Book: Рыцарь света



Рыцарь света

Симона Вилар

Рыцарь света

Купить книгу "Рыцарь света" Вилар Симона

От автора

Высокое Средневековье — эпоха яркая, колоритная: возникают рыцарские ордена, устанавливается кодекс рыцарской чести и рождается культ прекрасной дамы, но в этот же период ожесточаются династические споры и в результате кровавых войн и хитроумных интриг перекраивается карта Европы. Для писателя это широкое поле для фантазии, а для историка — увлекательная работа. Роман «Рыцарь света» является продолжением «Леди-послушницы», но написан он мною как вполне самостоятельное произведение.

Главные герои моего романа — молодая пара Артур и Милдрэд. Юноше-сироте, воспитаннику монастыря, надо во что бы то ни стало получить рыцарское звание, дабы стать вровень с его избранницей леди Милдрэд Гронвудской, одной из самых завидных невест Англии. Девушке такого положения невозможно снизойти до простолюдина Артура ни по взглядам, ни по социальному статусу. Но сердце юной леди — вопреки законам и условностям — все равно принадлежит ее обаятельному возлюбленному, а потому Милдрэд готова поддержать Артура во всем, только бы однажды иметь право открыто объявить о своем выборе…

Судьбы вымышленных героев я показала на фоне реальных исторических событий. Вместе с ранее написанными книгами «Леди-послушница» и «Поединок соперниц» роман «Рыцарь света» дает представление об Англии первой половины XII века, о сложности взаимоотношений власть имущих потомков завоевателей острова — норманнов, и основного населения — саксов. Причем события происходят во время долгой гражданской войны, когда за трон сражаются две династии — дома Блуа, представителями которого являются узурпировавший трон король Стефан и его наследник Юстас, и их соперники из Анжуйского клана — кузина Стефана Матильда Анжуйская и ее выросший и настроенный добиться победы сын Генрих Плантагенет. Так что участие реальных исторических персонажей в сюжете — вполне оправданный прием для того, чтобы передать дух того времени, столь отличающийся от принятых нами сегодня правил и понятий.

Работая над книгой, я обращалась к документальным источникам и научным трудам, читала художественную литературу о том времени: мне нравилось изучать непростые характеры исторических лиц той далекой эпохи, хотелось составить о них собственное мнение, чтобы показать их живыми людьми, со слабостями и достоинствами. Ведь мои персонажи из прошлого — будь то вымышленные или реальные — такие же, как и мы с вами, пусть и жили они много столетий назад, иначе вели себя, добивались иных целей… Следуя за историей и хронологией, я стремилась сделать свое повествование динамичным, а сюжет — увлекательным, чтобы вы смогли окунуться в то далекое прошлое, ощутить аромат времени и сопереживать героям, которые станут вам понятными и близкими.

С уважением, Симона Вилар

Глава 1

Апрель 1150 года

Ворота закрылись с тягучим скрипом. Трое путников оказались на дороге среди ревущего над морем и скалистой пустошью ветра. Они стали подниматься по тропе, уводящей от похожего на груду камней мрачного замка.

— Вот мы и побывали в замке Тинтагель, — тонким фальцетом произнес один из них, стараясь перекричать шум ветра и грохот волн, бьющихся о скалы. — Ну что, Артур, доволен, что увидел замок, где родился твой легендарный тезка? [1]

При этом говоривший стягивал под подбородком завязки облегающей кожаной шапочки, а ветер трепал его выбившиеся рыжие волосы. Он щурился, отчего темные глаза казались щелочками, а очень светлую кожу даже холод не разрумянил, и веснушки на носу выглядели почти черными.

— Ну так как, Артур, — хлопнул он по плечу своего более высокого спутника, — веришь после этого легендам? А вот я не ожидал, что Тинтагель окажется такой дырой, да еще и у самого черта на куличках.

— Отстань от Артура, Рис, — одернул рыжего третий спутник, одетый в линялую бенедиктинскую сутану. — Мы сами согласились приехать сюда и передать послание Херефорда Реджинальду Корнуоллскому. Кто же знал, что граф покинет обжитый Лонсестон и переберется сюда? Здесь даже дорог подходящих нет. Вот и пришлось оставить наш фургон и шлепать среди пустошей в этакую глушь. А этот граф еще и оказался негодным христианином, взял послание и выставил нас за порог. Хорошо хоть покормили. Н-да, неприветливое местечко, клянусь задницей Папы и всеми чертями ада!

Монах ругался почти во весь голос, перекрикивая шум моря и вой ветра. Хотя и в обычной обстановке он был ворчуном. Его лицо, крупное и угрюмое, редко когда освещалось улыбкой. Он носил черную сутану бенедиктинца, но по сути давно уже не был монахом, поскольку предпочитал странствовать по свету, перебиваясь случайными заработками. Но сейчас, в начале апреля, его толстая шерстяная сутана с капюшоном и плотным скапулярием [2]неплохо ему служила, оберегая от порывов резкого ветра.

Третий спутник, Артур, ничего не ответил. Длинноногий и гибкий, он опередил своих спутников и шел, одной рукой удерживая у горла капюшон плаща, а второй опираясь на окованный металлом длинный шест. Сильный ветер бросал на глаза темные пряди, но, несмотря на мрачное выражение лица, он казался привлекательным: прямые как стрелы брови, правильной формы нос, красиво очерченные губы, выразительные карие глаза. Правда, сейчас взгляд Артура был несколько отрешенным и он, не отзываясь на голоса спутников, глядел только вперед.

— Артур, да не беги ты так! — крикнул ему вдогонку монах. — И если уж Реджинальд Корнуоллский не дал нам приюта, то, может, стоит поискать убежища там. — Он махнул рукой в сторону жавшихся в отдаленной низине хижин.

Артур обернулся и отрицательно покачал головой.

— Послушай, Метью, и ты, Рис, у меня такое чувство, что не стоит нам тут задерживаться. Не понравилось мне, как нас принял граф Корнуоллский. Я ведь ранее уже бывал тут посланцем, и он вел себя совсем по-другому. А теперь… Забился в эту глушь, принял нас так, словно опасался чего-то, да и послание прочитал украдкой, будто не хозяин в собственном замке и его что-то страшит. И похоже, я понял, что его пугает. Вернее — кто. Видели стоявшего за креслом графа крестоносца? Заметили, как на него оглядывался высокородный Корнуолл? Нет, друзья, чует мое сердце, тут что-то неладно. И чем скорее мы унесем отсюда ноги, тем сохраннее будут головы на наших плечах.

В отличие от спутников он говорил негромко, и ветер унес половину его слов. Но и то, что они услышали, заставило их поторопиться. Артур лучше их разбирался в перипетиях этой многолетней борьбы за трон Англии. В прошлом году он даже сражался за одного из претендентов, Генриха Плантагенета, пока тот не оставил свои попытки и не уехал в Нормандию. Королем же остался Стефан Блуаский.

Некогда сей монарх захватил корону Англии вопреки воле умершего короля Генриха I [3]. Однако правление его не было мирным. Сначала дочь и наследница покойного монарха вела с ним войну за свои права, потом борьбу продолжил ее подросший за эти годы сын Генрих. И это помимо прочих могущественных лордов, которые становились на сторону то одного претендента, то другого и вели войну на свой страх и риск.

Одним из таких лордов был граф Роджер Херефорд, союзник молодого Генриха. Именно по его поручению прибыла в Корнуолл эта троица, передав тайное послание. Задание было опасное, однако Херефорд хорошо платил. Другое дело, что там, где вершат дела сильные мира сего, простым исполнителям лучше держаться в тени.

Когда посланцы удалились от замка Тинтагель и поднялись на взгорье над морем, ветер резко стих. Подобные перемены погоды не редкость в Корнуолле. И теперь путники шли по тропинке среди цветущих кустов дрока, унизанных сверху донизу золотистыми цветами, словно зажженными крохотными свечками. Воздух вокруг стал мягким, наполненным запахами с наскальных пастбищ и ароматом морской соли. Солнце уже садилось, и небо над морем розовело нежными закатными красками.

Рыжий Рис даже запел, так хорошо стало на душе. Артур тоже замедлил шаг и, откинув капюшон, тряхнул своими длинными черными волосами. Только Метью по-прежнему ворчал: дескать, уже вечереет, к ночи они все одно никуда не попадут, так не лучше ли поискать где-то укрытия, пока неверная корнуоллская погода опять не преподнесла новый сюрприз. Да и тучи на востоке ему совсем не нравятся.

Туча настигла их скорее, чем они могли ожидать, и вновь заревел ветер. Путники уже удалились с побережья и брели через вересковую пустошь, вокруг которой росли одинокие нагие деревья, принявшие причудливые, вымученные на непрестанном ветру позы. Порой среди верещатников виднелись странные каменные столбы, казавшиеся на фоне неба сломанными зубами сказочного чудовища.

Быстро темнело. И с темнотой усиливался ветер, вскоре превратившийся в настоящий шквал. Уже трудно было что-либо разглядеть, а потом пошел ливень, холодный и пронизывающий.

Шедший впереди Артур едва не упал, ощутив под ногой пустоту. При вспышке молнии он заметил, что стоит на краю оврага, по дну которого к морю течет бурный поток.

— Надо где-то укрыться! — крикнул Артур и начал осторожно спускаться.

В овраге ветер не так набрасывался на путников, но пробираться в темноте было весьма рискованно. И тут при вспышке очередной молнии Артур разглядел в стороне от бурлящего потока нависавшую над землей широкую скалу, под которой можно было укрыться. Кое-как добравшись туда, они обнаружили, что среди углублений в камнях было немало нанесенных ветром веток. Значит, им удастся развести костер и обсушиться. Именно это они и сделали.

— Все же Господь нас любит, если вовремя послал такое убежище, — весело заметил Рис.

Они сгрудились возле небольшого костерка, поворачиваясь к огню то одним боком, то другим. Когда грохот стихии усилился, монах Метью определил, что дождь перешел в град.

— Вы только поглядите, что творится! — Он показал спутникам одну из градин, величиной с голубиное яйцо. — Наверное, его милости Реджинальду Корнуоллскому сейчас сладко почивать на меховых покрывалах, небось и думать забыл об отправленных в ночь посланцах графа Херефорда.

— С чего бы это он нас вспоминал? Выгнал — и сразу забыл. Так, Артур?

Юноша не отвечал. Присев у огня, он смотрел на языки пламени, отражавшиеся в его темных глазах, как в слезах. А может, это и были слезы?

Его приятели переглянулись.

— И когда его попустит? — вздохнул Рис. — Пора бы уже смириться. Клянусь истинной верой, эта синеглазая саксонка околдовала нашего Артура.

— Да и он хорош. Надо же, влюбился в благородную! Сколько раз я ему твердил, что гронвудская леди не для него. А он все места себе не находит.

Они негромко переговаривались, стоя под навесом скалы, их голоса заглушал рев стихии и шум протекавшего неподалеку ручья. Но Артур словно забыл о них. Он вспоминал.

Прошлым летом, вернувшись с Рисом и Метью после очередного задания в славный город Шрусбери, он встретил девушку, которая завладела его сердцем. Милдрэд звали ее. Леди Милдрэд Гронвудская, прекрасная саксонка, которая пребывала в обители Святой Марии Шрусберийской, пока шли переговоры насчет ее будущего брака с графом Роджером Херефордским. Что могло связывать бродягу Артура и невесту графа? Разве что необъяснимое чувство, какое вдруг нахлынет, подарит надежду, заставит мечтать и замирать в предвкушении счастья. Или от невозможности счастья…

Но тогда ни Артур, ни Милдрэд особо не задумывались, просто искали встреч, стремились быть вместе, ловили каждый миг краткого счастья… Краткого… Ибо хотя свадьба Милдрэд с графом Херефордом не состоялась, все равно наследница столь огромного состояния, земель и подвластных людей не могла стать женой безродного бродяги Артура. Она сама сказала ему об этом, как и дала понять, что у них есть небольшая лазейка для сближения. Артур может попытать счастья на войне, поступив в войско Генриха Плантагенета. И если он отличится, то однажды сможет стать рыцарем. Тогда, возможно, его причислят к благородному сословию и леди Милдрэд сама попросит за него своего отца, барона Гронвудского; она будет умолять его позволить им обручиться.

Сначала судьба как будто благоволила влюбленным. В той страшной разорительной войне, какую против короля вел Генрих, Артур смог выслужиться, и разговоры о его посвящении в рыцари и впрямь велись. Но неожиданно Генрих вынужден был все оставить и уехать. Для Артура и Милдрэд это означало крах всех надежд. Теперь юная леди должна была оставить Артура, и он в отчаянии упрекал ее, решив, что она недостаточно сильно любит его. И все же Милдрэд доказала свою любовь, когда спасла жизнь Артура ценой обручения с нелюбимым саксонским таном [4]Эдмундом.

Юноша упросил свою милую отложить венчание. Он надеялся добраться до Генриха Плантагенета, который покровительствовал ему и обещал рыцарскую цепь и шпоры. Девушка заверила Артура, что готова ждать, и он через штормовое зимнее море отправился к Плантагенету в Нормандию. Сначала он прибыл в Руан, где, по слухам, Генрих после смерти отца вступал в права герцога и должен был принимать оммаж [5]от вассалов. Но оказалось, что принц уже принял присягу и уехал. Артур проведал, куда он двинулся, и поспешил в Турень. В чужой стране, никого не зная, не имея связей, он все же достаточно быстро прибыл в столицу края, город Тур, но только для того, чтобы узнать, что неугомонный Плантагенет покинул графство и отправился на Рождество в Париж. Артуру пришлось тоже поехать туда, и хотя он видел Генриха, когда тот вместе с королевской четой праздновал Рождество в аббатстве Сен-Дени, пробиться к нему не смог. Слишком много людей окружали новоявленного герцога Нормандского, вокруг него вращались самые именитые вельможи; к тому же намечался отъезд французского короля и королевы в Витри, и не успел Артур опомниться, как узнал, что французские монархи отбыли в Витри, а Генрих тут же последовал за ними. Некогда юный Плантагенет уверял, что страстно любит королеву Франции, поэтому готов следовать за ней куда угодно. И это несмотря на то, что Элеонора примирилась с королем Людовиком и ждала от него ребенка.

Артур постарался опять нагнать их, но, увы, поспевать за королевской кавалькадой ему, иноземцу без средств и связей, было очень трудно. Но он не сдавался, вновь и вновь месил грязь на разбитых дорогах под холодными зимними дождями. Напрасно. Ибо теперь все вокруг говорили, что Генрих чем-то разгневал французского короля, разругался с ним и уехал в графство Мен, чтобы судиться с непокорным братом Жоффруа.

Это была какая-то нескончаемая гонка. Деньги Артура таяли, время шло, и он понимал, что, пока он тут гоняется за неугомонным Плантагенетом, время уходит и его милую могут выдать за другого.

В начале весны Артур вернулся в Англию. Он был в полном отчаянии, когда прибыл в город Шрусбери, к своей покровительнице аббатисе Бенедикте. Эта женщина всегда принимала участие в судьбе Артура и знала, что он мечтает получить руку Милдрэд Гронвудской. Но когда он, усталый, отчаявшийся и опустошенный, просто пал матушке Бенедикте в ноги и поведал о всех своих горестях, она утешила его, пообещав посодействовать. Как? Он не узнал, ибо вскоре после встречи с ним его покровительница отбыла в неизвестном направлении, никому ничего не сказав.

Итак, юноша опять остался ни с чем. Метью и Рис, друзья Артура, советовали ему забыть саксонку. Не судьба, их брак невозможен, нереален — убеждали они его. Потом Метью напомнил, что некогда граф Херефордский покровительствовал Артуру, а потому, может, у него на службе их приятель чего-то и добьется.

Действительно, некогда Роджер Херефорд благосклонно относился к юноше, даже обещал посодействовать его возвышению. И вообще, их троица ранее пользовалась покровительством графа и он их ценил, поскольку они выполняли для него самые щекотливые поручения. Так почему бы вновь не пойти к нему в услужение? Однако когда они прибыли ко двору графа, ранее благоволивший Артуру Херефорд больше не проявлял к нему прежней милости. Граф не забыл, что одной из причин разрыва их с Милдрэд Гронвудской помолвки как раз и был этот обаятельный бродяга.

Артур тоже понимал, почему лорд держится столь холодно, и впал в полное уныние. Милдрэд ждала… А он ничего не мог сделать, чтобы добиться права предстать перед ней и получить надежду расторгнуть ее помолвку с таном Эдмундом Этелингом, как называли того саксы [6]. И хотя при расставании девушка пообещала держаться сколько сможет… Но теперь даже самому Артуру ее обещание казалось маловероятным. Она — послушная дочь своих родителей, а они при всей своей любви к ней вряд ли станут долго потворствовать прихотям заневестившейся красавицы.



А потом граф Херефорд вызвал их троицу к себе, приказал отправиться в Корнуолл и лично в руки передать тамошнему правителю особое тайное послание. При этом сказал, что щедро их наградит. Но Артур уже не верил. И если отправился в такую даль, то только потому, что бездействие изводило его, а Рису и Метью нужны были деньги.

В итоге они справились с поручением без всяких происшествий. Менее чем за неделю они добрались до столицы Корнуолла Лонсестона, и только тут у них произошло первое недоразумение. Выяснилось, что его милость куда-то отбыл, и никто не мог сказать куда.

— Что за привычка уезжать, даже не поставив в известность о своем местонахождении! — рассердился Артур. — Сначала уехала мать Бенедикта, теперь этот сводный брат императрицы словно растворился в туманах своего полуострова [7]. Слушайте, друзья, может, бросим все это и отдадим послание Херефорда кому-нибудь из людей короля Стефана?

— Не похоже, чтобы ты, парень, согласился бы изменить покровительствующему тебе лорду, — рассудительно заметил Метью. — Да и не будем мы служить Стефану, против которого не так давно сражались. Давно ли казни избежал?

Да, три с лишним месяца назад Артура едва не повесили. Тогда его спасла Милдрэд Гронвудская. И она его ждет… Возможно, им и вправду более повезет у графа Корнуоллского и тот отметит столь рьяных посланцев?

Вскоре они выяснили, что граф Реджинальд укрылся в полуразрушенном, неуютном Тинтагеле, сумели к нему добраться, но, как оказалось, ни о какой милости с его стороны не могло быть и речи. Их просто выставили вон.

— Артур, ты что, заснул или грезишь? — Метью потряс задумавшегося парня за плечо. — Слышишь? Сюда кто-то едет.

Юноша медленно поднял голову, откинул упавшие на глаза пряди. Кто-то едет? Что с того? Они тут в укрытии, их вряд ли заметят, кто бы это ни был.

Но все же во время безвластия любая встреча в пустынной местности могла таить в себе опасность. Поэтому Метью спешно затоптал угли костра, и они с Артуром укрылись за большим валуном под навесом скалы, откуда за дорогой уже наблюдал Рис.

Стояла глухая ночь. После пронесшегося ненастья стало так тихо, что казалось, будто даже вечно дующие над корнуоллским плоскогорьем ветры ушли на покой. Небо очистилось, луна тускло светила сквозь тучи, вычерчивая неровные края оврага, где притаились путники. Рядом по камням шумел бурный поток, но все же чуткое ухо Риса уловило перестук копыт, звон металла, отдаленное ржание лошади.

— Едут человека четыре, если не больше, — определил он. — Путь держат от Тинтагеля и, кажется, едут по той же тропке, по которой шли мы.

— Другой же тут нет, — заметил Артур.

— И чего им не спится? — буркнул Метью и поежился. Он бы уже давно почивал, если бы мог согреться во влажной сутане.

Не то чтобы приятели чего-то опасались. У Риса и Метью были дубинки и длинные ножи, а у Артура — окованный металлом шест, которым он умел ловко отбиваться. Бродячая жизнь приучила друзей не только к опасностям, но к осторожности.

Вскоре наверху оврага мелькнул отсвет огня. Всадники ехали на местных пони, освещая путь факелами; все были в шлемах и накидках, под которыми поблескивали нашитые на дубленую кожу доспехов бляхи. Под одним из них был крупный светлый жеребец, да и одет мужчина был как рыцарь: его длинная черная котта [8]не скрывала кольчуги, видны были стальные наплечники, поблескивали, словно чешуя, длинные рукава. Рыцарь был без шлема (тот висел сбоку, притороченный к седлу), его голову покрывал кольчужный капюшон, оставляя открытым лицо. Другие, простые солдаты, были в округлых цервельерах [9]поверх плотных шерстяных капюшонов.

— Это тот самый рыцарь-крестоносец, который бы с Корнуоллом, — заметил Рис, но Метью лишь шикнул на него. При этом оглянулся туда, где за камнем слабо мерцали угли костра. Вряд ли его заметят, но запах дыма могут почувствовать. С другой стороны, чего им опасаться, когда они сами были сегодня в Тинтагеле и этот рыцарь видел их? Но Артур ведь не зря сказал, что в замке что-то неладно, да и граф вел себя с этим рыцарем как-то странно, словно зависел от него или… опасался.

Конники стали спускаться по крутому склону. Их оказалось семеро, факелы были в руках первого и третьего; рыцарь ехал вторым, его черная котта ниспадала складками, плащ был откинут, и в отсветах пламени виднелся большой белый крест на груди. Спускались они осторожно, лошади недовольно ржали на крутой тропинке. В какой-то миг рыцарь отвлекся, успокаивая своего храпящего жеребца, и его спутники быстро обменялись какими-то знаками.

— Мы точно доберемся к утру в Лонсестон? — спросил крестоносец.

— На рассвете будем там, — ответили ему с заметным корнуоллским выговором.

— Хорошо. Я бы хотел как можно скорее отплыть на континент.

— Ваша воля, сэр.

И при этом они опять незаметно обменялись знаками.

Затаившиеся за камнем приятели переглянулись. Было в происходившем что-то странное.

Первый из всадников уже спустился к ручью. Его лохматый пони заупрямился, не желая вступать в бурливший поток. Но в этом месте были уложены валуны, по которым можно было перебраться на другую сторону, и всадник спешился, взяв пони под уздцы. При этом он оглянулся, и один из ехавших за крестоносцем солдат подал ему какой-то знак. Похоже, рыцарь что-то заметил в падавшей от факела тени.

— Что такое?

Ему ответили, чтобы он тоже сошел с лошади. Дно ручья каменистое и неровное, животных лучше вести в поводу, а сами они могут перебраться по камням.

Артур и его приятели находились совсем недалеко от начавшего переправу крестоносца и его провожатых. Они видели, как первый корнуоллец, освещая путь факелом, стал переходить по камням, увлекая за собой фыркающего пони. Потом спешился и ступил на камень рыцарь. Пламя факела осветило его обвитую кольчужным чулком ногу, звякнула шпора. Его огромный конь оказался послушнее пони, он только потряс гривастой головой, но покорно двинулся следом.

И тут стало видно, как один из всадников осторожно вынул тесак и, пришпорив лошадь, сделал быстрый замах. Его пони прыгнул в ручей, взметнув фонтан брызг, а воин с силой ударил крестоносца. Нападавший явно был не самым умелым воином, поскольку его удар пришелся на покрытое стальными пластинами плечо крестоносца. Лязгнул металл, острие тесака скользнуло к шее, но рыцаря спасло стальное плетение кольчужного капюшона с оплечьем. И все же он пошатнулся, но при этом успел проскочить под мордой своего коня, спрыгнул с камня в ручей, и в его руке оказался длинный меч. Теперь, стоя почти по пояс в воде, он не рассуждал, а ударил туда, куда смог дотянуться, — и поразил лошадь напавшего. Та взвилась на дыбы, рухнула, и, пока всадник барахтался под ней, выныривая из шумящей воды, крестоносец быстро нанес ему разящий удар. В то же мгновение шедший впереди проводник воспользовался тем, что крестоносец стоял к нему спиной, и быстро нанес ему удар тесаком в спину. Рыцарь громко вскрикнул, но даже не повернулся корпусом, а только стремительно направил меч острием к напавшему и сделал ловкий выпад. Проводник закричал, рухнул в ручей, и оброненный им факел тут же погас в потоке. Испуганный пони рванулся в сторону, сбив крестоносца; тот упал, но успел подняться. Теперь на него насели уже четверо оставшихся убийц.

Сейчас только один факел освещал происходящее, но и этого мечущегося света хватало, чтобы видеть, как рыцарь-крестоносец, стоя в воде, умело отбивается от наседавших на него мужчин и при этом сам наносит удары. Он смог отбить атаку одного из нападавших, резанул по ноге другого. И так резанул, что солдат стал орать, опрокинулся, упал с лошади; мелькнул обрубок его ноги, брызнула темная кровь. Когда раненого уносило течением, он продолжал дико кричать, но вскоре его вопли заглушил шум воды. Крестоносец продолжал в одиночку сражаться с убийцами и отбивался настолько ловко, что было ясно: это отменный воин. Даже будучи раненым, сбиваемый с ног бурным потоком, он умудрялся теснить противников.

— Если рыцарь выберется из ручья, — негромко шепнул Рис, — я готов поспорить, что он победит.

Артур промолчал. Ему не нравилось, когда несколько человек нападают на одного, но какое это имело отношение к ним? Здесь происходило нечто, о чем им не следовало знать. Ночь, глухое место, люди графа Корнуолла убивают гостя своего лорда. Но вот справятся ли они? Их осталось трое против раненого рыцаря, хотя Рис, возможно, и прав — этот крестоносец наверняка одолеет их.

В какой-то миг крестоносец отбил выпады троих конников и, когда они отступили, постарался пересечь поток и выбраться на другой берег ручья. Его конь поспешил следом, загородив собой хозяина. И тут один из всадников вонзил в шею коня меч. Огромный боевой конь взвился, пронзительно заржал и с шумом упал в воду.

Рыцарь закричал. И вместо того чтобы выбраться на сушу, кинулся назад.

— Проклятие! Вы убили моего верного Плуэ!

Он переживал из-за коня, когда надо было спасаться самому. Ибо теперь его окружили трое конников, они атаковали все разом, и крестоносец едва успевал отражать удары и уворачиваться. Его движения затрудняли стремительные воды, но он бился с таким неистовством, что всадникам пришлось отступить. Внезапно они переменили тактику, убрали свои короткие тесаки и взялись за копья. Теперь они могли колоть его, даже не приближаясь. Рыцарь отчаянно закричал.

— Так, надоело мне все это, — сказал Артур. — Пора!

Он вскочил на камень, за которым они укрывались, и кинулся туда, где происходила схватка. Согласны или нет были Метью и Рис, но они тут же поспешили следом.

Размахнувшись, Артур опустил тяжелый конец шеста на одного из всадников, и тот беззвучно рухнул. И пока Артур отскакивал от его разворачивающейся храпящей лошади, Метью что есть силы ударил по колену другого всадника. Тот взвыл и невольно склонился, а монах, обрушив на стальной цервельер противника следующий удар, оглушил его, а потом быстро добил парочкой сокрушительных ударов в висок. Оставшийся всадник с факелом, увидев, что к рыцарю подоспела подмога, попытался ускакать, но на него сверху со скалы прыгнул Рис, спихнул с лошади, а пока корнуоллец поднимался, к нему кинулся Артур. Он быстро повалил мужчину на землю и полоснул по горлу ножом.

Когда оглянулся, то увидел, что израненный крестоносец, пошатываясь, по-прежнему размахивает мечом, подступая к поспешившему было к нему Метью. Упавший факел давал слишком мало света, чтобы рыцарь мог рассмотреть, кто перед ним, а может, уже ничего не соображал, не слышал слов Метью, кричавшего, что они не люди графа. Артуру пришлось вмешаться. Перепрыгивая по темным камням переправы, он дотянулся длинным концом окованного шеста до крестоносца, оглушил его мощным ударом, и тот рухнул, а затем стал медленно всплывать. Метью тут же подхватил рыцаря под мышки, вытащил из воды.

Артур поднял слабо трепыхавшийся факел, взмахнул им, оживляя пламя, и огляделся. Кругом тела, фыркающие и мечущиеся вдоль ручья кони, оглушенный рыцарь. Вот в какую передрягу они попали.

Метью уложил бесчувственного крестоносца под навесом скалы, Рис кинулся ловить лошадей, а Артур стал разводить огонь. Когда костерок разгорелся, Метью уже обнажил голову рыцаря, побрызгал ему в лицо водой. Это был еще нестарый мужчина, с породистым привлекательным лицом и спутанными черными волосами. Он на миг приоткрыл темные глаза, поглядел на них, будто хотел что-то сказать, но потом голова его бессильно откинулась, а из уголка рта потекла темная струйка крови.

Вернулся Рис, таща за поводья лошадей, стал их привязывать. При этом говорил, что хорошо, что он подсуетился, а то один из этих пони уже потрусил по дороге на Тинтагель, а им сейчас совсем нежелательно, чтобы граф проведал о том, что в его планы кто-то вмешался.

— Да и лошадки нам достались трофейные. — Рис огладил одного из коренастых корнуоллских пони. — Жаль, что коня рыцаря убили. Роскошная была животинка.

И он поглядел туда, где к камням переправы прибило труп белого коня крестоносца. Потом, подумав, пошел к нему, стал отвязывать тюки у седла и закрытый цилиндрический шлем.

Рыцарь все не приходил в себя, а на губах его по-прежнему выступала кровавая пена.

— Плохо дело, — заметил монах. — Артур, помоги мне раздеть его. А ты, Рис, будь настороже. Мало ли кого еще принесет нелегкая из замка.

Они стали расшнуровывать на боку рыцаря котту. Она была из прекрасного черного сукна, на груди был нашит большой белый крест. Плащ у рыцаря был тоже черный, с роскошной бархатной подкладкой.

— Что у него за облачение? — спросил Метью. — Чем-то напоминает одеяние тамплиеров.

— Это рыцарь ордена госпитальеров, или иоаннитов, как их еще называют, — пояснил Артур. — Я встречал таких на континенте. Это тут, в Англии, обосновались только храмовники, а госпитальеров можно встретить и в Париже, и в Анжу. Тамошняя знать покровительствует этому ордену не меньше, чем наши вельможи храмовникам.

Они наконец сняли с рыцаря котту, и Метью сокрушенно покачал головой, увидев, что в нескольких местах сквозь кольчугу рыцаря сочится кровь. Когда они попытались стянуть ее и приподняли госпитальера, тот застонал и открыл глаза. При этом рыцарь закашлялся и из его рта полетела кровавая слюна. Но смотрел он теперь осмысленно.

— Кто вы?

— Мы друзья, — отозвался Артур. — На вас напали люди лорда Корнуолла, мы случайно оказались рядом и решили вмешаться. Ну а теперь, сэр, лежите спокойно. Наш брат Метью — отменный врачеватель, и он окажет вам помощь.

Однако рыцарь вдруг забеспокоился, стал озираться, пока его взгляд не упал на лежавшую неподалеку чересседельную суму и шлем. Он протянул к ним руку, и Артур подал ему шлем и суму. Не обратив на шлем никакого внимания, рыцарь попытался ослабить завязки сумы. Но тут его стал душить кашель, он задыхался, стонал, сплевывал кровь, но каждый раз отводил руку брата Метью, когда тот хотел напоить его. Сплюнув сгусток крови, рыцарь тяжело произнес:

— Оставьте, брат. Я госпитальер и разбираюсь во врачевании. Поэтому знаю, что меня уже не спасти. Похоже, задет какой-то жизненно важный орган, и…

Последовал новый приступ кашля, столь сильный, что крестоносец едва не подавился хлынувшей изо рта кровью. Но все же он вновь попытался привстать, продолжил возиться с сумой, пока не упал. Артур и Метью переглянулись, и монах выразительно повел бровями в сторону сумы. Но тут рыцарь заговорил уже более спокойно:

— Я узнал вас. Вы посланы к Корнуоллу от графа Херефорда. И я благословляю Небеса, что именно вы оказались сейчас со мной. Ибо теперь… Это дело моей чести, без этого душа моя не найдет успокоения. И я прошу вас… Заклинаю именем Девы Марии… Сожгите эту суму!

Артур какой-то миг переглядывался с Метью, потом взял суму и повернулся к костру. Взметнулись искры, и стало темнее, когда он положил ее в огонь.

— Слава Богу!.. — выдохнул госпитальер.

Артур заслонял собой костер, но рыцарь, голову которого уложил себе на колени монах, продолжал наблюдать, как пламя корежит кожаный мешок.

— А теперь, брат, — поднял рыцарь глаза, — я вам исповедуюсь.

— Я не священник, — поспешил сказать Метью.

Рыцарь слабо улыбнулся.

— Счастье, что хотя бы монах рядом. Выслушайте же мою исповедь. Мое имя — Артур ле Бретон.

— Артур? — переспросил Метью.

— Да. Это имя распространено в графстве Бретань, где я родился. А вот прозвище ле Бретон мне дали уже в ордене Святого Иоанна. Мое родовое имя совсем иное, но я отрекся от семьи, когда вступил в братство иоаннитов. С тех пор я стал Артуром ле Бретоном. Нашему ордену в графствах Анжу и Мэн весьма покровительствует императрица Матильда. Она вызвала меня и велела отправиться в Англию. Я ранее никогда не бывал на острове, и неважно, в чем состояла моя миссия… Но теперь мне надо только исповедаться. Мое время вышло.

Тут он умолк и перевел взгляд на Артура. Юноша понял и побрел прочь.

Он разыскал на вершине обрыва Риса. Там дул ветер, почти незаметный в овраге, тучи разошлись, месяц освещал окрестности достаточно ясно. Рис подпрыгивал на холодном ветру, слушая Артура, который сообщил, что рыцарь, оказавшийся его бретонским тезкой, впервые в Англии и что здесь ему придется умереть. Услышав, что Метью исповедует крестоносца, Рис только хмыкнул. Его куда боле волновало, что подумают в Тинтагеле, если в ближайшее время никто из посланных с госпитальером убийц не вернется в замок. В любой миг могут появиться другие посланцы Корнуолла, и, если их обнаружат тут с умирающим рыцарем… Поэтому им лучше как можно скорее закопать трупы людей графа, забросать камнями тела убитых лошадей, а самим сматываться, пока не поздно.

Это была здравая мысль, и они тут же занялись похоронами. В стороне, под скалой, по-прежнему горел костерок, был виден силуэт склоненного над рыцарем Метью: монах приложил ко лбу Артура ле Бретона небольшой крестик и бормотал в уже оглохшие уши рыцаря отходную молитву. Когда он поднялся на склон, Артур и Рис заканчивали работу: закопав тела воинов, теперь они заваливали камнями трупы лошадей. За всеми этими похоронными делами они провозились довольно долго, небо уже начало сереть, но, осмотрев свою работу, остались довольны. И если когда-нибудь какой-то пастух, бродя со своими овцами, и сможет обнаружить под каменистой насыпью останки людей и животных, то произойдет это нескоро. Крестоносца они погребли отдельно, закопав и привалив сверху огромным камнем. Правда, предварительно сняли с него рыцарское облачение, чтобы никто не мог опознать тело. Метью на этом особенно настаивал. Говорил, что чем дольше граф Корнуолл не будет знать, куда пропал посланец императрицы, тем сохраннее будут их головы и тем тише будет вести себя сам лорд Реджинальд.



При этом Метью выглядел так, словно он знал нечто такое, что позволяло ему приказывать своим приятелям. Артур относился к этому спокойно, а вот Рис стал нервничать.

— Ты хочешь извести меня, Метью? Не забывай, что ты изгнанный из Шрусберийской обители монах, а вовсе не рукоположенный священник. И то, что ты принял исповедь умирающего, вовсе не дает тебе права что-то скрывать от нас. Я правильно говорю, Артур?

Юноша молчал. Они сели на доставшихся им лошадей и потрусили по вьющейся вдоль Корнуоллского хребта тропе. Дорога была вполне сносной, они ехали быстро и к полудню уже разглядели башни Лонсестона. Тут было решено разделиться: Метью должен был забрать их возок из местной обители, а Рис и Артур, объехав город, ожидать приятеля на дороге к Экзетеру.

Подобное решение исходило от самого Метью. Этот монах был самым здравомыслящим, и обычно друзья всегда поддерживали его. Но теперь Рис, уязвленный значимым видом Метью, опять стал жаловаться, что тот ведет себя так, как будто что-то узнал, но таится от них. Разве они имели тайны друг от друга?

Артур какое-то время молчал, но потом, когда они остановились среди нагромождения скальных обломков за Лонсестоном, юноша снял с лошади чересседельную суму, весьма объемную после того, как туда уложили снаряжение рыцаря, и извлек из нее небольшой кожаный футляр.

— Думаю, все дело в этом, — произнес Артур, показав его Рису.

Рис удивленно выгнул брови. Он сразу узнал футляр, который именно они и доставили лорду Корнуоллу. Но тогда он выглядел не таким помятым и забрызганным и его обвивал шнурок со свисающей печатью Роджера Херефордского.

— Я ничего не понимаю, — растерялся Рис. — Откуда он у тебя, если вчера мы вручили его графу.

— А тот передал футляр иоанниту. И уж поверь, дружище, послание это таково, что мы весьма рисковали жизнью, доставляя его. Как рисковали и те, кто поставил тут свои подписи.

При этом Артур невозмутимо раскрыл футляр и извлек из него свиток, испещренный многими подписями и печатями на разноцветном воске.

— Столько имен, — хмыкнул Артур. — Столько подписей и печатей — и рыцари, и бароны, и священнослужители, и высокородные лорды… И все они клянутся встать на сторону Генриха Плантагенета при первой же возможности. И тут не только имена известных союзников анжуйского принца, но и немало неожиданных подписей: Арундел, Оксфорд, даже родной брат короля Генри Винчестерский. Даже Корнуолл, ранее не желавший вмешиваться в ссору претендентов за трон, и тот поставил свою подпись.

— Откуда у тебя это послание? — почти взвизгнул Рис. И умолк. Похоже, он наконец начал догадываться.

Артур заметил это и согласно кивнул.

— Ты прав, дружище. Реджинальд Корнуоллский поставил под ним свою подпись с печатью и вручил его посланцу императрицы. А Артур ле Бретон — мир его праху! — просил меня сжечь его вещи и, соответственно, это послание. Он не хотел, чтобы кто-либо пострадал. И уж поверь мне, если подобный список заведомых врагов короля попадет к Стефану, вся Англия умоется кровью. Ибо он никого не пощадит. И будет по-своему прав. Причем сможет ссылаться на этот документ, когда начнет карать отступников.

Он объяснил оторопелому Рису, что после военной кампании прошлого года, несмотря на то что Генрих уехал и оставленные без своего предводителя лорды были вынуждены признать власть Стефана, многие вельможи и церковники возмущались действиями Стефана, особенно после того, как король взял на вооружение тактику «выжженной земли». Рис и сам видел, что тогда творилось в Англии: по приказу короля сжигались целые деревни, жителей убивали, а урожай уничтожали, дабы он не достался противнику. Пострадали и монастыри: замки разрушили, а все их защитники были безжалостно казнены. И все это сделал король Англии. Но короли так себя не ведут — это тактика завоевателей. Подобной жестокостью Стефан и отвернул от себя многих лордов, ранее готовых стоять за него горой. Похоже, даже пытавшийся оставаться до этого в стороне граф Корнуолл был возмущен действиями монарха, и теперь его подпись и печать стояли в документе, в списке людей, на которых Плантагенет сможет рассчитывать, когда продолжит борьбу со Стефаном.

Вот почему они прислали к графу Корнуоллу своего человека — госпитальера Артура ле Бретона. На первый взгляд, было похоже на то, что орденские братья не вмешиваются в дела сильных мира сего, но на деле они тщательно за всем следят и принимают живейшее участие. Поэтому Артур ле Бретон и привез подобный документ с воззванием Матильды к английским лордам. Если они подпишутся, то ее сын вскоре сможет опять приехать в Англию, а связанные клятвенными обязательствами лорды и их вассалы выступят на его стороне. Вообще-то ловко придумано. Но и опасно. Ибо попади такой документ к Стефану…

— Судя по всему, наш трусоватый Корнуолл понял, что вляпался в неприятную историю. Но с ним был госпитальер, а он непростой парень, ты сам видел. Милорд Реджинальд побаивался его, не смел ему перечить, тем более что его имя тоже значилось в документе. Но вот когда документ был передан Артуру ле Бретону и тот готовился отправиться на континент… тогда Корнуолл и решил, что лучше избавиться как от компрометирующего его списка, так и от самого посланца. Он отправил с госпитальером убийц, ну и… Дальше ты сам все знаешь. Славный все же был парень, этот крестоносец. Уже умирающий, он, конечно, понимал, кто приказал его убить, но прежде всего настаивал, чтобы сожгли документ, уличающий сторонников его госпожи. А вот я… Скажем так: мне стало не менее любопытно, чем тебе при взгляде на зазнавшуюся физиономию Метью. И когда я заметил в суме госпитальера знакомый футляр, то успел выхватить его, прежде чем бросил остальные пожитки рыцаря в огонь. Что, нехорошо грабить умирающего?

Рис только моргнул несколько раз.

— Зачем ты взял этот документ, Артур? Он может навлечь на нас беду.

Произнеся эти слова, он едва не впал в истерику. Да понимает ли Артур, чем им это грозит? Если Корнуолл что-то заподозрит, он пошлет за ними гонцов, устроит на них настоящую охоту…

— Как мы докажем, что ничего не ведаем про этого проклятого Артура ле Бретона?

— А какое мы имеем отношение к госпитальеру? — Артур оторвал от себя цепляющегося Риса. — Мы покинули Тинтагель еще засветло, мы понятия не имели, что граф приказал убить своего гостя из Франции. Приободрись, приятель! Да, я взял послание… хотя и сам не ведаю, на кой черт оно мне понадобилось. Ну ладно, потом решу. Что же касается исчезнувшего для всех госпитальера… Мало ли что могло с ним приключиться по дороге? Возможно, он сам разделался с убийцами и ускакал подальше от владений его милости Корнуолла, унесся куда глаза глядят, скрылся, чтобы переждать опасность. Мог отплыть во Францию, мог просто утонуть при переправе через Канал [10]. А что послание у нас, никто не узнает. Зато теперь Корнуолл напуган до смерти. И никакой погони он не вышлет. Наоборот, спрячется у себя в Тинтагеле и будет молиться, чтобы его самого не припугнули пропавшим документом.

— Но ведь мы были последними, кто покидал Тинтагель! — волновался Рис.

— Что с того? Мы выполнили свое поручение и теперь возвращаемся к Херефорду.

Рис какое-то время размышлял, но постепенно успокоился. И когда из своего убежища за скалами они увидели двигавшийся по дороге возок брата Метью, Рис даже пошутил: пускай теперь толстый бенедиктинец важничает, что кое-что прознал, ему на это плевать, он сам в курсе событий!

Когда они уже садились на лошадей, Рис неожиданно сказал:

— Все же хорошо, Артур, что ты проведал эту историю. По крайней мере, это отвлечет тебя от твоей бесконечной тоски по саксонке Милдрэд.

Глава 2

Лучше бы Рис так не говорил. Ибо Артуру вдруг стало безразлично, что в его суме за плечами свиток, который может перевернуть всю Англию и погубить множество людей. В том числе и его самого. А вот мысль о том, что Милдрэд все еще бесконечно далека, порождала в его душе холодное неприятное чувство, в каком было и разочарование в себе самом, и тоска по любимой, и тихое отчаяние, с которым он ничего не мог поделать.

Рис ничего не сказал подъехавшему Метью, но согласился, когда тот предложил им как можно скорее убраться из владений Реджинальда Корнуолла. Для пущей безопасности они съехали с проложенной еще римлянами дороги, свернули на так называемый Аббатский тракт и долго ехали, петляя по унылой коричнево-серой местности среди вереска и колышимого ветром папоротника. Они понимали, что если граф вышлет погоню и начнет наводить какие-либо справки, то их могут выдать только корнуоллские пони. Стоило бы от них поскорее избавиться, но рачительный Метью отказался от предложения Риса сбыть животных в ближайшей из усадеб. Нет, они это сделают в Экзетере, где живет много людей и трудно напасть на след, даже если посланцы графа начнут расспрашивать, откуда эти лошади.

— А как мы поступим с доспехами и оружием рыцаря? — спросил Метью. — Покойный госпитальер был прекрасно обмундирован, за такую кольчугу мы можем получить целое состояние. Но и с головой выдать себя. Ибо если корнуоллские пони в этих краях не диво, то такой выделки кольчужная рубашка, да еще меч и этот похожий на бочку закрытый шлем… Как с ними быть? Эй, Артур, ты слышишь, что я говорю, или опять грезишь о саксонке?

Артур не отвечал. У него на душе было так же серо и безрадостно, как и на окружавших их пустошах. Ни тепла, ни солнца… ни лучика надежды.

Правда, когда они подъехали к Экзетеру, столице Девонширского графства, погода несколько смягчилась. Беспросветные до самого горизонта облака развеялись, и город предстал перед ними в мягких отблесках заката. На фоне темных небес он казался почти багряным из-за выстроенных из местного красного песчаника зданий, а возвышавшийся над городом замок Ружмон со своими зубчатыми башнями и мощными красными стенами производил грозное впечатление. Это была первая нормандская цитадель, некогда возведенная в Англии Вильгельмом Завоевателем, который, как поговаривали, сам мерил шагами землю для обозначения ее размеров.

Когда путники подъехали к деревянному мосту через речку Эск, Метью отложил вожжи, предоставив лошадям самим тащить возок, и с удовольствием потянулся своим большим тучным телом.

— Ну вот, сейчас снимем флигель у той же вдовы, что и в прошлый раз, поужинаем, а затем обсудим, как быть. Хотя что там обсуждать: продадим пони и поедем в Херефорд, чтобы отчитаться и получить полагающуюся плату. Неплохо мы заработали, клянусь заповедями святого Бенедикта.

Метью всегда был очень расчетлив, оживал, когда дело касалось денег. Он растормошил не только Риса, но и Артура, говоря, что сон и отдых совсем не помешают нахохлившемуся, как сыч, парню.

Артур огляделся. Невдалеке от моста, в гавани, располагалось немало добротных судов. Это место называлось Уотергейт — водные ворота, откуда открывался доступ к пристани и заходившим с моря в реку Эск кораблям. После зимы там сейчас кипела работа, стелился дым от просмолки, сновали люди, слышался стук молотков. Несколько человек стояли на причале, обсуждая оснастку нового судна, и вид одного из них заставил Артура вздрогнуть. Этот мужчина, судя по всему, был судовладельцем, ибо выделялся среди окружающих своей богатой одеждой: опушенный светлой лисой плащ, расшитый капюшон, а сбоку свисал меч в бархатных ножнах с серебряной обкладкой. Явно из рыцарского сословия, но при этом невысокий, плотный, короткошеий. Разговаривая, он повернулся, и стало видно его лицо — молодое, полное, с мягким, утопающим в пухлых щеках носом и маленькими глазками под рыжеватыми бровями. Он лишь скользнул взглядом по Артуру, проехавшему мимо него по мосту, но темноволосый незнакомец в дорожной накидке его не заинтересовал. А вот Артур не мог отвести от него глаз. В отличие от полного рыцаря он сразу узнал его и едва не заскрипел зубами от досады. Эдмунд Этелинг, жених его Милдрэд. Тот, кому она сказала «да», чтобы Артура не предали казни.

Они уже расплатились у городских ворот и собирались проехать, когда Артур спешился и бросил приятелям повод лошади, сообщив, что придет позже. Сам же, пройдя вдоль берега и свернув к причалам Уотергейта, стал наблюдать за Этелингом. Пока его не отвлек подкативший к нему на тележке безногий калека.

— Подайте Христа ради, добрый юноша! Если Господь явил вам свое милосердие, не откажите в милости и обездоленному калеке.

Артур скосил на него глаза. После многолетних войн в Англии было немало таких бедолаг, пострадавших в стычках вельмож. Этот же чем-то неуловимо походил на бывшего солдата: что-то в его выступающем подбородке, сердитых глазах и худых, но все еще широких плечах указывало на то, что некогда и он хотел поправить свои дела в набегах и разорении, но, видать, не повезло. Что ж, бывает.

— За кого ты воевал, приятель? — спросил Артур.

— За императрицу. Но она далеко, а я вот теперь побираюсь. Так как, добрый господин, есть у вас милосердие?

— И ты с тех пор подвизаешься тут, в Экзетере?

— А куда еще мне было податься? Тут немало сторонников императрицы, мне здесь сочувствуют и прикармливают.

— А этот господин, — Артур указал в сторону Эдмунда, — он тоже сторонник Анжу?

— Этот? О, этот сражался как раз за Стефана. Даже не за него, а за принца Юстаса. Небось знаете, сколько саксов встало на сторону королевского сына, когда он пообещал им привилегии, как у норманнов. Однако, мой добрый господин, — хитро прищурился калека, — я со вчерашнего дня не имел во рту ни крошки, а вы тут со своими расспросами… и никакого милосердия!

Артур усмехнулся.

— Ладно, приятель, я сам сражался отнюдь не за Стефана Блуаского. Так что… если ты не против откушать со мной, а заодно потешить меня новостями, то… Где тут неподалеку корчма?

Таковая оказалась поблизости. Заведение было грязным, дымным и продуваемым всеми ветрами, но из окошка виднелись причалы и стоявший там Этелинг. Жених Милдрэд… или уже муж? Артуру надо было это выяснить.

Довольный кормежкой калека с готовностью поведал, что Эдмунд Этелинг — один из самых богатых и именитых людей в округе, даже местные нормандские бароны вынуждены считаться с ним. Ведь в Этелинге течет кровь прежних саксонских королей, к тому же он весьма возвысился в прошлогоднюю военную кампанию. Мог бы и дальше служить принцу Юстасу, но по натуре он человек мягкий, скромный и невоинственный. Он сам ведет хозяйство, не нанимая управляющего, поэтому вернулся в Девоншир, разводит тут своих свиней, пасет овец, торгует шерстью, а еще неплохой доход Этелингу приносят его оловянные рудники, и он даже вывозит олово в Нормандию. Так что человек он небедный и вполне может позволить себе отправиться на большой турнир, который состоится в июне в Лондоне. Об этом турнире сейчас много говорят, ведь известно, что король устраивает его по случаю бракосочетания своего младшего сына Вильгельма с юной Изабеллой де Варен. Однако и Этелинг тоже собирается сыграть в Лондоне свадьбу. Тан не скрывает, что его избранница из Денло [11], дочь одного из тамошних баронов, и они должны обвенчаться сразу по окончании рыцарских игрищ.

Артур выставил говорливому калеке еще кувшинчик пива и вышел. Теперь он знал, что Милдрэд все еще держится своего обещания и сумела уговорить отца отложить свадьбу почти на полгода. А что смог сделать за это время Артур? Ничего. Зачем же он так настаивал, раз не смог справиться? И все, что он может, это явиться к отцу Милдрэд и заявить, что тот сделает свою дочь несчастной, если разлучит их. Какое нелепое требование, какая самонадеянность! Благородный Эдгар Гронвудский, должно быть, просто рассмеется ему в лицо!

Погруженный в свои горькие мысли, Артур отправился в дом, где должны были остановиться его приятели.

— Долгонько же тебя не было, — сказал Рис, открывая дверь небольшого флигеля под самой городской стеной. — А тут Метью едва не поколотил меня, когда я намекнул, что знаю, что в том проклятом документе.

Разумеется, Рис не удержался и поведал монаху о том, что сделал Артур. И теперь Метью, сидевший на низком табурете, словно нахохлившийся филин, тут же стал порыкивать на Артура, что тот согрешил, раз осмелился обокрасть умирающего рыцаря.

Юноша молча протянул ему футляр с посланием.

— На, сожги и успокойся.

— И ты не побоялся бродить с ним по Экзетеру? Да любой воришка мог его у тебя стянуть, и тогда бы наши головы не стоили и ломаного пенса!

Метью был просто не в духе и поэтому решил, что его приятеля так уж легко облапошить. Артур ничего не сказал монаху, молча растянулся на лежанке под бревенчатой стеной. Сейчас их с Милдрэд будущее было для него важнее целого королевства. Да и Метью он неплохо знал; тот, получив футляр с документом, долго вертел его в руках, но все же не стал жечь, бормотал что-то сокрушенно. Артура его негромкое бормотание усыпило не хуже маковой настойки.

Ему приснилась Милдрэд. Она была такой, как в их последнюю встречу: в светлом свободном одеянии, с распущенными по плечам волосами, отливающими лунным светом. Ее прозрачные глаза ярко блестели. Она смотрела из окна высокого дома, но вдруг неожиданно оказалась рядом и спросила:

— Ты стал рыцарем? Мы сможем быть вместе?

— Да, моя прекрасная леди.

Судя по всему, это было сказано Артуром, хотя он понимал, что молчит, что уста его будто облиты свинцом и он не может их разомкнуть.

А Милдрэд словно прошла сквозь него. Вот только что она стояла перед ним, а теперь уже в стороне, и к ней приближается чей-то силуэт в черном. Миг — и они обнялись: девушка в светлом и темный рыцарь. Он не мог видеть лица этого рыцаря, ибо его полностью скрывал закрытый цилиндрический шлем. Артуру хотелось кинуться, вырвать ее из объятий незнакомца, но он лишь стоял и смотрел.

— Я рада, что ты это сделал, — услышал Артур голос Милдрэд, столь узнаваемый, что он предугадал даже ее легкий негромкий смех.

Да, она была счастлива и обнимала своего рыцаря в черном. Но Артур все же успел заметить, что у того на груди нашит большой белый крест. Госпитальер? Артур из Бретани… или как там его? Артур ле Бретон?

Юноша гневно окликнул его по имени. Как смеет этот орденский брат, этот рыцарь… уже умерший рыцарь! Как он смел обнимать его возлюбленную?

Артур бросился на крестоносца. Он так и не понял, куда пропала Милдрэд, и все бил и бил рыцаря. Но эти удары не нанесли тому никакого вреда. Тогда Артур решил снять с него шлем. Рыцарь не препятствовал, шлем легко снялся, и Артур увидел его лицо. Увидел себя! Себя в облачении госпитальера, себя, имевшего право обнимать Милдрэд Гронвудскую!

Юноша очнулся, сел на лежанке.

— Ты долго спал, — услышал он рядом голос Риса.

Рыжий валлиец что-то помешивал в котелке над огнем, дверь была открыта, и в домик врывались потоки яркого дневного света.

— Метью велел не трогать тебя. А сам он отправился продавать корнуоллских пони.

Артур молча взял у него черпак, окунул его в котелок и попробовал бобовую похлебку. Слушал Риса, говорившего о том, что с продажей доспехов госпитальера пока лучше повременить.

— Такое тут будет в диковинку, привлечет внимание. Погляди-ка, Артур! — Рис откинул покрывало на соседней лежанке. — Я с самого утра протирал их, пронизывал в колечки шерстяную нить и полировал. Мало что мне доставляло такое удовольствие, как эта работа! Смотри, еще и полдела не сделано, а как кольчуга сияет!

Артур приблизился, просунул руки под спаянный из мелких двойных колечек доспех, приподнял. Кольчуга была великолепна! Мягкая, как ткань, переливающаяся, она напоминала чешую дракона. Неудивительно, что Артур ле Бретон продержался в ней так долго, хотя его рубили тесаками и кололи копьями.

Словно зачарованный, Артур потянулся к мечу. Меч! Оружие и знак рыцаря. Он легко выскользнул из ножен простой черной кожи, едва Артур взялся за крестообразную рукоять. Меч был длинный, атласно-серый, с широким бороздчатым клинком. Оценил Артур и рукоять, безо всяких украшений, но обтянутую кожей акулы, шероховатую и не позволявшую скользить в руке. Еще был пояс из наборных, украшенных черненой эмалью пластин, а также шлем, полностью закрытый, вороненой стали, с узкими, с обводкой из бронзы прорезями для глаз и множеством отверстий для дыхания в нижней его части.

Артур никогда еще так внимательно не разглядывал вооружение, причем был удивлен тем, что во сне видел его точно таким же, даже этот шлем он уже держал в руках… И под ним было его лицо. Не знак ли это?

К кольчуге прилагались кольчужные чулки. В них обычно затягивали ногу и сзади завязывали на множество прочных шнурков. Сейчас чулок был разложен полностью, и когда Артур приладил его к своей ноге и попытался завязать, даже Рис заметил, что он ему как раз впору. Да, Артур был такого же роста, что и погибший крестоносец, почти такой же комплекции… и звали его так же — Артур.

Заинтересованный Рис стал помогать приятелю облачаться и даже присвистнул, когда и кольчуга тоже оказалась Артуру впору, да и выглядел он в доспехах крестоносца так, словно те были предназначены именно для него.

Тут на пороге появился Метью. Увидев, чем заняты его друзья, он резко захлопнул дверь.

— Похоже, корнуоллские ветры совсем выветрили ум из ваших голов! — Он постучал себя кулаком по лбу. — Я только и думаю, как избавить нас от малейших подозрений, а они тут играть в ряженых затеяли.

Но отведав бобовой похлебки и пива, Метью успокоился. Он был доволен, что удалось выгодно сбыть лошадей, закупить продуктов в дорогу и что теперь они могли ехать без остановок до самого Херефорда.

— А что ты сделал с документом? — спросил Артур, с явным сожалением снимая и упаковывая в суму доспехи госпитальера.

Монах молча жевал. Значит, ничего не сделал, понял Артур. К тому же Метью сейчас куда больше интересовало другое: стоит ли им сообщать отправившему их с заданием Херефорду о событиях в корнуоллских пустошах?

— Ничего не надо сообщать! — сразу же ответил Артур. — Мы отвезли послание и больше ни о чем не ведаем. Однако… Было бы неплохо выяснить, что наш лорд знает про этого госпитальера ле Бретона. Знаком ли с ним, видел ли его, да и вообще, с кем встречался посланец императрицы, кто о нем слышал? Для меня очень важно разобраться в этом.

— С какой стати? — спросил монах.

И тогда Артур поделился с приятелями своим планом. Если в Англии мало кто знает посланца императрицы… то, может, Артуру имеет смысл выдать себя за этого рыцаря-крестоносца и под его именем предстать перед родителями Милдрэд? Ведь это его шанс: если он явится как опоясанный рыцарь, он получит право просить ее руки, ибо станет ей ровней!

— Ты обезумел! — воскликнул Метью.

Однако Артур не унимался. Ле Бретон — это всего лишь прозвище. Никто не знает настоящего имени госпитальера, следовательно, его не станут искать. А он, Артур, под личиной иоаннита вполне может появиться в Лондоне.

Артур говорил горячо и убедительно, и в итоге Метью решил, что план не так уж плох. Он задумался, а потом сказал:

— Вот что, парень, ле Бретона действительно мало кто знает, а те, кто с ним встречался, скорее предпочтут сделать вид, будто не ведают о таком. Больше я ничего не могу добавить, дабы не нарушать таинства исповеди, однако то, что вряд ли кому-нибудь взбредет в голову оспаривать, что ты не Артур ле Бретон, верно. Меня смущает иное: если известные нам английские храмовники не имеют права вступать в брак, то разве это допустимо в ордене Святого Иоанна?

— Нет. Но я могу выйти из ордена. И тогда брак с Милдрэд не будет для меня чем-то невозможным.

Метью опять погрузился в размышления. Он сидел, склонившись над очагом, широко расставив колени, и по привычке перебирал деревянные четки.

— А ты что, без саксонки совсем не можешь?

Артур не ответил, а Рис за его спиной жестом показал Метью, что даже спрашивать не стоит о таком. И монах сокрушенно вздохнул.

— Что ж, рискни. Но вот тебе совет: езжай в Уэльс к своему другу Гаю де Шамперу. Он хоть и объявлен в Англии вне закона, но, будучи опоясанным рыцарем, лучше нас разбирается во всех тонкостях рыцарских положений и сможет тебе помочь. Ну а мы с Рисом поедем к графу Херефордскому и отчитаемся перед ним.

Артур благодарно пожал Метью плечо. А тот вдруг сказал:

— Только, ради Бога, забери у меня этот треклятый документ, он словно жжет меня.

Путь в Уэльс занял у Артура не более недели, но по дороге он все же решил наведаться в Шрусбери. Была у него надежда, что мать Бенедикта уже вернулась, и он хотел с ней посоветоваться. Однако настоятельницы по-прежнему не оказалось на месте, и это озадачило юношу. К тому же мать Бенедикта, в миру Риган де Шампер, приходилась родной сестрой Черному Волку и могла поведать Артуру, где его искать. Но с этой проблемой он справился и сам: в прошлом году Гай де Шампер женился на принцессе Гвенллиан, дочери правителя кантрефа Поуис [12], и, как узнал юноша, ныне проживал с молодой женой в собственной усадьбе близ городка Пул. Артур хорошо знал те места и прибыл в имение Черного Волка еще засветло.

Усадьба располагалась в лесистой местности, на берегу реки Северн — самой длинной английской реки, берущей начало в горах Уэльса. Чтобы подъехать к ней, надо было миновать перекинутый через реку деревянный мост. Уже на переправе Артур заметил людей Гая, помахал им, но был несколько озадачен, когда они, прекратив работу, с каким-то особым интересом уставились на него и стали перешептываться. Когда же он въехал в широкие ворота усадьбы, его поразила необычная тишина. Ни привычного оживления, ни снующих во дворе слуг. Тихо.

Широкая лестница вела на второй этаж большого господского дома. Это было внушительное, по местным меркам, строение с огибавшей дом галереей на резных подпорах, с высокой дерновой кровлей и расположенными поодаль хозяйственными службами. Богатое поместье для Уэльса, но женатый на дочери Мадога Гай мог позволить себе такое, и именно тут он собирался продолжить свой род, ибо, пока Англией правил король Стефан, у объявленного вне закона Черного Волка не было надежды на возвращение. От настоятельницы Бенедикты Артур знал, что леди Гвенллиан еще в начале этого года родила Гаю сына. Причем аббатиса сокрушалась по этому поводу, так как по одной известной ей причине вбила себе в голову, что ее любимец Артур — сын Гая. Когда Артур рос, ему нравилось слушать эти речи, представляя, что он и есть родной сын прославленного разбойника. Но когда позже он познакомился с самим Черным Волком, когда влюбился в него со всей подростковой верой, что это его отец, Гай мягко пояснил: такое невозможно. Его не было в Англии, когда Артур родился и был подброшен под двери шрусберийской обители.

И все же они были очень похожи внешне, и, когда мужчина и юноша сблизились и подружились, многие стали поговаривать, что эти двое — отец и сын. В итоге однажды сэр Гай довольно резко заметил парню, чтобы тот не бахвалился их родством, ибо он считает, что они чужие, и не желает, чтобы безвестный подкидыш навязывался им с Бенедиктой в родню.

Это было больно. И все же Артур продолжал любить и почитать этого человека. И когда однажды Черный Волк попал в беду, он, не задумываясь, пришел ему на выручку и спас от предстоящей казни. С тех пор Гай де Шампер был его должником. Именно на это и рассчитывал Артур, приехав сюда и надеясь, что Черный Волк не посмеет ему отказать.

И вот он тут, а вокруг пустота, лишь где-то на заднем дворе, в кузне, раздаются удары молота, в земле роются куры да старый слуга разгребает вилами навоз у ворот конюшни.

— Куда все подевались, Ианто? — обратился к нему Артур на валлийском.

— Хозяин на выпасах, объезжает лошадей, а леди Гвенллиан…

Тут старик умолк, потому что в галерее появилась сама госпожа. Артур, завидев ее, сразу заулыбался, но улыбка застыла на губах, когда он заметил, что Гвенллиан в трауре. Да и смотрела она на него с явной неприязнью и, едва юноша двинулся к ней, вопреки всем законам валлийского гостеприимства резко отвернулась и ушла в дом.

— Не удивляйся ее грубости, Артур, — пробормотал старый Ианто. — Пару седмиц назад умер маленький Мадог ап Гай, и господа тяжко переживают его кончину.

— Сын Гая умер? Бедный малыш…

Ианто сокрушенно потряс слипшимися лохмами.

— И то горе. Леди Гвенллиан рожала тяжело, едва сама не преставилась, а повитуха еще сказала, что вряд ли у них с Гаем будут еще дети.

Артур помрачнел. За что же Небо так немилосердно к его другу Гаю? Всю жизнь он был волком-одиночкой, и вот наконец у него все устроилось. Но теперь…

А старый слуга вдруг добавил:

— Все тогда говорили, что хорошо, что у него хоть ты есть. Ну… многие ведь так думают.

Артур смолчал. Теперь ему стал понятен интерес челяди к его приезду, да и Гвенллиан наверняка решила, что бастард ее мужа прибыл требовать своей доли наследства. Ведь в Уэльсе при отсутствии законных сыновей наследство можно оставить незаконнорожденному отпрыску.

И как теперь Артуру являться к Гаю? Но черт побери! Если у Гая свои проблемы, то у Артура свои! Так что пусть выслушает его, что бы там ни болтали за их спиной.

Даже не перекусив, Артур отправился на выпасы. Он еще издали увидел Гая. Тот объезжал крепкого каурого двухлетку. И хотя диковатый жеребчик рвался и брыкался, Гай сидел на нем цепко, рвал ему мундштуком рот, натягивая поводья, сжимал потные бока сильными коленями.

Артур забрался на изгородь загона и издали наблюдал за Черным Волком. Тот, в одной пропотевшей рубахе, растрепанный, с налетом темной щетины на щеках, но сильный, ловкий, уверенный, был поистине воплощением силы. И хотя в его упрямых попытках покорить строптивое животное чувствовалось стремление отвлечься от горя, Артур сам не заметил, как заулыбался. Черт побери, он был рад встрече с этим человеком!

Если глянуть со стороны, то было понятно, отчего люди говорили, что они родня: оба были гибкими, но широкоплечими, оба отличались высоким ростом, что выделяло их среди невысоких, коренастых валлийцев. В движениях Гая, как и у Артура, таилась некая животная грация, у обоих были длинные черные волосы, ровные темные брови и такие же темные глаза с густыми ресницами. Даже носы у них были похожи — правильной формы, прямые, с красиво очерченными ноздрями.

Гай давно заметил сидевшего на перекладине Артура, но никак не показал этого. И коня он оставил только после того, как тот, весь в мыле и поту, остановился и позволил своему новому господину спешиться, даже принял из его рук торопливо принесенную кем-то из слуг морковку.

— Поводи его шагом до захода солнца, не давай воды до полуночи, — приказал Гай своему подручному. И только после этого повернулся к Артуру.

Юноша прихватил переброшенную через изгородь овчинную накидку рыцаря и направился к нему.

— Возьми, а то вон какой ветер.

Гай молча оделся, не сводя с Артура глаз. А тот вдруг увидел, что горе оставило на рыцаре свой след: его лицо было осунувшимся, а под глазами залегли тени. Обычно очень аккуратный, всегда следивший за своей внешностью, Гай сейчас даже не поправил растрепавшиеся волосы, в которых Артур с болью заметил несколько длинных седых прядей.

— Сочувствую твоему горю, — негромко произнес Артур и пожал Гаю плечо.

Они всегда держались приветливо, без церемоний, и Гай ответил крепким пожатием. Затем он развернулся и пошел прочь. Артур двинулся за ним следом.

— Нам надо поговорить, сэр.

— Так срочно?

— Да. Стал бы я вас иначе тревожить.

Они устроились на склоне холма, среди лилового вереска. Неподалеку от них, внизу, шумел между каменных осыпей ручей, и под его звонкое журчание Артур поведал Гаю все. И про то, как Милдрэд Гронвудская отказалась от брака с Херефордом и умолила Артура увезти ее из замка графа. И что у Артура появилась возможность возвыситься, и что Милдрэд сама подсказала ему этот путь в надежде, что однажды они станут ровней и она сможет представить Артура родителям как своего избранника. Да, они полюбили друг друга, это была чистая любовь, и Артур всеми силами старался стать достойным своей леди. У них даже появился шанс, когда Артур стал приближенным Генриха Плантагенета, но все изменилось, едва тот уехал из Англии. А Милдрэд вынуждена была обручиться с богатым таном из Девоншира. Да, она стала его невестой… но не женой! Она пообещала отложить венчание и сдержала слово. Но в начале этого лета в Лондоне состоится большой турнир, куда приедет и Милдрэд с родителями, и ее жених Эдмунд Этелинг. И если Артур к тому времени ничего не добьется, если останется человеком без роду-племени, то Милдрэд уже не сможет оттягивать венчание.

— Она будет несчастна в этом браке, поймите, — втолковывал юноша, заметив, что Гай сидит с безразличным видом, и мелькание форели в ручье между камней интересует его куда больше, чем то, о чем говорил Артур.

Но оказалось, что Гай все понял.

— Я сочувствую твоей несчастной любви, парень. Но добиваться женщины, которая гораздо выше тебя по положению, не самая выигрышная затея. Уж поверь мне. А все твои попытки возвыситься при Плантагенете, конечно, заслуживают уважения, однако ты не на того поставил. Этот Анжуйский клан… Матильда, ее сынок Генрих… Они видят только свою цель, им нет дела до простых смертных вроде нас с тобой. Говоришь, юный Плантагенет обещал сделать тебя рыцарем? Так что же ты хочешь от меня? Езжай к нему, добивайся с ним встречи, умоляй, выслуживайся.

— Я пробовал, но…

И Артур рассказал все, что с ним приключилось. И постепенно перешел к тому, чему он стал свидетелем в Корнуолле.

Теперь Гай слушал внимательно.

— Госпитальер. Хм… Они хорошо зарекомендовали себя в Святой земле, знаю, что в Италии и Испании они пользуются известной репутацией и их уважают не меньше, чем храмовников. Да и во Франции они добились ощутимого влияния. И это не очень нравится тамплиерам, которые видят в возвышении еще одного ордена своих соперников. Между этими двумя орденами немало противоречий, и думаю, что, прибыв в Англию, этот твой тезка из Бретани весьма рисковал. Но, с другой стороны, попадись рыцарь-иоаннит людям короля Стефана, его вряд ли бы осмелились задержать или обыскать. Говоришь, его направила императрица?

— Да, так он сказал перед смертью.

Гай потер запястьем скулу, усмехнулся.

— Она всегда была разумницей, эта рыжая Матильда. И даже глупости совершала с блеском. По сути, ей было плевать на своего поручителя и его судьбу. Но если он должен был что-то передать ей… Ты не знаешь, о чем речь?

Артур поколебался минуту, а потом протянул рыцарю футляр со свитком.

И Гай, ознакомившись с его содержанием, впервые вышел из своего отрешенного состояния. Он был поражен и взволнован. И тогда Артур решился спросить:

— Могу ли я рассчитывать на рыцарские шпоры, если доставлю это послание вместо госпитальера? Или же наоборот: я отвезу это послание королю и потребую награды за то, что перехватил донесение у вражеского лазутчика.

— Нет у тебя никакой чести, мальчишка! — вспылил Гай. Он поднялся, посмотрел сверху вниз на Артура, и в глазах его загорелся огонь. — Ты — ничтожество и плут. Мне горько, что я много лет считал тебя другом, если ты в угоду своим корыстным целям готов погубить стольких людей!

— Высокородных людей! — тоже перешел на крик Артур. — Ах, ах, блистательные лорды, лучшая кровь Англии! Вельможи, которые по своей воле созывают войска, а потом без зазрения совести бросают своих людей на произвол судьбы. Сколько бродяг сейчас в Англии? Сколько оставшихся без надзора наемников? Сколько калек клянчат ныне подаяние, а их былые господа даже не хотят о них знать. Ах, какое благородство! Я готов описаться от уважения к этим неподражаемым милордам.

Гай внимательно слушал его, потом опять сел, плотнее запахнул овчинную накидку.

— Не все так просто, Артур. Каждый лорд — правитель в своей земле, за каждым стоят подчиненные, о которых он должен заботиться. И если Стефан не справляется, то лорды имеют право выступить за более достойного претендента.

— Вашими устами да мед пить, сэр Гай. Выходит, все они настоящие благодетели, которые только и делают, что думают о благе подданных?

— В чем-то именно так. Но с другой стороны… мы живем под их властью. И если не хотим на них равняться, то должны заботиться о себе сами.

— Этого я и хочу — позаботиться о себе и своей судьбе. Поэтому… Отдайте мне письмо! — Он резко вырвал его из рук Гая и, свернув, спрятал в футляр. — Либо я постараюсь получить за этот список награду от того, кто согласится принять мои условия, либо…

— Либо тебя просто прикончат, чтобы не путался под ногами, а твоя милая вынуждена будет стать женой иного. И если мое слово для тебя хоть что-то значит, откажись от этого плана. Ради Бога, парень, неужели нет ничего лучше, чем так рисковать собой?

— Есть, — тихо отозвался юноша.

Он все еще не решался сказать Гаю, что готов выдать себя за другого и предстать перед Милдрэд и ее родней.

— Говори, — сказал Черный Волк, видя, как у Артура заблестели глаза, как он побледнел и нервно откинул с лица пряди растрепанных ветром волос. — Говори, малыш, раз уж у тебя на душе наболело.

Его интонация теперь изменилась, в голосе чувствовалось участие. Но лучше бы Гай по-прежнему оставался холоден, тогда Артуру легче было бы рассказать о жульничестве, которое он задумал ради прекрасных глаз саксонки.

Видя его замешательство, Гай заговорил первым:

— Некогда я тоже хотел возвыситься, быстро и сразу. У меня была надежда, что императрица Матильда вспомнит о моей службе у нее, вспомнит, что я был одним из ее приближенных рыцарей, даже принимал ее сторону во время их ссор с супругом Жоффруа Анжуйским. В итоге по его приказу я был изгнан, за мою голову назначили награду и я оставил императрицу. А когда узнал, что она начала войну за свои права в Англии… О, как мне хотелось поскакать к ней, преклонить колена у ее ног… Но так просто я не мог этого сделать. Матильда была владычицей и воительницей, у нее было воинство, ее преданные лорды, а я… Ведь ей наверняка было известно, что я скрываюсь в Уэльсе и стал, по сути, разбойником… и нищим. Увы, с такой славой не явишься к наследнице английской короны. Приняв меня, она бы только повредила своей репутации. И я решил примкнуть к ее войскам только после того, как они двинулись на Линкольн. Ты ведь наслышан о тех событиях? И знаешь, что туда пошли валлийцы из Поуиса во главе с принцем Мадогом. С ними был и я со своим собственным отрядом. И хотя битва тогда окончилась победой, даже Стефан Блуаский оказался в плену, но…

Гай умолк и опустил голову. Налетевший порыв ветра растрепал его темные, с проседью волосы, взволновал мех накидки.

— Я знаю, — негромко произнес Артур. — Все рассказывали, что валлийцы тогда вышли из повиновения.

— Не то слово! — вскинулся Гай. — Они учинили в захваченном Линкольне настоящую резню. Никто, в том числе и я, не мог совладать с этой бандой распоясавшихся в своей вседозволенности дикарей. После того, что произошло, я не посмел явиться к Матильде. Поэтому я уехал. Решил, что, видимо, нам не суждено больше встретиться. Однако потом моя госпожа Матильда попала в беду. Это было через год по истечении событий в Линкольне. К тому времени короля уже освободили из плена и он жаждал реванша, поэтому смог осадить императрицу в Оксфорде, где она, будучи отрезана от своих союзников, уже ни от кого не ждала помощи. Вот тогда-то я помчался к ней. Хотел ли я возвыситься? Скажем так: и это тоже. Но главное для меня было выручить из беды лучшую даму на свете! И я пробрался сквозь лагерь осаждавших, проник в башню, представился ее людям и попросил отвести меня к Матильде. А она… Она была мне рада, клянусь честью! Я же был счастлив вновь увидеть свою госпожу. Очень счастлив… Я на все был готов ради нее. В тот год была лютая снежная зима, осаждающие на таком холоде не очень хорошо себя чувствовали и не очень следили за Оксфордским замком, где с толикой верных людей засела императрица. Поэтому я предложил Матильде и ее охранникам дерзкий, но выполнимый план: облачиться в белые одежды и темной безлунной ночью спуститься по веревке из башни. Скажи мне, парень, много ли ты знаешь женщин, способных на такое?

Артур слегка улыбнулся. Глаза его стали мечтательными… Грозовая ночь, шквалы обрушивающейся с небес воды, и они с Милдрэд спускаются по веревке со стены замка Форгейт в Шрусбери.

— Ну, кое-кого и я знаю.

Однако Гай не заметил, как он произнес это, ибо сам был во власти воспоминаний. Да, он все помнил: безлунную ночь, мороз и снег, а он с императрицей и парой ее людей спускаются по веревке на лед, покрывший замерзшую Темзу. Вокруг был мрак, но не плотный, а такой, какой бывает среди снега, когда все кажется призрачным и нечетким. И Гай провел Матильду через лагерь неприятеля, накрыв ее своим белым плащом, они прошли мимо палаток ее врагов, миновали охранников, не слишком внимательных и коротающих время, греясь подле разведенных костров. У дальней рощи беглецов ожидали люди Гая с лошадьми. Матильда сразу решила, куда они направятся: в Уоллингфорд, огромную крепость на Темзе, расположенную всего в десяти милях от Оксфорда. Гаю тогда это казалось разумным: Уоллингфорд — неприступная цитадель, в которой распоряжается верный сторонник императрицы Брайан Фиц Каунт.

Но то, что для самого Гая это решение было ошибкой, он понял, когда они въехали во двор Уоллингфорда и императрица прямо с коня рухнула в объятия Брайана Фиц Каунта. Они стали целоваться. А сэр Гай стоял и смотрел на них, не в силах вымолвить ни слова…

— А чего вы ожидали, сэр? — иронично заметил Артур. — Слухи, что между Матильдой и этим Брайаном из Уоллингфорда что-то есть, ходили давно. Я был тогда ребенком, но помню те разговоры. А что? Муж ее далеко, он оставил ее на произвол судьбы, а сэр Брайан — один из ее самых верных сторонников. Уж не рассчитывали же вы, что леди Матильда влюбится в вас из одной только благодарности? Но она хоть отблагодарила вас? Эй, Волк? Вы слышите меня?

Он спросил, потому что Гай сидел с каким-то отрешенным видом, но когда Артур повторил вопрос, все же заставил себя ответить. Благодарность Матильды? Да, конечно же. Правда, когда она вспомнила о Гае, тот был уже далеко. Ибо он уехал из Уоллингфорда сразу, как только доставил туда императрицу. Возможно, это было неразумно, поскольку в награду за спасение он вновь был бы принят ко двору, влился бы в английское рыцарство и его разбойное прошлое было бы забыто. Но он ускакал и даже после того, как его догнали люди Матильды и стали просить вернуться, отказался. А Матильда, которая будто знала, что он не вернется, велела передать ему кошель с монетами. Правда, монеты те были не бог весть какими. Артур припомнил, как Гай передавал их ему, когда он сопровождал леди Милдрэд.

— Странно все это, — задумчиво пробормотал Артур. — Вы говорили об императрице как о даме сердца. Да вы плут, сэр, раз возмечтали о самой Матильде Анжуйской!

Гай поднялся и пошел прочь. И когда Артур догнал его, снова заговорил о том, что он решительно не советует Артуру ввязываться в интриги с этим документом. Лучше свиток вообще уничтожить или спрятать подальше и забыть о нем.

— Хорошо, я так и поступлю. Более того, я отдам вам его на хранение. Годится? И за это… Сэр, не могли бы вы меня обучить рыцарскому бою, чтобы я смог принять участие в лондонском турнире и подняться до звания опоясанного рыцаря?

— Ну вот! — Гай резко повернулся к нему. — Один план лучше другого. Мальчик мой, опомнись! На турнирах не добиваются рыцарского звания. На турнир прибывают уже опоясанные рыцари.

— Вот я и хотел выдать себя за одного из них.

И Артур поведал о своем плане. Ведь они сохранили доспехи похороненного ими госпитальера, а у сэра Гая есть некогда подаренный Артуру конь. И вот теперь, когда у него есть оружие и лошадь, не мог бы Гай обучить Артура премудростям конного боя, чтобы он мог сражаться наравне с иными рыцарями. Да, он намерен под именем Артура ле Бретона явиться на лондонский турнир, выступить там, и, когда Милдрэд представит его своим родителям, у тех даже подозрения не возникнет, что он простолюдин и не достоин их дочери.

— Ты говоришь глупости, парень, — жестко оборвал его Гай.

Он остановился на вершине холма, тяжело дыша после крутого подъема.

— Ты хочешь развлечься и покрасоваться на турнире перед своей леди, но учти, на турнирах есть герольды, которые строго отслеживают участников поединков, к ним не допускают никого из простонародья, а знатность рыцарей требует подтверждения и обсуждения. И если откроется, что ты самозванец, тебя ждут прилюдная порка, колодки и глумление толпы. Как после такого ты взглянешь в глаза леди Милдрэд? К тому же… Да ты и жизни лишиться можешь!

— Да что мне моя жизнь!.. Без нее…

Гай замолчал и посмотрел на Артура, лицо которого заливала бледность. И столько муки было в глазах парня, столько надежды и одновременно столько отчаяния, что Гай не вынес его взора. Он вдруг шагнул к нему и прижал к себе, похлопав по плечу. В другое время Артур растерялся бы, но сейчас ему было все равно. Если Гай ему не поможет, то что значит вся их долгая дружба?

Он резко вырвался из объятий рыцаря.

Когда они вернулись в усадьбу, лицо леди Гвенллиан исказилось от гнева. Но Гай ее понимал: потеря ребенка, горькое предсказание, что она больше не сможет иметь детей, да еще все эти слухи, что Артур его внебрачный сын. Однако Гай никогда не считал Артура сыном и об этом же сказал жене, когда она стала выговаривать ему за Артура. Но она не унималась. Выпалила, что все вокруг только и твердят, что этот бродяга прибыл как раз вовремя, чтобы его объявили наследником.

Одно ее немного утешало: Артур сидел в самом дальнем углу за деревянной подпорой, почти не обращая внимания на происходившее, и был молчалив и мрачен. Потом к нему пробрался старый Ианто, что-то сказал, и юноша удалился. Но не успела Гвенллиан обрадоваться, как тот вернулся вместе с Рисом и Метью. Ну вот, теперь опять вся эта троица в сборе, опять будут хлебать их овсянку, есть их хлеб. А прокормить такого, как Метью… да с десяток неприхотливых валлийцев едят меньше, чем этот прожорливый бродяга-монах.

Но Метью не только ел, но и сообщал последние новости. И новости были неожиданными: оказывается, большинство вчерашних противников Стефана вдруг пожелали с ним примириться и выразили желание отправиться в Лондон, дабы присутствовать на свадьбе принца Вильяма и поглядеть на рыцарские состязания.

— С чего бы это они вдруг все вместе пожелали изменить Плантагенету? — удивился Артур. — Что, даже Херефорд готов поехать в Лондон? Ведь он глава английской баронской оппозиции против короля.

— Я сказал только то, что сказал, — пережевывая кусок баранины, пробурчал Метью. — Когда мы с Рисом были в замке милорда, туда прибыл какой-то гонец, а уже вечером милорд Роджер Херефордский объявил, что готов пойти на мировую со Стефаном.

А тут еще и Рис вмешался:

— Скажи же ему, Метью! Ну да ладно, я сам. Дело в том, что на ливрее прибывшего к Херефорду гонца был герб графа Корнуолла. И после этого граф вызвал нас и спросил, не случилось ли чего-либо странного, когда мы были в тех краях. Ну, мы-то, понятное дело, только плечами пожимали, и нас оставили в покое.

— А еще Херефорд спрашивал, почему ты не явился, — добавил монах. — Ну а мы сослались, что у тебя свои дела есть.

Слушавший рядом Гай положил руку на плечо юноши.

— Вот видишь, Артур, как опасно вмешиваться в дела сильных мира сего. Сегодня они готовы на одно, завтра — уже на другое. Это называется политика. И если этот Артур ле Бретон в чем-то замешан…

— Конечно, замешан, — подал голос Метью и вытер блестевшие от жира губы. — Мы разузнали кое о чем, когда подпоили брата Херефорда, молодого Вальтера Фиц Миля. И он сказал, что этот госпитальер ездил по замкам, встречался с лордами и церковниками, о чем-то с ними говорил, но… его лица никто не видел. Рыцарь действовал очень осторожно, видимо, он ловкий парень, клянусь бородой Христовой!

— Но если его толком никто не знает… то что помешает мне явиться под его личиной?

— Забудь! — резко произнес Гай.

Артур повернулся к нему, глаза его блестели.

— Ну уж нет! Да и необязательно мне на весь Лондон кричать, что я и есть Артур ле Бретон. Я представлюсь просто госпитальером, и даже герольды не посмеют посчитать меня недостойным участия в рыцарских состязаниях, ибо в сей орден принимают только людей из благородных семейств. А имя… Да будет вам известно, что я недавно был во Франции и узнал, насколько там популярно нынче являться на турниры инкогнито. О, сэр, взгляните, какое вооружение мне досталось от погибшего рыцаря! — Он достал мешок с вооружением крестоносца. — Вы только посмотрите, какой отменный шлем! И весь закрытый. Кто узнает меня под этим стальным горшком?

— Это не горшок, — строго произнес Гай. — Подобный шлем называют топхельм — великий шлем. Их изобрели в Палестине, ибо они хорошо защищают от стрел из лука и арбалета, с какими имеют привычку внезапно нападать на христиан сарацины. Но сейчас подобные шлемы стали носить и у нас. Да, для турнира такой шлем был бы великолепен…

— Вот видите! — Артур сверкнул глазами, уже предвкушая, что Гай готов поддержать его задумку.

Но лицо рыцаря будто окаменело.

Огонь в глазах Артура медленно погас. И он лишь криво усмехнулся, когда Гай заявил, что не станет ему помогать уже потому, что не намерен потворствовать лжи, так как основной целью этого бродяги было ложным путем заполучить у его друзей из Гронвуда их единственную дочь.

— Если Милдрэд не будет против, вам-то что?

— А если будет?

Артур с силой отбросил топхельм в сторону, едва не задев бродившую между столами курицу, и та с кудахтаньем бросилась прочь, развеселив возившихся по хозяйству домочадцев. Они не знали нормандской речи, на какой велась беседа господина и этих троих, хотя и поняли, что те решают что-то серьезное. Уж Гвенллиан не сомневалась, что Артур убеждает ее мужа выделить ему наследство. Но и она не отказала себе в удовольствии разглядеть необычный шлем, вокруг которого собрались челядинцы. Они оттирали блестящий металл от куриного помета, в котором тот измазался, пока катился по полу.

Артур же смотрел на Гая, и глаза его вновь горели.

— Мои отношения с Милдрэд — моя забота, сэр! Ваше дело — поддержать меня. И вы… вы — мой должник, Волк! Или вы забыли, как некогда я спас вас от казни? За все это время я ни разу не напомнил вам об этом, никогда ничего не просил. Теперь же прошу. Но… клянусь светлым именем Бога, если вы не проявите себя как друг… Я все равно поеду в Лондон. Не знаю, что меня там ждет без вашей помощи, но в одном я уверен: я больше никогда не назову вас своим другом и вы больше никогда меня не увидите.

Гай побледнел. Он и сам не ожидал, как больно ему станет от этих слов. Да и кто ему Артур? Никто. Но при мысли, что тот затаит обиду и они никогда не свидятся, Гаю показалось, что он может потерять кого-то бесконечно дорогого.

— Я подумаю, Артур. Дай мне время.

— Пару дней, не больше, сэр! — жестко процедил сквозь зубы Артур.

Гай никогда еще не видел его таким разъяренным.

Юноша резко повернулся, забрал у слуг шлем и быстро вышел из дома.

— Вот горячая голова! — молвил Рис, глядя ему вслед. — А вам бы, сэр, и впрямь стоило понять, что он не отступит и что только вы можете ему помочь. Да, Гро? — И валлиец потрепал по загривку своего маленького лохматого пса.

А через день в усадьбу Гая неожиданно прибыла аббатиса Бенедикта.

Рис как раз сидел на мосту над рекой и удил рыбу, когда дремавший подле него Гро вдруг встрепенулся, зашелся лаем, а потом, радостно поскуливая, помчался к приближающейся на муле аббатисе. Рис тоже поспешил навстречу, стал отвечать на вопросы. Да, они оба тут, и Гай, и Артур.

Правда, они увидели этих столь похожих мужчин, когда те, стоя у дверей конюшни, отчаянно ругались: Гай говорил, что хоть он, как и обещал, отдаст парню коня, Артур все равно никудышный наездник, а юноша уверял, что эти сведения давно устарели и на службе у Плантагенета он давно уже поднаторел в этой нехитрой науке. Причем юноша был в таком гневе, что даже отпихнул принявшегося скакать возле него пса.

— Отстань, Гро!

Но тут он обернулся и увидел Риса, ведущего под уздцы мула, на котором восседала аббатиса. Уставшая, в запыленной, помятой сутане, она так и просияла при взгляде на него и Гая. И хотя мужчины обрадовались ее приезду, они, будучи разгоряченными, просто молча смотрели, как она спешилась и идет к ним неуверенной после долгой поездки верхом походкой и протягивает руки. Лицо ее при этом было одновременно и счастливым, и мокрым от поливших его слез.

— Артур, мальчик мой! Гай!.. Хвала Небесам! Как же я рада вас видеть. Вас обоих!.. Вместе!..

Им пришлось поддержать ее, ибо казалось, что Бенедикта вот-вот упадет. Она почти повисла на них, рыдая и повторяя их имена.

Как же это было непохоже на всегда сдержанную и достойную настоятельницу Бенедикту! Несмотря на свое плотное телосложение, небольшой рост и грубые черты лица, она всегда умела держаться с таким достоинством, что казалась внушительной. Теперь же она походила на простолюдинку, которая не стыдилась проявлять чувства при людях, висла на мужчинах и даже голосила, подвывая. Они пытались ее успокоить, о чем-то спросить, но она то прятала опухшее от слез лицо на груди брата, то кидалась на шею своему любимому воспитаннику.

— Да что случилось, ради всего святого? — Гай даже слегка тряхнул сестру, заставляя ее опомниться.

Бенедикта подняла к нему лицо. Вся привлекательность их рода досталась именно ее брату Гаю, но у них были одинаково красивые глаза — темно-карие, почти черные, в обрамлении густых загнутых ресниц. Такие же глаза были и у Артура. И сейчас три пары почти одинаковых темных глаз по очереди смотрели друг на друга.

Наконец аббатиса сумела совладать с собой, вытерла краем черного монашеского покрывала глаза, поправила крест на белом апостольнике [13].

— Все в порядке, мои дорогие. Просто я долго пробыла в пути, устала и все такое…

Она действительно выглядела утомленной. Гай отвел ее в дом, но Бенедикта стала поклевывать носом, уже когда ела овсянку. Ее уложили тут же, на лавке у стены, так как отдельные покои имелись только у хозяина усадьбы и его супруги. Но Бенедикту не тревожили шум и голоса в усадьбе, и она сладко проспала до самого вечера.

Артур большую часть дня провел возле коня; он оглядел его, проехался, а когда поставил в стойло и прошел в дом, то оказалось, что Черный Волк с Бенедиктой покинули усадьбу. На вопрос, где они, Гвенллиан сухо ответила, что брату и сестре понадобилось переговорить наедине и они ушли, ибо к вечеру с лугов и пастбищ в дом сошлось немало народа.

В зале дома действительно было людно и дымно от пылавших в очагах поленьев; гости ели, разговаривали, по рукам ходил мех с медовухой, слышался перезвон арфы. Все это раздражало Гвенллиан. Ее горе, боль утраты никого, похоже, не волновали. Даже Гай с приездом Артура как будто ожил. А теперь еще и сестрица его пожаловала. И они покинули усадьбу, несмотря на то что к вечеру пошел дождь.

Леди Гвенллиан послала за ними служанку, но та вскоре вернулась, сообщив, что хозяин и преподобная мать все еще стоят на мостике над рекой. Причем шепотом сообщила хозяйке, что выглядят они как-то странно: господин словно бы опечален, даже склонил голову на плечо аббатисы, а она его утешает.

Гвенллиан закусила губу, а потом зло окликнула проходившего мимо ее хозяйского места Артура.

— Эй, ты! Что, твоя покровительница явилась уговаривать моего мужа, чтобы он выступил на собрании кантрефа и огласил тебя наследником? Слетелись хищники: сначала ты, потом эта святоша. Ишь как нацелились на наше добро!

Артур помрачнел. Неужели это та самая милая хохотушка Гвенллиан, которая ранее радовалась его приездам, и они вместе так забавно шутили?

— У вас еще будут дети, миледи, верьте в это. К тому же у Гая, как вы знаете, есть две внебрачные дочери, которым явно что-то перепадет от его щедрот, как бы вы ни стремились удержать в своих маленьких ручках ваше богатство. Я же на него не претендую. И я не родня Гаю.

Но тут на пороге появился сам Черный Волк, подошел и вопреки тому, что только что сказал его юной супруге Артур, стремительно обнял юношу.

— Мой мальчик… Мой… Артур.

Растерявшийся Артур только глядел через его плечо на искаженное гневом лицо Гвенллиан. Она резко отвернулась и ушла наверх, где громко стукнула дверью.

Но Артур, пораженный видом Гая, уже забыл о ней. А тот смотрел на него, как никогда ранее. Лицо его было взволнованным, грудь бурно вздымалась, а глаза, казалось, ощупывали лицо юноши, будто он впервые как следует его разглядел, будто хотел изучить и навсегда запомнить. И при этом… Артур был потрясен, заметив, что всегда такие холодные глаза Гая блестели слезой. Невероятно, Черный Волк плакал! А за ним стояла его сестра, нервно теребила в руках четки и тоже заливалась слезами.

— Что происходит? Может, и мне есть повод заплакать?

Гай засмеялся сквозь слезы, сильно хлопнул Артура по плечу.

— Такой же, как всегда. Он ведь славный у нас, да, Риган?

Аббатиса шагнула вперед, достала из рукава какую-то вещицу, ярко блеснувшую в свете горевшего у входа факела, и Артур увидел крошечный, усеянный мелкими алмазами крестик. Медленно и как-то торжественно мать Бенедикта надела его на Артура.

— Носи его, мой милый, он твой. Он всегда был твоим, только я не решалась его тебе отдать.

— Кажется, я наконец повзрослел, раз мне доверили носить такую изысканную вещицу, — заметил Артур, разглядывая тонкую работу.

— Да, ты совсем взрослый, Артур, — как-то задумчиво произнес Гай. — Двадцать два года. По сути я мог бы и догадаться… О Господи, если ты хочешь наказать нас за грехи наши, то воистину делаешь слепыми, глухими и неразумными.

— Аминь, — озадаченно произнес Артур.

Гай серьезно смотрел на него и говорил негромко, причем непонятно было, обращается ли он к Артуру или к самому себе. Он сказал, что счастлив, что узнал Артура еще мальчишкой, что видел его проказы и шалости, наблюдал, как он растет, учится, счастлив, что они так много времени провели вместе. И что он сам учил этого мальчика — учил разбираться в людях, учил быть мужчиной, владеть оружием.

— Может, ты и конному бою меня обучишь? — напомнил Артур.

Черный Волк расхохотался — громко и счастливо. Челядинцы, дивясь, стали переглядываться, так как в последнее время видели своего господина понурым и замкнутым.

— Конечно, научу, парень! Кто же еще, если не я? И сделаю все, чтобы ты как можно скорее смог стать настоящим рыцарем. Слышишь меня? Мы добьемся с тобой рыцарского пояса. И уж никак не упустим твою прекрасную саксонку из Гронвуда.

Артур не верил своим ушам. Но все же постарался воспользоваться моментом, пока Черный Волк был настроен так благодушно, и спросил, когда они начнут обучение. Ведь до турнира осталось не так уж много времени.

Гай с улыбкой посмотрел на сестру.

— Что скажете, преподобная мать? Разве он вам кое-кого не напоминает?

Она не ответила, что Артур напоминает ей брата. И всегда напоминал. Но говорить юноше о том, что она узнала во Франции и о чем поведала Гаю, еще рано. Брат сам попросил ее обождать: ему было стыдно, что ранее так решительно отрекался от сына. Да и заводить речь о его матери пока рановато. Если вообще имеет смысл когда-либо говорить о родившей его женщине.

Глава 3

— Я отдам это тебе, Риган, — сказал Гай де Шампер, протягивая сестре кожаный футляр с опасным документом. — Храни его в тайне, моя милая, и никогда не читай. Поверь, тебе самой лучше не ведать, что там написано. Надеюсь, твое женское любопытство не заставит тебя вскрыть его? О, думаю, что не заставит, — усмехнулся он, видя, как аббатиса, машинально пряча свиток в суму, при этом продолжает смотреть туда, где на изумрудной от зелени долины гонял своего вороного Артур.

Бенедикта выглядела счастливой, и, казалось, кроме успехов ее дорогого мальчика, женщину ничего больше не волновало. Но это и впрямь было красивое зрелище: вороной, с белой звездочкой на лбу жеребец резво скакал, выбрасывая ноги и потряхивая гривой, в свете солнца была видна упругая мощь его атласно переливающихся мускулов, а на нем, чуть покачиваясь в седле, сидел стройный всадник в свободной светлой рубахе и с отлетающими при скачке длинными черными волосами.

— Надо заставить его поездить без седла, — задумчиво произнес Гай. Отметил он и другое: юноша по старинке старался править лошадью удилами, хотя Гай лично занимался выездкой вороного, и тот вполне мог слушаться нажима коленями. — Да, мне надо будет еще поработать с ним. Рыцарю незачем цепляться за удила, ему нужны свободные руки, чтобы держать оружие. Вот этим мы с парнем и займемся. Этим и многим другим. Поэтому какое-то время мы поживем там. — Он указал на небольшой домик в конце долины и добавил: — Там нам никто не помешает.

Бенедикта внимательно посмотрела на брата.

— Неужели у вас с Гвенллиан все так плохо?

Гай чуть повел плечом.

— Ее можно понять. Да я и сам не находил места, пока ты не поведала, что Артур — мой сын. А Гвенллиан нечем утешиться. К тому же она заметила, что парень сейчас для меня все. Хотя… Что там говорить, она и моих дочерей не жаловала. Моей старшей Кейлин пора собирать приданое, а Гвенллиан цепляется за любое покрывало, какое я хочу отдать девочке. А недавно, когда малышка Нест хворала, жена не хотела, чтобы я даже съездил ее проведать. А тут еще и Артур… Ко всему прочему ее неистовый, как у всех валлийцев, характер…

— Она ревнует, — сказала Бенедикта и сурово поджала губы. Для нее любой, кто мог бросить на ее родного племянника хотя бы косой взгляд, казался едва ли не исчадием ада.

Внезапно она ахнула, потому что конь Артура, несколько тяжело взяв барьер из жердей, едва не ткнулся носом в землю и парень чуть было не вылетел из седла. Однако лошадь и всадник каким-то чудом избежали падения.

Бенедикта испуганно запричитала, но Гай резко заметил: если она так переживает за мальчишку, то лучше бы приобщила его к ремеслу бродячего менестреля или отдала в монахи — там было бы спокойнее. Но тогда Артур должен забыть про такой трофей, как Милдрэд Гронвудская.

Аббатиса вздохнула.

— Господь свидетель, я всегда считала, что они с этой девушкой пара. Гай, пообещай мне, что посодействуешь их союзу. Я понимаю, что Милдрэд уже помолвлена и это налагает на нее обязательства не намного меньшие, чем сам брак. Но разве может кто-то сравниться с нашим Артуром?

Гай улыбнулся.

— Слышал бы он тебя сейчас — руки бы кинулся целовать.

Но Артур их не слышал, он лишь на миг подскакал, чтобы чмокнуть Бенедикту в щеку, и опять погнал своего вороного Султана к дальнему краю долины. Он назвал жеребца Султаном по совету Гая, который объяснил, что крестоносцам свойственно давать лошадям такие вот восточные клички, а Артур теперь должен полностью преобразиться в рыцаря, к тому же госпитальера.

Позже он говорил парню:

— Сражаться верхом на коне — отличительная черта рыцаря. Они одно целое с конем, да и животное должно получать удовольствие от вашей скачки не меньше тебя. А ну, поехали!

И они понеслись — опытный наездник Гай и только входивший в раж от единения с лошадью Артур. И как же нравилось юноше скакать с Гаем, когда встречный ветер оглаживает щеки, грива коня хлещет по луке седла, а дробный топот копыт сливается со свистом ветра!

Когда они вернулись, Рис и Метью уже скрутили из травы некое подобие снопов и установили их на воткнутых вдоль низины шестах. Гай вручил Артуру меч и велел на полном скаку рубить их. Он остался доволен, когда парень прекрасно справился с заданием. Что ж, похоже, его сыну и впрямь пришлось повоевать и кое-какого опыта он набрался.

Вечером, когда они устроились на расстеленных у костра овчинах и Метью захлопотал над варевом в котелке, Гай начал рассказывать юноше о Святой земле. Если парень будет изображать из себя крестоносца, то нужно, чтобы у него были знания о Леванте [14].

Юноша внимательно слушал, пытаясь представить эти далекие земли. Он запоминал названия таких княжеств, как Триполи, Антиохейское, Эдесское, изумлялся мощи и красоте великого града Иерусалима, где бьют удивительные фонтаны, оставшиеся после римского водопровода, какой починили арабы. Он узнал о развалинах храма царя Соломона, где ныне расположена резиденция ордена тамплиеров, выслушал, когда и кем был основан орден Святого Иоанна Иерусалимского. Изначально иоанниты заботились о постое прибывавших в Иерусалим пилигримах, но постепенно стали предоставлять им и охрану, так что теперь они разделились на лекарей, среди которых могли служить и женщины, и на вооруженных рыцарей. Причем между госпитальерами и храмовниками особой любви не наблюдалось, и это объяснялось тем, что тамплиеры вначале были как бы под покровительством и властью ордена Святого Иоанна, но сумели отделиться, забрав у иоаннитов часть их владений для своего ордена. Соперничают рыцари и за влияние в Европе. Ну да Гай уже говорил про это.

Рассказывая, Гай неизменно переходил на французский язык, который отличался от англо-нормандского, и на этом же языке заставлял отвечать и юношу.

— Поверь, чтобы тебя приняли за госпитальера, ты должен держаться и говорить, как иноземец. А то, что у тебя будет акцент… так ты ведь родом из графства Бретонь, вот на это и можешь ссылаться.

На следующий день они опять устраивали тренировки; Гай заставлял Артура ездить на Султане без седла и поводьев, пока не удостоверился, что сын вполне может править конем при помощи колен и наклона корпуса. После этого по наказу Гая Метью и Рис установили так называемый квинтин — вращающийся на шарнирах деревянный столб с поперечной перекладиной. На одном конце этой перекладины был подвешен на веревке мешок с песком, на другом укрепили небольшой щит. Артуру надо было на полном ходу попасть по этому щиту копьем и ускакать, пока перекладина не повернулась и его не сбило мешком. В первый день у него не очень-то получалось, и тяжелый мешок так бил его, что он выпадал из седла, а один раз удар был настолько сильный, что Султан покачнулся под ним и рухнул, при падении придавив юноше ступню. Артур даже взвыл от боли.

Хорошо, что рядом был Метью, он осмотрел его ногу, вправил вывихнутый палец, но сказал, что Артур вряд ли сможет продолжать учения, пока не поправится. Однако парень не желал тратить время попусту, отлеживаясь в доме, и уже на другой день вновь был в седле, не придавая значения боли, продолжал учиться, гонял Султана и штурмовал опасный квинтин.

По вечерам, несмотря на усталость, он настойчиво учился говорить по-французски и как-то попросил Гая рассказать ему о родителях Милдрэд. Со слов Черного Волка выходило, что это милейшие люди. Юношу это обнадеживало. И когда остальные отправлялись отдыхать, Артур еще подолгу лежал на войлоке у костра, смотрел на звезды. Они были такими ясными и такими далекими. Далекий свет… Как и его Милдрэд. Но Артур всей душой рвался к своей желанной звезде, мечтал о встрече и о том, что он сможет разрушить разделяющую их сословную преграду. И тогда он вновь прижмет ее к себе, запустит руки в ее серебристые кудри, ощутит вкус ее сладких губ, заглянет в ее лукавые, как у игривого котенка, лучистые глаза… О, какое это будет счастье! Ведь ему не нужна никакая иная, кроме нее. Даже приносившие им в эту долину провизию хорошенькие валлийки, постоянно заигрывавшие с Артуром, казались ему такими обычными и простенькими в сравнении с его саксонской принцессой. И он добьется ее! Гай пообещал помочь ему в этом! Кстати, а с какой это радости он вдруг так переменился? Ну да неважно. Главное, что Черный Волк на его стороне.

На другой день опять были учения. Гай пояснял:

— Когда направляешь копье, старайся, чтобы оно не качалось, дай ему точку опоры. Во время скачки следи за нужной длиной копья: если оставишь длинный конец, удар будет слабый. Возьмешь так, что оно будет короче, будешь в опасности. А теперь отправляйся на исходную позицию, и — вперед!

Артур пришпоривал коня, несся, бил в щит на шесте и быстро отъезжал, чтобы при развороте его не сбил тяжелый мешок. Юноша даже радостно кричал от восторга, чувствуя, что все увереннее ведет себя при ударе.

Гай глядел на юношу светящимися от гордости глазами.

— Способный парень, весь в меня, — бормотал он, пряча в усы улыбку.

К вечеру Артур полностью выдыхался, но Гай не давал ему расслабиться, опять поучал, что-то советовал. Черный Волк не сомневался, что на турнире в Лондоне будут и тамплиеры, которых не может не заинтересовать появление рыцаря соперничающего ордена, однако Артуру нужно постараться избегать подобных встреч. Да и вообще, ему лучше держаться в стороне от всех и особо не выделяться. Пусть уж за госпитальера Артура все будут решать и обговаривать его оруженосцы, роль которых надлежало выполнять Метью и Рису.

Кроме того, Гай неоднократно беседовал с Артуром о роде де Шамперов, и это озадачивало Артура. Ну зачем ему, скажем, знать, когда первые де Шамперы прибыли в Англию, кто из них получил земли на границе с Уэльсом и чем они отличились? Правда, рассказывал Гай с воодушевлением, и даже Метью и Рис внимали каждому его слову. Артур тоже слушал, но, уставший за день, он просто хотел отдохнуть, помечтать о предстоящей встрече с Милдрэд. Однако Гай настойчиво вырывал его из царства грез, заставлял повторять, что деда Черного Волка звали Юон де Шампер, что он женился на валлийке Тринихид верх Эйнид, что отца тоже звали Гай, а мать была из благородной нормандской семьи Бертевелле и звалась Роэза.

За этими разговорами и учениями как-то незаметно пролетел сырой ветреный апрель, наступил май. По утрам долину еще окутывал туман, но когда поднималось солнце, все вокруг начинало сиять. Склоны долины пестрели цветами, среди холмов начинали свою перекличку кукушки, а по вечерам на дальних выпасах блеяли овцы. Мир был прекрасен, однако у Артура не было времени любоваться этой красотой. Он продолжал тренировки, и ссадины и ушибы у него не проходили. Гай приказывал делать все меньше и меньше щит на квинтине, и, хотя Артур уже ловко попадал в него, наставник теперь требовал, чтобы он выбирал на щите только одно определенное место и бил именно в него. Изобретал рыцарь и иные способы, чтобы выработать у юноши ловкость: то подвешивал на бечевке кольцо, и Артур должен был на полном скаку попасть в него копьем, то юному всаднику предлагалось с ходу разбить само копье о деревянный столб квинтина, но так, чтобы от силы удара его не откинуло на круп лошади. Гай пояснял: чем сильнее выпад, чем на большее количество частей разлетится копье, тем более удачным будет признан удар. И он вновь и вновь отправлял Риса и Метью изготавливать из ясеневого древка турнирные копья, а местному оружейнику заказал щит — деревянный, каплевидной формы, обитый плотной кожей, с крепким металлическим умбоном [15].

В промежутках между тренировками Гай рассказывал о правилах рыцарских состязаний. Объяснил, что, когда рыцари выезжают один против другого на конной сшибке, это называется «хейстилъюд», но есть еще и общий бой поединщиков, когда они собираются группами, и это по-французски звучит как «моле». С его слов выходило, что «моле» мало чем отличались от настоящей битвы, хотя и были ограничены рядом правил, дабы избежать увечий или гибели. Ранее, когда Гай сам принимал участие в турнирах «моле», правил было куда меньше, все выглядело почти как в настоящем бою, но Гай справился.

Артур хитро усмехался.

— Послушать стариков, только в их время все было достойным восхищения.

И тут же получил подзатыльник от Гая.

— Кто это старик? Я? Ну что ж, завтра ты узнаешь, на что способен этот старик. Ибо завтра я выеду против тебя в конной сшибке. Время пришло. На тренировках ты наносил хорошие удары, но теперь получишь отпор.

Артур понял, что имел в виду Черный Волк, когда рыцарь нанес ему встречный удар. Причем сам усидел в седле, а Артур был опрокинут на круп Султана и, как он ни старался удержаться, пока конь доскакал до конца поля, все же сполз и покатился по траве. Однако обескуражен не был. Снял шлем и, улыбаясь, посмотрел на Гая.

— Ну, сэр!.. Ну, волчище валлийский!.. На меня будто башня наскочила.

Но Гай, наоборот, помрачнел и тут же завалил Артура советами: главное — сконцентрироваться на направленное в тебя копье, не бояться закрывать глаза перед ударом, когда уже выбрал цель, — иначе щепы от разлетевшегося копья могут попасть в глаза. И копье надо опускать в последний момент. Если опустить слишком рано, оно начинает ходить вниз-вверх. И еще перед ударом важно слиться с конем: конь, копье и всадник при ударе должны стать как бы одним снарядом. Поэтому надо следить не только за копьем, но и уметь управлять лошадью, чтобы не дать животному шарахнуться или встать на дыбы. На турнирах менее постыдным считалось упасть вместе с конем, чем потерять над ним управление.

И он опять повелел Артуру идти на сшибку.

Юноша и не ожидал, что это будет настолько сложно, утомительно и болезненно. Треск от копий раздавался такой, что, казалось, трещат кости. Поначалу это пугало Артура, но потом он перестал обращать внимание на какие бы то ни было звуки. Зато когда они с Гаем после учений разделись и стали мыться в ручье, юноша увидел, что все его тело покрыто синяками.

— Ну что, не передумал еще учиться? Стоит ли твоя саксонка, чтобы ради нее идти на все это?

— Стоит! — Артур упрямо мотнул головой и тут же поморщился от боли. И все же решительно добавил: — Когда кому-то отдаешь свое сердце, то отдаешь его навсегда.

Гай отер мокрое лицо и внимательно поглядел на юношу.

— Я понимаю.

Он развернулся и пошел прочь. Да, его сын был такой же, как и он сам когда-то. Гаю ведь тоже всю жизнь нужна была только одна… та, которой он некогда без остатка отдал свое сердце. А другие… Они просто другие. С ними можно жить и даже испытывать какое-то удовлетворение. Но лишь одна оставила неизгладимый след в его душе. Им не судилось быть вместе, но она родила Гаю сына. Какой еще подарок он мог желать от судьбы? И он сделает из парня рыцаря, это его долг!

К началу лета Гай де Шампер считал, что его ученик уже готов к турниру. Особенно он убедился в этом, когда Артур стал регулярно выбивать его из седла. В последний раз это не прошло бесследно, и рыцарю пришлось пару дней отлеживаться. Артур даже испугался, но сам Гай был доволен.

— Теперь не стыдно выставлять тебя в поединках, клянусь честью! Но все же ты — горячая голова, и мне будет спокойнее, если я тоже поеду в Лондон и стану приглядывать за тобой. Да и представить Артура ле Бретона судьям-распорядителям должен знающий человек.

— Но не опасно ли вам появляться в Лондоне? — заметил Артур. — Вы ведь объявлены вне закона.

— Ну, если тебе не опасно появиться там под видом госпитальера, то и я могу выйти под чужим именем. Не думаю, что за проведенные мной в Уэльсе годы имя Гая де Шампера настолько уж было в ходу и меня кто-нибудь помнит. Так что мы едем вместе!

То, что в Англии все только и говорят о предстоящем турнире, они поняли уже в дороге. И хотя мнимый госпитальер и его спутники избегали главных трактов, большое лондонское состязание обсуждали даже в небольших селениях и отдаленных монастырях. Причем монахи едва ли не первыми уверяли, что этот турнир наконец-то сплотит всех рыцарей и вельмож Англии. А ведь обычно Церковь выступала против столь жестоких и азартных игрищ: считалось, что христианским воинам необязательно рисковать на турнирах и что лучше бы они проявили свою доблесть в Святой земле, сражаясь с сарацинами. Но в этот раз все было по-другому; нынче король Стефан согласился на перемирие со своими вчерашними врагами, да и они с готовностью ехали в Лондон. И если что-то и удивляло Артура и его приятелей, так это странное единодушие, с каким поспешили к королю все его вчерашние противники, совсем недавно охотно поставившие свои подписи под неким документом, о котором им самим надо было забыть, раз о нем забыли изменники.

Пока путники были в дороге, они только и слышали о том, что теперь никто не захочет воевать, что вновь оживет торговля и люди перестанут прятаться от любого проезжающего мимо отряда. Год сулил надежду. Турнир казался праздником. Измученная войнами, ограбленная, обессиленная Англия оживала.

Такое же воодушевление царило и в Лондоне.

Ранее Артур никогда не бывал в столице. Теперь же он прибыл сюда на зафрахтованном близ Оксфорда судне, стоял на носу корабля и с интересом озирал окрестности.

Темная лента широкой Темзы, по которой сновало множество барок и лодок, уходила далеко вперед; ее берега соединяли несколько паромов, действовавших с тех пор, как сгорел большой деревянный мост через реку. На правом берегу виднелись высокие, устремленные к небу башни Вестминстерского аббатства, блестели на солнце крытые свинцовыми плитками кровли королевского дворца с его многочисленными окнами, башенками и флюгерами. От Вестминстера вдоль берега, среди раскинувшихся садов, виднелись крепкие, похожие на замки дворцы знати, а далее можно было различить Сити, древнюю колыбель Лондона, окруженную старыми, еще римскими стенами, кое-где уже разрушенными или подлатанными, а где и возведенными заново и сверкавшими белизной свежей каменной кладки.

По мере приближения к Сити оживление на берегу усиливалось: гарцевали на прекрасных лошадях верховые, гордо следовали отряды стражей, слуги несли портшезы с дамами или духовными лицами. Вдоль спускавшихся к реке пристаней двигались толпы людей, слышался многоголосый гомон, рев труб, крики, скрип канатов, взрывы смеха. Над городом, над огромным скоплением домов поднимались столбы дыма, а над крышами, словно каменные монолиты над вереском, возвышались башни и кровли церквей и монастырей. С реки был виден главный собор города Сент-Пол, весь укутанный строительными лесами: несколько лет назад он сгорел, что случалось с ним уже не впервые, и лондонцы с присущим им упорством в очередной раз возводили свою самую главную церковь на прежнем месте.

Кормчий в ладье переговаривался с матросами, решая, где им лучше пристать, когда сзади раздался рев трубы. Капитан налег на рулевое весло, сворачивая в сторону и позволяя проплыть широкой барке какого-то вельможи. От резкого крена лодку качнуло, и Артур едва успел ухватиться за канат, а затем принялся успокаивать взволнованно забившего копытами по палубе вороного Султана. При этом он оглянулся, и лицо его помрачнело.

— Принц Юстас!

Старший сын короля Стефана стоял на носу барки, его голову привычно покрывал большой черный капюшон, сзади ниспадал широкий бордовый плащ, сверкала на плечах дорогая цепь с подвесками. Когда баржа стала причаливать к одной из пристаней, принц повернулся к расположенному по центру барки шатру, что-то сказал, и один из его людей вывел оттуда закутанную в покрывала женщину. Юстас взял ее за руку, стал увлекать к сходням. Со стороны казалось, что он ее почти тащил.

— Его высочество Юстас взял с собой на турнир свою супругу Констанцию Французскую, — пояснил Артуру капитан. — Я ведь сам из Оксфорда, там все знают, что принцесса несколько лет томилась в заключении и, говорят, совсем помешалась. Но ныне в Лондон прибудут послы от ее брата короля Франции, вот Стефан и приказал сыну привезти супругу.

Гай заметил, какими глазами Артур смотрит на Юстаса, и негромко спросил:

— Он может узнать тебя?

Юноша отрицательно покачал головой.

— Но ведь в Лондоне будет и Милдрэд. А его высочество проявлял к девушке совсем нездоровый интерес.

Гай не забыл, как год назад Юстас насильно забрал саксонку из монастыря Святой Марии Шрусберийской. И если бы Артур вовремя не помог ей бежать…

— Успокойся, парень. Не забывай, что леди Милдрэд прибудет со своими родителями, весьма значительными людьми, замечу. Да и не посмеет Юстас проявлять свой нрав там, где собралось столько народа. Так что лучше смотри, чтобы ты сам не встретил кого-то, кто может узнать тебя. Поэтому будет лучше, если мы расположимся вон там. — Он указал на противоположный от лондонского Сити берег. — Это Саутворк. И пусть это лишь предместье, которое куда беднее самого Лондона, однако там для нас меньше вероятности с кем-либо столкнуться. Ну а зарегистрироваться на участие в турнире мы сможем и в Саутворке.

Гай оказался прав. Когда они подошли к мощной, как глыба, старой саксонской церкви Марии Заречной, там уже стояли несколько рыцарей, а под галереей церкви писцы выводили длинными перьями имена, девизы и родословную участников.

Когда же Артур и его спутники приблизились, один из писцов с уважением поглядел на темное с белым крестом одеяние Артура и осведомился:

— Из Святой земли, сэр?

Мнимый госпитальер кивнул. Гай со стороны наблюдал, как держится юноша. В одеянии крестоносца, в сопровождении двух оруженосцев, один из которых вел его вороного белолобого коня, он выглядел как истинный рыцарь.

Оставив парня отвечать на вопросы распорядителей турнира, Гай отправился на поиски подходящего жилья. Он почти час бродил между домами, пока не отыскал для них небольшой флигель с конюшней при монастыре Святого Олафа. Гай выплатил задаток за жилье, при этом стараясь говорить с валлийским акцентом. И хотя прошло уже больше двадцати лет, как он в последний раз был тут, Гай помнил, что осторожность превыше всего. В который раз он вопрошал себя, не разумнее ли было бы постараться разыскать в Лондоне Эдгара? Однако рыцарь не знал, как к нему после стольких лет отнесется слывущий едва ли не другом короля гронвудский барон.

Погруженный в размышления, Гай вернулся на подворье церкви Марии Заречной и заметил, что рядом с лошадьми остался только Метью.

— А где Артур? — озираясь, спросил рыцарь.

Метью вздохнул и почесал свой зад. За долгие годы ношения сутаны он отвык от мужского одеяния. И теперь все время жаловался, что кожаные штаны то жмут ему, то спадают.

— Думаете, в моих силах было удержать парня, когда он только и думает о встрече с саксонкой? Вот и отправился на ее поиски. Я велел Рису пойти с ним и приглядеть. Но думаю, что и от Риса сейчас мало пользы — этому тоже хочется поглазеть на столицу. Так что если, как сказал Артур, они вернутся после повечерия, то и это уже будет хорошо.

Гай опешил. Какое безрассудство! Он стал ругать Метью, говорил, что рассчитывал на него, зная, что тот рассудителен и может повлиять на Артура. Да и что за блажь — пытаться отыскать девушку в незнакомом городе, особенно когда тут такое скопище народа! И это при том, что сейчас в Лондоне находятся графы Херефорд и Глочестер, с ними их свита, да и мало ли кто может узнать парня в одеянии госпитальера с белым крестом!

— Не орите вы на меня, — отмахнулся Метью. — Артура не удержишь, когда ему вожжа под хвост попадает. Вот и со мной он повел себя так, словно и впрямь рыцарь, а я его слуга и должен в рот ему глядеть, ожидая приказов. Да будет вам известно, что я едва не дал ему по шее. Удержало лишь то, что люди вокруг, а их бы позабавила стычка между крестоносцем и его человеком. Так что Артура было не удержать. Он даже Гро с собой взял, рассчитывая разыскать Милдрэд, а нюх у этого терьера, как у ищейки. Может, они и найдут саксонку. Нам же пока лучше подкрепиться с дороги, раз все равно придется ждать до вечера.

Тем временем Артур и Рис спустились к Темзе, где лодочники у причалов ожидали пассажиров и привычно выкрикивали: «Эй, кому на восток?» или «Кому на запад?» Мнимый госпитальер нанял лодку и велел переправить их туда, где обычно селятся прибывшие на турнир рыцари со своими домочадцами.

— Ну, тогда вам надо в Сити, — не раздумывая, отозвался лодочник. — Там кого только нет. Правда, и разыскать нужного человека не так-то просто.

То, что этот малый был прав, Артур с Рисом поняли, когда оказались среди шумных, полных гомона улочек Сити. Город был наводнен не только приезжими, но и торговцами, солдатами, шлюхами, мастеровыми — короче, всеми, кто мог извлечь выгоду от такого скопления народа. И пока приятели пробирались в толчее, они несколько раз теряли друг друга, а Рису даже пришлось взять Гро на руки, чтобы маленького пса не задавили в толпе. Потом к Артуру пристал какой-то подвыпивший рыцарь; он тыкал пальцем в его грудь с белым крестом и все твердил, что тоже бывал в Святой земле, где был ранен и где его вылечили братья ордена Святого Иоанна. При этом рыцарю непременно хотелось угостить госпитальера, он был неимоверно навязчив, и в итоге Артур просто усадил его в какую-то бочку с водой и поспешил скрыться, пока тот, громко кряхтя, выбирался из нее.

Риса все это забавляло. Он с интересом рассматривал незнакомый город, отметил, что большинство зданий тут были каменными в отличие от привычных ему деревянных каркасных домов под тростниковыми крышами. Артур пояснил: в многолюдном Лондоне столь часто случались пожары, во время которых выгорала половина Сити, что жителям велели строиться из более огнестойкого материала, причем снижали налог для тех, кто селился в каменных строениях. А так как лондонцы весьма богаты, то многие и впрямь предпочли строить более прочные каменные дома — и престижно, и выгодно. Да и вообще, лондонцы, получившие от нормандских королей столько свобод и привилегий, вели себя более независимо, чем жители иных городов, и на прибывших из глуши рыцарей с их домочадцами смотрели едва ли не с насмешкой. Но при этом не забывали приветливо завлекать гостей то в оружейную лавку, то в кабачок, то посмотреть уже готовую на продажу одежду, самую модную, с замысловатыми фестонами [16], шелковистой шнуровкой, а то и с тесьмой из блестящей константинопольской парчи — не чета тем грубым домотканым туникам, какие производились в сельских поместьях.

Бродя в этом кипучем людском водовороте, Артур все время поглядывал по сторонам. Но его привлекали не мастерские оружейников или шорные лавки, а люди, вернее женщины. Вдруг одна из них окажется его саксонкой? И он задерживал взгляд на силуэтах закутанных в легкие вуали девушек, разглядывал модниц у торговых лавок, бросал взоры на личики выглядывавших из окошек красавиц. А так как Артур с его горделивой осанкой, красивым лицом, да еще облаченный в необычную для здешних мест черную тунику с большим белым крестом, тоже привлекал внимание дам, то его порой даже игриво затрагивали. Он отвечал с изысканной сдержанностью рыцаря-крестоносца и проходил дальше: увы, никто из окружающих дам и девиц не был его возлюбленной. И Артур начал понимать, что его надежды отыскать Милдрэд были всего лишь наивной надеждой влюбленного.

Через какое-то время они с Рисом зашли перекусить в небольшой трактир. Артур заказал яичницу и пиво, которое оказалось весьма недурственным. К тому же у хозяина заведения Артур стал выспрашивать, как им пройти к дому ордена Храма.

— Вы, благородный сэр, хотите пройти к старой прецептории в Холборне или к новой церкви у Западных ворот? — уточнил трактирщик.

Артур был озадачен.

— А где они обычно располагают своих гостей?

На это трактирщик не мог ответить ничего конкретного. Ну что ж, придется продолжить поиски.

Рис слушал этот разговор, угощая Гро кусками жирной яичницы. Но едва трактирщик отошел, негромко заметил Артуру:

— Неужели ты забыл, что говорил тебе Гай? Мнимый госпитальер должен избегать встречи с храмовниками.

— Все я помню, — отмахнулся Артур. — Однако знаю и то, что Эдгар Гронвудский дружен с тамплиерами. Поэтому не исключено, что он мог обосноваться в Лондоне именно под их покровительством.

— Ты считаешь, что такой вельможа, как барон Эдгар, нуждается в чьем-то покровительстве? Или думаешь, что леди Милдрэд поведала отцу, как ее домогался сын короля?

Артур покачал головой. Нет, он не думал, что Милдрэд сообщила родным о Юстасе: вряд ли она хотела рассорить их с королем, сообщив о домогательствах принца. Да и узнай родители подробности, вряд ли бы они решились на поездку. Но откуда у него самого уверенность, что они и впрямь приедут? Из разговора с каким-то нищим, уверявшим, что Эдмунд Этелинг едет на свадьбу в Лондон? Но именно это заставляло Артура переживать и торопиться.

Прецепторию в Холборне они отыскали, когда солнце уже стало скатываться к горизонту и в церквях ударили в колокола. Оказалось, что орден Храма занимал весьма значительный участок: длинная каменная стена скрывала внутренние постройки, сады, церковь и даже кладбище. Но ворота были закрыты, хотя вокруг и крутились нищие, каких обычно прикармливали орденские братья. Артур дал одному из нищих монету, расспросив, кто из мирских гостей поселился у тамплиеров. Ответы его не обнадежили: оказалось, что в странноприимном доме тамплиеров не было никого, кто хоть отдаленно напоминал саксонского барона с семьей. Зато Артур выяснил, что под защитой тамплиеров устроился молодой граф Глочестер, недавний соперник короля. А так как встреча с ним не устраивала друзей, они сразу же поспешили прочь.

Рис уже начал ныть: мол, давай вернемся, все эти поиски зря, да и Гро уже притомился. Пес и впрямь больше не сновал вокруг, а плелся за ними шаг в шаг, почти натыкаясь на обтянутые толстыми шерстяными чулками ноги Риса. Артур сказал, что сначала они посетят новый Темпл у реки. Даже если они снова ничего не узнают, то все равно там, у пристаней, смогут нанять лодку и переправятся обратно в Саутворк.

Новый храм тамплиеров они заметили издали: весь еще в строительных лесах, он имел непривычную для Англии форму — не крестообразную, обычную для церквей, которые тут возводили, а имевшую вид круглой башни. И хотя от нее отходил длинный прямоугольный неф с уже возведенным рядом стрельчатых окон, все же основное внимание привлекала именно ее круглая ротонда.

Неподалеку от входа в храм Артур заметил трех тамплиеров в белых одеждах с алыми крестами. При появлении иоаннита они разом повернулись. Проклятие! И что ему теперь? Подхватить полы своей длинной котты и бежать? Да какого черта! И Артур решительно двинулся в сторону тамплиеров.

— Слава Иисусу Христу! — произнес он, прижав руку к груди.

— Во веки веков, — отозвались те.

Они выглядели еще нестарыми, хотя у каждого была длинная борода и коротко постриженные волосы. Голову одного из них венчала шапочка с плоским верхом, и он первый заговорил с Артуром:

— Что привело вас, собрат по вере, в английскую столицу?

— То же, что и других рыцарей. Турнир.

Они переглянулись.

— Это все?

— Разве этого мало? Весть о лондонском турнире дошла и до Парижа.

— Вы из Парижа, сэр?

В первый миг Артур ощутил лишь удовлетворение, оттого что эти гордые тамплиеры назвали его «сэр», обратившись к нему как к рыцарю. Это придало ему уверенности.

— Я из Бретани.

— И ваш туркополье знает, что вы прибыли в Лондон на рыцарские игрища?

Артур лихорадочно вспоминал, кто такой этот туркополье? Кажется, так величают главу госпитальеров в туркополиях — домах ордена иоаннитов в Европе.

— Я прибыл не как представитель своего ордена, — осторожно подбирая слова, начал он. — Я знаю, что лондонский турнир сейчас служит для примирения враждующих партий, и буду принимать в нем участие инкогнито. Поэтому прошу вас не ставить меня в неловкое положение и не вынуждать отвечать там, где мне надлежит молчать.

Но они не унимались.

— Давно ли рыцари ордена Святого Иоанна настолько отделились от своего основного дела — врачевания и охраны страждущих пилигримов, — чтобы развлекаться на воинских игрищах?

— Не ожидал, что собратья по вере встретят меня упреками. — Артур гордо выпрямился. — И разве английские тамплиеры отказали себе в удовольствии состязаться на турнире?

Похоже, он попал в точку, ибо храмовники явно смутились. Они тоже стали говорить, что этот турнир особый, что даже высшие священнослужители Англии — примас Теобальд Кентерберийский и епископ Винчестерский Генри — взялись поддержать его и почтить своим присутствием. К тому же у местных рыцарей ордена Храма есть приглашение самого Стефана, и они не могли отказать королю.

И тут один из тамплиеров указал на крутившегося под ногами Артура Гро и спросил:

— Как вышло, что рыцарь-иоаннит взял с собой собаку? Разве эти животные не считаются у госпитальеров нечестивыми? [17]

— Это пес моего оруженосца. — Артур кивнул в сторону Риса, который даже приосанился в своей кожаной куртке с нашитыми бляхами. — А для меня это просто Божья тварь, какая имеет такое же право жить под солнцем, как и все созданное нашим Творцом.

— Аминь.

Возникла неловкая пауза. Они смотрели друг на друга, и Артур надеялся, что справляется со своей ролью госпитальера с достоинством и спокойствием, каких в его душе не было и в помине.

Старший храмовник, выдержав паузу, произнес:

— Раз уж вы тут, то я готов предоставить вам пристанище в нашем Темпле. Мое имя Осто де Сент-Омер, я командор английских тамплиеров.

Артур поспешил поклониться, понимая, что ему теперь будет непросто отказаться от приглашения. И пока он размышлял, как бы повежливее улизнуть, один из тамплиеров указал на Гро.

— Вы только поглядите на собаку!

В самом деле, до этого смирно сидевший подле Риса Гро вдруг стал метаться, уткнувшись носом в землю, а потом со всех ног кинулся в церковь Темпла.

— Гро! — крикнул Рис и бросился следом.

— Возмутительно! — воскликнул кто-то из тамплиеров, и они поспешили за валлийцем и собакой.

Артур тоже решил войти.

В церкви было достаточно светло, так как еще не застекленные сводчатые окна пропускали вечерний свет, в розоватых лучах которого плыли завитки густого ладана. И хотя кругом еще были леса и груды щебня, сюда уже пришло довольно много прихожан из мирян. Вот среди них и пробирался за своевольным псом Рис. И конечно же, вышла некоторая заминка, когда валлиец кого-то толкнул, кого-то потеснил; прихожане стали озираться, некоторые нахмурились, другие даже заулыбались, найдя в происшествии некое развлечение во время долгой службы.

А вот тамплиеры не скрывали своего возмущения, и Артур предпочел благоразумно отойти, скрывшись за одной из каменных колонн. Отсюда он видел, что Рис пробрался почти к самому алтарю, где шустрый Гро и обнаружил того, к кому привел его острый нюх. Вернее, ту. Ибо пес стал прыгать вокруг прихожанки в легком голубом плаще и белой вуали. Она склонилась, потом присела на корточки, лаская прильнувшего к ней Гро, но рядом уже оказался Рис, схватил собаку и хотел уйти, как вдруг прихожанка громко и взволнованно окликнула его по имени.

Рис вроде бы кивнул, но не задержался, а поспешил к выходу. Леди оглянулась. Артур замер. Перед ним была она. Его звезда, его далекий свет, Милдрэд Гронвудская!

Артуру показалось, что он и дышать перестал, лишь чувствовал, как оглушительно бьется сердце. Он видел, что девушка, не осмелившись покинуть храм, по-прежнему озирается, смотрит на выход. Затем стоявшая подле нее женщина сделала Мидрэд замечание, и она замерла, покорно опустившись со всеми на колени. Но даже в ее коленопреклоненной позе чувствовалась напряженность.

Артур почти не следил за ходом богослужения, хотя тоже преклонил колени и молитвенно сложил руки. Он был в смятении. Милдрэд тут! Он нашел ее! Ему хотелось зарыдать, его сердце переполняла отчаянная, невыразимая любовь к девушке.

И все же Артур постарался взять себя в руки, остался в своем укрытии за колонной и стал приглядываться к спутникам Милдрэд. Увы, он увидел слева от нее тучную, косолапую фигуру Эдмунда Этелинга. Женишок, разрази его гром! И нарядный какой — в длинной желтой тунике и малиновом, переброшенном через плечо бархатном плаще, в сверкающем каменьями обруче на кучерявых рыжеватых волосах. С другой стороны от девушки стояла ее спутница, явно достойная леди в богатом одеянии и накинутой на саксонский манер шали. Был и еще один мужчина, высокий, представительный, в богатом венце на ниспадавших на плечи светло-каштановых волосах.

Итак, Милдрэд прибыла в Лондон с родителями для встречи с женихом. И хотя Артур наконец нашел ее, ему еще предстоит немало постараться, чтобы получить право приблизиться к ней.

Наконец под сводами прозвучало:

— Ite, missa est condo [18].

Прихожане задвигались, направляясь к выходу. Артур из-за колонны видел, как Милдрэд тоже хотела выйти, даже опередила своих спутников. Ему надо было окликнуть ее, но он не осмелился, ибо к спутникам девушки подошли тамплиеры и стали что-то любезно говорить им. Милдрэд тоже пришлось остановиться, хотя она не участвовала в разговоре и стояла, кусая губы и нервно теребя шнуровку рукавов у запястий.

Артур мог только смотреть из-за колонны. Но, вероятно, в его взгляде было нечто такое, отчего девушка повернулась. И увидела его. Ее глаза вспыхнули, как две свечи.

Этот рыцарь… весь в черном, с откинутыми со лба длинными темными волосами и горящим взором… Артур!

Это было бесконечное мгновение. И такое короткое!..

— Душечка, вы идете? — приблизившись к выходу, окликнул ее тан Эдмунд.

Тамплиеры и родители Милдрэд уже вышли, а она, казалось, не могла сдвинуться с места. Но вздрогнула от оклика жениха, повернула к нему застывшее лицо — столь же белое, как и ее легкое головное покрывало. Только ее голубые глаза ярко сияли, как звезды.

— Я… Идите без меня, Эдмунд. Я вас догоню.

Она повернулась и направилась к алтарю, где служители начали убирать в ризницу священные сосуды. Там она опустилась на колени, словно желала еще помолиться.

Эдмунд какое-то время потоптался на месте, потом вышел. Артур смотрел на коленопреклоненную фигурку своей милой. Она не шевелилась, пока последний служитель не скрылся за дверью ризницы.

В тот же миг Милдрэд стремительно поднялась — как крылья взлетели полы ее длинной вуали. Она почти бегом кинулась за колонны, где в полумраке стоял Артур. Он подхватил ее, прижал, и оба замерли, будто все еще не верили в такое счастье. Сердца их стучали так близко, и им казалось, что в мире нет ничего, кроме этих объятий, дыхания, пульсации крови.

Наконец Милдрэд подняла голову, и Артур тут же накрыл губами ее сочный, как согретые ягоды, рот. Он целовал ее страстно, отчаянно и все не мог остановиться. Девушка с готовностью отвечала. О, она была все той же, все еще его Милдрэд! Да ради нее он бы и мир, и небо перевернул!

У входа раздались чьи-то негромкие шаги. Молодые люди замерли, прильнули к колонне, сдерживая дыхание. Но вошедший постоял немного и вышел. Они даже не знали, кто это был.

— Послушай, кошечка моя…

— Как славно, что ты все еще зовешь меня так! И, Артур… Ты стал рыцарем! Ты… О, ты великолепен!

Артур мягко отстранился.

— Выслушай меня! Где мы можем встретиться? Нам надо поговорить.

Да, их могли заметить в любой миг, а между ними еще ничего не было решено.

— Где мне тебя найти, котенок?

Она быстро оглянулась на выход.

— Мы остановились в резиденции епископа Винчестерского в Монтфичере. Это на Стренде по пути к Вестминстеру.

— Я найду.

— Хорошо, я буду ждать. Завтра венчание принца Вильгельма и леди Изабеллы. Мы приглашены на торжество, и я не смогу не присутствовать. Однако я постараюсь улизнуть со свадебного пира и после вечерней мессы буду прогуливаться по Стренду между Монтфичером и соседним Байнард Кастлом. Там у дороги растут большие ивы.

— Я приду.

Он отпустил ее, но она вновь потянулась к нему, прижалась.

— О Боже, все это так непросто! Я ведь помолвлена, да и дата венчания уже объявлена. Как нам быть, Артур?

— Нет ничего невозможного, если мы будем заодно. Завтра спокойно обсудим все… Если я смогу быть спокойным рядом с тобой! — добавил он, не сводя глаз с ее манящих улыбающихся губ.

Милдрэд видела его взор и, уже не владея собой, опять прильнула к Артуру. Но тут у входа в храм раздались шаги, легкий перезвон кольчуги, и молодые люди отпрянули друг от друга. Девушка накинула на лицо тонкую вуаль и поспешила к выходу. Однако замешкалась, когда дорогу ей преградил высокий тамплиер. Он лишь мельком глянул на нее и отступил. А потом стоял и ждал, когда появится иоаннит.

Артур помедлил немного и вышел. Изысканно поклонился командору тамплиеров.

— Благодарю за предложение стать гостем вашего ордена, мессир, — по-французски произнес Артур, надеясь, что голос его звучит достаточно ровно. — Но, увы, я вынужден отклонить ваше предложение.

— Я понял, — сухо отозвался тот.

Артур даже не мог вспомнить его имени, но посмотрел с вызовом. Если этот рыцарь-монах начнет чесать языком… Но, говорят, тамплиеры не болтливы.

Рыцарь и впрямь не промолвил ни слова, когда Артур выходил.

Близ церкви Темпла уже не было ни Милдрэд, ни ее спутников. Да и не стоило их высматривать под надзором храмовников. Артур махнул ожидавшему его Рису, и они стали спускаться к набережной — им уже давно надо было вернуться к Гаю с Метью, поведать обо всем, посоветоваться. Столько всего… А душа просто пела! И мир казался ласковым, мерцающим, дивным!

Артур был счастлив. Милдрэд ждала его, она его любит! Юноша чувствовал себя легко, как летний ветер над Темзой.

Уже сидя в лодке, он притянул к себе Гро и чмокнул пса в мокрый нос.

— Ты хорошая собака, Гро! Ты самая лучшая в мире собака!

Глава 4

Наставницей при Милдрэд Гронвудской была почтенная мистрис Клер. Происходившая из небогатой нормандской семьи, она отличалась хорошими манерами, искренне любила свою воспитанницу, хотя и была с ней в меру строга — как и полагается наставнице. Причем с годами уже мало кто вспоминал, что сия достойная матрона в свою бытность молодой и незамужней отличалась весьма вольным нравом. Но это осталось в прошлом. Зато у мистрис Клер всегда был свой взгляд на происходящее. Переубедить ее обычно было трудно, так что матушка юной Милдрэд, благородная Гита Гронвудская, в конце концов перестала пенять наставнице за то, что та с самого начала невзлюбила жениха своей воспитанницы Эдмунда Этелинга.

— Твое дело молчать, Клер, — сказала ей баронесса Гита. — Это решение самой Милдрэд. Тан Эдмунд оказал нашей дочери услугу во время прошлогодней войны, она ему признательна и хорошо к нему относится. Ну а моему мужу Эдмунд давно пришелся по душе. К тому же ты не сможешь не признать, что для Милдрэд он станет добрым и снисходительным супругом. Разве ты не видишь, как он заботлив и предупредителен с нашей девочкой?

Что тут было возразить? Богатый жених, землевладелец, хозяин оловянных рудников, да и кровь в нем течет благородная. И все же Клер недовольно ворчала, что вовсе не такой увалень должен был стать женихом гронвудской наследницы. Пусть он и рядится щеголем, но все равно ни тебе достойной внешности, ни полагающейся благородной стати. И такому достанется Милдрэд? Эта изысканная красавица с роскошными белокурыми волосами и осанкой, как у королевны! С прозрачными лазурными глазами и губками, как лепестки розы! О, Клер от всей души желала для своей девочки кого-то более достойного.

Поэтому она и была так взволнована, когда узнала, что у Милдрэд есть на примете еще один жених. И какой! Клер даже перестала ворчать на подопечную, отказавшуюся идти на свадебный пир королевского сына, когда увидела, с каким красавцем она встречалась.

— Вот это рыцарь так рыцарь! — не сдержалась она, как только Милдрэд распростилась с обворожительным незнакомцем и под руку с Клер направилась в резиденцию епископа. — Что же ты молчала о нем, деточка? Это ведь не какой-то косолапый сакс из глуши, когда за версту видно: мужлан!

— Так тебе мой Артур понравился, Клер? — едва ли не подпрыгивая от счастья, спросила Милдрэд. — О, он лучше всех! И я так люблю его!

— Мудрено не полюбить такого. Но как теперь быть с Эдмундом? Ведь уже все решено насчет вашей свадьбы.

Милдрэд пожала плечами.

— Отец принял Эдмунда, когда я попросила его об этом. И он не станет меня неволить, если я кинусь ему в ноги и упрошу расторгнуть нашу помолвку.

Она сказала это беспечно, но сама помрачнела.

Такой же задумчивой Милдрэд оставалась и когда они подошли к воротам укреплений особняка Монтфичер. Этот замок был построен еще при Вильгельме Завоевателе, в духе, какой тогда был принят: окруженный мощной стеной и рвом, он стоял на берегу Темзы как неприступная цитадель. Каменные башни, узкие, как бойницы, окна, низкие закругленные арки сводов, толстые, окованные железными решетками двери — все указывало на то, что при его строительстве перво-наперво думали об обороне, а не об удобствах. И все же в этот приезд епископ Генри Винчестерский выбрал Монтфичер своей резиденцией. Хотя и постарался придать этому суровому строению некий изысканный лоск: повсюду по углам расставили на треногах изящные курильницы, разгонявшие стылый запах ароматом курившихся трав, подфакельники начистили до блеска, грубые плиты пола покрыли свежим тростником, вдоль стен расставили украшенную резьбой мебель. Так что старый замок стал казаться вполне приемлемым обиталищем как для любящего комфорт епископа, так и для приглашенных им гостей — гронвудской четы и их дочери.

Родители Милдрэд были польщены подобным приглашением своего давнего покровителя, приходившегося родным братом королю Стефану. Особенно если учесть, сколько народу прибыло в Лондон. Знать едва ли не дралась за каждое более-менее приличествующее их положению жилище, поэтому барон Эдгар и леди Гита считали внимание епископа Генри особой милостью. Что же до Милдрэд, то у нее были свои догадки внезапного расположения его преподобия, но она предпочитала помалкивать.

Да, не все было просто в жизни Милдрэд, считавшейся одной из первых невест Англии и так удивившей всех, отказав в руке могущественному графу Херефорду, но дав согласие стать невестой малоизвестного тана из Девоншира. Саксы, что от них ожидать, говорили об этом союзе знатные нормандцы, потомки тех, кто некогда огнем и мечом завоевал Англию. А вот саксонское население, прослышав, что Милдрэд Гронвудская и Эдмунд Этелинг, эти потомки прежних саксонских королей, готовы пожениться, были просто в восторге. К тому же Эдмунд Этелинг сейчас был в почете еще и потому, что отличился в прошлом году, сражаясь за принца Юстаса. Да и сам Юстас среди саксов пользовался популярностью, особенно после того, как позволил им собирать отряды, которым неизменно покровительствовал.

Но о сыне короля Стефана Милдрэд сейчас меньше всего хотелось думать. И все же, поднявшись в свои покои в Монтфичере, оглядев мощную кладку выходившего в сад окна-бойницы, девушка отметила, как хорошо, что этот замок так укреплен. Да и епископ Генри позаботится о том, чтобы принц Юстас не доставил ей хлопот. Юстас… Милдрэд передернуло при воспоминании, как некогда он глядел на нее глазами голодного волка.

Девушка постаралась отвлечься от неприятных мыслей, жестом отпустила служанок и, сев подле узкого окошка, стала расплетать свои длинные светлые косы.

Итак, то, что ей сообщил Артур… О, все еще было далеко не просто. Ведь несмотря на его рыцарское облачение, оказалось, что ее возлюбленный так и не стал по-настоящему благородным человеком и даже в Лондон прибыл под чужим именем. Артур не скрыл от нее ничего, но пояснил, что пока это единственное, что может их сблизить.

По сути это было обманом. Но Милдрэд уже поняла: без Артура она словно бы и не живет. Сколько раз за прошедшие полгода она предавалась отчаянию, сколько раз пыталась смириться, что останется с Эдмундом… Пока жениха не было рядом, она еще как-то терпела эту неизбывную тоску, но вот он приехал… и девушка поняла, что ей трудно даже находиться подле него. Им не о чем было говорить, ее раздражало его смущение и неуклюжие попытки ухаживания. Милдрэд заметила, что, если Эдмунд бывал на подпитии, он держался более уверенно, но и становился более настырным. Он ее утомлял. И этот его смех!.. Лучше бы он никогда не смеялся, ибо, когда он так громко ржал, тонко и визгливо, девушка еле сдерживалась, чтобы не зажать себе уши… или Эдмунду рот.

Но все же она помнила о своем долге, помнила о данном слове. Отец говорил, что Эдмунд неплох, что он сражался за короля, а нынче даже решил принять участие в рыцарских состязаниях. Но когда отец говорил все это, у Милдрэд появлялось ощущение, будто он уговаривает ее найти в женихе что-то приятное.

Другое дело мать. Она понимала, что Милдрэд несчастна.

— Ты сама его выбрала, вспомни. А любящий и покладистый муж — это не так и плохо для семейной жизни. Чувства же придут с годами, когда вы свыкнетесь и узнаете друг друга получше.

Милдрэд согласно кивала. Ведь и впрямь, именно Эдмунд привез ее к родителям в Гронвуд-Кастл, сопровождая через разоренную войной Англию. Тогда она сказала отцу и матери, что предпочла Эдмунда Этелинга, дабы не стать женой графа Херефорда, семья которого видела в ней только саксонку и относилась к ней враждебно. И родители приняли доводы дочери, хотя и заподозрили, что с ее обручением с Этелингом не все ладно, когда она стала упрашивать их отложить венчание на полгода. И это в ее восемнадцать, когда она уже считалась заневестившейся, ибо большинство ее ровесниц уже были просватаны, стали женами и хозяйками в своих поместьях. Но Эдгар с Гитой любили свое единственное дитя и уступили Милдрэд. Они часто говорили, что не станут неволить дочь в выборе супруга, однако лишь в том случае, если ее избранник будет человек достойный и подходящий ей по происхождению. Ибо за Милдрэд давалось немало земель, на которых жили подвластные ей люди, и необходимо было, чтобы ее мужем был человек, который станет им добрым хозяином и господином.

Безродный простолюдин Артур не мог считаться таким. Вот если бы он был из благородного сословия… И он предстал перед ней в таком облике, хотя и признался, что это всего лишь обман. Что ей было делать? Отказаться от него? О, это было выше ее сил! К тому же Артур сказал, что сделает все, чтобы отличиться на турнире. Пусть родные Милдрэд увидят, что он достоин называться рыцарем. Ему был необходим успех, дабы о нем говорили и он прославился. Артур уверял, что готов к подобному испытанию. Хвастунишка Артур! Однако Милдрэд знала, что он и впрямь умелый воин и что в этом бродяге благородства поболее, чем кое в ком высокорожденном, но на деле оказавшемся подлым и хитрым. Опасным.

Был уже поздний вечер, когда Милдрэд услышала, как вернулись родители и епископ Генри. Похоже, отец и епископ были немного навеселе, громко разговаривали, смеялись. В какой-то миг прозвучал и голос матушки, уговаривавшей мужа идти отдыхать. Потом стало тихо. Но Милдрэд все еще не спалось, она ворочалась и вспоминала сегодняшнее свидание с Артуром, да и губы ее сладко ныли после их бесчисленных поцелуев. А еще Артур сообщил девушке, что им неожиданно вызвался помочь Гай де Шампер. Надо же, Черный Волк оставил свое логово в Уэльсе, чтобы похлопотать за Артура перед ее родными! Очень мило с его стороны. Особенно если вспомнить, как ранее он выговаривал девушке за ее увлечение неравным ей по положению Артуром. Что же изменилось за это время? Ах, неважно! Главное, что Артур тут и они любят друг друга! И ради этого она готова даже солгать родным. Ибо и отец, и мама не смогут не оценить ее Артура. Такого способного, такого смелого, такого… любящего ее. Ведь желают же родители ей счастья, в конце концов!..

Ну а Эдмунд? Что Эдмунд? Она сумеет разорвать с ним помолвку, даже сама скажет Этелингу, что не желает видеть в нем спутника жизни. Конечно, это не совсем благородно, да и Эдмунд будет переживать. Какое-то время. Пока не утешится с кем-то еще. Ведь он богат и знатен. Невеста для него всегда найдется.

От мыслей Милдрэд отвлек послышавшийся за дверью взволнованный, недовольный голос наставницы Клер:

— Ради всего святого, преподобный отец, девочка уже давно почивает. Да и пристало ли являться к юной леди в столь поздний час?

Итак, Генри Винчестерский все же решил пообщаться с ней не при родителях. А она уже надеялась, что епископ не станет ее донимать.

Быстро откинув полог над постелью, она вскочила и торопливо набросила длинный бархатный балахон с беличьей опушкой.

— Я готова принять вас, ваше преосвященство. — Распахнув дверь, девушка присела в поклоне, все еще торопливо поправляя длинные разметавшиеся волосы.

Епископ прошел и невозмутимо опустился в широкое кресло. Если он и был выпивши, то сейчас это не было заметно. При свете висевшего на цепи под сводом ночника Генри Винчестерский казался бледным; он все еще был в нарядном облачении, его лиловая пелерина сверкала множеством золотых нашивок, тонзуру на голове покрывала лиловая скуфья. Темные волосы епископа были зачесаны углом на лоб и напомажены; даже свои тяжелые перстни он еще не снял, и они мерцали на его холеных пальцах, казавшихся странно тонкими, особенно по сравнению с внушительной комплекцией самого епископа, с его крупным полным лицом и стекающим в меховую опушку ворота подбородком.

— Не самое подходящее время для визита я выбрал. Но мне все же необходимо переговорить с вами, дитя. Как я понял, вы остались верны клятве, какую некогда принесли на святом Евангелии?

— Какую вы вынудили меня дать, — уточнила девушка.

Это было год назад. Тогда принц Юстас, воспылав к Милдрэд нездоровой страстью, обманом увез ее в Винчестер и хотел силой овладеть. Епископу Генри удалось замять ту историю, но он угрозами и посулами обязал Милдрэд молчать о случившемся. И она молчала. Ей хотелось верить, что, будучи под защитой отца, она избежит дальнейших посягательств со стороны Юстаса Блуаского. К тому же ей не хотелось огорчать родителей и обострять их отношения с сыном и наследником короля Стефана.

— Я ничего не сказала отцу — ни о том, как Юстас обманом увез меня, ни о том, что по его приказу были убиты люди из моей свиты. Не сказала даже, что и позже Юстас домогался меня в Шрусбери и только благодаря смелости верного человека мне удалось избежать бесчестья.

Последние слова она произнесла даже с гордостью. Ибо тем смелым и верным человеком был ее Артур. Но епископу незачем об этом знать. Она вообще не хотела с ним разговаривать, памятуя, насколько он хитер и как умеет подчинять людей своей воле. Но ведь не откажешь в визите его преподобию, особенно теперь, когда они у него в гостях… и, что там говорить, под его покровительством и защитой.

Генри Винчестерский внимательно смотрел на девушку. Какие огромные горящие глаза, какая чистая кожа и этот яркий пунцовый рот! Хороша. Немудрено, что Юстас все еще не избавился от той пагубной страсти, какую она ему вольно или невольно внушила.

— Вы разумная девочка, Милдрэд Гронвудская. И то, что вы молчите, свидетельствует как о вашем уме, так и о вашей осторожности. Я не спрашиваю, что вы придумали, чтобы успокоить родных, но тем самым вы избавили их от немалых проблем. Барон Эдгар Гронвудский в прошлую военную кампанию поддержал короля, и за это ему великий почет и монаршая милость. И вы, надеюсь, понимаете, что должны и впредь утаивать, какую роль в отношении вас сыграл мой неразумный племянник Юстас…

— Вы излишне осторожны, ваше преподобие. Вы соглашаетесь устроить нас в своей резиденции, чтобы проследить, каково отношение барона Эдгара к вашей семье, вы пожелали убедиться, что я сдержала клятву, и теперь явились ко мне среди ночи, предостерегая, чтобы я молчала и впредь. И все для того, чтобы Эдгар Гронвудский по-прежнему оставался сторонником Блуаского дома.

— Отчасти я пришел за этим. Но есть и еще кое-что, принудившее меня побеседовать в столь неурочный час.

Он вздохнул.

— Признаюсь, я надеялся, что увлечение вами принца Юстаса уже в прошлом. Увы! Даже сегодня на пиру он расспрашивал о вас лорда и леди из Гронвуда, а меня одарил отнюдь не лестным взглядом, поняв, что именно моими стараниями вы укрыты в Монтфичере. Однако как же изменилось его лицо, едва он узнал, что вы помолвленная невеста Эдмунда Этелинга и по прошествии турнира собираетесь с ним обвенчаться! Хорошо, если это только его досада и он смирится с этим. Однако я знаю, как упрям мой племянник, как он не любит отступать. Поэтому прошу: постарайтесь как можно меньше привлекать его внимание. Так будет лучше и для вас, и для ваших близких.

Милдрэд бессильно опустилась на крытую ковром ступеньку подиума, на котором стояло ложе. Ее только что такое надменное лицо стало взволнованным.

— Но ведь принц прибыл на турнир со своей супругой Констанцией Французской!

Епископ сложил на своем объемном животе руки, и перстни его зловеще сверкнули.

— Да. Нам сейчас как никогда нужно сблизиться с королем Луи. Ибо наш основной враг Генрих Плантагенет стал герцогом Нормандии, он набирает силу, и нам нужен союзник на континенте, дабы Генрих не думал о своих правах на английский престол, а стремился уберечь свои континентальные владения. Но чтобы расположить к нам Людовика, нужно, чтобы Юстас прилюдно появился с Констанцией и тем самым развеял слухи, что с принцессой дурно обращаются. Поэтому Стефан и настоял, чтобы сын привез супругу на турнир.

Милдрэд слушала, не особенно вникая. Ее волновало другое: наследник короля Стефана — страшный человек, для которого не существует ни божеских, ни человеческих законов. И то, что он прибыл с законной женой, с Констанцией, для Юстаса это только досадное препятствие, какое он легко обойдет. Присутствие в Лондоне короля и высшей английской знати? Здесь для Милдрэд все же была определенная надежда: Юстас — наследник Стефана, он нуждается в расположении высших лордов королевства.

Помедлив, она сказала об этом епископу.

Генри пожевал своими пухлыми губами, размышляя.

— Все так, дитя. Но неужели я зря выбрал для вашего укрытия Монтфичер? Зря расположил тут столько охраны? Надеюсь, Юстас поймет, что исчезновение благородной леди из-под опеки английского примаса [19]вызовет настоящий переполох. Однако, милая девушка… Внемлите моему совету и постарайтесь не привлекать к себе внимания королевского сына. Более того, я пришел просить вас не присутствовать на предстоящем турнире.

Даже так? Милдрэд задумалась. Как она объяснит подобный отказ родителям? К тому же на турнире будет Артур! И Милдрэд нужно сделать так, чтобы отец и мать обратили на него внимание. Артур будет сражаться за их любовь, и ее родные должны видеть, что их дочь выбрала достойного. Об этом они и условились сегодня с возлюбленным. И вот ее вынуждают отказаться от их планов, выкручиваться и лгать родителям, что может вызвать их подозрение, ибо они не привыкли, чтобы Милдрэд вела себя подобно монахине, когда предлагается такое увеселение, как большой рыцарский турнир.

Она ответила епископу отказом. Генри Винчестерский вздохнул. Что ж, именно этого он и ожидал. Рыцарский турнир слишком привлекательное зрелище, чтобы юная леди отказала себе в удовольствии посетить его. И он только сказал, что постарается устроить гронвудских гостей в конце трибуны, так чтобы Юстас не мог видеть их со своего центрального места, а саму девушку попросил вести себя тихо, не устраивать вокруг себя водоворот поклонников, что, как он слышал, ей присуще, и не раздражать Юстаса излишним вниманием к жениху.

К Эдмунду? Милдрэд заверила, что она будет сама скромность.

На том они и распростились. Причем Милдрэд, нравился ей Генри Винчестерский или нет, вынуждена была поблагодарить его за заботу.

Рыцарские поединки должны были проходить на большом Смитфилдском поле за пределами Сити. Это место издавна было местом ярмарок и торгов лошадьми, а само поле в древности носило название Смусфилд — гладкое место, пустырь.

Большая арена Смитфилда располагалась между длинными амфитеатрами с местами для зрителей. Трава на арене была выкошена, а в торцах ограждений были устроены ворота для выезжающих на поле поединщиков. За воротами виднелись пестрые шатры рыцарей-участников, вокруг которых крутились оруженосцы, проводившие лошадей конюхи, суетились оружейники и кузнецы, готовые подлатать или исправить огрехи в вооружении и доспехах рыцарей. Да и вообще, все огромное пространство Смитфилда казалось донельзя оживленным из-за сновавших туда-сюда людей. Это были продавцы снеди и лоточники с напитками, торговцы мелким товаром, бродившие в толпе продавцы священных реликвий, а также воришки, шлюхи, обычные зеваки — все, кто рассчитывал извлечь выгоду или просто повеселиться при таком скоплении народа. Их даже приходилось отгонять от шатров рыцарей, дабы те могли спокойно собраться перед началом состязаний, облачиться в доспехи, опробовать коней или помолиться.

Ближе к полудню к ристалищу потянулась знать. И каждый, кто прибывал, вызывал интерес зрителей; их разглядывали и обсуждали, как принято обсуждать известных людей.

— Смотрите, смотрите, граф Херефорд прибыл! Как он хорош, как искусно правит своим великолепным скакуном!

— Говорят, он не будет принимать участие в состязаниях.

— Не будет, однако его пригласили стать одним из судей турнира. Не только же этим французам из-за моря судить наши поединки.

— Но у французов турниры проводятся постоянно. Говорят, сама королева Элеонора покровительствует подобным состязаниям и разбирается в них не хуже иных знатоков.

— Да что нам до этих лягушатников за морем? Поглядите лучше, кто едет — целый отряд тамплиеров! А они воины из лучших!

— А я слышал, что на турнире будет сражаться и рыцарь из соперничающего с тамплиерами ордена Святого Иоанна. Вот было бы славно, если бы он сбил спесь с храмовников.

— А из-за чего они соперничают?

— Кто их разберет. Но его шатер вон там, возле желтого, с извивающимся драконом шатра Эдмунда Этелинга, потомка саксонских королей.

— Этелинга? О, он славно воевал против анжуйцев прошлой осенью. Даже новоявленный граф Уилтширский Геривей Бритто его хвалил.

— Ах, что нам эти похвалы заносчивых норманнов! Главное, чтобы Этелинг показал, что и саксы обучены нормандской забаве преломлять копья.

— А вы слышали, что благородный Хорса отказался принять участие в турнире и уехал неизвестно куда?

— Чтобы наш Хорса да потворствовал нормандским забавам? Он слишком горд. Зато я знаю, что главным судьей-распорядителем турнира будет Уильям д’Обиньи, граф Арундел по прозвищу Сильная Рука. Причем он даже сам решил сразиться на ристалище, хотя и настоял, чтобы ему выбирали достойных поединщиков, но никак не юнцов, которых немало приехало на турнир и победа над которыми не принесет ему чести. Да и неинтересно.

— Так уж и неинтересно. Эти молодые и рьяные сынки рыцарей еще покажут себя. Ведь надо же парням где-то отличиться. Да и выгодно им участвовать в турнире, учитывая, что оружие и лошадь побежденного достаются по праву выигрыша. А это целое состояние.

— Да ладно вам. Вон, смотрите, Гуго Бигод появился. Забавно, еще год назад он сражался с нашим королем, а теперь едет подле благородного Лестера как ни в чем не бывало.

— А вон прибыл и сам Генри Винчестерский. Ишь как вырядился — сплошной шелк и атлас. И этот человек стремится доказать, что он все еще клюнийский монах? Но кто это с ним?

— Это Эдгар, барон Гронвудский. Благородный сакс, с которым считаются даже надменные норманны. А его дочка отвергла сватовство самого Херефорда, чтобы сочетаться браком с Эдмундом Этелингом! Того и гляди, они возродят старую королевскую династию.

— А где же она сама? Может, это та красавица в саксонской шали и узорчатом венце, что едет подле барона Эдгара?

— Да нет, это супруга Эдгара, леди Гита Гронвудская. А красавица Милдрэд… Ба, ба, ба, да милашка прячет свою красоту под вуалью. Это что — гордость или скромность?

Милдрэд и впрямь удивила родителей, пожелав одеться на турнир в скромное блио [20]из дымчато-серого бархата и покрыв голову голубой вуалью, легкой, как дуновение ветерка. Это так не походило на модницу Милдрэд, что ее родители озадачились, а леди Гита еле уговорила дочь украсить голову узким обручем с молочно-голубоватым камнем по центру, называемым «лунным».

Но сейчас, подъезжая к ристалищу, озираясь и рассматривая все это великолепие, девушка не удержалась, чтобы не откинуть складки вуали и получше все рассмотреть. Столько людей явилось в своих лучших нарядах и украшениях, как ярко украшены помосты для знати! И повсюду развевались пестрые штандарты, трепыхались на ветру флажки, а центральная королевская ложа была увита гирляндами цветов.

Генри Винчестерский, как брат короля, отправился к этому помосту, а барону с семьей надлежало занять места ближе к западным воротам ристалища.

— Это неплохое место, — отметил Эдгар. — Отсюда хорошо видно место сшибки и мы сможем рассмотреть любого из въезжающих в ворота участников турнира.

К тому же рядом находилась ложа графини Арунделской, бывшей королевы Аделизы, ставшей после кончины супруга Генриха Боклерка женой Уильяма д’Обиньи. Гронвудская чета дружила с этим семейством, они радостно приветствовали графиню, а Милдрэд обнялась с ее старшими дочерьми.

— Вы сегодня в сером! — удивлялись девушки. — А мы-то опасались, что известная щеголиха Милдрэд Гронвудская затмит нас своими нарядами. А как вам наши блио? Смотрите, у нас вдоль рукавов даже нашиты парчовые фестоны!

И пока Милдрэд расхваливала их одеяния, барон Эдгар и графиня Аделиза стали обсуждать принятые на этом турнире правила.

Основная цель конно-копейной сшибки заключалась в том, чтобы выбить противника из седла или «преломить» свое копье о его щит. В первом случае демонстрировались сила и ловкость, во втором рыцарь показывал свое умение выдержать удар копья, не упав с лошади. Было известно, что рыцари, коим выпало сражаться друг против друга, должны участвовать в трех конных сшибках. Это при условии, если первая же из сшибок не покажет, кто сильнее. Распорядители турнира, чья ложа располагалась по самому центру напротив королевской, будут следить за боями и определят, кто выиграл, а также отмечать, чтобы не нарушались правила, какие были приняты на турнирах. К примеру, надо, чтобы лука седла была определенной высоты, нельзя наносить удар ниже пояса противника, нельзя целить в коня — это вообще позор.

Все эти правила сводились к одному: уменьшить увечья и избежать гибели кого-то из участников. Для этого на острия копий были надеты деревянные брусочки. Король Стефан лично настоял на подобном усовершенствовании, причем все копья изготовляли его мастера и за них заставили заплатить рыцарей — участников состязания. Это вызвало множество нареканий. Люди приезжали на турнир за славой, связями и возможностью обогатиться, а тут плати еще до того, как все началось. Да и за право состязаться велено было внести определенный налог. Поговаривали, что королевская казна вконец опустела, раз Стефан прибегает к подобным мерам. Но обыватели всегда любили поворчать насчет своих правителей, зато, когда заревели трубы, возглашая, что король с семьей приближается к ристалищу, все от души принялись орать и славить Стефана, устроившего для них столь желанное развлечение.

Король Стефан и его королева Мод неспешно ехали на прекрасных белых андалузцах [21]и смотрелись отнюдь не как правители, у которых пустая казна. На обоих были изысканные короны с зубцами из крестов и лилий, алые мантии с горностаевым оплечьем. Однако многие отметили, каким усталым выглядел Стефан: он исхудал, под глазами темнели мешки, да и сами глаза казались какими-то тусклыми, словно даже сияние этого праздничного дня его не сильно ободрило.

Рядом с ним королева Мод держалась с большим самообладанием. Она была волевой женщиной и не раз приходила на помощь мужу в самые трудные минуты, собирая войска, расплачиваясь с наемниками, отправляя отряды. Король любил и ценил свою супругу, и это при том, что она была далеко не красавицей: коренастая и невысокая, с резкими чертами лица и вечно нахмуренными бровями, рано состарившаяся, но все еще энергичная. Правда, ходили слухи, что в последнее время королева стала прихварывать. Тем не менее в этот день она держалась бодро и приветливо, махала своему народу рукой и улыбалась. Не так часто в последнее время можно было увидеть Мод улыбающейся.

Зато ехавший за королевской четой принц Юстас был по своему обыкновению мрачен. Он был одет в длиннополый бархатный камзол рыжего цвета, но с черной пелериной, на которой особенно выделялась великолепная золотая цепь, сверкающая на солнце. У пелерины был жесткий высокий ворот, и принц ехал, слегка склонив голову, словно стараясь скрыть нижнюю часть лица. Но всем было известно, что у Юстаса нездоровая кожа, что шея и нижняя часть лица изъедены рубцами и шрамами от залеченных язвочек, отчего даже довольно приятные черты лица не делали его привлекательным. Одно время поговаривали, что сын Стефана едва ли не прокаженный, однако он так рьяно сражался в прошлом году, что эти слухи как-то постепенно сошли на нет. И все же в народе болтали, что мало кто способен выдержать его взгляд и мало кто может не опасаться за свою жизнь, если в чем-то не угодил ему.

В Юстасе была какая-то сила, приковывающая к нему внимание настолько, что почти никто не смотрел на Констанцию Французскую, находившуюся подле него. Да и что там смотреть? Ну разве чтобы убедиться, что слухи о ее помешательстве преувеличены, конем она правит умело, а если и знали, что она хорошенькая, то в ее широком лиловом одеянии и опущенной на лицо вуали мало что можно было рассмотреть.

Зато следовавших за ними новобрачных приветствовали от всей души — криками, аплодисментами и пожеланиями счастья. Второго сына Стефана Вильгельма Блуаского в народе прозвали Вильям Душка. У него были круглые румяные щеки, длинные золотистые кудри, приятная улыбка… и никакой значимости в лице. Так мог бы смотреться и сыночек лавочника или крестьянина с короной на голове. Было известно, что Вильгельм добр и обходителен, но этим его добродетели и исчерпывались. Ни ума, ни воли, ни желания править.

Зато доставшаяся ему в жены графиня Суррей, шестнадцатилетняя Изабелла де Варен, была наследницей самого крупного в Англии состояния. Она была прехорошенькая: нарядная, улыбавшаяся, темноглазая. Подле нее ехала младшая дочь Стефана Мария, одетая просто и непрезентабельно, и, как шла молва, сия принцесса больше всего желала стать монахиней.

Когда члены королевской семьи заняли свои места, Стефан поднял руку, и тотчас трижды прозвучали фанфары, призывая к тишине. Стефан сказал короткую речь, заявив, что очень рад тому, что столько славных рыцарей прибыло на лондонский турнир, а потом дал знак лорду-распорядителю начинать парад участников состязаний. И когда с новым сигналом труб одетые в броню рыцари на великолепных лошадях стали въезжать на арену, зрители каждого встречали громкими овациями и пожеланиями удачи. Маршалы, надсаживая горло, выкрикивали их имена и девизы, сообщали, кому с кем выпало сражаться по жребию.

— О, сколько тут новомодных закрытых шлемов! — заметила баронесса Гита, разглядывая участников состязаний, многие из которых и впрямь были в скрывавших лица топхельмах. — Но как же тогда различать их в бою?

— По гербам на щитах, — пояснил ей муж. — Видишь, большинство рыцарей велели не просто оббить металлом свои щиты, но и разукрасить их специальными опознавательными знаками.

Графиня Аделиза склонилась к Эдгару и Гите:

— А известно ли вам, что несколько участников состязаний пожелали остаться неузнанными? И будут выступать инкогнито.

— Я слышал, что такое бывает, — отозвался Эдгар. — Говорят, на континенте это стало обыденным явлением… если такое вообще может быть обыденным. Ибо ничто так не интригует зрителей, как рыцарь без имени, особенно если он отменно сражается и рассчитывает на приз. Но, возможно, так пытаются выделиться и малоизвестные рыцари, опасающиеся, что они не столь достойно проявят себя на рыцарских состязаниях.

— Но как же тогда можно учесть, что участник принадлежит к достойному роду, если он не называет свое имя? — спросила леди Гита.

Графиня Аделиза с уважением взглянула на эту саксонку, которая только недавно приехала из отдаленного Норфолкшира, но так разумно рассуждает о порядках рыцарских состязаний.

— Ну, во-первых, сами доспехи, конь и воинская выучка вряд ли могут быть у простолюдина, будь он даже сыном золотых дел мастера. Благородные бои — это в крови рыцарства, всю жизнь посвятившего себя войне. К тому же, как бы ни скрывали свои имена пожелавшие остаться неизвестными рыцари, они обязаны назвать себя тем, кто вносит их имена в списки. Но тайна должна оставаться тайной, и эти списки не выставляются на обозрение без особой на то нужды. Хотя…

Тут бывшая королева с теплотой посмотрела на своего мужа, принимавшего парад участников.

— Уильям сказал мне, что в состязаниях примет участие некий рыцарь-госпитальер. Его имя священник не записал. Да и незачем это. Ведь в рыцарский орден поступают только дети из благородных семей.

— Я слышал об этом крестоносце от командора Осто де Сент-Омера, — заметил Эдгар. — И это его не порадовало. Ибо госпитальеры становятся все более популярными в Европе, ныне им покровительствует даже императрица Матильда, а это, возможно, означает, что госпитальер явился как ее шпион.

Взволнованная Милдрэд решила вмешаться.

— Просто твои тамплиеры, отец, переживают, что госпитальер прибыл просить короля покровительствовать еще одному орденскому братству. И самоуверенным храмовникам этого совсем не хочется, — заявила девушка. Она произнесла это излишне запальчиво.

Эдгар с удивлением посмотрел на дочь.

— С каких это пор у тебя столь нелестное мнение о тамплиерах? Ведь они даже простили тебе, что ты сбежала от них с острова Уайт. Если бы не это, они бы так не спешили бы в Бристоль, их корабль не потонул бы в водах Канала и твоя свита не погибла бы.

Милдрэд растерялась. Опять эта ложь… на какую вынудил ее епископ Винчестерский! И пока она размышляла, что ответить, ее отвлекла мать:

— Милдрэд, взгляни, Эдмунд подъехал. Следует дать ему отличительный знак, чтобы он мог сразиться в твою честь!

Девушка повернулась к арене, где перед их ложей на крепкой светло-рыжей лошади сидел ее жених. Он был в кожаной куртке, надетой поверх длинной кольчуги, и в округлом шлеме с опущенной пластиной забрала, скрывавшей верхнюю часть лица. Эдмунд склонил к перилам свое копье с шариком на острие и посмотрел на свою невесту.

— Вуаль, — подсказала дочери леди Гита. — Отдай ему вуаль. Тогда все будут знать, что Эдмунд Этелинг прославляет тебя своими подвигами.

Видя, что девушка медлит, обычно спокойная баронесса сама скинула с дочери головной обруч и передала ее вуаль Этелингу.

— Похоже, и вас, миледи, раззадорили эти состязания, — засмеялся барон Эдгар, глядя на свою воодушевленную и веселую жену.

Но не только леди Гита была оживлена в преддверии рыцарских игрищ. Ведь это были не только мужские состязания, но и возможность для дам показать, что и они что-то значат в этом мире. Ибо рыцарям полагалось прославлять красоту женщин. Недаром столько участников турнира, прогарцевав по арене, спешили к трибунам, посылали воздушные поцелуи, склоняли копья, высматривали прелестниц, расположением которых хотели заручиться. И уж тут надо было решить, ждать ли милости от своей супруги или постараться отличиться в глазах прекрасной незнакомки, которая снизойдет, чтобы отдать избраннику свой шарф, перчатку или вуаль. Иметь свою даму становилось так модно! О, сколько знакомств завязывалось во время турниров, сколько потом могло возникнуть браков, сколько родственных связей! Даже суровые саксонские таны, пренебрежительно относившиеся ко всяким куртуазным нововведениям, и те снисходительно смотрели на подобные правила и даже подталкивали своих родственниц: смотри — у того рыцаря нет еще дамского талисмана, отметь его, а там… Что может быть за этим «там», знала только женщина. Недаром они принарядились, недаром так желали блистать. Это вам не просто брачная сделка… это нечто более волнующее, приятное, многообещающее…

Пожалуй, в другое время и Милдрэд была бы переполнена этим общим женским ликованием. И не отворачивалась бы, когда тот или иной из рыцарей гарцевал перед ее ложей в надежде, что и ему пожелает удачи эта известная красавица. Сейчас же Милдрэд отметила лишь две вещи: во-первых, она увидела, что принц Юстас склонился через перила и наблюдает, как Эдмунд Этелинг мчится по ристалищу, гордо подняв копье с ее развевающейся голубой вуалью. А во-вторых…

— Смотрите, сюда едет госпитальер! — воскликнула она, непроизвольно сжав руку матери.

Да, это был ее Артур. Милдрэд во все глаза смотрела, как он ловко выехал на арену, как вскинул копье, когда маршал турнира выкрикнул, что перед зрителями рыцарь ордена Святого Иоанна, пожелавший сражаться инкогнито. Многих привлекла такая таинственность, и они с любопытством смотрели на его черное облачение с белым крестом, на закрытый топхельм из вороненой стали. Ловкость, с которой всадник управлял конем, и непринужденная грация его движений сразу расположили к нему сердца зрителей. Проезжая вдоль галерей, госпитальер изящным движением склонил копье, приветствуя короля и вельмож; под ним гарцевал длинногривый конь с металлической пластиной на лбу, звенела его упряжь. Барон Эдгар, хорошо разбиравшийся в лошадях, отметил, что такой конь явно имеет благородную примесь арабских кровей, но изумленно умолк, когда госпитальер пронесся мимо трибун и… склонил копье к перилам ложи, где сидела Милдрэд.

Девушка опешила. Ну и озорник ее Артур! Или забыл, что орденские рыцари не должны проявлять внимание к прекрасным леди? Однако все равно она была счастлива, когда торопливо срывала с руки длинную шелковую перчатку. На турнире многие дамы, надеясь на внимание рыцарей, принесли с собой по нескольку вуалей, лент и шарфов. Милдрэд же, как обрученной девице, подобное не полагалось. Но то, как она накинула перчатку на копье крестоносца, свидетельствовало о ее искренней радости.

— Он не должен был делать этого, — заметил Эдгар. — К тому же у тебя есть жених, которому ты уже дала знак своей благосклонности.

Но Милдрэд было все равно. Она так и сказала: все равно! Она желает удачи этому крестоносцу в черном!

У шатра Артура поджидали Гай, Рис и Метью, и, когда он спешился, тут же получил легкий тумак от Гая.

— Я ведь велел тебе не выделяться! А вы… двое безрассудных детей!

Гай облачился в одежду оруженосца: на нем были кожаный доспех с округлым металлическим шлемом и наглазье, скрывавшее лицо. Почти так же были одеты Рис и Метью. Причем Метью уже давно надоело носить это наглазье, он откинул его, как козырек, и невозмутимо сказал Гаю, что он в последнее время отпустил такую бороду, что вряд ли кто узнает в нем бывшего монаха. Даже Херефорд, который сидел среди судей-распорядителей турнира.

Сейчас Метью с интересом рассматривал коней и упряжь крутившихся вокруг рыцарей, даже давал советы Артуру: если уж его приятелю выпало по жребию выступить против того рыцаря из Лестершира — и Метью указал на него рукой, — то неплохо бы после выигрыша заграбастать его коня. Такой буланый стоит не менее стада коров. Ну и доспехи потянут не меньше. Бывшего монаха Метью в этих игрищах больше всего интересовала материальная выгода. Он даже сумел познакомиться с парой-тройкой торговцев, занимавшихся скупкой доспехов и лошадей.

Но тут парад рыцарей-участников подошел к завершению, громогласно протрубили трубы, призывая к тишине, а маршал-распорядитель вызвал на ристалище первых по жребию бойцов.

Этот поединок обещал быть красивым, ибо первым на ристалище выехал сам прославленный Уильям Сильная Рука, супруг Аделизы, а соперником ему был один из рыцарей-тамплиеров. Схватка наверняка будет увлекательной!

Едва маршал-распорядитель махнул ярким вышитым полотнищем, как оба противника, пришпоривая и понукая коней, понеслись навстречу друг другу, а трибуны заорали, зашумели, замахали руками. Рыцари сшиблись в самом центре арены, их копья разлетелись в щепы, а они, не замедляя бега своих скакунов, пронеслись до конца ристалища, приняли у оруженосцев очередные копья и вновь понеслись навстречу друг другу. Опять удар и сломанные копья. Так же блестяще оба рыцаря выдержали и третий удар.

Теперь судьям предстояло оглядеть их оружие, решив по обломкам копий, кто же все-таки более умелый боец. И так как копья д’Обиньи были более расщеплены, а их древки более короткими, то именно его удары посчитали сильнейшими и он был признан победителем.

— Примите мои поздравления, миледи, — улыбнулся Эдгар своей соседке по ложе.

Глаза Аделизы сияли.

— О, я знала, за кого выхожу замуж, что бы вокруг ни говорили, будто я уронила достоинство, став супругой графа после короля!

А ее дочери и младшие сыновья так прыгали и верещали, что доски на трибуне ходили ходуном, и Милдрэд даже заволновалась, выдержат ли они столь бурное ликование.

Но возводившие зрительские помосты мастера постарались на славу, ибо помостам предстояло выдержать не один приступ ликования толпы. И как же увлекательно было наблюдать за вновь и вновь сходившимися рыцарями-участниками, смотреть, как кто-то вылетал из седла после первого же удара, а кто-то выдерживал натиск и сражался во всех тройных сшибках, однако такой тройной бой выдерживали далеко не все. Некоторые с первой же сшибки были так оглушены, что во второй уже промахивались, не попадая в соперника, некоторые роняли от удара щит и сползали настолько, что лишь чудом удерживались в седле и доезжали до конца арены. Да и просто потерянное во время удара стремя считалось поражением. И уж совсем развеселились зрители, когда один из участников, загадочный, выступавший инкогнито, не просто упал с коня, а еще и запутался ногой в стремени и взбудораженный конь протащил его через всю арену, доставив оруженосцам уже в бессознательном состоянии. А когда с него сняли шлем, то оказалось, что это совсем молодой рыцарь из Суррея, это его первый турнир… и как бы не последний, так как у парня было сильно вывихнуто плечо и пошла ртом кровь. Ничего, монахи из расположенной неподалеку лечебницы Святого Бартоломью обязались взять на себя лечение изувеченных на турнире, и пострадавшего парня спешно отнесли туда на носилках.

— Ох, уж эти рыцари из захолустья, — заметил жене Эдгар. — Им так хочется славы, что они совсем не думают, чем для них может обернуться подобное состязание.

— А разве ты сам не был таким же? — лукаво улыбнулась леди Гита и коснулась пальчиками его руки, покоившейся за отворотом широкого рукава. — Разве и ты не начинал с таких вот опасных поединков? И все же… О, посмотрите, Эдмунд Этелинг готовится к бою.

Эдмунд и впрямь выехал на арену, опустил забрало и принял из рук оруженосца длинное копье. По первому звуку трубы он послал вперед своего сильного рыжего коня, так что легкая голубая вуаль невесты за его плечом взлетела, красиво развеваясь. И Эдмунд не опорочил славы своей избранницы, сбив соперника с коня с первой же сшибки. Зрители рукоплескали ему, и Милдрэд тоже пришлось улыбнуться, когда он подъехал и вздыбил дико храпящего, еще не отошедшего от поединка скакуна перед ее трибуной.

У дальних ворот арены Гай и Артур наблюдали, как довольный своей победой Эдмунд соскочил с коня и, скинув шлем, жадно пил принесенное оруженосцем пиво.

— Как бы вы посоветовали мне биться с ним? — спросил Артур. — Нет, он не значится моим соперником на сегодня, но в будущем…

Гай немного подумал.

— У этого сакса хороший, крепкий конь, да и сам он хоть и тучен, но достаточно мощный и ловкий. Его простым ударом не свалить, но если бить, скажем, в верхний край щита, чтобы тот ударил по корпусу у горла…

Он не договорил, так как примчался взволнованный Рис и сообщил, что маршал-распорядитель велел им подготовиться, ибо через поединок сшибка Артура с рыцарем де Ревеллем.

Гай наблюдал за сыном. Тот держался спокойно, правда, стал необычайно молчалив. Гай стоял возле его коня, подтягивал подпругу и давал последние наставления:

— Главное — следи за направленным в тебя копьем, пытайся предугадать, куда он будет бить. Я узнавал про этого де Ревелля, он сражался в войсках графа Глочестера, а ты знаешь, что большинство его людей скорее хорошие воины, нежели турнирные бойцы. Но я тебя достаточно подготовил, да и Султан будет тебе хорошим помощником. И ты справишься, сынок!

Слышал ли его Артур, было непонятно. Его лицо скрывалось за шлемом, а сам он напоминал черную с серебром, неподвижную статую. Он молча принял от своего наставника широкий, сужающийся книзу щит, на темном фоне которого белел широкий крест госпитальеров. Артур был самозванцем, и поражение грозило ему разоблачением и позором. Он не мог этого допустить!

— Не сробею, Бог поможет! — воскликнул он и вывел коня на положенное место.

Настроился, разглядывая своего соперника. И едва впереди взмыло и опало при взмахе алое полотнище распорядителя, он так пришпорил коня, что Султан заржал и понесся вперед, заглушив стуком копыт даже где-то гремевший глас трубы.

Первая сшибка прошла для Артура удачно. Но треск копья был столь резкий и оглушающий, что Артуру показалось, будто это затрещали его кости. Однако он не выпал, он усидел в седле! И теперь Султан нес его туда, где на другом конце арены стоял с длинным очередным копьем маленький Рис.

Разворачивая коня, Артур выхватил у него древко и поскакал на вторую сшибку. Опять топот, свист ветра и напряжение во всем теле. Копье уверенно приняло нужное положение. Артур постарался ударить прямо в край щита противника, как только что советовал ему Гай, говоря про Эдмунда.

Удар!

Второй раз это было не так страшно. Артур даже подался вперед, а не откинулся на заднюю луку, как было в первой сшибке. Но главное — он не промахнулся… и даже не ощутил удара противника.

Галопом домчавшись до края арены, он уже хотел принять у Черного Волка следующее копье, но Гай вдруг отбросил его, и они с Метью почти повисли на морде храпящего Султана.

— Артур, успокойся, ты победил! Этот де Ревелль промахнулся и потерял стремя. Это поражение для него! Это твоя победа, малыш!

Артур медленно переводил дух, даже слышал, как засвистел выдыхаемый им сквозь прорези закрытого шлема воздух. Он победил? О, он победил! Это его первая победа!

Он тут же посмотрел в сторону ложи Милдрэд. Хотел даже поскакать туда, но только что смеявшийся и хлопавший его по колену Гай решительно удержал вороного, взяв лошадь под уздцы.

— Не глупи! Хватит того, что у тебя на плече ее перчатка. А то скоро тамплиеры вереницей явятся сюда выяснять, разрешено ли иоаннитам только принимать женщин в свой орден или они еще и сражаются в их честь.

Юноше пришлось смириться, хотя он видел, как Милдрэд, склонившись через перила, так что ее длинные волосы повисли вдоль лица, машет ему рукой.

— Вы видели, как он победил! — почти кричала она изумленным родителям. — Отец, что ты скажешь по поводу его боя?

— Тебя так заинтриговал этот госпитальер, девочка? Что ж, неизвестное всегда привлекательно. А что я скажу? Да, он сражался с умом. Он не такой мощный, как Ревелль, поэтому думал о поединке, а не бил прямо, как таран. Ему было бы трудно свалить такого бойца и он рассчитал, куда нанести удар. Я видел, как рыцарь поменял упор копья во второй сшибке и оно пошло вверх. И он так оттолкнул своего соперника при ударе, что тот невольно отвел копье и промазал. Что ж, клянусь честью, этот парень провел хороший бой.

Восхищенная Милдрэд даже расцеловала отца. И почти не обратила внимания, что с арены чьи-то оруженосцы уносили тело очередного поединщика, который упал после удара Вальтера Фиц Миля, и теперь брат графа Херефорда с видом победителя объезжал арену.

Вновь звучали трубы, опять выезжали на поединки рыцари. И снова Эдмунд Этелинг ловко преломлял копья о своих противников и несся к трибуне невесты, показывали боевые умения тамплиеры, дивил мастерством и выучкой седой граф Арундел. Проиграл первый же поединок граф Глочестерский, чем вызвал довольную улыбку на лице короля Стефана. Он не любил родственника своих соперников анжуйцев, хотя и пригласил графа в свою ложу, чтобы как-то развеять его разочарование от поражения.

Артуру еще дважды пришлось драться. Причем первый раз он сразился с Фиц Джилбертом, рыцарем, которого неплохо знал и который даже подошел к госпитальеру, учтиво представившись перед поединком. Это было галантно, но Артур догадывался, что за учтивостью Фиц Джилберта скрывалось намерение разгадать, кто таков загадочный госпитальер. Ничего у него не вышло. Более того, в первом же поединке Артур нанес ему такой удар, что Фиц Джилберт откинулся на круп лошади, выронил копье и лишь чудом не свалился на землю, прежде чем его потерявшего управление коня поймали оруженосцы. Второй поединок Артур провел просто блестяще: трижды выехал на сшибку и трижды преломил копье с таким мастерством, что распорядители турнира даже не очень спорили, признав, что именно он превзошел своего противника в мастерстве.

— Кажется, я начинаю входить во вкус, — произнес Артур, зайдя в свой шатер. Он отпустил затянутые под горлом ремешки закрытого топхельма, снял его и жадно приник к протянутой Рисом чаше. Правда, невольно застонал от резкого движения.

Гай понял, в чем дело, и велел Артуру разоблачиться, чтобы помассировать ему спину.

— У тебя сегодня остался только один бой, — говорил он, разминая мышцы юноши. — И твоим соперником будет не кто иной, как Вальтер Фиц Миль. Ты ведь его знаешь, поэтому можешь предугадать, как он будет бить.

Они еще обсуждали, на что способен брат Херефорда, когда за пологом шатра раздался громкий голос Метью, с кем-то разговаривавшего. Гай прислушался и поспешил к выходу.

Его не было довольно долго, Артур успел передохнуть и вновь стал облачаться в доспех, когда вернулся озабоченный Гай.

— Вот что, парень, неважные дела, клянусь волосами Пречистой Девы! Похоже, тобой заинтересовался сам Вильям Ипрский, граф Кент. Он попросил распорядителей турнира дозволение поменяться с Вальтером для поединка с тобой. И будет лучше, если ты проиграешь ему.

Артур как раз шнуровал наручни. Он так и замер, услышав совет Гая.

— Я не ослышался, сэр? Вы предлагаете мне проиграть?

— Да. Ты, конечно, окрылен успехом, но учти, Вильям Ипрский — лучший военачальник короля Стефана и просто великолепный воин. Не стану утверждать, что он обязательно победит тебя, но… он и не должен тебе проиграть. Постарайся сыграть с ним вничью или даже уступить. Иначе… Видишь ли, твоим плащом госпитальера и так многие заинтригованы, а если ты сразишь этого прославленного вояку, тебе придется предстать перед королем и открыть свое имя. И если они станут вызнавать… Учти, даже если ты назовешься Артуром ле Бретоном, люди короля станут наводить о тебе справки и могут выяснить, что оный госпитальер состоял при императрице, а то и прознают, что ле Бретон был прислан с поручением в Англию.

Артур неотрывно смотрел на Гая. На его скулах напряглись желваки.

— Я не уступлю! Иначе как я смогу смотреть в глаза отцу Милдрэд? Как дам понять, что не хуже этого увальня Этелинга, который не проиграл сегодня ни одного сражения!

— При чем тут это? Учти, ты не должен привлекать к себе внимание, а для своей саксонки ты и так сделал достаточно.

Артур молчал. Его уже вызвали на поединок, и он спешно шнуровал топхельм.

Когда он сел на коня, граф Кент уже ждал его в противоположном конце арены на огромном буром жеребце. Артур окинул его взглядом. Очень сильный противник — широкий в плечах и груди, в добротной кольчуге со стальным нагрудником, закрытый щитом с изображением позолоченной башни на светлом фоне. Его горшкообразный топхельм был увенчан таким же изображением зубчатой башни, и она горела в лучах солнца, придавая рыцарю особенно устрашающий вид.

— Помни, что я сказал, — услышал Артур голос Гая. — Сам король заинтересован в победе Вильяма Ипрского.

Он еще что-то говорил, но Артур уже не внимал ему, полностью сосредоточившись на графе Кенте. Вокруг стало так тихо, что был слышен скрип песка под копытами Султана. Его вороной уже отдохнул, переминался, жаждая скачки. Но и Артур жаждал ее. Он успел почувствовать вкус победы, ему было до боли жаль терять добытое таким трудом и упорством. К тому же на него смотрит Милдрэд. А у плеча Артура приколота ее нежная голубая перчатка. Так неужели он не попытается прославить свою даму?

Рывок. Султан почти взвился на дыбы и рванул с места в карьер, быстро набирая ход. Навстречу несся мощный граф Кент. Казалось, сейчас он, словно былинку, сомнет стройного, менее крепкого госпитальера. Артур ударил в левый край щита графа, и того слегка развернуло при наскоке, так что ответный удар не был прямолинейным и лишь скользнул по щиту Артура, нанеся куда меньший урон. И все же сшибка получилась сильной, и лошади противников, взвившись на дыбы, стояли так какое-то время, отчего казалось, что оба всадника вот-вот опрокинутся вместе с лошадьми. Но поскольку Султан был под более легким наездником, он первый упал на все четыре ноги и, храпя, понесся дальше. Сзади тяжело бухнули и застучали копыта мощного жеребца графа Кента.

От волнения Милдрэд вскочила со своего места и громко вскрикнула. Кричали и другие зрители, восхищенные боем. В этом шуме девушка едва различила, как ее отец произнес:

— Под госпитальером просто отличный конь, он выиграл ему время. Теперь он успеет набрать больший разбег.

Артур стремительно выхватил у Риса протянутое ему следующее копье. Он был в таком азарте, что почти ничего не соображал. Вороной Султан упруго выбрасывал ноги, все больше набирая скорость. Кент только-только взял новое копье и понукал жеребца, чтобы тот поскорее выходил на сшибку. Уже в следующее мгновение он со всей своей мощью поскакал навстречу госпитальеру.

И тут Кент применил особо опасный прием. При встрече он не просто наскочил на противника — он сделал копьем выпад вперед, ударив первым. Артура рвануло в седле, он вскрикнул, но, тем не менее, нанес удар, так что его копье разлетелось. Когда он доскакал до края ристалища, Гай крикнул:

— Ты попал в луку его седла! Удар не засчитан. Все верно, теперь ты можешь биться с ним на равных.

Да, теперь Артур терял преимущество. И если противник выдержит и третью сшибку, именно госпитальер будет считаться побежденным. Но разве крестоносцы привыкли уступать?

Артура охватила ярость. Он забыл, кто он, забыл, против кого сражается, забыл все советы мудрого Гая. Он хотел победить. Он был рожден побеждать! И это было для него главным!

Нет лучшего способа сравнять очки, как выбить противника из седла. Но разве возможно свалить такую гору, как граф Кент? Лучшего и самого прославленного воина короля Стефана! Соперник приближался. Артур видел, как горит вызолоченная башня на его шлеме. И в последний момент направил наконечник копья на шлем.

Выпад в голову был верхом мастерства и считался самым трудным: можно было скользнуть по шлему и не попасть в цель. Но при удачном ударе он был, по сути, неотразимым. И хотя от силы выпада Кента Артур почти откинулся на круп лошади, вскрикнув от боли в спине и едва удержав щит, он краем глаза заметил, как взбрыкнул выпавший из седла соперник.

Есть! Он победил!

Артур даже не слышал топота копыт Султана — такой стоял вокруг шум. Зрители подскакивали и кричали, восхищенные красивым поединком. Все видели, как менее крепкий госпитальер благодаря своему мастерству смог свалить такого бойца, как фламандец Вильям Ипрский, настолько прославленный, что Стефан за отвагу наградил его английским титулом графа Кента. И все же фламандцев в Англии не больно жаловали. К тому же такая победа над главным сторонником короля обрадовала его соперников. Граф Херефорд аплодировал стоя, Сомерсет вскочил на скамью и кричал во все горло, Глочестер едва сдерживался, чтобы не возликовать подле мрачно насупившегося Стефана. А королева Мод сказала:

— Вам непременно надо принять этого рыцаря у себя, супруг мой.

И мало кого интересовало, что побежденный граф остался неподвижно лежать на земле, а его взволнованные оруженосцы старались снять с него шлем, ибо от удара Вильям задыхался и ему требовалось глотнуть свежего воздуха.

Артур почти упал с коня в объятия Гая.

— Ты видел? Это ты научил меня так сражаться! Я не мог подвести тебя.

Вокруг стояли аплодировавшие умелому бойцу рыцари, он даже круглую физиономию Эдмунда различил среди собравшихся. Но Гай уже тащил его в шатер, кричал обступившим их рыцарям и их оруженосцам:

— Там что, окончились состязания? Идите лучше смотреть следующие поединки.

— Но такой бой нам вряд ли еще удастся увидеть, — сказал стоявший где-то сбоку Вальтер Фиц Миль. — Мессир рыцарь, как ваше имя? Я хочу знать, как зовут крестоносца, с которым мне не удалось сегодня сразиться. А вдруг бы я вас победил?

Отстранить упорного Вальтера было сложнее всего. К тому же и Рис, и Метью при его появлении куда-то скрылись. И все же Гай сумел затащить сына в шатер, стал стаскивать с него шлем, скинул кольчужный капюшон и стеганую нижнюю шапочку. Волосы Артура мокрыми прядями упали на глаза.

— Скажи наконец, ты доволен мной?

— Доволен, доволен.

Гай потрепал юношу по голове и озабоченно промолвил:

— А теперь собираться. Ибо чем скорее мы исчезнем, тем больше надежды, что ты уцелеешь. Да и новое жилище нам придется подыскивать. Иначе… Я ведь предупреждал, что нам не нужны лишние вопросы и расследования.

Глава 5

В течение нескольких последовавших за этим единоборством дней на ристалище в Смитфилде проходили состязания менее прославленных поединщиков, по большей части сыновей рыцарей, которые не являлись старшими наследниками и вынуждены были сами находить себе способы к существованию [22]. Обычно таких было много, родители давали им вооружение и лошадей, снаряжали в путь и… езжай, голубчик, ищи себе путь в жизни. Вот и шатались такие молодые рыцари в поисках либо поживы, либо нанимателя. А по сути становились настоящими разбойниками на дорогах; азартные и рьяные, не гнушавшиеся даже нападением на путников, они считали, что таким образом можно проявить свою ловкость, приобрести сноровку. Да и денежки для хорошей жизни.

За годы войны в Англии такие безземельные рыцари стали настоящим бедствием. Они примыкали то к одной партии претендентов, то к другой; им было все равно, за кого сражаться. Некоторым везло, их принимали к себе тамплиеры и направляли в более благое русло — посылали сражаться с неверными в Святую землю.

Когда разнеслась весть о лондонском турнире, молодые сынки рыцарей стали являться в столицу толпами. И если они не были достаточно состоятельными, чтобы внести полагающийся взнос на участие в больших игрищах, если не были столь прославленными, чтобы во всеуслышание заявить о праве на бои с достойными соперниками, то не упускали возможности сразиться друг с другом. А что? Они, как и прочие, могли при удаче востребовать доспехи и коня побежденного противника, могли приглянуться какой-либо вдовой даме или понравиться какому-нибудь лорду, который искал себе наемников на службу.

К тому же многих воодушевил тот факт, что поглядеть на схватки безземельных рыцарей приходил сам принц Юстас. Он садился на одной из трибун и из-под надвинутого на лицо черного капюшона наблюдал за схватками. Потом уходил, так никого и не кликнув. Однако все равно было известно, что Юстас выразил желание принять участие в большом общем бое «моле», который завершал турниры и являлся ярчайшим зрелищем. А так как одно место в групповом бое освободилось — место так ярко проявившего себя и так неожиданного исчезнувшего госпитальера, — принц решил сам выступить в схватке и показать, на что он способен.

Однажды к ложе, где восседал Юстас, подъехал возвеличенный им граф Уитшир, бывший наемник Геривей Бритто. Несмотря на полученный им титул, над новоиспеченным графом посмеивались: титул-то титулом, но земля ему досталась полностью обескровленная после войн. Некогда одно из богатейших графств Англии ныне являло собой пустырь. Пройдет немало времени, прежде чем сэр Геривей сможет получать сливки с этой выжженной, пустой территории. Пока же он, как и прежде, бегал выполнять поручения королевского сына, преданно заглядывая ему в глаза.

Вот и сейчас он опустился на одно колено перед Юстасом, поцеловал полу его накидки.

— Милорд?

Юстас перевел тяжелый взгляд на Геривея.

— Ты узнал?

— Да, ваше высочество. Это ничтожество Эдмунд из Девоншира и впрямь помолвлен с саксонкой Милдрэд. Они собираются пожениться сразу по окончании турнира.

Глаза Юстаса оставались пустыми, но все же что-то в них изменилось. Они стали темнеть. Так бывало всегда, когда принц гневался: его зрачки расширялись, и от этого непроницаемые светлые глаза делались почти аспидно-черными.

Геривей заволновался. Он знал, что в минуты ярости принц бывает непредсказуем.

— Подумать только, — спешно заговорил он, лишь бы не выносить этого тихого бешенства, волнами расходившегося от принца, — ведь вы сами возвысили этого захудалого сакса в прошлом году, даровали ему право на беспошлинную торговлю оловом. И этот так называемый Этелинг теперь стал столь состоятельным и известным, что осмелился просить руки Милдрэд Гронвудской. Саксов это воодушевляет, они твердят, что леди Милдрэд и Этелинг смогут возродить их былую династию. Поэтому… Мессир, может, королю имеет смысл запретить подобный брак ради спокойствия в королевстве?

Геривей говорил торопливо. Он знал, как переживает принц из-за того, что понравившаяся ему леди достанется другому. Вот и советовал, хотя сам понимал, как нелепо вмешивать короля в подобную историю. Ибо Стефан не имел такой власти над подданными, чтобы разрешать или запрещать браки. Его власть в Англии только начала устанавливаться, и далеко не все верили, что это примирение продлится долго. К тому же Юстас сам дал столько свобод служившим ему саксам, что, вздумай он теперь разлучить столь популярную пару, многие саксонские соратники отвернутся от него. А сейчас, когда Генрих Плантагенет набирал на континенте силу, не время было распускать саксонские отряды.

— Хорса еще не прибыл? — неожиданно спросил принц о самом верном своем саксонском предводителе.

— Нет, милорд. Он все еще в Денло.

— Пусть остается там, я сообщу, когда он мне понадобится. И вот что, Геривей… Ты ведь являешься одним из распорядителей турнира, поэтому…

Тут Юстас задумался и сделал долгую паузу. Геривей ждал. Юстас глядел прямо перед собой, и глаза его были наполнены чем-то непередаваемо жутким. Но через миг он усмехнулся, скривившись в гримасе, отчего рубцеватые шрамы у его губ некрасиво взбугрились.

— Вот что, Геривей, проследи, чтобы в день большого состязания наконечник на моем копье был острым. Пусть насадку на нем склеят для видимости, однако непрочно: мое копье должно остаться смертоносным.

Геривей проглотил ком в горле. То, что предлагал принц, было недопустимо. И все же он сказал:

— Я все сделаю, мой принц.

Подумаешь, еще одно убийство. Ни принца, ни его верного приспешника подобное не смущало. Смерть — прекрасный способ избавиться от неугодных людей. И Геривей не видел ничего особенного в том, что Юстас замыслил избавиться от мешавшего ему сакса, сразив того в схватке. Если, конечно, справится с ним. Ибо хоть сын короля и отменный боец, но и Эдмунд Этелинг показал, на что он способен.

Принц поднялся, запахнулся в свой длинный плащ. И, уже уходя, указал Геривею на пару молодых рыцарей. Пусть Геривей с ними переговорит и предложит службу.

Юстас сел на коня и медленным шагом поехал от ристалища. На некотором расстоянии за ним двигались трое вооруженных до зубов телохранителей. Принц, оставив позади Смитфилдское поле, ехал по проезду, который назывался Старый Вал и огибал стены Сити. Некогда тут, возле укреплений, и впрямь были вал и ров, но с тех пор как город разросся вокруг старого Сити, ров давно обмелел, покрылся растительностью, а на его склонах под стеной горожанки выращивали травы. Выходящие к проезду Старого Вала улочки так и назывались: Полынный выезд, Ромашковый выезд. Когда-то давно тут, за стенами Сити, располагался район, где исстари селились саксы. Здесь они расчищали леса для своих построек, и именно тут был тогда Лондон, или Люндевик, Лондонское Поселение, как его называли в старину. Сам же Сити тогда был мало обитаем, ибо дикие саксы недолюбливали оставшиеся после римлян каменные жилища. Это позже, когда викинги стали завоевывать Англию, саксонское население вновь предпочло селиться за укреплениями, где не единожды выдерживало осады завоевателей с Севера. Но особенно разросся, похорошел и стал признанной столицей Лондон уже при королях-норманнах. Здесь стали венчаться на царство правители, здесь заседал королевский суд, ну и сам Лондон продолжал расти и богатеть.

Юстас подумал об этом, когда выехал на широкую Стренд. Некогда это была простая проселочная дорога, ведущая в Вестминстер. Ныне же вдоль нее высились замки знати, окруженные высокими оградами, а густые ухоженные сады спускались к самым причалам, ведь каждый особняк имел собственную пристань у реки.

Юстас еще издали увидел зубчатые парапеты особняка Монтфичер. Да уж, Генри Винчестерский постарался оградить прекрасную саксонку от племянника. Но и без этого Юстас не имел возможности предъявить права на столь знатную леди. И вот что странно: как оказалось, Милдрэд скрыла от родителей, какую роль в прошлом сыграл в ее судьбе сын короля. Юстас понял это, когда общался с ними на пиру в Вестминстере. Вряд ли такой человек, как Эдгар Гронвудский, был бы столь учтив с принцем, если бы знал, что тот посягал на честь его дочери. Почему же Милдрэд промолчала? Не желает ссоры родных с королевской семьей? Или… Юстас надеялся, что Милдрэд просто поняла, насколько сильно любит ее принц, и не захотела ставить его в неловкое положение. О, она была удивительная, эта веселая, светлая девушка, разбудившая в нем столь сильное чувство. Ранее Юстас и не предполагал, что может испытывать что-то подобное. Прежде в нем постоянно жили иные чувства: пустота, зависть и скука. Это было тяжело и беспросветно — знать, что ты вечный изгой, что, кроме страха и пренебрежения, ничего не вызываешь, что собственные родители скорее смирились с сыном, нежели привязаны к нему, что рядом нет никого, кто бы внес в жизнь радость. И вдруг она — Милдрэд. Изумительная красавица, которая однажды улыбнулась ему без страха и заискивания. И если бы он тогда сдержался, если бы не поддался этой вечно сосущей его изнутри черной бездне, которая требовала хватать все, что не хотят отдать добровольно…

И все-таки он не виноват, что он мужчина, а она красавица, манящая, как спелый плод, который так хочется попробовать. И пусть Юстас не имеет на нее прав, пусть не может предложить все, что хотел бы… Да и ничего достойного он бы не смог предложить этой солнечной девушке. Ибо он женат. Женат на высокородной Констанции, французской принцессе, которую запугал настолько, что она стала сумасшедшей. Милдрэд же достанется другому. Нет, не достанется! Потому что Юстас уничтожит, убьет, затравит любого, кто вознамерится хотя бы прикоснуться к его прекрасной, такой желанной леди.

Едва он подумал об этом, как увидел жениха своей избранницы. Тот стоял у приоткрытой калитки в Монтфичер и разговаривал с какими-то женщинами. Юстас остановил коня немного в стороне, за свешивающей длинные ветви ивой, и, чуть раздвинув их, стал наблюдать. Увы, Милдрэд он не увидел, зато стал свидетелем, как ее мать Гита Гронвудская премило беседовала с Эдмундом. Это была моложавая, довольно привлекательная женщина, имевшая привычку носить шаль на саксонский манер: легкая ткань покрывала ее голову и плечи, а спереди, на уровне ключиц, была собрана изящными драпировками с помощью сверкающих заколок в форме снежинок. Такими же ажурными снежинками был украшен и обруч, походивший на корону, который удерживал ткань на голове. Сама шаль была из серебристо-серого газа, в тон светло-серым глазам баронессы. Милдрэд мало походила на мать, но обеих женщин отличали непередаваемая грация и изящество. И с годами Милдрэд будет так же хороша, как и баронесса Гита. Недаром верный Юстасу тан Хорса и по сей день вздыхает по ней. Говорят, когда-то он неоднократно сватался к леди Гите, но она предпочла ему Эдгара Гронвудского. И Хорса настолько возненавидел Эдгара, что из мести готов был поспособствовать тому, чтобы Юстас заполучил его дочь. Что это и дочь Гиты, Хорса не думал. К тому же леди Милдрэд была очень похожа на отца.

Сейчас леди Гита мило улыбалась Эдмунду. Видимо, она куда-то собралась, за ней стояли несколько ее женщин и пара охранников. А вот Эдмунд, похоже, только приехал; он был в нарядном плаще и удерживал под уздцы лошадь в богатой наборной сбруе. И когда леди Гита отошла, жестом указав Эдмунду на открытую калитку, Юстас даже нервно дернул повод своего коня. К невесте приехал женишок, разрази его гром!

От резкого рывка гнедой принца вскинул голову, попятился и заржал. Леди Гита повернулась, и Юстасу ничего не оставалось, как выехать и продолжить свой путь по Стренду. Баронесса низко присела, кланяясь королевскому сыну, и он, проезжая мимо нее, милостиво кивнул. Но когда он уже миновал ее, одна из сопровождавших леди Гиту женщин сказала, осеняя себя крестным знамением:

— Точно демон. Всегда в черном и так зыркает своим недобрым глазом. Миледи, поговаривают, что встреча с Юстасом Блуаским сулит беду.

— Что за глупости, Клер! Это наш будущий король, и подобные речи можно приравнять к измене.

Она двинулась дальше, так как хотела успеть к началу вечерней мессы в церковь Святого Клемента Датского. Баронесса была очень набожной женщиной и старалась не пропускать богослужений, а вот дочери велела остаться и принять жениха. Ибо леди Гите казалось, что чем ближе становится срок свадьбы, тем старательнее Милдрэд избегает Эдмунда. Даже то, что Эдмунд отличился на турнире, не произвело на нее никакого впечатления. Зато как она восхищалась победой госпитальера! Она только и говорила о нем, расспрашивала отца об ордене Святого Иоанна, вызнавая, насколько его рыцари свободны общаться с женщинами, даже интересовалась, могут ли госпитальеры оставить свое братство, если захотят вступить в брак. Но едва Гита или Эдгар попытались выяснить, что означают эти вопросы, как девушка тут же начала отшучиваться; она говорила всякие нелепицы и все время смеялась. Милдрэд вообще в последние дни была необыкновенно весела, но и необыкновенно задумчива. Зато когда сегодня мать приказала ей отправиться на прогулку с женихом, у Милдрэд сделалось такое лицо, как будто ее хотели напоить горьким отваром из трав.

Баронесса размышляла обо всем этом во время мессы. В церкви Святого Клемента было немного прихожан. Здесь было полутемно, тихо потрескивали свечи, голубоватый дымок от ладана плыл между массивных, как столбы, подпор. Церковь была очень старая, выстроенная во времена, когда король Альфред [23]победил захвативших Англию датчан, однако позволил тем из них, кто принял христианство и женился на местных девушках, остаться в Лондоне. И эта церковь скорее походила на убежище, чем на Божий храм: узкие окна в неимоверно толстых стенах, массивные полукруглые своды, на капителях бочкообразных колонн скалились морды жутковатых драконов. Такими же искаженными масками была украшена и каменная чаша со святой водой у входа, к которой подходили верующие, макали в нее кончики пальцев и сотворяли крестное знамение. Когда по окончании мессы к чаше со святой водой приблизилась задумчивая Гита, чья-то сильная мужская рука уже опустилась в воду, а затем потянулась к ней. Гита, не поднимая глаз, слегка улыбнулась и коснулась поданной ей на пальцах незнакомца святой воды. Любезность — просто любезность. Обычно святую воду подавали, когда пытались галантно ухаживать или желали привлечь внимание. Но она уже немолодая женщина, у нее дочь на выданье. Хотя все же приятно…

Баронесса уже хотела отойти, когда негромкий мужской голос произнес:

— Здравствуй, Гита. Слава Иисусу Христу!

Удивленная баронесса увидела перед собой представительного высокого мужчину в длинной кожаной тунике и с мечом на поясе. Под полукруглой аркой выхода горел факел, и в его желтоватом свете она смогла рассмотреть, что рыцарь хоть и не молод, но еще привлекателен: длинные темные волосы с сединой на висках, небольшая ухоженная борода и усы, которые свидетельствовали о том, что он следит за своей внешностью, а глаза… темные, с пушистыми ресницами, и над ними брови — прямые и гордые. Гита была уверена, что знает этого человека, так фамильярно назвавшего ее по имени. Но не могла вспомнить.

— Во веки веков, — как и полагалось, ответила она и, обойдя его, двинулась из храма.

И тут мистрис Клер почти дернула ее за длинный рукав.

— Миледи, ну как можно быть такой неучтивой! Ведь некогда этого достойного рыцаря вы считали своим гостем и другом.

Больше она ничего сказать не успела, так как баронесса повернулась и поспешила назад. Надо же, Клер помнит его, а она…

— О, Гай, прости меня! — Гита протянула руки своему другу. — Ради всего святого… О Небо! Как же я рада тебя встретить!

Рыцарь улыбнулся.

— А я уже решил, что благонравная супруга гронвудского барона сочтет ниже своего достоинства общаться с объявленным вне закона!

Увы, Гита вспомнила, что Гай де Шампер все еще считается изгнанником и врагом короля. Но какое ей было до этого дело, если Гай когда-то оказал им с Эдгаром столько услуг [24], если он их верный друг! Просто они так давно не виделись, что она не узнала его в полутемной церкви.

Обычно по окончании службы прихожане не спешили расходиться: они собирались небольшими группами перед церковью, беседовали со знакомыми и родичами. Тем более что летний вечер был таким ясным и теплым, в воздухе с писком носились стрижи, а массивная колокольня церкви Святого Клемента еще розовела в закатных лучах солнца.

Гита и Гай стояли за столбами внешней галереи церкви, где их никто не мог побеспокоить. И все же Гай поспешил накинуть темный капюшон оплечья.

— Я сразу узнал тебя, Гита. Ты мало изменилась.

— О, Гай, ты тоже почти такой же. Даже странно, что я не узнала тебя. Сколько же лет прошло? И все же Клер вмиг распознала в тебе того красивого рыцаря, который некогда гостил в Гронвуд-Кастле и которому она некогда усердно строила глазки.

— Оказывается, Клер и поныне обращает внимание на мужчин?

— Не говори так, Гай. Клер — достойная супруга сенешаля Пенды, добродетельная матрона, и о ее бурном прошлом уже никто не вспоминает. Я даже определила ее наставницей нашей дочери. Ну а ты-то как? Как вышло, что ты в Лондоне? О, Пречистая Дева, от тебя ведь так долго не было вестей!

Гита была непривычно для нее разговорчива и все не могла насмотреться на Гая де Шампера. Пока он не прервал ее фразой:

— Простите, миледи, но мне и моему другу необходима помощь.

Глаза Гиты стали серьезными. Конечно же, он изгой. Английское рыцарство так и не приняло его в свои ряды. Но она сказала:

— Все, что в моих силах, Гай. Все, что смогу.

Приятно, когда давние друзья остаются таковыми и через годы. И Гай поведал, что он является наставником того самого госпитальера, который отличился на турнире. Казалось бы, молодой рыцарь прославился, однако есть причины, вынуждающие его не привлекать к себе внимание.

— Но, тем не менее, он это сделал, — заметила баронесса.

— Да, миледи. Молодость, неопытность, жажда успеха. Артур ле Бретон, как зовут моего подопечного, не подозревал, что его победа наделает столько шума. Но теперь встречи с ним желает сам король Стефан, что для госпитальера было бы весьма нежелательно.

У Гиты сразу возникли вопросы. Почему сей иоаннит не хочет предстать перед королем? Почему он скрылся, когда его имя у всех на устах? И как вышло, что английский рыцарь-изгой стал покровителем члена столь прославленного ордена, как братство Иоанна Иерусалимского?

Ей было неловко сразу обрушивать на Гая столько вопросов, но, к ее облегчению, он сам пояснил. Во-первых, этот молодой рыцарь во Франции был человеком императрицы. И его встреча с королем Стефаном может быть превратно истолкована покровительствующей иоаннитам Матильдой. Во-вторых, он прибыл инкогнито, чтобы не ставить в неловкое положение собратьев по ордену. К тому же Артуром ле Бретоном заинтересовались тамплиеры, которым, возможно, не понравится, что король собирается принять госпитальера, и они… Скажем так: будучи собратьями по оружию в Святой земле, в Европе оба ордена соперничают за свое влияние, а потому здесь крестоносцы могут не совсем благородно поступить с Артуром ле Бретоном. Поэтому Гай и просит, чтобы его подопечный пока укрылся у гронвудской четы… до тех пор, пока все не стихнет.

— А сейчас я со своим подопечным вынужден постоянно переезжать с места на место. Нас ищут как констебли короля, так и тамплиеры.

— Дорогой друг, я рада помочь, но я жена своего мужа, а он сам близок к ордену Храма. И вряд ли он станет утаивать от них…

— В том-то и дело, что нам с Артуром желательно, чтобы Эдгар замолвил за него слово перед храмовниками. Они не должны видеть в нем соперника, ибо молодой человек всерьез подумывает оставить орден. Он понял, что жизнь орденского братства претит его натуре. Артур намерен вернуться к мирской жизни и завести семью. Дело в том, что мой Артур влюблен.

— Ты сказал — мой Артур? — переспросила Гита.

— Да. Этот юноша дорог мне. Я настолько готов поддержать его, что даже осмелился тайно прибыть с ним в столицу. Но теперь нам непросто. Нам даже пришлось отослать его оруженосцев с конем, на котором выступал Артур, чтобы по нему нас не выследили. Последнюю ночь мы провели в Степни [25], а это место не самое изысканное и не подходящее для благородных людей.

Гита ужаснулась, услышав о подобном. О, конечно, она немедленно отправится к мужу и постарается его уговорить. Пусть и Гай пойдет с ней, ибо Эдгар наверняка обрадуется ему и не откажет в помощи. И пока Эдгар не сообщит обо всем храмовникам, они вполне могли бы укрыться у них в Монтфичере от людей короля. К тому же и епископ Генри в последнее время почти не появляется там, предпочитая проводить время в Вестминстере.

И Гита приложила столько усилий, так горячо просила за Гая де Шампера и его молодого друга, что, конечно же, сумела уговорить мужа. Эдгар даже сказал Гаю, когда тот уходил за своим спутником:

— Ни за кого иного моя жена не хлопотала бы так. Но она всегда к тебе очень тепло относилась. Знаешь, Гай, одно время я даже ревновал ее к тебе.

Но еще до того как гости прибыли в Монтфичер, с прогулки в сопровождении жениха вернулась Милдрэд. Причем раздраженная настолько, что едва выдавила из себя учтивые слова, прощаясь с Эдмундом.

— Ты излишне резка с ним, девочка, — заметил ей отец.

Но девушка продолжала кипятиться. Да знает ли отец, куда отвез ее жених? Сначала, как обычно, он пытался привлечь ее к обсуждению его рудников, потом рассказывал о свиньях в его поместье, а когда темы иссякли (между обрученными это случалось постоянно), Эдмунд предложил невесте посетить травлю медведей в Саутворке, заверив, что это презабавное зрелище. Однако когда Милдрэд насмотрелась, как разорванные медведем собаки волочат по песку свои кишки, и стала упрашивать жениха уйти, видя, что псов вновь и вновь натравливают на израненного мишку, а он ревет и рвется с цепи, Эдмунд даже не слушал ее. Видите ли, он поставил заклад, а потому ему не было дела до того, что его невесте стало дурно и что она еле выбралась из толпы. Да еще и публика там такая собирается… бррр.

Милдрэд рассказывала это отцу, когда они сидели подле обложенного камнем очага в холле Монтфичера. Вокруг них суетились убиравшие со стола слуги, которые прислушивались и посмеивались. Эдгару это не нравилось, но в Монтфичере было слишком мало места, чтобы уединиться: по сути этот особняк состоял из одного длинного высокого холла с более поздними пристройками по бокам, этаким башенкам, в одной из которых обустроился сам епископ со своими людьми, а вторую, красивую башенку с соларом [26], отвели для проживания Милдрэд. Правда, было еще помещение под скатом кровли над холлом, но оно оказалось довольно неуютным, и под вечер, когда накалялась черепичная кровля, там становилось очень душно. Поэтому барон и его дочь предпочитали нижний холл, хотя здесь трудно было уединиться и сделать так, чтобы слуги не совали свой нос в их дела.

В итоге Эдгар негромко произнес, обращаясь к дочери:

— Я догадываюсь, что ты не преминула высказать Эдмунду свое неудовольствие, Милдрэд. Хотя, будь ты мудрее, наверняка постаралась бы сдержать свой капризный норов, особенно учитывая, что ему завтра выступать в бое «моле», а это куда опасней одиночных поединков с копьями.

Милдрэд потупилась. Покосилась на слуг, гасивших в холле факелы. Теперь свет исходил только от очага, где недавно разогревали еду, да вверху, под деревянным потолком оставили так называемый ночной факел. Один из любопытных пажей все еще крутился рядом, пока барон жестом не отослал его. Милдрэд же пообещала, что завтра непременно подойдет к Эдмунду перед схваткой и пожелает ему удачи. Она хотела еще что-то добавить, но тут вошла непривычно оживленная баронесса и сообщила, что к ним прибыли. Эдгар сразу встал, но прежде чем выйти, повернулся к дочери:

— Сейчас мы пойдем в малый холл наверху. Не самое уютное место, но все же мы приказали там расположить наших гостей.

— Каких гостей? — полюбопытствовала девушка.

Ее родители заговорщически переглянулись.

— Ты помнишь Гая де Шампера, нашего дорогого друга, который помог тебе переправиться к графу Херефорду, когда принц Юстас объявил об осаде приграничных замков?

Милдрэд кивнула. Да, именно так она объяснила родным, почему ей пришлось оставить монастырь в Шрусбери и перебраться в Херефорд.

— Сейчас сэр Гай здесь, — негромко произнес Эдгар. — И будет нашим гостем, но об этом не стоит болтать, так как он так и не получил королевского прощения.

Милдрэд медленно привстала. Она помнила, что ей говорил Артур во время их встречи перед турниром, и сердце ее гулко забилось. Гай обещал за них похлопотать, и если он тут…

Сквозь бешеный стук сердца она услышала, что рыцарь прибыл не один, а со своим молодым другом Артуром ле Бретоном.

— Я знаю, — вымолвила юная леди побелевшими губами.

Ее родители переглянулись.

— Что ты знаешь?

Милдрэд пришлось собраться с духом, чтобы унять дрожь в голосе. Она машинально сняла и надела на запястье бренчащий подвесками браслет, и этот серебристый нежный звук немного успокоил ее.

— Я знаю этого Артура.

— Крестоносца?

Она посмотрела отцу прямо в глаза.

— Когда я его знала, он еще не был крестоносцем. По крайней мере, не говорил мне этого.

И не успели ее родители опомниться, как девушка едва не вприпрыжку кинулась к уводившей наверх лестнице. Им оставалось только последовать за ней.

Милдрэд, застыв на пороге верхнего помещения, смотрела на поднимавшихся с длинных скамей под скатом крыши рыцарей. В свете высокой свечи были видны их мечи на поясе, их схожие кожаные куртки… Да и вообще, они были очень похожи — один постарше, другой совсем молодой, но оба черноволосые и темноглазые, с одинаковой гордой статью.

Эдгар и Гита невольно переглянулись. Такое сходство…

Но Милдрэд уже шагнула к гостям, склонилась в приветственном поклоне, а потом повернулась к родителям. Лицо ее сияло.

— Я рада, что сэр Гай де Шампер — наш гость. Но не менее я рада, что с ним прибыл и Артур ле Бретон. Ибо этот человек оказал мне немало услуг, пока я пробиралась через охваченную войной Англию.

Она говорила быстро, чтобы из ее речи гостям было ясно, как им держаться и что они могут не утаивать. Да, продолжила Милдрэд, именно этому Артуру ле Бретону сэр Гай повелел переправить ее в Херефорд, а оттуда в укрепленный Девайзис. При этом рыцарь был учтив и заботился о ней. И она рада представить его родителям, потому что этот человек само благородство, смелость и… доброта, добавила она, не зная, какими еще эпитетами наградить мнимого крестоносца.

Поздно ночью, когда был съеден сытный ужин и гостям принесли тюфяки и подушки, а необычно разговорчивая и просто светящаяся от радости Милдрэд в сопровождении Клер удалилась к себе, Эдгар и Гита тоже отправились почивать. В тесном Монтфичере они занимали устроенную в толстой стене комнатку, по сути большую нишу, где не было окон и места хватало только для того, чтобы расположить их ложе и сундук с вещами. Дверей в комнатке-нише не имелось, и уединиться тут можно было, лишь занавесившись широкой драпировкой. Там супруги молча разделись и легли.

— Ты не спишь, жена? — шепотом спросил через время Эдгар.

— Как я могу уснуть, если я поняла, за кем столько времени так тосковала моя дочь.

Они помолчали еще немного. Из-за драпировки снизу, из холла, доносилась какая-то возня, кто-то из челяди еще разговаривал, но раздавался и громкий храп уснувших слуг, которые расположились на тюфяках, брошенных на пол. И когда Эдгар понял, что вряд ли кто поднимется на идущую вдоль холла галерею и станет подслушивать, он повернулся к Гите и сказал, что им следует все обсудить.

Они долго шептались в темноте. Вспомнили, как были удивлены, когда Эдмунд Этелинг привез к ним Милдрэд и дочь объявила, что они помолвлены. В тот день она сказала, что по доброй воле согласилась стать его невестой, но при этом упорно настаивала, чтобы венчание было отложено. Когда же Милдрэд спросили, как долго она намерена тянуть, дочь ответила: о, сколько понадобится. Ни Эдгар, ни Гита не понимали, что означает ее «сколько понадобится». Но они видели, что Этелинг, осчастливленный тем, что все же добился согласия желанной леди, готов был ждать. Тогда Эдгар решительно определил срок венчания. Гита с готовностью поддержала мужа, Эдмунд тоже согласился приехать в Лондон к положенному сроку. Одна Милдрэд была необычно молчалива и отнюдь не выглядела счастливой. Из скромности — решила тогда ее мать. Потрясение после опасного путешествия — подумал Эдгар. Но оба были рады, что их дитя наконец-то остановило свой выбор на достойном человеке. Да и проживавшие в Денло саксы ликовали; можно было даже Хорсу позвать на торжество, ведь именно он когда-то так ратовал за подобный союз. К тому же Хорса как-никак был сводным братом барона Эдгара, прижитым на стороне его отцом. Другое дело, что Хорса никогда не был другом гронвудской четы, да и Милдрэд знать о нем не желала, даже разгневалась, услышав шутки по поводу его присутствия на свадьбе.

Это возмущение девушки по поводу Хорсы было единственным сильным проявлением ее чувств. В остальном же обычно веселая и живая Милдрэд сама на себя не походила. Шли дни, недели и месяцы, а она уединенно сидела у себя, редко куда выезжала, много и горячо молилась. На попытки матери поговорить по душам дочь или отмалчивалась, или ссылалась на то, что повидала много зла и насилия и ей необходимо время, чтобы прийти в себя. И все же Гита заметила, что Милдрэд как будто кого-то ждет. Дочь интересовалась приезжавшими в Гронвуд-Кастл людьми, спешила на каждый звук трубы у ворот замка, однако сразу же, словно разочаровавшись, возвращалась к себе.

Родители тревожились: Милдрэд, нелюдимая и замкнутая, просто таяла на глазах. Вот тогда-то леди Гита и намекнула мужу, что, похоже, их девочка в кого-то безнадежно влюблена. Эдгар сначала лишь посмеялся: кто мог не ответить на чувство столь красивой, богатой и обаятельной девушки, как Милдрэд Гронвудская? Однако позже, перед самым отъездом в Лондон, барон все же попробовал поговорить со своей девочкой. Сказал, что они очень любят свое единственное дитя, желают ей счастья и хотят, чтобы она познала такую же радость в супружестве, как и ее родители. И если Эдмунд Этелинг при его несомненных достоинствах ей не по душе, если она имеет на примете иного достойного рыцаря, то они готовы выслушать ее.

— Я никогда не забуду тот ее взгляд, — шептал жене Эдгар, едва различая во мраке лицо Гиты. — Словно Милдрэд услышала что-то невозможное, что-то немыслимое, что ей горько и стыдно слышать. И твердо ответила, что поедет в Лондон и готова обвенчаться с Эдмундом Этелингом. Сказала, что это дело ее чести, ее долг. Но ведь она сама разыскала Эдмунда во время той своей поездки, сама заговорила с ним о браке. И, видит Бог, мне нравится этот союз. Мне по душе Этелинг!

— Но он не Артур ле Бретон, — так же тихо, но с нажимом произнесла Гита. — Ты видел этого рыцаря: он очень хорош собой, учтив, у него прекрасные манеры. Как же при его появлении сразу расцвела наша девочка! И я могу ее понять. Однако… Теперь мне ясно, отчего она так грустила и сама настояла на браке с Эдмундом. Крестоносец, рыцарь-госпитальер… Милдрэд не надеялась, что между ней и орденским братом Артуром ле Бретоном что-то возможно. Вот и надумала ему в отместку выйти за Этелинга.

Они помолчали какое-то время. Потом Эдгар почувствовал, как рука его жены шарит по вышитому покрывалу, ища его руку.

— Но ведь Гай сказал, что этот Артур собирается оставить орден Святого Иоанна и намерен жениться. Не для этого ли они прибыли к нам? Скажи, ты заметил, как они похожи? Может, Артур… сын Гая?

— Он ничего об этом не говорил, — холодно ответил Эдгар. — К тому же ты не понимаешь, Гита, насколько непросто рыцарю выйти из орденского братства.

— Но ведь и ты некогда оставил орден тамплиеров, — напомнила ему жена.

— У меня все было по-другому. Я был последним в роду Армстронгов, меня ждали почести и титул. Кроме того, меня поддержал на этой стезе сам магистр ордена. С этим же Артуром ле Бретоном не все ясно. Он скрывается точно беглец или преступник. Н-да, похоже, этот парень натворил каких-то дел или просто из самоуправства решил снять орденский плащ. За такое не похвалят. Это может принести немало проблем, грозит позором, опалой, разорением. Нет, не желал бы я такого супруга для своей дочери!

После довольно продолжительной паузы барон решительно добавил:

— Я дал Эдмунду слово. Их с Милдрэд помолвка освящена в церкви. Разорвать ее теперь, когда все о ней знают, когда уже созваны на свадебный пир гости, было бы бесчестьем для нас. Так что, кем бы ни был этот Артур ле Бретон, как бы ни смотрела на него наша Милдрэд, я не откажусь от принятого решения!

Баронесса ничего не ответила. Эдгар знал, что Гита никогда не пойдет против его воли. Она была хорошей женой, верной подругой и чудесной хозяйкой. Они вместе прожили много счастливых лет. Но даже она, заметив, как их взбалмошная дочь просияла при появлении крестоносца, готова была встать на сторону этого смазливого юнца. А парень действительно походил на Гая, да и Гай, как они с женой заметили, был очень привязан к нему. И Гай их друг. Однако и Эдмунд Этелинг за все это время проявил себя с самой лучшей стороны, даже на турнире прославился. Хотя и не так, как этот красавчик крестоносец, от которого млеют дамы. И все же Эдгар не станет ради какого-то сомнительного госпитальера разрушать уже продуманное благополучие собственной дочери. Нет.

Он произнес это вслух:

— Нет!

И тут неожиданно Гита придвинулась к нему и крепко поцеловала в губы. Эдгар не смог не ответить ей, обнял, запуская пальцы в длинные шелковистые волосы жены. Они вместе так долго, но все же не разучились находить упоительное счастье друг в друге. И Гита… такая достойная и сдержанная при всех, могла стать шаловливой и пылкой, когда они оставались одни. И такой ласковой, такой… бесстыдной! О, он обожал ее бесстыдство!..

Позже, когда они еще не отдышались от бурного соития и голова баронессы покоилась на сильном плече мужа, она вдруг негромко сказала:

— Пообещай, что твое «нет» не будет окончательным. Обещай, что еще подумаешь.

Эдгар улыбнулся, не размыкая век. Ну и хитрая же лиса! Соблазнила его, утомила ласками, а теперь, когда он, разнеженный и удовлетворенный, сжимает ее в объятиях, все же пробует настоять на своем. Хотя о чем она просит? Ведь пока этот госпитальер и словом не заикнулся, что имеет виды на их дочь.

Эдгар так и сказал: еще и проблемы нет. А когда Гита уже уснула, лежал в темноте и вспоминал, какими глазами смотрел этот госпитальер на их девочку. Словно сама Пречистая ему явилась.

Несмотря на то что Монтфичер был старым неуютным особняком, от него к Темзе спускался прекрасный ухоженный сад. И когда наутро баронесса пришла поторопить Милдрэд на турнир, ей сообщили, что юная леди решила прогуляться в зарослях над рекой.

Баронесса сама отправилась в сад за дочерью, прошлась по усыпанной гравием дорожке, высматривая, где может быть девушка, а когда спускалась по каменной лестнице с верхней террасы, неожиданно замерла. Ибо увидела их.

Там, на нижней террасе, виднелась красивая белокаменная беседка. Ее изящные колонны были увиты розами, и среди каскадов мелких бледно-розовых цветов проглядывали коралловые бутоны, а их опавшие лепестки покрывали ступени беседки. Милдрэд в легком светлом одеянии с распущенными волосами сидела на расположенной по кругу беседки скамье, а госпитальер в своем темном кожаном одеянии устроился на ступенях у ее ног. И все вокруг них сияло от солнечного блеска, легкий ветер покачивал завитки цветов, их тени колебались, а воздух вокруг наполнился ароматом роз и гудением пчел.

Баронесса видела, как ее дочь потянулась к госпитальеру и убрала с его лба длинные черные пряди, а он поймал ее руку, прижал ладонь к своей щеке. Гита постаралась сохранить хладнокровие, негромко кашлянула, привлекая внимание. Артур тут же поднялся и отвесил поклон. Милдрэд осталась сидеть, даже когда мать приблизилась и сказала, что ей пора собираться на турнир. Девушка как будто медлила, словно ей не хотелось уходить отсюда, из этого райского уголка, от этих запахов и гудения пчел, от рыцаря, который был создан для нее. И которого она дождалась. Теперь ее мать не сомневалась в этом.

Артур остался в беседке. Из Монтфичера до него долетали людские голоса, гомон, смех, ржание лошадей. Артура раздражал этот шум. Увы, он означал начало сборов; все были воодушевлены предстоящим турнирным боем, в котором он не может принять участие, а его Милдрэд поедет туда, чтобы с благословения родителей наблюдать за успехами своего жениха. Несмотря на то что они с Гаем были тут, в ее семье, Гай сказал, что пока не время говорить о разрыве помолвки. К тому же Артур видел, что родители Милдрэд рады Гаю, однако на него самого поглядывают озадаченно и отчужденно. Особенно отец Милдрэд. Тот, кто мог решить судьбу дочери.

Не в силах побороть бурлившее в нем волнение, Артур сбежал с террасы и взобрался на стену, окружавшую земли Монтфичер. Приливы и отливы Темзы заметно подточили ее, кладка тут разрушилась, так что залезть и усесться на ее вершине не составило труда. Он долго сидел на свежем ветру и смотрел на реку, пока его не отыскал Гай, сообщивший, что все уже отбыли.

— Конечно, — едко произнес Артур. — Им не терпится поглядеть, как отличится этот толстяк Эдмунд.

Стоя под стеной, Гай невозмутимо кивнул. Да, сегодня многие отличатся. Во время «моле» рыцари собираются в две группы, выстраиваются в шеренгу по обоим концам ристалища и ждут положенного сигнала. А потом, после сигнала, маршал — распорядитель турнира перерубает разделяющий арену канат — и всадники, взяв копья наперевес, всей гурьбой несутся навстречу друг другу. Происходит великолепная сшибка, многие падают, но те, кто удержится в седле, даже если сломают копья, вступают в схватки. И бьются, пока хватает сил. Распорядители строго следят за боем, но обычно все равно не удается избежать ранений и увечий. И тут особенно надо подсуетиться оруженосцам, которые должны следить за своими рыцарями и быть начеку, если те потерпят поражение и надо поспешно вывести их — или вынести — с арены. Конечно, бой «моле» — это не настоящая битва, но когда после конной сшибки всадники вступают в схватку, их очень трудно контролировать. Быть одним из рыцарей, сражающимся против стены рыцарей, — это нечто! Это ужас и восторг. При этом надо учесть, что сейчас в Лондоне в «моле» участвуют противники из только что примирившихся лагерей, с которых перед боем взяли клятву, что они будут сражаться только для совершенствования воинского искусства. Но, опять-таки, общий хаос, сшибающиеся и отбивающиеся рыцари, ржущие в общей сутолоке кони, пытающиеся выкрикнуть призывы командиры, звуки клинков, ворчание и рычание от усилий. К тому же правила во время «моле» весьма вольные: выбив противника из седла, победитель имеет право атаковать его и пешего, а несколько рыцарей могут напасть на одного. И тут уже надо действовать по обстоятельствам, спешить на выручку, скрываться или взывать к рыцарям из своего отряда, дабы получить помощь. Можно поступить иначе — отъехать в зону, которая считается недосягаемой для боя, скрыться за стеной маршалов-распорядителей. Но сделать это непросто. Обычно рыцаря, стремящегося передохнуть, сразу замечают, преследуют и побеждают. Усталого бойца легче свалить или заставить признать поражение. И тогда — выкуп. А это немалые деньги. Деньги и славу сулят участникам турниры. А слава дает рыцарю не меньше преимуществ, чем золото. Прославленный рыцарь становится почитаемым, его все хотят принять у себя или пригласить в свое войско.

Есть и еще одна любопытная деталь: десяти особо отличившимся рыцарям судьи раздают специальные призы. Причем обычно это женские украшения: изящные браслеты, ожерелья, серьги, роскошные пояса, головные обручи — все необыкновенно ценное, с богатой отделкой. Описание их сообщается повсеместно, так что любое такое украшение становится предметом зависти и славы. И хотя рыцарь, получивший в награду подобный приз, может его весьма выгодно продать, дабы покрыть издержки на турнир, подобное поведение не приветствуется и даже осуждается. А вот преподнести такое украшение избранной даме сердца — это почетно как для призера, так и для его леди.

Артур в конце концов не выдержал и резко перебил восторженный рассказ Гая:

— Вы рассказываете мне все это, чтобы я понял, какое я ничтожество, раз не могу участвовать в «моле»? Или чтобы уразумел, что неплохой боец Эдмунд из Девоншира обязательно отличится, получит роскошный приз и преподнесет его своей невесте? Разве после такого мы вправе просить у барона Эдгара отказаться от брака его дочери с этим саксом?

Гай неопределенно улыбнулся.

— Эдмунду надо будет очень постараться, чтобы ему повезло.

Но что Эдмунду настолько не повезет, ни Гай, ни Артур не могли и предположить.

Они узнали об этом ближе к вечеру, когда заметили прискакавшего в Монтфичер оруженосца барона, молодого Торкеля. Столпившиеся вокруг юноши слуги выглядели взволнованными. Когда Гай и Артур подошли, им тут же выложили: жених Милдрэд погиб на турнире. Надо же, сокрушались они, и это как раз за неделю до свадьбы!

Гай посмотрел на сына. Целая гамма чувств промелькнула на лице юноши: удивление, невольная радость и, наконец, растерянность. Затем он замкнулся и, повернувшись, ушел.

Гай принялся расспрашивать Торкеля, как все случилось.

Эдмунд Этелинг перед началом турнира был весел и находился в прекрасном расположении духа. Он подъехал к ложе невесты и ее родителей, голубая вуаль Милдред по-прежнему развевалась у него на предплечье. Эдмунд поведал, что хотел сражаться в отряде, который возглавил принц Юстас, однако судьи что-то напутали, и оказалось, что Эдмунд зачислен в отряд Роджера Херефордского, возглавлявшего другой отряд вместо предполагавшегося изначально графа Кента. Известно, что Кент, увы, не смог принять участие в большом бое, так как все еще не оправился после сшибки с госпитальером: у него головокружение и он неважно видит. Так что соперников Юстаса возглавил граф Херефорд. Эдмунду это не очень нравилось, поскольку он неожиданно оказался среди тех, с кем воевал в прошлом году. Но Эдгар его успокоил, сказал, что суть турниров — боевые тренировки, приобретение боевых навыков, но никак не сведение счетов.

Но на деле, видимо, не все было так, сокрушался Торкель. Ибо когда началась схватка, Эдмунду нанесли смертельное ранение. Кто это сделал, определить не удалось. Когда началось побоище, там такая пыль стояла! И это несмотря на то, что перед боем арену полили водой. Вот маршалы турнира и не смогли определить, кто победил Эдмунда. Именно победил, так как на турнирах всякое случается, и несчастный случай, приведший к смерти, вряд ли кто сочтет убийством. К тому же кроме Эдмунда на турнире погибли еще два человека, и это не считая увечий участников и раненых лошадей, хотя в правилах строжайше запрещается ранить или калечить животное. Да и людей тоже. Это ведь турнир… Всякое может случиться.

Гай с этим согласился, но про себя решил, что, видимо, молитвы его сына были истолкованы таким образом, чтобы убрать с пути соперника. Однако Гай не думал, что Артур желал такой участи незадачливому жениху Милдрэд. Он стал расспрашивать Торкеля, как к гибели Эдмунда отнеслась сама леди и ее родители, и оруженосец ответил, что сейчас они отправились в обитель Святого Бартоломью, где лекари обмывают и облачают тело Эдмунда, последнего потомка саксонской династии.

Да, невеселая участь выпала несостоявшемуся тестю Этелинга. Но об этом Гаю вечером рассказала леди Гита. Она уже успокоилась, хотя на лице женщины еще были заметны следы слез. Баронесса прибыла вместе с дочерью, которая тут же удалилась к себе и никого не принимала. Эдгар занялся предстоящим погребением. Маловероятно, что по такой жаре тело Эдмунда отвезут в Девоншир, вот барон и хлопотал, чтобы останкам Этелинга была оказана последняя честь и его погребли в Вестминстере. Королевская кровь как-никак, пусть и из побежденной династии. Еще Гита добавила, что ее мужу вызвался помочь в этом принц Юстас, за которого в прошлом году сражался тан.

Сам Эдгар вернулся поздно ночью. Они с Гаем спустились в сад, и барон сказал, что раз Милдрэд не стала женой Эдмунда, то его имущество будет передано в казну. Разрешение на погребение среди английских королей все же получено, завтра состоятся отпевание и похороны, на которые придет довольно много народу, ибо саксы, несмотря на то что они привыкли к норманнским королям, все еще хранили память о старой династии и хотели почтить последнего из нее.

— Ты разузнал, как случилось, что Эдмунд погиб? — спросил Гай.

Они сидели в той же беседке, где утром так счастливо и беспечно общались Милдрэд и Артур и где сейчас царила темень. Было новолуние, в вышине раскинулось пустое бездонное небо с мерцающими кое-где огоньками звезд. И все же летняя ночь была прекрасна. От мощной, поднимаемой приливом Темзы веяло свежестью, было слышно, как она журчит за огибающей сад стеной; время от времени долетал отдаленный крик лодочника. Аромат росистых трав и фиалок, растущих в саду, смешивался с запахом тины под стеной. А в ветвях груши соловей пел так упоительно, как будто в мире и не могло быть никаких бед.

Барон Эдгар заговорил не сразу. Сказал, что как бы он ни контролировал ход «моле», как бы ни высматривал Эдмунда в строю, но когда бой начался, очень трудно было проследить за ним в общей схватке: грохот копий, ржание лошадей, стальная лавина, схлестнувшаяся с другой стальной лавиной. Но все же в какой-то миг Эдгар рассмотрел Эдмунда. Тот как-то безучастно носился на коне вдоль дальних восточных ворот, он не держал в руках копья, но и не выхватил никакого иного оружия. Как позже понял Эдгар, он был уже мертв… или умирал. Но его безвольное тело еще оставалось в седле, удерживаемое высокими луками и застрявшими в стременах шпорами. Лишь когда Эдмунд все же упал, когда его оруженосцы пробились к своему господину и, прикрываясь большими щитами, смогли вынести его с ристалища, они поняли, что Эдмунд мертв. И все же они отнесли господина к лекарям в аббатство Святого Бартоломью. Там его раздели и осмотрели. Похоже, что Эдмунда пронзили во время первой же сшибки: копье глубоко вошло в область груди, сломав ребра, и острие вылезло наружу между лопаток, прорвав звенья кольчуги. Такой удар можно было нанести только острым оружием, и выходит, что кто-то выехал на ристалище, проигнорировав все существующие правила.

— Думаю, тебе не стоит никому говорить о своих подозрениях, — сказал Гай. — Наверняка завтра на погребение прибудут немало саксов, и лучше не возбуждать их подозрительность. Пожалуй, неплохо, что в Вестминстере не будет Хорсы. Вот кто не упустил бы случая поднять шум и потребовать дознания.

Эдгар сказал, что у него неспокойно на душе, что Хорса сейчас в Денло. Поэтому, едва будут завершены дела с похоронами, Эдгар намерен поспешить в Норфолкшир, чтобы приглядывать за своим незаконнорожденным братцем. Сделав паузу, он спросил у Гая:

— А ты, друг, куда поедешь?

Тот медлил с ответом, соображая, как в создавшейся ситуации поставить вопрос о сватовстве Артура к Милдрэд. Сейчас нельзя, но позже… Девушка все равно теперь свободна.

— По сути, Эдгар, мне некуда пока податься. Нам с Артуром просто нужен уголок, где мы сможем переждать некоторое время.

Эдгар все понял и сам предложил им погостить в Гронвуд-Кастле. Конечно, Эдгар не скроет от храмовников, что Артур ле Бретон станет его гостем, но сообщит об этом только лишь в Колчестерской комтурии, где всем заправляет его друг Ричард Гастингс, которому он может поведать о том, что Артур ле Бретон собирается выйти из рядов госпитальеров. И они вряд ли станут волноваться, что бывшийгоспитальер гостит у Эдгара Армстронга как частное лицо. К тому же у себя во владениях Эдгар — полный хозяин и только ему решать, кого звать в гости.

На другой день все отправились на похороны в Вестминстер. При отъезде Артур хотел переговорить с Милдрэд, но девушка прошла мимо, и он даже не мог разглядеть ее лицо под вуалью. Гай заметил его растерянность, но постарался успокоить:

— Лучше учись у девушки владеть собой. Нам надо выждать время, а теперь, когда твоей милой уже не угрожает поспешный брак, оно у нас есть. Нас пригласили в Гронвуд-Кастл, и все, что от тебя сейчас требуется, это понравиться ее родителям. Если сумеешь их расположить, считай, что полдела сделано. А пока что отправляйся за Султаном, которого прячут в лесу Рис и Метью. Сэр Эдгар любит добрых коней, так что тебе будет кем похвалиться перед ним. А когда пройдет положенное для траура время, мы сможем завести речи о сватовстве.

Об этом же времени думала и Милдрэд, пока стояла на отпевании Эдмунда в соборе Вестминстера. Ей было стыдно, что она чувствует облегчение и готова едва ли не благодарить Небо за то, что свадьба не состоялась. О нет, лучше бы, конечно, Эдмунд остался жив, пусть и с разбитым сердцем. Ибо едва она встретила Артура в Лондоне, как поняла, что не пойдет с таном под венец. Она была готова упорствовать и бороться. И вот она свободна. И Артур был с ней! Теперь, если их ложь удастся, она сможет воссоединиться с тем, кто ей милее всех на свете.

Грешно было думать о таком, когда священник пел над телом Requiescat [27]. Да и жаль было Эдмунда. Она вспоминала, как добр был к ней жених, терпел вспышки ее раздражения, старался добиться ее благосклонности. Но она… Даже в последний день на ристалище Милдрэд еле нашла в себе силы послать ему улыбку. И он… Заботливый, стремящийся угодить ей Эдмунд. Он оказал ей последнюю услугу, погибнув так вовремя.

Милдрэд расплакалась. Горько, надрывно, кусая губы, чтобы не разрыдаться в голос. И сквозь пелену слез не сразу различила, как кто-то склонился перед ней. Темная тень, негромкий знакомый голос, выражающий сочувствие. Но от звука этого голоса ее бросило в дрожь. Принц Юстас!

Она увидела прямо перед собой его неподвижное лицо с рубцами, устремленный на нее взгляд и едва не отшатнулась. Но сдержалась, ограничившись легким поклоном. Сквозь длинную тонкую вуаль девушка наблюдала, как он отходит, но даже когда принц удалился, еще несколько минут не могла унять дрожь.

— Хорошо, что принц почтил похороны Этелинга своим присутствием, — услышала она голос отца.

Да, ее родители стояли рядом, и Юстас не смел при них повести себя так, как он делал это раньше. Милдрэд была защищена от него. В этот миг больше всего на свете девушке хотелось надеяться, что Юстас ушел не только из храма, но и из ее жизни навсегда.

Отпевание подходило к концу. Гроб закрыли и на ремнях опустили в могилу. Милдрэд шагнула вперед и бросила на гроб букетик розмарина.

— Покойся с миром, Эдмунд.

Они покинули Лондон через несколько дней после похорон Этелинга. Барон Эдгар отбывал с многочисленной свитой, охранниками и оруженосцами, за верховыми двигались возы, где расположилась прислуга и хранилась поклажа. В одном из таких возков с удовольствием устроились Рис и Метью. Им до чертиков надоело скрываться в лесах севернее Лондона, словно каким-то преступникам, Метью наконец мог переодеться в привычное бенедиктинское облачение и, как степенный монах, явиться перед челядью барона. Теперь он устроился в одном из возов, даже понравился вознице и сам взялся править лошадьми. Рис тоже был рад расположиться на тюках с вещами и только смущенно сопел, когда его пытались задевать бойкие горничные леди Милдрэд.

Леди Гита ехала на коне подле супруга. Не часто покидавшая Норфолкшир, она скоро начинала скучать по родным местам и теперь волновалась, как там у них дома. Эдгар тоже желал поскорее вернуться. Да и Милдрэд казалось, что чем дальше они отъедут от столицы, тем скорее она избавится от чувства вины перед погибшим Эдмундом. Несмотря на то что она ехала в траурном одеянии, в такой погожий солнечный день не хотелось думать о горестном, хотелось верить в будущее, тем более что и Артур ехал с ними на своем вороном, белолобом Султане. С ним был Гай де Шампер, и присутствие этого рыцаря вселяло в девушку надежду. Она уже поняла, что ее родители считаются с ним, и верила, что ловкий Черный Волк найдет способ, как помочь им с Артуром. Пока же влюбленные ехали в отдалении друг от друга. Артур замечал, что сэр Эдгар смотрит на него, но держался невозмутимо. Сложнее стало, когда Эдгар подозвал его к себе и принялся задавать вопросы, на которые мнимому крестоносцу было непросто отвечать.

Барон интересовался, из какого рода Артур, и юноша начинал выкручиваться, скупо отвечая на вопросы о бретонской родне. Припоминая, что рассказывал настоящий Артур ле Бретон, он старался повторять его слова. Но когда Эдгар, как и некогда тамплиеры, спросил имя его туркополье, Артуру пришлось назвать первое пришедшее на ум имя, и он невольно занервничал. Хорошо, что Эдгар перевел разговор на Святую землю, и Артур в душе возблагодарил Черного Волка, который в свое время так много поведал ему о тех краях.

И все же Артур предпочел бы избежать этих разговоров, тем более что Эдгар вдруг сказал:

— Странно, сейчас вы говорили на прекрасном англо-норманнском, но совсем не как француз.

— Это потому, что я немало времени провел в Англии, милорд.

— В качестве госпитальера или как посланец императрицы Матильды?

— Как человек ее сына, — ответил Артур и перевел дыхание. По крайней мере, это было сущей правдой.

Эдгар хотел еще что-то спросить, но тут к ним быстрой рысью подъехала Милдрэд. Она издали наблюдала за напряженным разговором отца и возлюбленного и решила, что ей лучше вмешаться.

— Отец, мы будем двигаться до самого вечера или, возможно, сделаем остановку? Смотрите, вон там вполне неплохое место, чтобы немного передохнуть.

И она указала хлыстом в сторону раскидистых буков у небольшого пруда.

Они расположились под деревьями, расстелили скатерти, достали из корзин провизию, откупорили бочонок с пивом. Рис вскоре развеселил всех, заставив Гро выделывать забавные трюки, а потом взял лютню и, подсев к баронессе с дочерью, потешил их, сыграв плавную, красивую мелодию.

Перекусив, все заняли свои места, и обоз снова тронулся в путь. Но теперь Милдрэд, упредив порыв отца вновь приступить к расспросам госпитальера, сама поехала рядом с ним, болтая о всякой всячине. Артур же благоразумно отстал и двигался в середине кавалькады, по привычке проводника отмечая все вокруг.

Старая римская дорога, по которой они ехали, была довольно оживленной, мимо то и дело проезжали всадники, двигались телеги и возы, попадались группы пешеходов. В отличие от Западной Англии, где постоянно шли войны, здесь никто не страшился встретить путников, крестьяне продолжали работать на полях, пасшие свиней или коз деревенские подростки, наоборот, старались приблизиться, желая рассмотреть проезжавший кортеж. Когда же на пути попадались селения, никто не начинал бить тревогу, все было просто и обыденно: долетал звук ударов из кузницы, слышался людской гомон, кудахтали куры и ворковали голуби, а стиравшие у запруд белье поселянки даже лукаво улыбались проезжавшим мимо всадникам.

Молодой оруженосец Торкель не преминул сказать Артуру:

— Ты заметил вон ту кудрявенькую, у которой так высоко подоткнуты юбки и такие пухлые ножки? О, да с кем я говорю! Ты же почти храмовник!

Сам Торкель не упускал случая затронуть по дороге то одну, то иную из встречных поселянок. Он был весьма пригож собой, круглолицый, с вьющимися русыми волосами, ловкий и статный. К тому же Торкель был высокого мнения о себе и с важностью поведал ехавшему рядом Артуру, что он происходит из хорошего рода, что у него имеется богатая усадьба Ньюторп, но после того как его мать вторично вышла замуж и родила супругу целый выводок ребятишек, она посчитала, что старшему сыну будет неплохо стать оруженосцем в Гронвуде, дабы однажды он получил рыцарский пояс и смог привести в дом знатную жену.

Ближе к вечеру Эдгар выслал вперед людей, чтобы заранее позаботиться о хорошем ночлеге — многие придорожные харчевни совсем не годились для благородных дам. В итоге они остановились в большом цистерцианском монастыре, где Артур рассчитывал уловить момент для разговора с Милдрэд, однако девушка поспешила удалиться, хотя и послала ему долгий нежный взгляд. Юноша же удостоился беседы с леди Гитой. У Артура сложилось впечатление, что баронесса благосклонна к нему, поэтому с готовностью отвечал на все ее вопросы, рассказал, как сэр Гай жил в Уэльсе, поведал о его жене, и леди Гита посокрушалась, узнав, что Гай потерял недавно родившегося сына. То, что у Гая есть две незаконнорожденные дочери, не показалось ей существенным, и она спросила, кому же перейдет наследство после рыцаря? Похоже, ее это особенно интересовало, она испытующе смотрела на Артура, но не успел он ответить, как баронесса задала совсем иной вопрос: если Артур ле Бретон решил оставить орден, дабы вступить в брак, то есть ли у него уже на примете невеста? При этом Артур непроизвольно посмотрел на дверь, куда удалилась Милдрэд. Правда, он тут же спохватился, стал что-то говорить, но неожиданно запнулся под ироничным взглядом леди Гиты. Однако она ничего не сказала ему, просто улыбнулась и пожала руку. А когда ушла, Артур еще какое-то время стоял на крыльце монастырского странноприимного дома, с радостью понимая, что у него появилась союзница.

Чего нельзя было сказать об отце Милдрэд. Ох уж эти отцы! Как же они пекутся о чести своих дочерей! Артур заметил, что Эдгар всякий раз оказывался рядом, как только юноша подъезжал к облаченной в траурные одежды Милдрэд. И так было всегда до того дня, пока Эдгару не пришлось оставить обоз. Перед отъездом он подозвал Гая де Шампера и сказал:

— Мы приближаемся к Колчестеру, где, как я говорил, расположена комтурия храмовников. Мне придется заехать туда как по своим делам, так и для того, чтобы сообщить, что к моей свите примкнул рыцарь-иоаннит.

Гай понимающе кивнул. Что касается Артура, то он, едва барон отбыл, почувствовал явное облегчение. Тем более что леди Гита сама попросила молодого рыцаря догнать уехавшую вперед Милдрэд и охранять ее. Девушка же, заметив, что Артур ее нагоняет, тут же пришпорила свою вороную лошадку. Юноша настиг ее только в отдаленной придорожной роще, где они, скрытые за ветвями деревьев, склонились друг к другу в седлах и стали упоенно целоваться.

— Ты мой, — шептала Милдрэд между поцелуями.

— Да, кошечка, я твой без остатка. И все сделаю, чтобы мы всегда были вместе!

Они дождались подтягивающегося обоза, поехали впереди, негромко переговариваясь, или просто молчали, переполненные своим счастьем.

Опять ночевка, а затем снова в путь. Молодые люди теперь не разлучались. Метью и Рис, поглядывая на них, шептались, перейдя на валлийский: по всем приметам выходило, что их ловкий приятель все же сумеет добиться своей саксонки. Наблюдали за влюбленными и иные члены свиты. А строгая Клер даже обругала Торкеля, когда тот стал говорить, что любой орденский рыцарь забудет свои обеты, когда ему строит глазки такая красотка. Вот Клер и высказала Торкелю, чтобы не болтал лишнего. Сам еще недавно то и дело крутился вокруг молодой госпожи, а теперь… Теперь просто завидует! Вот уж Клер пожалуется на Торкеля его матушке Элдре!

Самим же влюбленным не было никакого дела до всех этих пересудов. Они словно плыли в упоении своего счастья и не рассуждали по поводу того, что пока ничего не решено. А еще они верили, что созданы друг для друга, верили, что само Провидение поможет им.

Мир вокруг был прекрасен. Легкие ночные дожди оканчивались с рассветом, и целыми днями светило нежаркое июньское солнце. Воздух благоухал ароматами цветущего льна и мальвы, был наполнен жужжанием пчел, собирающих мед на красно-белом ковре из клевера. На реках и озерах можно было увидеть лебедей, отражающихся в зеркальной воде, неподалеку от селений шумели колеса водяных мельниц, издали долетал благовест колоколов.

После остановки в аббатстве Бери-Сент-Эдмундс путники свернули с большого тракта на дорогу к Гронвуду и прибыли туда на закате, когда все окрест сопровождалось игрой цветов от желтого до оранжевого и пурпурного. Теплые блики сумерек уже скользили по глади речки Уисси и поверхности рва, окружавшего замок, отражались на светлых стенах цитадели, на скатах крыш и на лицах высыпавших встречать их людей.

Артур с интересом огляделся. Конечно, Милдрэд рассказывала ему о Гронвуде, но все же он не ожидал увидеть такую мощь, такое оживление и ликование, царившие вокруг. Они проехали через раскинувшийся вокруг Гронвуд-Кастла городок, и всюду слышались приветственные возгласы. Миновали мост и мощный барбакан [28], проехали внешний двор, и наконец копыта коней зацокали по плитам внутреннего двора.

Когда они спешивались, в многоголосье собравшихся людей можно было различить и взволнованные речи. Кто-то спросил, отчего они прибыли раньше положенного срока, причем юная леди явилась не с женихом и вся в черном. Пока баронесса обращалась к собравшимся с приветственной речью, весть о том, что жених Милдрэд погиб на турнире, уже разошлась среди челяди. А одна толстая старуха даже довольно громко заметила:

— Неладно это. Что же, нашей леди теперь всю жизнь ходить в трауре по женихам? Того и гляди люди скажут, что она несет смерть своим избранникам.

Леди Гита даже запнулась и гневно взглянула на говорившую. Но поняла, что подобный слух и впрямь может распространиться, а людям рты не закроешь.

Что касается Милдрэд, то ее куда больше воодушевили разговоры молоденьких служанок, успевших рассмотреть, какой красавец приехал в свите леди, и решивших, что наверняка у него что-то намечается с их хозяйкой. Ведь все заметили, как он поспешил снять ее с седла.

На другой день в Гронвуд прибыл барон. И перво-наперво спросил, где его дочь.

— Она поехала показать Артуру ле Бретону усадьбу Незерби, — пояснила леди Гита. И добавила с неким вызовом: — Я сама им это позволила!

Позже барон переговорил с Гаем.

— Я поведал тамплиерам, что в моем замке будет гостить бывший иоаннит. Их это не особенно взволновало, поскольку они учли, что он и впрямь снимет орденский плащ и не прислан распространяться всюду о своем ордене.

— Да уж поверь мне, так все и есть, — усмехнулся Гай.

Милдрэд с Артуром вернулись ближе к вечеру. Эдгар с неким удивлением взирал на свою одетую в траур, но необычайно оживленную дочь. Да и ее спутник выглядел просто сияющим. Молодые люди почти не расставались, болтали, смеялись чему-то, а вечером в соларе просидели за партией в шахматы. Когда позже Милдрэд пришло время удалиться, Артур тоже поспешил откланяться. И все бы ничего, но немного погодя барон распахнул окно и, выглянув наружу, был неприятно поражен: на крепостной стене прогуливалась парочка — его дочь и Артур.

— Что все это значит? — Он указал Гаю и жене на молодых людей, которые, держась за руки, брели по зубчатой куртине [29]. — Что станут говорить о них люди?

— Разве они ведут себя предосудительно? — Гита с улыбкой смотрела в окно. — Ты только погляди, какая ночь, Эдгар! Какой воздух!.. И молодой месяц светит с неба.

Лицо барона оставалось суровым.

— Наша дочь только что потеряла жениха. Она обязана год носить по нему траур, прежде чем снова начнет морочить головы поклонникам.

И тут его обычно такая покладистая супруга вспылила.

— Опять год траура? Эдгар, опомнись! Милдрэд уже восемнадцать! Может, тебе хочется, чтобы твою дочь считали перезревшей невестой? Того и гляди пойдет весть, что с наследницей Гронвуда что-то не так. И люди станут говорить, что Милдрэд сопровождает злой рок и она приносит гибель любому, кто к ней посватается.

Эдгар, опешив, уставился на жену. Что за глупости? Кто осмелится опорочить гронвудскую красавицу? Да и на рынке невест Милдрэд по-прежнему будет считаться одной из самых завидных партий. Но при условии, что ее репутация останется незапятнанной.

— Сэр Гай, — довольно сурово обратился барон к своему гостю, — боюсь, что вашего молодого друга не научили сдержанности в присутствии юных леди. Вам бы следовало переговорить с ним и научить его учтивости.

— Мой Артур достаточно хорошо воспитан, чтобы честь леди не пострадала. И я не вижу вреда, если эти двое, так приглянувшиеся друг другу, и далее будут общаться. Ибо они влюблены, разве вы не видите? А я желаю счастья нашим детям.

Все. Это было сказано. И сначала Гита, а потом и Эдгар повернулись и удивленно посмотрели на Черного Волка.

— Наши дети? — переспросил барон. — Вы намекаете, что этот госпитальер ваш сын?

Они переглянулись с женой, и Гита сказала:

— Вообще-то, мы с мужем подозревали нечто подобное. Не так ли, Эдгар?

Гай как-то смущенно улыбнулся. Он отошел к столику, где остались расставленные молодыми людьми шахматы, взял фигурку белого ферзя и стал теребить ее, невольно выдавая этим свое волнение.

— Говорите, заподозрили, что Артур мой? А вот я, к своему стыду, долго не догадывался об этом.

Гай рассказал, как Артура подбросили младенцем в приют для подкидышей в Шрусбери, когда он сам еще был изгнанником в чужих краях. Тогда за ним охотились люди старого короля Генриха и за его голову была назначена награда. Эдгар и Гита помнили то время, ибо именно в тот момент он, изгнанник и беглец, появился в Денло [30]. Позже Гай отправился в графство Шрусбери, оттуда — в Уэльс, где сошелся с валлийцами и попытался отвоевать свои земли. Он и понятия не имел, что в аббатстве в Шрусбери растет его сын. А вот сестра Гая Риган, принявшая при пострижении имя Бенедикта, уже тогда обратила внимание на этого ребенка, который так был похож на ее брата. У женщин особое чутье на это. Вот почему она взялась опекать Артура, а позже постаралась свести его с братом. Но если Гай и проникся симпатией к смышленому пареньку, то все намеки Бенедикты вызывали у него одно лишь глухое раздражение.

— Но Риган не сдавалась, — продолжал рыцарь, глядя на внимательно слушавших его Эдгара и Гиту. — И недавно она выведала, что Артур все же мой сын. Причем привела такие доказательства, против коих я не мог возразить.

Гай не стал уточнять, какую жизнь вел все эти годы Артур, — незачем им знать о бродяжничестве его сына. Поэтому, все так же перебирая фигурки на шахматной доске, Гай сказал о том, что уже сообщил надежным людям в Уэльсе, что Артур его сын. Ибо в том краю не имеет значения, законнорожденный наследник или нет, главное — чтобы отец признал его своим, и тогда все его имущество, а также имя переходят указанному продолжателю рода.

— Я по-прежнему изгой в Англии, — говорил рыцарь Черный Волк, — но в Уэльсе я уважаемый человек и имею хорошее состояние. К тому же, если однажды Генрих Плантагенет сможет заполучить корону, у меня появится шанс отсудить свои приграничные земли. Но в любом случае мое родовое имя унаследует Артур. Конечно, если возвысится Плантагенет, это будет проще сделать, учитывая, что Артур был его приближенным и находился в милости. Но даже если Генрих Анжуйский откажется от прав на английскую корону, то мой сын однажды смело назовет себя именем моего рода. А род наш древний и уважаемый. Мой дед Юон де Шампер получил свои владения за службу Вильгельму Завоевателю, и отныне мы зовемся господа де Шампер, владельцы маноров Тависток, д’Орнейль и Круэл. И все это я завещал Артуру, как и свои валлийские усадьбы. Ну, за вычетом приданого моим дочерям.

Он повернулся и посмотрел на Эдгара и Гиту.

— Конечно, все это еще спорные земли, но кровь-то у моего сына благородная. И он искренне любит вашу дочь. Да и девушка неравнодушна к Артуру. Артуру де Шампер! — добавил он с гордостью. — Поэтому от его имени я хочу просить у вас руки Милдрэд Гронвудской из рода Армстронгов. Вы не потеряете достоинства, если не станете противиться привязанности своей дочери и моего сына!

Произнеся все это, Гай бурно задышал, и было видно, что он сильно взволнован и с нетерпением ждет их решения.

И тут Гита спросила:

— А кто же его мать?

Даже в золотистом свете свечей стало видно, как побледнел Гай.

— Вы поняли, что Артур — мое незаконнорожденное дитя. И та, что произвела его на свет, не моя супруга, никогда не была и не могла ею стать. Ибо она замужем. Да и род ее столь высок, что нас ничего не могло связать, кроме пылкого чувства. Не будь этого чувства, эта леди никогда бы не снизошла до меня. Но ее кровь… Благородная кровь, столь высокая, что она возвышает даже того, кто имеет положение бастарда.

Он опять стал передвигать фигурки на доске, волнуясь и не осмеливаясь досказать начатое. В итоге его рука так дрогнула, что он смел половину шахмат с доски на ковер, посмотрел на разбросанные фигурки, но не спешил их поднимать.

— Матильда, — произнес он негромко. — Императрица Матильда. Но тогда… Когда мы любили друг друга, она звалась еще и графиней Анжуйской.

Эдгар и Гита пораженно молчали, и в покое стало совсем тихо, только легко, как шелк, потрескивали свечи в высоких шандалах.

Наконец барон сказал:

— Я припоминаю какие-то слухи, что ты опозорил графа Анжу и он потребовал от короля Генриха твою голову. Так вот в чем была причина… Но как, ради всего святого, удалось скрыть подобное, когда Матильда всегда на виду и за ней следят столько глаз?

Гай как-то устало склонился над шахматным столиком, опустил голову на руки. Когда заговорил, голос его звучал глухо:

— Поэтому я и не мог предположить, что Артур мой, ибо связь у меня была только с императрицей, супругой Анжу. Правда, ведь и я слышал сплетни, что вроде Матильда родила бастарда, который вскоре умер. Но тогда мне это казалось нелепицей. Чтобы Матильда, замужняя дама, императрица, графиня, наследница престола — и смогла тайно родить?.. Но оказалось, что она особенная. И может все!

Гай вскинулся, глаза его засияли. Он словно забыл, что говорит с людьми, поддерживающими врагов его возлюбленной. Однако они не прерывали его, и Гай не стал таиться.

Это все его сестра. Как он говорил ранее, Риган всегда подозревала, что Артур их с Гаем родня. И когда она узнала, что юноша потерял голову и сердце от любви к прекрасной Милдрэд, решила сама во всем разобраться. Для этого ей понадобилось разрешение на отъезд, и она, покинув свою паству, уехала за море. Риган, когда-то давно бывшая фрейлиной императрицы, с превеликим трудом добралась до города Анжер и добилась встречи с последней. Но оказалось, что с тех пор как Матильда доверяла ей, прошло слишком много времени. С Риган она держалась холодно и отчужденно, а когда аббатиса стала делать некие намеки, то просто не пожелала ее слушать.

— Может, в этом была и моя вина, — рассказывал Гай. — Я ведь сопровождал императрицу, когда она совершила свой побег из оксфордского пленения. Тогда все было слишком сумбурно и сложно, но помнится, что Матильда с каким-то особым интересом осведомилась: есть ли у меня дети? Почему она не спросила напрямик? Увы, с тех пор как мы потеряли голову от любви, прошло слишком много времени, многое изменилось, Матильду обуревали иные заботы и… И она… уже любила другого человека. Бриан Фиц Каунт из Уоллингфорда занимал все ее мысли. Он и ее война за корону. Но все же Матильда спросила о моих детях. Помнится, я сказал, что имею двух внебрачных дочерей. А она все уточняла, есть ли сыновья? Но я не придал тогда значения ее вопросу. Отшутился, что, дескать, еще достаточно в силе, чтобы заиметь наследника. Императрица заметно расстроилась, но больше не стала допытывать меня. Лишь сказала, что, видимо, так было суждено. И словно потеряла ко мне всякий интерес. Еще бы, ее ведь уже ждал Уоллингфордский Бриан!

Гай произнес это с нескрываемым отчаянием. Супруги переглянулись. Они поняли, что Гай всю жизнь любил только одну Матильду, высокородную, но недосягаемую для него женщину. И эта любовь и поныне заставляла его страдать.

— Но разве Матильда сама не ведала, где ее сын? — осторожно спросил Эдгар, когда молчание Гая затянулось.

Тот перевел дыхание. И поведал все.

Оказывается, сколько бы Риган после своей встречи с императрицей ни пыталась добиться еще одной аудиенции, ей постоянно отказывали. А ведь она хотела предъявить Матильде алмазный крестик, который был на подброшенном в приют ребенке, и рассказать о судьбе малыша. Поистине упорству Риган, ее преданности Артуру можно только позавидовать. Но императрица не желала больше касаться этой темы, как и не желала вести речи с сестрой человека, ради любви к которому когда-то поступилась своей честью. Риган рассказала, как она ездила за двором Матильды, как ее гнали, но она, сильно поистратившись в пути, все же не отступала. Было в ее разговоре с императрицей что-то такое, что казалось недосказанным, чего та решительно не желала касаться. И это давало сестре Гая надежду. Наверное, она рано или поздно смирилась бы, но, видимо, ей слишком хотелось добиться цели, и Господь откликнулся на ее молитвы.

Нет, с Матильдой ей так и не довелось больше свидеться, однако как-то, уже в Ле-Мане, Риган заметила одна из придворных дам императрицы. Некогда они обе состояли в ее штате, и сия дама — звали ее Ивета де Кемвилль — узнала былую наперсницу, увидела жалкое состояние той и приняла ее к себе на постой. Ивета де Кемвилль все еще входила в окружение императрицы, была обеспеченной и довольной своей жизнью особой. Уже овдовев, она неплохо жила в Ле-Мане, и если ее что-то не устраивало, так это скука. Поэтому она была даже рада встретить знакомую из прошлого, они подолгу беседовали, причем облагодетельствованная за долгую верную службу Ивета жила в роскоши, пристрастилась к вкусной еде и вину… Именно благодаря излишнему пристрастию к этому напитку она как-то и проговорилась. Сначала она выспрашивала у Риган о брате, вспомнила, как Матильда настолько им увлеклась, что сделала своим любовником. И забеременела от него. Но тогда уже разразился скандал из-за Гая, и рыцарь вынужден был скрываться, а Матильда с двумя верными служанками — самой Иветой и еще одной дамой — под видом богомолья отбыла в один из уединенных английских монастырей, где втайне разродилась младенцем мужского пола. По ее приказу ребенка отправили в графство Шропшир, чтобы передать мальчика отцу. Но что-то там у них не сложилось, и в итоге никто не ведал, куда запропастился малыш.

Ивета, захмелев, призналась, что первое время Матильда очень сокрушалась, что не может отыскать ребенка, но потом у нее родились сыновья от супруга, жизнь пошла своим чередом, и она постаралась позабыть тот досадный инцидент, порочащий ее честь. Однако те милости, что императрица расточала Ивете, были связаны именно с тем, что та доказала верность госпоже в столь трудное для нее время.

— Представляете, что почувствовала моя сестра, услышав подобное? — Гай повернулся к внимательно слушавшим его супругам. — Все сходилось. И по срокам, и по деталям. А таковой деталью является нательный алмазный крестик, какой был на подкидыше Артуре. Когда Риган показала его захмелевшей Ивете де Кемвилль, та сразу узнала его. Сказала, что Матильде подарил его отец, король Генрих, и она потом велела сделать себе такой же. Теперь его носит старший сын императрицы Генрих Плантагенет. Ивета даже удивлялась, откуда такой же крестик у Риган. Ибо именно его надела на шею бастарда Матильда, прежде чем велела унести малютку.

На другой день сия дама раскаивалась в своей пьяной откровенности, умоляла Риган забыть их разговор, чего-то боялась и даже призналась, что она и жива-то до сих пор лишь потому, что столько лет хранила все в тайне. Аббатиса пообещала молчать и сумела успокоить подругу, сообщив, что немедленно возвращается в Англию. Но как только Риган переплыла Канал, она спешно приехала ко мне в Уэльс и все рассказала.

Гай умолк. Молчали и его слушатели. Наконец Гита тихо спросила:

— А Артур знает?

Гай отрицательно покачал головой. Потом встал и приблизился к сидевшим в нише окна супругам.

— Я прошу вас ничего не говорить ему. Для всех мой сын должен оставаться рыцарем ле Бретоном. Однажды я ему все поведаю. Но пока… Вы же понимаете, кто его мать… И я рассказал вам это, несмотря на то что вы союзники короля Стефана, лишь потому, что верю в вашу честь, которая не позволит вам разгласить эту давно поглощенную временем тайную историю. Ведь это вопрос доброго имени дамы!

После раздумья Эдгар спросил, когда Артур вступил в орден Святого Иоанна, которому покровительствует Матильда, и не догадалась ли она, кто сей молодой рыцарь? Гай поспешил заверить, что не догадалась, да и Артур по большей части общался с принцем Генрихом. По сути так оно и было. Даже после своих признаний Черный Волк не спешил сообщать щепетильному в вопросах чести Эдгару, что Артур имеет к госпитальерам не более отношения, чем он сам. Особенно теперь, когда Эдгар хлопотал об отставном госпитальере перед храмовниками. Да, барон должен видеть в Артуре лишь рыцаря, равного по крови и положению его единственной дочери. Может, они с Артуром потом и сознаются в своем обмане. Но это будет позже, когда все уладится.

Эдгар отвернулся к окну. Снаружи порой долетали звуки ночи: отдаленный крик совы, голоса перекликающихся на стенах замка стражников.

— А эти все еще гуляют. И ночь им не ночь, — произнес он, заметив свою дочь и сына Гая, медленно прохаживающихся вдоль зубчатого парапета стены.

Эдгар догадывался, что именно по воле Милдрэд молодой рыцарь остается с ней. Вряд ли бы юноша осмелился на такое, а вот Милдрэд всегда была своенравной. Она часто прикидывалась покорной, но при этом умела настоять на своем. И Эдгар поощрял в ней это умение. Милдрэд слишком знатна и богата, чтобы находиться у кого-то в повиновении. Когда Эдгар узнал, что с его девочкой непочтительно обошлись в доме предназначенного ей в супруги Роджера Херефордского, он сразу решил, что не такой муж нужен для Милдрэд. Может, поэтому и дал согласие на ее обручение с Этелингом, ибо видел, что с таким супругом Милдрэд останется госпожой в своих владениях. Но было и еще кое-что; Эдгар даже самому себе не признавался, что втайне ревновал свою единственную обожаемую девочку к любому, кто бы ни стал ее мужем. Но дочери все равно вырастают, и их привязанность к отцам переходит на иного мужчину. Эдгар же хотел всегда оставаться для своей малышки единственным. Поэтому спокойно свыкся с мыслью, что Милдрэд не любила Эдмунда. Привыкнет, думал он, но именно отец всегда будет первым в ее сердце. Однако он ошибся, ибо Милдрэд уже тогда была влюблена. Гита первая поняла это. И вот этот возлюбленный дочери появился. А Милдрэд стала такой, какой никогда не была ранее: безмерно счастливой.

Это была потаенная отцовская ревность. Эдгар сам стыдился ее и убеждал себя, что если желает для дочери счастья, то должен ответить согласием Гаю. Гай — его друг, давний и верный, они с Гитой многим ему обязаны. И разве не счастье, что их дети нашли и полюбили друг друга, разве не замечательно, что они могут породниться с таким славным человеком, как Гай де Шампер?

Но Эдгар всегда был практичным и рассудительным человеком. Он понимал, что если сын Гая и его дочь станут парой, то при власти Стефана им придется содержать себя только за счет приданого невесты. Более того, молодой человек даже не сможет дать жене своего истинного имени. С ее рукой он получит титул барона Гронвудского, но пока она будет называться просто Милдрэд ле Бретон. Не самое почетное имя для его девочки. Однако пути Господни неисповедимы, и если по воле Провидения корона Англии однажды перейдет к Генриху Плантагенету, гронвудская леди, возможно, несказанно возвысится. Но кто способен предвидеть грядущее?

Опершись локтями о колени и закрыв ладонями лицо, Эдгар погрузился в размышления. Но вот он поднял голову и увидел, как пристально и взволнованно смотрит на него Гай.

— Во имя Бога, Эдгар, дай свое согласие! Сделай счастливыми наших детей!

Гита тоже выжидающе смотрела на мужа. Она не станет перечить любому его решению, но не думает ли она… Некогда Эдгар ради высокого положения избрал не ее, а куда более знатную особу [31]. И тот брак был полной противоположностью союзу, какой он познал, сочетавшись с Гитой, которую любил. Возможно ли, чтобы он не желал подобного счастья своему ребенку?

Эдгар резко поднялся и решительно вложил свои руки в ладони Гая де Шампера.

— Во имя Бога! — ответил он.

Глава 6

День в Гронвуд-Кастле начинался с раннего пения петухов. Потом страж на башне протяжно трубил в рог, возвещая приход утра.

Дочь гронвудского барона обычно не вставала в такую рань, ибо сейчас только начинали растапливать печи, а ночевавшая внизу дворня неспешно пробуждалась и приступала к уборке. Но даже в полусне юная леди начала улыбаться. Ведь этот день — как и каждый предыдущий и каждый последующий — стал для нее поводом для радости. Она засыпала и просыпалась с этим ощущением. Оно было таким же ясным и сияющим, как проникавшие в окно ее покоев лучи солнца. Милдрэд не запахивала занавески вокруг ложа, солнечный свет постепенно достигал ее, и девушка просыпалась сияющая и светлая, как и наступавший новый день.

Сбросив расшитое покрывало, она рывком соскочила с постели и, как была в одной рубахе, босиком подбежала к окну.

Внизу, во дворе замка, еще таился сумрак, но зубчатые парапеты стен Гронвуда уже озаряло солнце. Слышался людской гомон, на куртинах замка сменялась стража, издали веял теплый летний ветерок. Мир был прекрасен. Мир был полон счастья. Счастье, счастье, счастье — вот что ощущала Милдрэд Гронвудская с того самого момента, как отец объявил, что согласен на ее обручение с рыцарем Артуром ле Бретоном.

Милдрэд не смущало, что на пути к ее браку вставала эта ложь — рыцарское звание ее возлюбленного бродяги. Да и сэр Гай уверил, что он объявит Артура своим наследником, передаст ему свое состояние. Все остальное будет зависеть от самого Артура. Но в нем Милдрэд не сомневалась. Этот плут добьется своего, он обещал ей это, да и сам не захочет разочаровать будущих тестя с тещей. И Милдрэд радовало, что у ее избранника сложились столь теплые и дружеские отношения с ее родителями. Барон и баронесса с каждым днем убеждались в многочисленных талантах Артура, а сам он, впервые обретя семью, был тронут их благосклонностью и делал все возможное, чтобы их расположение только крепло.

С утра они все собрались на раннюю мессу в замковой часовне. Эдгар приветливо потрепал мнимого госпитальера по плечу, леди Гита улыбнулась, когда тот поцеловал ей руку. Все стали перед распятием: Милдрэд — подле своих родителей, Артур — между Гаем и сенешалем Пендой, — и капеллан начал читать молитву. И все же взгляды молодых людей то и дело встречались, и девушка не могла сдержать улыбку, когда Артур незаметно посылал ей воздушный поцелуй. Это мог заметить только стоявший у алтаря капеллан отец Джордан, но он отвел глаза, стараясь сохранить достойное выражение лица. Ибо даже он не пенял этой одетой в черные одежды юной деве, которая не пыталась углубиться в молитву, а то и дело косилась в сторону жениха.

Было решено, что, дабы соблюсти приличия, Милдрэд еще пару месяцев будет ходить в трауре, и только после этого состоится оглашение ее помолвки с рыцарем Артуром. Венчание же, по общему согласованию, должно состояться после Рождества Девы Марии — восьмого сентября. И хотя до указанного срока полагалось не распространяться по этому поводу, все в замке догадывались, что ждать момента, когда зазвучат свадебные колокола, осталось недолго.

После мессы присутствующие стали спускаться в зал. На повороте винтовой лестницы Артур умудрился обойти Гая и поймал ручку своей невесты.

— Ты сегодня словно солнышко! Даже в своем траурном покрывале.

— Фи, сэр. И это все, что вы можете сказать о моей красоте? Неважный вы трубадур, если не находите более нежных слов для дамы сердца.

Юноша не успел ответить, так как они уже оказались на лестничной площадке над залом и были у всех на виду. Но пока они спускались по ступеням, Милдрэд бросила на Артура лукавый, манящий взгляд. О, как же ей нравилось его дразнить! Теперь, когда она знала, что он принадлежит ей… а она ему… даже присущая ей ранее девичья стыдливость отступила. Ей хотелось быть с ним чаще и ближе… и чтобы он много чего себе позволял.

Артур заметил эту перемену в своей милой. Она сводила его с ума, но он должен был сдерживаться, ибо, облеченный доверием ее родителей, не смел да и не хотел переступать черту, какая полагалась в отношении обрученных в преддверии брака. Поэтому, когда все расселись на возвышении за столом, Артур был вынужден переключить свое внимание на одного из гостей барона, пожилого тучного Бранда, и слушал, что тот говорил о своих богатствах — мельницах, заливных лугах, отарах овец. Артур думал, каково этому толстяку похваляться тут, в замке, где все так роскошно и полно стремления сделать свою жизнь богатой, уютной и представительной.

Юноша поднял глаза к высокому голубому своду над залом с рисунком из золотых звезд, напоминавшему ночное небо. Стыки свода соединяли позолоченные, украшенные резьбой нервюры [32]. Все это было великолепно и походило на храм, и даже легкая копоть от каминов и факелов не могла погасить сияние неповторимой красоты. К тому же благодаря высокому тройному окну с одной стороны донжона [33]освещения в зале хватало почти до вечерней трапезы. Поэтому с наступлением летних дней здесь не зажигали камины — их было два, больших, выступавших у стен по бокам зала и расположенных один напротив другого. Колпаки-вытяжки каминов были украшены гербом лорда Эдгара — алой лошадиной головой на светлом фоне.

Такая же эмблема красовалась на больших щитах, развешанных на стенах. Щиты эти имели каплевидную форму и были столь велики, что Артур решил, что ими неудобно пользоваться даже коннику. Однако ему пояснили, что щиты эти скорее парадные, охрана использует их в особо торжественных случаях, когда в Гронвуд-Кастл прибывает некое значимое лицо. Тогда стражи выстраиваются в приветствии, удерживая их перед собой для внушительности. Однако щиты эти применяют и во время гронвудских турниров, сдерживая с их помощью наиболее ретивых зрителей, дабы те в пылу не выскочили на арену.

Кроме щитов, стены украшали и длинные тканые гобелены, на которых были вытканы различные картины из мирской жизни: охота, пахота, конный гон — или же турнирные сцены, напоминающие о тех ристалищах, какие бывали в Гронвуде. Приятно было разглядывать эту вышивку, сидя за длинными столами, расставленными вдоль зала. Эти столы были предназначены для не очень знатных гостей барона и челяди. Главный стол стоял на возвышении напротив входа в донжон и был покрыт прекрасной скатертью. Это был единственный стол с ножками, в то время как нижние столы представляли собой всего лишь уложенные на козлы столешницы, которые после трапезы протирали и устанавливали вдоль стен, отчего в зале сразу становилось много места, ибо тут не только трапезничали — тут жили, отдыхали, ожидали приказов, а по ночам спали, разложив тюфяки и овчины прямо на покрытом тростниковыми циновками полу.

Обычно в Гронвуде всегда бывало несколько гостей, и леди Гита с дочерью следили, чтобы тех хорошо приняли, расположили их свиту, а самих усаживали на полагавшиеся им места и развлекали беседой. Слуги несли к столам все новые кушанья, сверху, с деревянной галереи, доносилась негромкая музыка, снизу долетал гомон и смех, было слышно, как взвизгнула служанка, которую притянул к себе на колени один из ратников барона. Но на него тут же прикрикнул сидевший неподалеку Метью и потребовал отпустить девицу. Этого облаченного в сутану богатыря в Гронвуде уважали. Сейчас Метью уплетал за обе щеки запеченных в тесте угрей, хлебал сдобренную маслом овсянку. Метью любил хорошо поесть, и в Гронвуде, где всегда щедро угощали, он просто благоденствовал. Заметил Артур и Риса, оживленно беседовавшего с одной из горничных леди Гиты. Артур задержал на нем взгляд, когда увидел, как девушка что-то поясняет рыжему валлийцу, показывая вышивку по краю своей пелерины. Рис слушал внимательно, даже осторожно, словно прощупывал узор. А потом коснулся края пелерины, принял у хохочущей служанки ее чепец и примерил на себя. Это вызвало смех, но Артуру стало не по себе. А тут еще и сидевший рядом с ним Гай заметил:

— Ты бы переговорил с Недоразумением Господним. Похоже, его странная натура опять возжелала превратиться в девицу. Не хватало еще, чтобы о столь необычном поведении твоего оруженосца пошли сплетни и люди стали догадываться, что он… невесть кто.

Кажется, подобные мысли возникли и у Милдрэд, которая обменялась с юношей быстрым взволнованным взглядом. А потом они просто смотрели друг на друга, забыв об окружающих. Только когда Бранд стал рассказывать про Хорсу, оба отвлеклись и прислушались.

Старый тан говорил, что Хорса в своей усадьбе ведет замкнутую жизнь, ни с кем не общается, все больше занят по хозяйству. У Хорсы был взрослый сын, который все эти годы занимался усадьбой, но еле сводил концы с концами. Однако теперь, когда отец разбогател на службе у принца, у них появилась возможность поправить свои дела и в усадьбе чинят частоколы, даже камня навезли, чтобы вымостить двор.

— Все говорят, что Хорса наконец угомонился, — уверял Бранд. — Пора бы. Да и не молод он уже, чтобы вытворять очередные глупости. Поэтому ты бы простил его, Эдгар. Столько лет вражды! А ведь вы с Хорсой не чужие.

Эдгар не ответил, но лицо его посуровело. Да и Милдрэд стала хмуриться, особенно когда услышала, что Хорса намеревается приехать на большую Гронвудскую ярмарку, какую традиционно проводят в середине июля.

— Отец, где бы ни появлялся Хорса, там всегда смута и беспорядки. Вспомните, что он еще недавно хотел затеять в Норфолке мятеж и только волей Провидения удалось избежать этого!

— А мне Хорсу жалко, — неожиданно вступилась за былого поклонника леди Гита. — Всю жизнь он был изгоем, все время его планы терпели крах. Эдгар, если Хорса появится на Гронвудской ярмарке, возможно, это и впрямь будет поводом, чтобы наладить с ним отношения. Благородный Бранд прав: вы не чужие. К тому же нынче вас ничто не разделяет, ведь вы оба служите Блуаскому дому, а то, чего столь страстно добивался Хорса — обручения Эдмунда Этелинга и Милдрэд, — все же произошло. И не наша вина, что добрый юноша погиб, мир праху его.

Эдгару не нравилось, что жена просит за Хорсу. Но тут подала голос подруга баронессы аббатиса Отилия, сидевшая подле нее:

— Случится неладное, если Хорса приедет в Гронвуд-Кастл.

Она сказала это негромко, но все ее услышали и стали переглядываться. Эта невысокая миниатюрная женщина, вот уже много лет состоявшая настоятельницей монастыря Святой Хильды, слыла в народе святой и предсказательницей, а леди Гита дружила с ней с юности и порой приглашала погостить у них в Гронвуде. Сейчас баронесса специально вызвала настоятельницу Отилию, дабы та взглянула на жениха дочери и высказала о нем свое мнение.

Об этом они и говорили после трапезы, когда поднялись на красивую галерею, расположенную над главным входом в донжон.

— Ты напрасно полагаешься на мое мнение, Гита, — сказала аббатиса, не поднимая своих кротких глаз. — Кроме того, что сей рыцарь пригож и учтив, мне нечего добавить. Другое дело, что я вижу, насколько счастлива твоя дочь. Это ли не повод, чтобы выдать ее за этого пройдоху?

— Пройдоху? — удивленно переспросила баронесса. — О Небо! Что означает это твое определение по отношению к рыцарю-госпитальеру?

Преподобная Отилия выглядела смущенной. Стала извиняться за грубое слово, твердила, что сама не заметила, как оно сорвалось с уст. Нет, она ничего дурного не хочет сказать, она видит, что Артур ле Бретон — человек благородный, душа его светла и он искренне любит Милдрэд. Но… Отилия застыла на какой-то миг, словно прислушиваясь к чему-то в глубине себя, а потом изрекла:

— Чем скорее вы их обвенчаете, тем лучше. Я не могу это объяснить, но барон поступил неправильно, не соединив сразу эти две любящие души.

Леди Гита поправила сползшую ей на плечи легкую шаль, и руки ее при этом дрожали.

— Уж не хочешь ли ты сказать, что нам надо поторопиться, чтобы… Ну, чтобы то тайное, что было между влюбленными, не стало явным? О, Дева Мария!.. Не беременна ли моя дочь?!

Аббатиса затрясла головой. Нет, нет, она не это имела в виду. Она сама не знает, почему какой-то внутренний дух порой заставляет ее говорить столь странные речи. Но ей кажется… Преподобная Отилия замялась, подбирая слова, и на ее бледном, рано постаревшем лице читалась мука. Наконец она решилась: ей кажется, что вокруг Милдрэд сгущается тьма. Но, возможно, ей это просто померещилось из-за того, что девушка слишком часто носит траурные покровы.

Едва она это сказала, как в галерее показалась сама юная леди. Она действительно была вся в черном, но шла так быстро, что широкие легкие рукава ее траурного блио просто летели за ней, а обрамленное черной барбетой [34]личико горело гневным румянцем.

— Матушка, отец опять увел от меня Артура. Мы только стали разучивать на лютне новую канцону [35], как он потребовал его к себе. Он что, хочет, чтобы я сторонилась Артура до самого венчания?

Гита смутилась такому проявлению пылкости дочери, да еще и перед сторонним человеком. И она стала говорить, что Милдрэд не следует забывать, что раз ее отец явил великодушие, приняв в семью человека без особых средств, то ей не следует вмешиваться. Эдгар всего лишь желает обучить юношу всем тонкостям ведения дел в Гронвуде и окрестных манорах.

— Отец хочет обучить Артура всему сразу? — проворчала Милдрэд. — У нас для этого вся жизнь впереди, а он целые дни держит подле себя Артура.

— Хватит! — решительно прервала дочь баронесса. — Твое поведение недопустимо! Постыдилась бы преподобной Отилии. А будешь вести себя неразумно, я отошлю тебя к ней в монастырь поучиться смирению! И уж там…

— Не надо этого делать! — неожиданно перебила ее настоятельница. — Я всегда рада вашей дочери, но вам и впрямь лучше не разлучать их с юношей. Это их спасет. И… И… Ради всего святого, гоните прочь Хорсу! — почти выкрикнула она, и лицо ее при этом приобрело несколько странное выражение. Потом Отилия быстро заморгала и стала трясти головой, как будто приходила в себя. Судорожно сжав нагрудный крест, она произнесла уже более спокойно: — Я ничего не могу объяснить, но буду настаивать, что вместе с Хорсой в ваш дом может прийти беда.

Милдрэд сильно побледнела. Связанная клятвой на Евангелии, она не могла сказать, какую роль в ее судьбе сыграл Хорса, выслуживаясь перед принцем Юстасом. Это было то страшное прошлое, от какого она хотела оградить родителей. И, видя, как взволнована мать после ухода преподобной Отилии, она сама отвлекла ее, когда со двора долетели голоса отца и Артура. Они куда-то уезжали, им подвели коней, и было приятно видеть, как эти двое прекрасно ладят и понимают друг друга.

Артуру и впрямь было интересно с Эдгаром Гронвудским: вместе они объезжали земли барона и тот объяснял, что и как тут устроено, что можно произвести в его владениях, а что лучше закупить на стороне. Он показывал будущему зятю табуны своих лошадей, они заезжали в окрестные усадьбы, и барон знакомил Артура со своими вассалами, говорил, сколько всадников или пеших сможет выставить в случае войны каждое поместье, какой доход дает то или иное крестьянское хозяйство, сколько арендаторов живет на землях гронвудского барона и с кого надо брать оброк натуральным продуктом, а кто в состоянии внести денежный вклад.

Но порой барон оставлял дела и звал Артура и Гая поупражняться с оружием на плацу. Это каждодневное занятие было обязательным для каждого воина, но мужчины получали от него особое удовольствие. Они ежедневно упражнялись то с мечами, то с секирами, а однажды Гай попросил юношу показать барону, как он ловок в обращении со своим длинным шестом. Причем и Гай, и Эдгар взялись наседать на юношу с оружием, но тот так ловко отбивал или уводил в сторону их выпады, так умело делал подсечки и выбивал оружие, что барон пришел в восторг.

Милдрэд часто наблюдала за их учениями, и ей было приятно, что отец наконец-то проникся симпатией к ее избраннику. И если сначала она волновалась, что Артур совершит какую-то оплошность, какой-то прокол и барон заподозрит его во лжи, то вскоре поняла, что ее возлюбленный слишком большой проныра, чтобы позволить отцу коснуться скользких тем. К тому же едва возникала двусмысленная ситуация, как тут же появлялся Гай и приходил юноше на выручку.

Да, все это было неплохо, если бы не одно «но». Ибо как бы ни хотелось Милдрэд проводить больше времени с женихом, как бы ни желала она остаться с ним наедине, рядом обязательно кто-то оказывался, их всюду сопровождали, за ними присматривали. Раньше девушка думала, что Гронвуд-Кастл достаточно обширный замок, где всегда можно укрыться, но на самом деле ничего подобного не было. Поэтому молодым людям почти не удавалось уединиться. В итоге, повстречавшись, влюбленные расходились… до следующего раза. Ибо следующий раз наступал непременно. Милдрэд ждала очередного свидания и все это время находилась в состоянии необыкновенной живости, этакой странной смеси напряжения и легкости, будто хлебнула крепкого вина. Все видели, как пылают ее щеки и сияют глаза, и как было не догадаться, что она влюблена и ищет встреч. Частенько обрученные, выбравшись из какого-то укромного закутка, были крайне взбудоражены: Артур выглядел растрепанным, глаза его блестели, а у девушки губы были кроваво-красными после поцелуев.

Милдрэд наслаждалась тайными краткими свиданиями и даже не подозревала, что после их пылких объятий и поцелуев ее возлюбленному порой приходилось туго. Не смея переступить определенную черту, он оставался охваченным таким возбуждением, что зачастую ворочался до утра, не в силах уснуть. А потом словно заведенный работал с оружием, желая хоть как-то утомить себя, почувствовать расслабленность.

И все же Артур пребывал в состоянии полного счастья. Любовь Милдрэд, возможность находиться подле Гая, уважение, какое он испытывал к Эдгару, приветливость леди Гиты — все это дарило ему такое ощущение, словно он впервые приобрел семью. И с ним были его друзья Метью и Рис, он сдружился с самоуверенным, но простодушным Торкелем, ему нравилось поддразнивать ворчунью Клер, он проникся уважением к степенному и деловому сенешалю Пенде.

По вечерам обитатели Гронвуда собирались в большом зале. С делами было покончено, и наступало самое любимое время, когда люди могли поболтать, попеть или, рассевшись на скамьях вдоль стен, заняться всякими поделками. Кто-то чинил домашнюю утварь, кто-то чистил снаряжение, женщины обычно рукодельничали, а молодежь затевала веселую возню, заигрывая друг к другу и смеясь. В последнее время Рис забавлял окружающих трюками, какие умел исполнять Гро, сенешаль Пенда беседовал о чем-то с братом Метью, а леди Гита обсуждала с Клер рисунок нового гобелена.

Артур сидел неподалеку от Гая и Эдгара, наблюдая за игравшей с маленькой белой собачкой Милдрэд, и при этом прислушивался, о чем беседовали барон и Гай де Шампер.

— Доходят вести, — говорил Эдгар, — что брак королевской четы во Франции вряд ли сохранится. Ибо все усилия советников короля и старания Папы не допустить развода Людовика и Элеоноры ни к чему не приводят. Но если ранее требования развода исходили только от взбалмошной Элеоноры, то теперь и Людовик серьезно подумывает об этом. Он заявил, что если за тринадцать лет брака королева родила ему только двух дочерей, то, видимо, в их союзе что-то не так и само Небо против этого супружества. Королева же, узнав о подобном заявлении мужа, еще более подлила масла в огонь, произнеся фразу, какую ныне повторяет вся Франция… если не вся Европа: «Я думала, что вышла замуж за мужчину, но оказалось, что за монаха!»

Гай отвечал, что если французская королевская чета пойдет на разрыв, то Людовик может лишиться половины своих владений, учитывая, что их владелицей является Элеонора. Но Артур уже не слушал, вспоминая своего юного покровителя Генриха Плантагенета, который всегда мечтал о французской королеве. Тогда он казался Артуру наивным юнцом, а его мечты — забавными, несбыточными и даже смешными. Но что будет, если Элеонора Аквитанская и впрямь освободится от уз брака? Тогда мальчишка Плантагенет окажется куда ближе к достижению своей мечты. И все же… Генрих намного младше Элеоноры, да и кто он в ее глазах? А она, что уж тут говорить, — самая прославленная женщина во всем подлунном мире.

Артур настолько задумался, что не сразу заметил, что к нему обращаются.

— Вы замечтались, друг мой? — окликнул его Эдгар.

Он погладил голову узкомордой борзой, ласкавшейся к нему, и стал пояснять:

— У нас в Англии многие считают, что, получив в наследство Нормандию, Плантагенет не станет более зариться на английский престол. Не совсем удачная для него прошлогодняя кампания и управление землями во Франции отвлекут его от нашего королевства. Поэтому все больше распространяются слухи, что теперь именно англичане станут наседать на Генриха, постараются отвоевать у него некогда утерянную Нормандию. Если такое случится, то к нам наверняка прибудут гонцы от его величества и я должен буду выполнить свой долг вассала и собрать войска, чтобы поддержать Блуаский дом. Вот я и думаю, Артур, не вступишь ли ты в мое войско? Твоя служба под знаменами Стефана может показать, что ты уже не принадлежишь к ордену иоаннитов, и они не смогут предъявить тебе никаких претензий, поняв, что ты стал рыцарем английского короля.

— Сэр, простите, но мне все же более по душе Генрих Плантагенет, — твердо ответил Артур, хотя и понимал, что это крамольные слова в доме союзника Стефана.

Сидевшая неподалеку от них Милдрэд даже заволновалась, но тут вмешалась ее мать, сказав, что ее супругу не пристало рассуждать о военной кампании, ведь вскоре состоится венчание молодых и неловко будет отправлять новобрачного в бой прямо после свадьбы. Гита была права, и Эдгар перевел разговор на предстоявшую вскоре большую Гронвудскую ярмарку.

О, эта тема волновала всех. Ярмарка! Конечно, она проводится в основном из-за конских торгов, какие устраивает Эдгар, но будут тут продавать шерсть и тростник, птицу и рыбу, гончарные изделия, оружие и всевозможные иноземные товары. Однако кроме торговли и мены, ярмарка еще и праздник, какой в Гронвуде умели делать с особым размахом. Вот и теперь Эдгар сообщил, что будет проведен небольшой рыцарский турнир, состоятся куртуазные посиделки, а затем они устроят великолепный пир. Следует еще позаботиться об играх и танцах для молодежи, а также имеет смысл позвать как можно больше веселых фигляров и даже пригласить кого-то из прославленных трубадуров.

Слушая отца, Милдрэд развеселилась и поспешила осведомиться, кто из знатных гостей посетит их в дни ярмарки. Многих из названных она знала и была рада предстоящей встрече. В какой-то миг барон сообщил, что давний соперник Эдгара, граф Норфолкский Гуго Бигод, выразил желание приехать в Гронвуд со своим семейством. При этом барон покосился на супругу, давнюю ненавистницу Бигода, однако, к его радости, Гита приняла новость спокойно, и он уже с явным облегчением добавил, что явятся в Гронвуд и рыцари-тамплиеры из Колчестера во главе со своим предводителем Ричардом Гастингсом. При этом Эдгар повернулся к Артуру и негромко произнес:

— А вот тебе, парень, вряд ли придется насладиться нашей ярмаркой. Если, конечно, ты не желаешь объясняться с храмовниками.

Бесспорно, Артур не желал этого и потому уныло кивнул, когда Эдгар заявил, что на время отошлет его в имение Тауэр-Вейк, расположенное среди заливных лугов фенов. Тут в разговор вступила леди Гита и настояла, чтобы и Милдрэд на какое-то время перебралась в фенленд.

— Ты ведь сам понимаешь, Эдгар, что девочке неприлично принимать участие в столь шумных увеселениях, когда она в трауре.

Это выглядело благопристойно. И Эдгар даже не догадывался, что, настаивая на приличиях, его супруга вспоминала советы своей подруги аббатисы: ни под каким предлогом не разлучать обрученных.

В любое другое время Милдрэд бы заспорила, узнав, что ее ушлют на время ярмарки. Однако известие, что они уедут с Артуром, только воодушевило ее. И это не укрылось от внимания отца. Он повернулся к Гаю де Шамперу:

— Друг, думаю, вам тоже стоит отправиться с молодыми людьми. Конечно, наставница Клер будет присматривать за ними, да и честь Артура будет порукой, что он поведет себя с Милдрэд достойно. Однако я еще и сам не так стар, чтобы запамятовать, как может вскружить голову любовь. Поэтому приглядывайте за ними. Тем паче что и вам, Гай, не стоит привлекать к себе внимание, когда в Гронвуде соберется столько именитых людей.

Старая кремневая башня Тауэр-Вейк располагалась на небольшом островке среди озера, и к ней вела длинная насыпная дамба. Это было мощное строение, созданное скорее как укрепление, нежели как жилище. И все же, когда сопровождавшие Милдрэд Гай и Артур вошли в нее, то поняли, что, несмотря на воинственный вид башни, это достаточно богатое жилище.

Здесь были очаги с хорошей вытяжкой, стояла добротная мебель, небольшие оконца были забраны тонкой слюдой, пол был покрыт свежим тростником, а верхние плиты верхних покоев устилали пушистые овчины. Правда, эти покои предназначались только для леди Милдрэд, ее наставницы Клер и прибывших с ними женщин, а все остальные расположились внизу, причем для Артура и Гая выделили на двоих одно широкое ложе, занавешенное красиво вышитой портьерой.

По прибытии Милдрэд выслушала отчет управляющего Хродерава, его жена Эйвота сытно накормила всех, а потом время текло за разговорами, песнями, шутками. Артуру нравилось, что и тут сохранялась та же спокойная и доброжелательная атмосфера, как и в Гронвуде. Другое дело, что его охватила грусть, когда он понял, что даже в этом замкнутом мирке они с невестой по-прежнему будут лишены возможности уединиться. Несмотря на то что они могли гулять вдоль берега озера или держаться за руки, сидя подле очага, вечером девушка под надзором Клер уходила в верхние покои, и ему только и оставалось, что ворочаться возле уже подремывающего Гая и мечтать о своей милой.

Гай сонно ворчал:

— Не вертись, спи. Завтра на рассвете поедем на охоту.

Они отправлялись на охоту почти ежедневно. Милдрэд тоже вставала с ними до восхода солнца; они садились на оседланных лошадей, ехали в предутреннем тумане по хорошо уложенной гати, направляясь в заливные луга фенленда.

Артур еще никогда не видел столь обширных пространств. Фены тянулись до самого горизонта, и над их отражавшими солнечный свет заводями лишь изредка вставали купы плакучих ив и ольхи на небольших островках. Артур решил, что от такой земли нет никакого прока — ни тебе сеять, ни устроить лов на зверя. Но, как оказалось, он ошибался: эти плоские влажные земли были превосходными пастбищами, тут паслись многочисленные отары тонкорунных овец, а еще Милдрэд поведала, что в фенах выкашивают столько сена, что его хватает до марта. К тому же фены давали тростник, которым крыли дома, из которого плели циновки на полы или просто устилали им пол, чтобы от холодного камня не стыли ноги. Местный тростник даже продавали в отдаленные маноры, а это тоже неплохая статья дохода.

Да и насчет охоты Артур был не прав: несметное количество птиц гнездилось на равнинах фенленда, охотиться тут можно было круглый год. Правда, Артура и Милдрэд огорчало то, что даже в это время им не удавалось побыть вдвоем, вечно рядом кто-то оказывался, не говоря уже о пристально следившем за ними Гае.

Однажды ночью, когда Артур лежал подле рыцаря и ворочался не столько от похрапывания Гая, сколько от своих неутоленных желаний, он ощутил, как кто-то осторожно потряс его за плечо. Это был охранник, которому надлежало нести дозор на смотровой площадке башни. Сейчас он стоял у их ложа, прижав палец к губам, а потом сделал юноше жест следовать за ним. И пока Артур заправлял рубаху в штаны, стражник попробовал монету на зуб, а едва молодой рыцарь приблизился к нему, негромко шепнул:

— Иди наверх. Леди ждет тебя на площадке башни.

Артур так и кинулся, едва не наступив на кого-то из слуг, спавших на полу. Быстро взлетел по огибавшей каменную стену башни лестнице, прокрался мимо дверей в женские покои и увидел над собой откинутый люк, ведущий на смотровую площадку.

Миг — и он был наверху.

Стояла великолепная ночь. С усыпанного мерцающими звездами неба проливала свой бледный свет луна, а у зубчатого парапета башни стояла и смотрела на него Милдрэд. Она была в накинутом поверх рубахи плаще, капюшон был отброшен, и ее длинные светлые волосы разметались по плечам. А вокруг — ни души, лишь где-то в селении на берегу порой лаяла собака да в фенах кричала ночная птица.

— Ну что? — весело прошептала Милдрэд. — Может, поболтаем о чем-нибудь?

Он шагнул к ней и прижал к себе.

Его прикосновение было уверенно-властным, остро-волнующим. Милдрэд почувствовала, что тает изнутри и ее переполненное сердце может не выдержать этого. О, она так полюбила его объятия!.. Ей нравилось ощущать его дерзкие уста у себя на губах, нравилось раскрывать губы ему навстречу, нравилось, когда их языки сплетаются и ласкают друг друга… И самой нравилось ласкать его… там, в вырезе рубахи, где расходилась шнуровка. Густые волосы на груди Артура были мягкими, а от ощущения под ладонью его мышц и бешено бьющегося сердца у нее кружилась голова.

Но напрасно молодые люди надеялись, что они одни. Поглощенные друг другом, они не заметили, как из проема люка показалась голова наставницы Клер. Показалась и исчезла. Ибо женщина отступила и села на ступеньку, подперев щеку рукой и прислушиваясь к быстрому шепоту и бурному дыханию влюбленных наверху.

Она их понимала. Но и помнила свой долг. Поэтому спала чутко и видела, как ее подопечная тихо выскользнула из покоя. Но не стала вмешиваться. Что ж, пусть обрученные немного потешатся друг подле дружки. Клер готова им это позволить. Но не более. Вот и будет сторожить их. И вмешается, если что.

Двое же наверху ничего не осознавали, кроме этих поцелуев и ласк, становившихся все более смелыми. И когда в какой-то миг Артур отклонился, любуясь запрокинутым лицом саксонки, ее закрытыми глазами и нежным полуоткрытым ртом, она тихо шепнула:

— Еще…

Руки Артура обнимали ее стан, проскользнув под плащ, он оглаживал ее тело, ощущая жар кожи под тонкой рубахой. Он чувствовал расслабленность девушки, ее полное доверие… ее покорность. Он даже сжал зубы — так ему хотелось ее, так оглушало желание уложить ее прямо здесь. Но нет, он не смел этого… пока.

Артур опустил голову ей на плечо и глубоко, протяжно вздохнул. Но едва он попытался отстраниться, как Милдрэд сама прижалась к нему и стала целовать. В полутьме поймала его руку и положила себе на грудь. О, как же ей это нравилось! Ей хотелось, чтобы он сжимал ее, чтобы был более дерзким, чтобы касался ее так, как до него никто этого не делал… Ей самой хотелось трогать его, оглаживать его плечи, лохматить длинные волосы, впиться в кожу. Ужасно, что на них столько одежды! И она проскользнула руками под его рубаху, стала гладить Артура по спине. Сама же пылко целовала возлюбленного в грудь, шею. Артур застонал. У него горела голова, горела душа. А Милдрэд сама помогла ему расшнуровать завязки на своей рубахе, и, когда губы Артура жадно и ласково сомкнулись вокруг ее соска, она едва не задохнулась.

В какой-то миг девушка не смогла сдержать невольный стон, выгнулась и прижалась к бедрам Артура. И ощутила, как он хочет ее. Когда-то это пугало и смущало ее, теперь же греховная острота этого ощущения заставила ее еще сильнее прильнуть к его восставшей плоти.

Артур резко отпрянул. Закрыв глаза, он отвернулся, постоял так какое-то время.

Милдрэд оставалась на месте, прислонившись спиной к каменному зубцу парапета, глаза ее были закрыты, грудь выступала в вырезе распахнутой почти до пояса рубахи. Руки девушки слабо свисали вдоль тела, и в этом было столько покорности, столько желания принадлежать…

— Продолжай… пожалуйста, — прошептала она. — Делай со мной все, что хочешь.

Но Артур должен был сдерживаться. Он шагнул к Милдрэд и запахнул ее откинутый за плечи плащ.

— Пойми, котенок, я безумно хочу тебя. И ты это знаешь. Как и знаешь, что есть еще нечто, что должно делать нас достойными того счастья, какое нам позволили. Мы не можем обмануть людей, которые делают все ради нашего же блага.

— Нам и не надо их обманывать, милый, — ответила Милдрэд. — Мы ведь всегда сможем остановиться. Разве нам просто не хорошо вместе? Я хочу еще… Еще, мой Артур…

Сидевшая на лестнице мистрис Клер покачала головой. Сколько же страсти в голосе этой невинной девочки! И она совсем не понимает, что Артур — мужчина, которого не удовлетворит любовь из воздуха и неги, ему нужна ее плоть и огонь… обладание ею. Бедный парень!

Клер поднялась и громко затопала по ступеньке, прежде чем появиться.

— Милдрэд! Это я. Я догадываюсь, где ты. Спускайся!

Быстрый шорох одежд наверху, потом нарочито спокойно прозвучавший голос юной леди. Она говорила, что ей просто хотелось показать Артуру, как красивы фены в лунном свете. И вообще, пусть Клер не пристает.

Как же не приставать, мысленно возразила наставница и поднялась на площадку башни. Она куталась в широкую шаль, ее голову покрывал лишь ночной облегающий чепец с болтающимися у ключиц завязками. Она стояла, сложив руки и поддерживая грудь, и осуждающе смотрела на влюбленных. Артур тут же постарался ее отвлечь, стал расспрашивать, что это за длинное строение у самой воды на берегу. Наивный! Знал бы он, что такую, как Клер, бывшую первую кокетку округи, не проведешь. И она просто позволила юноше подать себе и леди Милдрэд руку, пока они спускались с площадки в открытый люк, и при этом еще невозмутимо велела парню пригнать сюда того нерадивого стража, который столь легкомысленно оставил пост.

У себя в покое Милдрэд покорно взобралась на свое широкое, окруженное занавесками ложе. За ширмой, чуть в стороне, сладко сопели ее горничные, а вот девушке не спалось. И со своего места у стены Клер слышала, как она вздыхает, ворочается, садится и вновь падает на подушки.

Клер понимала, что происходит с ее подопечной. Девочка выросла у нее на руках, она видела, как Милдрэд взрослеет, как начинает испытывать силу своего очарования на поклонниках, но то была просто игра ощутившего свою силу звереныша. Теперь же Милдрэд созрела для любви. Хорошо, что ее выдают замуж. Самое время.

Наставница лежала так тихо, что Милдрэд и впрямь поверила, что та спит. Девушке же было неспокойно. Ее тело как будто не желало остывать, грудь была напряжена, живот ныл, а скользящая по бедрам сорочка щекотала и возбуждала. Милдрэд лежала с закрытыми глазами и вспоминала. О, ей так нравилось, когда Артур целует ее в ложбинку у ключицы! А как упоительно ощущать свою грудь в его крепкой мужской ладони! Девушка с наслаждением смаковала каждое мгновение их краткого свидания, вспоминала каждое прикосновение. О, она так хотела, чтобы это продолжалось вечно!

Милдрэд опять заворочалась, сбросила с себя одеяло и в каком-то безумном порыве стала сучить ногами, кататься по широкому ложу, обнимая себя, изгибаясь, и не понимала, как можно прекратить эту сладкую муку. Но замерла, заметив, что толстая Клер невозмутимо откидывает складки занавесей и усаживается подле нее.

— Что тебе надо, Клер?

Она резко села, скрестив ноги, и раздраженно уставилась на наставницу. А та при свете висевшего на треноге ночника разглядела нервное и напряженное лицо девушки.

— Понятно, — негромко произнесла она и хотела погладить Милдрэд по голове, но та резко отстранилась. — Понятно, — опять повторила Клер. — Цветку стало тесно в бутоне, ему хочется раскрыться. Да, деточка, вы и впрямь созрели для брака и всего, что он с собой несет. Отсюда это напряжение, вспышки раздражительности. Подумать только, плавиться в руках любимого… и остывать в одиночестве. А ему, думаете, легко? Вы все же невинная дева, а он, похоже, опытный мужчина, хоть и госпитальер. И мужчине после таких ласк ох как тяжело. Вы ведь замечаете, как встает его стержень? А ведь ваш Артур знает, чего лишает себя, он все время сдерживается, а это для мужчины, когда его желанная сама так льнет к нему, настоящая мука.

В темноте Милдрэд так и вспыхнула, даже губы обожгло. Чтобы Клер, эта почти по-ханжески строгая женщина, и о таком с ней заговорила, юная леди и помыслить не могла. А та вдруг поведала, что мужчина, когда его так распаляют, а потом отпускают, того и гляди что по девкам пойдет, чтобы облегчиться.

— Нет, нет, нет! — испуганно воскликнула Милдрэд. — А то, что ему плохо… Он мне этого не говорил. — И с каким-то вызовом добавила: — Ему нравится быть со мной!

— Нравится… — задумчиво повторила Клер. Она склонила голову и прищурилась. — Ладно… — Похоже, она на что-то решилась. — Я ведь твоя наставница, а леди Гита слишком благочестивая дама, чтобы поведать о таком. Кто же тебя еще научит, чтобы вам обоим было хорошо, но чтобы не было никаких ублюдков… ну, чтобы ты осталась девственницей до замужества. Есть ведь способы, как молодые люди могут утешиться, не доводя до соития, не лишая невесту девственности, но при этом получить удовлетворение. Исстари так делали.

Но прежде чем заговорить, Клер с удивительной для ее комплекции легкостью скользнула за ширму, где почивали служанки, и, убедившись, что обе они спят (одна даже похрапывала во сне), вернулась и стала обучать благородную леди тем сельским способам, когда молодые люди могут доставить друг другу удовольствие, не заходя дальше положенного.

Милдрэд слушала, и сердце ее неистово билось. Девушка, закусив губу, с трудом сдерживала дыхание. Так вот оно что… А ведь она и раньше со смехом наблюдала повадки животных, видела, как бык лижет промежность коровы, вместо того чтобы сразу забраться на нее, ну и все такое прочее. Но это делали животные, а в церкви учили, что утехи плоти — грех. Сближение и любовь должны быть направлены лишь на продолжение рода и позволительны только между супругами. Но ведь Милдрэд и собиралась стать женой Артура. И вот, оказывается, эти утехи могут быть не только для того, чтобы спариваться и зачать. Девушка внимательно слушала, где надо взять рукой мужчину, что делать, как его ласкать пальцами и губами или как тереться телами друг о друга, чтобы довести своего любимого до апогея, чтобы он ощутил удовлетворение, не мучаясь неутоленным желанием, но не проникал в женщину. Но и женщина от подобного может получить удовольствие, отдаваясь не тем способом, какой принято считать супружеским, а таким, когда можно полностью открыться, отдаться ласкам, но при этом не потерять девственность. Есть такие укромные места у женщины… мужчины о них знают. Особенно умелые мужчины. И, похоже, Артур из таких. Он знает и все сделает, если Милдрэд ему подскажет, чего ждет. Ну а там только ее разумение подведет к тому, чтобы остаться девственницей и без страха, с чистым сердцем стоять перед алтарем.

— Все, все, Клер, хватит! — остановила наставницу девушка, даже зажала ей ладошкой рот. — Довольно, я все поняла.

Она отвернулась, пряча пылающее лицо. Надо же… И это обычно такая строгая и благопристойная Клер! Милдрэд всегда считала ее едва ли не столпом добродетели. Выходит, правдивы те слухи, что некогда сия достойная матрона была… Но ведь за годы в супружестве с Пендой она никогда не давала повода для подобных сплетен.

Да и сейчас, задергивая занавески на ложе воспитанницы, Клер что-то бормотала про Пенду. Мол, соскучилась, мол, хочет к нему. Ибо он у нее еще мужчина хоть куда, несмотря на то что седой. Милдрэд было стыдно это слушать. И вообще, после наставлений Клер она теперь вряд ли уснет.

Об этом думала девушка, вслушиваясь в стук начавшегося в ночи дождя. И сердце билось, и в голове носился рой мыслей. А потом сразу уснула — сладко и глубоко.

На другой день Милдрэд отправилась с Гаем и Артуром смотреть, как продвигаются работы по осушению участков фенов. Вместе с работниками они поплыли на лодках-плоскодонках, причем девушка была странно молчалива и словно опасалась смотреть на Артура. После того, что посоветовала ей Клер… Ей все же надо было побороть свою девичью стыдливость, чтобы решиться на подобное.

Артур заметил, что Милдрэд держится с ним как-то скованно. Неужели смущена тем, что случилось вчера на башне? А ведь ранее она была лукавой и игривой после их объятий, переглядывалась с ним, будто их объединяла некая общая тайна. Сегодня же и глаз поднять не смеет, отвечает лишь краткими репликами, словно он ее чем-то обидел.

Юноша даже заволновался, однако, когда они прибыли на место и Милдрэд стала наблюдать за работами, она вроде как пришла в себя. Объясняла, как проводится осушение, указывала, где вдоль выбранного участка прорывались канавы, собирающие влагу и способствующие быстрому просыханию земли; рассказывала, как нужно направить вырытый желоб, чтобы придать тому или иному потоку нужное направление и тем самым отвести воду от осушаемого участка. Даже Гай заинтересовался, и они пошли смотреть, где достаточно прорыть траншею для оттока воды, а где надо использовать деревянные желоба. При этом девушка заметила, что им все же придется возвести плотины, используя бревна и камни, которые надлежит скрепить глиной, чтобы она удерживала воду, когда по весне заводи затопляют землю.

Артур был поражен, насколько много знает его будущая жена, казавшаяся такой легкомысленной и беспечной, а на деле давно готовая стать хозяйкой в поместьях. И он учился у нее, задавал вопросы, а наблюдавший за ними Гай посмеивался в усы, особенно когда управляющий Хродерав, не больно-то и общительный, заявил, какая из них получится ладная и согласная во всем пара.

По возвращении в Тауэр-Вейк они неожиданно застали там аббатису Отилию. Она выглядела странной, важной, но одновременно растерянной, хотя к ее такому порой необычному поведению все уже привыкли. Отилия в основном отвечала на расспросы о ярмарке в Гронвуде, откуда только что прибыла: там суета и оживление, много приезжих, много гостей, проводятся конные скачки и шумные торги, выступают фигляры. Преподобная Отилия ездила туда, чтобы продать шерсть со своих земель да прикупить для монастыря пару рабочих лошадей. Когда же ее спросили, почему она так быстро покинула ярмарку и приехала сюда, Отилия неожиданно замкнулась. Но дотошная Эйвота все же доняла ее расспросами, и Отилия ответила, что ее приоресса [36]лучше разбирается в торгах и справится и без нее. При этом аббатиса вдруг засобиралась, но во всеуслышание пригласила Милдрэд назавтра пожаловать в ее обитель на празднование Дня Тела Господня [37]. Приглашение было сделано вежливо, да и повод был подходящий, но все же Милдрэд была несколько удивлена, как настойчиво аббатиса требует, чтобы юная леди с женихом прибыла к ней в обитель. А когда девушка попробовала отказаться, пояснив, что у них иные планы, обычно тихая и покладистая Отилия вдруг рассердилась и опять несколько раз повторила свое приглашение. Что ж, если просьба исходит от столь почитаемой и святой женщины, лучше согласиться.

Однако когда Милдрэд вышла проводить аббатису на дамбу, та, склонившись с седла, неожиданно прошептала, чтобы слышала только Милдрэд:

— Все будут думать, что ты гостишь у меня. Но я не обижусь, если ты и твой рыцарь не прибудете. И не удивлюсь.

Девушка была озадачена и, едва не открыв рот от изумления, смотрела вслед удалявшейся на муле Отилии. И только позже сообразила, что подобное странное приглашение может сыграть ей на руку. Но говорить об этом никому не стала.

На другой день Милдрэд и впрямь собралась в обитель Святой Хильды. Было решено, что они поплывут через заводи фенленда на лодках, с ними отправятся несколько охранников, причем в последний момент Милдрэд попросила Гая остаться.

— Работы по осушению участка еще не окончены, тянуть с ними не следует, и мне бы хотелось, чтобы вы присмотрели там за всем. Конечно, Хродерав справился бы и сам, но должна признать, что он несколько медлителен и нуждается в понукании. Сделайте это для меня, сэр Гай, — попросила девушка. — Вы более опытный, чем Артур, и лучше управляете людьми. А Артуру я давно хотела показать сию прославленную в наших краях обитель. К тому же вы наверняка понимаете, что в столь достойном месте, как монастырь Святой Хильды, мне ничего не угрожает, — добавила она лукаво.

Вряд ли Гай что-то заподозрил. С Милдрэд и Артуром отплывали несколько человек охраны, в одной из лодок сидела наставница Клер, а лодкой, в которой отбыли его сын и девушка, правил смышленый паренек, один из сыновей Хродерава и Эйвоты. И если что и волновало рыцаря, так это разлившаяся в воздухе духота и темнеющая на горизонте дымка. Поэтому он настоятельно советовал отъезжающим поторопиться, ибо было похоже на то, что, возможно, разразится гроза.

И где уж ему было знать, что, едва они скрылись, уплывая по узкой петляющей среди тростника протоке, как Милдрэд тут же выгнала из лодки сына Хродерава.

— Брысь, — только и сказала она подростку, забирая у него шест, которым тот правил, упирая его в дно ручья. — Перебирайся в лодку к мистрис Клер. — Сама же обратилась к Артуру: — Хочу узнать, как ловко столь опытный проводник, как ты, найдет дорогу в заводях фенленда.

С этими словами она велела взявшему шест и направлявшему лодку Артуру свернуть в один из ручьев, уходящих в сторону от основной протоки.

Они уплыли тихо, как будто и не было их в караване из трех лодок. Правда, Артуру показалось, что мистрис Клер посмотрела в их сторону и как будто даже приказала одному из стражей не оглядываться. И если сия строгая дама столь спокойна, не станет волноваться и он. К тому же разве не чудесно прокатиться со своей милой среди этих блестящих под солнцем заводей, шуршащего тростника и высоких тополей, серебрящихся листвой на ветру?

Артур смотрел на девушку, которая скинула свою темную строгую шапочку и вуаль и теперь полулежала в лодке, играя переброшенными на грудь косами. Некогда он так же катал Милдрэд в лодке близ Шрусбери. Но тогда все было по-другому. Да и местность вокруг была совершенно другая.

Фены — огромный пресноводный луг, тесное сплетение рек, ручейков, прудов, заросших впоследствии травой и превратившихся в царство лягушек, водоплавающей птицы и ужей. Из густых зарослей тростника доносились крики уток, изредка трубно кричала выпь. Повсюду между зарослей тростника пробивались новые протоки, их русла оттеняли блеклую ольху и тусклый камыш. Невдалеке в воду нырнул зимородок, всплеснув алмазами блестевшей на солнце воды, и тут же всплыл с рыбешкой в клюве. Лодка медленно плыла по водному каналу. Когда среди осоки и тростника открывались заводи, вода в них отливала зеленью и жемчугом.

Артур отметил, что, хотя они уплыли достаточно далеко, местность не выглядела пустынной. Они миновали островок с возвышающимися на сваях домиками небольшого селения, на повороте ручья увидели сидевшего в узкой плоскодонке старика, который тащил из воды сеть, полную живых угрей. Потом заметили стоявшего на заливном лугу и опиравшегося на посох пастуха в овчинной накидке; неподалеку паслись овцы, некоторые из них спали на пригретом солнцем холмике.

Милдрэд спросила:

— Сможешь отсюда вернуться в ту протоку, где мы оставили своих спутников? А, проводник?

И засмеялась каким-то игривым русалочьим смехом, от которого юношу окатило волной жара. Да, его милая была все той же — шаловливой, дерзкой, манящей. Ему захотелось оставить шест, подсесть и обнять ее. Разве не для этого она увлекла его от всех? Но он только покрепче налег на него, разворачивая лодку, причем уверял, что помнит направление, откуда они прибыли, и скоро нагонит остальных. Однако… растерялся, поняв, что свернул не туда, когда, миновав островки с плакучими ветлами, они неожиданно выплыли к насыпи, по которой проходила крепкая гать.

Милдрэд сделала вид, что не заметила его смущения. Стала рассказывать, что это старинная дорога через фенленд, какую мостили еще римляне. И хотя в дождливую пору ее часто заливало водой, при умелом хозяйствовании ее все же удается содержать в хорошем состоянии, да и отходившие от нее многочисленные гати позволяли спокойно перемещаться среди фенленда, ездить от манора к манору, а когда стояла сухая пора, то вполне можно было поохотиться и по мелководью.

— Милдрэд, — прервал ее юноша, — должен сознаться, что я и впрямь негодный проводник в этих болотах…

— В заливных лугах, — поправила девушка.

— Хорошо, пусть так. Но нам все же надо как-то выбираться отсюда. Думаю, будет разумно плыть вдоль этой насыпи, где мы можем кого-то встретить и узнать дорогу.

Милдрэд хмыкнула. Неужели Артур думает, что она не знает путей в фенленде, где провела всю жизнь и где не единожды плавала, изучая окрестности? И юная леди решительно велела ему свернуть в очередной изгиб ручья, уверяя, что так они прибудут в обитель Святой Хильды даже раньше своих спутников.

Лодка двигалась среди зарослей тростника и небольших островков. Грациозные стрекозы опускались поближе к воде, выбирая для посадки цветы мяты. Цветов в этом влажном и солнечном краю было множество — белые, ярко-желтые, нежно-лиловые. В воздухе от них разливалось дивное благоухание.

На фоне блеклого неба, тяжело взмахивая крыльями, пролетела большая цапля. В озерах плавали дикие лебеди, кричали чибисы, рядом в камышах гнездился их молодняк. В фенах находились богатейшие охотничьи угодья, и Милдрэд сказала, что, когда пройдет пора линьки соколов, они обязательно поохотятся тут с птицами. Знакома ли Артуру такая охота? О, тогда ему еще предстоит узнать, какое это азартное и упоительное развлечение!

Казалось, девушка была готова болтать о чем угодно: о соколах, о том, как некогда восставшие тут саксы скрывались от преследования норманнов, а завоеватели не могли их разыскать и порой сами исчезали в фенленде целыми отрядами, их же осадные башни пришлось бросить — те просто увязли в болотах. Потом местные крестьяне разобрали их на постройку своих жилищ. А предводительствовал мятежными саксами предок самой Милдрэд, прославленный Хервард Вейк. Милдрэд ведь рассказывала Артуру о нем?

— Уже не единожды, — улыбнулся юноша.

Он опять спросил, как долго им еще плыть? Признаться, ему не нравилась погода: стояло полное безветрие, неподвижный воздух казался густым и тяжелым, а край неба начинали затягивать тяжелые тучи. И все вокруг — островки, купы ив, окна разлившейся воды — словно дрожало в мареве душного дня. А вокруг лишь пустынные места, полное бездорожье и множество мелких проток, где они петляли и, похоже, окончательно заблудились. Да и ранее встречавшегося жилья больше не наблюдалось. Артуру как-то не верилось, что они вот-вот, как уверяла Милдрэд, окажутся в окрестностях большого женского монастыря.

— Тебе что, так плохо со мной? — Девушка надула губки.

Артур вдруг отметил, что, несмотря на кажущуюся беспечность, она напряжена и даже нервничает. Он не стал ни о чем больше спрашивать, послушно свернув в протоку, на которую она указала.

Стало еще более душно. И тихо. Даже птицы как будто угомонились. Сверху же надвигался мрак, тучи наползали темной бесконечной вереницей, протянувшейся до самого горизонта. Где-то вдали зловеще загрохотало.

Милдрэд по-прежнему оставалась молчаливой, лежала в лодке, покусывая травинку. Позади плоскодонки появлялась среди ряски темная борозда, потом исчезала, когда водоросли медленно сходились. С двух сторон протоки росли большие плакучие ивы, их длинные ветви ниспадали до самой воды, и юноша с девушкой как будто плыли вдоль бесконечного зеленого коридора. И вдруг ветви всколыхнулись под порывом сильного ветра, взлетели, заполоскались, превратившись из зеленых в серебристо-белые. Где-то совсем рядом снова громыхнуло.

Все же Артур отметил, что такое наличие ив указывает на то, что местность тут несколько суше и, возможно, они вскоре куда-то приплывут. Девушка указала рукой на высохшую кривую ветлу в конце протоки.

— Туда! И поскорее, если ты не хочешь промокнуть под дождем.

Артур налег на шест, склонившись под хлещущими по лицу ветками. А когда выплыл… то даже растерялся и едва не упал: конец шеста не коснулся дна. Они выплыли в небольшое и глубокое озеро, посреди которого, будто окруженный полноводным крепостным рвом, высился остров. И там, отражаясь в воде, под замшелыми стволами бузины виднелся уютный, оплетенный зеленью дом с высокой тростниковой кровлей.

— Где это мы? — удивился Артур.

Домик словно сулил им приют среди волновавшихся и гнувшихся на ветру деревьев. Казалось, последний луч солнца под наползавшей тучей горит на его побеленных, оштукатуренных стенах.

— Это охотничий домик моего отца, — улыбнулась Милдрэд. — Он часто приезжает сюда отдохнуть с друзьями, когда охотится на птиц в фенах. И мы сможем переждать тут ненастье.

Юноша внимательно посмотрел на нее, но она невозмутимо приказала ему браться за весла и грести к берегу. Однако даже в ее невозмутимости чувствовалось напряжение. И когда на острове раздался собачий лай и выскочили две лохматые большие собаки, Милдрэд даже перевела дыхание, довольная, что может теперь отвлечься. Она стала звать собак, а затем, выскочив на берег, потрепала их по лохматым загривкам.

Тут из зарослей появился слегка прихрамывающий мужчина с большим тесаком за поясом. Он был крепким и не очень общительным. Молча помог Артуру втащить на бережок лодку, ни о чем не спрашивал, лишь кивнул, когда леди сказала, что они собираются переждать тут грозу.

Артур неспешно прошел в дом, огляделся. Внутри было даже роскошно: чисто выскобленные, без следов копоти бревенчатые стены, мягкие овчины на полу, посередине — очаг с вытяжкой, а рядом с ним — крытый алым сукном столик; в стороне, изголовьем к стене, стояло широкое ложе, застеленное ярким узорчатым одеялом. Артур задержал на нем взгляд, пока Милдрэд громко говорила Тунору — так звали немногословного охранника, — чтобы тот принес им перекусить.

— Это старый солдат моего отца, — пояснила она, когда Тунор вернулся и расставил на столе угощение — кувшинчик с пивом, жареных угрей и ячменные пирожки с медом. Поклонившись, он удалился, а девушка продолжила: — Тунор был ранен в стычке, стал калекой, но все еще силен, вот отец и пристроил его охранять это пристанище. На противоположной стороне островка располагается его хижина. Тунор нелюдим, и ему хорошо тут только с собаками.

Говоря это, Милдрэд не спешила закрывать дверь. Девушка стояла у порога и смотрела на быстро темнеющее небо, на удаляющегося Тунора, который шел через волнуемые ветром заросли и уводил за ошейники псов. Сказала, как хорошо, что они оказались подле охотничьего домика, где можно будет переждать грозу. Вон как небо потемнело, будто уже настал вечер. И молнии то и дело полыхают в туче.

— Милдрэд, — прервал ее быструю, нервную речь юноша. Сделал паузу, когда в вышине раздался оглушительный раскат грома, потом подошел к девушке и взял ее руки в свои. — Кошечка моя, ты ведь не просто так привела нас сюда?

Она молчала, глядя на него снизу вверх мерцающими ярко-голубыми глазами. В проем двери врывался ветер, колыхал завитки волос у ее лица, развевал легкую траурную вуаль, скрепленную на плече брошью. И тут ветер стих, настала немая тишь и стало слышно, как по воде застучали первые тяжелые капли дождя, который уже в следующее мгновение усилился и пошел плотной стеной, заполонив все вокруг, налетел шквалами под пахнувшим холодом ветром.

Артур закрыл дверь, и сразу стало тихо. Он повернулся к девушке, но она торопливо отошла.

— Я поняла, что нам не успеть в монастырь до дождя, и решила, что тут мы вполне сможем переждать грозу.

Говоря это, она принялась чиркать кресалом, высекая искры, потом зажгла свечи. В покое разлился теплый, ясный свет.

Артур по-прежнему стоял у дверей. Опять загрохотал гром. В маленькие окошки с закрытыми ставнями стучал дождь, потом стук усилился, стал оглушающим.

— Милдрэд, нас будут ждать в монастыре, — негромко произнес юноша. — Там будут волноваться и поднимут тревогу.

— Не поднимут. Преподобная Отилия предупредила меня, что не огорчится, если мы вдруг не явимся.

Она резко повернулась, перебросила светлые косы на грудь и крепко их сжала.

— Преподобная Отилия сама хотела, чтобы я осталась наедине с тобой. Можешь верить мне, можешь нет, но это так!

И не успел юноша ответить, как Милдрэд кинулась к нему, обняла, прижалась всем телом, покрывая его лицо, губы, шею быстрыми, жадными поцелуями. В первый миг Артур не смог не ответить, но потом вдруг почти оттолкнул ее. Отвернулся к двери, прижался к ней лбом, бурно дыша.

— Нет, — глухо произнес он и глубоко вдохнул, постепенно успокаиваясь. — Я желаю тебя до умопомрачения, но…

Он резко оглянулся. Пряди черных волос упали на остро блестевшие глаза.

— Я не могу так поступить с тобой, котенок. Ты — моя невеста, и я должен заботиться о твоей чести. Ты должна предстать перед алтарем чистой и непорочной. Чтобы я мог прямо глядеть в глаза твоим родителям. Они готовы верить мне, а мы и так им лжем. Не стоит присовокуплять еще одну ложь. И я… и мы… Мы подождем своего часа!

Он смотрел на девушку почти с вызовом, но она лишь улыбнулась, не поднимая глаз.

— Артур, но нам и не нужно заходить так далеко. Ах, эта потеря невинности в преддверии венчания! Как это всех пугает! Но видишь ли… Ой, мамочки, где мне взять силы, чтобы сказать… сказать такое!.. — Она топнула ножкой и, сжав кулачки, подняла голову, устремила взгляд на низкий бревенчатый свод, словно искала там вдохновения.

И заговорила быстрым шепотом, не глядя на него. О старых обычаях, о том, как можно любить друг друга, не доводя до соития, что исстари повелось, что можно ласкать друг друга… особыми способами… ласкать тело друг друга… губами и руками, как тереться друг о друга, и… и… Артур ведь знает это! Разве она должна его учить тем ласкам, каким предается молодежь в селениях…

Ей было стыдно. И когда новый грохот сверху заставил ее умолкнуть, она почувствовала, как дрожит от напряжения. Это напряжение ощущалось везде: в небе, в воздухе, здесь… В распиравшем грудь сердце и пылающих губах. Милдрэд сказала эти бесстыдные речи и теперь… была напугана собственной смелостью, но и возбуждена до ломоты во всем теле. Она просто вибрировала от сознания, что сама предлагает сделать такое с собой мужчине… что сама готова сделать с ним это. Ибо все в ее мире изменилось: она была иначе воспитана… она никогда не считала себя похотливой крестьянкой… до сего момента.

Артур шагнул к ней. От ее бесстыжих, великолепных слов его охватило жгучее желание. И он сжал ее лицо в ладонях. Глядел в блестящие, широко открытые глаза.

— И ты сделаешь для меня это?

— Сделаю, мой Артур. Я не хочу, чтобы тебе было плохо после моих объятий.

— Да мне с тобой рай!

Он подхватил ее на руки, закружил, потом стал целовать, не опуская. И она то сама целовала его, то вдруг слабела, откидываясь в его руках, готовая позволить делать с собой все, что угодно.

Когда Артур поставил ее, она едва могла стоять. А он медленно опустился подле нее на колени и стал приподнимать подол ее платья. Милдрэд пошатывалась, закрыв глаза и запустив пальцы в его длинные мягкие волосы, невольно сжала их. Почувствовала его губы у себя над коленом, а потом он, целуя ее, стал подниматься все выше, скользя руками и губами по внутренней поверхности бедра. Он оглаживал ее ноги, поднимая подол все выше. И вдруг…

Милдрэд широко раскрыла глаза, пошатнулась и, если бы он не подхватил ее, наверное, рухнула бы.

Она почти не заметила, что он уложил ее на постель. Все вокруг плыло и мерцало. Она уходила в темноту, прикрыв веки и наслаждаясь обрушивающимися на нее ощущениями, а затем приподнималась, умоляя, чтобы он продолжал. Милдрэд и не ожидала, что может испытывать такое. Ее сердце неудержимо билось, в животе что-то дрожало, ей казалось, что она переполнена бурлящими соками, что вся она горячая и влажная. И когда юноша, тяжело дыша, приподнялся и стал распускать шнуровку на ее груди, она принялась помогать ему непослушными, дрожащими пальцами.

Милдрэд рада была выскользнуть из такой ненужной, такой тяжелой сейчас одежды. Ей нравилось, как он смотрит на нее — восхищенно и страстно. Ей всегда говорили, что она изумительно сложена, и ей хотелось показать себя Артуру. Себя всю… И эти упоительные ощущения, когда он ласкал и целовал ее тело. Его прикосновения были легкими и умелыми, он знал, как ласкать женщину. Милдрэд задохнулась, когда Артур стал гладить воспаленные кончики ее сосков… и там, внизу, отчего ее сотрясала крупная дрожь…

Не спуская с нее глаз, Артур стал торопливо раздеваться, и она с радостью помогала ему стягивать одежду.

Не думая больше о стыде, девушка скользила взглядом по его золотистой коже, задержалась на широких плечах и длинных, с сильными мышцами руках, где кое-где светлели полоски старых шрамов. Она смотрела на его крепкую грудь, покрытую темными волосами, которые редели, переходя в узкую полоску на тугих квадратиках мышц живота. Худощавый в кости, Артур был весь словно вылит из таких тугих мускулов. А внизу, ближе к паху, темные волосы опять густели. Милдрэд, затаив дыхание, смотрела на его твердый вставший член. Она была взволнована и даже сквозь оглушающее ее возбуждение почувствовала, как в ней опять рождается стыдливое смущение. Это ее рассердило. Ведь перед ней был ее Артур, роднее и дороже которого для нее не было никого на свете! И она так хочет доставить ему радость!

С этой мыслью девушка протянула руку и ощутила его горячую шелковистую плоть в своей ладони…

Артур наблюдал за ней, потом вскинул голову, закрыл глаза и втянул со свистом воздух. Нет, это было больше, чем он мог выдержать! И, рывком опрокинув Милдрэд на ложе, Артур навалился сверху, лаская и бешено целуя ее.

Милдрэд слабо понимала, что происходит. Как сквозь бред вспомнила, чему ее учили. Сейчас надо прижаться телами близко-близко, скользить, тереться друг о друга. И она подалась вперед, стала прижиматься, как вдруг почувствовала, что он уже в ней. Что-то напряглось и сломалось внутри нее под его напором, уступило, впуская его… и это было так желанно!

Они оба замерли. Милдрэд приоткрыла глаза, понимая, что этопроизошло. Не должно было бы… Но как же славно, что так случилось! Что она вся его, что отныне принадлежит ему. И почему говорят, что должно быть больно? Да, боль была, слабая и тягучая, но еще больше было желание, чтобы это продолжалось. И хотя ее этому не учили, она волнообразно колыхнулась, подалась вперед бедрами, с радостью ощущая, как его горячий стержень проникает глубже…

Артур застонал.

— Милдрэд…

— Умоляю…

Она не ведала, о чем молила. Но он понял и качнулся ей навстречу.

Они были вместе, были настолько близко, как не бывали никогда ранее, но давно оба жаждали этого. И вместе им стало так невообразимо хорошо!

В объятиях Артура Милдрэд словно уплывала куда-то, растворяясь в неге. В какой-то миг, разомкнув тяжелые веки, она увидела, что он смотрит на ее запрокинутое лицо и нежно улыбается. Она попробовала улыбнуться в ответ, но лишь восхищенно всхлипнула, закрыла глаза, вслушиваясь в себя, стремясь за упоительным наслаждением. И все больше погружалась в жаркую истому, растущую в ней, заполняющую все ее тело. Ничего больше не было, кроме разгоравшегося в ней огня.

Словно молния пронзила Милдрэд до самых кончиков ног. Она тихо застонала. Ответный стон-рычание прозвучал намного громче. И все… Они исчезли, они растворились в любви… упоительном наслаждении… оглушающем счастливом покое… обладании…

Ибо они обладали друг другом. Приходя в себя, Милдрэд с радостью осознала это. Как же давно она об этом мечтала!

Артур приподнялся на локтях и посмотрел на ее мечтательное отрешенное лицо, на ее полузакрытые умиротворенные глаза.

— Кошечка моя…

— Я всегда хотела быть твоей. Хотела, чтобы это был именно ты…

Их лица были так близко… «Я люблю тебя!» — говорил ее взгляд. И она видела в его глазах такой же ответ. И это сознание взаимной любви делало Милдрэд сильной, уверенной и даже гордой.

Артур лег рядом, устроив головку девушки у себя на плече. А ей вдруг стало так уютно и удобно в его объятиях. Она постепенно приходила в себя, различила шум дождя снаружи.

— А дождь все идет.

Да, вокруг них был реальный мир, в который они вернулись. И в этом мире жили люди, которые не должны знать о том, что между ними произошло.

Они заговорили об этом одновременно. И оба разом умолкли. Потом Милдрэд лежала и слушала, что говорил Артур. Это он виноват, он не сдержался, не смог остановиться до того, как… Однако Милдрэд была такая… И теперь он испытывает чувство вины. Но не сожаление, быстро добавил он, когда она вздрогнула. Да, он счастлив… и виноват перед ней бесконечно. Ведь они и впрямь могли ограничиться только ласками. Но так уж вышло… У них не хватило воли и понимания подождать определенного срока. И если Милдрэд была невинна, то Артур теперь корил себя за случившееся.

В его голосе звучала тихая грусть. Милдрэд слушала не перебивая, пока ее молчание не стало пугать Артура. Он вновь принялся извиняться, просить прощения, но она прервала его негромким смехом.

— Только посмей сказать, что сожалеешь о случившемся!

И она укусила его за плечо.

Девушка казалась такой счастливой и беззаботной, что Артур почувствовал облегчение. И тогда Милдрэд сказала, что ничего не изменилось. Они прежние, двое людей, посмевших любить вопреки всем устоям и правилам. Добиваясь своей любви шаг за шагом, являя миру искренность своих чувств, они должны были пойти на обман, которым заслонились во имя своего желания стать парой. Ведь оба обманывали близких, выдавая Артура за рыцаря, но оба приняли эту ложь как защиту и не думали о ней. Так что же случится, если к одной лжи прибавится другая? Зачем кому-то знать об их тайном свидании и о том, что Милдрэд уже стала женой Артура? Через полтора месяца состоится их свадьба, они получат законное право друг на друга, и тогда… Тогда придет их время покаяться. И они вынесут любое порицание. Ибо они уже будут вместе, а вместе они многое смогут.

Артур слушал ее, и когда девушка подняла голову и посмотрела на него, она увидела, что его глаза полны слез. Но он тут же прижал ее к себе и пылко поцеловал.

— Я люблю тебя, моя Милдрэд. Ради тебя я готов на все. Ты — лучшее, что могла подарить мне судьба.

— Кто бы сомневался, — усмехнулась она. И тут же взвизгнула, когда он стал ее щекотать.

Гроза уже миновала, но дождь все лил и лил, не желая оканчиваться и тем самым ограждая влюбленных от всего света. Когда Артур и Милдрэд умолкали и лежали обнявшись, то могли различить стук капель по крыше, по воде, а также звуки, какие ожили в фенах в эту сырую, свежую пору: кваканье лягушек, утиное кряканье, отдаленное буханье выпи, гоготание диких гусей. Гроза оживила болотный край, в нем все ликовало. И это нравилось влюбленным. Им сейчас нравилось абсолютно все. И уют их полутемного обиталища, и уединение, и то, что они все же нарушили все запреты друг ради друга.

А потом вдруг нашло небывалое воодушевление, они стали дурачиться и хохотать, гоняться друг за другом. Но Милдрэд засмущалась наготы, особенно когда заметила, что на внутренней поверхности ее бедра остались следы крови. Ахнув, девушка быстро задула свечу, а когда во мраке Артур стал к ней приближаться, она взвизгнула и кинулась из дома.

— Милдрэд! — Юноша ахнул, глядя, как она, нагая, выскочила наружу. — Сумасшедшая!

Смеясь, он поспешил следом. Девушка уже плюхнулась в воды озера, по которым тонкими непрекращающимися струями стучал дождь. Вода после грозы была теплая, как парное молоко, даже теплее воздуха. Они укрылись в ней, как в одеяле, брызгались, смеялись, ловили друг друга и целовались.

Заметив, что Артур нет-нет да и посмотрит в сторону зарослей, Милдрэд успокоила его:

— Тунор не посмеет явиться. Думаешь, мой отец только с охотниками навещает это укромное жилище? Уж поверь, мои родители любят порой тут уединяться. К тому же Тунор глухой. Считаешь, он просто так полюбил уединение? Ему надо прямо кричать, чтобы он разобрал слова, да и слышит он только собак. А они знают своих и не поднимут шум. Ну? — Милдрэд брызнула на Артура, видя, что он все еще озирается. — Ты будешь целовать меня или нет?

Они опять целовались среди струй дождя, пузырящейся воды и писка болотных обитателей. Небо над ними было еще темным, но по краям уже светлело, все вокруг заливал жемчужный неясный свет, ложился отблеском на влагу вокруг, серебрил легкие струи дождя, нагие тела влюбленных. Шептал что-то тихо и монотонно…

Артур взял девушку на руки и понес в дом. Укутав ее в одеяло, он устроился рядом, и они вновь целовались и катались по широкой кровати, ласкали друг друга дерзко и свободно, а затем, захмелев от ласк, вновь самозабвенно слились, и Милдрэд уже не сдерживала рвущихся горлом стонов.

— Ты великолепна, — тихо шептал ей Артур. — Ты создана для любви, и я сделаю все, чтобы раз за разом дарить тебе наслаждение.

Однако они понимали, что эти «раз за разом» им вряд ли удастся повторить в ближайшее время. И они обсуждали это, когда перекусывали и обдумывали, что скажут по возвращении. Решили все же отправиться в монастырь Святой Хильды, раз уж настоятельница готова взять их любовь под свое покровительство.

— Знаешь, милый, — облизывая липкие после медовых пирожков пальцы, серьезно произнесла Милдрэд, — мне кажется, что мать Отилия приезжала в Тауэр-Вейк, чтобы устроить для нас тайное свидание. И хотя, клянусь верой, у меня это в голове не укладывается… но ведь она почти настаивала! А Отилия — очень почтенная и строгая дама, к ее мнению прислушивается вся округа. Вот и я прислушалась. — Девушка засмеялась, мазнув Артура липким пальчиком по носу.

Милдрэд сейчас была счастлива, ей все время хотелось дурачиться. Но Артур все же уточнил: правильно ли она истолковала намеки настоятельницы? Может, та всерьез озабочена исчезновением юной леди и уже подняла на поиски всю округу?

— Не думаю, — после паузы сказала Милдрэд. — Преподобная Отилия вообще на нашей стороне и даже советовала матушке не тянуть со свадьбой.

— И все-таки теперь мне будет сложно смотреть твоему отцу в глаза. Знаешь, я его очень уважаю.

— Ну, я это заметила. И счастлива от этого! О, мой Артур, ты приносишь мне столько счастья, так неужели ради меня ты не сможешь сплутовать с моим отцом и держаться, как и ранее? Ну а если… если… — Она набрала в грудь побольше воздуха и произнесла: — Если наше свидание не останется без последствий, то всегда можно будет создать видимость, что я разродилась раньше срока. Ну что ты смотришь на меня? Такое порой случается, когда двое укладываются голышом в постель.

Но Артур надеялся, что до этого не дойдет. Он даже смутился, словно сейчас вспомнил, что ко всему прочему последствием любовного соития бывают дети. Раньше он старался вообще об этом не думать. Как и не вспоминал, что где-то у него уже имеются потомки. Да, раньше его жизнь была слишком беспечной и необдуманной. Теперь он это понимал. Теперь, когда должен был заботиться о Милдрэд. Поэтому, едва дождь перешел в легкую морось, Артур первый стал собираться и торопить невесту.

Все же у Артура была отличная память на приметы, и хотя уже вечерело и над фенами стал собираться туман, он уверенно направлял лодку в нужные протоки, пока они не выплыли к старой римской гати. И, продвигаясь вдоль нее, уже в сумерках молодые люди приплыли к монастырю Святой Хильды.

Когда Милдрэд оставила жениха в странноприимном доме и предстала перед аббатисой и взволнованной мистрис Клер, она держалась невозмутимо. И самым будничным тоном поведала им все, о чем они условились с Артуром: гронвудской леди захотелось показать жениху летние фены, а когда они заметили тучу, то предпочли укрыться в охотничьем домике ее отца. Глухой охранник Тунор может подтвердить ее слова. Ну, если уразумеет, о чем его спрашивают.

Обе женщины выслушали ее с предельным вниманием. Потом Клер отвернулась, пряча улыбку. Преподобная же Отилия продолжала смотреть на юную леди светло и спокойно.

— Можешь считать, что я тебе поверила, дитя. Однако рыцарю Гаю мы все равно ничего говорить не будем. Пусть считает, что вы провели все время под благословенным кровом Святой Хильды.

Да, Милдрэд не ошиблась: аббатиса была их с Артуром союзницей. И покидая ее покой, девушка подумала, что раз столь святая женщина покровительствует их любви, то в их с Артуром чувствах нет и не может быть ничего греховного.

Глава 7

После завершения лондонских торжеств Стефан Блуаский переехал в Оксфорд. Подобные переезды были необходимы, так как содержание короля и его свиты тяжким бременем ложилось на плечи окрестного населения: постоянные поставки ко двору, опустошенные лавки и фермы — ни одно графство не было в силах долго обеспечивать нужды правителя и его штата. К тому же передвижение короля давало ему возможность проверять власть на местах, следить за управлением и вершить суд. А оксфордский замок ко всему прочему был любимейшей резиденцией Стефана.

Некогда в Оксфорде на Темзе, еще при саксонских королях, возвели цитадель для защиты от беспрестанно хозяйничавших в стране викингов. Тогда это была грубая деревянная крепость с глиняными насыпями, но при королях-норманнах ее полностью перестроили в камне, и теперь она представляла собой одну из самых хорошо защищенных в Англии крепостей. И вместе с тем одну из самых комфортабельных, с множеством мелких и крупных покоев, большим залом, каминами и многочисленными окнами. Причем наверху, в башнях, окна больше походили на бойницы, зато внизу их сделали большими, впускавшими достаточно света.

Вот эти-то выходящие во двор, округлые по романской традиции окна и доставляли принцу Юстасу наибольшее неудобство. Они были не застеклены, лишь в холодное время закрывались деревянными ставнями, летом же, особенно когда принц работал, он вынужден был держать их открытыми. И сегодня доносившийся с внутреннего двора шум то и дело досаждал ему, отвлекал от осмысливания полученного недавно послания. В итоге он резко отложил тут же свернувшийся в трубочку свиток и выглянул, чтобы узнать, что там случилось.

Оказалось, что безземельные рыцари, нанятые Юстасом после турнира, затеяли очередную потасовку. Хотя чего от них ждать? Бывшие разбойники, привыкшие к своеволию, а теперь нанятые на службу, хотя им даже не заплатили задатка, чтобы они ощущали, что все же служат, слонялись по округе без дела и, ничем не занятые, ругались со всеми подряд. По договору найма их пока только кормили, они сходились в замок в положенное время, получали похлебку, а потом просто бездельничали. Юстас понимал, что это не самые лучшие условия для найма, но казна была пуста, и он рассчитывал, что нанятые им разбойники сами обеспечат себя, когда начнется военная кампания в Нормандии. Принц думал, что он выступит в поход вскоре после лондонского турнира, однако его планы разрушил король. Стефан поддался уговорам графа Херефорда, решив сначала захватить непокорный ему город Вустер. Но Юстас считал, что хитрый Херефорд только отвлекает их от войны с Генрихом. В Вустере ведь правил его человек, Уилл Бьючемп, который словно и не заметил, что его патрон перешел на сторону короля. Или ему было вверено так держаться самим Роджером Фиц Милем. Юстас неоднократно говорил об этом отцу, но тот не воспринимал предостережения сына и даже гневался, что принц не отправил в Вустер свою распоясавшуюся, мало кого слушавшуюся банду наемников и теперь те творят бесчинства прямо под боком короля и своего прямого начальника Юстаса. Зато принц был удовлетворен, когда пришла весть, что, как он и ожидал, Херефорд не взял Вустер, сославшись… на болезнь. И кто, спрашивается, поверит, что такой здоровяк, как Роджер, болен, да еще среди лета, когда и простуду подхватить непросто?

Юстас размышлял об этом, наблюдая в окно, как его полуголодные наемники донимают какого-то пытавшегося перейти двор священника. С одной стороны, Юстасу было все равно, намнут ли попу бока или нет. Таких святош в Оксфорде пруд пруди, особенно с тех пор, как тут организовали школу для священнослужителей [38]. Но Юстас не любил церковников из-за того, что Церковь уже который год отказывала ему в праве помазания при жизни отца. Однако если бедолагу отлупят, то опять пойдут жалобы и отец станет выговаривать сыну.

Юстас уже хотел крикнуть сержанту внизу, чтобы от священника отстали, когда его внимание отвлекли поданные к крыльцу замка конные носилки. Что ж, в городе звонят колокола и, видимо, его супруга Констанция собирается на очередной молебен в церковь Святой Фридсвайды. Это вызвало на рябом лице принца усмешку. Святая Фридсвайда слывет заступницей женщин от нежеланных поклонников, и, молясь ей, Констанция надеется, что супруг больше не тронет ее. Смешно, право! После того как Юстас наказал жену и, по сути, покалечил ее, она не вызывала у него ни малейшего интереса. Однако она покорно и тихо держалась, когда Юстасу пришлось появиться с ней в Лондоне, где были представители ее брата Людовика Французского. Теперь же ее опять посадили под замок, и она, как и прежде, распевает у себя в башне заунывные песни да молится, чтобы Святая Фридсвайда защитила ее от мужа.

Юстас видел, как его полусумасшедшая жена появилась на крыльце в окружении пожилых матрон. Закутанная с головы до ног в покрывала, она прошмыгнула в носилки, и ее женщины тут же поспешили задернуть в них занавески. Впряженные спереди и сзади в носилки лошади зашлепали копытами по раскисшему после недавних дождей двору, а следом двинулись трое охранников, что, однако, не сильно удержало подвыпивших наемников. Они оставили перепуганного священника и принялись швырять в занавески носилок подобранные во дворе конские каштаны. Один из охранников принцессы попытался прекратить бесчинства, но вояки просто стащили его с коня и принялись избивать. Во дворе поднялся страшный шум, от которого несшие носилки лошади стали биться, вставать на дыбы, и сквозь весь этот гвалт и суматоху было слышно, как за занавесками истошно вопит принцесса Констанция.

Это разозлило Юстаса. Пусть ему и плевать на жену, но она член его семьи, его собственность, и эти скоты не имеют права посягать на то, что он считает своим. Так они задевают его, своего командира.

Юстас торопливо сбежал по ступеням и прямо через стоявшие во дворе лужи кинулся туда, где шла потасовка. Он выхватил на ходу меч, ворвался в толпу и с налета зарубил первого же, кто попался под руку, полоснул по лицу другого, да так, что голова наемника оказалась рассечена пополам, кровь и мозги полетели в шумевших людей. И те отступили, притихли. Юстас же стоял среди них как безумный, в лице ни кровинки, отчего его болячки на лице проступили сильнее, меч в руке вибрировал. И такой беспредельной яростью веяло от принца, что повидавшие всякого вояки попятились: принц вызывал у них почти колдовской страх, они съежились под его тяжелым неживым взглядом, источавшим холодную, беспощадную ярость. Им казалось, что он опять сейчас кинется на них, как зверь, и будет рубить без разбору. К тому же за принцем появились вооруженные стражники, готовые в любой миг встать на защиту королевского сына.

В наступившей тишине слышались только вопли Констанции из носилок. Но даже этот пронзительный визг не помешал наемникам разобрать негромкие слова Юстаса:

— Зарублю всех! Покалечу… Вон отсюда!

Они отступили, стали отходить к воротам. Что ж, они были разбойниками, они уступали тому, кто был их сильнее. А в силу Юстаса они верили. Как и в его защиту, без которой добрую половину из них уже давно бы схватили и, припомнив старые прегрешения, вздернули на виселице.

У Юстаса все еще шумело в голове, когда, развернувшись к крыльцу, он краем глаза заметил, как от ворот сквозь толпу выходивших наемников пробирается высокий худой воин, ведущий в поводу взмыленного коня. И конь, и всадник были с ног до головы обляпаны грязью, однако Юстас вмиг узнал его. Хорса!

Он дождался своего поверенного у входа в башню, с виду спокойный, хотя давнишняя привычка натягивать и опускать ворот оплечья свидетельствовала о его нервозности.

Худощавый, поджарый Хорса опустился перед принцем на одно колено, но свою абсолютно лысую голову не склонил, смотрел как будто с некоторой усмешкой. Или так казалось из-за того, что уголок его губ оттягивал в сторону давнишний белесый шрам.

— Мне есть что вам сообщить, милорд.

Юстас сделал ему знак следовать за собой. По пути слова не молвил, только когда они оказались в его покое, резко развернулся и молча ожидал, что тот скажет.

Еще в начале этой весны Хорса по его наказу отправился в Денло. Для всех это должно было выглядеть так, будто мятежный сакс устал от войн и хочет вернуться к мирной жизни. На деле же ему было приказано следить за Эдгаром Гронвудским и изыскать способ, как можно избавиться от него. Ибо Хорса люто ненавидел влиятельного саксонского барона. Хорса был его незаконнорожденным старшим братом, но всегда уступал Эдгару, начиная с того, что норфолкские саксы предпочитали Хорсе своего соплеменника из Гронвуда, и заканчивая тем, что Эдгар увел у Хорсы его невесту. И Хорса поклялся отомстить. Пока он не очень преуспел, но именно на это делал ставку Юстас. Он понял: Хорса готов землю рыть, дабы свалить успешного брата. И, таким образом, он поможет принцу получить Милдрэд Гронвудскую. Юстас не скрывал, что хочет заполучить эту девушку не менее страстно, чем некогда Хорса добивался ее матери.

— Говори, — произнес принц, глядя на сакса своими светлыми, казавшимися незрячими глазами. — Тебе есть что сообщить или тебя опять изгнали по приказу младшего братца?

Щека Хорсы нервно дернулась: ему не нравилось, когда кто-то упоминал об их родстве с Эдгаром.

— Изгнали. В Гронвуде была большая ярмарка, но Эдгар велел не пускать меня туда. Пришлось пробраться под чужой личиной, пряча лицо под капюшоном. И это мне, одному из самых уважаемых людей в Денло, вождю прославленного воинства саксов!

Юстасу было плевать на самомнение Хорсы. Но он не перебивал его, слушал, опустив подбородок в складки своего бархатного оплечья. И вдруг встрепенулся.

— Что? Милдрэд Гронвудскую выдают замуж? Она ведь только что надела траур по погибшему Этелингу!

— Тем не менее люди говорят, что она снова помолвлена, — продолжил Хорса и растянул тонкогубый рот в еще более брезгливой усмешке. — Какой стыд! Не успели похоронить наследника саксонских королей, как эта вертихвостка уже нашла с кем утешиться. И родители потворствуют ее прихотям. Конечно, соблюдая приличия, они пока не оглашают новую помолвку, но я вызнал об этом, подпоив во время ярмарки одного парня, Торкеля, личного оруженосца Эдгара. За кружкой пива тот охотно поведал мне, что свадьба Милдрэд состоится в начале сентября. Вот я и говорю — какой стыд! И года полагающегося траура по Этелингу не прошло, а этой сучонке уже невтерпеж, чтобы ее покрыли под благовидным предлогом брака. И как на это пошла благородная Гита? Она ведь добронравная дама, но, видимо, полностью под властью мерзавца Эдгара, и…

Он резко умолк, когда Юстас вдруг завыл, зарывшись лицом в свое оплечье. Его надежды рушились. Если Милдрэд отдадут другому…

И он снова закричал, ибо понял, что теряет единственную женщину, какая могла привнести в его душу свет! А Юстас останется в своем мрачном одиночестве. По рождению он наделен властью, но он ничего не может сделать, чтобы употребить свое влияние там, где больше всего этого желает. И если он пойдет против всех законов и обычаев… Даже в своем безмерном отчаянии Юстас понимал, что это наверняка уничтожит его. Он должен оставаться принцем, должен получить корону отца, он обязан вести себя как лорд… даже если с потерей единственно желанной женщины больше никогда не узнает, что такое радость. А он, пойманное в мире людей чудовище, находился в капкане принятых людьми норм. Она же… Она по воле этих норм будет отдаваться другому.

Юстас выгнулся, подняв лицо к низкому сводчатому потолку, и опять издал вой раненого зверя, в котором уже не было ничего человеческого…

И вдруг его тряхнули. Зверь в нем рванулся, готовый загрызть любого, кто ему мешает, но тот, кто его держал, оказался сильнее. Юстас почувствовал, как его согнули пополам в резком рывке, и принц Англии уперся лицом в собственные депеши на столе. Сверху его удерживали, и чей-то шипящий голос у самого уха говорил:

— А ну, уймись, щенок! Что о тебе подумают твои люди? Что в наследника короны вселился злой дух? Мальчишка! Бабья тряпка! Бесноватый! Как раз под стать своей полоумной жене… Разрази вас всех гром, нормандские ублюдки!..

Хорса и ранее был свидетелем вспышек ярости Юстаса. Но они его не пугали. А вот молчаливого Юстаса — расчетливого, холодного до бесчеловечности — он побаивался, ибо понимал, что этот парень способен на все.

Но все же Хорса знал, что действует излишне грубо. Ведь он сам вызвался служить сыну короля. И даже находил, что неплохо устроился под его рукой. Пусть Юстас и нелюдь, но цель-то у них одна: уничтожить Эдгара Гронвудского.

Хорса все еще держал принца, когда понял, что Юстас успокаивается.

— Убери руки, пес! — уже спокойнее произнес принц глухим голосом, так как все еще задыхался в груде бумаг, в которые ткнул его сакс.

— Вот так-то лучше, — осторожно отпустил его Хорса.

Видя, как принц, пошатываясь, распрямился и смотрит на него — этот пустой, давящий взгляд мало кто мог выдержать, — Хорса постарался отойти как можно дальше. И принялся торопливо говорить, чтобы отвлечь принца. Ему это удалось. Юстас опустился в кресло, стал прислушиваться. То, что сообщил этот сакс, вновь вызвало у него интерес.

— Вам ведь желательно заполучить дочку Эдгара до того, как она станет женой рыцаря Артура ле Бретона? Так вот, сейчас такая возможность есть, клянусь святым Дунстаном. Конечно, в Гронвуде собралось очень много людей — ну чисто вавилонское столпотворение: епископы, аббаты, граф Норфолк со всей семьей, да еще и Арундел с бывшей королевой и выводком ребятишек. Но пока я был в пути, ярмарка уже должна была завершиться, а значит, гости разъедутся, замок опустеет. Но не это главное…

— Ты видел саму Милдрэд? — глухо спросил принц.

— Нет, ее услали. Оруженосец Торкель, напившись, сознался, что, пока красотка в трауре, родители услали ее в одно из своих имений. С женихом, Артуром ле Бретоном. И вернутся они только после окончания ярмарки. Это будет незадолго до того времени, когда в Денло отмечают старый праздник, День Лугнаса.

Тут Хорса значительно замолчал. Однако Юстас не понял.

— Что с того, что День Лугнаса? Я знаю, что саксы потворствуют этим мерзким языческим обычаям. У нас же этот день зовется Праздником святого Петра — первое августа.

— День Лугнаса, — упрямо мотнул лысой головой Хорса, — это наш древний праздник урожая. По старинной традиции в этот день все окрестные жители собираются у так называемой Белой Возвышенности, и там целый день и всю ночь идет шумное гуляние. Ранее и Эдгар с Гитой являлись почтить праздник своим присутствием. Но ныне все по-другому. Слишком горд стал Эдгар, постарел или уж больно религиозен, все печется о спасении своей души… чтоб дьявол утащил его душу в ад… Так вот, в этот день Эдгар, следуя традиции, не препятствует своим людям уходить до рассвета на гуляние. В самом Гронвуде остается совсем мало народа: горстка слуг, немного стражников. Я подробно расспросил об охране. Обычно Гронвуд охраняют больше ста с лишним человек, все больше вассалы Эдгара со своими людьми, есть и наемники, так что взять штурмом замок по сути невозможно. Но в День Лугнаса там остается немногим более двадцати стражников… Вы бывали в Гронвуде, милорд? Нет? Так я вам скажу, что и этих двадцати вполне хватит, чтобы удержать замок. Мощный барбакан, навесные бойницы, железные решетки на воротах, рвы, подъемные мосты, две крепостные стены — это все надежная защита. Другое дело, если въехать в замок как представитель власти. Особенно когда там мало людей, — добавил он со значением. — И если вы сможете… Милдрэд будет ваша.

Юстас медленно поднялся, подошел к окну. Багряные закатные отсветы очертили темный силуэт принца.

— Ты хорошо потрудился, Хорса, — проговорил он через время. — Но есть одно «но». Король с королевой просто так не отдадут нам Эдгара.

— Несмотря на то, что он завел шашни с этим псом Бигодом?

— Сейчас все ведут шашни со всеми, — огрызнулся Юстас. И поморщился при мысли, что опустился до простецкой речи этого сакса. — Связавшись с Бигодом, Эдгар не стал его союзником, даже помог сдержать его в прошлогоднюю кампанию. И хотя мне удалось нашептать в уши короля несколько негативных отзывов о его любимчике, Стефан тем не менее не станет его валить, ведь ему нынче выгоднее собирать вокруг себя лордов, а не показывать, что он готов схватить и лишить владений любого из них. А вот Милдрэд…

— Что Милдрэд? — разозлился Хорса. — Учтите, вы не получите девчонку, пока ее отец в силе. И если она выйдет замуж за этого Артура ле Бретона, если с благословения Церкви возляжет на перины со своим госпитальером, станет его законной супругой, вам вообще следует забыть о ней.

— Госпитальером? — переспросил Юстас. — Ты мелешь вздор, Хорса: госпитальеры дают обет безбрачия. Однако… — Он вдруг резко повернулся: — Как ты сказал, зовут жениха Милдрэд Гронвудской?

Взгляд его бесцветных глаз стал напряженным. Он не сразу обратил внимание на это имя, однако оно показалось ему знакомым. И когда Хорса повторил, что этого госпитальера зовут Артур ле Бретон, Юстас вдруг быстро шагнул к столу, стал перебирать какие-то свитки, пока не нашел один из них и внимательно перечитал. Причем склонился столь низко, что его отросшие русые волосы почти упали на глаза, он их сдувал, а сам все читал и читал. И вдруг расхохотался.

— Артур ле Бретон! Человек Матильды Анжуйской! Крестоносец, который служит не столько своему ордену, сколько этой жадной до чужих земель шлюхе! Ай да новость! Нет, Хорса, ты заслужил награду за такое сообщение.

— Вы знаете мои условия, — мрачно произнес Хорса. — Что бы ни было с Гронвудом, леди Гита — моя!

— Ах да, конечно, я помню. Что ж, мой верный сакс, нас обоих привлекают гронвудские леди. И, клянусь самим дьяволом, мы их скоро получим. Это так же верно, как и то, что я сын своего отца.

Последние слова Юстас произнес медленнее, взгляд его словно ушел в себя, сделавшись пустым, как у статуи. Какое-то время он стоял не шевелясь, потом, не говоря ни слова, стремительно вышел.

Он направился в королевские покои, по пути едва кивнул на неуклюжее приветствие стражника, стал подниматься по лестнице, пока не остановился перед широкой дверью. И пока о нем докладывали, он все еще был задумчив, стоял сгорбившись, уткнув подбородок в поднятое у лица оплечье. Так же, почти закрывшись складками капюшона, он вошел в покой и, ссутулившись, замер у двери.

У короля царила непринужденная, почти домашняя атмосфера. Сам Стефан разговаривал с неким священником и одновременно кормил с руки своего четвероногого любимца, огромного датского дога; в углу комнаты три придворные дамы вышивали алтарный покров, а королева Мод Булонская сидела в удобном, обложенном подушками кресле подле разведенного в камине огня — в последнее время ее величество все больше прихварывала, часто зябла и искала тепла. Она и сейчас продолжала кутаться в подбитую мехом пелерину, а обрамлявшее лицо белоснежное покрывало только подчеркивало нездоровый румянец на ее щеках, ранее смуглых, но в последнее время заметно поблекших.

При появлении принца на какой-то миг установилась пауза, но Юстас остался стоять в стороне, и король продолжил беседу со священнослужителем, дамы вновь взялись за вышивание, а Мод даже не повернулась.

Юстас понимал, что прежде всего следовало убедить мать. Мод была разумна и нещепетильна, но именно она могла повлиять на супруга. Не церемонилась Мод и с сыном, не медлила, если нужно было его осадить, иногда даже отпускала ему пощечины, но вместе с тем учила его интриговать, давать оценку ситуации. И если Юстас с кем-то и считался, то только с королевой. С отцом же он держался холодно и порой не скрывал своего презрения к нему. Они часто ссорились, и если Юстас никогда не испытал на себе королевского гнева, то только потому, что Стефан понимал: Юстас — его единственная надежда на продолжение рода в Англии.

Сейчас Юстас, глядя на родителей, отметил, как они постарели, выглядели утомленными, а их бедность трудно было скрыть. Бархатный камзол Стефана протерся на локтях, его парчовая оторочка поистрепалась, а мать уже давно перестала наряжаться и носить украшения, большую часть которых она заложила. Даже эту соболью пелерину, в какую она сейчас куталась, Юстас помнил сызмальства, словно мать не могла позволить себе потратиться на новые меха. Или не хотела? Для нее дело мужа всегда было куда важнее собственного величия и присущего дамам желания блеснуть. Прошли те времена, когда она ревновала своего красивого супруга к хорошеньким леди; король и королева давно уже стали одним целым, одной душой, всегда держались вместе, дабы не так тяжело было нести бремя этих бесконечных войн, ознаменовавших их царствование.

Королева Мод первой обратилась к сыну:

— Мы с его величеством видели сегодня, как вы заступились за свою несчастную жену.

Тут повернулся и король, жестом отпуская присутствующих. Он опять погладил дога и, когда закрылась дверь, произнес:

— Да, мы наблюдали, как вы вступились за Констанцию. Это было благородно и… жестоко. Даже будучи принцем Англии, вы не должны вершить самоуправство, дабы не уподобляться этим нанятым вами волкам, а действовать по христианским законам. Хотя… сколько раз уже вам подобное говорилось. — Он махнул рукой. — Однако в данном случае вы повели себя достойно: и усмирили этих волков-наемников, и защитили даму. Надеюсь, когда Констанция уразумеет, что произошло, это хоть немного послужит примирению между вами.

— Зачем? — резко спросил Юстас. — Какой мне смысл мириться с женщиной, которая уже ни на что не годна, кроме как выть у себя в башне, и которая никогда не подарит мне наследника.

— По вашей же вине, Юстас! — резко произнес король, перестав улыбаться, и только что лучившиеся в уголках его голубых глаз морщинки исчезли. — Это вы жестоко обошлись с Констанцией и покалечили ее. Что ж, остается ждать, что теперь Вильгельм и юная Изабелла подарят нам с Мод внуков и дадут Блуаскому роду наследников.

Юстас смотрел исподлобья.

— Нынче я заступился за Констанцию лишь потому, что эта прирученная мною стая разбойных вояк, этих волков, как вы их назвали, должна помнить, что я в ней вожак. Страх и сила правят миром, но отнюдь не законы. И уж поверьте, ваше величество, подобный метод более действенен, чем ваши попытки пригреть у трона предателей вроде графа Херефорда.

Стефан устало вздохнул.

— Порой вы воспринимаете политику в Англии как полную тиранию. Но вы забываете, что наши вчерашние враги — Херефорд, Глочестер, Солсбери — землевладельцы по закону и старинному праву. И нам следовало расположить к себе Херефорда, ибо он глава сторонников Плантагенета. Дав же ему полномочия, мы отвлекли его от анжуйцев. Я верю, что если бы не его прискорбное недомогание, то непокорный город Вустер уже был бы наш.

— Ха, а по небу мимо вашего окна летали бы свиньи. По крайней мере, это были бы равнозначные чудеса: летающие хрюшки и верный Блуаскому дому Херефорд. Осмелюсь спросить, чем так занемог наш славный Роджер Фиц Миль, что был вынужден снять осаду? У него насморк? Он растянул сухожилия на лодыжке?

— Он действительно болен, Юстас, — подала голос королева. — Скажи ему, Стефан.

И Юстас услышал, как графа Херефорда едва ли не на глазах всего воинства свалил приступ падучей.

— Ну, хоть одна хорошая новость сегодня, — усмехнулся принц. — Дерзкого Херефорда наконец-то покарала десница Господня, отметив его эпилепсией. Что ж, это не предел, но больной Херефорд уже не так страшен для нас. И не так выгоден для Анжу. Но все равно, если бы вы не испытывали жалость к таким особам, как изменник Фиц Миль, вас бы больше боялись и уважали.

— Что толку, если боятся тебя, Юстас, — заметила Мод. — Разве это добавило тебе уважения лордов и церковников? Разве кто-то из них хочет видеть тебя королем?

— Когда я одержу ряд побед в Нормандии, уважения ко мне прибавится. Вы знаете, я веду переписку с Людовиком, которому не нравится усиление Генриха Плантагенета у себя под боком. И еще…

— Я не очень верю, что нормандская кампания вообще состоится. — Король резко поднялся, оттолкнув ластившегося к нему пса. — Пойми, Юстас, англичане устали от войн и они только рады, что анжуйцы увязли в своих проблемах на континенте. Поэтому большинство лордов могут высказаться против того, чтобы выделять войска и деньги на войну в Нормандии. И с кем ты тогда выступишь? С этой бандой безземельных рыцарей-мародеров? С твоими саксами?

— Саксы вам нравились, милорд, когда в прошлом году отвоевывали пограничные крепости у валлийцев, — глядя исподлобья, мрачно изрек Юстас. — Что же касается Нормандии, то мы должны выступить, дабы мальчишка Плантагенет не окреп и не начал стяжать себе славу. И пока я буду сдерживать его на континенте, наш рьяный Генрих не решится соваться сюда.

Король и королева переглянулись. Мод выразительно подняла брови: пусть ее супруг поймет, насколько прав их сын. Но Стефана заботило иное.

— Подобная кампания обойдется нам необыкновенно дорого. Мы не в силах снарядить такое войско.

— Милорд, супруг мой, — неожиданно перебила мужа Мод. — Дайте сказать Юстасу. Мне кажется, у него есть что нам предложить.

И Юстас заговорил, начав с того, о чем он узнал через своих осведомителей, следивших за вельможами в их же замках. Многие из них восприняли прошлогодние войны молодого Плантагенета не просто как набеги; они увидели в нем опытного бойца. Но их симпатию можно поколебать, если нанести сыну Матильды ряд поражений в его владениях. Людовик Французский тоже считает, что с Генриха необходимо сбить спесь, и он готов выступить, объединившись с Юстасом. Что касается английских лордов, то среди них имеется и немало таких, кто ранее имел свои маноры в Нормандии, и они будут не прочь сделать попытку вернуть их. И теперь задуманное предприятие зависит от того, как все это преподнести на королевском совете. Ну а кто будет воевать в Нормандии? Нанятый Юстасом отряд разбойных рыцарей — только первый отряд этого воинства. К тому же, выслав их на континент, он обезопасит дороги Англии от разбойников, даст надежду отличиться младшим сыновьям баронов, которые не имеют ничего, кроме коня и вооружения, а получить собственный надел земли им ох как хочется.

— Все это верно, сынок. — Стефан с теплотой смотрел на принца. — Порой ты мыслишь разумно и с государственным размахом. Но ведь военная кампания стóит недешево.

— Я думал об этом, — произнес Юстас и, подойдя к камину, посмотрел на огонь. Он натянул на пол-лица оплечье, отвернулся, чтобы родители не заметили, как он напряжен. Ибо сейчас ему надлежало сказать о самом главном.

Он начал издалека, заявив, что если избавиться от пары-тройки лордов-изменников, продолжающих хранить верность Анжу, то это будет острасткой и для тех, кто подумывает о Плантагенете. А богатства и земли схваченных предателей могут стать подспорьем для предстоящей войны в Нормандии.

— Все это разумно, — поглаживая свою холеную бородку, заметил Стефан. — Но учти, наши мятежные графы владеют землей по исконному праву, и, захватив кого бы то ни было из них, мы можем настроить против себя остальных.

— А если человек, которого мы захватим, не будет столь могущественен? Разве кто-то из лордов-правителей возмутится этим или же только возрадуется, что чаша сия миновала его самого? Но нам нужно уничтожить человека известного и популярного, который слишком независим, чтобы за него вступился кто-то из лордов, но и который богат настолько, чтобы его владения и деньги — а такой человек должен владеть не одним земельным наделом — стали значительным вкладом в казну. Однако необходимо, чтобы этот человек и впрямь чем-то себя обесславил, тогда это будет выглядеть избавлением от неугодного. И, клянусь Небом, такой человек есть. Он независим уже потому, что Блуаский дом обязан ему и является его должником.

— Прямо идеальный кандидат на проявление монаршего гнева, клянусь Господом! — Король развел руками. — И ты почти уговорил меня, Юстас. Остается только подобрать столь желанную сейчас жертву. Может, у тебя в рукаве припрятано и имя изменника, который станет овцой, отданной на заклание?

— Он говорит про Эдгара Гронвудского, — пряча лицо в мех, негромко произнесла Мод.

Стефан решительно выпрямился. Его голубые глаза стали холодными как лед.

— Забудь, Юстас. Эдгар Гронвудский — наш давний друг и союзник.

— Тем прискорбнее вам будет узнать, что он перешел на сторону вашего врага Плантагенета.

Повисло напряженное молчание. Стефан побледнел прямо на глазах, Мод развернулась и пристально посмотрела на сына. Он стоял перед ними в своей темной длинной одежде как обличающий дух, как посланец дурных известий. И остался спокоен, когда Стефан вдруг резко выпалил, что он не верит в это, что Эдгар всегда помогал своим королям… Деньгами, тут же уточнил Юстас. И это сделало дом Блуа вечным должником выскочки-сакса. Что же касается поддержки короля оружием, то этот барон, прозванный Миротворцем, всегда находит способ, как увильнуть от войны. «Не всегда!» — не уступал Стефан и напомнил, что не так давно Эдгар сумел удержать в Норфолке стремившегося пойти на помощь Плантагенету Бигода. На что Юстас спокойно ответил, что, хоть Эдгар и исполнил приказ короля, он тем не менее не воевал с графом, все обошлось одними переговорами, как привык поступать этот барон-«миротворец». А с Бигодом они и поныне в приятельских отношениях, следовательно, если чаша весов качнется в сторону Плантагенета, хитрый сакс всегда сможет сослаться, что его противостояние Бигоду никогда не доходило до вооруженных стычек. И все же граф Норфолкский и барон Гронвудский, два самых влиятельных лорда в Денло, давние соперники, и Бигод вряд ли пожелает вступиться за него, если Эдгар навлечет на себя королевский гнев. Да и вообще, кто из лордов будет возмущаться по поводу падения гронвудского барона, ведь как бы высоко тот ни стоял, он все же остается выскочкой-саксом, по сути чужаком среди них.

Да, у Юстаса были веские аргументы, и он настаивал, требовал, приводил довод за доводом. И когда королева Мод сказала, что в рассуждениях сына есть крупицы истины, Юстас понял, что мать на его стороне, а уж вдвоем они смогут уговорить короля.

Однако Стефан упрямо заявил:

— Я не отдам вам Эдгара! Он — мой давний друг и никогда не предавал меня.

— Кто нас только не предавал, — устало вздохнула Мод. — Честер, Оксфорд, Линкольн, многие другие. Даже ваш собственный брат Генри Винчестерский и тот одно время поддерживал Анжуйский клан. Однако, Юстас, если ты считаешь Эдгара Гронвудского предателем, то должен обосновать свое обвинение.

Темные проницательные глаза Мод внимательно смотрели на сына. Стефан же опустил голову на сжатые кулаки: он знал, что его сын не станет беспочвенно возводить напраслину на сакса, особенно после того, как сам взялся поддерживать в Англии это племя. Стефану стало горько и страшно. И он вздрогнул, когда сын сообщил, что Артур ле Бретон является гостем в Гронвуд-Кастле и весьма сблизился с саксонским бароном.

Увы, это меняло дело. Стефан и Мод знали, кто такой Артур ле Бретон. Еще этой весной их лазутчики донесли, что Матильда Анжуйская снарядила в Англию одного из своих доверенных рыцарей-госпитальеров. Его звали Артур ле Бретон, он должен был связаться с теми из лордов и церковников, кто готов принять власть ее сына. Также госпитальеру вменялось в обязанность составить список возможных сторонников Анжу, дабы знать, на кого рассчитывать в случае высадки Генриха в Англии. Причем сей рыцарь, как им сообщили, обладал особым даром убеждения. И если Артур ле Бретон стал гостем в Гронвуд-Кастле… Это указывало, что Эдгар готов примкнуть к врагам Блуаского дома.

— Не тот ли это госпитальер, который покалечил нашего славного графа Кента на турнире? — спросила после краткого раздумья Мод.

Стефан вздрогнул и помрачнел. Увы, после того поединка его лучший военачальник так и не оправился: его зрение все ухудшалось, бедняга по сути уже ничего не видел, а Стефан, таким образом, лишился своего верного сторонника и искусного полководца. Не с расчетом ли госпитальер постарался так покалечить графа Кента?

— Почему ты не отвечаешь, Юстас? — резко спросил король.

Принц усмехнулся.

— Не могу утверждать наверняка, однако и такое возможно. Недаром же иоаннит так неожиданно скрылся в дни турнира и даже не ответил на ваше приглашение явиться ко двору. Но учтите, если он у Эдгара, то, возможно, и тот список с лордами-предателями при нем. Он мог показать список гронвудскому барону, чтобы убедить его, и… Думаю, если мы захватим его у Эдгара, то сможем получить и сей документ. И, таким образом, узнать имена всех изменников.

Мод выразительно поглядела на мужа. Ее глаза остро блеснули. Если Эдгар предатель, заметила она, то не стоит сбрасывать со счетов, что этот сакс достаточно состоятелен, чтобы собрать немалое войско. В любом случае его связь с Артуром ле Бретоном свидетельствует о том, что он вполне мог быть переметнуться к Анжу, а значит, его следует захватить и выведать у него все.

— Хорошо, — наконец устало молвил Стефан. — Мне горько узнать подобное об Эдгаре Армстронге, но, видимо, ты прав, Юстас. Но как ты собираешься захватить его? Гронвуд-Кастл — один из самых неуязвимых замков в Англии, противостояние с ним может вылиться в настоящую войну.

Черные мелкие зрачки в бесцветных глазах Юстаса стали колючими, как острия булавок.

— Доверьтесь мне, отец. — Он редко когда так называл родителя. — И клянусь спасением души, много времени у меня это не займет. В случае же успеха выгод будет немало: мои разношерстные отряды получат дело и не будут разбойничать в Оксфорде и его окрестностях, а после взятия Гронвуда мне будет чем их наградить из закромов Эдгара. К тому же я смогу захватить и привезти к вам в цепях госпитальера Артура ле Бретона. Пусть этому ордену и покровительствует сам Папа, однако если иоаннит ввязался в политические дрязги, мы имеем право использовать его и уж найдем способ, как вызнать все о списке с именами изменников. Учтите и то, что Эдгар невероятно богат, и когда на его имущество будет наложен арест, это может поправить многие дела. А сам гронвудский барон…

— С его головы и волос не должен упасть, пока я с ним не поговорю! — Король вскинул указующий перст.

— Аминь. Однако при взятии замка многое может случиться.

Стефан помрачнел, но ничего не сказал. Юстас уже повернулся к двери, когда королева негромко спросила:

— Юстас, а как вы объясните своим саксонским воинам пленение одного из уважаемых представителей их народа?

— Вы хотите, чтобы я думал о саксах? — Принц с презрительной усмешкой взглянул на королеву. — Что ж, мои саксы сражались за меня, пока сам Эдгар был на побегушках у тамплиеров и пропадал по их поручениям. То есть он уже отдалился от них. А саксы вряд ли забыли, сколько я… Слышите, матушка, — именно я! — сделал для них. К тому же я подумываю назначить комендантом Гронвуда своего верного Хорсу. И это покажет, что я могу наградить верного человека… будь он даже саксом.

— А как быть с женой и дочерью Эдгара? — полюбопытствовала Мод.

Но Юстас не ответил. Даже не поклонившись родителям, он стремительно вышел. Громко стукнула тяжелая створка двери.

Король и королева переглянулась.

— Тебе бы немного решительности Юстаса, муж мой, — заметила Мод.

Король вздохнул.

— Хотелось бы верить, что наш мальчик не натворит бед.

Королева промолчала. Но про себя подумала, что, если не станет Эдгара, у них будет меньше кредиторов. И то хорошо.

Глава 8

У маленькой белой собачки леди Милдрэд был усаженный крохотными серебряными бубенчиками ошейник. И они мелодично звенели, когда собачка с лаем носилась за свалянным из шерсти мячиком, каким перебрасывались собравшиеся в соларе Гронвуд-Кастла.

— Мне кидай, мама, мне! — весело кричала Милдрэд, видя, как леди Гита, смеясь, дразнит разошедшуюся собачку, вертя у ее носа мячик. А когда та в пылу заскочила на обтянутые синим шелком колени баронессы, леди едва успела перебросить мяч стоявшему у дверей Пенде.

Солидный сенешаль, похоже, решил, что его госпожа откликнется на просьбу дочери, потому оказался неловок и мяч выскользнул из его рук, покатился по выложенному мозаикой полу под станок с вышиванием. Собачка тут же кинулась за ним, но перехватить у нее игрушку поспешили Артур, Торкель и Рис. Они затеяли настоящую возню под рамой станка с натянутой на ней тканью будущего гобелена, едва не опрокинув ее под шум и смех всех присутствующих.

— Дети, чисто дети! — сотрясалась от хохота Клер. И обратилась к Пенде: — Ну а ты, супруг мой? Кто мог знать, что ты, бывший крестоносец, окажешься столь неловок?

Артуру все же удалось забрать у болонки мячик, и он перекинул его Милдрэд. Смотрел, как девушка поймала его, а потом все же взяла на колени свою маленькую любимицу, отдала ей мяч и стала гладить по длинной шерстке, пока та ворчала, удерживая во рту уже изрядно обтрепанную игрушку, и с задором поглядывала на собравшихся. Милдрэд, как обычно, была вся в черном, но такая веселая, что на нее хотелось любоваться и любоваться. Вот и Артур глядел на нее сияющими любовью, нежностью и страстью глазами. Не так много времени прошло после их тайного свидания в фенах, и юноше порой трудно было скрывать свои чувства.

Гай заметил, как пылко смотрит сын на невесту, и поспешил отвлечь его, отозвал в сторону и стал говорить, что доволен, что Артур настоял, чтобы Рис остался в Гронвуде, а не ушел с остальными на эти полуязыческие гуляния в День Лугнаса. Гаю рассказывали, что там, у Белой Возвышенности, сегодня будет самое разудалое веселье: потасовки и состязания, старинные ритуалы и гадания, а еще много возлияний, пьянства и любовных игр, во время которых невесть что мог натворить столь непредсказуемый человек, как Недоразумение Господне. И так о нем всякое поговаривают, а некоторые оруженосцы барона даже игриво затрагивают Риса.

— Я подумал о том же, сэр, — посерьезнев, отозвался Артур и оглянулся на приятеля, который сейчас вместе с Торкелем пытался повесить на место сорванный с кросен гобелен. — А вот чтобы на праздник отправился наш Метью, настояла сама леди Гита. Она считает его рассудительным монахом, который к тому же достаточно силен, чтобы приглядывать там за расшалившейся молодежью. Хотя, клянусь стопами самого Господа, если там окажется кто-то из сынков тана Бранда, то они наверняка сумеют напоить нашего чревоугодника так, что он продрыхнет где-нибудь под кустом, не мешая молодым веселиться и вытворять все, что они задумали.

Последние слова он сказал достаточно громко, и Эдгар, услышав их, тоже вступил в разговор. Он напомнил, что у сельских жителей свои традиции и во время таких гуляний они ведут себя достаточно разнузданно и беспутно, что и отличает их от людей благородного сословия, коим надлежит всегда помнить о чести и своем высоком положении и тем самым давать смердам пример для подражания.

— Тебе бы следовало тоже отправиться туда, Артур, — заметил барон. — Ты стал бы там моим представителем и мог бы присмотреть за оруженосцами и рыцарями из Гронвуда.

Однако Артур решительно ответил, что ему куда спокойнее оставаться тут, особенно если учесть, что в Гронвуде осталось так мало людей для охраны.

Действительно, ныне в Гронвуде было необычайно тихо. Можно было даже услышать журчание фонтана перед входом в донжон, хотя обычно этот звук терялся среди гомона обитателей большого жилища. Но сегодня люди еще после обеда отправились к Белой Возвышенности, из зала не доносились привычные голоса, даже перекличка оставленных на стенах стражей раздавалась куда реже: пока какой-либо из них обойдет свой отрезок куртины и подаст голос следующему, можно было и песню спеть.

Что Артур и сделал. Сел с лютней у ног Милдрэд и стал перебирать струны.

Никто не ведает, лишь я,

Что взгляд твой сердцу говорит.

И полнится оно теплом,

Все знает, помнит и стучит.

Нам никаких не нужно слов,

Поймем друг друга в тишине.

И мой ответ тебе готов:

Ты знаешь, как желанна мне.

Артур пел для своей невесты, но его слушали все. Умиротворенно, спокойно, задумчиво. Тишина в Гронвуд-Кастле только способствовала тому, что песня звучала особенно проникновенно и мелодично. Оплывал воск на свечах, чуть колебались тени. Хозяевам замка было приятно провести некоторое время в тишине, особенно после недавних суматошных дней ярмарки и бесконечных пиров. И они не ждали никаких неприятностей, учитывая, насколько посетившие Гронвуд знатные гости остались довольны приемом, да и вряд ли в округе нашелся бы нынче хоть кто-то, кого можно было назвать недоброжелателем гронвудского барона. И это славно. Эдгару нравилось, когда в его землях царил мир, он гордился прозвищем Миротворец.

Артур допел, но продолжал перебирать струны; музыка постепенно умолкла, однако молодые люди смотрели друг на друга как зачарованные, словно ведали о чем-то таком, что оставалось их тайной, но до чего не должно быть дела никому из присутствующих. Барон Эдгар это заметил. Он подошел к супруге, которая стояла у открытого окна и смотрела вдаль, легкий ветерок колебал складки ее легкой шали. Уже сгустились сумерки, окрестности заволокло вечерним туманом, лишь у самого горизонта еще розовела полоска заката.

— Как тихо, — произнесла леди Гита, откидывая голову на надежное крепкое плечо мужа. — Я рада, что у нас будет тихий вечер.

— Думаю, что спокойствие до венчания Милдрэд нас не ждет, — отозвался он. — Порой наша девочка смотрит на этого парня так, что я опасаюсь, как бы в один прекрасный день не узнал, что она любит его больше своей чести.

Гита оглянулась на дочь. Девушка все еще держала на коленях высунувшую розовый язычок собачку и что-то негромко говорила Артуру. Однако при этом и впрямь смотрела на него отнюдь не взглядом невинной девы. В ее глазах пылал огонь, в улыбке было нечто откровенно страстное. Гита даже смутилась, словно подглядела некую тайну. Тем не менее она постаралась успокоить супруга: к чему это волнение? То, что эти двое — отличная пара, видно всякому. А во время их отсутствия и Гай, и наставница Клер, и даже преподобная Отилия, у которой одно время гостили обрученные, уверяли, что молодые люди вели себя вполне благопристойно.

И все же, чтобы успокоить супруга, она велела наставнице Клер проводить Милдрэд в ее покои и приготовить ее ко сну, раз уж юная леди отпустила на гуляние всех своих горничных.

После ухода девушки молодые люди тоже удалились: было слышно, как они шутят и смеются, спускаясь по лестнице. Отправился отдыхать и Гай. Пенда сказал, что пойдет проверить, как несут дозор охранники у ворот — внутренних и внешних. Пусть его лорд и считал, что нынче им ничего не угрожает, но Пенда лично хотел удостовериться, что ворота хорошо охраняются, решетки опущены, а мосты надо рвами подняты.

Эдгар и Гита остались в соларе, сидели друг против друга в удобных креслах с высокими спинками, подле них в напольных подсвечниках горели длинные белые свечи, освещая солар ровным золотистым светом. Эдгару и Гите всегда было хорошо вместе, они ощущали умиротворение друг подле друга, да и поговорить им было о чем. Особенно теперь, когда весть о скорой свадьбе их дочери уже разошлась. Супруги намеревались устроить пышное и великолепное празднество, которое, однако, потребует немалых затрат. Но Эдгар не хотел скаредничать, когда речь шла о венчании его любимой дочери, да и с ярмарки они получили неплохую прибыль. Часть вырученных денег он уже переправил в комтурию тамплиеров, где их пустят в дело под неплохие проценты, однако немало оставил в своей казне, собираясь употребить их на свадебные торжества. Леди Гита с удовольствием слушала, что ее муж уже условился о том, что венчание будет проходить в большом соборе города Или, причем обряд совершит сам епископ Илийский. Им же следовало обсудить, кого из знатных гостей пригласить на свадьбу; наверное, стоит отправить приглашение королевской чете, а там, во время торжеств и празднеств, у Эдгара наверняка будет возможность попросить короля за их друга и родича Гая де Шампера.

Гиту воодушевляли подобные планы. Эдгар видел, как она оживилась, рассуждая о том, какие увеселения должны быть на свадебном пиру, как было бы неплохо, чтобы потом молодые обосновались в усадьбе Незерби — и недалеко от Гронвуда, и возможность быть вполне самостоятельными, и…

Ее оживленная речь была прервана неожиданно раздавшимся у ворот замка звуком рога.

— Похоже, стражники подают сигнал о прибытии в Гронвуд какого-то гостя? — удивился барон.

Гита не почувствовала беспокойства, и Эдгар, стараясь не тревожить ее, вышел из солара, чтобы вызнать у Пенды, кто мог явиться к ним в столь неурочный час. Но в глубине души барон напрягся: бесспорно, Гронвуд-Кастл — неприступная крепость, однако сейчас тут так мало людей… И кто бы ни был прибывший, разумнее отказать ему в приеме.

Однако того, что в Гронвуд прибыл такой гость, Эдгар не ожидал. Он уже стоял у выхода в донжон, когда к нему примчался запыхавшийся Пенда и сообщил, что в замок приехал сам принц Юстас во главе большого отряда.

Эдгар был удивлен, но успокоился. Он был другом королевской семьи, да и принять у себя наследного принца — великая честь для Гронвуда. Поэтому он повелел Пенде поспешить к барбакану, опустить мосты и отворять ворота.

Верный сенешаль замешкался лишь на миг.

— Милорд, напомню, что с его высочеством прибыло немало вооруженных воинов. А замок сейчас по сути пуст.

Но Эдгар не заметил тревоги в его голосе, истолковав уточнение по-своему:

— Что ж, возможно, из-за этого у нас прибавится хлопот. А ты, после того как впустишь его высочество, поспеши распорядиться, чтобы в кухне разожгли печи и приготовили Юстасу и его людям что-то из снеди.

Он посмотрел, как Пенда, тяжело переваливаясь при своей внушительной комплекции, побежал к воротам, а сам вернулся в большой зал. На пороге он увидел столпившуюся горстку слуг, даже заметил среди них и этого неприятного Риса, вызывавшего в нем чувство легкой оторопи. Не будь рыжий валлиец оруженосцем Артура, он бы с удовольствием указал ему на дверь.

Сейчас именно Рис первым обратился к барону своим высоким, ломающимся голосом:

— Я правильно понял, милорд? В Гронвуд-Кастл прибыл сын короля?

Эдгар ограничился кивком. И тут же забыл о Рисе, когда тот бегом кинулся куда-то вглубь покоев. У барона же были иные заботы: он приказал кое-кому из слуг поспешить к гостю, принять у него и его свиты лошадей, другим велел зажечь побольше факелов, распорядился, какой покой приготовить для принца. Хорошо, что Гита еще не спала, и, когда жена появилась на верхней площадке лестницы, он, сообщив новость, принялся обсуждать, кого из челядинцев поставить в услужение к королевскому сыну. Решили, что это будет Торкель, и молодой сакс, узнав о решении барона, так и расцвел гордой улыбкой.

Когда в зал вбежал Артур, на ходу вправляющий рубаху в штаны, Эдгар лишь мельком отметил, что того, похоже, вызвал Рис — этот странный тип бежал следом за юношей, и лица у обоих были взволнованными.

— Я узнал о прибытии принца Юстаса, — кинувшись к Эдгару, заговорил Артур. — Разумно ли впускать его, милорд? Да еще со столь сильным отрядом.

Эдгар был удивлен его озабоченностью, но не придал ей значения. Артур же напряженно смотрел в сторону открытого входа в донжон. Было слышно, как где-то со стороны въезда в замок грохочут цепи — это опускали первый мост в Гронвуд.

— О, Всевышний! — Артур побледнел. Он бросился к барону, схватил его за руки. — Ради самого Неба, сэр!.. Вы впускаете к себе страшного врага! Святой кровью Христа умоляю, велите хотя бы поднять второй мост, прикажите запереться и пошлите всех имеющихся в вашем распоряжении людей на стены.

— Что за вздор! — Эдгар высвободился из хватки рыцаря. Он был возмущен и разгневан. — Вы еще не хозяин в Гронвуде, молодой человек. И мне виднее, кого тут принимать.

Артур перевел взгляд на стоявшую рядом баронессу. Леди Гита тоже выглядела недовольной, но поскольку она всегда благоволила к нему, он обратился к ней, стал убеждать, что им не следует доверять принцу Юстасу, что для него нет ни человеческих, ни божеских законов, и если он приехал среди ночи в Гронвуд, да еще когда замок пуст, да еще в сопровождении столь значительного эскорта…

— А вы бы хотели, чтобы королевский сын прибыл к нам в одиночестве? — Гита возмущенно отвернулась от него.

Артур был в отчаянии. Извне уже слышались звуки множества стучавших по мосту подков, во внешнем дворе раздавались громкие голоса. Юстас приближался, и хозяева замка сами впустили его! Они не понимали странного поведения Артура, не воспринимали его слова всерьез и вели себя так… как и должны были бы вести. Как верные вассалы Блуаского дома. Но они даже не подозревали, на какое коварство способен принц. И не знали, что он желает заполучить их дочь.

И юноша в отчаянии вскричал:

— Велите закрыть вторые ворота! Умоляю. Ибо Юстас приехал, чтобы забрать Милдрэд!

Супруги замерли, но никаких приказов не отдали. А он кидался то к Эдгару, то к леди Гите, пытался быстро и сумбурно объяснить, что Юстас и ранее добивался их дочери, он силой забрал ее из монастыря в Шрусбери, не скрывая, что возжелал ее, и тогда Артуру пришлось похитить девушку у принца. Но и потом Юстас преследовал гронвудскую леди, они скрывались… Да ради Милдрэд принц был даже готов взять анжуйскую крепость Девайзес, где она тогда укрылась.

— Не мелите вздор, юноша, — резко оборвал его Эдгар. — Милдрэд бы поведала нам о подобном. К тому же она недавно встречалась в Лондоне с его высочеством, он держался с ней вполне учтиво, как и она с ним.

И тут рядом возник Гай.

— Эдгар, Артур не врет. Вели немедленно поднять второй мост!

Эдгар оставался спокоен. И тогда Гай принялся торопливо объяснять, что Юстас и впрямь возжелал гронвудскую леди, что он похитил ее с острова Уайт, причем повелел убить как ее свиту, так и охранников-тамплиеров. Девушку бы ничто не спасло, если бы Юстас в то время не был отвлечен известием о вторжении Генриха Плантагенета. И Милдрэд бы все рассказала, но ее принудили поклясться и молчать. Гай уверен, что к этому ее принудил Генри Винчестерский, к которому обратилась за помощью девушка. Епископ же сделал все, чтобы дело не получило огласку. Он помог юной леди, но с условием, что она все скроет. Однако и потом Юстас охотился за дочерью Эдгара. Если бы не Артур, они бы, наверное, так и не узнали, куда пропала их девочка. Поэтому прибытие принца может принести им немало горя… а девушке особенно.

Последние слова Гай почти выкрикнул, а затем встряхнул Эдгара в надежде, что тот так лучше поймет.

— Пусть Милдрэд сама подтвердит твои слова, — заявил Эдгар и вырвался из его рук. — Немедленно пошлите за ней.

— Нет! — закричал Артур. — Если Юстас увидит ее, она пропала. Спасите ее, милорд, ради Пречистой Девы! Спасите свое дитя от чудовища, какое возжелало ее.

Теперь испугалась и Гита, стала просить Эдгара послушать их. Барон еще колебался. Перед сыном своего короля не так-то просто закрыть ворота. Да и ранее Юстас всегда был благосклонен к нему.

И тут в донжон, отдуваясь, вбежал Пенда.

— Эдгар, я видел с принцем Хорсу. И еще: принц оттеснил наших людей от башни барбакана и поставил там своих.

Эдгар вздрогнул. Глаза его расширились.

— Немедленно поднять мост! Решетка… Скорее опустите ее!

Он сам кинулся к воротам, но, не добежав, остановился посреди двора, стал отступать. Ибо понял: они опоздали. И хотя мост по его приказу стали поднимать, Юстас и его свита уже были прямо перед ним; в руках воинов горели факелы, и в их свете было видно, как люди принца карабкаются на тяжело поднимающийся конец моста, как они ринулись под решетку, которая уже опускалась, как им бросили какое-то бревно, и они успели поставить его под решеткой, так что она уперлась в его ствол, дрогнула и застыла. А люди Юстаса уже бежали к вращавшим ворот моста охранникам Эдгара. В отблеске огней мелькнула сталь выхваченных клинков, раздались крики.

Будь у Эдгара в Гронвуде больше воинов, он бы послал их вперед и они смогли бы отбить прорвавшихся в замок людей Юстаса. Но таковых не было, стражников у ворот зарубили, на зависший конец моста взбирались все новые солдаты принца, и вскоре мост стал опускаться. Сейчас они поднимут и решетку. Со своего места Эдгар видел Юстаса, который успокаивал вздыбившегося коня. Тот тоже заметил Эдгара, что-то крикнул ему, но среди шума трудно было разобрать его слова.

— Немедленно все ко мне! — закричал Эдгар оставшимся у ворот охранникам. — В башню, скорее!

Он взбежал по ступеням, впервые пожалев, что был излишне самонадеян, когда решил соорудить лестницу в донжон из камня. Это было представительно и красиво, однако теперь обитатели замка были лишены последней возможности отрезать путь врагам, как поступили бы, убрав деревянную лестницу, если бы таковая имелась. Оставалось только рассчитывать на массивные двери в донжон. Эдгар приказал своим людям спешно закрыть обитые крест-накрест железом створки, всем вместе налечь на них, захлопнуть и вставить засовы в пазы.

Эдгар повернулся и посмотрел на собравшихся. Он видел их взволнованные лица. Седой, но еще крепкий Пенда, юркий валлиец Рис, растрепанный Артур, взволнованный Торкель, решительный и суровый Гай, еще несколько слуг. Он посчитал их на ходу: человек пятнадцать прислуги, среди которых три женщины и пятеро успевших заскочить со двора охранников. Увы, этого было слишком мало, чтобы противостоять людям Юстаса, если тем удастся разбить двери в донжон.

А еще Эдгар увидел стоявшую в стороне леди Гиту. Белая шаль сползла с ее головы, в свете факелов ее высоко зачесанные светлые волосы будто испускали сияние, а глаза были расширены от страха. Она закусила губу, сдерживая слезы, поэтому казалась относительно спокойной среди окруживших ее женщин, которые начали голосить.

Эдгар шагнул к жене.

— Поспеши к Милдрэд, родная. Мы тут… попробуем договориться… Но ты с девочкой должна укрыться.

Он говорил негромко, к тому же его речь заглушали раздававшиеся позади сильные удары в дверь и громкие вопли наседавших. Гита взглянула туда, но Эдгар сжал ее руку, заставляя выслушать его.

— Отведешь девочку в тайный ход в читальне. О нем мало кто знает, и вас там не обнаружат. Мы же попробуем продержаться. Возможно… Я все еще надеюсь, что это лишь недоразумение. Подстрекательство Хорсы, который ныне в чести у Юстаса. Я попробую переговорить с сыном короля. Если же дело и впрямь касается нашей дочери, то я постараюсь убедить его, что Милдрэд тут нет, что она со всеми на празднике у Белой Возвышенности. Ты же пока спрячешь наше дитя. Ты сделаешь это, моя Гита?

Он говорил с женой на удивление спокойным тоном, странно контрастирующим со стоявшим вокруг шумом и напряжением. И это подействовало на леди Гиту. Она все поняла, кивнула и направилась к выходу.

Только после этого Эдгар повернулся к своим людям и принялся отдавать распоряжения. Большинство из них были без доспехов, и он приказал снять со стен большие турнирные щиты. Торкелю велел принести мечи из тех, что хранились в замке. Затем увидел Риса, который уже откуда-то притащил лук и стрелы. Удары в дверь усилились, и Эдгар понял, что напавшие пытаются вышибить ее тем бревном, каким ранее подперли решетку. Сколько выдержит дверь? Никогда прежде им не доводилось проверять ее на крепость перед тараном. Эдгар осознавал, что ситуация ужасная, однако он всегда умел находить с людьми общий язык, на что надеялся и сейчас.

— Гай, вооружи всех и держи тут оборону. Забаррикадируйте двери, подоприте их всем, что попадет по руку. А я поднимусь на галерею, что над входом, и попробую переговорить с Юстасом, узнать его намерения.

— Это очень опасно, — произнес Гай и подал другу большой щит, чтобы тот мог укрываться за ним во время переговоров. — И помни: Юстасу нельзя доверять.

Эдгар только кивнул и кликнул с собой Риса. Барон уже знал, что тот меткий стрелок, и пока они поднимались, предупредил, что, если он даст приказ, пусть Рис убьет сына короля. Без своего предводителя люди Юстаса не будут столь решительны. Думать об остальном сейчас не следовало. Но когда они вышли на галерею и Эдгар из-за колонны увидел возле принца восседавшего на коне лысого худого мужчину, он добавил:

— Или ты убьешь Хорсу.

Почему-то вспомнилось, как святая мать Отилия настаивала, чтобы Хорсу не допускали в Гронвуд, что с ним придет беда…

Тем временем леди Гита поднималась по винтовой лестнице в верхние покои. Свет от ее факела освещал шероховатую поверхность стен за каждым поворотом, но вот впереди появился ответный отсвет, и вскоре она увидела спускавшихся навстречу дочь и поспешавшую за ней мистрис Клер. Похоже, обе уже приготовились ко сну и теперь, набросив кое-какую одежду, торопились узнать, что за шум поднялся в замке.

Леди Гита, остановившись, смотрела на свою девочку. Распущенные и уже расчесанные волосы Милдрэд ниспадали поверх опушенного мехом темного халата, глаза возбужденно блестели, темные брови были нахмурены. Она была очень красивой, и Гита вспомнила, как ранее гордилась красотой своего ребенка. Теперь же баронесса понимала, что яркая внешность дочери служила и приманкой. Несмотря ни на что, Гите хотелось верить, что все это лишь недоразумение, ибо то, что говорили о Юстасе, было слишком опасным… и чудовищным. Гита не верила, что Юстас решится пойти против союзника своего отца, который столько сделал для Блуаского дома. И все же, едва она произнесла имя принца, лицо Милдрэд исказилось от страха, она пошатнулась, припав к стене, едва не выронила факел, который успела перехватить Клер.

— Итак, это правда, — осевшим голосом произнесла баронесса, чувствуя, как сжалось сердце, словно его сдавили холодными клещами. — О, девочка моя, если бы ты сказала нам раньше… если бы не таилась… О, тогда бы отец не впустил Юстаса в Гронвуд.

— Он уже здесь? — шевельнув побелевшими губами, глухо спросила девушка.

— Мы успели закрыться в донжоне. И постараемся продержаться столько, сколько это будет возможно. Есть надежда, что шум в замке привлечет внимание и к нам придет подмога. Ведь захват Юстасом замка союзника противоречит всем рыцарским законам.

— Юстас не рыцарь, мама. И… И… Я ведь думала, что все уже позади. Что он оставил меня в покое!

Последние слова она произнесла почти истерично, ее всю трясло. Но Гите надлежало оставаться спокойной. И она велела им следовать за ней в читальню. По пути Клер спросила, где ее Пенда. Там же, где и остальные мужчины, — внизу, в зале. Они готовятся к обороне. Или к переговорам, добавила баронесса, прислушавшись к звукам и различив голос мужа, что-то втолковывавшего людям принца. А еще Гита подумала, что если вместе с принцем явился Хорса, то ей, возможно, имеет смысл попробовать поговорить с ним. Гита знала, что все еще небезразлична Хорсе, что способна повлиять на него.

Она думала об этом, пока вела за собой дочь. Только в читальне Гита заметила, что с ними уже нет Клер. Не особо задумываясь на этот счет, баронесса подтолкнула Милдрэд к стене, передала ей факел и, откинув край гобелена, попыталась нащупать спрятанный в кладке рычаг. Нажала на него — и стена с глухим звуком начала поворачиваться. При отблеске факела женщины увидели темный проем, уходящие вниз ступени и свисающую сверху паутину.

Баронесса жестом указала дочери на открывшийся взору проход.

— Укроешься тут. И что бы ни произошло, не высовывайся. Если все обойдется, я приду за тобой. Если же…

Тут она умолкла, нервно проглотив подкативший к горлу ком.

— Если что, мама?

И баронесса резко закончила:

— Если случится дурное, если мы не справимся до того, как подоспеет помощь, то и тогда ты должна укрываться тут. Ибо Юстас прибыл за тобой.

Милдрэд тихонько заплакала.

— О, если бы я нарушила клятву! Если бы не побоялась поссорить отца с королевской семьей… Но я так опасалась, что это доставит ему неприятности…

— Вот и доставило. А теперь сиди тут и… Сама поймешь, что надо делать. В крайнем случае тихо спустишься вниз и постараешься незамеченной ускользнуть из замка.

Она почти втолкнула дочь в проем, дала ей факел.

— А вы, матушка? — цепляясь за нее, спросила рыдающая девушка. — А мой Артур? И где отец?

— Мужчины там, где им и надлежит быть. Я же попробую повлиять на Хорсу. Это с ним пришла беда в Гронвуд. Святая настоятельница Отилия была права.

Она нажала на рычаг, посмотрела в закрывающийся проем и дочь с факелом в руке. И молча перекрестила ее. Потом стена стала на место, баронесса набросила на нее гобелен и отошла к окну. Отсюда, сверху, она видела залитый огнями многочисленных факелов двор, могла рассмотреть собравшихся перед крыльцом всадников. Юстаса она не столько узнала, сколько различила по его черной накидке с капюшоном. А рядом с ним на коне гарцевал Хорса. О, как же Гита ненавидела его в этот миг! Ненавидела его мерцающую металлом длинную кольчугу, его костистое лицо под блестящим шлемом. А ведь еще недавно она его жалела, считая смирившимся и разочарованным во всех своих начинаниях.

А еще она заметила, как многие из прибывших с принцем воинов расхаживают по ее двору, выбивают двери в расположенных вдоль стен кладовых, как они направились в гронвудскую часовню. Они уже чувствовали себя тут хозяевами, хотя донжон был еще не в их власти, даже удары тарана как будто прекратились. Баронесса вслушалась в голос мужа. Он что-то говорил о Юстасе, который вторгся в замок своего сторонника и творит тут бесчинства, что вряд ли расположит к сыну Стефана лордов, особенно в нынешнее время, когда многие из них еще не определились, стоит ли поддерживать Юстаса как наследника Стефана, и подумывают о молодом Плантагенете. В ответ принц что-то кричал, говорил, что ему известно о том, что Эдгар сам переметнулся на сторону врагов короля, что он ведет переговоры с анжуйцами и принимает в Гронвуде посланцев от Матильды. Какая чушь!

Это же отвечал и Эдгар. Он сказал, что не запятнал своей чести, что если Юстас отзовет своих головорезов и оставит Гронвуд-Кастл, то он сам выйдет к нему и они все обсудят. На иное он не согласен. Особенно теперь, когда большинство его людей отправились сопровождать леди Милдрэд на праздник Лугнаса и в замке совсем мало охраны. Гита заметила, как при этом сообщении Юстас будто отступил, но Хорса что-то говорил ему, настаивал, а потом громко прокричал, чтобы воины продолжили таранить ворота, что они ворвутся в донжон и сами убедятся, где юная леди, а заодно и предатель Артур. Артур? Гита была удивлена, что они упомянули сына Гая. Но не успела обдумать эту мысль, увидев, что Хорса вдруг сильно махнул факелом и его конь, встав на дыбы, заржал, а затем рухнул на плиты двора, придавив собой всадника.

И тут же она заметила, что, пока велись переговоры, часть людей принца вскарабкалась на галерею, откуда барон разговаривал с Юстасом. В темноте этого никто не увидел, и теперь они появились на перилах, правда, тут же стали падать, сраженные меткими выстрелами. На галерею тоже полетели стрелы, послышались крики.

Гита в ужасе прижала ладони к щекам, глядя, как солдаты тащат к галерее лестницы, карабкаются, падают. Опять возобновились удары тарана и все пришло в движение.

Гита опустилась на колени и молитвенно сложила ладони:

— О, Пречистая Дева, заступись! Сохрани и помилуй мой дом, моих близких… мое дитя.

Затем она встала и решительно направилась к выходу.

Внизу Эдгар тащил с галереи раненого Риса. Парень едва не подстрелил Хорсу, но того прикрыла вздыбившаяся от взмаха факела лошадь. Потом Рису было не до Хорсы — он посылал стрелы, сбивая внезапно ворвавшихся на галерею людей принца. Правда, и валлийца задели, метнув копье, и теперь Рис слабо стонал, пока барон тащил его, прикрываясь большим турнирным щитом.

— Пенда, пошли стрелков на галерею! Там пытаются взобраться и…

— Я видел. Будем отбиваться, — спокойно ответил тот. И обратился к жене: — Шла бы ты отсюда, голубушка.

— Я останусь с тобой, — упрямо мотнула головой Клер. — Людей с вами мало, а я все-таки на что-то годна.

И с этими словами она приняла у барона раненого Риса и, почти взвалив парня на себя, потащила к столу на возвышении. Затем она уложила его и принялась осматривать торчавшее из бедра копье. Оно вонзилось возле паха, рана сильно кровоточила, однако, когда Клер хотела осмотреть саму рану и начала стаскивать с валлийца штаны, тот вдруг стал сопротивляться, отводил ее руки и умолял оставить его в покое. Но затем Клер решительно рванула копье, и Рис попросту потерял сознание. Вот тогда-то Клер и раздела его. Может, и удивилась, но не очень — не до того было. Приложив к ране валик из свернутого в рулон покрывала, Клер занялась перевязкой, лишь порой оглядывалась на происходящее сзади.

В зале царила суматоха. Те, кто не был воином — несколько слуг и женщины, — продолжали удерживать баррикаду у дверей. Все, кто мог пустить в ход оружие, поспешили на галерею, куда все еще пытались взобраться захватчики. Среди хозяйственных построек они обнаружили длинные лестницы и теперь приставляли их к галерее, карабкались по ним. Но и защитники донжона не сплоховали — они успевали обстреливать тех, кто находился внизу, и отбивались от лезущих наверх людей принца. Сенешалю Пенде, этому былому крестоносцу, еще не растратившему свои силы, удалось упереться в перекладину лестницы длинной рогатиной и повалить ее со всеми стоявшими на ней солдатами. В воодушевлении Пенда закричал, размахивая рогатиной. И тут же тихо осел, когда стрела вонзилась ему в ключицу у горла. Но он был еще жив, и молодой Торкель бережно усадил его под перила галереи.

Взволнованный Эдгар склонился над старым слугой, увидел, откуда торчит стрела, и понял: это конец. Барон тихо застонал от горя. Пенда был с ним с самого детства, всю его жизнь, он уже давно не считал его слугой, скорее другом.

Пенда тоже неотрывно смотрел на своего лорда. И Эдгар, сдерживая невольный всхлип, стал говорить, чтобы тот держался, что сейчас он отправит Торкеля за подмогой Гронвуду. Если парень сумеет выбраться и поспешит в любой из окрестных маноров… или даже к самой Белой Возвышенности…

— Да я смогу, я справлюсь! — рванулся Торкель, но Пенда, напрягшись из последних сил, удержал его. Прошептал, по-прежнему не сводя глаз с Эдгара:

— Не отправляй никого. У тебя тут каждый человек на счету, а в городке люди уже сообразили, что на замок напали. Там найдут, кого отправить.

Пенда уже захлебывался кровавой пеной, глаза его застилала пелена, и он не услышал, как Гай, находившийся рядом, произнес, что вряд кто-то поспешит за подмогой, не до того им. И указал рукой на зарево за стенами замка.

— Похоже, там все подожгли. И люди сначала будут спасать свое добро, своих близких.

Артур, отправив вниз очередную стрелу, в отчаянии опустил лук. Что ж, его последний выстрел был удачен — сразил одного из вояк принца, отходивших с тараном для разбега. А как бы хотелось подстрелить самого Юстаса! Но принц, когда все началось, успел укрыться в гронвудской часовне и оттуда, из укрытия, отдавал приказания. А вот Хорса, казалось, и самого черта не боялся, он успевал повсюду, хотя и заметно прихрамывал. Он то и дело выкрикивал приказы: заменить очередного павшего и продолжать таранить, вновь установить лестницы и карабкаться наверх, стрелять в защитников замка. Артур с ненавистью посмотрел на него и в досаде отбросил лук. Увы, стрел уже не осталось, а оружейная, где хранились боевые припасы и оружие, сейчас находилась во власти захватчиков.

— Отступаем в донжон, — приказал Эдгар.

Они успели укрыться за дверью, поспешили подпереть ее принесенной снизу из зала лавкой. В этот миг сверху стали сыпаться осколки большого витражного окна, послышался звон разбиваемых стекол. В образовавшиеся проемы наступавшие бросали зажженные факелы, и в зале сразу запахло дымом. И хотя каменный пол не пострадал, тростниковые циновки на полу загорелись. Люди, кашляя от дыма, спешно пытались затоптать их. А в дверь донжона продолжал неумолимо бить таран. Огромные створки ходили ходуном, так что сотрясалась вся наваленная у двери баррикада.

К Эдгару подскочила Клер.

— Где мой Пенда?

Она была всклокочена, ее темные, с проседью волосы, выбившиеся из узла, прядями свисали вдоль лица, щека была расцарапана осколком стекла.

Эдгар не стал отвечать, приказал женщинам перенести раненых из зала в верхние покои. Сам же не сводил взгляда с двери в донжон, видя, как тяжелое бревно уже разбивает доски, как гнутся крестовины металлических скоб, как под напором содрогающихся створок рушится баррикада. Сколько у них еще времени? Что можно сделать? Да и в верхнюю, выводящую из галереи дверь уже ломились. Но там хотя бы нет тарана. Эдгар, надеясь, что у них еще есть некоторое время, отдал приказ воинам укрыться за тяжелыми щитами и с оружием в руках постараться задержать тех, кто попытается прорваться в пролом главной двери. Ах, если бы знать, что весть о событиях в Гронвуде уже пошла по округе! Тогда есть надежда, что прибудет подмога. А еще Эдгар отчаянно надеялся, что если они сдержат первый натиск, то он все же попробует возобновить переговоры и выяснить, что можно предложить Юстасу в обмен на жизнь своих людей. Но только не Милдрэд! Только не дочь!

Эдгар огляделся. Рядом с ним стояли человек десять. У всех напряженные решительные лица, никто из них не отступит. И рядом Гай. Они быстро переглянулись, и Гай подмигнул ему, вытирая сжимавшим рукоять меча запястьем кровоточащую скулу. Подле него стоял Артур. Лицо суровое, глаза горят. Он тоже почувствовал взгляд барона, повернулся и вдруг подмигнул столь же лихо, как и Гай. Ну и похожи эти двое! Оба решительные и бесстрашные. Эдгар даже улыбнулся парню. Ну, этот никому не позволит отнять у него невесту!

Артур успел улыбнуться в ответ. Крикнул сквозь шум и грохот:

— Сейчас у нас начнется веселье! Клянусь спасением души, мы еще им покажем, на кого напали!

Да, он славный парнишка. Как бы у них все могло хорошо сложиться с Милдрэд…

И тут Эдгар едва не обезумел, заметив рядом Гиту.

— Я же велел тебе укрыться с дочерью!

— Она в укрытии. А я…

— Ко всем чертям! Убирайся!

Она опешила от подобной грубости, но Эдгару было не до того. Он видел, что баррикада вот-вот рухнет, толстый ствол уже пробил доски, снаружи слышался торжествующий вопль наседавших. И все же Эдгар в какой-то миг оглянулся, чтобы удостовериться, что жена послушалась его наказа. Увидел, как она, подхватив длинные юбки, взбегает по лестнице.

И тут случилось то, о чем он в этой суматохе забыл. У ведущей на галерею верхней двери упала подпиравшая ее скамья, покатилась с грохотом по ступеням, задев и повалив Гиту. Женщина пыталась встать, но створки двери на галерею распахнулись, в зал ворвались воины, и Гита оказалась прямо перед ними. Ее тут же схватили, она стала биться в их руках.

Эдгар бросился к ней.

— Нет! — вырвался из его груди дикий рык.

Он не заметил, как в одно мгновение пересек зал и схлестнулся со сбегавшими по лестнице врагами. Первого зарубил почти с лёта, с силой опустил меч на голову второго. Он прорывался сквозь них, как секач сквозь свору борзых, разбрызгивая кровь, расталкивая тела. Ему необходимо было спасти свою жену!

В пылу схватки Эдгар не обратил внимания на то, что двери зала разлетелись после очередного удара и в образовавшийся пролом прямо по обрушившейся баррикаде стали пробираться люди принца. Но тут же наткнулись на ряд щитов и яростный отпор охранявших вход защитников во главе с Гаем, которым даже удалось оттеснить ворвавшихся. Они разили любого и вскоре завалили трупами образовавшуюся брешь, по сути остановив натиск. Однако сзади на них теперь напали разбойники, пробравшиеся через галерею, и защитникам пришлось отступить. Сражались они отчаянно.

И тут Гай увидел, что леди Гиту оттащили к одному из каминов и окружили. Эдгар устремился к ней, но на него насели сразу несколько человек, и, несмотря на то что он отважно сражался и почти пробился к ней, они были окружены. Если им не помочь…

Гай крикнул сыну:

— Артур, веди людей наверх! Вы сможете сдержать их в узком проходе. А я к Эдгару и…

Он не договорил, почувствовав сильный удар в бок. Отброшенный к стене, Гай машинально провел рукой по телу и наткнулся на торчавший из-под ребер кованый наконечник болта. Ох, как некстати!..

И все же Гай заставил себя выпрямиться, рванулся к окруженному со всех сторон Эдгару, отбил чью-то атаку, столкнулся с кем-то щитами, подсек снизу. Он кричал и рычал от боли и ярости, он задыхался. Затем Гай увидел, как кто-то из воинов Юстаса кинул в Эдгара тяжелое кресло, и тот, потеряв равновесие, оступился. В тот же миг его меч был выбит сильным ударом длинной саксонской секиры. Гай даже понял, что на Эдгара вышел сам Хорса.

Что было дальше, ему некогда было смотреть. Он отбивался, с ужасом ощущая, как слабеет и вот-вот рухнет. Но не рухнул. Чье-то крепкое плечо не дало ему упасть, его тащили, толкали, принуждая подниматься по лестнице из зала. Артур! Как же он дрался, как разил их, давая Гаю уйти! Когда уже на самом верху лестницы Гай опустился на колени, Артур кинулся на напиравших противников и, прикрывшись большим щитом, толкнул их так, что воины стали падать и валить идущих вслед за ними. Они скатились по ступенькам, дав им некоторую передышку, и Артур успел взбежать наверх, подхватил осевшего Гая, почти вынес в проем. Люди Эдгара, прикрывая их отход, пятились, продолжали отбивать удары, падали…

Ступеньки лестницы стали скользкими от крови, наседавшие переступали через тела защитников, но те, даже раненые, продолжали хватать их за ноги, вгрызались, валили. В тесном проходе образовалась свалка, и это дало Артуру возможность уложить Гая в какой-то узкой нише в стене, а сам он кинулся на помощь своим. Гай стиснул зубы и старался не думать, что пробивший ему внутренности болт несет смерть. Он не мог пока умереть. Пока… Ибо знал, что Артур еще вернется. И тогда он скажет ему самое главное. Он запретил себе думать, что мальчишка не придет, не успеет прийти… Такой, как этот парень, и самого черта остановит! Он — его сын!

Артур и впрямь сражался так, что смог потеснить нападавших. Крикнул кому-то из последних защитников, чтобы уходили, чтобы спасались… если такое возможно. Да и не очень удобно было сражаться скопом в узком проходе лестницы. Как и положено, лестница была устроена так, чтобы оборонявшимся было удобнее рубить того, кто пытался подняться. И Артур сумел воспользовался этим преимуществом. Он подобрал чей-то меч, и теперь у него было два клинка: одним он работал как щитом, отводя выпады, другим, длинным мечом, доставшимся ему от госпитальера, разил ловко и уверенно. Артур сейчас не помнил, когда перенял у Гая эту манеру сражаться двумя руками, но бился он так, что наступавшие падали, катились вниз по ступенькам, мешая подниматься следующим. В какой-то момент Артур вдруг отметил, что враги больше не спешат напасть, они отступили, и теперь ему приходилось шагать по телам, чтобы достать их.

И тогда он остановился, посмотрел на них сверху вниз. Окровавленные мечи угрожающе подрагивали в его руках. И еще он увидел страх в глазах своих врагов.

— Уходим! — крикнул один из них. — Замок уже наш, а этого черта пусть убьет кто-нибудь другой.

Они попятились, исчезли за поворотом стояка, который обвивала лестница. Какое-то время были слышны их торопливые шаги, сопение, бряцание металла. Потом стало тихо.

Артур устало прислонился к стене, прижался к ее шероховатой поверхности лицом. Где-то сбоку горел факел, но света было так мало, что Артур только теперь отметил, что они, по сути, сражались в темноте. А еще подумал о том, что на нем только кольчуга госпитальера, а подкольчужницы нет, и хотя ее звенья выдержали удары, там, где его все же задели, они впечатались в тело и жгли, как огнем. Тем не менее он остался невредим, только очень устал. Артур вдруг вспомнил, что эту кольчугу успел притащить ему Рис до того, как все началось, и он надел ее почти машинально. Проклятие, а где же, во имя Неба, сам Недоразумение Господне? Артур смутно припомнил, что вроде бы раненого приятеля унесли наверх женщины.

Еще он подумал о Милдрэд. Как хорошо, что Эдгар поторопился ее услать… или спрятать. Значит, она в безопасности. А вот сам барон попал в руки людей Юстаса. Хочется верить, что безбожный принц все же не тронет давнего союзника своего отца. Хотя… Артур почувствовал, что боится продолжать думать об этом. Как и страшится думать о судьбе леди Гиты. Все, что он сейчас мог, это поспешить к Гаю. Тот ранен, и Артуру следует попытаться помочь ему.

Черного Волка он обнаружил там же, где и оставил, — в нише стены, в какой обычно хранят подставки для светильников. Артур присел подле Гая на корточки. Тут было темно и можно было не опасаться, что их обнаружат.

— Волк, ты слышишь меня? — шепнул он, нащупывая в темноте его руку. Но наткнулся на острие болта в теле друга и похолодел: после таких ран не выживают. Да и жив ли Гай?

— Волк, ответь мне во имя Господа!

— Ты пришел, мой мальчик, — слабо прошептал Гай, и Артур с ужасом уловил в его горле глухое клокотание. Потом Гай закашлялся, сплюнул кровь. Артур заговорил:

— Ты потерпи немного, старина, сейчас я что-нибудь придумаю. Найду кого-нибудь, тебя перевяжут и…

— Погоди, Артур. Мне надо успеть сказать тебе… Хорошо, что тут темно, иначе бы мне стыдно было смотреть тебе в глаза. Ибо я виноват перед тобой. Я не признавал тебя, а ведь ты мой сын. Слышишь, чертенок, я твой отец, я породил тебя, но так долго не знал об этом… Это все Риган, моя сестра. Она все выяснила и сообщила мне доказательства. А еще раньше… почувствовала своим сердцем. Она у тебя хорошая тетка, Артур. А я… — Глухой удушающий кашель не давал ему говорить. — Я стыжусь, что отрекался от тебя. Сможешь ли ты простить меня, сын?

Артур, казалось, онемел. Отец? Почему-то он подумал, что так оно и должно было быть. Да, Гай отталкивал его. Но сколько же он для него сделал!

— Артур, ты прощаешь меня? Ты принимаешь такого отца, как я? Ты станешь Артуром де Шампер?

— Да, — только и смог выдавить из себя юноша.

— Слава Богу! — вздохнул рыцарь. — Я люблю тебя, сынок… Мой сын.

Он в темноте нашарил руку юноши и сжал ее. Опять зашелся кашлем, захрипел. Артур прижал Гая к себе, ощущая, какой тот тяжелый и холодный. И неподвижный. Только сильно вздрогнул в последний раз и затих.

Юноше стало так больно, что он не смог сдержать слез. Сидел, прижимая к себе тело своего друга… самого лучшего друга, своего отца. Которого он только что приобрел. И потерял. Безвозвратно.

Артур кусал губы, давясь рыданием, но слезы все текли и текли, а он покачивался, будто от непосильной ноши, и, казалось, баюкал своего отца. Он вспоминал его таким, каким знал всегда. Когда только приехал к нему в Уэльс и Гай угощал его валлийскими оладьями, расспрашивал, как там поживает его сестра аббатиса; вспомнил, как Гай впервые дал ему в руки оружие, наставлял, учил отводить удар, делать выпад; вспомнил, как заступился за него, когда Артур обесчестил дочь какого-то валлийского землевладельца, а затем спрятал его у себя, взявшись замять это дело. Сколько же раз он помогал ему! Артур всегда находил у него приют и кров, однако и злился на Гая, когда тот насмешничал над ним, опровергая, что он его отец. А теперь Гай попросил прощения за то свое отчуждение. Но именно он сделал из Артура рыцаря.

— Отец, — прошептал Артур. И вдруг спросил у него, у мертвого: — Отец, а кто же моя мама?

Спросил и забыл о своем вопросе. Потому что сейчас для него это не имело значения. У него был только отец. Был… Однако Гай успел передать ему свое имя, и отныне он не был безродным подкидышем, он мог называться Артуром де Шампером, лордом Круэльским, владельцем д’Орнейля, хозяином Тавистока. Недаром Гай настаивал, чтобы Артур выучил все дающие ему имя маноры.

Артур не помнил, сколько просидел так, обнимая тело мертвого отца. И даже не пошевелился, когда мимо него кто-то прошел в темноте. Это были люди Юстаса, которые, рыская в потемках, ворчали, что зря не захватили с собой огня. Ибо все еще была ночь. Самая страшная ночь в жизни Артура. И в этой ночи ему еще нужно было разыскать свою невесту.

Мысль о девушке заставила его собраться. Он осторожно разнял обнимавшие Гая руки.

— Прощай, отец. — И поцеловал его холодеющее чело.

Оставляя тело Гая, Артур надеялся, что вскоре вернется, ведь ему еще предстояло позаботиться о погребении отца, отдать последний сыновний долг. Так он думал, покидая свое темное убежище.

Снизу, из зала, долетали гомон и шум. Артур осторожно спускался, держа оружие наизготовку, однако никого не встретил. Он знал, что наверх ведут две лестницы и люди принца наверняка уже нашли второй проход, не столь загроможденный трупами. Что они уже там, можно было не сомневаться: с верхних этажей доносились крики, что-то грохотало, где-то истошно визжала женщина. Артур на миг замер, но потом все же продолжил спуск.

Когда в пролившемся из зала свете юноша увидел заваленные телами ступени и остановился, он услышал голос Юстаса, который почти кричал:

— Я не верю, что Милдрэд уехала из Гронвуда! Она носит траур, а в такое время никто не ездит на гулянья. Ты пытаешься меня обмануть, Эдгар.

— О, я не посмел бы солгать своему принцу.

Артур почувствовал облегчение, услышав голос барона. Даже уловил нечто похожее на иронию в его интонации.

Сбоку от места, где затаился Артур, был малозаметный проем; в конце его находилась дверь, выводившая на небольшую галерейку над залом, на которой обычно играли музыканты. Юноша осторожно протиснулся к ней, отворил узкую створку и прямо перед собой увидел разрисованный под звездное небо свод зала. Быстро пригнувшись, он выбрался на галерею и спрятался за перилами. Доски в них не были прибиты плотно, и он мог глядеть в щель.

В зале сейчас находилось не так уж много людей, они стояли небольшими группами, несколько человек все еще удерживали леди Гиту. Со своего места Артур видел, как в разбитую дверь в зал вошли какие-то гогочущие воины, но на них прикрикнули, и они поспешили ретироваться. И сейчас тут в основном находились ближайшие приспешники принца. Затем Артур увидел и самого Юстаса. Запахнувшись в свой черный плащ и надвинув на лицо капюшон, он сидел на возвышении, где обычно восседал в кресле барон Эдгар. Сейчас же хозяин замка в изорванном и забрызганном кровью одеянии, удерживаемый двумя дюжими охранниками, стоял перед принцем в качестве допрашиваемого. И все же, несмотря на свой истерзанный вид и положение пленника, Эдгар держался с достоинством: гордо вскинутая голова, холодное надменное лицо, высокомерный взгляд. Он понимал, что все происходящее — подлость, и своей несгибаемостью выражал презрение к победителям.

Видимо, Юстас это понял. Но его не обескуражило поведение барона, и он неожиданно стал говорить такое, что Артур опешил. Ибо Юстас заговорил о нем самом, то есть о госпитальере Артуре ле Бретоне. Он сказал, что при дворе узнали, что ранее прослывший верным сторонником дома Блуа Эдгар Гронвудский изменил своему королю, вступив в сговор с посланцем императрицы Матильды Артуром ле Бретоном. А ведь известно, что этот госпитальер послан для того, чтобы заручиться поддержкой лордов, которых не устраивает правление Стефана. И вот Эдгар принял этого шпиона как дорогого гостя. Если же присовокупить к этому то, что в последнее время Эдгар наладил отношения с мятежным Гуго Бигодом, не остается сомнений, что они готовят в Норфолке форпост для высадки войск мятежников.

Артур похолодел. Мелькнула чудовищная мысль: неужели все беды Гронвуда из-за него? Ведь он знал, с какой целью прибыл в Англию госпитальер, и все же поступил беспечно, сочтя возможным воспользоваться его именем. И ему сейчас нужно не таиться, а выйти к Юстасу, признаться, что он всего лишь самозванец, но никак не посланец Плантагенетов. Не важно, поверят ему или нет, но только так он сможет отвести подозрение в измене от Эдгара и его семейства.

Юноша уже стал подниматься, когда заметил сбежавшего по лестнице из внутренних покоев Хорсу, который на ходу выкрикнул, что они обыскали весь замок, но Милдрэд Гронвудской нигде нет.

И тут Эдгар расхохотался.

— Так что, милорд, кто вам более нужен — шпион Плантагенета или моя дочь?

И он стал резко бросать обвинения в лицо принца: тот поступил вопреки всем законам рыцарства, вероломно напав на людей, распахнувших перед ним ворота. И никакие намеки об измене не смогут объяснить это нападение, ибо Эдгару послужит защитой его доброе имя, а репутация Юстаса такова, что даже Церковь отказывает ему в помазании. Захват замка верного дому Блуа человека заставит многих сторонников короля задуматься, какая награда их ждет, если они не обратят свои взоры к Плантагенету. А упования принца, что ему достанется первая красавица в Англии, столь же беспочвенны, как и его надежды, что она проявит благосклонность к подобному чудовищу…

Внезапно Юстас сорвался с места и с размаху ударил барона кулаком в лицо. Эдгар не упал лишь потому, что его держали стражники. Однако при этом испуганно закричала леди Гита, и Юстас резко повернулся к ней:

— Вам страшно, сударыня? Вы боитесь, что такое чудовище, как я, поднял руку на вашего супруга? А ведь вам бояться надо совсем иного. О, меня не тронут ваши слезы и мольбы, когда я велю пытать вас. И это будет продолжаться до тех пор, пока Эдгар не сообщит, где вы укрыли Милдрэд.

Артур задохнулся от ужаса. Если его что-то и сдерживало от желания тотчас же кинуться на принца, так это мысль, что он должен узнать, где девушка, и постараться ее спасти. Однако сказанное Юстасом ужаснуло и его приспешников. Вперед выступил Хорса.

— Милорд, вы сказали неправду. Ни единый волос не упадет с головы Гиты Гронвудской. Ибо вы обещали ее мне.

Он произнес это столь решительно и так посмотрел на Юстаса, что никогда не отступавший принц понял: этот дикий сакс способен на что угодно. Однако ссориться с Хорсой не входило в его планы. И он деланно рассмеялся.

— Ты всегда умеешь дать хороший совет, мой верный Хорса. И ты прав: хозяйка Гронвуда, как и все тут, как и весь Гронвуд-Кастл, достанутся тебе. Я твой давний должник и передам тебе эти владения, когда твоего сводного брата казнят как изменника. А право на эти владения ты получишь вместе с рукой леди Гиты. Можешь забирать ее прямо сейчас!

С этими словами он толкнул баронессу в объятия Хорсы. И хотя она рванулась, Хорса не выпустил ее. Артур видел, как он что-то говорил ей, как удерживал, целовал. Она же билась в его руках, пытаясь высвободиться, ее волосы растрепались, упав на плечи серебристой массой, и в объятиях возвышающегося над ней Хорсы, длинного и лысого, леди Гита выглядела совсем юной девушкой.

— Нет! — кричала она. — Нет, я никогда не любила тебя! Я тебя ненавижу!

Но Хорса уже увлекал ее за собой.

— Эдгар! — звала Гита. — Эдгар, не допусти этого! Лучше смерть, но не это! Я не вынесу…

Юстас расхохотался, засмеялись и его приспешники. Хорса же потащил Гиту куда-то в сторону, разодрал на ней платье, оголив плечи.

Барон вдруг так рванулся в руках удерживающих его стражей, что смог со всей силы ударить в лицо одного из них, и на какой-то миг оказался свободен. Этого мгновения хватило, чтобы он, быстро наклонившись, выхватил из-за голенища никем не замеченный ранее кинжал и с силой метнул его в жену.

Миг — и рукоять кинжала уже торчала в груди Гиты.

Все замерли. Настала тишина. Гита широко открытыми глазами смотрела то на мужа, то на кинжал. Потом слабо улыбнулась. А Эдгар сказал:

— Я любил тебя всегда. Ты была моим счастьем.

— Я знаю, — донесся ее слабый голос, и она осела, сложилась пополам, повиснув, словно срезанный стебель, в руках Хорсы.

Уже в следующее мгновение Хорса выпустил Гиту и, дико взревев, бросился на Эдгара. Его не успели удержать, когда он в прыжке сбил барона с ног и, рывком выхватив торчавшую из-за плеча рукоять секиры, обрушил ее на Эдгара. Тот рухнул, а Хорса продолжал рубить его, опять и опять нанося удары. Он был в таком бешенстве, что никто не смел приблизиться к ним. Когда же Хорса, обессилев, стал медленно отступать, он был весь в крови, а от Эдгара остались только окровавленные останки.

Артур откинулся на спину и закусил запястье, сдерживая глухой стон. Несколько минут лежал, задыхаясь и почти не обращая внимания на то, что происходит внизу. Кажется, что-то кричал Юстас, ругал Хорсу, говорил, что теперь они не узнают, где Милдрэд, что не смогут пытками принудить Эдгара признаться в измене и добиться тем самым оправдания своему нападению на Гронвуд-Кастл. Потом звучали еще чьи-то голоса, громкие, убеждающие, пока все не накрыл чей-то исполненный муки и боли вопль.

Артур все же заставил себя приподняться и вновь посмотрел в зал. Он увидел, что теперь люди Юстаса удерживают рвущегося Торкеля. Руку оруженосца отвели в сторону и опустили ее в поднесенный горящий факел. В воздухе запахло паленым мясом.

— Ну, теперь ты скажешь? — кричал Юстас, когда огонь наконец убрали.

Торкель откровенно плакал.

— Милорд, я ничего не знаю.

— Знаешь! — вскричал Юстас и велел продолжать пытку.

Опять исполненный муки крик. Торкель извивался в руках удерживающих его воинов, рука его темнела, покрываясь пузырями, дымилась. Потом Юстас выхватил у своего подручного факел и поднес к лицу Торкеля.

— Я выжгу тебе глаза, щенок, если не сознаешься!

Оруженосец рванулся, уклоняясь от огня.

— Нет, нет, я скажу! — завопил он. — Я скажу. Миледи в замке. Но она в убежище. Я не ведаю, где это. Клянусь вам!

Юстас медленно передал кому-то факел. Артур увидел его расширенные, горящие темным светом глаза, подергивающееся бледное лицо.

— Вот и хорошо, — на удивление спокойно произнес он. — Эй, вы! Обыщите весь замок, обшарьте каждый его уголок, обследуйте все ниши, ощупайте стены, даже загляните во все сундуки, если понадобится. Но вы должны разыскать ее. Иначе…

Но Артур уже не слушал его. Он понял: ему необходимо первому найти девушку. До того, как ее отыщут эти псы Юстаса.

Пробираясь по переходам замка, он слышал, как повсюду снуют люди принца. Они еще раньше похозяйничали здесь, сорвали гобелены со стен, покрывала с сундуков, вышитые занавеси на входах. Артур порой замирал в полутьме, со стороны наблюдая, как эти грабители спешно засовывают в мешки ткани и серебряные подсвечники, как роются в ларях. Особенно много их было наверху, в гардеробной и в покое, где Эдгар хранил свою казну. Пару раз Артуру пришлось убить их, быстро и безжалостно, без особых схваток, просто напав из-за угла. Здесь, в замке, рыскали звери, и Артур стал таким же зверем. Лишь один раз схватка получилась настоящей, когда он оказался в замковой часовне и увидел, как трое людей Юстаса насилуют служанку. Похоже, еще до появления Артура им пыталась помешать Клер, но ее избили и бросили в угол. Когда же Артур возник в дверном проеме, когда с ходу вонзил меч в одного из врагов, пинком опрокинул другого и набросился на третьего, Клер просто тупо смотрела на него из-под упавших на ее лицо окровавленных волос. Лишь после того как он разделался с насильниками, она устало произнесла:

— Твой оруженосец Рис лежит там, за алтарем. Они его не тронули, сочтя мертвым.

Артур склонился над Рисом, но тот был без сознания. Клер сказала, что лучше его пока не трогать. А вот Дженни нуждается в помощи. Но ничего, она женщина рожавшая, так что поправится. Сама же Клер уже немолода, чтобы возбуждать чью-то похоть.

Артур слушал ее невнятное бормотание, пока она одергивала юбки на бесчувственной окровавленной женщине, потом все же решился спросить о Милдрэд.

Клер посмотрела на него, словно только теперь стала соображать.

— Неужто Небо смилостивилось и нашу деточку не нашли?

— Ее ищут люди Юстаса, но я должен успеть спасти ее.

Клер сжала его руку. Да, он должен первым найти девушку. Он ее жених, он ее любит. Пусть же поторопится в читальню. Большой гобелен на стене, за ним кладка… Следует нащупать среди выступов рычаг, стена повернется, и откроется тайный проход.

Артур понял и, благословив наставницу, стал пробираться к читальне. Опять таился за колоннами, вжимался в простенки, пережидал в нишах, пробитых в толще стен, когда мимо, грохоча награбленным, проходили люди Юстаса. Несмотря на приказ принца, они не столько занимались поисками, сколько старались нахватать побольше добра. Один из них неожиданно наткнулся на Артура, и юноша бесшумно задушил его голыми руками.

Наконец он добрался до читальни, где тоже царил разгром. Но грабителей не привлекли стеллажи со свитками, а вот книги в богатых переплетах исчезли. Не было ни бархатных подушек на сиденьях, ни серебряных подсвечников. Зато свечи были разбросаны повсюду. В темноте Артур наступил на одну из них, поднял и долго возился, выбивая искру для огня. Когда свеча загорелась, он запер дверь и, привалив к ней тяжелый стол, стал озираться. Упомянутого гобелена на стене уже не было, и юноша принялся лихорадочно шарить по кладке между стеллажами. Но ничего не находил. Он почти застонал, прижавшись к стене:

— Милдрэд! Где ты, кошечка моя?

Так ее называл только он. И саксонка отозвалась. Артур не понял, откуда идет слабый звук ее голоса, но потом раздался глухой скрежет, и недалеко от него в стене образовался проем, откуда повеяло холодом, а затем мелькнул отблеск пламени. Артур протиснулся в открывшуюся брешь и обнял прильнувшую к нему Милдрэд.

— Ты цел! Ты со мной! Какое счастье!

Артур вздрогнул. Счастье? Да, это было счастье — прижать ее к себе, живую и невредимую. А она, успев сообразить, закрыла проем и теперь смотрела, как он устало опустился под стеной, свесил голову.

— Что там, Артур? Где мама? Отец? Сэр Гай? Где моя Клер?

Слава Богу, что, видя его состояние, она не требовала быстрых ответов. Стала сама рассказывать, как ей было страшно, в каком напряжении она пребывала тут все это время. От этого можно было сойти с ума. Да и огонь почти догорел — девушка указала на едва тлеющую обмотку на факеле. Потом сказала, что лестница отсюда уводит вниз, к подножию контрфорса [39]донжона, она пробовала было спуститься и выглянуть наружу… При этих словах Артур резко встрепенулся, но девушка поспешила его заверить, что так и не осмелилась выйти. Ибо там такой шум, крики, снуют какие-то незнакомые люди. Да и в читальне, когда она прислушивалась, ощущалось присутствие чужих, кто-то божился, сквернословил, хохотал. Однако почему он все время молчит? Неужели не понимает, что она уже не в состоянии оставаться в неведении?

Милдрэд даже заплакала, ударила его, но не противилась, когда он резко прижал ее к себе и удерживал, опасаясь лишь одного: она увидит его лицо и все поймет.

— Кошечка, дела неважные, — заговорил Артур, по-прежнему прижимая ее головку к плечу и стараясь, чтобы его голос звучал как можно спокойнее.

И поведал все, что счел нужным сказать: замок захвачен принцем Юстасом и его приспешником Хорсой. Многие защитники Гронвуда погибли или попали в плен. Гай убит выстрелом из арбалета. Торкель… Он ранен. Ранен и Рис, но за ним ухаживает мистрис Клер.

В какой-то миг он ощутил, как Милдрэд ласково погладила его по голове.

— Артур, мне искренне жаль сэра Гая. Я понимаю, как тебе горько потерять его. Да пребудет с ним милость Господня.

Артур стиснул зубы. О, она даже не представляет, как ему горько!

— А что с моими родителями? — наконец задала она вопрос, которого юноша так страшился.

Она все же высвободилась и посмотрела на него. Артур не решился сказать ей правду.

— Юстас захватил их в плен. Он считает, что Эдгар Гронвудский задумал перейти на сторону Плантагенета.

Кажется, Милдрэд перевела дыхание. О, она убеждена, что все это только недоразумение. Чтобы Эдгар изменил Стефану? Вздор! Вскоре король обо всем узнает и велит Юстасу убираться. И лучшее, что они могут сейчас сделать, это постараться выйти из укрытия, покинуть Гронвуд и поспешить за подмогой. Есть немало людей, которых возмутит своеволие принца: граф Арундел, епископ Илийский, Гуго Бигод, наконец. Есть еще и тамплиеры.

При упоминании рыцарей ордена Храма Артур встрепенулся. Да, конечно же, храмовники всегда поддерживали Эдгара. И Милдрэд права, им надо выбраться и постараться попасть в комтурию Колчестера. Там девушка сможет чувствовать себя в безопасности. Он же отправится ко всем упомянутым Милдрэд лордам, расскажет о случившемся и потребует поспешить в Гронвуд.

И все же ему еще требовалась некоторая передышка. Он сидел, опустив голову, и размышлял, как им лучше поступить — идти прямо сейчас или выждать какое-то время? Как долго продлится это ожидание? Есть ли у них надежда, что их не обнаружат тут?

Факел зачадил и погас. Горела только захваченная Артуром свеча, и они, взяв ее, стали спускаться по узким пыльным ступеням. Милдрэд говорила, что этот ход мало кому известен, и Артур понял, что это так, когда они осторожно открыли замаскированную камнем дверь внизу.

Где-то сбоку что-то пылало, но там, где они вышли под прикрытием контрфорса, было темно, лишь впереди метались какие-то тени, слышалось пьяное пение. Что ж, все как всегда: после победы распаленные собственной вседозволенностью люди пускаются в грабеж и пируют. Наверняка они нашли винные склады барона и не отказали себе в удовольствии смочить горло. Конечно, не все упились, и им с Милдрэд надо быть предельно осторожными. Особенно учитывая, что небо уже стало сереть, скоро начнет светать и им надо постараться проскользнуть, пока совсем не развиднелось.

Им следовало пробраться во внешний двор, где находились конюшни, и сделать все возможное или невозможное, чтобы покинуть замок. Какой-то миг Артур размышлял, не оставить ли Милдрэд в ее укрытии? Вокруг было слишком много чужаков, их дерзкий план мог и не получиться. Но, памятуя, как Юстас наказывал разыскать саксонку, Артур не решился на это. Да и Милдрэд твердо заявила:

— Я пойду с тобой! Не бросай меня!

Артур набросил ей на голову капюшон темного вельветового халата, пряча под ним светлые волосы девушки, и они, держась за руки, побежали туда, где под стеной крепости виднелись складские постройки, присели в их тени. Совсем рядом раздавались громкие довольные голоса, говорившие, что тут столько богатств, что им с лихвой хватит за проделанную работу. И хохот — торжествующий и злорадный. Милдрэд непроизвольно зажала уши. Отвратительно было все это слышать. Отвратительно знать, что в ее родном доме, всю жизнь служившем ей убежищем, теперь хозяйничают чужаки.

Артур сквозь сереющий сумрак смотрел туда, где возле ворот с опущенным мостом стояли какие-то вооруженные люди. Еще несколько плескались в фонтане перед входом и пьяно шумели. Однако все же кто-то отдавал приказы, и Артур расслышал, как было велено отправить охрану на стены и поднять в захваченном замке мосты. Проклятие! Если мосты поднимут, они с Милдрэд окажутся отрезанными, и тогда им не скрыться.

Прижимаясь к постройкам, таясь в тени навесов, молодые люди осторожно приближались к башне первых ворот. Артур шепнул:

— Я пойду и, если понадобится, вступлю в схватку. Но ты не жди меня, беги к конюшне. Взбирайся на любую лошадь и, если первый мост не поднят, скачи во весь опор.

— А ты?

— Я постараюсь успеть за тобой. Главное, чтобы ты вырвалась отсюда. Сам-то я справлюсь.

Он хотел уже идти, но она слабо ахнула, притянула его к себе и горячо поцеловала. И он не смог ей не ответить. Ибо что бы ни случилось… У них все же была их любовь. Это давало силы. Заставляло рисковать и бороться.

Милдрэд из укрытия смотрела, как Артур неспешно идет через открытое пространство к воротам — высокий, уверенный в себе, с мечом в руке. Его кольчуга была более добротной, чем у большинства чужаков, но в полумраке он мало отличался от них, да и после успешного захвата замка они еще не осознали, что рядом могут быть враги. И Милдрэд только нервно выдохнула, когда Артур миновал группу совещавшихся воинов и прошел к воротам. Теперь надо было пробираться и ей. Как? Она вдруг не на шутку испугалась. Чужаки все еще стоят там, она не сможет так же, как и Артур, пройти мимо. Но она пошла. Пошла, когда увидела, что Артур показался в арке ворот и машет ей рукой.

Знакомые плиты двора, по которым она столько раз бегала в своей обычной и счастливой жизни, показались девушке расстоянием в целую милю. Она шла и шла, услышала, как кто-то окликнул ее, но продолжала идти, даже не убыстрила шаг. Вот она уже у стены, вот арка и проход. Дальше — мост через первый ров.

Она шагала, опустив голову и стянув у лица края капюшона. И где-то рядом прозвучал голос Артура:

— Умница, котенок. А теперь беги!

И Милдрэд побежала, хотя сзади зазвенела сталь, послышались ожесточенные крики.

Может, люди принца и были во внешнем дворе, но она никого не заметила. Лишь когда уже вбежала в конюшню, на пороге наткнулась на кого-то из незнакомцев. Какой-то коренастый растрепанный бородач с удивлением смотрел на нее, потом довольно осклабился. Кажется, хотел что-то сказать, но Милдрэд уже кинулась к горевшему у входа в подставке факелу, вырвала его из скобы и ткнула в лицо бородачу. Тот взвыл, закрылся руками, а девушка со всей силы опустила факел на его растрепанную, незащищенную шлемом голову. Раз, потом еще и еще. Вряд ли она оглушила разбойника, но волосы его вспыхнули, он заголосил и кинулся прочь.

Не помня себя, Милдрэд выбросила факел наружу — даже в полубессознательном состоянии она не могла позволить загореться конюшне — и бросилась в темноте к стене, где висели уздечки, схватила пару из них и вбежала в ближайшее стойло. Дочь коневода, она в считанные минуты взнуздала пару лошадей, даже что-то шептала им между делом, успокаивая то ли животных, то ли себя.

Все было, будто в каком-то кошмаре. Фыркающие, медленно набирающие разбег лошади; Милдрэд, вскочившая на одну из них без седла и стремян, понукающая ее пятками под ребра и при этом увлекающая в поводу другую. У ее отца были великолепные кони, они вынесут их, если она успеет найти в этой ужасной полутьме Артура, если они успеют прорваться через ворота у барбакана.

Милдрэд едва не закричала от радости, когда первым, кого она увидела, оказался подбегающий к ней Артур.

— К воротам! — кричал он.

Она послушалась. Бросила ему повод лошади и стала спешно разворачивать свою. Рядом кто-то взмахнул факелом, лошадь под ней заржала, резко вздыбилась, и Милдрэд упала ей на холку, что есть силы сжимая голенями бока животного, цепляясь и стараясь не сползти. Она видела какие-то снующие рядом тени, но, опускаясь, ее лошадь зацепила кого-то, раздались крики, люди кинулись врассыпную. Милдрэд, стиснув зубы и колотя со всей силы лошадь под ребра, направила ее в арку под барбаканом. На ходу оглянулась и закричала от радости, заметив, что и Артур скачет за ней. О! Теперь только вперед!

Но радоваться было рано. Когда они пересекли по мосту ров с водой, впереди замелькали отсветы яркого пламени. Девушка отметила, что в гронвудском городке пылает множество строений, но продолжала истерично гнать лошадь, цепляясь за ее гриву, припадая к холке, сдерживая сжатыми в кулак удилами храпящее и рвущееся среди гудящих огней животное. С ужасом подумала, что Артур ведь не такой наездник, как она, и оглянулась, ослепленная своими разметавшимися волосами. Он скакал! Она видела его темный силуэт на несущемся следом коне. Но при этом девушка заметила и другое: их преследовали! За ними гнались всадники, и ей показалось, что в сполохах пожара она видит ужасную фигуру Юстаса в черном капюшоне!

Дымящиеся дома остались позади, исчезли кричавшие и разбегавшиеся люди. Навстречу пахнуло сыростью и туманом. Но все же Милдрэд поняла, что тьма рассеивается, что плывущие в сероватом свете туманные слои уже не такие плотные, и она, проносясь сквозь них, стала различать впереди темноту гронвудского леса. Скорее туда! Почему-то у девушки было ощущение, что в лесу они с Артуром смогут скрыться от преследователей.

И тут какой-то звук заставил ее оглянуться. Истошное лошадиное ржание, крики позади. Она обернулась и стала откидываться назад, натягивая поводья.

Позади нее кувырком, через голову упала лошадь Артура. Милдрэд видела, как он, свалившись с нее, покатился по земле. Потом, пошатываясь, начал подниматься. Лошадь его осталась лежать неподвижно, а он стоял возле нее; потом лязгнул меч, который Артур выхватил. Из тумана появились нагонявшие их всадники. И еще Милдрэд успела услышать, как Артур, оглянувшись, закричал:

— Уезжай!

Лошадь под ней еще рвалась, и Милдрэд опустила поводья, давая той отвезти себя в сторону. Но тут же сдержала ее. Она не могла уехать без Артура!

Первый всадник, будто не заметив юношу, промчался мимо него и теперь приближался к ней. Но второй уже занес руку с тесаком, на ходу целя в Артура. Юноша ловко отскочил в сторону, и тот промахнулся. Но к Артуру уже несся третий. Дальше Милдрэд ничего не видела, ибо все заслонил всадник в развевающемся черном плаще и глубоко надвинутом на лицо капюшоне. Она узнала его. Юстас! И не смогла сдержать невольный крик.

Окруженный всадниками Артур оглянулся. Это было лишь мгновение, он вновь повернулся, вскинув руку, чтобы сдержать обрушивающийся сверху удар. Били секирой. Сверху, с высоты коня, разили наотмашь. И поднятая с мечом рука Артура не выдержала натиска удара, согнулась. Удар секиры пришелся по голове. Артур упал как подкошенный.

Для Милдрэд в этот миг все изменилось. Наступила страшная глухота, в которой она будто исчезла. По-прежнему плыл туман, вокруг была серость, кто-то вырывал у нее поводья лошади, ее схватили, но она пыталась высвободиться и, кажется, кричала. Но не слышала собственного голоса, не замечала, кто ее держит, не ведала, откуда у нее силы, чтобы противостоять и выскользнуть из этих рук. Ибо для нее сейчас средоточием сил и внимания было лишь одно: оказаться рядом с любимым, коснуться его, узнать, что с ним.

Она мчалась по траве, как ветер. Обогнула какого-то всадника, отбилась от чьих-то рук. Там, среди этих серых силуэтов и тумана, среди глухоты и досадных помех она видела только неподвижное, опрокинутое навзничь тело Артура в сверкающей кольчуге. И она добежала до него, упала рядом на колени.

Его лицо было спокойным и неподвижным. Глаза закрыты, волосы откинулись при падении назад. И из-под них на лоб медленно стекала темная густая кровь, ползла к переносице, заливая глазницу.

Милдрэд издала такой вопль, что, казалось, ее душа вылетела с этим криком. И все. Она рухнула на него сверху. Провалилась в небытие.

Глава 9

Милдрэд не ведала, куда ее везли и как долго. Она лежала на шкурах и смотрела на полог носилок. В душе ее было так пусто, как будто из нее выпустили всю кровь и силу, а освобожденное пространство заполнилось холодом и тьмой.

Порой она все же выплывала из своего полузабытья и заходилась плачем, долгим, сухим, перемежающимся стонами. Это длилось до тех пор, пока ее опять не охватывало мрачное оцепенение. И это было спасением, ибо боль потери… гибель Артура… Как можно жить без него? Да и живет ли она, если ей все равно, что ее теперь ждет, что с ней случится, что предстоит вынести.

Порой Милдрэд замечала, как над ней склоняются какие-то незнакомые люди, — их лица казались ей грубыми и неприятными. Она закрывала глаза, чтобы никого не видеть. Но от нее не отставали, ее теребили, чем-то поили. Кажется, молоком. Уговаривали поесть, и, наверное, когда к ней подносили кусок мягкой разваренной курятины, она жевала ее.

Однако в какой-то миг саксонка пришла в себя, ощутив вокруг некое оживление. Приподняв полог носилок, она увидела, что находится среди обширного, огороженного каменной стеной двора.

Светило солнце, всюду сновали какие-то люди, то и дело мелькали яркие ливреи, мимо проходили грумы, ведущие лошадей, между возов куры расклевывали конские каштаны. И все были оживлены и веселы, перебрасывались шуточками, у подвод, играя, бегали дети.

— Где это мы? — впервые за все время спросила саксонка.

— Хедингем, — отозвался один из сопровождавших ее конных охранников.

Милдрэд поняла: Хедингем — один из королевских замков в соседнем с Норфолком графстве Эссекс. Сюда, видимо, ее и отправил принц Юстас.

Возле самого донжона ее позволили выйти из носилок. Какие-то люди в богатой одежде с интересом смотрели на нее, лица некоторых даже показались ей знакомыми, но она все еще была слишком погружена в свое горе, чтобы отвлекаться на окружающих. Поэтому покорно позволила провести себя, долго поднималась по затемненной винтовой лестнице. Ее оставили в небольшом покое, довольно роскошном, но с решеткой на окне.

«Я в узилище», — отметила девушка. Но особо не волновалась. У нее было ощущение, что после того, как она склонилась над неподвижным, окровавленным Артуром, ее ничто не сможет потрясти.

Поэтому она и была так спокойна, когда к ней пришли какие-то женщины, стали спрашивать, не угодно ли чего? Милдрэд попросила, чтобы ее проводили в часовню: ей хотелось преклонить колени перед распятием, воззвать к Всевышнему и молить Его принять душу умершего без покаяния Артура.

— Миледи, сейчас это невозможно, — ответили ей.

— Почему? Разве мы не в христианской стране?

Прислужницы переглянулись. Крепкие, с мужеподобными грубыми лицами, они больше походили на стражей, чем на прислугу. Одетые в добротные одеяния и чистые полотняные вимплы [40], что отнюдь не делало их миловидными, женщины выглядели настолько хмурыми и несговорчивыми, что девушка подумала: это чудовище Юстас никого иного приставить к ней и не мог. Ибо теперь она его пленница.

Наконец одна из прислужниц сказала, что, возможно, позже они и отведут ее в часовню, но пока леди следует привести себя в порядок после долгой дороги.

Милдрэд позволила снять с себя широкий черный шазюбль [41], причем содрогнулась, сообразив, что это накидка Юстаса. Со служанками она была покорна и бесчувственна, позволила им раздеть себя, обмыть и переодеть, потом неподвижно сидела, когда ее расчесывали и заплетали волосы в косы. Одна из женщин с неким подобием улыбки показала девушке ее отражение в округлом полированном диске зеркала. Оно несколько искажало изображение, но все же Милдрэд увидела, что на ней одеяние из рыжего бархата, украшенное золотистыми узорами на плечах и широких ниспадающих рукавах; ее аккуратно заплетенные косы покоились на груди, поверх них была надета бежевая шапочка с плоским верхом и с облегающей щеки и подбородок полоской кружевной ленты. Милдрэд так давно не носила ничего светлого, что поглядела на себя с некоторым удивлением.

— Вы довольны, миледи? — спросила одна из служанок.

— Что? Довольна ли я? Как я могу быть довольной, если все, чего я хочу, — это умереть!

В ней вдруг проснулась ярость, а с ней пришли силы. И она так ударила по отражению в диске, что служанка выронила его и зеркало упало с громким металлическим звуком. А Милдрэд вдруг стала кричать на них, гнать, выталкивать. Служанки, несмотря на то что были крепкими и высокими, поспешили покорно удалиться, закрыли за собой дверь и переглянулись. Одна сказала:

— Ну что, может, опять дадим ей макового настоя? Чтобы утихомирилась и вновь спала, пока его милость не явится.

Вторая, наблюдая за пленницей в маленькое зарешеченное окошечко в двери, отрицательно покачала головой.

— Не стоит усердствовать с настойкой. Да и угомонилась она, вон хоть и мечется, но не вопит. А начнет шуметь… Кто же знал, что в Хедингем прибыла королева? А принц велел, чтобы саксонка не привлекала к себе внимания. Так что пусть пока посидит, а начнет выть — тогда и опоим ее.

Милдрэд не замечала, что за ней следят. Как и не заметила, что рассеянно ходит туда и обратно вдоль стены, будто зверь в клетке. Сначала в одну сторону, потом, дойдя до толстой колонны в углу, в другую. При этом она неосознанно касалась ладонями деревянных стенных панелей, словно перебирала резьбу на них, опять разворачивалась и шла, так же безразлично трогая стены. И так раз за разом. Не отдавая себе отчета, она посмотрела на стоявшее в стороне богатое ложе с расшитыми складками полога, увидела узкое окно с закругленным верхом, откуда сквозь решетку пробивались солнечные лучи. Но все это было далеко от нее, реальным же оставалось некое удушающее чувство, будто ее что-то переполнило, но так и не нашло выхода. Это было тяжело и заставляло ее отчаянно метаться.

Ее мысли возникали и гасли подобно коротким вспышкам: Артур погиб… Ей надо принять это и как-то с этим жить. Зачем? Ранее, когда-то давно, она уже пыталась внушить себе, что им не быть вместе. Она заставляла себя так думать, однако даже мысль, что он где-то живет в этом мире, приносила ей радость. Потом случилось чудо: вопреки всему они смогли быть вместе. Это было грехом, но она не сомневалась, что готова бороться за свой сладкий грех. И Милдрэд стала счастливой без колебаний, уверенная, что само Небо позволило им любить друг друга. И вот того единственного, кому она готова была вручить себя, не стало… Что ей остается?

Милдрэд опять шагала вдоль стены. Ей казалось, что она движется в какой-то глухой бесконечной пустыне, перед этой не пускающей ее никуда стеной, вновь бессмысленно касаясь ее руками. Постепенно, несмотря на подавляющую ее полубезумную панику, девушка стала осознавать, что она пленница Юстаса. Поначалу это вызывало у нее только безотчетный страх. Потом появилась ненависть. Она ненавидела принца даже не как человека, а как некое темное зло, которое преследует ее, хочет сломить и поработить. Но жившая в ней ненависть давала силы. Она была готова… На что? Она не забыла, что сказал ей Артур: ее родители захвачены этим чудовищем. Милдрэд должна была что-то придумать, что-то сделать, чтобы даже в бездне своего отчаяния решить, как помочь им. Как? Она не знала этого и от напряжения, охваченная горем, ненавистью и отчаянием, входила в некий ступор, почти не осознавая, что делает.

В какой-то миг она все же остановилась. Сжала кулаками виски и попыталась сосредоточиться. Итак. Юстас напал на Гронвуд-Кастл. Что его подтолкнуло к такому чудовищному поступку? Эти нелепые домыслы об измене ее отца? Богатство Гронвуда? Желание заполучить Милдрэд? Девушке претила мысль, что она повинна в захвате замка. И когда слух об этом преступлении разойдется… Ведь ее отец известный человек. А ее мама…

При мысли о ней Милдрэд заплакала. Села в углу, сжалась в комочек и заплакала, захлебываясь слезами. Мама была так рада за них с Артуром, она понимала дочь и говорила, что теперь Милдрэд ждет только хорошее. Ибо они с отцом готовы на все, только бы их девочка была счастлива. И вот теперь все рухнуло… развеялось, как дым. Артура нет, она пленница Юстаса и должна будет выстоять перед ним, чтобы спасти родителей. Но где они? Что с ними? Артур сказал, что их схватили, а он… Он… Он… Он… Его больше нет! И Милдрэд закричала в голос от распиравшей ее боли. Неужели были правы те, кто шептался, что она несет смерть любому, кто к ней посватается?

Ее вопли и громкий плач заставили вернуться мужеподобных прислужниц. Они подняли ее с пола, что-то говорили, пытались успокоить. Она же упала ничком на кровать и плакала, плакала, плакала, не в силах остановиться: горе, ужас и отчаяние лились из ее груди непрерывным потоком, источник не иссякал, облегчение не наступало.

А вот приставленные к ней женщины были даже довольны, слыша эти рыдания. Негромко рассуждали о том, что пусть, мол, выплачется, слезы даны женщине, чтобы снять напряжение, чтобы смириться. И эта крикунья рано или поздно успокоится. Вон, кажется, уже стихает. Через время одна из них поглядела в окошко в двери и, повернувшись к своей товарке, повертела пальцем у виска.

— Опять шастает у стены, словно ищет выход. Спятила, что ли?

Милдрэд и впрямь была близка к помешательству. Происшедший с ней неожиданный переход от полного счастья к полному отчаянию был слишком жесток. Она могла плакать до отупения, но когда успокаивалась, боль пронзала ее с новой силой, разум девушки словно угасал и она не замечала, что раз за разом ходит вдоль стены.

Когда вечером служанки принесли ей поесть, она даже не посмотрела на обильную еду. Но на другой день все же вынудила себя немного поесть. Милдрэд поняла, что рано или поздно ей придется встретиться с ее врагом Юстасом, а потому нельзя ослабнуть, ибо ей еще предстоит борьба за родных.

В какой-то миг, когда служанки уже убирали посуду, Милдрэд спросила, прислушиваясь:

— Что это за звуки музыки в замке?

Довольные, что она хоть к чему-то проявляет интерес, они пояснили, что в Хедингеме сейчас остановилась королева Мод и это играют по ее приказу.

Милдрэд встрепенулась.

— Проводите меня к ней немедленно!

Она встала, поправила шапочку, огладила косы и пошла к выходу. Но обе служанки встали перед дверью, будто стражи.

— Что это значит? — Юная леди вскинула голову. — Вы смеете препятствовать мне? Мне необходимо видеть королеву!

Да, ей нужно пасть в ноги Мод и все ей поведать. Королева всегда покровительствовала Армстронгам из Гронвуда, она гостила в их замке и, более того, была должницей Эдгара. И она не посмеет отказать во встрече их дочери. Она должна узнать о том, что совершил Юстас!

То, что Мод, возможно, в курсе, девушка поняла, когда служанки заявили, что королева сама приказала не допускать к ней леди Милдрэд. Ошеломленная девушка стала догадываться, что приказ о нападении на Гронвуд-Кастл мог исходить и от самого короля. Но это же чудовищно! Как они могли так поступить со своим союзником? Как смеют удерживать пленницей его дочь!

И когда девушка поняла, что эти огромные бабищи не намерены ее выпускать, она кинулась к окну, вцепилась в его решетку и принялась кричать:

— Мод! Королева Мод! Я, Милдрэд Гронвудская, взываю к тебе! Немедленно выпустите меня! Королева Мод!

Всполошившиеся служанки стали оттаскивать ее, но она дралась и царапалась. И все же они справились с ней. Пока одна из них, навалившись сверху, зажала девушке рот, другая сбегала за маковым настоем, и они насильно опоили Милдрэд. Потом оставили ее, растрепанную, рыдающую, измученную. Через какое-то время Милдрэд стало все равно. Нашло отупение, в котором билась лишь одна слабая мысль: их предали, она осталась в одиночестве и теперь, если кто и выслушает ее, то только Юстас. Принц Юстас, который сломал ее жизнь, из-за которого погиб ее Артур. Артур…

Боль утраты была последним, что она чувствовала, проваливаясь в глубокий наркотический сон…

…Милдрэд медленно приходила в себя. Приподняв веки, различила тусклый свет за окном. Лежала молча, пытаясь понять, какое сейчас время суток. Раннее утро? Поздний вечер? Она пробуждалась медленно и неохотно, осознавая, что не желает просыпаться, только вот не могла припомнить почему. Потом вспомнила, и вернувшаяся боль камнем застряла в груди. Девушка тихо застонала.

И тут же услышала рядом какой-то звук — словно кто-то негромко вздохнул. В ее покое царил полумрак, но все же она различила стоящий в изножье ее кровати темный силуэт. Он не двигался, однако Милдрэд каждой клеточкой чувствовала его пристальное внимание. Этот взгляд придавливал ее, как каменная плита, тем не менее девушка ощутила нечеловеческое сопротивление ему.

— Будьте вы прокляты! — задыхаясь, вымолвила она.

И едва он колыхнулся, стал приближаться, она, только что бессильно лежавшая, вскочила и оказалась за кроватью, так что это ложе сделалось преградой между ними.

— Только посмейте меня коснуться!.. Я буду сопротивляться, кричать, сражаться с вами. Я… Вы уже пробовали ранее взять меня силой. И вы не сломите меня… даже сломав. И если вы коснетесь меня… Клянусь, я найду способ, как умереть, только бы не быть вашей!

Темная тень Юстаса осталась неподвижной. Потом он отошел, и Милдрэд услышала звук ударявшего по кремню кресала. Через мгновение вспыхнула зажженная им свеча. Юстас поставил канделябр на ларь у кровати, и теперь свет падал на него снизу вверх.

При этом освещении он казался более высоким, но и более ужасным. Исполосованный мелкими рубцами подбородок, плотно сжатый тонкогубый рот; светлые глаза под черным капюшоном ничего не выражали, и все же взгляд принца был пристальным и цепким. Милдрэд казалось, что она чувствует, как этот взгляд скользит по ней. Она обхватила себя руками, будто хотела укрыться от незримых прикосновений Юстаса. У нее было такое ощущение, будто стервятники ее страшной судьбы опустились ей на плечи и вонзили когти в ее плоть.

— Я ненавижу вас… — выдавила она.

— Я тебя люблю.

Милдрэд хмыкнула, потом вдруг разразилась злым, колючим смехом. Принц смотрел на нее своими остекленевшими глазами, но она продолжала смеяться. И тогда он зарычал, схватился обеими руками за столбики полога, тряхнул их так, что все ложе заходило ходуном.

— Не смей смеяться над моим чувством, ты, грязная саксонка! Я оказал тебе честь, полюбив. Полюбив так, что умер бы, если бы не заполучил тебя.

Ее смех резко оборвался.

— Так сдохни!

Юстас вздрогнул. Он ожидал, что Милдрэд испугается, и заранее торжествовал при мысли, что она беззащитна и зависит от него. Но она его не боялась. В ней были отчаяние и злоба, а еще ненависть, какую она прямо источала. Юстас и раньше знал, что его многие не любят, но был выше этого. Сейчас же… Он и сам не думал, что именно от ее ненависти испытает боль. И он насмешливо напомнил, что она сейчас полностью в его власти.

— Вы можете взять меня насильно, — задыхаясь, вымолвила Милдрэд. — Ибо все, кто мог помочь мне, уже схвачены и далеко. Но знайте, рано или поздно я выскользну из вашего плена. А мои родители… О, вам не удастся так просто казнить их. У них есть влиятельные сторонники, они потребуют их освобождения!

Она еще что-то говорила, но принц уже не слушал. Он был поражен. Так она еще ничего не ведает? Считает, что Эдгар и Гита живы и находятся у него в плену? Юстас резко отвернулся, чтобы Милдрэд не увидела его торжествующей улыбки. Она продолжала ему угрожать, но Юстас уже знал, как поступит.

— Довольно! — резко прервал он ее. — Не стройте из себя невинного ангела, миледи. И не твердите, что ваши родные являются образцом чести и преданности. Да будет вам известно, что я действовал с позволения их величеств. Нам сообщили, что Эдгар Гронвудский принял в своем замке человека анжуйцев, пошел на сговор с ним и приблизил его настолько, что даже обручил свою единственную дочь и наследницу с этим Артуром ле Бретоном. А ведь это человек Матильды Анжуйской. Или я лгу?

Милдрэд выглядела потрясенной.

— Дурак, — резко выдохнула она. — Кому вы это расскажете, Юстас? Всем? Но тогда я объявлю вас глупцом. Ибо не было никакого Артура ле Бретона.

Торопливо, почти захлебываясь словами, она стала говорить, что тот, с кем она была обручена, никакой не рыцарь-госпитальер. Тем более не посланец Плантагенетов. Он родом из Шрусбери и по рождению простолюдин, какой никогда не был посвящен в рыцари. Тем более не входил в орден Святого Иоанна. И все же она полюбила его столь сильно, что согласилась стать его женой, а его личину госпитальера они использовали только для того, чтобы сей союз выглядел достойным в глазах знати. И пусть Юстас пленил ее, пусть убил… Но она и сейчас продолжает любить только этого славного парня из Шрусбери.

— Замолчи! — закричал Юстас, схватил ее и несколько раз встряхнул. Но Милдрэд быстро вырвалась, отбежала в противоположный угол и все кричала, что любит другого, простолюдина и бродягу.

— Пусть так, — вымолвил Юстас. — Пусть он и не рыцарь. Но все видели его на турнире в Лондоне, видели, как он сражался. И поверят, что именно он посланец Плантагенетов. Причем это покажется куда более достоверным, чем все эти россказни о том, что простолюдин превзошел опытных рыцарей. И что дочь одного из вельможных лордов Англии забылась настолько, что отдала свою руку безвестному бродяге. Который теперь мертв и для всех так и остался Артуром ле Бретоном, госпитальером и посланцем анжуйцев. И когда это станет известно, когда состоится суд над вашим отцом, никто не встанет на его защиту. Более того, когда палачи возьмутся за Эдгара, — тут голос принца стал почти вкрадчивым, — когда каленое железо и острые щипцы начнут терзать его плоть, гронвудский барон сам подтвердит все, что угодно нам, подтвердит, что хотел породниться с посланцем наших врагов. О, наши палачи хорошо выполняют свою работу и умеют получать необходимые признания. А признать связь Эдгара с Анжу теперь необходимо. Чтобы умолкли те, кто захочет вступиться за него. И тогда ваш отец останется одиноким и всеми брошенным. Если только…

Он сделал паузу, наслаждаясь мукой на лице Милдрэд.

— Если только вы не уговорите меня быть снисходительнее к обесславленному Эдгару. И к своей матери. Вы понимаете, о чем я? Вы милы мне, прекрасная саксонка, и я возьмусь покровительствовать чете Армстронгов при условии, что вы будете со мной полюбезнее.

Он умолк, сдерживая усмешку, и пристально посмотрел на нее. Взгляд девушки был блуждающим, но она все поняла. Пусть сказанное Юстасом и основывалось на чудовищной ошибке и лжи, но кто станет разбираться в этом? Артур ле Бретон… Ранее Милдрэд особо не задумывалась, чьим именем прикрывался ее возлюбленный. Но теперь… Теперь из-за этой истории ее родные и впрямь могут стать жертвами палачей. Ведь Артур мертв и не сможет признаться, что он родом из Шрусбери. А ее мама и отец… При мысли об ожидающей их участи у Милдрэд закружилась голова. Если король и впрямь посчитает, что ее отец изменник, то это вмиг превратит Эдгара Гронвудского в его врага. Но это же нелепица! Все еще можно объяснить… если у нее будет такая возможность. Если она сможет помочь своим родным… не доведет дело до пыток… не позволит их мучить. А ведь подобное и впрямь может случиться. И что бы они ни говорили в свою защиту, им не поверят уже потому, что они богаты, а королю выгодно конфисковать их владения. О Стефане говорят, что он благородный человек, но где будет его хваленое благородство, если у него появится шанс под благовидным предлогом пополнить свою казну?

Все эти мысли вихрем пронеслись в голове девушки, и она с ужасом поняла, что оказалась в ловушке. И теперь у нее есть единственный шанс спасти отца и мать от мук и гибели. Юстас сам дал ей это понять.

— Я стану полюбезнее с вами, — хриплым, ломающимся голосом начала она, — и попрошу вас за моих родителей… Они ведь не изменники, милорд. Все это недоразумение. О, спасите их! А я…

Милдрэд видела, как напряженно смотрит на нее Юстас. Подавляя глухой стон, она продолжила:

— Вы обещаете, что разберетесь в этом деле? Что спасете моих родителей?

— Да. Но… вы знаете мое условие.

Милдрэд кивнула. Ее тело дрожало, как у гончей на своре, когда она начала медленно распускать шнуровку платья. При этом девушка не опустила глаз, выражение ее лица не изменилось, только кровь отлила от щек и они стали бледными и прозрачными, как лед.

Юстас смотрел на нее, не двигаясь. Он не ожидал, что ради спасения своих близких она так скоро уступит ему. Ради отца и матери, которых уже не было в живых… Но она об этом не знает. И теперь она его. Об остальном он подумает позже. Сейчас же в его голове никаких мыслей уже не было. Остался лишь тот вечный голод к ней, который только она и могла утолить.

Он зачарованно наблюдал, как девушка спустила платье с плеч, как выскользнула из него и теперь на ней осталась только камиза [42], тонкая ткань которой не скрывала ее дивных форм. Когда Милдрэд стала распускать завязки на узких рукавах, Юстас был уже не в силах сдерживаться. Он кинулся к ней и, глухо ворча, повалил ее на меховое покрывало ложа. О, она была такая покорная, а ее тело под его руками… Такое упругое, нежное, податливое!.. Сколько он мечтал об этом мгновении, сколько представлял, как это может произойти!

Какая у нее нежная кожа… Его руки жадно мяли ее, он приникал к ней ртом, сосал, урчал. Ее тело оставалось неподвижным, но Юстас понимал только одно: она полностью его, она подчинилась. И он едва не сходил с ума от охватившего его желания. У него даже не хватило терпения раздеться самому. Навалившись сверху, раздвинув коленом ее ноги, он спешно сорвал пряжку ремня, смял складки мешавшего подола длинной туники. И рывком вонзился в нее. Ее плоть… Она была тугая и горячая, не желавшая его принимать, и оттого ему было особенно сладко проникнуть в нее. О, наконец-то он овладел этой прекрасной гордячкой!

Милдрэд лежала, отвернувшись и закрыв глаза. Его запах, его сопение… Она старалась не думать об этом, она онемела, оцепенела. Сколько это продолжалось? Милдрэд закусила губу, сдерживая стоны. Пусть Юстас и овладел ее телом, но ни одного проявления ее души он не получит. Ни торжества, оттого что ей мучительно, ни ее презрения. Ничего. Она будет точно труп. Как бы противно ей ни было.

Наконец Юстас перестал двигаться на ней. Милдрэд слышала, как постепенно успокаивается его дыхание. Отвратительно. А ведь некогда она познала рай с другим! Но не стоит сравнивать, нельзя вспоминать. Иначе ее сердце разорвется. Она отдается ненавистному врагу, погубителю ее любимого, но только так она может спасти от ужасной участи своих родителей.

В комнате светлело, меркнул отблеск свечи. При этом свете устремленный на нее сверху взгляд Юстаса казался особенно непереносимым. Он был доволен, он торжествовал. Она же… И опять промелькнуло, как на нее некогда смотрел тот… другой.

Чтобы не видеть склоненного над ней Юстаса, Милдрэд направила свой блуждающий взгляд на резные панели, которыми были отделаны стены комнаты, на складки полога, на тяжелый изгиб каменного свода наверху. Милдрэд почувствовала, как из ее глаз потекли слезы. Она плакала даже не о своем падении. Она плакала о том, другом, которого потеряла и с которым все было совсем по-другому. И чтобы не вспоминать, Милдрэд сосредоточилась на болезненных ощущениях пластин куртки принца, впивавшихся в ее тело. Этот скот не удосужился даже раздеться, обладая ею.

— Вы сделали мне больно, — не глядя на него, прошептала она.

— Душа моя, для девицы в первый раз это всегда больно.

Она даже не поняла, что он сказал. Просто смогла перевести дух, когда он поднялся. А он сверху смотрел на нее, наслаждаясь видом поверженной жертвы. Но едва Юстас опять захотел прикоснуться к ней, как она стремительно отодвинулась, стала натягивать на себя меховое покрывало, словно ей было холодно. На лице ее застыло выражение, какое бывает у человека, которого ограбили, кожа на скулах натянулась. Она сосредоточилась на мраке в своей душе… где когда-то царили уверенность и свет. Еще одна слезинка покатилась по щеке. Юстас хотел ее вытереть, но она резко оттолкнула его руку. Однако слезы продолжали капать одна за другой, безмолвно и нескончаемо; она истекала слезами, как кровью.

Принц сказал:

— Вы стали моей, Милдрэд, и теперь вы под моим покровительством. Я все для вас сделаю.

Она не отвечала. Слышала, как стукнула дверь, когда он вышел. Милдрэд была отвратительна самой себе, собственное тело казалось ей вместилищем скверны. Не в состоянии думать ни о чем, кроме того ужаса, который ей пришлось пережить, она все же попыталась сосредоточиться на мысли, что сделала то, что должна была сделать. Ей нужно спасти родителей, остальное уже не так важно. И что бы ни возомнил о себе Юстас, он не был у нее первым. Хоть это у нее еще осталось…

Королеве Мод еще с утра доложили о приезде сына. Но Юстас не явился выказать почтение королеве, а перво-наперво отправился к пленнице. Об этом уже шептались придворные за спиной Мод, однако она оставалась невозмутимой и приказала себе не думать о том, что там происходит. Тем не менее в глубине души она дрожала от гнева: ведь Юстас уверял их с королем, что действует только для блага рода! А на деле просто желал заполучить красивую дочь барона.

Королеве уже донесли о происшедшем: ее сыну и впрямь удалось захватить Гронвуд-Кастл, но при этом погиб барон Эдгар. А это не входило в их планы: обговаривая нападение на замок Эдгара Армстронга, они с королем настаивали, чтобы сам барон был схвачен живым и невредимым, дабы потом использовать его показания, сослаться на факт пребывания у него посланца от Анжу. Теперь же оказалось, что Эдгар пал, защищая свой дом, о таинственном госпитальере ничего не было известно, а юная Милдрэд…

При мысли о ней Мод охватывал гнев. Эта девушка, если не проследить за ней, могла доставить немало неприятностей. Ведь уже примчались гонцы от епископа Илийского и графа Арундела, которые не скрывали своего возмущения действиями принца. И если он не даст скорейших пояснений, если леди Милдрэд выступит и сообщит, что замок захвачен, а упомянутого Артура ле Бретона там нет…

Но, похоже, юная саксонка так скоро не избавится от Юстаса. И все же ее участь наследницы немалого состояния и владелицы земель могла заинтересовать немало лордов. Поэтому Мод пока старалась держаться в стороне и не пожелала принять девушку до того, пока не переговорит с сыном. А тот, похоже, просто счастлив, что ему достался подобный трофей. Наверное, им со Стефаном еще раньше надо было бы прислушаться к словам Генри Винчестерского, уверявшего, что принц серьезно увлечен саксонкой. Но тогда они не обратили на слова епископа внимания, считая это вздором и легкой прихотью сына. И вот выходило, что Юстас замыслил все это ради Милдрэд. И это он, который ранее ни к кому не испытывал приязни, жил так, словно вел борьбу с целым светом, всегда оставаясь волком-одиночкой. А ведь он не мог игнорировать английскую знать, и теперь ему надо очень постараться, чтобы лорды и церковники не обвинили его в разбое, не посчитали преступником и… Что уж там говорить, Юстас сейчас как никогда был близок к тому, чтобы не только самому стать изгоем, но и бросить тень на весь их дом!

Поэтому, когда принц появился в зале Хедингема, Мод, с трудом сдерживая раздражение, выслала придворных и стала ждать объяснений от сына. Но он не спешил начинать разговор, а лишь молча прогуливался вдоль больших арочных окон зала и на фоне вливавшегося в них света походил на темную тень. Но когда он поворачивался к возвышению, где в кресле восседала королева, она видела его довольную и какую-то сытую улыбку. Мод почувствовала оторопь, отметив это плотоядное самодовольство на лице принца.

— Надавать бы вам пощечин, Юстас.

Он наконец удостоил мать взглядом. Облаченная в бордово-розоватое одеяние, которое не только не красило ее, а словно подчеркивало, как она постарела, Мод имела изнуренный и болезненный вид. Еще недавно довольно полная, королева сильно исхудала, ее лицо покрылось глубокими морщинами, а кожа обвисла.

— Вы что-то сказали, матушка? Ах да, пощечины. Сколь часто вы отпускали мне их в былые годы! Но то время прошло. Теперь вы должны помнить, что перед вами не воспитуемый вами мальчишка, а английский принц, будущий король Англии.

— Ты вряд ли станешь королем, если от тебя отвернутся наши сторонники. А все твои действия…

— Успокойтесь, мадам, — резко прервал ее сын. — Я ничего не делаю, не подумав о последствиях. И если я совершил какую-то ошибку, то только в том, что велел привезти в Хедингем леди Милдрэд. Но как я мог предугадать, что вы вдруг решите обосноваться тут со своим двором?

— Обосноваться тут? Ты что, совсем потерял разум? Хедингем — моя любимая резиденция, я часто приезжаю сюда, чтобы следить за возведением нескольких окрестных монастырей. Так я стараюсь расположить к нашему дому церковников, чьи молитвы нам скоро потребуются, когда твое нападение на Гронвуд-Кастл и убийство лорда Эдгара навлечет на нас немало неприятностей.

— Не навлечет. К тому же, осмелюсь напомнить, матушка, вы сами поддержали мой план по захвату Гронвуда.

— Но я надеялась, что так ты сможешь захватить лазутчика Артура ле Бретона. Надеюсь, хоть это у тебя вышло? Или тебя заботила только охота за белокурой саксонкой?

Юстас медленно повернулся и посмотрел на мать. Мод вздрогнула — столько в его светлых глазах было чего-то необъяснимого, дьявольского.

— Давайте больше не будем говорить о леди Милдрэд, — с холодным спокойствием произнес он. — Что же касается Артура ле Бретона, то он погиб у меня на глазах.

— Как досадно!

Но это сообщение вызывало не только досаду. Теперь у них не было того единственного свидетеля, показания которого могли бы оправдать нападение на Гронвуд-Кастл. И Мод особенно не понравился тот факт, что сыну даже не удалось найти его тело. Когда госпитальер погиб, пытаясь защитить дочь Эдгара, Юстас и его люди были отвлечены пришедшей в полное отчаяние Милдрэд, да и неважным тогда, среди всеобщей суматохи, казалось возиться с телом павшего. Позже, когда принц все же приказал привезти тело лазутчика Матильды, выяснилось, что кто-то уже унес его и постарался похоронить. И они не знают где.

— Тело анжуйского шпиона необходимо разыскать, — заметила Мод.

— Боюсь, что это вряд ли возможно, мадам.

И Юстас стал рассказывать, что, когда они уже считали Гронвуд-Кастл своим, им пришлось выдержать настоящую осаду. Ибо с утра к захваченному замку стали стекаться люди барона, настроенные более чем воинственно. Прибыли рыцари и вассалы Эдгара, съехались его соседи-саксы, а ведь королева в курсе, насколько это племя сильно в Денло, как они держатся друг друга. И самое странное, что отбить замок их настраивал какой-то монах. Как позже узнал Юстас, даже не местный уроженец, а один из гостей Эдгара. Этот монах взялся писать послания и отправлять их ко всем лордам-союзникам гронвудского барона, так что народу все прибывало. В результате Юстас и его люди, после того как на них напали местные саксы, вынуждены были закрыться в замке и поднять мосты. Более того, те из людей принца, кто не успел укрыться в замке и еще шастал по округе в поисках поживы, были схвачены толпой и просто растерзаны.

— Юстас, но ведь с тобой был Хорса, а он весьма влиятелен в том краю. Неужели он не смог утихомирить своих соотечественников?

— Да, Хорса был со мной, — кивнул Юстас, — однако оказалось, что жители Денло почитают Эдгара куда более Хорсы. И когда я велел своему саксу выйти на стену и начать переговоры, его не стали слушать и сразили камнем из пращи. Так что Хорса теперь отлеживается в аббатстве Бери-Сент да стенает по утерянной для него леди Гите.

— Пресвятая Дева! А что с баронессой?

Юстасу ничего не оставалось, как поведать матери все. Он рассказал, что собирался отдать Хорсе столь желанную для него женщину, а вместе с ней власть над Гронвудом, ибо ему нужен был там верный человек; описал, как Гита отбивалась от Хорсы, заявив, что лучше смерть, чем быть с ним; как Эдгар сам убил жену, метнув в нее нож, причем сделал это столь стремительно, что никто, даже Хорса, не успели опомниться.

Королева сотворила крестное знамение и стала читать молитву. Юстас не перебивал мать, но был несколько удивлен, когда Мод негромко сказала, что и ранее ходили слухи, что Гите суждено умереть от руки мужа. Некогда это предрекла перед смертью первая жена Эдгара Армстронга, которая при жизни очень ревновала супруга к саксонке из фенленда [43]. И хотя прошло столько времени и в это мало кому верилось, но вот… все сбылось.

Юстаса мало взволновал рассказ матери. И он сухо продолжил, как обезумевший после смерти любимой женщины Хорса просто искромсал секирой Эдгара. Так что смерть гронвудского барона на его совести. Весть об этом уже распространилась, и теперь Хорса проклят в тех краях и вряд ли сможет когда-нибудь туда вернуться. Юстасу даже пришлось защищать Хорсу, когда собравшаяся под Гронвудом знать стала требовать голову этого сакса.

— Что? — сразу встрепенулась Мод. — Какая еще знать собралась под Гронвудом?

Юстас чуть скривился и резко ответил:

— Я уже говорил, матушка, что нам в Гронвуде пришлось вынести целую осаду.

И он сообщил, что одним из первых к Гронвуд-Кастлу явился граф Арундел с немалым войском. Д’Обиньи был очень дружен с Эдгаром, вот граф первым и выставил претензии. Прибыли также знатные лорды де Клары, Бофор, епископ Илийский, не упустил своего и Гуго Бигод, который тоже был не прочь посеять смуту и настроить людей против королевского сына. Однако все они притихли, когда Юстас вышел на стену и объявил, что замок был взят по приказу короля, ибо стало известно, что Эдгар укрывает в своей крепости шпиона анжуйцев Артура ле Бретона. И хотя упомянутый госпитальер погиб, Юстас не спешил сообщать им об этом. Откуда ему было тогда знать, что тело лазутчика уже пропало? Все восприняли слова принца как намек на то, что госпитальер стал его пленником, и даже забавно было видеть, как они сразу растерялись, притихли и вскоре отступили.

Слушая сына, королева приуныла.

— Сколько же врагов у Блуаского дома! Даже Арундел. А он всегда казался мне таким верным…

— Не забывайте, матушка, что Арундел — супруг Аделизы Лувенской. А она никогда не скрывала, что симпатизирует Матильде, и наверняка могла повлиять на супруга, вынудив его подписаться в том послании, какой Артур ле Бретон собирался отвезти императрице.

— Но сам документ, Юстас, сам список!.. — Мод даже подалась вперед от волнения. — Ты нашел его? Ведь если он не у нас, то все твои усилия и гибель Эдгара с Гитой были напрасными.

— Вы думаете, мадам? О, не сверкайте так глазами. Никакого списка я не видел, но кто может об этом знать? Одно подозрение, что я захватил в Гронвуде лазутчика Анжу, вселило в этих изменников страх. Они опасаются, что у меня будет что предъявить против них, и поэтому сразу же поспешили скрыться в своих манорах. Уверен, они будут тихи и покорны, поскольку уже поняли, что ожидает тех, кто связался с Анжу. Пример Эдгара Армстронга из Гронвуда тому наглядное подтверждение.

Что ж, Юстас был по-своему прав, и Мод, помедлив, согласилась с его доводами. Она только осведомилась, как вышло, что с Гронвуда сняли осаду? Иначе как бы Юстас смог приехать в Хедингем? И кто теперь будет владеть этой крепостью? Юстас оставил там гарнизон? И где казна Эдгара? По слухам, она была столь велика, что это вполне могло пополнить изрядно отощавшую королевскую казну.

Это были весьма существенные вопросы, Мод задавала их с жаром, но умолкла, видя, как помрачнел сын.

— Увы, мадам, не все, что я задумал, получилось. И мне горько это осознавать.

Он посмотрел на мать тем взглядом, какой она так не любила: его светлые глаза были непроницаемыми, словно он закрыл их ставнями или повернул взгляд внутрь себя.

— В дело вмешались тамплиеры, — глухо произнес принц.

Мод нахмурилась.

— А этим-то какое дело? Мы и так дали им немало полномочий в Англии, дабы они оставались нам благодарны и ни во что не вмешивались.

— Все это так, мадам, но существует договор… Причем я сам видел подписи под ним. Даже подпись короля Стефана. Даже самого Папы… Дьявольское семя! Этот Эдгар был далеко не прост. Оказывается, он был конфратером ордена Храма. Вы знаете, что это такое?

— Весьма смутно, — ответила королева, чувствуя, что в ней просыпается тревога.

Юстас резко подошел к королеве, склонился к ней. Луч света упал на его лицо, на рубцы и вздутия на подбородке и шее, на нервно подрагивающие губы.

— Конфратер — это что-то вроде светского побратима тамплиеров. По сути это тамплиер, который помогает и способствует делам ордена, но не надевает белый плащ храмовников и живет в миру. При этом конфратер состоит в договорных отношениях с храмовниками, чтобы за оказанные ордену услуги те заботились о нем и творили за него молитву. И вот Эдгар составил такой договор, причем довольно толково, и заручился даже соответствующими свидетелями. Сам Папа — разрази его гром! — поставил подпись под этим договором. И даже мой отец, который и словом никогда не упоминал ни о чем подобном!

— Это было давно, я припоминаю, — слабо заговорила Мод. — Наверняка Стефан уже забыл об этом как о чем-то несущественном.

— Это и было бы несущественно, если бы Милдрэд вышла замуж и отпала потребность защищать ее. О, этот Эдгар был хитрый лис! Он позаботился обо всем, все продумал. Со стороны это выглядело вполне разумно: после его смерти Милдрэд и ее супруг должны были выплатить определенную сумму ордену и считаться свободными от любых обязательств перед тамплиерами. Видимо, поэтому король и не придал документу значения — ведь никто не сомневался, что Эдгар устроит судьбу дочери задолго до своей смерти. Но Эдгар позаботился и на тот случай, если уйдет в лучший мир до вступления Милдрэд в брак. В случае, если она будет еще девицей, когда осиротеет, орден обязуется опекать ее и защищать ее права. Тамплиеры должны будут осуществлять управление ее землями до того, как леди Гронвуда определится в выборе супруга. О, в этом чертовом договоре упоминается даже случай, если она останется старой девой или решит удалиться от мира в монастырь: при подобном раскладе храмовники обязуются управлять ее владениями до самой ее смерти, выплачивая ей определенное содержание, а также передать часть земли монастырю, где леди решит обосноваться. Теперь эти храмовники явились в замок целым отрядом, возникли неожиданно и во множестве и предъявили свои права. Мог ли я начать воевать с ними, когда у них на руках был такой документ?

— Упаси Боже! Ты и так в немилости у церковников, Юстас, ты не можешь навлекать на себя очередную беду.

— Вот я и отступил, — выдохнул Юстас. — Я отдал им все, согласился на то, что они будут управлять землями Эдгара по своему усмотрению, но, как и указано в договоре, выплачивать его дочери определенную ренту.

— Но разве они не потребовали вернуть саму леди Милдрэд?

Юстас странно поглядел на нее.

— Черта с два я бы отдал им ее! Они это поняли.

— Но ведь они обязаны защищать девушку! Я верно поняла?

Юстас какое-то время молчал. На лице его появилась недобрая улыбка.

— Они поняли, что Милдрэд останется со мной до тех пор, пока мне это угодно!

— И как долго? — иронично изогнула бровь королева.

— Всегда! — вдруг закричал принц. — Вы слышите, мадам, я завоевал ее для себя, и навсегда!

Мод вздохнула. Да, похоже, тут ее сын не намерен уступать. Поэтому она заговорила негромко и спокойно, стараясь не задеть непримиримого в этом вопросе Юстаса. Итак, как он намерен поступить с гронвудской леди? Уже прошли времена, когда норманны завоевывали саксонок и распоряжались ими по своему усмотрению. Да и сам Юстас, только добившийся расположения среди англосаксов, может отвратить их от себя, если поступит бесчестно с женщиной их племени.

— А если я возвышу ее? — нервно перебил принц королеву. — Если решусь возродить старый саксонский обычай more danico? [44]Сейчас церковники настаивают, чтобы союз всегда был освящен перед алтарем, но люди еще помнят, когда многим было на это плевать и мужчина часто брал себе женщину не только ради ее положения и связей, но и для души. И такие датские жены жили подле них, рожали им детей и пользовались всеми полномочиями супруги, даже могли указывать место законным женам. Вот это я и намерен сделать с Милдрэд. Рано или поздно она уступит мне, привыкнет жить со мной. Я же… Я все для нее сделаю!

Мод странно было слышать от сына подобные речи. И она осторожно напомнила, что Юстас женат, причем, ни много ни мало, на французской принцессе. Юстас огрызнулся: он женат на калеке, которая не родит ему детей. А вот Милдрэд молода, здорова и вполне может рожать. Именно ее дети однажды, возможно, станут наследниками Юстаса. Что же касается Констанции, то она может однажды умереть. Своей смертью или в результате несчастного случая…

— Довольно, — перебила его мать. — Я не желаю это слушать. Более того, я буду настаивать, чтобы ты оставил эту саксонку и немедленно поспешил в Нормандию. Ты слышишь, Юстас, твое время пришло. Король Луи начал кампанию против Плантагенета и ждет, что и ты, согласно вашей договоренности, поспешишь привести ему на помощь войска.

— Что? Именно сейчас? Проклятие! Людовику приспичило воевать именно теперь, когда я…

Он умолк, только его щеки напряженно подрагивали.

— Да, теперь, — с нажимом произнесла Мод. — Ты ведь не так давно и сам рвался отличиться на поле брани. И, учитывая ситуацию, тебе надо показать, что ты способен не только захватывать замки вчерашних союзников, но и в состоянии проявить себя в настоящей войне. Ты английский принц, ты зависишь от своей власти. Это твой долг, если ты хочешь однажды стать королем! Поэтому тебя должны волновать не утехи с Милдрэд Гронвудской, а возможность укрепить свое положение. И я говорю: оставь ее. Хотя бы на время. Может, это и к лучшему — так она скорее свыкнется со своим положением. А вот король Людовик должен быть уверен, что Констанция все еще твоя жена и что он будет сражаться бок о бок со своим родичем, а не с извергом, который искалечил принцессу и готов отказаться от военной кампании ради удовольствия барахтаться в постели с саксонкой. Кстати, как там сама Милдрэд? Она тут такой шум подняла, все мои люди слышали ее крики. Поэтому я не желаю, чтобы она здесь оставалась. Это мое условие!

Юстас кивнул, но промолчал. Думал о чем-то своем, глаза его были пустыми и безжизненными. И так как его молчание затягивалось, Мод сказала, что с его стороны было бы благородно позволить Милдрэд присутствовать на погребении родителей.

— Нет! — резко отмахнулся принц и внимательно поглядел на мать. — Она еще не знает, что и Эдгар, и леди Гита погибли. И я был бы признателен, мадам, если бы она не узнала об этом как можно дольше. Вы меня понимаете?

Мод его поняла: ее сын подчинил девушку, шантажируя жизнью родителей. Умно. Но и глупо. Ибо подобное долго не скроешь.

— Ты, кстати, распорядился насчет погребения барона и его супруги? — спросила она.

Юстас отвечал как-то вяло и без интереса: всем займутся тамплиеры. Поскольку Эдгар все еще числится в их братстве как конфратер, то они берутся похоронить его как члена ордена в своей церкви в лондонском Темпле. А леди Гиту похоронят в монастыре Святой Хильды, которому она столько покровительствовала при жизни. Так что все будет, как и должно, храмовники вполне справятся, за всем присмотрят и позаботятся о том, чтобы выплатить Юстасу, который взялся опекать юную баронессу, упомянутую сумму на содержание девушки. Правда, в данной ситуации слово «опекать» имело под собой совсем иную подоплеку, однако никто из храмовников не стал уточнять подробности. Ну да и так ясно: Милдрэд в руках английского принца и с этим пока ничего не поделаешь. По сути, такое положение вещей должно их устраивать: пока девушка у королевского сына, у них будут развязаны руки в управлении ее землями. Юстас даже хмыкнул, понимая, что все идет отнюдь не так плохо и свой главный трофей, саксонскую леди, он оставит у себя.

Поведав все это матери, принц сразу же перешел к иной теме — к планам предстоящей нормандской кампании. Они обсудили, когда ему выступать, где назначить сбор войск и переправу на континент. При этом принц сказал, что его люди изрядно награбили в Гронвуде и ему необязательно выплачивать им первый взнос. А вот полученную для Милдрэд сумму он вполне может использовать для военных нужд. Ведь о Милдрэд он позаботится сам. Что касается договора, заключенного тамплиерами с Юстасом, то он придаст всему этому вид некоей законности. И никто уже не будет оспаривать у ордена Гронвуд-Кастл, наоборот, все поймут, что Юстас стал союзником ордена, и даже тот же Гуго Бигод не посмеет расширять свои полномочия в Норфолкшире, когда там по воле королевского сына храмовники приобретут такую власть.

В глазах Мод, внимательно слушавшей сына, промелькнуло уважение. Бесспорно, Юстас был чудовищем, рвущимся к цели напролом, ничем не брезгующим, и там, где Стефан пекся о рыцарской чести, Юстас вел себя безжалостно и решительно. Какой король из него бы получился! Если однажды он станет королем, то с его жесткостью и упорством он живо прекратит в Англии всякие беспорядки; его не решатся ослушаться, не посмеют. Порой тот, кто внушал страх, приносит больше пользы, чем тот, кто стремится следовать законам. Однако… Увы, рано или поздно люди устают бояться. И тогда обращают взоры к тому, кто может их защитить. А такой человек имелся — мальчишка Генрих Плантагенет.

Мод взяла руки принца в свои, невольно поразившись, какие они сухие и холодные.

— Учти, Юстас, главное для нашего дома — победа над сыном этой сучки Матильды Анжуйской. Здесь же я сама постараюсь уладить все, что ты натворил. И, думаю, тамплиеры помогут мне в этом. Не тебе, но мне! Все же я племянница первых иерусалимских королей Годфрида и Бодуэна [45]и имею определенный вес в глазах храмовников.

Юстас благодарно склонился к руке королевы.

— Вы — лучшая мать, какую только может пожелать себе смертный.

— Особенно учитывая, что я потворствую твоим преступным планам. Однако и ты не забудь мое условие: я не желаю встречаться с твоей пленницей. И требую, чтобы ты увез ее из Хедингема!

Принц согласно кивнул. Пообещал, что ушлет девушку на остров Уайт. При этом на его лице появилось — королева Мод могла в этом поклясться — некое мечтательное выражение. Вслух же Юстас сказал, что на острове Милдрэд будет в изоляции и не узнает о кончине родителей.

Глава 10

Рыцари-тамплиеры собрались в большом зале комтурии в Колчестере для обсуждения насущных дел. Обычно орденские заседания капитула проходили благопристойно и с полагающейся велеречивостью — комтур Ричард Гастингс следил, чтобы вверенные ему братья вели себя в соответствии со своим достойным положением. Однако в тот день собрание прошло несколько сумбурно: во-первых, обсуждались кандидатуры рыцарей, которых в ближайшее время надлежало отправить морем в Святую землю; во-вторых, у всех на устах было доставшееся им богатство после неожиданной гибели конфратера Эдгара Гронвудского. Еще предстояло обсудить недостойное поведение одного из собратьев, уже вторично уличенного в содомистских наклонностях, и этот вопрос надо было решить безотлагательно, так как тамплиеры старались не выносить скандалы за пределы ордена. Обвиненный рыцарь умудрился пристать к юноше из свиты епископа Илийского, а тот успел пожаловаться своему патрону, и епископ прислал гневное послание. Все эти вопросы требовали немедленного рассмотрения, поэтому у комтура Ричарда Гастингса голова шла кругом и он даже не очень усмирял расшумевшихся тамплиеров.

Сам же комтур на собрании был непривычно молчаливым. Он все еще не оправился после известия о гибели давнего помощника ордена и его личного друга Эдгара Армстронга. Комтур знал Эдгара много лет, ценил его помощь и испытывал к деятельному саксу теплую симпатию. И вот пару дней назад он лично препроводил тело гронвудского барона в Лондон: как бывший тамплиер, собрат ордена и человек, немало потрудившийся во славу храмовников в Англии, Эдгар был погребен в церкви Темпла. Это пока было единственное, что мог сделать Гастингс для убиенного друга. Ибо ни отомстить его убийце, ни спасти дочь Эдгара он не был правомочен. Это претило комтуру, но он помнил о смирении и приказе из Лондона: ни в коем случае не вступать в конфликт с сыном короля. С одной стороны, это было понятно, но с другой… вызывало недоумение. Конечно, тамплиеры не смели вмешиваться во внутренние распри страны, где обустраивал свои дома орден. Но разве закон тамплиеров не учил, что наказать негодяя есть богоугодное дело? И вот этот справедливый закон должен был отступить там, где дело касалось сына короля.

И все же Ричард Гастингс решил, что, как только будет покончено с делами, он отправится в лондонский Темпл и похлопочет о спасении единственной дочери своего друга. Увы, этой девушке можно было только посочувствовать. Стать жертвой погубителя родни, попасть в лапы такого, как Юстас… Да смилуется над бедняжкой Пречистая Дева…

Но иных тамплиеров, похоже, трагедия в Гронвуд-Кастле не сильно опечалила. Вон как все оживлены, как жадно вслушиваются в перечень земель и владений, какие по списку перечислял брат-казначей: несколько имений в Восточной Англии с замками, плодородными землями, дорогами, выпасами, лесами, мельницами… А еще рынки, гостиные дома и торговые предприятия в Линкольншире и Саффолке, несколько прекрасно оснащенных судов, табуны, стада овец, крупный рогатый скот. Все это переходило в руки ордена до тех пор, пока Милдрэд Гронвудская остается незамужней. Похоже, это надолго, если учесть, как решительно Юстас Блуаский отверг требование ордена вверить им осиротевшую леди.

Была и еще одна задача, какую сэру Ричарду следовало бы вынести на обсуждение капитула, но он пока медлил. Дело в том, что ныне в комтурии пребывал находящийся в бессознательном состоянии раненый рыцарь, госпитальер Артур ле Бретон. Его привез в комтурию Колчестера некий бенедиктинец Метью, сказав, что сделал для рыцаря что смог, но все равно мало надежд, что госпитальер выживет, и поэтому он просит тамплиеров в свою очередь постараться сделать все возможное. Это было разумно: лекари ордена слыли лучшими в искусстве врачевания. Брат Годвин в колчестерской комтурии уж точно был таким искусником. Именно его заботам Ричард Гастингс и передал раненого госпитальера. Причем велел никому не сообщать о нем, особенно когда узнал, что принц Юстас и его люди повсюду разыскивают Артура ле Бретона. Во-первых, комтур не хотел помогать этому чудовищу Юстасу, во-вторых, храмовников в Англии давно волновал этот неожиданно появившийся тут иоаннит и они сами хотели узнать, что привело его на остров. Госпитальеры и рыцари ордена Храма никогда особо не ладили, но то, что этот рыцарь интересовал многих, что шла молва, будто он общался с самыми высокородными лордами и церковниками королевства, причем всегда тайно, заставило Гастингса предположить, что этот рыцарь наделен какими-то полномочиями. Сам он опасался, что госпитальер хотел заручиться поддержкой знати для создания в Англии домов ордена Святого Иоанна. Но пока Гастингс не разобрался во всем, он предпочел утаить, что оный рыцарь находится на его попечении. Кроме того, он помнил, что сообщил ему Эдгар Гронвудский о том, что сей рыцарь вообще хотел выйти из ордена и даже обручился с его дочерью. Но если Артур ле Бретон и впрямь порвал со своим братством иоаннитов, то для тамплиеров он особой опасности не представлял. Да и не ясно вообще, выживет ли он, ибо пока юноша находился ближе к вечности, чем шел на поправку.

Размышляя об этом, комтур поглядел туда, где сидел лекарь Годвин. Прекрасный знаток врачевания, этот брат был обычно общительным и везде совал свой нос. Поэтому Ричарда Гастингса и озадачивало, что сегодня этот коренастый, крепенький сакс ведет себя слишком тихо и привалившее ордену богатство, так воодушевившее тамплиеров, его как будто не интересует. Правда, когда собрание перешло к решению о наказании брата-содомита, Годвин как будто вышел из задумчивости. Смотрел, как наказуемый рыцарь, раздетый, в одной набедренной повязке и с веревкой на шее, предстал перед собранием, покорно выслушав вердикт капитула. Комтуру пришлось выступить лично: его смущало и огорчало, что среди общества Храма Соломонова порой появляются такие вот грешники, но для ордена важно не выносить позор на люди. Поэтому согрешивший должен покаяться и снести наказание: порку кнутом, двухнедельный строгий пост и утрату рыцарского облачения на один год и один день. Последнее было наиболее тяжким наказанием для тамплиера: имеющий почетное звание, отныне он на указанный срок становился простым сержантом и должен был находиться в услужении у других рыцарей ордена. Бесспорно, его можно было наказать и более тяжко, но, разглядывая сильное, тренированное тело содомита, Ричард Гастингс решил, что такой боец больше пригодится в Святой земле, где всегда ощущалась нехватка воинов. А так как в начале следующего месяца намечалась отправка флотилии в Палестину, то содомит отбудет туда пусть и не рыцарем, но воином, который принесет в борьбе с неверными определенную пользу. И уж только от его примерного поведения и отваги в бою будет зависеть, вернут ли ему в указанный срок его рыцарское облачение и статус.

Наконец собрание капитула подошло к концу, сэр Ричард Гастингс подал знак, чтобы все встали, и обратился к братьям с традиционными вопросами:

— Зачем нам смирение и послушание?

И все сорок с лишним рыцарей комтурии ответили хором:

— Чтобы не следовать собственной воле, но повиноваться приказывающему.

Комтур привычно задал следующий вопрос:

— Что у вас на душе, братья?

И последовал такой же дружный ответ, в котором крылся основной девиз ордена:

— Не нам, не нам, но имени Твоему, о Господи!

И третий полагающийся вопрос, в котором заключалась основная разница между обычными монахами и воинами-монахами:

— Зачем нам сила, братья?

— Для поддержания справедливости, мира и веры!

Это было основное, ради этого посвятившие себя служению рыцари облачались в белые плащи и опоясывались мечами, отказывая себе в мирских радостях.

Все эти постулаты были особенно дороги сердцу Ричарда Гастингса, и он светло улыбнулся, отпуская рыцарей с собрания. Но когда они выходили, он все же отметил, что лекарь Годвин стоит в стороне, морщит лоб и поглядывает на главу орденского дома, словно хочет с ним переговорить.

Он сделал знак Годвину приблизиться, а сам остался на своем месте, на возвышении. Ричарду Гастингсу, возведенному в сан не столько за боевые заслуги, сколько за умение трезво и старательно вести дела провинциальной комтурии, было немногим более тридцати лет, поэтому он считал, что недостаточно солиден для занимаемого поста. Чтобы придать себе внешней значимости, он носил длинную, светло-русого оттенка бороду, а волосы, по обычаю тамплиеров, коротко подстригал в кружок.

— Вы хотели переговорить, брат Годвин? И, как полагаю, это касается находящегося на вашем попечении раненого? Итак, он умирает?

— Нет, милорд. Признаться, когда его только принесли, я подумал, что мы вскоре прочитаем над ним заупокойную молитву, однако сегодня утром он пришел в себя.

— Слава Всевышнему. — Ричард Гастингс перекрестился. — Теперь он пойдет на поправку?

— Я не стал бы пока утверждать. Если он и выжил, то только благодаря тому, что вскоре после схватки полученная им рана была умело обработана монахом, который его привез.

— Брат Метью, — подсказал комтур.

— Да, этот брат Метью, похоже, умелый врачеватель. Раны при повреждении черепа сильно кровоточат, но он правильно наложил повязку, предварительно обработав рану отваром корней лапчатки, очищающей кровь.

— Без подробностей, брат. Я понимаю, что вы в этом хорошо разбираетесь, но мне надо знать только конечный результат.

— В таком случае, милорд, скажу, что я осмотрел рану и понял, что хоть его и ударили сверху острием, но удар пришелся плашмя. Видимо, Артур ле Бретон успел парировать удар и повернул оружие в руке напавшего. Конечно, его голова сильно разбита, но все же есть надежда, что он выживет. Я это понял, когда сегодня утром он заговорил. И первым делом пошутил.

— Пошутил? И это после трагедии в Гронвуде, когда он сам едва избежал смерти?

— Тем не менее на мой вопрос, как он себя чувствует, юноша ответил, что с ним все в порядке, если он лежит и бездельничает, а я весь в трудах. В тот момент я как раз изготовлял снадобье из грибов [46], которое должно изгнать заразу из крови, возможно возникшую при ранении.

— Брат, — покачал головой комтур, — вы излишне многословны. Я уже сказал, что методы лечения — это ваша забота, не моя. И если вам есть что сказать…

— Да, милорд. Ведь вы говорили, что сей госпитальер из Франции? Точнее из Бретани. Однако я готов поклясться, что он родился в Англии. Ибо, приходя в себя, человек говорит на родном языке. Вот и этот рыцарь, несмотря на то, что я обратился к нему по-французски, ответил на местном английском. Более того, это было похоже на говор, характерный для жителей западных графств.

Гастингс пожал плечами. Ну, возможно, этот парень и впрямь родился где-то на западе Англии, но большую часть жизни провел на континенте. Куда больше его заинтересовало то, что Годвин сказал потом: судя по всему, этот рыцарь не помнит, кто он, и понятия не имеет, что с ним случилось.

— Такое бывает после травмы головы, — подытожил брат Годвин.

— Надеюсь, это у него пройдет, — поглаживая свою длинную бороду, задумчиво произнес комтур. — Ведь по сути мы не обязаны помогать рыцарю соперничающего с тамплиерами ордена. Только наше христианское милосердие вынуждает нас оказать помощь лазутчику иоаннитов. Но едва он поправится…

Тут он умолк, так как не знал, как поступить. Барон Эдгар уверял, что госпитальер порвал со своим орденом. Но все же, если рыцарь не умрет в ближайшие дни и пойдет на поправку, о его пребывании следовало сообщить вышестоящим рыцарям-тамплиерам.

Артур действительно не умер, хотя несколько последующих дней находился между жизнью и смертью. Он все больше пребывал в забытьи, а если и выходил из него, то ощущал столь сильную головную боль, что малейшее мысленное усилие давалось с трудом. Порой он слышал над собой голоса, но смысл сказанного до него не доходил, слова, превращаясь в гул, в такт ударам сердца поглощались пустотой, словно вода прибрежным песком. А вот боль изводила, и он начинал тихо стонать. Тогда его чем-то поили и он опять проваливался в небытие с какими-то смутными, тревожащими его видениями, а порой наступал и полный мрак, когда о том, что он жив, свидетельствовало только надсадное, хриплое дыхание юноши.

В предутренние часы, когда дух особенно слаб, раненый вообще стихал, и не отходивший от него брат Годвин начинал молиться, ибо все, что можно было сделать, он уже сделал. Он обработал и перевязал рану, подлечил и несколько менее существенных ран и порезов на теле Артура. Лекарь понимал, что молодой человек особенно нуждается в целительном покое, поэтому к лечебным травам и снадобьям добавил и немного опиума, благодаря которому рыцарь оставался в неподвижности. К тому же Годвин отметил, что раненый может глотать, и для поддержания его сил несколько раз на дню поил его молоком. Постепенно лекарю стало казаться, что запрокинутое к потолку лицо госпитальера уже не кажется таким бледным, синеватые провалы глаз посветлели, а дыхание становится спокойнее. Годвин постепенно уменьшил дозу опиума и отметил, что сон юноши стал не таким тревожным. Если его подопечный начинал тихо постанывать, лекарь обходился настоями руты и тимьяна, уменьшающими головную боль, и клал ему в изголовье ветку ясеня, чтобы отогнать злых духов. Ибо вряд ли кому-то известно, кто владеет душой смертного, когда он в столь беспомощном состоянии?

Ухаживая за раненым, Годвин отметил, что у того хоть и худощавое, но очень сильное и мускулистое тело. Покрывавшие грудь волосы спускались темной дорожкой к паху, а на плечах, ребрах и боках были видны светлые полоски старых шрамов.

— Кто бы ты ни был, парень, — бормотал лекарь, — но, похоже, ты вел бурную жизнь.

А еще Годвина заинтересовал изящный алмазный крестик на груди госпитальера. Он не стал его снимать, считая, что грешно лишать христианина такой защиты, как крест. Однако Годвин знал, что подобное личное украшение не приветствуется в ордене, где братья обязуются отказаться от какого бы то ни было личного имущества. Но ведь этот парень вроде как снял свой плащ госпитальера? Вообще-то, подобное считается нарушением клятв, какие благородный человек дает перед распятием при вступлении в орден, и воспринимается едва ли не как святотатство. Но если этот рыцарь решился на подобное ради прекрасной Милдрэд Гронвудской… то его можно понять. Правда, теперь девушка утеряна для него навсегда. О ее судьбе порой говорили в комтурии. И хотя праздная болтовня в ордене осуждалась, брат Годвин все же выяснил, что леди увез неведомо куда сам принц Юстас. Тамплиеров это даже устроило: без девушки они могли свободно распоряжаться ее землями, приводить в порядок пострадавший и разграбленный после захвата замок, к тому же лично от королевы Мод орден получил весомую награду — земельные участки в Эссексе и даже в Оксфордшире. Так ее величество задобрила тамплиеров, чтобы они не затевали тяжбу из-за убийства человека, которого ценили в ордене.

Что же касается раненого госпитальера, то о его пребывании в комтурии никто не ведал, а орден умел хранить свои тайны. В любом случае, как считал Годвин, чем позже о больном станет известно, тем лучше для него. Ибо сейчас для раненого самым важным был только покой. Это же понимал и комтур, который велел лекарю не упоминать при госпитальере о судьбе его невесты, дабы не принести страждущему очередное волнение и боль. Однако, как оказалось, этого и не понадобилось. Ибо Артур ле Бретон, придя в себя, даже не вспомнил о Милдрэд Гронвудской. Он вообще начисто все забыл. И это при том, что он узнал брата Годвина, сказал, что тот опять весь в трудах, как пчела, а вот он…

— Кто я? — хрипло спросил он у лекаря, и на лице его отразилась тревога.

Брат Годвин задумчиво поскреб подбородок. Потом назвал рыцарю его имя, и тот как будто приободрился.

— У меня красивое имя.

И все же мысли его были до странности путаные. Он лежал, глядя в низкий сводчатый потолок, и слегка хмурился. Его пугала необычная пустота в душе. Однако Артур отметил, что его тело, по-прежнему слабое, стало послушным. После выхода из небытия это было приятно. Тяжелые, еще негнущиеся конечности медленно подчинялись, и он почти с удовольствием ощутил чувство голода.

Когда госпитальер попросил поесть, брат Годвин обрадовался. Оставив своего помощника подле выздоравливающего юноши, он сам отправился в кухню, решив выбрать для госпитальера что-нибудь сытное, но легкое — мягкое куриное мясо в жидком бульоне, немного разбавленного красного вина, дабы придать сил. Вернувшись, лекарь заметил, что госпитальер разговаривает со служкой. Выходя, последний успел шепнуть лекарю:

— Парень удивляется, что он — рыцарь ордена Святого Иоанна. И еще больше его изумляет, что он в комтурии тамплиеров. Бог свидетель, соображения у него не более чем у новорожденного.

Годвину хотелось самому разобраться во всем, да и лишний повод перемолвиться словечком общительному лекарю был приятен. Только вот утомлять раненого излишне не следовало.

Оказалось, что рыцарь и впрямь ничего не помнил. Но вопросы он задавал, и Годвин осторожно отвечал на них. Сказал, что госпитальер Артур ле Бретон гостил у барона из Гронвуд-Кастла, но на замок напали, и он получил ранение.

Еще лекарь отметил, что все сказанное им вызвало у госпитальера больше любопытства, нежели волнений. Точно жаждущая влаги почва, он с жадностью впитывал все, что было ново для него. Однако, будучи еще очень слабым, он вскоре стал подремывать, а когда заснул, то спал уже спокойно, дыша глубоко и ровно. Годвин мог гордиться своими лекарскими способностями и собирался доложить, что отныне его подопечный пойдет на поправку. А еще его так и подмывало сообщить, что в его врачебной практике появился столь редкий случай, как полная потеря памяти. Как долго это продлится? Годвин слышал, что память может либо вернуться сразу, либо возвращаться частично. Во втором случае воспоминания возникают начиная с самых давних, а вот последние события могут так никогда и не восстановиться в памяти.

Когда он явился к Ричарду Гастингсу с сообщением, то с важным видом произнес только одно слово:

— Амнезия.

Потом пришлось пояснять, что в переводе с греческого это означает отрицание воспоминаний. Такое порой бывает после ранения в голову. И пока что рыцарь Артур не может похвалиться, что он что-то вспомнил. Юноша больше слушает и, надо отметить, все сказанное запоминает быстро.

— Представляю, что только понарассказывал ему такой болтун, как ты, Годвин, — с некоторым раздражением отозвался комтур, чем обидел славного лекаря. Тот ждал похвалы, а его обвинили в болтливости.

Потом комтур заявил, что сам переговорит с раненым и выяснит, не лукавит ли тот.

Он и впрямь навестил госпитальера и осторожно задал ему несколько вопросов. На некоторые Артур вполне мог ему ответить и, как понял Гастингс, многое принял на веру со слов лекаря и не был уверен, что вспомнил об этом сам. Так, например, он назвал свое имя, сообщил, что он из ордена госпитальеров, что прибыл по делам в Англию. По каким делам? Тут Артур ле Бретон растерялся. И неожиданно начал шутить. Сначала выразил удовольствие, что за ним смотрят, как за нежной роженицей, а затем стал восхищаться роскошной светлой бородой комтура, намекнув, что будь они шевелюрой, иная красавица не отказалась бы от такой серебристой гривы. Но на вопрос, кого из красавиц госпитальер имеет в виду, юноша ничего не смог ответить. Да и не было похоже, чтобы он вспомнил свою саксонскую невесту. О ней он вообще не спрашивал.

Если ранее этот парень так любил девушку, что готов был ради нее покинуть братство госпитальеров, а ныне даже не ведает о ее существовании, то, возможно, он и впрямь страдает этой… амнезией. И еще Гастингс заметил, что рыцарь действительно легко говорит как на саксонском наречии, так и на нормандском, однако едва Гастингс перешел на французский, Артур ле Бретон хоть и смог ответить, но с заметной заминкой. Комтуру это показалось странным. И еще его удивило, что когда он перешел на бретонский, то рыцарь ответил на валлийском, а иногда переходил на корнуоллский [47]. Гастингс констатировал: даже если госпитальер считался выходцем из Франции и прибыл в Англию с континента, по рождению он наверняка местный уроженец.

Через несколько дней Артур уже смог сидеть, казался веселым, и лекарь Годвин был просто в восторге, глядя, как быстро выздоравливает его подопечный.

— Он ест за троих, да и вообще в этом парне немало сил. Видит Бог, госпитальеры должны сильно сожалеть, что столь отменный воин оставил их ряды. Такой рыцарь, как Артур ле Бретон, сделает честь любому братству.

При этом Годвин выказал предположение, что Артур ле Бретон не так давно стал воином. Он заметил, что так называемая щитовая мозоль на руке Артура куда меньше, чем бывает у рыцарей, которые провели всю жизнь в поединках. Но, может, он, будучи госпитальером, служил в своем ордене… лекарем? Годвин попытался выяснить у Артура кое-что о методах врачевания и был разочарован. Парень почти не разбирался в снадобьях, а его познания в том, как делаются перевязки, выявили его явное невежество.

Все это Годвин сообщил комтуру, и тот не знал, что и думать о странном рыцаре. К тому же он так и не смог ничего разузнать о причинах, побудивших госпитальера приехать в Англию. Юноша ничего не ответил по этому поводу, хотя некоторые из имен английской знати, упомянутые Гастингсом, казались Артуру знакомыми. Граф Честер? Граф Корнуолл? Арундел? Да, он что-то слышал о них. А доводилось ли встречаться с ними? Рыцарь пожимал плечами. Все может быть. Но если бы встретил, не уверен, что узнал бы.

— И знаете, милорд, мне совсем невесело от этого, — подытожил Артур. — Как-то неуютно однажды очнуться и понять, что позади тебя сплошная темнота и ты даже не можешь припомнить, как звали мамочку.

— Ну а Эдгара Гронвудского вы помните?

— О, это тот барон, во владениях которого мне нанесли рану.

Но об этом госпитальер знал от брата Годвина.

Тогда Гастингс решил испробовать иной способ. Он выдал свою догадку за действительность, сказав, что Артура прислали от его ордена, чтобы добиться покровительства иоаннитам в Англии. Артур с охотой согласился и был так доволен подобным выводом комтура, что Гастингс понял: он понятия не имел о противостоянии госпитальеров и храмовников. Удивило Гастингса и то, что рыцарь не мог вспомнить имени своего командора Раймона дю Пюи. Это было уж слишком! Гастингс от возмущения едва не обвинил молодого рыцаря в притворстве, но настолько был поражен тем, что юноша не смог даже вспомнить имени самого Папы, что задумался: неужели он и впрямь столь плох? Но при этом рыцарь знал, что Англией правит король Стефан, и как ребенок обрадовался, когда выяснилось, что ему известно о противоборстве Стефана и анжуйского клана, который ранее возглавляла императрица Матильда, а ныне борьбу за власть продолжает ее сын Генрих, носящий прозвище Плантагенет.

Да, с таким подопечным было непросто. Оставалось только надеяться, что рано или поздно он все вспомнит… либо удастся подловить его на притворстве. Кроме всего прочего, комтур обратил внимание на то, что Артура ле Бретона восхитило сообщение о его победе на лондонском турнире.

— Неужели? — просиял молодой рыцарь, узнав, что ему удалось отличиться на ристалище. И даже подмигнул комтуру. — А я, оказывается, хорош!

И все же, как ни интересовал Гастингса этот загадочный рыцарь, он не мог уделять ему достаточно внимания, поскольку в основном был поглощен делами доставшегося ордену гронвудского наследства. Нужно было решить, где во владениях барона использовать своих представителей, а где оставить людей, служивших при Эдгаре; еще следовало выделить определенную сумму на содержание леди Милдрэд. А едва справившись с этим, Гастингс с головой ушел в дела по отправке тамплиеров в Святую землю, выбирал им лошадей, что было весьма существенно, так как в Палестине у храмовников постоянно ощущалась их нехватка, а также ездил к морю, чтобы контролировать подготовку к отбытию кораблей. Ранее в этих делах Гастингсу всегда помогал деловой и практичный Эдгар Армстронг, и теперь комтур весьма сильно ощущал, какого ценного помощника и советника он потерял. Теперь все лежало на нем одном, и он, загруженный делами и заботами, не имел возможности лишний раз заглянуть к странному госпитальеру. И все же он счел, что у него уже достаточно сведений, чтобы написать о пребывающем под его попечительством рыцаре командору ордена Осто де Сент-Омеру.

Тем временем Артур постепенно шел на поправку. Он начал вставать и начал приобщаться к жизни в комтурии. Как и иные, он шел с утра в часовню и молился, и если о своей прошлой жизни он так и не вспомнил, то молитвы и псалмы возникли в его памяти моментально. Вообще, многие навыки и былые привычки остались при нем: его грамотность, знание языков, желание шутить. Душа же Артура была как чистый лист, как невспаханное поле. Как правило, истина рождается от первого впечатления, поэтому для него истиной становилось все, что ему сообщали: он — рыцарь, его имя — Артур ле Бретон, некогда он состоял в братстве ордена госпитальеров. Все остальное воспринималось им из настоящего. А настоящим для Артура стала жизнь в комтурии храмовников.

Обычно рыцари в комтурии вставали к заутрене, едва начинало светать. При этом им разрешалось петь сидя псалмы, только наиболее ревностные братья — а таких было немало — стояли всю службу коленопреклоненными. Но когда пели Gloria Patri [48], все поднимались и кланялись алтарю, а слабые и больные склоняли головы. Немало молитв рыцари возносили Святой Деве, которую особо почитали, называя духовной дамой ордена. Молились также за души погибших собратьев, причем Артур всегда отмечал в списке произносимых имен Эдгара Гронвудского. В такие минуты он особенно волновался, так как понимал, что там, где в его памяти царят тьма и пустота, этот человек должен был играть какую-то значимую роль.

После молитвы рыцари отправлялись в трапезную. Это был низкий сводчатый зал, причем весьма длинный, чтобы вместить всех, кто жил в комтурии: самих рыцарей, священников-капелланов, сержантов-воинов, не имевших рыцарского звания, а также оруженосцев и так называемых сервиентов, мирян из простонародья, каким надлежало выполнять работу во благо ордена: кузнецов, шорников, поваров. И это не считая обязательных четверых нищих, каких рыцари приглашали с улицы и кормили за своим столом. А кормили в комтурии довольно прилично: несколько смен блюд, мясо, много рыбы, свежий хлеб и весьма неплохое вино. Вкушать пищу полагалось неспешно и аккуратно, и хотя разговоры за столом запрещались, все равно в зале стоял небольшой гомон, когда тот или иной из присутствующих начинал что-то негромко говорить соседу. Так, некий рыцарь однажды поведал Артуру, что, хотя тамплиерские комтурии по сути являются некими перевалочными пунктами, где рыцарей готовят к отправлению в Святую землю, Колчестерская комтурия столь большая и значительная, что ей скоро присвоят звание прецептории, то есть Дома ордена, где рыцари смогут проживать до конца своих дней. Одно плохо: в комтуриях обычно обитают молодые и полные сил рыцари, а прецептории все больше полнятся стариками, которые дают советы, распоряжаются имуществом и ведут хозяйство, но уже не упражняются с оружием и не грезят о подвигах в Палестине.

То, что в комтурии о Палестине грезили все, Артур вскоре убедился. В основном разговоры велись о Святой земле, а устремления сводились к тому, чтобы стать рыцарем Храма и сражаться за веру. Воины хотели быть достойными той миссии, какая им полагалась, и много времени проводили с оружием: метали копья, сражались на мечах, ловили выпады щитами, отчего вокруг стоял страшный грохот, учились наносить удары булавой, этим страшным оружием, против которого не спасала даже кольчуга из мелких колец, способная выдержать режущий удар меча. Подобные учения происходили в комтурии постоянно, ибо тут готовили воинов, каким надлежало стать лучшими в Европе. Обучавшие молодежь опытные рыцари не давали ученикам спуску, заставляли отрабатывать навыки сначала с деревянным оружием, потом затупленным, но все равно оставлявшим на теле глубокие ссадины и синяки. Причем учителя нещадно лупили по ногам тех, кто мешкал или не сражался без должного усердия. Над плацем то и дело звучали окрики:

— Кистью работай, кистью!

— Закрылись щитом. Вы что, хотите, чтобы неверные отрубили вам голову своей кривой саблей?

Наблюдая за воинскими учениями, Артур невольно оживлялся. Его так и тянуло взять в руки копье или огромную палицу и тоже поучаствовать в поединке. Уже наступила осень, юноша считал, что он вполне окреп, но когда однажды вышел на плац, то тут же как из-под земли появился брат Годвин и потребовал, чтобы его подопечного не допускали к упражнениям. Пришлось подчиниться. Ибо каковы бы ни были тамплиеры, как бы ни любили потребовать за столом лишний бокал или устраивали над приятелями не совсем доброжелательные розыгрыши, они твердо знали, что дисциплина и послушание — закон для них. И пусть Артур не был полноправным членом братства, он тоже обязан был подчиняться данному уставу.

В итоге он нашел себе занятие, начав изготавливать стрелы. Проверял, насколько хороши заготовки для стрел, прикладывал их к тетиве, потом начинал очищать их от коры, отчего земля вокруг него вся была в завитых в тонкие колечки стружках. Когда же все было готово, он украшал стрелы коротким стриженым пером, причем работал с такой сноровкой, что принимавший у него работу сержант невольно полюбопытствовал: откуда у рыцаря-мечника такое умение? Неожиданно для себя Артур ответил:

— Меня обучили этому валлийцы.

Сержант только кивнул, а вот Артур неожиданно замер и едва не порезался. Разве он бывал в Уэльсе? И понял: да, бывал. Даже вспомнил горные вершины далекой страны, зеленые склоны подъема на гору Сноудон. Это потрясло Артура, он оставил работу, пошел в пустующую в этот час церковь и долго молился. Обычно он старался не выказывать, как его угнетало отсутствие памяти. Но на самом деле Артур самому себе казался ущербным. Юноша чувствовал растерянность, его донимало тревожное беспокойство, создававшее ощущение, что в прошлом случилось нечто страшное, и он опасался вспомнить его. И это было самым тяжелым, самым изматывающим. Он скрывал перед другими свое состояние, ему было стыдно за свое недомогание, он не хотел отличаться от других, сильных и здоровых парней. И когда раздался звон колокола, сзывающий тамплиеров к очередной молитве, Артур постарался взять себя в руки, ничем не выдав владевшего им волнения.

Молитвы в комтурии были обязательны, как и в любом монастыре. В жизни рыцарей-монахов подготовка к войне чередовалась воззванием к Небесам. Их вера была искренней и непримиримой. Они жили в надежде, что посвятят себя благородной цели, ибо верили, что зло — а зло в их глазах представляли собой иноверцы — должно быть покорено силой оружия.

Но для этого надо быть достойными своей высокой миссии. Поэтому, кроме того что храмовники жили идеей войны, они старались стать лучшими христианами и в мирной жизни. Так, например, они полностью привели в порядок окрестные дороги, причем отказались брать с них пошлину с проезжих — беспрецедентный случай в то время. По уставу они помогали беднякам в округе и обязательно подкармливали ищущих приюта нищих. Они строили церкви, полностью оплачивая работу поденщиков, и заботились, чтобы те жили в сносных условиях. А еще они опекали подкидышей, поэтому бедные женщины довольно часто оставляли у ворот комтурии своих нежеланных детей. И если девочек тамплиеры просто отправляли в какой-то приют, то из мальчиков сызмальства готовили будущих воинов. И это не считая их покровительства торговле, ибо даже когда на дорогах было неспокойно, купцы могли не опасаться путешествовать во владениях тамплиеров. Несмотря на все это, храмовников недолюбливали. Их считали излишне замкнутыми, гордыми, смотрящими свысока на простых мирян. Но рыцарям до этого не было дела. Их учили одному: их цель — воевать за Господа, прославлять Деву Марию, заступаться за веру и подчиняться одному только Папе и вышестоящим тамплиерам.

Артуру неожиданно понравилось жить в этом сугубо мужском военизированном мире. И главное — ему тут не приходилось скучать. Тамплиеры не допускали праздности; их день был расписан и загружен так, что деятельному и толковому человеку тут всегда было чем заняться, а Артур таковым и был. И если брат Годвин по-прежнему не допускал его к воинским упражнениям, то сенешаль комтурии был просто в восторге, когда понял, что Артур обучен грамоте. Госпитальер помогал ему со счетами, писал послания, исправлял ошибки в его документах. Они прекрасно ладили, и когда комтур Гастингс вернулся из очередной поездки, сенешаль на первом же собрании капитула отметил заслуги шедшего на поправку рыцаря.

Гастингс ничего не сказал. Но позже пригласил иоаннита к себе для приватной беседы.

Небольшой покой Ричарда Гастингса был аскетически прост: голые каменные полы, небольшое окошко под сводом и темное распятие на побеленной стене. Из мебели — топчан, покрытый светлыми овчинами, и пара табуретов. Комтур опустился на один из них, указав госпитальеру на второй.

— Я навел о вас справки, сэр Артур, и теперь мне многое стало понятно.

Артур ответил в своей обычной беспечной манере:

— Тогда вы счастливее меня, ибо я по-прежнему пребываю в неведении. Может, потешите рассказом обо мне, таком непонятном?

— Вас изгнали из братства ордена Святого Иоанна, — с ходу заявил комтур.

Артур молчал. Подумал, что, наверное, надо огорчиться. Изгнание из ордена не повод для радости, но, тем не менее, он прижился у тамплиеров и считал, что ему повезло. Поэтому и сказал:

— Тогда, может, вы рассмотрите мое прошение о приеме в орден Храма? Поверьте, я неплох. И госпитальеры еще будут кусать локти, что послали подальше такого славного парня, как я.

Гастингс, опешив, не смог вымолвить и слова. До чего же этот плут самонадеян! Но мысль принять Артура ле Бретона в орден Храма неожиданно пришлась Гастингсу по душе. Но вначале с ним следовало разобраться.

И он поведал, о чем ему написали в ответ на просьбу сообщить о прошлом госпитальера.

— Я знаю, что вы родом из Бретани, что при вступлении в орден вы внесли значительный пассагий [49], что ваше происхождение было признано безупречным и после срока послушничества вы надели черный с крестом плащ иоаннита. Причем были в ордене на хорошем счету и вас даже отличила покровительствующая госпитальерам императрица Матильда. Именно она приказала вам выполнить для нее некое поручение. В чем оно состояло, нам не удалось узнать.

Гастингс умолк, ожидая, что рыцарь хоть что-то скажет, но он молчал. Тогда комтур продолжил, заметив, что Артур ле Бретон не справился с порученным ему делом. Там все как-то туманно, но его долгое время искали, и не только собратья по ордену, но и иные лорды, уже тут, в Англии. Ибо госпитальер оставил все дела, исчез… Правда, перед исчезновением он успел отличиться на турнире в Лондоне, и это свидетельствовало о том, что иоаннит бросил свое служение ордену ради удовольствий мирской жизни. А потом он обосновался у Эдгара Гронвудского. Об этом никто не знал до момента, пока замок барона не был захвачен принцем Юстасом, который тоже хотел разыскать беглого госпитальера и которому сообщили, что Артур ле Бретон погиб.

— Так что отныне вы просто исчезли для всех, молодой человек. Более того, вы исчезли для самого себя. И только я и мои собратья в лондонском Темпле ведают о вашем местонахождении.

— Творец небесный… — тихо выдохнул Артур. — Я словно умер… и родился заново. И что же теперь вы намерены предпринять? Отдать меня на суд госпитальерам?

Сэр Ричард смолчал. Он не спешил сообщать, что ему приказано привезти оного Артура ле Бретона в Лондон, где старшие братья решат его участь.

Гастингс отпустил рыцаря, предупредив, чтобы тот не вздумал скрыться.

— С чего бы это? — несколько резко отозвался бывший госпитальер. — Я словно новорожденный, не знаю, куда идти, как жить, не знаю, откуда я и к кому мне обратиться. Меня ищут, и, похоже, это не сулит мне добра. Единственное место, где я могу обитать, — это комтурия ордена. Так что я не убегу. А моя просьба о вступлении в ваш орден все еще остается в силе. Конечно, мой пассагий в руках иоаннитов и мне нечего вам предложить в качестве взноса, кроме своих способностей и своей жизни. И если вы примете меня… Клянусь, вы не пожалеете!

Но вот наконец настал день, когда большой отряд конников под пение псалмов, с развевающимся над головами бело-черным знаменем ордена выехал из ворот комтурии.

Артур уныло наблюдал за ними, стоя на стене. Ему было тоскливо. Казалось, вместе с этими веселыми и воодушевленными рыцарями из Дома ордена уходит настоящая жизнь, в то время как он остается тут, с пожилыми тамплиерами и новичками, каких посчитали еще непригодными для сражений во славу Господа.

Зато теперь Артур мог предаваться воинским упражнениям сколько угодно. Его никто не сдерживал, даже брат Годвин нашел, что он совершенно поправился, но и достойных противников для Артура нынче в комтурии не оказалось. Приходилось сражаться с многоруким деревянным истуканом. Наносишь удар по верхней, отходящей от деревянного ствола перекладине, стараешься увернуться от несущейся на тебя при повороте поперечной дубины, подпрыгиваешь, чтобы тебя не задела по ногам самая низкая из перекладин. Для тренировки ловкости весьма неплохое приспособление, но больше подходящее для новичков. Что до Артура, то он ощутил себя воином, едва взял в руки оружие и надел длинную простеганную куртку. Причем он выказывал такую ловкость, что его вскоре приставили обучать новичков. Ричард Гастингс порой наблюдал за бывшим госпитальером, работавшим с ними, как он учил их орудовать в бою двумя мечами: один должен использоваться в качестве наступательного оружия, второй — парировать удары. Вот тогда комтур догадался, в чем кроется причина того, что у госпитальера небольшая мозоль от ношения щита: видать, он предпочитает работать обеими руками. И сколько ловкости! А ведь и двух месяцев не прошло, как был взят Гронвуд и юношу привезли в беспамятстве. Теперь же он полностью поправился и даже его волосы, остриженные при обработке раны, успели отрасти.

А еще Гастингс отметил, что ему приятно наблюдать за привлекательным и ловким рыцарем. Артур, гибкий и стройный, исполненный некой тревожной красоты, был словно услада для глаз. Поэтому не диво, что этого парня выделила из толпы поклонников Милдрэд Гронвудская. И должна была выйти за него замуж. Так бы и случилось, если бы не вмешался Юстас. А вот Артур за все это время даже не вспомнил гронвудскую красавицу. Забыл? Или притворяется? Гастингс представил синеглазую леди из Гронвуда и решил, что вряд ли мужчина сможет забыть такую, как она. Если, конечно, не амнезия. Комтур наконец-то запомнил это сложное, непривычное для него слово. Но с этим еще должны были разобраться старшие братья в Лондоне.

В Лондон они отправлялись в начале октября. Перед отъездом комтур вызвал к себе молодого рыцаря и отдал ему восточную кольчугу тонкой работы.

— Бери, это твоя. Она была на тебе, когда тебя ранили.

Артур внимательно оглядел переливающуюся мелкими кольцами плотную кольчугу, примерил и остался более чем доволен. Гастингс сказал рыцарю, что если все обойдется благополучно, то есть надежда, что его и впрямь могут принять в ряды тамплиеров. При этом сэр Ричард словно в некоем смущении добавил, что Артуру следует избавиться от алмазного крестика. Рыцари ордена не должны иметь личного имущества, и такое украшение не подобает тамплиеру.

— Но ведь я им еще не стал, — отозвался юноша, и лицо его посуровело.

Он сам не мог объяснить, что для него означает этот сверкающий крестик. Но казалось, что это украшение, возможно, послужит какой-то отгадкой его темного прошлого. Что он пережил? Кем был? Отчего это ощущение, что он должен вспомнить что-то важное? Но память таила от него былые события, казалось, что он и не жил до того, как очнулся в комтурии. Даже не ведал, сколько ему лет. Знал только, что он бывший госпитальер Артур ле Бретон, который гостил в замке Гронвуд-Кастл. Так ему поведали. Когда же он пытался что-то вспомнить… то чувствовал такую тревогу и напряжение, что самому от этого становилось невыносимо, и Артур начинал гнать мысли о прошлом.

Глава 11

В Лондон тамплиеры из Колчестера прибыли хмурым октябрьским днем; погода стояла промозглая, непрерывно сеял мелкий дождь, и в его пелене все казалось зыбким и расплывчатым.

Артур ехал в середине отряда, испытывая странное ощущение: как будто видишь все впервые, но в то же время узнаешь привычные места. Так, Артуру показалась знакомой островерхая башенка над Олдгетскими воротами Сити, не поразила, как иных приезжих, громада неприступного Тауэра — словно он уже не единожды видел эту мощную цитадель и привык к ее виду. При переезде через город он узнавал ряды домов в Чипсайде и на Флит-стрит, даже видневшаяся сквозь перекладины строительных лесов квадратная башня собора Сент-Пол выглядела так, будто он разглядывал ее еще вчера. Так казалось…

Артур старался отвлечься, думать о том, что его ожидает в лондонском Темпле. Конечно, опять станут расспрашивать о том, что он никак не может вспомнить, будут подозревать и многозначительно переглядываться. А ему придется пояснять, что все это из-за потери памяти. Сама ситуация, в которой он оказался, уже начала выводить Артура из себя. Будучи сильным, уверенным в себе человеком, он воспринимал свой недуг как позорный, тем более когда его болезнь обсуждалась прилюдно. Ладно, придется потерпеть. В конце концов, ему нетрудно доказать, что он никакой не бродяга, а умелый и достойный рыцарь!

Ричард Гастингс украдкой наблюдал за своим протеже. Он видел, что бывший госпитальер взволнован, и стал рассказывать ему о новой церкви Темпла, мимо которой они как раз проезжали. Комтур пояснил, что ее возвели в виде округлой ротонды, дабы это напоминало братьям о Храме Соломона в Иерусалиме, в честь которого они и получили свое название [50]. Еще сэр Ричард поведал о командоре лондонского Темпла, Осто де Сент-Омере. Гастингс сказал, какой это мудрый и уважаемый рыцарь, какой отменный организатор и одновременно ловкий делец, ухитрившийся выкупить для ордена земли в Лондоне от Западных ворот Сити до Олдвича. И теперь даже сами лондонцы называют это место не иначе как Темпл-Бар — застава тамплиеров.

Так, беседуя, они миновали новый Темпл и подъехали к лондонской прецептории в Холборне. Их впустили через ворота внутрь, и командор Осто де Сент-Омер самолично приветствовал их у крыльца. Причем его суровое, аскетически худое и замкнутое лицо неожиданно показалось Артуру знакомым. Да и сэр Осто на какое-то время задержал взгляд на Артуре, и его белесые брови приподнялись к ободу его высокой светлой шапочки.

— Бог вам в помощь, братья! — обратился командор к вновь прибывшим.

— Помоги и вам Господь! — отозвались они.

— Вы проделали долгий путь в ненастье. Входите же и отдыхайте. Вы сейчас прочитаете «Отче наш», а я побеседую с вами завтра, после того как вы встретитесь со своим ангелом-хранителем.

Артур уже научился понимать особые обороты в речах тамплиеров: так, «прочитать “Отче наш”» у них означало перекусить, когда обязательно перед приемом пищи читается упомянутая молитва, а «встреча с ангелом-хранителем» на их языке означала сон. И все это после долгого пути верхом было весьма кстати. Пусть устав тамплиеров и строг, но о членах своего братства они заботились.

С этими мыслями Артур уже хотел войти вслед за другими, когда сэр Осто неожиданно удержал его.

— Так это ты?

— Я, — усмехнулся Артур и даже приосанился.

И тут же рядом возник Ричард Гастингс, напомнил, что писал ранее о новобранце, который надеется стать полноправным членом братства. Командор только кивнул. Но пока Артур поднимался по ступенькам, он ощущал на себе его пристальный взгляд.

Однако ни в этот, ни в другие дни его не тревожили, и, казалось, Осто де Сент-Омер просто забыл о его существовании.

Хотя Артур не был членом братства храмовников, он, как и иные проживающие в прецептории, не имел права выходить за ее пределы. Считалось, что постоянное общение в замкнутом мирке прецептории сближает ее членов. Но все было не так-то просто. И если в комтурии Колчестера, где под руководством Гастингса жили в основном мелкопоместные рыцари, между храмовниками складывались вполне приятельские отношения, то в Темпле, где обосновались младшие сыновья знатных фамилий, собиравшиеся стать членами ордена, явно преобладала некая клановая спесь. Высокородные отпрыски старались держаться особняком, свысока взирали на сержантов и капелланов и уж совсем надменно вели себя с прибывшими со стороны новичками. Артур вызвал к себе особый интерес уже потому, что, несмотря на правила устава не болтать, весть о том, что он потерял память, распространилась мгновенно. Артур стал замечать, как за ним наблюдают, перешептываются, посмеиваются втихомолку. Он был словно некое чудо, если не сказать хуже — страдал изъяном, по поводу которого многие не прочь были позубоскалить. Поначалу юноша старался не придавать этому значения, но его показное равнодушие не устраивало остальных, и постепенно шутки становились все грубее, его все чаще задевали, по сути травили, пока он однажды не вышел из себя и показал, что не позволит измываться над собой. Артур поколотил обидчиков, и за это его посадили на пару дней в карцер, где у него было время поразмыслить о том, что если уж он решил стать тамплиером, то в будущем стоит вести себя более хладнокровно. К тому же его успехи на плацу, его грамотность и манеры говорили сами за себя, и он мог быть в числе первых посвященных в братство, если научится сдерживаться. Ведь в прецептории знали, что вскоре в Святую землю будет отправлен новый отряд, и Артур надеялся попасть в число новобранцев. По крайней мере, Ричард Гастингс обещал похлопотать за него.

В день Святого Галуса [51]было назначено собрание капитула, на котором сэру Ричарду Гастингсу предложили стать сенешалем лондонского Темпла, а после торжественных поздравлений присутствующие обсудили вопрос о делах в Палестине. Осто де Сент-Омер поведал, что после плачевных результатов второго крестового похода в Святую землю, несмотря на более-менее стабильную обстановку, все большее влияние приобретает некто Hyp ад-Дин [52], который ведет с христианами непрестанные войны. Поэтому они должны откликнуться на просьбы собратьев из Святой земли и послать им подмогу; причем следует поспешить, не обращая внимания на штормящее море, ибо корабли тамплиеров уже проверены, у них есть опытные лоцманы и…

Ричард Гастингс вдруг заметил, что невнимательно слушает командора. В том, что лондонский Темпл поможет собратьям, он и не сомневался. Другое дело, что Гастингсу было обидно, что, обсуждая кандидатуры отправляемых в Палестину рыцарей, Осто де Сент-Омер не упомянул об Артуре ле Бретоне. Конечно, бывший госпитальер недавно невыгодно отличился и одно время сидел в карцере, однако, если разобраться, он не был зачинщиком, и Осто наверняка об этом знает, поскольку кроме госпитальера наказал и иных участников той потасовки. Артур смог проявить себя даже в этой драке — он один отбивался шестом от доброго десятка наседавших на него крепких и рьяных молодцов. И разве это не указывало на то, как много пользы принес бы бывший госпитальер, когда придет время сразиться с неверными?

Вот о чем думал новый сенешаль лондонского Темпла, но молчал: дисциплина в ордене требовала смирения. Что, однако, не помешало Гастингсу переговорить с Осто де Сент-Омером позже, когда тот наблюдал с галереи за конными рыцарями, затеявшими игру в шикан [53].

Сэр Ричард встал рядом с командором и тоже какое-то время следил за игрой. Ибо там, среди гонявших шестами толстый, свалянный из шерсти мяч конников, был и его подопечный Артур ле Бретон. Работая коленями и удилами, молодой рыцарь направлял лошадь туда, куда только отбили мяч, успевал доскакать едва ли не первым, но если его нагоняли, то не спешил смешаться с массой сталкивающихся и теснивших друг друга всадников, а выжидал удобный случай, когда мяч оказывался в стороне, и тогда ловко поддевал его шестом, направляя в нужную сторону.

— Кажется, мой Артур неплохо справляется, — заметил Гастингс. — Вы не находите, друг мой?

Командор медленно кивнул, не сводя взора с поля для игры в шикан, сейчас более похожее на раскисшее болото из-за ливших уже который день дождей. Из-за этого и лошади, и всадники были мокрыми и сплошь заляпанными грязью. И все же подобная конная забава в прецептории приветствовалась: рыцари приобретали необходимую сноровку в управлении лошадьми, учились оценивать положение противников, а заодно и расходовали так свой пыл, чтобы быть более хладнокровными в повседневной жизни и общении.

Осто де Сент-Омер медленно повернулся к Гастингсу.

— Похоже, вы даже не заметили, что назвали этого рыцаря «мой Артур». Я давно заметил, что вы излишне сильно привязались к госпитальеру.

Гастингс смутился, но стал уверять, что его расположение к бывшему рыцарю ордена Святого Иоанна основано на том, что он оценил его как способного воина, который может принести немало пользы и славы ордену Храма.

— А вы, Осто, словно игнорируете его. Мне это непонятно. Получается, что мои рекомендации этому парню ничего не значат для вас?

— Просто я вижу все несколько иначе, чем вы, Ричард, — ответил командор и опять посмотрел в сторону играющих всадников. — К примеру, вы не заметили, что манера Артура ле Бретона ездить верхом более схожа с хорошо заученными навыками, а не происходит естественно, как у тех, кто вырос в седле. Знаете, у нас существует поговорка: «Воинами становятся с детства или никогда. Тот, кто не стал воином сызмальства, годится только в священники». И, учитывая грамотность и знание латыни госпитальера, я скорее готов поверить, что его растили для монашеской стези, нежели сражаться в рядах рыцарства. Кто был его отец? Что мы знаем о нем и его роде?

— Но разве… Ведь когда я писал вам о госпитальере, вы уже кое-что разузнали о нем.

Осто де Сент-Омер прищурился, словно раздумывая. Но потом все же поведал своему другу нечто, чего тот еще не знал: оказывается, чтобы проникнуть в иной орден и узнать подноготную об интересующем их человеке, необходимо получить разрешение самого Великого магистра тамплиеров. Однако сейчас орден Храма остался без своего главы. Ибо магистр Эврар де Бар неожиданно снял с себя полномочия, решив стать монахом, а так как его преемника еще не избрали, остались неразрешенными и многие вопросы. В том числе и вопрос о дознании про Артура ле Бретона.

Гастингс задумчиво погладил свою светлую бороду.

— Да, теперь я понял, почему наш Великий магистр не выставил королю Стефану претензии, что тот, вопреки всем законам, разграбил и убил Эдгара Гронвудского, столько сделавшего для нашего братства.

— Но Эдгара Армстронга торжественно погребли в новом Темпле, — несколько сухо произнес командор. — А это великая честь для человека, давно снявшего плащ с крестом. Что вы еще хотели, Ричард? Чтобы орден объявил войну королю Англии или его сыну Юстасу?

— Я хотел бы, чтобы мы позаботились о дочери павшего собрата, — тихо, но твердо сказал Гастингс.

Лицо Осто де Сент-Омера сделалось напряженным. Он заговорил быстро и напористо: насколько ему известно, леди Милдрэд получила полагающееся ей по договору содержание, она ни в чем не нуждается и живет в замке на острове Уайт как датская жена английского принца. Да, они не венчаны, но Юстас заботится о сей леди. Что же касается ее доброго имени, то… И тут Осто перешел почти на шепот, так что сэру Ричарду пришлось склониться к нему. А услышал он странное: принц Юстас, как поговаривают, готов жениться на Милдрэд Гронвудской, и если он сразу не назвал ее своей невестой, то лишь потому, что все еще жива его супруга Констанция. Но французская принцесса не совсем нормальна, и Юстас не поднимает разговор о разводе, поскольку он сейчас в союзе с ее августейшим братом. Но рано или поздно такой вопрос всплывет. И тогда Юстас сможет жениться на женщине, которая является потомком прежних саксонских королей и которая достаточно высокородна, чтобы стать королевой. Должны ли тамплиеры стремиться вырвать девушку из рук наследника короны, когда перед ней открывается такое будущее? Уж по крайней мере никто из поступивших на службу к Юстасу саксонских танов не видит ничего дурного в том, что Милдрэд стала невенчанной женой принца, как некогда прославленная Эдит Лебединая Шея [54]. Даже то, что Юстас захватил Гронвуд, не кажется саксам преступлением, если Эдгар, как повсюду объявлено, хотел податься к чуждым в Англии анжуйцам.

— Вы не согласны с моими доводами, сэр? — произнес командор, видя, что Гастингс понуро молчит.

Сэр Ричард вздохнул.

— Мне все это не кажется исполненным чести и рыцарских идеалов.

И опять Осто де Сент-Омер сощурился, холодно и недобро. Сказал, что его собрат забывает о том, что они живут не в идеальном мире, что тут на многое надо смотреть иначе, чем учат заповеди Христовы и законы высокого рыцарства. Но они, воины ордена Храма, должны оставаться в силе, чтобы продолжать свою миссию. И для этого — что бы ни мнил его друг о высоких идеалах — следует быть богатым. Войны требуют немало денег, которых всегда не хватает. И оказавшееся в их руках богатство Эдгара послужит подспорьем для их нужд. И уж если Гастингс так переживает за дочь Эдгара, он может не сомневаться: даже если ее брак с Юстасом не состоится, тамплиеры сохранят и приумножат ее наследство, какое сия леди передаст мужу, или все достанется бастарду, какого леди Милдрэд родит от его высочества, — и такое ведь возможно. Так что, как бы ни сложилась судьба самой гронвудской леди, род конфратера Эдгара Армстронга в убытке не останется.

Осто де Сент-Омеру казалось, что он говорит разумные вещи, но его друг оставался подавленным. Тогда командор решился отвлечь его иной темой.

— Дабы вы не забивали себе голову мыслями о судьбе саксонки, я вам сообщу нечто касающееся вашего любимчика Артура. Честно говоря, у нас есть серьезные подозрения, что он никакой не Артур ле Бретон.

Это и впрямь отвлекло Гастингса.

— Как же так? Вы ведь писали мне, что такой рыцарь значился среди госпитальеров.

— Друг мой, — Осто положил ему руку на плечо, — вы забываете, что у нашего братства везде есть свои люди. И они действительно получили задание связаться с домами иоаннитов и вызнать все о рыцаре ле Бретоне. Так нам удалось выяснить нечто странное: оказывается, упомянутому рыцарю сейчас должно быть по меньшей мере за тридцать, он успел побывать в Святой земле и даже одно время находился в плену у мусульман, которые его жестоко пытали. Ответьте теперь, есть ли на теле вашего подопечного следы каленого железа? Похож ли он на человека, который прожил большую половину жизни?

Гастингс был поражен. Но в этот момент их отвлекли крики на поле игры. Оказалось, одна из команд одержала победу, судивший поло коннетабль отметил это и велел усталым и измазанным грязью соперникам прекратить игру и отвести лошадей в стойла. Но пока что радостные рыцари-победители, сблизившись на лошадях и не обращая внимания на холодный дождь, весело обнимались, хлопая друг друга по плечам. Среди них был и Артур — радостный, возбужденный, сияющий. И привлекательный настолько, что даже в грязи был исполнен некой тревожной красоты. Это трудно было не заметить, это выделяло его среди других.

Осто де Сент-Омер сказал:

— Кто бы ни был этот парень, я признаю, что он обращает на себя внимание. Недаром его выделила среди прочих леди Милдрэд Гронвудская. Сейчас-то их уже ничто не может связывать, но есть и иные дамы, каких может привлечь его приятная наружность. Но один из наших обетов — это целомудрие. У меня же нет уверенности, что этот парень останется верен данному обету, если рядом с ним появится женщина. О, женщины — искусительницы со времен праматери Евы. Как вы думаете, друг мой, почему в нашем ордене так мало привлекательных воинов? Чтобы о них не мечтали дамы, не искушали их. И если этот парень все же госпитальер, то он слишком легко презрел законы братства ради любви. Признаюсь, я сразу узнал его, ибо ранее видел его не только на турнире, но и в церкви Темпла. Вы можете себе представить, чтобы рыцарь-монах назначал свидание в Божьем храме? А ведь я застал этого юношу с Милдрэд Гронвудской именно там. И если я даже выскажусь, что он достоин плаща с крестом, то у меня нет уверенности, что он опять не оставит братство, не устояв перед женщиной.

С этими словами командор величественно удалился, оставив полного смутных раздумий Гастингса в одиночестве.

Внизу Артур как раз передавал измазанный грязью повод лошади конюшему. Оглянувшись, он заметил своего покровителя на верхней галерее, даже хотел помахать ему, но вспомнил, что подобная фамильярность тут не приветствуется, и ограничился поклоном. Именно в этот миг его грубо толкнули. Артур едва удержался на ногах, но обернулся с нарочитой невозмутимостью. Узнал в грубияне одного из тех высокородных молодчиков, с которыми у него уже были неприятности. Даже во время игры этот сильный молодой рыцарь несколько раз грубо наседал на него. Но то было в игре. Сейчас же грубиян стоял прямо перед ним, насмешливо скалился, будучи уверенным в себе, так как за ним стояли трое его так же ухмыляющихся приятелей.

— Что, ле Бретон, не терпится кинуться под крылышко своего колчестерского благодетеля? — Он кивнул в сторону облаченного в белый плащ с алым крестом Гастингса.

Не ответив, Артур хотел отойти, но ему загородил дорогу другой из обидчиков.

— Хочешь смыться? А может, лучше пойдешь к сэру Ричарду и пожалуешься ему на свои ночные страхи? «Не умирай, Гай, не умирай!» — прогнусавил он, будто плакал.

И эти слова вдруг что-то задели в душе Артура. Не думая о последствиях, он резко сгреб крепыша за грудки, прижал к стене. Но тут рядом возник кто-то из старших рыцарей и гневно на них прикрикнул. Артур медленно разжал хватку, пошел прочь через раскисшую и изрытую копытами лошадей площадку. Проклятие! Порой он чувствовал себя тут прокаженным. Даже те, с кем ему удалось подружиться, смотрели на него с неким жалостливым любопытством. И это при том, что командор Осто так красиво говорил на собраниях, что им всем скоро предстоит сражаться плечом к плечу и они должны быть братством, должны быть одной семьей. Как же! Да они скорее бросят не пришедшегося им по нраву на растерзание сарацинам, чем поспешат на выручку. Один из рыцарей-наставников говорил, что в Святой земле все мелочные склоки уже не играют роли, там все по-иному. Но где та Святая земля? И попадет ли он туда когда-нибудь…

Однако в одном Артур нынче был уверен: ему просто необходимо хоть на время покинуть Темпл и побыть одному. Ибо в прецептории он не мог предаться своим мыслям. Шепот за спиной, взгляды, монотонные повторения молитв — все это не давало юноше сосредоточиться. А ведь ему было о чем подумать. О своих странных тревожных снах. Артуру казалось, его ангел-хранитель специально дает ему эти сновидения, чтобы он мог понять, что пережил. Но, увы, краткие сны моментально забывались, едва он открывал глаза. Или это он сам страшился вспомнить, что было в его прошлом?

Артур размышлял об этом, пока мылся и переодевался. Надел простую суконную одежду, коричневого цвета тунику, обшитую бляхами безрукавку — одежда была наподобие той, что носили орденские сержанты. Потом набросил широкий кожаный плащ с капюшоном и решительно направился к воротам. Но там его задержали, и, когда Артур стал настаивать на выходе, на шум явился Ричард Гастингс. Хорошо, что это был он: только у него Артур мог найти поддержку. Однако заговорил юноша несколько резко, стал требовать увольнительную:

— Я еще не ваш человек и не давал обетов ордену! Пусть меня немедленно выпустят!

— Однако ты обязан ордену своим лечением и содержанием, — спокойно возразил Гастингс. — И поверь, это не такое плохое обиталище для бедняги вроде тебя, который не знает, кто он и куда ему идти.

— Проклятие! Теперь и вы станете попрекать меня провалами в памяти? Тогда я уйду куда глаза глядят и больше не вернусь. Ничего, может, это скорее заставит меня вспомнить прошлое.

Ричард Гастингс какое-то время смотрел на молодого рыцаря.

— Возможно, ты и прав. В закрытом мире Темпла ты окружен иными заботами, и тебе некогда углубиться в самосозерцание. Поэтому я разрешаю тебе увольнительную.

И он сделал знак охранникам пропустить его.

Такое отношение смутило и растрогало Артура. Он понял, что у него есть друг и покровитель, к которому он не может проявить неблагодарность. Поэтому и шел, опустив голову, словно под грузом вины. Он почти не замечал, куда идет, машинально переступая через текшие по улицам потоки воды. Мимо сновали какие-то люди, проезжали всадники, и приходилось спешно отходить в сторону, что не спасало от опасности быть забрызганным грязью. Так что когда Артур вышел на широкую Флит-стрит, полы его плаща были заляпаны грязью, а сапоги промокли.

Артур огляделся. Это была одна из самых древних улиц Лондона. Само слово «стрит» брало свое начало от римского via strata — «мощеная дорога». С уходом римлян умение мостить дороги было забыто, однако слово street осталось, приобретя новое значение — «дорога между домами». И это было очень верное название, особенно на богатой Флит-стрит, где по обеим сторонам от проезда высились здания, принадлежавшие самым состоятельным горожанам; причем в них топили и днем, так как над большинством кровель вились многочисленные дымы, указывавшие на наличие печей и каминов: состоятельные лондонцы могли себе позволить обогревать жилища постоянно, в отличие от большинства, экономившего топливо к приходу ночи, когда сырость и холод становились непереносимыми.

Глядя на эти дымы от очагов, Артур вдруг отметил, как сильно промок и озяб. А так как в это время ударили колокола, созывая верующих к службе девятого часа [55], то юноша решил зайти в собор Сент-Пол — там хотя бы можно было укрыться от непрекращающейся мороси.

Однако согреться в соборе вряд ли было возможно. Холод, исходивший от каменных стен и плит, высоких, покрытых строительными лесами сводов и незастекленных окон наверху, проникал повсюду, и его не могло развеять даже множество горевших вдоль нефа свеч. Артур не стал проходить к алтарю и опустился на одну из ближайших пустующих скамей — благо, что в этот час тут было мало прихожан. Отбросив капюшон, он глубоко задумался.

Тот молодчик во дворе прецептории сказал, что он просил некоего Гая не умирать. Итак, Гай. Или Ги по-французски. Похоже, этот человек был ему дорог, раз снился ночами и он просил его не умирать. Юноша знал, что в замке Гронвуд-Кастл, где он гостил, произошла страшная трагедия: хозяин собирался перейти на сторону врагов короля, его пытались захватить, и он погиб. Звали его Эдгар Армстронг — это имя столь часто повторяли при Артуре, что он уже свыкся с ним и оно перестало его волновать. Но вот имя Гай вызвало в душе слишком много откликов.

Погруженный в свои мысли, Артур безотчетно следил за службой. Под сводами раздавалось пение литании, напев был стройный и величавый, и юноша подумал, что это звучание напоминает ему прилив большой волны, которая обрушивается на берег и с тихим журчанием откатывается назад… Это успокаивало. Сейчас он думал о том, почему этот Гай до сих пор не отыскал его. Может, он и впрямь умер? То, что его никто не разыскивал, словно до него никому не было дела, казалось Артуру странным.

И все же кто-то им интересовался. Юноша вдруг почувствовал чье-то пристальное внимание. Он огляделся и неожиданно столкнулся с взглядом сидевшей через проход от него богатой дамы. Она расположилась в тени подле колонны, и проливавшийся в собор свет тусклого дня не давал возможности хорошо разглядеть ее лицо, но отчего-то подумалось, что она очень привлекательна. Может, такое впечатление сложилось из-за того, что дама даже в эту дождливую погоду была очень нарядно одета? На ней был красно-коричневый плащ с большим, отороченным лисой капюшоном, молитвенно сложенные руки были затянуты в узкие алые перчатки, поверх которых мерцали богатые перстни. Рядом с ней сидели две женщины, похоже спутницы, что было неудивительно: в городе женщины никогда не ходят в одиночку. А эта, сразу видно, непростая горожанка.

Заметив, что Артур поглядел в ее сторону, дама слегка кивнула ему. Он не был в этом уверен, так как стоявшие в проходе между скамьями прихожане как раз поднимались с колен и заслонили незнакомку.

Артур вдруг заволновался. Не столько от вида или внимания роскошной дамы, а от мысли, что она могла его узнать. Сердце его забилось, он опустил голову на сложенные руки, заставил себя вслушаться в голос запевавшего очередной псалом певчего.

Монахи на хорах пели:

— Gloria Patri et Filio et Spiritui Sanctо… [56]

Артур, почти не вникая, заученно твердил ответ:

— Sicut erat in principio et nunc et semper et in saecula saeculorum. Amen! [57]

Незнакомка тоже молилась, склонив голову в большом лисьем капюшоне, но потом снова повернулась к Артуру. Ему показалось, что она улыбнулась. И от этого вдруг пришла неожиданная мысль: как же давно он не был с женщиной! В Доме тамплиеров о таком запрещалось даже думать, а плотские желания подавлялись постом, молитвой и многочисленными упражнениями, от которых к вечеру ощущалась ломота во всем теле. Возможно, поэтому братьев и не выпускали за пределы прецептории, дабы они избегали соблазнов. Но вот он тут, и… Артур понял, что соблазн перед ним прямо во плоти. Ибо едва служба окончилась и прихожане направились к выходу, как незнакомка, отослав своих спутниц, направилась к нему.

Высокая, двигавшаяся с некой волнительной грацией, какую не скрывали складки ее широкого плаща, с прекрасным смуглым лицом. Из-под меховой опушки капюшона на ее чело спадали звенья красиво поблескивающих золотом подвесок, да и глаза под черными бровями были цвета золота — прозрачные, желтовато-карие, опушенные невероятно длинными ресницами. Артур с волнением смотрел на ее пухлые губы, которые улыбались и казались такими ласковыми… манящими.

— Здравствуй, Артур, — сказала она, приблизившись к нему.

— Слава Иисусу Христу, миледи, — растерянно отозвался Артур заученным за месяцы среди храмовников приветствием.

На лице незнакомки промелькнуло изумление, да и ее ответное «во веки веков» прозвучало так, словно дама растерялась или не знала, как те