёкся от должности. По телеэкранам прокатилась волна торжествующих откликов-выступлений оппозиционных деятелей: «Тиран пал, мы наконец вернулись к демократии!»

Ирония этого исторического момента заключалась в том, что действия самозваного хозяина президентского дворца Педро Кармоны Эстанги носили откровенно антидемократический, диктаторский характер. Он прибыл во дворец Мирафлорес в плотном кольце телохранителей. К созданию новой службы охраны приложил руку адмирал Молина Тамайо[91]. Телохранители Кармоны были вооружены штурмовыми винтовками, которые адмирал извлёк из тайников, заранее подготовленных сотрудниками военной разведки США, работавшими «под крышей» посольства. Окружённый ликующими сторонниками, Кармона произнёс слова президентской клятвы по конституции 1961 года и сам надел на себя президентскую ленту. После этой церемонии назначенный Кармоной «Генеральный прокурор» зачитал первый декрет «президента», по которому было ликвидировано название страны «Боливарианская республика Венесуэла», распущена Национальная ассамблея, Верховный суд, Генеральная прокуратура, Национальный избирательный совет, Служба защиты народа.

Это был звёздный час заговорщиков. Годовой представительский провиант виски и чёрной икры из подвалов президентского дворца был истреблён в мгновение ока: очень хотелось утолить жажду по утраченным привилегиям. Вскоре лидеры оппозиции и военные приступили к «консультациям» по составу переходного правительства. Страсти по этому поводу разыгрались нешуточные. Претендентов было много, и потому процедура подбора «компромиссных фигур» затянулась до утра. Кармона собирался объявить состав кабинета в полдень 13 апреля.

Надо отметить, что каждая из групп заговорщиков готовила своих «выдвиженцев» на президентский пост. Возглавить временное гражданско-военное правительство рассчитывал генерал Ламеда, изгнанный Чавесом из PDVSA, у него были договорённости с некоторыми генералами-заговорщиками. Но их мнение не возобладало.

Казалось, больше всего шансов имел Энрике Техера Парис, 83-летний политической ветеран, у которого было влиятельное «лобби» в Демократическом координационном центре, главным образом из членов партий Acción Democrática и COPEI. Техера обладал безупречной биографией и всеми необходимыми качествами, чтобы возглавить временное правительство[92]. Но напрасно он сидел несколько часов в автомашине у президентского дворца, дожидаясь, когда его «позовут на президента». Ситуация была настолько комичной, что Техера Парис категорически отрицает этот факт, приписывая его недобросовестным выдумкам чавистов.

Педро Кармона Эстанга, возглавляющий Палату предпринимателей, оказался более разворотливым, даже президентскую ленту припас. В этом ему помог посол Венесуэлы в Испании Саласар. Ленту изготовили за рекордно короткий срок в мадридском ателье, в котором обшивали высшее военное командование Испании. Кандидатура Кармоны больше удовлетворяла «кураторов» заговора из США, Испании и Израиля. Гибкий политик, «без националистических комплексов», Кармона был готов на демонтаж всего, что «натворил» Чавес, особенно в нефтяных делах. Неприятие Кармоной «режима Кастро» на Кубе было гарантией того, что и на международной арене он будет проводить курс, диктуемый «кураторами».

Чтобы не омрачать триумфа заговорщиков, генерал Ламеда, отлично понимавший, откуда дует ветер, согласился принять пост президента PDVSA. При этом Ламеда произнёс историческую фразу: «В Венесуэле лучше иметь ежемесячно зарплату в 16 миллионов боливаров, чем миллион проблем вместе с президентскими полномочиями».

Известие о свержении Чавеса послужило сигналом для репрессий против «пособников боливарианского режима». Полицейские агенты без судебных ордеров и соблюдения юридических процедур врывались в жилища чавистов, выволакивали их в наручниках на улицу, вели через улюлюкающую, ненавидящую, распускающую руки и стремящуюся к самосуду толпу к зарешеченным «воронкам». Министр юстиции, депутаты, губернаторы, десятки других деятелей боливарианского правительства подверглись физическим и психологическим издевательствам, которые сторонники Чавеса с полным основанием позже назовут «звериным оскалом фашизма».

Многим боливарианским деятелям пришлось скрываться. Ситуация казалась хаотичной и угрожающей. Они были в растерянности. Чавес вручил себя в руки заговорщиков, решил не оказывать сопротивления. Что делать? Дьосдадо Кабельо из радиосводки DISIP узнал, что на авениде Урданета был тяжело ранен в голову его телохранитель. Он стал жертвой снайперов. Вице-президент не сомневался, что засада готовилась на него. Он был вторым по значению руководителем в боливарианской иерархии и в случае отстранения от власти Чавеса в соответствии с конституцией должен был стать его преемником. Это никак не входило в планы заговорщиков. Кабельо надо было ликвидировать! Утром 12 апреля по радио передали, что — «по неподтверждённым данным» — были убиты радикальные деятели «режима» Дьосдадо Кабельо и Фредди Берналь.

Заговорщики начали готовить общественное мнение к тому, что, по их замыслам, должно было неизбежно свершиться. В это время Дьосдадо скрывался в штате Варгас. Вначале нашёл пристанище в доме у друзей, затем перебрался в заброшенную хижину на склоне горы Авила, которая отгораживает столицу от Карибского моря. Чтобы пресечь всякие спекуляции о своей смерти, Кабельо позвонил корреспонденту CNN Отто Неустадту и в прямом эфире заявил о том, что на данный момент он является конституционным президентом Венесуэлы, поскольку Чавес «похищен», и что зачинщики государственного переворота находятся вне закона.

В столице в возбуждённой толпе сторонников оппозиции распространился слух о том, что многие видные чависты, включая Дьосдадо Кабельо, укрылись в посольстве Кубы. Тут же сотни активистов «антикастристских» групп, беспрепятственно действовавших в Венесуэле, ринулись туда. Они потребовали «пропустить» их на территорию миссии, чтобы обыскать её и арестовать «преступников». Кубинский посол Санчес Отеро отверг это ультимативное требование. И тогда началась фактическая осада. Возглавил её молодой алькальд муниципалитета Барута, на территории которого находится посольство, Энрике Радонски. По его указанию был отключён водопровод, отрезано электричество, блокированы входы, разгромлены автомашины с дипломатическими номерами. Столичная и муниципальная полиция не противодействовала актам вандализма, а телевидение подробно показывало, как прилично одетые «белые люди» прыгают на крышах автомашин, бьют стёкла и пытаются перелезть через стену на территорию дипломатического представительства. Послу Санчесу Отеро пришлось предупредить экстремистов, что кубинский персонал будет защищать посольство любой ценой.

Из Мирафлореса Чавес и делегация от заговорщиков выехали на нескольких автомашинах рано утром 12 апреля. Среди сопровождающих были генералы Росендо и Уртадо. Вскоре они оказались на территории Форта Тьюна. Теперь Чавес был в полной власти заговорщиков. В здании Главного командования армии Чавес, к своему глубокому удивлению, услышал, как по телевизору сообщают Венесуэле и всему миру, что он полчаса назад «ушёл в отставку»! Президент был потрясён этой ложью. Он понял: «Сейчас меня должны убить. Единственный способ не дать мне сказать, что я не подавал в отставку, это превратить меня в труп».

Трудно сказать, как разворачивались бы дальше события, если бы сочувствующий Чавесу офицер не вручил ему свой мобильный телефон. Первый отчаянный звонок был сделан на номер жены Марисабель: «Слушай, бей тревогу, потому что меня собираются убить!» Второй звонок — дочерям. Ответила Мария Габриэла. Призыв тот же самый: «Делай всё возможное, говори с кем можешь, — меня готовятся убить!»

Он не ошибался. Самоназначенный президент Кармона хорошо понимал, что главной угрозой для него и его «переходного правительства» был Чавес. Живой Чавес — это почти неизбежное поражение заговора, и потому с ним надо покончить любой ценой.

Мария Габриэла позвонила в Гавану, Фиделю. Связаться с ним удалось на удивление быстро, и Мария сказала всё, о чём просил отец: в отставку он не подавал, от президентских полномочий не отказывался, сейчас находится в руках военных. Кастро не раздумывал ни минуты:

«Мы решили выступить в защиту венесуэльской демократии, потому что уже знали, что такие страны, как Соединённые Штаты и Испания в лице правительства Хосе Марии Аснара, которые с такой охотой говорят о демократии и так критикуют Кубу, поддерживают этот государственный переворот. Мы попросили Марию Габриэлу повторить всё, что она сказала, и записали её беседу с Рэнди Алонсо, который ведёт на кубинском телевидении программу „Круглый стол“, имеющую большой международный резонанс. Кроме того, мы собрали всех иностранных журналистов, аккредитованных на Кубе, — это было около четырёх часов утра! — сообщили им о событиях в Венесуэле и дали прослушать свидетельство дочери Чавеса».

Известие о том, что венесуэльский президент не отрёкся от власти, передали ведущие информационные агентства, в том числе CNN на испанском языке. Военные, сохранявшие верность Чавесу, воспрянули духом. После серии неудачных попыток кубинские телефонисты связали Фиделя с одним из венесуэльских генералов, которому можно было полностью доверять. Кастро подтвердил в разговоре с ним, что Чавес по-прежнему является президентом, и задал несколько конкретных вопросов, чтобы лучше оценить обстановку в Венесуэле.

Из всего сказанного Фидель понял, что далеко не всё потеряно: лучшие части армии, наиболее боеспособные и подготовленные, были на стороне Чавеса. Но ситуация могла измениться в любой момент, и Кастро сказал своему собеседнику: «Самое неотложное сейчас — выяснить, где находится под арестом Чавес, и направить туда верных ему военных, чтобы спасти его».

Позже, когда эта драматическая страница жизни была перевёрнута, Чавес признался одной из дочерей, что в те трудные часы он повторял строки из наивного, но внушающего надежду «Оракула воителя»: «Прыгай в бездну, рискни всем и прыгай. Хотя тебе кажется, что всё вокруг предвещает твою смерть, сделай попытку. Рука Всевышнего подхватит тебя в последнее мгновение. Ты пройдёшь через голод и холод. Кожей почувствуешь ужас во время падения. Но не поддавайся сомнениям. Если поддашься, ты умрёшь. Верь в то, что ничего с тобой не случится. И тогда мягкая посадка тебе обеспечена».

***

Заговорщики планировали убийство тех военных, которые были бескомпромиссными сторонниками Чавеса и считались препятствием для успешного осуществления переворота. Среди них первой потенциальной жертвой был генерал Рауль Бадуэль, которого, однако, так и не удалось выманить в Каракас из Маракая. Он сразу понял, что ничего хорошего в Форте Тьюна его не ожидает.

Серьёзная угроза нависла над генералом Луисом Гарсия Карнейро, другом Чавеса. В полдень 11 апреля к сержанту Сантьяго Николасу из охраны командующего армией Эфраина Васкеса обратился генерал Нестор Гонсалес Гонсалес. В присутствии контр-адмирала Карреры Кубероса между ними произошёл такой разговор:

Гонсалес. Мы сейчас поедем за генералом Гарсией Карнейро.

Николас. Отлично, мой генерал.

Гонсалес. Пистолет при тебе?

Николас. Да, он при мне, мой генерал.

Гонсалес. Готов для стрельбы?

Николас. Всегда готов в соответствии со служебным регламентом.

Гонсалес. У тебя не дрогнет рука?

Николас. Никак нет, мой генерал, у телохранителя никогда не дрожат руки.

Гонсалес. Отлично, мне это нравится. Мы поедем на задержание генерала Гарсия Карнейро. Когда мы его задержим, я посажу его в автомашину. После этого ты дважды выстрелишь ему в голову.

Николас. Мой генерал, вы уверены в том, что мне говорите?

Заметив колебания сержанта, Гонсалес показал ему на Васкеса Веласко, который говорил по телефону, но подал разрешающий знак рукой, словно подтверждая, что приказ генерала надо выполнить.

Они направились к автомашине адмирала Карреры. Сержант сел рядом с водителем, адмирал на заднее сиденье. Гонсалес поехал в другой автомашине. Вскоре они прибыли на плац пехотного батальона «Симон Боливар», где Гарсия Карнейро совещался с офицерами Третьей дивизии. Адмирал Каррера вышел из машины, направился к Гарсия Карнейро, перебросился с ним несколькими словами и потом подвёл к своей автомашине. Караван отправился в обратный путь. В это время сержант почувствовал толчок в спинку сиденья. Это Каррера подавал сигнал: пора стрелять! Николас сделал вид, что не заметил сигнала. Для себя он решил, что не будет выполнять преступного приказа, не станет убийцей.

Только после третьего удара в спинку сиденья он повернулся назад и взглядом дал понять адмиралу, что стрелять не будет. Краем глаза сержант увидел, что генерал Карнейро, оценив ситуацию, положил правую руку на расстёгнутую кобуру. После этого Николас уже не оборачивался. Карнейро живым и здоровым[93] был доставлен в Форт Тьюна.

Сержант Николас понимал, что его отказ выполнить задание убить генерала Карнейро не останется без последствий. Они не заставили себя ждать. Начались телефонные звонки с угрозами. Но этим дело не кончилось. Чтобы «наказать» его, неизвестные попытались похитить его жену. Только вмешательство соседей, имевших оружие, уберегло её от вероятной гибели. В ходе следствия жена Николаса опознала по фотографии одного из похитителей: это был охранник[94] генерала Гонсалеса Гонсалеса.

***

Когда после апрельских событий Генеральная прокуратура проводила следствие по факту незаконного отстранения президента от власти, Уго Чавесу тоже пришлось дать свидетельские показания. Вот фрагменты из материалов дела:

«На вопрос: вам сообщили имена тех, кто потребовал вашей отставки? — Чавес ответил: „Это было трудно сделать. Знаете почему? Потому что, как мне говорил генерал Лукас Ринкон, там, в Форте Тьюна, был самый настоящий базар, и никто из них не мог прийти к согласию. Более того, среди них даже возник конфликт, и было трудно выяснить, кто именно потребовал отставки. Мы пришли к мнению, что это всё-таки был Васкес Веласко, командующий армией, один из тех, кто возглавлял переворот. Он был старшим начальником по выслуге лет, но против правительства выступали все…“

На вопрос: упомянул ли Лукас Ринкон конкретных лиц, настаивавших на отставке, — Чавес ответил: „Нет, но я думаю, что на этом настаивала вся эта группа, которая находилась в Форте Тьюна, то есть около 40 генералов и адмиралов…“»

В Форте Тьюна, помимо военных, тогда находились епископы Бальтасар Поррас и Асуахе, что подтвердило подозрения Чавеса: католическая верхушка тоже участвует в заговоре. Генерал Фуэнмайор Леон обратился к Чавесу без каких-либо преамбул: «Итак, президент, мы приглашали вас для того, чтобы вы подписали документ о своей отставке».

На стол перед Чавесом положили листок, который он уже мельком видел. На этот раз он даже не заглянул в него. Фуэнмайор с вежливой настойчивостью стал убеждать: «Вы должны понимать, что ваш уход в отставку — это благородный добровольный жест в высших интересах страны». Далее последовали аргументы такого же рода. Чавес ответил ему, обращаясь фактически ко всем присутствующим: «Послушай, Фуэнмайор, в таких обстоятельствах я не собираюсь отказываться от президентского поста. Поэтому даже не пытайтесь совать мне этот листок. Если хотите выслушать меня, я ещё раз повторю мои условия». И он перечислил их: первое, второе, третье, четвёртое, и — попутно — привёл другие соображения: «Будьте весьма осторожны с тем, что может произойти: есть народ, есть конституция, есть верные мне офицеры, поэтому не надо терять осторожность, мы должны наилучшим образом разрешить эту ситуацию».

Чавеса прервали только раз. Генерал Гонсалес Гонсалес сказал с недобрым вызовом: «Мы собрались здесь не для того, чтобы что-то обсуждать с тобой…»

Генералы и адмиралы ушли совещаться. С Чавесом остались епископы Поррас и Асуахе и генерал Виетри. Католические иерархи вкрадчиво внушали, что самое лучшее для Чавеса — смирить гордыню и сложить президентские полномочия. Снова появились генералы и адмиралы и снова попытались нажать на неуступчивого президента: «Вот документ об отставке, вы должны подписать его».

Взял слово Карлос Альфонсо Мартинес, генеральный инспектор Национальной гвардии, и сказал: «Мы не можем согласиться с тем, чтобы он беспрепятственно покинул страну. Как мы потом объясним народу причины, по которым позволили уехать убийце, тому, кто виновен во всех этих смертях?»

Это был прозрачный намёк: если не подпишешь отречения от власти, потеряешь возможность спокойно уехать из страны и тогда придётся расплачиваться по всей строгости закона, который не будет снисходительным в отношении тирана и убийцы.

Снова последовал перерыв «на совещание», а затем новая попытка давления. Наибольшую активность проявлял Мартинес, генерал Национальной гвардии: «Чавеса нужно арестовать за совершённый геноцид, за всю пролитую кровь». Чавес не возражал: «Если вы хотите этого, я готов. Я буду президентом-пленником. И не забывайте: я не подпишу отставку…»

Кто-то отшвырнул листок в сторону и раздражённо выкрикнул: «Ладно, это не имеет значения, не подписывай ничего!»

Ночью 12 апреля Чавеса отвезли в казарму батальона «Каракас», который дислоцировался рядом с министерством обороны. Армейские капитаны Отто Гебауэр, Блондель Тинео и Саласар Бооркес не спускали с президента глаз. Это были его тюремщики. По их отрывистым репликам и скользящим взглядам можно было понять, что они настроены крайне враждебно.

Чавес убеждён: в тот день, 12 апреля, заговорщики намеревались расправиться с ним. Кармона уже дал распоряжение. Но была ли это его инициатива, человека осторожного, предусмотрительного? Все эти дни рядом с заговорщиками на пятом этаже здания командования находились представители военного атгашата США полковник Рональд Мак-Каммон и подполковник Джеймс Роджерс. Они поддерживали постоянную связь с Пентагоном, держа его в курсе событий в режиме реального времени.

О планах убийства президента случайно узнал официант во дворце, подслушав слова «президента де-факто», обращенные к военным, среди которых был контр-адмирал Карлос Молина Тамайо: «Чавеса надо убить, мы не можем ни держать его в заключении, ни позволить, чтобы он покинул страну».

Официант проходил прежде военную службу в Мирафлоресе, хорошо знал «кто есть кто» в военной иерархии, кто перебежал к Кармоне, кто сохранил верность законно избранному президенту. Он, встревоженный тем, что услышал, начал звонить военным, лояльным Чавесу: «Надо что-то срочно предпринять, они собираются убить президента».

Тревога была поднята вовремя. Удалось связаться с экипажем вертолёта, на котором планировалось перебросить Чавеса на остров Орчила. Пилоты обещали изменить маршрут полёта и доставить президента в Маракай, к генералу Бадуэлю. Но заговорщики узнали об этом плане, и экипаж вертолёта был заменён.

Из Каракаса Чавеса переправили на территорию морской базы Туриамо в штате Арагуа. Капитаны Отто Гебауэр и Саласар Бооркес ни на шаг не отходили от пленника. Они дожидались благоприятного момента, чтобы расправиться с ним.

В кромешной темноте южной ночи единственное, что мог видеть Чавес, — силуэт горы на тёмно-синем небесном фоне и слышать — где-то внизу, за спиной, шум морских волн. Он был уверен, что смерть его близка: «Они простили меня десять лет назад, во второй раз они этого не допустят». Чавес прикоснулся к нагрудному кресту и сказал себе: «Если мне суждено сегодня умереть, я готов к этому». Он вспоминал позднее: «Я был готов умереть стоя, с честью. Я говорил себе: „Твой час настал, ты отдашь жизнь за верность твоему народу“».

В тот драматический момент Чавес вспомнил о человеке, которому пришлось принять смерть в условиях неволи: «Я вспомнил о Че. Эрнесто Гевара, раненный в ноги, сидел на полу, страдая от ран, и тут кто-то вошёл, чтобы его убить. Когда Че увидел, что его собираются убить, он сказал: „Под