Book: Земля: долгий путь вокруг



Земля: долгий путь вокруг

Юэн Макгрегор

Чарли Бурман

при участии Роберта Ухлига

Земля: долгий путь вокруг

Моей сестре Телш, чье присутствие я ощущал на протяжении всего путешествия и память о которой все еще живет.

Чарли Бурман

Моей жене Ив и нашим детям Кларе и Эстер.

Юэн Макгрегор

Земля: долгий путь вокруг

1. Долгая дорога домой: Магадан

Юэн: В самый последний день перед отъездом я спустился в порт. Лег я накануне поздно и поэтому завтракал в одиночестве, а затем отправился на прогулку. Я хотел дойти до океана — надо ведь было увидеть Тихий океан. Не зная дороги, я петлял по сопке вниз, минуя многочисленные ряды домов, кивая, улыбаясь и махая рукой прохожим, и наконец добрался до побережья. Я достал фотоаппарат и сделал снимок. Вот он: далекий сибирский город Магадан. Место, о котором я мечтал и думал два года, город, который казался мне недосягаемым и мифическим. И когда мы начали долгое путешествие домой, мне захотелось запечатлеть Магадан, образно говоря, подержать в руках и увезти его частичку с собой.

Я отправился дальше. Тропа вывела меня на пляж. Хотя на календаре было уже 30 июня, сегодня выдался первый день, когда над Магаданом сияло солнце. Всего только три недели назад шел снег. Но в тот день воздух был теплым и мягким, а небо безоблачно голубым. Женщины облачились в бикини, по песку голышом бегали маленькие дети. Местные жители отдыхали всей семьей: устраивали пикники, жарили шашлыки. Я шел мимо них, вдоль всего берега, пока не увидел порт. Я взобрался на пристань и уселся на грибообразный кнехт. Ко мне подошла немецкая овчарка и устроилась рядом. Я погладил ее по голове, устремил взгляд в океан и вернулся в мыслях в тот день, когда мы с Чарли сидели в маленькой мастерской на западе Лондона и мечтали о путешествиях. Тогда мы просто хотели добраться от Лондона до Магадана. Мы разложили перед собой карты и наметили маршрут, наивно прикинув, сколько километров можем преодолеть за день, совершенно не располагая сведениями о состоянии дорог. Мы наметили маршрут для своих мотоциклов: с запада на восток, через два континента, от Атлантического океана к Тихому, по возможности везде строго по прямой. А ведь опытные путешественники предупреждали нас, говоря, что наши расчеты чересчур оптимистичны и что мы даже не предполагаем, во что ввязываемся. Я никогда не ездил по бездорожью, а Чарли почти не приходилось ночевать в палатках. Люди знающие были уверены, что из нашей затеи ровным счетом ничего не выйдет. И, тем не менее, мы все-таки здесь, в Магадане, так далеко от дома, на другом конце земного шара, и мы добрались до конечной цели путешествия на день раньше намеченного срока.

Я вспомнил, что случилось с нами в Монголии приблизительно месяц тому назад. День был в самом разгаре, мы ехали по чудесной долине. Я свернул на обочину и слез с мотоцикла. Чарли, ехавший впереди, тоже остановился. Он развернулся и направился ко мне, недоумевая, почему мы остановились. Заправляться не надо, обедать вроде рановато, так в чем же дело?

Я отошел в сторону. Мне не хотелось объяснять Чарли, что я остановился потому, что мы чуть не проехали то самое место. Место, о котором я столько мечтал. Место, которое мы рисовали в своем воображении задолго до того, как выехали из Лондона. Место, где прохладная река несет свои прозрачные воды, а поблизости есть поле, на котором можно разбить лагерь. Место, где мы мечтали остановиться в жаркий полдень, чтобы охладить в реке утомленные ноги и поудить рыбу, которую вечером под усеянным звездами небом сами приготовили бы на костре.

Я увидел эту реку полчаса назад. И у меня не возникло никаких сомнений, что это и было именно то самое место. Прекрасная широкая прозрачная река, и никого на сотни миль вокруг. Однако мы спокойно проезжаем мимо.

Я посидел еще минут пять, желая всего лишь оглядеть окружающую местность. Ту красоту, на осмотр которой нам так часто не хватало времени — ведь мы всячески стремились придерживаться намеченного графика.

Затем мы вернулись к мотоциклам и двинулись дальше. Спустя несколько недель мы добрались до первой большой сибирской реки. Она оказалась слишком широкой, слишком быстрой и слишком глубокой, чтобы через нее можно было перебраться на мотоциклах. Мост здесь раньше имелся, но он давно обрушился. Я подозревал, что Чарли сильно разозлится из-за вынужденной задержки. Ничего подобного: мой друг оказался в своей стихии. Он знал, что какой-нибудь выход всегда найдется. Ведь путешествие как раз и состоит именно из таких непредвиденных случайностей. Ничего страшного, когда переберемся через реку, тогда и переберемся.

И вот теперь я понял: на самом деле не имело значения, что мы не остановились тогда в Монголии, у прохладной и быстрой речки. Ведь как раз подобные изъяны и несоответствия и придавали нашему путешествию совершенство. Не исключено, что мы вообще не добрались бы до Магадана, не гори мы тогда желанием двигаться без остановок. В конце концов, река никуда не денется. А теперь, зная, что она там есть, я всегда смогу туда вернуться.

2. Укрощение мотоцикла

Юэн: Каждое путешествие, как известно, начинается с первого шага. В нашем случае шаг этот был сделан восемь лет назад. В один прекрасный день Чарли подошел ко мне в заведении «У Кейси» (пивной, более походившей на чью-нибудь гостиную, нежели на бар), это в Сиксмайлбридже в графстве Клэр. Бодро и обаятельно улыбнувшись, он сразу взял быка за рога, заявив:

— Я знаю, ты любишь ездить на мотоцикле.

— Ну, вообще-то, да, — ответил я нерешительно, несколько смущенный напором этого общительного длинноволосого незнакомца.

Мы оба тогда со своими женами и дочерьми временно переселились в Ирландию, где жили в небольших домиках на месте натурных съемок «Поцелуя змея». Этот фильм я всегда буду вспоминать с особой теплотой. Славное было время — мы постоянно устраивали вечеринки и вели за выпивкой беседы, обсуждая мотоциклы. Мы с Чарли познакомились вечером накануне первого дня съемок, и, хотя мы этого тогда еще не знали, у нас оказалось много общего. Мы оба были женаты и имели грудных дочерей, мы оба уже какое-то время были успешными актерами, и впереди нам предстояли недели тесного сотрудничества. Нам было о чем поговорить и помимо мотоциклов, однако Чарли обладает особым даром: не тратя понапрасну времени на общепринятые условности, сразу же приступить к теме, близкой сердцу собеседника. Вот и в тот самый первый вечер его напористая приветливость мигом развеяла мою скованность.

— Ну… все верно. У меня «Motoguzzi 78», — сообщил я, подразумевая свой первый большой мотоцикл, тяжелую итальянскую машину, сконструированную наподобие трактора.

С этого все и началось. Вечер перетек в долгую ночь. Мы приятно провели время, рассказывая байки о мотоциклистах и обсуждая радости отцовства.

Впоследствии я понял, что знакомиться таким образом вполне типично для Чарли: он как будто всегда подступал к разговору с другого конца — завидная черта, быстро ломающая лед. Съемки продвигались очень медленно, и слоняющихся по съемочной площадке было даже больше, чем обычно, так что мы частенько направляли свои стопы в бар «У Кейси», где присоединялись к Питу Постлетуэйту и другим актерам и словно отдыхали, играя в покер, поглощая пинты пива и рассказывая небылицы. То было замечательное время: нам выпала редкая возможность расслабиться и немного повеселиться в тихом маленьком городке, располагавшемся в сельской глуши Ирландии. И чем больше мы с Чарли узнавали друг друга, тем больше общего у нас обнаруживалось. У нас были одинаковые взгляды на воспитание детей — мы оба не из тех, кто уклоняется от отцовских обязанностей. В детстве Чарли многое пережил со своим отцом: постоянно мотался по миру от одной съемочной площадки к другой, меняя школы каждые несколько месяцев — с чем, как я подозревал, столкнутся и мои дети.

Мы сблизились настолько, что я еще до завершения съемок попросил Чарли стать крестным отцом моей дочери Клары.

Часто дружба на съемках бывает очень яркой, но недолгой, и обрывается вскоре после завершения работы над фильмом. В других случаях она перерастает в постоянные отношения, однако друзья видятся довольно редко. С Чарли же оказалось по-другому: мы поддерживали связь и регулярно встречались семьями. А вскоре нас объединило и нечто большее, нежели общая страсть к мотоциклам и вечеринкам.

Я улетел в Чикаго и Лос-Анджелес, чтобы сняться в очередной серии «Скорой помощи» (как ни странно, также называвшейся «Долгая дорога вокруг света»). Пока я находился на съемочной площадке в Америке, лежа на больничной койке с трубками в носу, по некоей ужасной иронии судьбы в лондонской больнице оказалась и моя Клара. Поначалу я думал, что это всего лишь сильная простуда или грипп, но у малышки оказалась тяжелая форма менингита.

Я тут же отправился домой, чтобы провести две следующие недели в больнице, сидя со своей женой Ив у постели нашей крошки. Это был ужасный период, и я обратился к Чарли, который, как раз перед нашим знакомством в Ирландии, и сам пережил трудное время, когда его старшая дочь, Дун, тяжело болела — у нее обнаружили дефицит белых кровяных тел. Чарли и его жена Олли всячески нас поддерживали. Однажды Чарли навестил нас в больнице, и я пошел его проводить. Я тогда страшно переживал за Клару. Чарли видел, как я мучаюсь, и он не понаслышке знал, как это ужасно, когда тяжело болен твой ребенок. Он обернулся ко мне и просто сказал:

— Все будет в порядке. Твоя девочка обязательно поправится. — Он напомнил мне, что все дети болеют, а на какой-то стадии болезнь может протекать очень тяжело.

Чарли на себе испытал, как это страшно, когда ты сталкиваешься с болезнью своего ребенка, особенно если тебя некому поддержать. И он знал, что нужно сказать. И что нужно сделать. Он крепко меня обнял, забрался на свой мотоцикл «Honda XR600R», влился в дорожный поток, поднялся на заднем колесе и промчался так по всей Фулем-роуд. И представьте, это действительно подействовало. Подобная езда на заднем колесе выглядела столь неуместно и спонтанно, что сумела отвлечь меня от всех забот и тревог и подняла мне настроение больше любых слов. Этот трюк очень помог мне проникнуться подлинным оптимизмом Чарли. То был очень тяжелый период в моей жизни, но я никогда не забуду, как Чарли с ревом мчится по улице на заднем колесе. Он подбодрил меня, когда я особенно в этом нуждался, и тот момент скрепил нашу дружбу навеки.


Чарли: Когда в 1997 году я познакомился с Юэном в баре «У Кейси», я сразу же почувствовал в нем родственную душу. Он человек увлеченный, и главная его страсть — мотоциклы. Сам я тоже одержим ими, сколько себя помню. Я рос на ферме в графстве Уиклоу, в Ирландии, и как раз через дорогу от нас жил парень, у которого имелся мотоцикл, и я часто наблюдал, как он с ревом проносится мимо. Тогда мне было лет шесть, и я лишь думал: «Ух ты!» Примерно в то же время мой отец, Джон Бурман, снимал в Ирландии фильм «Зардоз». Главную роль там играл Шон Коннери, который во время съемок жил в нашем доме. И вот как-то на выходные приехал сын Шона Джейсон. Он был немного старше меня и, помню, постоянно заставлял меня толкать его туда-сюда по двору на маленьком мотоциклике, чтобы разогнаться. Наконец, когда я уже давным-давно завел его мотоцикл, а сам Джейсон вволю накатался вокруг фермы, он позволил прокатиться и мне. Я тут же грохнулся, но того волшебного мига — поворот ручки, рев двигателя, запах выхлопных газов и бензина и ощущение скорости — оказалось достаточно. С этого момента я просто помешался на мотоциклах. Я извел родителей, без конца толкуя о своем новом увлечении. В скором времени я уговорил их разрешить мне купить мотоцикл, уменьшенную копию «Yamaha 100», который я храню и по сей день. Я приобрел его на гонорар за эпизодическую роль в «Большом ограблении поезда». Счастлив я тогда был несказанно.

Изо дня в день я с завистью смотрел на соседа, проносящегося мимо нашей фермы на итальянском мотоцикле «Мако 500» — в то время это была самая лучшая модель. Томми Рочфорд, хозяин этого чуда, вскоре стал моим кумиром. Его отец, Дэнни, был первоклассным садовником, он присматривал за садом моих родителей. Как и его отец, Томми был добрым и щедрым, и, что особенно ценно, он разрешал мне приезжать к нему домой на велосипеде и возиться с его «Maico». Он, бывало, усаживал меня на мотоцикл, заводил его и придерживал, пока я не трогался. Тогда я был мал и не доставал ногами до земли, поэтому гонял по полю, а вволю накатавшись, направлялся к Томми, жал на тормоза и, когда мотоцикл падал на настил, спрыгивал.

К двенадцати годам у меня уже был мотоцикл с объемом двигателя 125 мл, и, как и Томми, я теперь только и делал, что гонял на нем, если не был занят на съемках. Примерно в то же время я познакомился с Кацем Балински — парнем, жившим на другом берегу реки. Буквально на моих глазах он превращался в самого настоящего фанатика-мотоциклиста. Кац, владевший «Yamaha YZ-80», соорудил трассу для мотокросса, которая вскоре стала основным местом времяпрепровождения для нас с Томми. Мы съезжали в низину на поле моих родителей, переправлялись через реку на поле Балински и поднимались по холму на трассу Каца, где нарезали круги, гоняли наперегонки, кувыркались и падали, пока не становилось темно.

Через пару лет я захотел мотоцикл побольше, с объемом двигателя 250 мл. Отец считал, что это очень большой мотоцикл, а я еще слишком мал, но я упорно стоял на своем и в конечном счете стал гордым обладателем «Yamaha YZ-250». В тот день, когда я впервые взобрался на него, мой отец отсутствовал — он играл в теннис с соседом. Поскольку этот мотоцикл был моей заветной мечтой, я твердо решил, что не позволю себе испугаться его размеров и мощи. Я помчался по грунтовой дороге, доехал до теннисного корта и, когда проезжал мимо него, круто поднялся на заднем колесе, нарочито бросая вызов отцу, словно говоря: «Смотри, я могу ездить на этой штуке, понятно?» Я был в полном восторге, и тут увидел впереди, совсем близко каменную стенку, увенчанную колючей проволокой. Я бросил мотоцикл на колесо и вдарил по тормозам, но внизу была буйная зеленая трава, высотой почти до колена, и поделать ничего было нельзя. Я решил соскочить. Но тут почувствовал, как мотоцикл выскользнул из-под меня, а меня пронесло по траве, затем ударило о стену и закинуло на нее — естественно, вдобавок я запутался в колючей проволоке. Отец подбежал, когда я уже беспомощно лежал на земле, но взгляд родителя без слов сказал мне, что на его помощь лучше не рассчитывать. Стоя надо мной, он прокричал мне прямо в лицо:

— Ты, чертов идиот! Говорили ведь тебе, что ты еще мал для такой машины!

Мотоцикл лежал в стороне, его двигатель все еще грохотал, и мне ничего не оставалось, кроме как жалобно взмолиться:

— Ну ладно, папочка, сними с меня хотя бы проволоку!

Вскоре после этого я продал «Yamaha» и приобрел другой мотоцикл с объемом двигателя в 125 мл. Отец был прав: ездить на YZ-250 мне действительно было еще слишком рано. Однако, прежде чем сказать мотоциклу «прощай», я отправился покататься на нем по дорогам вместе с Кевином, братом Томми. У него имелся полностью оснащенный дорожный мотоцикл, тогда как мой YZ-250 считался вроде как ненастоящей машиной для мотокроссов (он даже не облагался налогом, и у него не было фар — так что я привязал спереди фонарь). Погоняв несколько часов по сельской местности в Уиклоу, мы оказались у перекрестка, собравшись повернуть на дорогу, которая вела домой. И вот посреди этой самой дороги стоял сержант Кронен, местный полицейский: руки скрещены на груди, а взгляд донельзя суров. Я страшно удивился: как он нас выследил? Оказалось, все очень просто. Полицейский остановился для осмотра оставленной машины и, поднимаясь на холм, заметил белый свет фары, потом красный, снова белый — а вот второго красного света не было. Он подумал было, что надо остановить водителя, у которого не работает задний фонарь, но тут из-за угла выехал я. Это надо же так влипнуть!

Сержант Кронен посмотрел на меня, подняв одну бровь, и лишь тихо проворчал с легким ирландским акцентом:

— Эх, Чарли, Чарли, Чарли. Ну что ты, парень, вытворяешь?

А я ведь даже не снял шлем. Как только он узнал меня? Я так и не понял этого. Да уж, влепил он мне тогда на полную катушку. Четырнадцать нарушений. Налог не уплачен, страховки нет, прав тоже, шины и сам мотоцикл незаконные, шлем неправильный, езжу я крайне небрежно и так далее, не говоря уж о фонаре, привязанном к мотоциклу в качестве передней фары. Объявив меня самым отпетым преступником государства, сержант Кронен приказал немедленно возвращаться домой. Но до фермы было далеко, почти одиннадцать километров, и вот я принялся толкать мотоцикл. Однако сержанту и это не понравилось.

— Садись на свой мотик и дуй прямо домой, — велел он. — Ох, и вляпался ты, парень!



К тому времени, когда я добрался до дома, сержант Кронен уже позвонил моему отцу, и на этот раз тот просто взбесился. Ворвавшись в гостиную, он швырнул мне телефонную книгу.

— Тебе понадобится адвокат, — заявил он. — Но искать его будешь сам.

— Но папа, у меня же дислексия, — захныкал я. Слезы градом катились по моим щекам. — Я даже не знаю, как это слово пишется.

Отец еще долго пилил меня за тот случай, но даже после двух серьезных разборок моя страсть к мотоциклам нимало не уменьшилась. Через какое-то время после инцидента с сержантом Кроненом я направлялся к дому Томми Рочфорда своим излюбленным способом. Я потихоньку вышел из дома и запрыгнул на мотоцикл, усевшись на него боком, пока поднимался на холм, с тем чтобы, если кто-нибудь вдруг меня заметит, быстренько спрыгнуть и притвориться, будто иду рядом.

На этот раз я с ревом поднимался на холм, на скорости примерно пятьдесят километров в час, когда из сельского магазина вышел Гарда Джексон, начальник сержанта Кронена. Времени затормозить не было. Я спрыгнул с мотоцикла. Гарда Джексон оглянулся и увидел, как я мчусь во весь дух — это на подъеме-то! — стараясь держаться рядом с мотоциклом. Я знал, что Джексон не давал спуску нарушителям, но, к моему изумлению, сейчас он просто стоял и молча качал головой. Было от чего потерять дар речи. Сержант Кронен задержал меня с поличным всего лишь несколько дней назад, а тут я снова бросаю вызов закону.

— Чарли! Что это ты, черт побери, творишь? — заорал он, когда наконец опомнился.

В тот вечер я ожидал, что отец вновь бросит в меня телефонную книгу, но Гарда Джексон меня не выдал, и еще много лет мои мотоциклетные выходки продолжались в том же духе. Я нарушал закон, пока не сдал на права (к тому времени мне уже исполнился двадцать один год и я жил в Лондоне). Тогда же я и купил «Kawasaki Zephyr 750», свой первый большой мотоцикл.


Юэн: Свое мотоциклетное боевое крещение я могу выразить всего лишь двумя словами: мальчишеская любовь. Моя первая девушка была маленькая, хрупкая, с короткими тусклыми волосами и улыбкой, такой же загадочной, как и ее характер. Я буквально сходил от нее с ума. В отличие от своей подружки, я не жил на полном пансионе в Академии Моррисона, — так называлась школа в Криффе, небольшом городке в Пертшире, где мы вместе учились. Мы встречались какое-то время, мне было тогда лет тринадцать или четырнадцать. Интересная личность была эта девчонка — обаятельная и полная противоречий. Я думал о ней день и ночь. По характеру моя подружка была очень доброй, но порой вдруг становилась на себя непохожа — делалась жесткой, настоящей «железной леди». Ее правая грудь была первой девчоночьей грудью, до которой я дотронулся. Произошло это в кустах за Драммонд-Террас.

Потом она меня бросила. Через некоторое время мы опять сошлись и снова расстались. И так повторялось несколько раз. Я времени зря не терял и, когда мы расходились, встречался со множеством других девушек. Однако всегда возвращался к ней. Наш протекавший с переменным успехом роман закончился внезапно, когда она начала встречаться с парнем из соседней школы. Он гонял на дорожном мотоцикле в 50 кубов, а затем и в 125. Раньше я всегда провожал пешком свою девушку до Огилви-Хаус, где она жила, и целовался с нею у дверей, и вот теперь она вдруг переметнулась к этому парню. Он подвозил ее к черному входу, целовал на прощание, а затем гонял с диким ревом вокруг Огилви-Хаус всю ночь напролет. Все соседи просто с ума от этого сходили. Мой соперник делал это ради нее. И я прекрасно понимал, что он чувствует. И знал, что стала чувствовать она.

Мне тогда еще не исполнилось и шестнадцати, но сердце мое уже было разбито. Однажды, возвращаясь домой из поездки по магазинам в Перте, мы с мамой проезжали мимо местного мотосалона под названием «У Бьюкена». Я уговорил маму остановиться. Я вышел из машины, поднялся на небольшой холмик к салону и припал лицом к витрине. Мое внимание привлек голубой мотоцикл с объемом двигателя 50 мл. Я не знал, что это за марка и насколько она вообще хороша. Такие мелочи тогда были для меня несущественны. Все, что я знал, — это что я смогу купить мотоцикл через три-четыре месяца. Я смогу погонять на нем на шестнадцатилетие и, быть может, даже сумею вернуть свою девушку.

Впервые я прокатился на мотоцикле, когда мне было лет шесть. Мой отец, Джим, был председателем клуба «Круглый стол» в Криффе и организовывал мероприятия Для детей из неимущих семей. Это было нечто вроде программы «Джим все устроит»[1], и как-то раз один маленький мальчик сказал, что мечтает покататься на мотоцикле.

Мой отец достал маленький красный мотик «Honda» в 50 кубов, и мы отправились на поле, принадлежавшее другу нашей семьи. Когда тот мальчик покатался, меня спросили, не хочу ли и я прокатиться. Кто же от такого откажется! Я взобрался на мотоцикл и помчался вперед. У меня просто дух захватило, и я проехал через все поле. Я решил, что лучше этого быть ничего не может. Я моментально влюбился в запах мотоцикла, его гудок, вид, скорость, пронзительный рев двигателя. И тут я увидел, что неподалеку, рядом с внедорожником, стояли два огромных стога, расстояние между которыми составляло метра полтора. И я знал, что с того места, где находились взрослые, казалось, будто промежутка между ними нет.

Я решил попытаться исполнить трюк. Я помчался к взрослым, пронесся прямо через брешь между стогами, к своему удовольствию, услышал крики родителей и почувствовал настоящее опьянение от их напрасного испуга. Это был мой первый опыт езды на мотоцикле, и мне захотелось еще. Через несколько месяцев к нам в гости заглянул мой дядя Кенни на мотоцикле, и он покатал меня на нем. Это раззадорило меня еще больше: теперь мотоциклы стали предметом моих мечтаний.

И вот, стоя в тот памятный день у витрины мотосалона, я внезапно понял: это судьба. Произошло то, что должно было произойти. Без мотоцикла мне теперь никуда. Уж и не помню, собирался ли я тогда с его помощью вновь завоевать сердце своей бывшей девушки, но одно знал наверняка: на мотоцикле можно ездить на игровые площадки в дальней части Криффа, а также отправиться куда-нибудь на выходные, вместо того чтобы везде таскаться пешком. Я понял: мне во что бы то ни стало необходимо обзавестись мотоциклом. Теперь я буквально грезил им. Часы напролет мечтал, как сажусь на мотоцикл и завожу его, надеваю шлем и мчусь по Криффу. Я лишился сна. Доведенный до отчаяния мечтой о мотоцикле, я наобещал маме кучу вещей: я не буду выезжать за пределы города. Я буду очень осторожным. Ни в коем случае не стану рисковать. Обязуюсь не делать глупостей. Но, по правде говоря, я просто подлизывался. Ради обладания мотоциклом я был готов пообещать что угодно.

Мой родной Крифф стоит на холме. Это маленький городок, который можно за полчаса пройти из конца в конец, и я привык гулять по нему пешком. Все мое детство прошло в таких прогулках: от дома родителей до школы и домов друзей. Это было здорово, но сейчас я вступал в тот возраст, когда детей привлекает возможность высунуть нос куда подальше. Крифф располагается точно посередине Шотландии, всего лишь в восьмидесяти километрах к северу от Эдинбурга и Глазго, от него за сутки можно добраться до любого места. Если только не отправляться в путь, как это делали мы на велосипеде. А сколько прекрасных мест я смогу увидеть, если буду путешествовать на мотоцикле! Нет, он мне решительно необходим.

Я упрашивал маму, обещая ей целый мир в обмен на мотоцикл.

— Я буду ездить медленно, со скоростью не больше пятидесяти километров в час. Ну пожалуйста, разреши мне купить мотоцикл, — умолял я.

— Я поговорю с отцом, — отвечала мама.

Я считал, что хоть какой-то крохотный шанс добиться своего у меня есть, однако родители так и не сдались. Мне не разрешили приобрести мотоцикл.

— Если с тобой что-нибудь случится, я никогда себе этого не прощу, — заявила мама.

Наверное, она была права. Когда мы с Чарли заехали к ней во время нашей четырехдневной поездки по Шотландии (это была своего рода генеральная репетиция кругосветного путешествия), я показал ему витрину мотосалона, у которой провел множество часов, с вожделением таращась на тот простенький мотоцикл.

Чарли пытался поддразнить мою мать:

— Ох уж эти родители! Вечно все нельзя. А бедный мальчик так мечтал сесть на мотоцикл.

Но мама твердо стояла на своем:

— Ты не знаешь, каким он был в шестнадцать лет… Он почти наверняка где-нибудь грохнулся бы, и теперь вы не собирались бы вместе отправиться вокруг света.

— Меня вообще могло бы здесь не быть, — поддержал я.

— Так что, пожалуй, мы все-таки поступили правильно, — заключила мама.

— Конечно, правильно, можешь не сомневаться, — заверил ее я.

И это действительно так. Ведь к тому времени, когда я выпрашивал мотоцикл, я уже успел влипнуть в серьезную неприятность со стамиллилитровым четырехтактным мотоциклом, принадлежавшим Джорджу Карсону, нашему школьному лаборанту. Я играл Сганареля в школьной постановке одноименной пьесы Мольера. Во время перерыва на очередной репетиции я вдруг огорошил Карсона просьбой:

— Сэр, можно мне прокатиться на вашем мотоцикле?

— Конечно, можно, — ответил он, не подозревая, что я и понятия не имею, как на нем ездить.

Мотоцикл стоял на узкой дорожке сбоку от школьной столовой, одновременно служившей школьным актовым залом и театром. Мне удалось завести его ножным стартером, но у меня не получалось отжать сцепление, и двигатель глох три раза. С четвертой попытки я таки сдвинулся с места, понесся по дорожке и в итоге врезался прямо в стену, погнув колесо и сломав руль. Когда мистер Карсон увидел свой мотоцикл, я от стыда готов был сквозь землю провалиться. Счет за ремонт превысил 80 фунтов: это было целое состояние для пятнадцатилетнего мальчишки. Чтобы расплатиться с Карсоном, мне пришлось несколько месяцев работать мойщиком посуды и официантом в гостинице «Мюррэй-Парк».

Так что, когда родители отказались купить мне мотоцикл, умом я понимал, что они правы. Однако сердце мое тосковало по замечательной машине. По духу я уже был мотоциклистом — только вот у меня не было мотоцикла.

Где-то через год я покинул отчий дом, поступив в театральное училище, Я проучился год в городе Файф, а затем перешел в лондонскую школу музыки и драмы «Гилдхолл», где вскоре свел дружбу с Джереми Сприггсом, также страстно желавшим стать актером. Когда мне исполнилось девятнадцать, мы с Джереми поехали в Кембриджшир, к какому-то его знакомому, который жил в деревне. Там, в ветхом сарае, я обнаружил старый внедорожный мотоцикл. Он был сломан, двигатель лежал в полиэтиленовом мешке, детали валялись по отдельности. Но все же это был мотоцикл. Остальное не имело значения. Решив купить и восстановить его, я заплатил знакомому Джереми 150 фунтов. Когда мы привезли мое приобретение в Лондон, Джереми тут же отдал его в ремонт. Через несколько дней он сообщил мне, что машина восстановлению не подлежит. Я был в отчаянии и подозревал, что Джереми, наверное, рассказал обо всем моей маме. Небось он просто не хотел, чтобы я получил его: ведь если я разобьюсь, то вина ляжет на него. В общем, опять мне не удалось обзавестись мотоциклом.

Едва закончив «Гилдхолл» и поступив на работу, я отправился в мотосалон в Кентиш-Таун, что на севере Лондона. Я годами наведывался в эти салоны только для того, чтобы поглазеть на мотоциклы и все, что с ними связано. Я и по сей день с удовольствием просматриваю каталоги с перчатками и разными прибамбасами — своего рода байкерское порно. В том мотосалоне была выставлена стокубовая «Honda», ездить на которой мне позволяли мои автомобильные права. Я тут же купил этот мотоцикл и не разочаровался в нем. Я ездил на нем повсюду. На вечеринки, на пробы — куда угодно. Первое время я ощущал себя совершенно независимым. Мне больше не надо было ездить на метро. И одевался я теперь как настоящий мотоциклист.

Однажды я двигался в потоке, спускаясь с холма на Хампстед-Хит. Я был одет как типичный байкер: джинсовая куртка, косуха, открытый шлем с защитными очками. Я и вправду выглядел что надо. Меня догонял, по другой полосе движения, совершенно невозмутимый мотоциклист, одетый почти как я. Когда мы поравнялись, этот байкер-буддист кивнул мне через капот автомобиля — мол, как дела? Я кивнул ему в ответ. Загорелся зеленый, и мы тронулись. Когда поток поредел, буддист увидел, что, в то время как он сидел на большущем «Harley-Davidson», я корячился на крохотной «Honda». Его испепеляющий взгляд мог бы иссушить гранатовое дерево. Меня буквально сровняли с землей.

Этот постыдный эпизод лишь упрочил мою решимость получить права на вождение мотоцикла и купить большой мотоцикл. Когда заветные корочки оказались у меня в руках, я немедленно поспешил в мотосалон на севере Лондона и купил старенький «Motoguzzi» 1970-х годов выпуска. Продавец сказал, что он называется «Motoguzzi Le Mans». Мне понравился его внешний вид, но вскоре выяснилось, что в салоне сильно преувеличивали достоинства этого мотоцикла. У него имелся руль на клипонах, и на нем вполне можно было гонять — но это все равно что езда на тракторе. Словом, не мотоцикл, а полное барахло. Его наверняка кто-то отдал в счет покупки, а я взял его, потому что мне понравилось, как он выглядит, и потому что тогда я ничегошеньки не знал о мотоциклах. Но я только-только сдал наконец на права, и мне отчаянно хотелось поездить на большом мотоцикле, так что он меня вполне устраивал — шумный, замасленный, на вид симпатичный и даже крутой. Я долго с любовью совершенствовал свой «Guzzi» и в конце концов сделал из него конфетку. Мне, кстати, до сих пор жалко, что я впоследствии продал этот мотоцикл.

Единственная проблема заключалась в том, куда спрятать «Guzzi», когда меня навещали родители. Я жил припеваючи в своей холостяцкой квартирке на Примроуз-Хилл. И славно развлекался каждые выходные, начиная с вечера пятницы, когда встречался с друзьями в городе, до вечера воскресенья, когда все вечеринки неизбежно заканчивались у меня дома. Примерно в то же время этажом выше поселилась прекрасная австралийка Элска Шандор. Она изучала текстильное дело, однако увлеклась конструированием скейтбордов. Соседка представилась сама — я стеснялся заговорить с девушкой, ибо почему-то всегда сталкивался с ней после развеселых выходных, — и мы стали добрыми друзьями. Каждый раз, когда ко мне приезжали родители, я мчался наверх к Элске со всем своим мотоциклетным скарбом — шлемом, перчатками, одеждой, журналами — и прятал все это у нее. Отец с матерью несколько лет в счастливом неведении проходили мимо моего мотоцикла, прикованного к фонарному столбу на улице, так и не узнав, кому он принадлежал.

Тогда же, снимаясь в одном из эпизодов сериала «Кавана, адвокат Ее Величества», я познакомился с прекрасной француженкой, дизайнером. Я по уши влюбился в Ив Мавракис, и вскоре мы поженились. С первых же дней нашего романа Ив четко дала понять, что ее совершенно не волнуют мотоциклы. Она считала, что это очень опасное хобби. Если бы Ив всерьез попросила меня оставить мотоциклы, я бы, пожалуй, пошел ей навстречу, но жена прекрасно понимает, что они для меня значат, и терпимо относится к моему увлечению. Ив не выдвинула мне ультиматум, даже когда родилась Клара. А затем, дочка была тогда еще совсем маленькой, я познакомился с Чарли и благодаря дружбе с ним стал даже еще большим фанатиком-байкером.

Вскоре после знакомства с Чарли я начал сниматься в «Скрытой угрозе», первом приквеле «Звездных войн». Однажды я повстречался с ним и его дружками-байкерами. Все они были на спортивных мотоциклах, в том числе и Чарли. Я по-настоящему понял, насколько это здорово, когда Саша Густав, русский фотограф, одолжил мне свой спортивный мотоцикл. Это был первый совершенно незнакомый мотоцикл, на котором я когда-либо катался — я привык к своему старенькому «Guzzi», — так что поездка получилась еще та. Спускаясь с Хаверсток-Хилл в Хэмпстеде, я осторожно рванул после светофора и, взглянув на спидометр, обнаружил, что уже набрал сто тридцать километров в час. Испугавшись скорости, я ударил по тормозам и почти мгновенно остановился. Меня это потрясло. Спортивные мотоциклы просто не идут с остальными ни в какое сравнение. Я тут же захотел обзавестись спортивным мотоциклом и решил потратить гонорар за роль в первом эпизоде «Звездных войн» на новенький «Ducati 748».

Когда в студии «Ливсден», что к северу от Лондона в Хартфордшире, приступили к съемкам, я начал эпопею по покупке «Ducati», заказав его в Италии через Джеймса Уилсона — друга Чарли, специалиста по гоночным подвескам, у которого на юге Лондона была своя фирма «Set Up Engineering». Импортированный из Европы, мотоцикл обошелся мне немного дешевле, но зато пришлось расплачиваться наличными. Каждые несколько недель я заглядывал в бухгалтерию киностудии и выпрашивал аванс, всякий раз получая по несколько тысяч фунтов. Поскольку выходила приличная сумма, требовалось специальное разрешение, чтобы ее выдали. Я не особенно вникал в атмосферу «Звездных войн», ибо думал лишь о вожделенном «Ducati».



И вот как-то раз мне позвонил Рик Маккаллум, продюсер и правая рука Джорджа Лукаса, и сказал, что хотел бы поговорить со мной о мотоцикле. Первой моей мыслью было: «Ну вот, доигрался». Я почти не сомневался, что брал слишком много наличных — хотя продюсеры «Звездных войн» от этого бы точно не разорились. И все равно мне стало неловко: я чувствовал, что все-таки поступал неправильно. Я поднялся в офис продюсеров, постучался и зашел. Рик меня уже ждал.

— Мы с Джорджем хотели бы знать, сколько всего стоит этот мотоцикл, — сказал он. Я назвал сумму, приготовившись к тому, что меня сейчас будут отчитывать: мол, сколько можно дергать бухгалтеров.

Но Рик сказал совсем иное.

— Мы с Джорджем хотим тебе его подарить, — объявил он.

Вот так сюрприз! Так и вышло, что на протяжении нескольких последующих лет я гонял на мотоцикле, по сути принадлежавшем Джорджу Лукасу, а затем отдал его Чарли, который ездит на нем и сейчас.

Самое забавное заключается в том, что Джордж Лукас купил мне «Ducati», хотя обычно в контракте имеется пункт, запрещающий ездить на мотоцикле, пока я снимаюсь в фильме. Единственным местом, где мне позволяли добираться на работу на мотоцикле, была Австралия. Наездами я провел там почти два года, снимаясь в «Мулен Руж», а также во втором и третьем эпизодах «Звездных войн». Работа в Америке, где мне приходилось пользоваться лимузином кинокомпании или добираться до студии на автомобиле, сводила меня с ума, и поэтому, встретившись с Базом Лурманом, режиссером «Мулен Руж», я первым делом заявил, что если он хочет, чтобы я подписал контракт на восемь месяцев — а это намного больше стандартных трех месяцев съемок, — то ему придется разрешить мне ездить на мотоцикле.

— Я актер. Моя жизнь — это игра, жена, дети. И мотоциклы. Без этого я просто не могу, — провозгласил я. — Если мне позволят кататься на мотоцикле целых восемь месяцев, это будет равносильно запрету слушать музыку. Поймите, это очень много для меня значит. Я не могу отказаться от мотоцикла на восемь месяцев. — Я объяснил Базу, что, на мой взгляд, это совершенно нелепый запрет, и в итоге ему удалось каким-то образом уладить это дело в Австралии со страховой компанией.

Примерно где-то месяца четыре спустя после начала съемок я решил прокатиться в глубь страны — край, я вам скажу, абсолютно пустынный и дикий, настоящая глухомань. В тот раз я отправился в одиночное путешествие на мотоцикле — надо же было отдохнуть. Сниматься в «Мулен Руж» с Николь Кидман было здорово, но меня ежедневно окружали толпы людей, и мне необходим был перерыв. Накануне отъезда едва ли не каждый член съемочной группы, в том числе Баз и все продюсеры, счел своим долгом показать мне карту и предложить маршрут. Вообще-то исполнители главных ролей не имеют привычки в разгар съемок отправляться в глушь на мотоцикле, поэтому все были порядком напуганы. Но поделать они ничего не могли. Я сам принимаю решения и никому не позволю себя остановить.

Я проехал несколько часов, остановился и разбил палатку, просто остался там. Я ничем особенным не занимался, сидел себе в степи рядом с палаткой, поддерживая пламя в костре. Наконец я заснул и проснулся в четыре часа ночи, после чего лежал в траве рядом с погасшим костром, созерцая звезды. Это было именно то, что нужно. Я ничего не делал, совсем ничего. Никто не будил меня на рассвете и никто не говорил, что есть на обед. Никто не указывал, где стоять, как говорить и что делать. Съемки фильма — опыт просто фантастический, но все эти формальности до невыносимого занудны. Это скука, приправленная моментами страсти.

Когда я уезжаю с работы на мотоцикле — надеваю шлем и газую, — уже неважно, насколько удачно прошел сегодняшний день. Без мобильника, стереосистемы и необходимости простаивать в пробках по сорок минут, осмысливая произошедшие за день события, я так сосредотачиваюсь на своих действиях, что абсолютно в себе уверен — никто не выскочит из-за угла и не размажет меня по асфальту. Ну а к моменту прибытия домой мой мозг полностью очищается от всех забот. И еще, езда на мотоцикле наделяет меня анонимностью, которой в моей жизни не так-то и много. Я избавлен от того, что на меня постоянно таращатся. Когда я несусь на мотоцикле в шлеме, то я просто еще один парень на дороге, и это чудесно. Однако все-таки главное в этой езде другое: концентрация и целеустремленность, желание сделать все правильно — вписаться на огромной скорости в поворот, причем проделать это красиво, даже небрежно, и выиграть битву, когда мозг утверждает, что нужно сделать одно, мотоцикл норовит сделать совершенно другое, а бедное тело не знает, кого и слушаться, — и я просто от тоски вою, если мне вдруг не удается прокатиться. В такие дни я прихожу домой совершенно удрученным.


Чарли: Большинству мотоциклистов одной лишь езды по городу недостаточно. Тебя охватывает стремление ехать все быстрее и дальше — дорога зовет. На протяжении многих лет я вставал рано утром по воскресеньям, чтобы встретиться около половины седьмого с сотнями других байкеров на заправочной станции близ Бокс-Хилл, что к югу от Лондона. К полудню мы уже добирались на бешеной скорости до южного побережья, проглатывали завтрак и мчались назад в Лондон, чтобы пообедать в семейном кругу. И когда бы у меня ни появлялась пара свободных часов, я всегда направлялся к развязкам на южном берегу Темзы, возле Уондзуортского моста, или же на трассе А40 в Уайт-Сити, чтобы снова и снова попрактиковаться в поворотах и езде по кругу, убедиться, как низко я могу наклонять мотоцикл, каждый раз проезжая километров пятьдесят или даже больше, нарезая круги часами, пока не добивался совершенного прохода круга. Когда наклоняешься набок и становится действительно горячо, резина на бортах покрышки истирается. Для мотоциклиста это многое значит, а я, бывало, доходил до того, что нарезал круги столь долго, что когда наконец-то оказывался на прямой дороге, то езда даже казалась какой-то непривычной. Мотоцикл как будто перекашивало, потому что я уже успевал привыкнуть наклоняться только на одну сторону.

В поездках по Лондону с Олли и нашими дочерьми, Дун и Кинварой, я часто обгонял их на мотоцикле. Когда Олли проходила развязки, то оказывалась впереди и смотрела в зеркало заднего вида, как я описываю круги. Затем в ее зеркале появлялась моя фара: я догонял жену и дочерей, вставал на заднее колесо и, поравнявшись, строил детям рожи, а затем снова их обгонял.

Однако из-за своей одержимости мотоциклами я попадал во все более опасные передряги, а несколько раз аварии едва не закончились трагически. Через несколько дней после возвращения из Ирландии со съемок «Поцелуя змея» я отправился в компании пятнадцати других байкеров — кого только среди них не было: от рабочего-судоремонтника чуть старше двадцати лет до бывшего председателя «Имперского химического треста», разменявшего седьмой десяток — на двадцатичетырехчасовую гонку в классе «Супербайк» на трассе Поля Рикара, что на юге Франции. После долгого и изнурительного первого дня езды по Северной Франции мы провели ночь в дешевой гостинице и рано утром отправились дальше, надеясь успеть к полудню на гонку, проходившую в окрестностях небольшой деревушки Ле-Кастель в Провансе. Накануне днем я уверенно сохранял темп, однако на этот раз вскоре после отъезда влетел в небольшую лужу и почувствовал, как переднюю часть мотоцикла тряхнуло и повело. Я занервничал. Вдобавок я страдал от похмелья после выпитого предыдущим вечером и всячески старался восстановить чувство дороги. А она была узкой и извилистой, с крутыми подъемами и спусками, и поворотов там было множество. Полностью сосредоточившись на дороге перед собой, я поднял голову и вдруг обнаружил, что еду по встречной полосе, а прямо на меня несется автомобиль. Клубы сизого дыма и вонь прожженной резины наполнили воздух, когда мы одновременно ударили по тормозам. Стиснув зубы, я сжимал рукоятку тормоза, приготовившись к худшему. За считанные секунды до столкновения мы оба остановились. Мое переднее колесо находилось всего лишь в нескольких сантиметрах от бампера встречной машины. Сквозь лобовое стекло я увидел средних лет мужика, отца семейства с женой и тремя детьми, — все они в ужасе таращились на меня. На лице водителя читались одновременно явное облегчение, смутный страх и неприкрытое возмущение. Я знал, о чем он думает: «Ты что это, сука, вытворяешь?»

В радостях и волнениях двухнедельного поклонения мотоциклам на трассе Поля Рикара, я вскоре позабыл о едва не произошедшем столкновении, однако следующий инцидент, случившийся приблизительно через год, оказался гораздо серьезней. Дело было так. Я мчался по извилистым сельским дорогам вместе с приятелем и в какой-то момент вошел в поворот на слишком большой скорости. Мы ехали со скоростью сто пятьдесят километров в час, и я понял, что целым мне из этого поворота не выбраться. Я огляделся, прикидывая, как бы мне увернуться, и прямо впереди обнаружил свободную выездную дорогу. Отлично: быть может, мне все-таки удастся избежать неминуемой аварии. Затем я заметил на краю асфальтированного шоссе крохотный выступ. На безопасной скорости я прошел бы его без проблем, но сейчас он явно грозит мне серьезными неприятностями. Через несколько мгновений мое переднее колесо наехало на выступ, помяв обод. Затем над ним прошло заднее, и его ось треснула. Мотоцикл осел и полностью развалился, оставив меня лежать в высокой траве над его обломками.

— Чарли, Чарли, где ты? — То был Дэвид Хили, один из тех байкеров, с которыми я встречался для воскресных утренних гонок к побережью. Перепуганный, ошеломленный, но все-таки живой, я выскочил из травы, словно суслик. Повсюду далеко вокруг были разбросаны обломки мотоцикла. Спина и плечо адски болели. Я повредил кое-какие связки и сломал столбик ограды толщиной в десять сантиметров, а главное — и это буквально разбивало мое сердце — угробил мотоцикл.

— Чарли, — вновь подал голос Дэвид. — Тебе нужно денек погонять по треку. Ты сможешь проделать все это, и гораздо быстрее, но там, где у тебя будет меньше шансов убиться.

Мой первый день на Снеттертоне — простом гоночном треке протяженностью в три с половиной километра, построенном на бывшем военном аэродроме времен Второй мировой войны в Норфолке — стал сущим откровением. Тогда я впервые в жизни подумал, что, будь я моложе, я выбрал бы карьеру мотогонщика. Время я провел просто потрясающе, но в бочке меда была и ложка дегтя: ужасно осознавать, что ты уже слишком стар для того, чтобы начинать жизнь сначала.


Юэн: Вскоре и я последовал за Чарли на автодром. Ситуаций, когда я оказывался на волосок от гибели, у меня было поменьше, чем у него, хотя в газеты и попали раздутые отчеты о моем падении на «Honda Blackbird»: если верить журналистам, я едва избежал фатального столкновения на скорости двести восемьдесят километров в час во время поездки со своим отцом в Шотландию в марте 1999 года, когда должен был присутствовать на церемонии вручения «Оскара» в Голливуде. В действительности же произошло следующее. На разлитом дизельном топливе заднее колесо моего мотоцикла повело в сторону, и я опрокинулся на скорости всего лишь пятьдесят километров в час, когда съезжал с развязки (причем было это через неделю с лишним после церемонии). Развивать скорость на дорогах у меня никогда особо не получалось. У меня всегда происходили опасные сближения, когда, делая поворот, я перемещался на встречную полосу, внутренне вопия: «О боже!», если на меня двигался автомобиль, и я считал, что это просто глупо. Помню перепуганные лица водителей встречных машин и то, как в моей голове билась одна-единственная мысль: «За что?» Я ведь лишь старался ехать за автомобилем, следующим впереди меня. Езда же на большой скорости по треку — совсем другое дело: здесь на тебя не выскочат со встречной полосы.

Мой первый день на гоночной трассе был организован компанией «Ducati», это произошло на кольце Инди автодрома Брэндс-Хэтч. Там должен был присутствовать Карл Фогарти, легендарный четырехкратный чемпион мира в классе «Супербайк», и представители «Ducati», зная, что я вожу 748-ю их модель, предложили мне присоединиться. Добравшись до Брэндс-Хэтча на своем мотоцикле, я обнаружил, что в брюках моего потрясающего кожаного костюма, который мне подарил журнал «Байк», сломалась молния на ширинке. Я обзавелся этим прикидом после фотосессии для журнала на своем «Motoguzzi». Меня спросили, какой бы цвет я предпочел, и я ответил:

— Ну, мотоцикл у меня желтый. Так что, наверное, что-нибудь желто-черное.

Вообще-то я имел в виду, что костюм должен быть по большей части черным, лишь с желтой отделкой. Но вот наряд прибыл. Он сильно смахивал на флаг в косую клетку — весь в черных и желтых ромбах, словно подгнивший банан. Ботинки выглядели так, как будто на них разбрызгали яркую краску. Розовую, пурпурную и зеленую — хуже просто не бывает. Перчатки были не лучше. И вот я оказываюсь на гоночном треке — впервые в жизни, — вокруг полно журналистов, многие из которых совершенно помешаны на мотоциклах, потому что им платят за то, чтобы они их разбирали по винтикам, а моя ширинка просто зияет. И тут кто-то выручил меня, дав серебристый скотч. Я обмотал им промежность своего желтого, флуоресцентного, кошмарного кожаного костюма. Ну и видок у меня был!

Журналисты допекали меня вопросами, что именно я сейчас чувствую. А я был весь во власти страха и дурных предчувствий, мечтая лишь о том, чтобы меня оставили в покое, а все вопросы задавали потом. «Ducati» поставил меня в паре со старейшим участником. Когда мы вышли на трек, он спросил меня, быстро ли я езжу. «О, довольно быстро», — ответил я. Старик признался, что его беспокоит скорость. «Давай-ка сначала поспокойнее», — предложил он. Мы выкатились на трек, я пристроился за ним, а затем он и все журналисты исчезли, буквально растворились в воздухе. Мне было на все наплевать. Но потом я решил, что в таком случае шансов у меня нет. И в первом заезде из восьми или десяти кругов так оно и оказалось. Будучи не слишком опытным мотоциклистом, я еще не освоил азы: какую выбирать передачу, как держаться гоночной трассы и как заставить мотоцикл двигаться по-настоящему. Однако за один день на автодроме можно быстро много чему научиться, да и на то, чтобы начать хорошо на нем ориентироваться, много времени не уходит. Когда свешиваешься с мотоцикла, едва не обдирая бок о дорожное покрытие — ощущение, скажу вам, весьма странное, но ничего более потрясающего я в жизни не испытывал, ну а по мере накопления опыта страх постепенно проходит. Даже теперь, когда у меня позади множество соревнований, перед первым заездом я всегда очень нервничаю, ибо гонка заключается в том, чтобы велеть своему мозгу отключить природные инстинкты, в особенности на поворотах. Сопротивляться до последнего момента, тормозить как можно позже, отрывая от полотна заднюю часть мотоцикла, и это в то время, как ты из последних сил стараешься делать все как можно ровнее и мягче, а разум кричит тебе: «Сбавь скорость!» И когда у тебя получается, ощущение — просто сказочное.

Однако езда на мотоцикле не всегда требует максимальной скорости. Надо также научиться и не спешить, где не нужно, монотонно покрывать километры, ехать себе по шоссе, позволять дороге завладеть собой, куда бы она ни вела, и не беспокоиться о конечном пункте, а лишь наслаждаться путешествием. При первой возможности я сажусь на свой мотоцикл и уезжаю на несколько дней. Пару лет назад я отправился из Лондона на северо-восток Франции, к родителям жены. Я не хотел, чтобы меня узнавали, и поэтому сделал себе на голове ирокез, надеясь, что этого будет вполне достаточно, чтобы меня оставили в покое. После дня езды по Центральной Франции я остановился в кемпинге у Тарнского каньона.

В шортах и майке, с пятнадцатисантиметровым ирокезом и огромным, недавно вытатуированным на плече сердцем, в которое вписаны имена моей жены и детей, я вошел в местный бар. Потягивая коктейль и раздумывая, не остаться ли здесь на несколько денечков, чтобы осмотреть достопримечательности и отдохнуть, я как раз собирался спросить у бармена, могу ли я заказать столик на вечер, когда какой-то посетитель посмотрел на меня так, что мне захотелось немедленно убраться оттуда. Он смотрел на меня, словно я был куском дерьма, в его глазах пылала настоящая ненависть. Спокойно покуривая за стойкой зажатую в тонких губах сигарету «Голуаз», этот француз несомненно считал меня отбросом общества, мой внешний вид вызывал у добропорядочного буржуа презрение. Меня потрясло, что один человек может смотреть на другого с такой ненавистью. И только лишь потому, что у меня был ирокез.

Я перешел через дорогу и обнаружил там ресторан со множеством свободных столиков внутри и на улице. Я зашел и осведомился, можно ли заказать столик на вечер. Официантка переглянулась с барменом. Затем оба посмотрели на меня, несколько мгновений сохраняя молчание. А потом девушка просто сказала:

— Non. Нет.

Я не поверил своим ушам. Может, она не поняла?

— Это только для меня — pour moi. Столик на одного.

— Non.

— А если где-нибудь не на виду?

— Non.

Я заполз в свою палатку и заснул, голодный, томимый жаждой, окруженный сотнями счастливых отдыхающих из Англии. А ведь именно из-за них я и выбрил себе ирокез — чтобы меня не узнавали. Маскировка оказалась настолько удачной, что теперь меня даже не хотели пускать в местный бар. За неделю путешествия по стране поклонники меня, похоже, ни разу не узнали, зато рестораторы и бармены неизменно шарахались от меня по всей Франции, и вскоре я, не выдержав одиночества и голода, сдался и заявился в дом тестя несколькими днями раньше запланированного.

Нечто похожее произошло со мной и в Алабаме, вскоре после окончания съемок «Крупной рыбы». Перед отлетом в Лондон я купил большой «Harley-Davidson Roadglide» и направился в Оклахому, дабы покататься по одному из нескольких сохранившихся участков легендарной трассы 66. Через три дня пути я прибыл в Элк-Сити, мифический конечный пункт шоссе, вдалеке от разбитой трассы, увековеченный в альбоме Вуди Гатри «Баллады пыльных бурь». Казалось, время здесь застыло — я словно попал в тридцатые годы прошлого века. Я натолкнулся на старый бильярдный зал и подумал, что неплохо бы поиграть с кем-нибудь за одним из дюжины свободных столов. В углу для пущего эффекта стоял звездно-полосатый флаг. Так и хотелось встать рядом, прижать к груди руку и замурлыкать гимн США. Какая-то молодая пара гоняла шары, а в дальнем углу трое старичков играли в карты. По соседству располагался оружейный магазин, на витрине которого красовались два объявления — «Мы не звоним 911» и «Мы сохраняем индейский дух», — а дальше по дороге стояла гостиница «Элк Сити Холидэй». Осмотрев бильярдный зал, я отправился в эту гостиницу. Весь день дул ветер силой пять баллов, и с самого начала пути мне приходилось ехать сильно склонившись вперед.

Я устал, хотел пообедать и хорошенько выспаться.

— Что желаете? — спросил управляющий.

— Я хотел бы снять номер, — ответил я, попросив номер на двоих, чтобы было посвободнее.

— К сожалению, свободных мест нет.

Стоянка снаружи была пуста. День клонился к вечеру, а не было видно ни одной машины.

— Правда? Неужели совсем ни одного номера не найдется?

— Вообще ничего.

Я перешел дорогу и снял номер в мотеле. Через несколько месяцев в «Шоу Джея Лено» я упомянул, как меня не пустили в «Холидэй», выглядевший совершенно пустым. В декабре 2003-го Джей вновь пригласил меня на свое шоу, рассказать о нашем кругосветном путешествии, и заодно торжественно вручил мне ваучер на трехдневное проживание — завтрак включен, — высланный гостиницей «Элк Сити Холидэй». Больно он мне нужен…

Так вот, вскоре мне стало мало коротеньких перерывов, когда я отдыхал от домашней рутины и съемок в кино, и я возжелал большего. По сути, я ни разу еще самостоятельно не путешествовал, ибо к тому времени, когда мне исполнилось шестнадцать, уже задался целью поскорее стать профессиональным актером. Выходные я проводил, зашивая мешки в картофелехранилище, моя машины в гараже и стоя в болотных сапогах с ведром в руке на фермах, где разводили форель, — там я выгребал из заплесневелых водоемов протухшую рыбу, — и все это ради того, чтобы внести плату за следующий семестр обучения в театральной школе и наскрести денег на жизнь. Но я всегда любил ходить в походы, жить в палатках, с удовольствием путешествовал с родителями в Бретань и в парк Камусдарах, где в начале 80-х мой дядя и наставник, Дэнис Лоусон, снимал «Местного героя» с Бертом Ланкастером. Я полюбил то побережье и небольшой дикий пляж неподалеку от лагеря; и с тех пор жизнь в палатке у меня в крови, и я научился ценить свободу и прелесть подобных поездок.

Постепенно у меня в голове начала зреть мысль о путешествии. Я предложил Чарли съездить вместе семьями в Испанию, однако это было решено отложить до того времени, когда наши дети немного подрастут. Однако так долго я ждать не мог. Я хотел предпринять что-нибудь поскорее. Прямо сейчас. И поэтому кто-то в субботу вместе с Кларой, нашей старшей дочерью, отправился в книжный магазин на Примроуз-Хилл. Для начала я купил карту мира, развернул ее на бильярдном столе у себя в подвале и пустился в самые смелые мечтания. Моя жена выросла в Китае, и я подумал, что неплохо бы туда съездить. А потом заметил, что если я направлюсь из Монголии на север в Сибирь, а не на юг в Китай, то до края Азии будет совсем недалеко. Оттуда, если, конечно, путешествовать через Берингов пролив, рукой подать до Аляски, а уж с Аляски, прикинул я, без всяких сомнений можно по асфальтированным шоссе проехать через всю Северную Америку. Из Лондона в Нью-Йорк — долгая дорога вокруг света: все это было весьма заманчиво и захватывающе. Я все еще разглядывал карту, когда позвонил Чарли. Я тут же пригласил его с женой к нам на обед.

К тому времени, когда приехали Чарли и Олли, я Уже принял решение. Чарли убеждать долго не пришлось. Зная, что я вообще натура увлекающаяся, моя жена сочла, что это всего лишь очередной безумный грандиозный план, и поскольку он казался Ив столь далеким от осуществления, она не стала спорить: «Конечно же, вы должны поехать». Олли, хотя и не возражала против нашей затеи, была несколько сбита с толку. Думаю, она как никто другой понимала, во что мы ввязываемся. Мне надо было сняться еще в трех фильмах — в «Крупной рыбе», в третьем эпизоде «Звездных войн» и в «Останься», — и затем я был свободен. На это у меня уйдет три-четыре месяца, прикинул я, и весной 2004-го мы отправимся в путешествие.

Первым делом мы приобрели «Справочник для тех, кто собирается путешествовать на мотоцикле». Мне сразу бросилось в глаза первое слово самой первой же главы. «ПОДГОТОВЬТЕСЬ» — предупреждало оно. «Как правило, первое масштабное путешествие на мотоцикле, вроде пересечения Африки, обеих Америк или Азии, требует долгой подготовки — не меньше одного года», — говорилось в справочнике, причем «не меньше одного года» было выделено жирным шрифтом. «Если же вы намереваетесь совершить кругосветное путешествие, то удвойте этот срок». Два года! Ничего себе! Да мой агент начинает беспокоиться, даже если я не занят всего пару месяцев. По карьерным соображениям я не мог позволить себе выпасть из обоймы на целых два года, да и на жизнь зарабатывать надо. То же самое относилось и к Чарли. Это у нас не вызывало сомнений, однако в книге — а она считается своего рода библией для тех, кто собирается объехать земной шар на мотоцикле — говорилось, что именно столько времени уйдет на то, чтобы спланировать путешествие, наметить маршрут, получить визы и уладить прочие формальности, выбрать и подготовить подходящий мотоцикл, овладеть основными медицинскими и авторемонтными навыками, сделать прививки, раздобыть бивачное снаряжение и запчасти для мотоциклов, выучить языки, привести себя в форму и вообще подготовиться в целом. Да уж, похоже, кругосветное путешествие так и останется несбыточной мечтой.

Однако затем мы придумали, как все это осуществить: мы заснимем свою поездку и продадим как телевизионный сериал. Мы не сомневались, что к кругосветному путешествию двух хорошо известных актеров будет проявлен интерес и какая-нибудь телекомпания поможет нам с подготовкой и профинансирует нас. А мы сосредоточимся на мотоциклах, физической подготовке и выборе снаряжения. Компания поможет нам с документами, получением оборудования и решением вопросов материально-технического обеспечения. Если мы будем снимать сами, то сможем полностью контролировать процесс и получим гарантию, что общая тональность путешествия — два друга-мотоциклиста, полагающиеся на дороге лишь на самих себя; дружба, крепнущая в невзгодах — сохранится. Поскольку на 2003 год у меня были запланированы съемки в трех вышеупомянутых фильмах, мы решили, что поиском продюсеров займется Чарли.


Чарли: В апреле 2003 года — я находился тогда в Лондоне — мне позвонил по телефону Юэн.

— Я беру отпуск с января по август следующего года, — раздался в трубке его возбужденный голос. — Давай тогда все и провернем. Я уже поговорил со своими агентами в Лондоне и Лос-Анджелесе и закрыл восемь месяцев в графике. Как у тебя дела с продюсерами?

Застигнутый врасплох, я начал блефовать.

— Э… ну… да полно желающих. Я уже говорил кое с кем, назначил несколько встреч. — Затем положил трубку, уставился в окно и подумал только: «Вот черт».

К счастью, у меня в бумажнике лежала визитка весьма энергичного и честолюбивого продюсера, с которым я познакомился на вечеринке двумя неделями ранее. Расс Малкин, напористый и самонадеянный — основные качества хорошего продюсера, — руководил телевизионной компанией под названием «Image Wizard», специализировавшейся на запуске программ, за которые все остальные считали бессмысленным даже браться. Малкин кстати попал в Книгу рекордов Гиннесса за самое быстрое производство художественного фильма: тринадцать дней от начала до конца, включая написание сценария, съемки, монтаж и демонстрацию на благотворительном показе в Лондоне. Уж он-то несомненно знал, как проворачивать дела в рекордно короткие сроки. Этот человек выпускал программы о гонках на катерах и других экстремальных видах спорта, и вдобавок он сам был мотоциклистом, так что страсть к скорости и зов дороги для него не были пустым звуком. Расс представлялся мне именно тем человеком, который был нам нужен.

Я встретился с Малкином и рассказал ему о нашем замысле. Юэн собирался вскоре вернуться в город, поэтому я назначил еще одну встречу. Затем планы Юэна изменились, и, как мне показалось, Расс начал все больше сомневаться, действительно ли в это мероприятие вовлечен и Макгрегор, а если да, то покажется ли он когда-нибудь вообще. К счастью, Юэн смог присутствовать на следующей встрече. Он поладил с Рассом, и мы отправились по независимым телевизионным компаниям, коих было изрядное количество. И повсюду мы слышали одно и то же: «Да, да, мы можем заняться этим. Нет проблем. Мы подключим Би-би-си. Они дадут денег. Предоставьте это нам. Мы обо всем позаботимся». Думаете, мы обрадовались? Да ничего подобного! Наша мечта о двух товарищах на дороге оказалась под угрозой захвата управляющими телекомпаний, этаких типов с «конскими хвостами», облаченных по стандартам Сохо — мешковатые джинсы, футболка поверх банлона с длинными рукавами да бейсболка. Юэн постиг на собственном горьком опыте, как важно сохранять независимость, когда несколькими годами ранее снимал фильм о белых медведях в окрестностях Черчилла, города на берегу Гудзонова залива на севере Канады. Продюсерская компания отредактировала его фильм и продала телекомпаниям по всему миру, нажив на этом кучу денег; Юэн же, намеревавшийся отдать свою долю защитникам белых медведей, не получил ни пенни. Однако во время тех съемок Юэн понял, что несколько недель наблюдения за чем-то совершенно новым и неизвестным доставляют значительно больше удовольствия, нежели просто отдых на пляже, а также что у него есть тяга к приключениям. В общем, сомнений не было: если мы хотим сделать телесериал, то и условия должны диктовать мы сами. Но как этого добиться?

Расс посоветовал подключить к делу Дэвида Алексаняна. Это был его старый знакомый из Лос-Анджелеса, который занимался производством низкобюджетных независимых художественных фильмов. Вместе со своей сестрой Алексис, имевшей большой продюсерский опыт — как в крупных компаниях, так и в независимых, — Дэвид специализировался на проектах, которых избегали другие продюсеры — из числа тех, что не относятся к какой-то легко определяемой категории и авторы которых полагаются на талант, оригинальность и воображение, а не на крупные вложения и шаблонные ценности. Расс заявил, что Дэвид, опытный посредник, сколотивший себе состояние на Уолл-стрит, необходим ему для переговоров в Америке. Мы встретились с Дэвидом, и он нам сразу же понравился. Этот человек, несомненно, был игроком, типичным лос-анджелесским дельцом, делающим свое дело вне зависимости от обстоятельств, но при этом не стыдящимся показывать свою страсть к чему-либо и щедрым во всех отношениях. И, что гораздо более важно, Дэвид тоже был мотоциклистом, так что, заверил нас Расс, он поймет и защитит дух нашего путешествия.

В сентябре я, Расс и Дэвид вылетели в Сидней, где Юэн заканчивал сниматься в третьем эпизоде «Звездных войн». Мы взяли в аренду два легких мотоцикла для езды по бездорожью «Yamaha Super Tenéré» и выбрались в необжитую местность, где Дэвид и Расс засняли нас на видео, которое пригодилось бы нам на переговорах с руководством телекомпаний.

После «Звездных войн» Юэн улетел в Нью-Йорк для съемок в фильме «Останься» — надо было хорошенько повкалывать, дабы обеспечить семью на время длительного отпуска. В прошлом году у него было только восемь свободных дней, и лишь незадолго до запланированного перерыва в карьере семья и агенты Юэна, поначалу считавшие наш замысел не более чем праздной фантазией человека, жаждущего хоть какого-то отдыха от весьма напряженной работы, начали воспринимать наше путешествие всерьез. Меж тем мои друзья и родные лишь подшучивали надо мной всякий раз, когда я заводил речь о поездке. Юэн увешал свой трейлер на съемочной площадке «Останься» в Нью-Йорке картами стран, через которые мы надеялись проехать, и тщательно разрабатывал маршрут. А в Лондоне, увы, все шло отнюдь не гладко. У нас до сих пор не было ни мотоциклов, ни помещения, ни денег, ни персонала, ни лагерного снаряжения, ни соответствующей экипировки. Мечты по-прежнему все еще оставались мечтами, да вдобавок Юэн изводил нас требованиями как можно скорее заключить сделку с телевидением.


Юэн: В декабре Расс и Дэвид вылетели в США для встречи с моими лос-анджелесскими агентами. Те знали, что я планирую путешествие — я от них ничего не скрывал, и им было известно, с какой целью я освободил себе время. К сожалению, встреча закончилась не так, как мы надеялись. Мои агенты сомневались, что к нашему телесериалу проявят интерес. А без поддержки телевидения найти финансы на кругосветное путешествие будет весьма затруднительно.

Я позвонил Чарли из машины:

— Чарли, мои агенты не уверены, что нам удастся заключить сделку. — По-моему, это просто убило беднягу. Голос у него был такой, будто весь мир рухнул — он ведь отказался от работы на следующий год. Чарли возлагал огромные надежды на путешествие и был уверен, что телевидение профинансирует нас. А теперь ему предстояла перспектива прийти домой и объявить Олли: «Похоже, никто это не купит».

Да, путешествие нашей мечты действительно оказалось под угрозой, однако лично мне это не представлялось такой уж трагедией. Другое дело Чарли, у которого не было договоренностей о работе после Рождества: он собирался отправиться в отпуск и испытывал нехватку средств. Для бедняги это оказалось сущим кошмаром — и он ударился в панику. Раньше мой друг говорил:

— Ничего, подождем немного, и обязательно продадим права на сериал за границу. Наверняка найдется хоть кто-нибудь, кто сочтет наш проект достаточно интересным, и тогда появятся деньги, чтобы сделать фильм.

Однако теперь отношение моих агентов к проекту вселило в нас сомнения. А вдруг и правда, нашим фильмом так никто и не заинтересуется. В конце концов, мы ведь не смогли убедить крупное голливудское агентство — где меня прекрасно знают. Похоже, придется нам взять все расходы на себя. Я уже собирался объяснить все это Жене, когда она вдруг заявила:

— А попробуйте-ка вы поискать способ совершить путешествие без Дэвида и Расса, без контракта с телестудией и без спонсоров. Собственными силами.

Получив одобрение и поддержку со стороны Ив, мы воспряли духом. Мы не сомневались, что снять фильм о нашем путешествии — замечательная идея. Все, кому мы говорили о нем, проявляли интерес. А когда мы вновь позвонили Дэвиду и Рассу, выяснилось, что они не сидели сложа руки и уже встретились с представителями «Уильям Моррис», другого крупного лос-анджелесского телевизионного и кинематографического агентства, и тех, судя по всему, проект явно заинтересовал. Они запланировали ряд встреч с представителями телекомпании в январе. Так что путешествие все-таки могло состояться.

Меж тем мы в Лондоне занимались поисками помещения. Нам нужно было нечто вроде гаража, чтобы подготовить мотоциклы, а также офисы для телевизионного персонала и аппаратная для монтажа. Мы неделями рыскали по всему городу. Большинство сдаваемых в аренду помещений были неоправданно дорогими, другие — слишком маленькими или расположенными далеко от города. Угнетенный затруднениями, которые возникали у нас в Лос-Анджелесе, и пресытившийся осмотрами совершенно неподходящих зданий, Чарли за несколько дней до Рождества заглянул в довольно непривлекательный квартал Шефердс-Буш, что на западе Лондона. Разбитый и уставший, он даже не хотел утруждать себя осмотром очередного помещения, но когда все-таки зашел внутрь, оно оказалось подлинным откровением. Здесь имелась мастерская, выходившая прямо на улицу — гараж, оборудованный подъемными металлическими воротами, так что можно было въезжать внутрь на мотоциклах. Внизу располагались кухня и офисное помещение, наверху — еще несколько комнат. Это было само совершенство. Всего лишь за несколько дней до Рождества наше мероприятие внезапно начало становиться реальным. Все, что теперь нам нужно было сделать, — это выбрать, испытать и приобрести мотоциклы, оснастить их снаряжением для путешествий, заказать запчасти, раздобыть бивачные принадлежности, организовать визы и прочие документы, потренироваться на бездорожье и удостовериться, что заключен договор с телекомпанией, которая все это оплатит. Не так уж и тяжело, все это вполне осуществимо.

3. От хаоса к счастью: день отправления

Юэн: В среду, 14 апреля, в начале десятого утра, мы отправились в путь. Перед нами на восток простирались три континента. И чтобы достигнуть Нью-Йорка, их надо было все пересечь. Итак, за сто восемь дней нам предстояло преодолеть тридцать две тысячи километров дорог и девятнадцать часовых поясов. Приготовившись к подвигам, мы с ревом вылетели на мотоциклах из нашего штаба на Бульвер-стрит. Наши друзья, родные и участники проекта громко аплодировали и выкрикивали нам вслед напутствия. Свернув за угол, мы исчезли из виду и, едва лишь продвинувшись на восток, уже сделали первую остановку — надо было заправиться на бензоколонке. А потом Чарли уронил свой мотоцикл.

Уже второй раз за утро.

Мы переглянулись. Чарли очень умный и опытный мотоциклист, поэтому легко догадаться, о чем мы оба одновременно подумали. «Неужели мы выбрали неподходящие мотоциклы? Не слишком ли они тяжелы? Не перегрузили ли мы их? И как, скажите на милость, мы будем продираться на своих мотоциклах по бездорожью, топям, болотам и пустыням Азии, если не можем удержать на них равновесие на ровном лондонском асфальте?» Честно говоря, машины наши и впрямь оказались перегружены и слишком тяжелы. Однако объяснение внезапной слабости Чарли было все-таки не столь прозаичным.


Чарли: После долгих месяцев ожидания наконец-то настал день отъезда, и вот я ехал на Бульвер-стрит вместе с Олли и дочерьми Кинварой и Дун. Я был возбужден и нервничал, дети липли ко мне больше обычного, в остальном же то утро было таким же, как и любое другое. Мы вчетвером сидели в машине — девочки хихикали на заднем сиденье, а я и Олли болтали на переднем, — все выглядело так, как будто мы уезжали из дому по обычным делам. Но затем, едва мы свернули на Бульвер-стрит, нам открылась картина, определить которую можно было как полнейший хаос. Повсюду люди. Кто занимался технической стороной, кто проверял списки. Из офисов к машинам сопровождения перевозили на тачках какие-то тяжелые коробки. Некоторые же просто ошивались вокруг, поджидая нас. Я почувствовал, что нервы мои натянулись, как струна.

С большей частью оборудования, включая и два мини-автобуса «Mitsubishi» сопровождения, вопрос решился лишь за несколько часов до отбытия, команда наша работала на износ целую неделю и провела сорок восемь часов без сна. Юэн, конечно же, подготовился и собрался заранее — еще за несколько дней до отъезда. Кажется, ничто другое не мило его душе больше, чем возможность привести в порядок вещи да аккуратно сложить их, желательно четко пометив, где что находится. Вечером перед отъездом, как позже не без удовольствия поведал мне Юэн, он отправился в постель, тщательно приготовив одежду на утро — на вершине стопки трусы и носки — и сложив ее рядышком с педантично упакованными сумками. Я же, напротив, все оставил на последний момент. На глазах у Юэна я поспешно укладывал одежду, снаряжение и запасные части мотоцикла в сумки с такой небрежностью, что он явно встревожился. Честно говоря, я даже немного позлорадствовал, увидев, что мне удалось упаковать свой багаж гораздо более компактно, чем нашему аккуратисту. Тем не менее, наши мотоциклы весили почти треть тонны — включая боковые кофры и ящик с аппаратурой (там находились средства связи и кинооборудование, специально разработанное для нас фирмой «Sonic»), сумку на топливном баке, а также большой вещевой мешок и палатку, привязанные на заднем сиденье.

Осторожно вытолкав мотоциклы на улицу, мы какое-то время не знали, что делать, опасаясь, что они опрокинутся, если мы попытаемся поставить их на боковые подножки. Провожающие смотрели на нас: Олли и дети, и мой друг Рой, владелец мотосалона «Буллет», который в последние дни сборов оказал нам неоценимую помощь. Приехала также и моя сестра-близнец Дейзи со своим парнем Питером. Он размахивал огромным транспарантом, сделанным из старого покрывала. Там было написано: «Чарли и Юэн! Удачи! Летите как бабочки!» Меня это очень тронуло. Чего нам только не подарили на прощание — крестики, медальоны с изображением святого Христофора, покровителя путешественников, и амулеты, которые мы тут же повесили на шею. Питер, широко раскинув руки, протискивался сквозь толпу и выкрикивал: «Час настал! Час настал!»

Юэна тоже провожали друзья и родные, в том числе и дядя Дэнис. Олли сделала мне чашку кофе, но большей частью держалась в стороне. Девочки плясали вокруг меня, висли на мне и забрасывали кучей вопросов, но я слишком нервничал, чтобы отвечать. Впервые в жизни я действительно нервничал. Сказалось постоянное напряжение. Сколько раз я просыпался посреди ночи, особенно в период между Рождеством и Новым годом, и сердце мое сжималось, поскольку перспектива заключить контракт с телевидением казалась несбыточной. Я все мучился, правильно ли поступаю, уезжая на три месяца и оставляя семью, и меня терзали мысли о том, что может случиться, если вдруг что-то пойдет не так. Каждый мотоциклист знает закон дороги: одно серьезное падение — и тебе крышка. И зная, что говорить о таких вещах с женой нельзя, я в одиночку сражался со своими демонами. Юэн признался, что и его одолевали те же мысли. И у него бывали бессонные ночи. Иногда утром, придя в мастерскую, по уставшим, налитым кровью глазам друг друга мы понимали, что оба провели сегодня полночи, размышляя об одном и том же.

Юэн говорил, что это было самое долгое в его жизни прощание. Каждый день в течение последних двух недель сборов он приезжал в мастерскую и сетовал на то, что в доме его воцарилась атмосфера неимоверной грусти. Как-то утром он был подавлен более обычного и рассказал, как накануне вечером танцевал под новый альбом «Proclaimers», кружился по кухне с Кларой, своей старшей дочкой.

— Ей это так нравилось. Я держал Клару на руках. Мы кружились, и тут я посмотрел на Ив и увидел, что она плачет. Это было ужасно… В такой обстановке только и остается, что грустить.

Иной раз, чувствуя, что его близкие крайне расстроены из-за его неминуемого отъезда, Юэн просто не мог приехать в мастерскую вовремя. Моя Олли вела себя иначе: ей надоели наши четырехмесячные сборы, и она только и ждала, когда же мы наконец отправимся в путешествие. Родные Юэна принимали все гораздо ближе к сердцу, никак не могли примириться с его отъездом. Буквально за несколько дней до старта он сказал мне:

— До чего же хреново мне вчера было — и дома у нас такая тягостная атмосфера, что хочется поскорее оттуда сбежать. И я ощущаю это постоянно. Переживаю вместе с Ив. Она из-за моего отъезда просто сама не своя. Не то чтобы я чувствовал себя виноватым или что-то в этом роде. Но видеть ее скорбь просто невыносимо.

В понедельник, всего за два дня до отъезда, мне тоже вдруг стало хреново. Отмахнувшись от своих страхов и тягостных мыслей, я сказал себе, что все будет в порядке. Я просто уезжаю по работе. И обратный ход уже дать нельзя.

Прежде чем мы вывели мотоциклы на улицу, приехали Расс и Дэвид вместе с менеджером проекта Джо Меллинг, притащившей кучу всяких документов. Джо объяснила, что это копии всех виз, водительских прав, паспортов и прочих необходимых бумаг. Меня это просто вывело из себя.

— И ты приперлась, блин, чтобы отдать нам все это накануне отъезда! А раньше что, нельзя было? Теперь придется все распаковывать и запихивать эти бумажки! — орал я. — О чем ты, блин, думала вчера или позавчера? Ну разве можно быть такой дурой?

Я был в ярости, но вскоре мой гнев утих и я почувствовал себя виноватым. Джо без устали трудилась, чтобы получить все эти визы, и, пока я спал себе дома, всю ночь возилась с документами. В тот раз я впервые за весьма продолжительное время вышел из себя. Я обнял Джо, извинился и сказал, что чувствую себя кретином. Однако в глубине души я все еще был зол — ведь придется перекладывать вещи, да и мотоцикл станет еще тяжелее.

Поэтому, когда настало время последнего прощания, меня буквально трясло. Юэн уже попрощался с Ив, дочерьми и матерью дома, уехав от них с мокрым от слез лицом. К счастью, мои дочери, Дун и Кинвара, вели себя довольно спокойно, потому что мы обсудили все это накануне. Я крепко обнял их и велел заботиться о маме. Затем я поцеловал Олли и тоже обнял ее, сдерживая эмоции до тех пор, пока не перекинул ногу через мотоцикл — и вот тогда-то я и грохнулся. Не в силах удержать огромный вес, я уронил мотоцикл на глазах у тридцати человек. Я взглянул на Олли и сразу понял, что она испытывает. Слезы градом катились по ее щекам, и у меня совсем уж поехала крыша. С помощью нескольких провожающих я поднял мотоцикл и, стиснув зубы, помчался прочь от родных и друзей. Хорошо еще, что Юэн ехал впереди. Меня так трясло, что я с трудом удерживал мотоцикл. Руль не слушался. Я не мог вести машину. Не мог вообще ничего. Шефердс-Буш-Грин растворялся в потоке слез, застилавших стекло шлема. К тому времени, когда мы доехали до заправки, я совершенно пал духом. Все чувства — боль разлуки с близкими и переживания из-за всех тех семейных трудностей, что навалились на нас в последние несколько дней, пока мы отчаянно пытались уладить дела накануне моего отъезда, — разом вскипели во мне. И я снова уронил мотоцикл, разбив при этом поворотник. Машина уцелела, но моему самолюбию был нанесен чувствительный удар.

Вместе с Роем, который доехал с нами до заправочной станции на маленьком и юрком итальянском мотоцикле, Юэн помог мне поднять мою машину. Пытаясь взять себя в руки, я вспомнил слова Джейми Лоутера-Пинкертона, бывшего офицера SAS, Специальной воздушно-десантной службы, который обучал нас выживанию во враждебной обстановке: «Если сможете пережить подготовительный период — то справитесь с любым заданием». А мы выдержали подготовку, целых три месяца, но меня все еще изводили сомнения, что мы неправильно подобрали мотоциклы. Я всегда отдавал предпочтение КТМ, более легкому по сравнению с BMW. И, похоже, был прав.


Юэн: С того самого момента, как мы решили объехать вокруг света, Чарли пребывал в убеждении, что ехать нужно только на внедорожниках, изготовленных на заказ КТМ — небольшой австрийской компанией, специализирующейся на внедорожниках для гонок класса «эндуро» и «мотокросс». Единственный мотоцикл этой фирмы, на котором он ездил, был мой «КТМ Duke», но Чарли знал, что гонщики на их машинах неизменно получали первые призы на ралли Париж-Дакар, самой тяжелой гонке по бездорожью, а последние четыре года выигрывали чемпионат мира в классе «эндуро». В 2004 году все пять лучших гонщиков ездили на мотоциклах КТМ — вполне убедительный аргумент для каждого байкера. Опытные мотоциклисты ценят компанию КТМ даже больше, чем другие известные фирмы. Как образно выразился на этот счет Чарли: «КТМ — это „Rolling Stones". Все остальное — так, попса».

Чарли давно уже принял решение о том, какие мотоциклы нам нужны.

— Я всегда хотел КТМ, — объявил он. — Их мотоцикл сконструирован совсем по-другому. Он много легче и тоньше других машин. КТМ отвечает всем требованиям, которые предъявляет это путешествие. Плюс у него есть пресловутый ФУ, «фактор улыбки». На этом мотоцикле приятнее ездить. И я думаю, что парни, которые работают в КТМ, народ очень веселый.

Но меня все это не очень убеждало, и поэтому в начале января, когда надо было определяться с мотоциклами, мы отправились на учебную внедорожную базу компании BMW в горах Маяки Бекона на юге Уэльса. Погода была отвратительной, стоял туман. Земля была сырая, хорошо хоть не шел дождь. Бригада инженеров и администраторов BMW подвела нас к «1150 GS Adventure», своему наилучшему внедорожнику. Это была массивная тяжелая машина с карданным приводом, тормозами с антиблокировочной системой и сервоусилителем, огромным двигателем «Boxer» объемом в 1150 кубических сантиметров, рукоятками с подогревом, тридцатилитровым бензобаком для пробега в триста двадцать километров и кучей всяких приспособлений.

Пока Дэвид и Расс в старинном пабе, в котором до сих пор сохранились дубовые балки, вели переговоры с представителями BMW, мы с Чарли погоняли пару часиков — сначала по местным дорогам, затем на полигоне BMW площадью 2100 га. После поездки даже Чарли вынужден был признать, что он приятно удивлен:

— А мотоциклы этой марки оказались много лучше, чем я ожидал. Я раньше предвзято относился к BMW, но теперь понял, что был не прав. Мне хватает смелости признать это. Но все-таки этот мотоцикл офигенно тяжел, и порой я с трудом его вытягивал, когда он увязал.

Сам я пришел к мысли, что BMW — прекрасная машина. Хотя я и уронил мотоцикл, когда совершал медленный разворот на треке, все равно он произвел на меня сильное впечатление. Но больше всего мне понравилось, что когда мы выехали назад на дорогу, BMW действительно отлично меня слушался. Мне даже захотелось поехать на нем до Лондона. Я удивился, почему некоторые мотоциклисты про BMW и слышать не хотят. По-моему, так управлять им было просто фантастикой, я чувствовал себя по-настоящему комфортно, и мне казалось, что эта машина будет ехать вечно. Она была такой основательной, а размеренно рокочущий двигатель словно говорил, что без труда обвезет нас вокруг всего света.

Двумя днями позже мы уже были в офисе КТМ, располагавшемся в совершенно неописуемой промышленной зоне в Милтон-Кинсе. Разумеется, мастерская без окон не такая роскошная, как гостиница «Аберкраф», но по лицу Чарли было видно, что для него это сущий байкерский рай. Как только мы вошли в покрытое известкой здание из шлакобетона, мой друг моментально расплылся в широкой улыбке.

— Ух, ты только глянь на это! — воскликнул он. Прямо перед нами стояли два блестящих мотоцикла КТМ, 640-кубовый и «950 Adventurer». Я понял, что, по мнению Чарли, у BMW просто нет шансов.

Мы протестировали оба мотоцикла на полигоне КТМ, обычном забетонированном участке за бывшим аэродромом. Со всего лишь несколькими конусами дорожного ограждения, расставленными по разбитой поверхности, да какими-то досками на земле, он, конечно же, и в подметки не годился роскошному полигону BMW в Уэльсе. Но это не главное: мотоциклы КТМ отработали блестяще, вдохнув в нас значительно большую уверенность в своих силах, нежели машины BMW. Предстояло выбрать между «КТМ 640», более легким и более приспособленным для езды по бездорожью, и «КТМ 950 Adventurer», на котором на бездорожье пришлось бы трудновато, но зато он просто летел бы со скоростью сто сорок-сто шестьдесят километров в час по автострадам Северной Америки. Механики КТМ предупредили нас, что в пути заниматься ремонтом «950 Adventurer» будет сложнее, и особо подчеркнули, что почти у всех участников ралли Париж-Дакар именно 640-я модель. Однако мы отдали свои сердца машине побольше. Топливный бак 950-го был маловат, но нас это не обеспокоило. Мы были убеждены, что как-нибудь выйдем из положения.

Когда наступило время обеда, Чарли пребывал в таком восторге от мотоциклов, что не хотел уходить с трека. Он решил поесть в седле.

— Это просто фантастика, как раз то, о чем я мечтал, — не унимался мой друг. — А может, даже немного больше.

Обедая с местными механиками, мы обсудили сравнительные достоинства мотоциклов и твердо остановились на КТМ. И тут Расс поинтересовался, какой мотоцикл мы бы выбрали, если бы нам пришлось отправиться в длительное путешествие прямо сейчас.

— Раз уж ты спросил, — начал я, — если рядом с КТМ стоит «BMW GS Adventure», а мне прямо сейчас надо мчаться в Шотландию и у меня имеются оба комплекта ключей, то я предпочел бы поехать на GS.

Чарли тут же вмешался:

— Но он такой… такой… Он не возбуждает. Нет… На нем как-то не очень сидеть. У BMW, знаете ли… Что мотоциклы, что автомобили. То есть, я хочу сказать, это прекрасные машины, но водить их скучно. Просто сидишь, и все работает.

— Только не «325i», на котором я ездил под Рождество. Скучно не было, — парировал я.

— Может, и так, но… я не знаю… Зато они уж точно практичные.

— Ты прав. BMW практичен, потому что немцы не выпендриваются, а делают то, что должны. И держат марку вот уж много лет.

Вмешался Дэвид:

— Ребята, успокойтесь…

Но меня было уже не остановить:

— Ладно, есть и еще кое-что. Многие сотрудники КТМ, с которыми мы беседовали, слегка нервничали, когда речь заходила о путешествии на мотоцикле. А вот на BMW, черт их побери, ездят по всему миру уже пятьдесят лет. Это проверенный мотоцикл.

— И что с того? — возразил Чарли. — Нам надо проехать всего-то тридцать тысяч километров. И любой мотоцикл, автомобиль, любая машина, как тебе известно, вполне в состоянии проделать это. Ты можешь совершить такое путешествие на любом современном средстве транспорта. Я, кстати, слышал, что КТМ пользуются курьеры. Представь себе, курьеры на них ездят и просто торчат от этого.

Однако я хотел рассмотреть все варианты, сохраняя непредвзятость. Чарли, быть может, и прав, думалось мне, но еще слишком рано принимать окончательное решение.

Снова включился Дэвид:

— Знаете, какое сравнение пришло мне на ум? Вот КТМ стоит здесь, готовый к старту, и он выглядит просто как супермодель. Ну, вроде, не хочешь ли провести вечерок с Клаудиа Шиффер? Блин, да ведь это самый сексуальный мотоцикл на планете!

— Или возьмем BMW, — добавил Чарли, воодушевившись аналогией Дэвида, — это будет девица из кулинарного шоу.

— Точно. Вы хотите перепихнуться, — продолжал Дэвид, — и у вас есть выбор…

— Две толстухи или две супермодели, — перебил Чарли.

— Ладно, ладно, не возбуждайтесь вы так, — ответил я, — я вовсе не отговариваю вас от этого офигительного КТМ. Просто у BMW замечательная репутация, только и всего. «КТМ 950» — конфетка, а не мотоцикл, но я все же не уверен, что он так же надежен, как и BMW. Я считаю, что в компании BMW делают мотоциклы, которые в состоянии объехать вокруг света, и я считаю, что они, наверное, единственные, кто изготовляет подобные машины. Если вдуматься, то это единственный мотоцикл, который разработан и построен именно для того, что мы и хотим совершить, хотя это вовсе не значит, что мы не добьемся того же на КТМ. Думаю, добьемся — даже уверен, что добьемся.

— Я только… — начал было Чарли.

— Слушай, ну мы, блин, нашли проблему. Какой из двух суперских мотоциклов нам выбрать? Ну просто вопрос на засыпку. Да мы шикарно устроились!

На следующей неделе мы посетили фирму «Honda». Едва лишь вступив в огромный цех, где рядами стояло практически все, что они производят — начиная от грузовиков и легковушек и заканчивая мотоциклами и газонокосилками, — мы поняли, что эта фирма нам не подходит. Справедливости ради надо признать: они тоже выпускают замечательные мотоциклы. Их «Africa Twin» — просто классика прочности, и еще нам рекомендовали их «Varadero», но мы видели, что им не сравниться ни с сексапильностью КТМ, ни с основательностью BMW. Протестировав мотоциклы на улицах Суиндона и трассе М4, мы отправились пообедать в закусочную, где все хорошенько обсудили и пришли к следующему заключению: «Honda» слишком корпоративна, и их мотоцикл — не то, что мы ищем.

— Думаю, существует только один мотоцикл, который создан для кругосветного путешествия, — заявил я.

— И это КТМ, — подхватил Чарли.

— Да послушай ты меня спокойно. Из тех мотоциклов, что мы уже опробовали, нам подходит только один…

— И какой же?

— «Бумер».

— Я так не думаю.

— Он просто создан для подобного путешествия. Это не значит, что он единственный, на котором мы можем поехать, но…

— Я считаю, что и с BMW будет то же самое, что и с «Varadero», — упорствовал Чарли. — Через какое-то время он нам надоест. И BMW с нагрузкой…

— Через какое-то время нам надоест любой мотоцикл. Надоест, потому что мы собираемся ехать шесть дней в неделю, причем целых пятнадцать недель подряд. Так что давай не беспокоиться о том, что нам станет скучно через десять минут. Мне кажется, что…

Но Чарли перебил меня:

— Лучше КТМ все равно ничего нет. На нем легче ехать. Он лучше сбалансирован.

— Мне кажется, в первую очередь следовало бы подумать о надежности, — стоял на своем я.

К концу января Чарли все-таки убедил меня. «Фактор улыбки» одержал верх над прозаической надежностью, и мы решили, что нам подходит КТМ. К тому времени, когда мы отправились в Лондон на встречу с Эрланом Идрисовым, послом Казахстана, даже я пребывал в восторге от замечательного австрийского мотоцикла. Все, что нам теперь оставалось сделать, это убедить КТМ проспонсировать нас. Зная, что они не обладают средствами крупных компаний вроде BMW, мы умерили свои аппетиты: всего лишь небольшое финансовое вложение, окупающее часть затрат на путешествие, и четыре «950 Adventurer», плюс необходимые запчасти. Дэвиду столь значительная уступка (он рассчитывал на полное спонсорство) не понравилась.

— Пусть раскошеливаются, все вложения окупятся, — настаивал он. — Если ваш сериал будут показывать в прайм-тайм, а в телепрограммках рекламу украсят ваши физиономии и два их мотоцикла, то компания окажется в выигрыше. — Но мы-то понимали, что за свое решение выбрать КТМ нам придется платить.

И снова мы оказались перед дилеммой, отравлявшей все наше предприятие. Время, а не деньги было главным решающим фактором. Из-за моих обязательств перед продюсером у нас не было года или двух на подготовку к путешествию. У нас было всего лишь три с половиной месяца. Нам пришлось нанять людей, которые нам помогали. А это означало, что им надо платить. Чтобы покрыть расходы, мы делали телесериал, а это, в свою очередь, требовало вовлечения еще большего количества людей, которым тоже нужно платить. Поэтому мы и вошли в мрачный мир корпоративного спонсорства. Вечером перед прибытием на нашу штаб-квартиру представителей КТМ Дэвид в своей оригинальной манере резюмировал, что же такое корпоративное спонсорство:

— Можно выйти и купить мотоцикл в розницу, смонтировать фильм в свободное время и спустить все свои деньги. Но если вы хотите все за бесплатно, вам придется — как это говорится? — встать раком.

Представители КТМ пообещали, что приведут на переговоры (мы очень надеялись заключить сделку) Томаса Юнкерса, немецкого режиссера, ездившего на «950 Adventurer» в Сибирь. Это нас обеспокоило. Вечером накануне Чарли сказал, что теперь-то нам действительно надо быть осторожными:

— КТМ хотят привести парня, который уже сделал это, который проехал через Сибирь: пусть, мол, посмотрит наш график. Но он может полностью его разосрать.

Я был настроен скептически по другим причинам:

— Я собираюсь пересечь Сибирь, но абсолютно не хочу говорить об этом с тем, кто уже проделал это. Почему? Да потому, что он расскажет, как все делал, а ты лишь повторишь это. Ну и зачем это надо?

На следующий день в Лондон прибыл коммерческий директор КТМ Георг Опитц вместе с Юнкерсом. Когда мы увидели заявившегося к нам в штаб человека — на которого необходимо было произвести впечатление, если уж мы надеялись заручиться поддержкой КТМ, — здоровенного верзилу, то поняли: будет не так-то просто убедить его, что мы действительно способны выполнить задуманное. Юнкере был весьма скуп на похвалы и не пришел в восторг от намеченного нами маршрута.

— Широких степей на северо-западе Казахстана надо избегать, — заявил он, — поскольку при Советах там был полигон для испытания биологического оружия. Там у всех проблемы с горлом из-за того, что вытворяли коммунисты, — провозгласил он высокомерно. — Если вы там остановитесь, не пейте воду. Никакой местной еды. Никаких овощей.

В северо-восточный Казахстан нам, по его словам, тоже лучше было не соваться.

— Нет, нет, нет. Не по этим дорогам, — утверждал Юнкере. Водя толстыми пальцами по карте, он отчитывал нас: — Да вы что! Здесь только угольные шахты… До восемьдесят девятого года тут испытывали атомные бомбы… А здесь проехать вы сможете только так, что бы вам ни говорили… Ну а тут одни сплошные кладбища. Это закрытый район… Можете проехать здесь, но этот район полностью уничтожен, и там высокий уровень радиации. Очень высокий.

Мы договорились с казахским послом в Лондоне — который, кстати, уверял нас, что его молодая страна безопасна, прекрасна и ее несомненно стоит посетить, — о проезде в Россию через КПП, обычно предназначенный для грузового движения.

Томас, узнав об этом, изумленно поднял брови.

— Вы уверены? Обычно этот район закрыт, — категорически заявил он. — Там наверняка нарветесь на военных. А пропуска-то у вас нет. И сразу возникнут большие проблемы.

Вечно всем недовольный, Томас нас просто замучил. Чарли попытался пошутить с ним:

— Мы только попробуем, а если не получится, то всего лишь придется поехать в объезд, где-нибудь да найдется другой пропускной пункт.

— Проезд там только один, и проблема в том, что через него не пропустят на личном мотоцикле, — отрезал Томас. Скрестив руки на груди, он высокомерно разглядывал нас, словно лишь наивные идиоты могут надеяться отыскать другие маршруты.

И опять завел свою песню. Если верить Томасу, абсолютно все пограничные пункты, в которых мы планировали пересекать границы, будут закрыты. Маршруты, по которым мы хотели ехать, непреодолимы. На заправочных станциях, на которые мы рассчитывали, бензина не окажется. Все эти разрешения, визы и таможенные документы, организацией которых занималась наша группа поддержки, окажутся бесполезными перед лицом местной бюрократии. А все те переговоры, которые мы предусмотрительно вели с послами, местной полицией и правительствами Казахстана, Монголии и России, нам совсем не помогут. Юнкере снова и снова указывал на карту и талдычил:

— Если вы застрянете здесь, то это будет концом вашего путешествия. Выхода отсюда нет.

А что касается наших карт, то, по мнению Томаса, они никуда не годились. Нам требовались русские военные карты, выполненные в масштабе 1:500 000, и Юнкере настоятельно рекомендовал их приобрести.

Особенно раскритиковал Юнкере наши планы относительно Восточной Сибири, где нам предстояло самое трудное испытание — там по Тихоокеанскому побережью от Якутска до Магадана проходила так называемая Дорога Костей.

— Рассказывайте, что вы знаете об этой трассе, — потребовал он.

— Ну… мы говорили кое с кем, узнали некоторые подробности от тех, кто участвовал в Гонке Тысячелетия — это, кстати, тоже было путешествие на мотоциклах вокруг света, — ответил я.

— И вы собираетесь проехать ее за две недели?

— Вообще-то, да. Мы рассчитываем на четырнадцать дней, — кивнул Чарли.

— Хотя лично мне кажется, у нас на нее уйдет восемнадцать дней, — вставил я.

— А что вы запоете, если я скажу вам, что эта дорога займет шесть недель? — рявкнул Томас.

— Мы знаем, что два года назад один парень проехал ее за… Я не помню точно, за сколько дней, но не за восемнадцать. А быстрее, — парировал Чарли. — А в прошлом году по ней проехали другие, именно по этому участку. И у них ушло на всё, кажется, дней шестнадцать.

На это Томас ничего не сказал. Он заявил, что мы едем в неподходящее время года. В июне, по его словам, Сибирь еще полностью не отойдет от суровой зимы. Некоторые районы Монголии и Казахстана тоже будут непроходимы. Это все, разумеется, было принципиально, однако у нас имелись абсолютно иные сведения, полученные от местных жителей. Снова и снова Томас качал головой и щелкал языком, несогласно кривя губы. Мы поняли, что проиграли битву за убеждение человека, к которому прислушивается руководство КТМ. Оставалось только надеяться, что у них хватит смелости несмотря ни на что поддержать нас.

Через два дня, в пятницу 13-го, нам позвонили из КТМ. После разговора с Георгом Расс пришел в мастерскую.

— Плохие новости, — объявил он. — Георг сказал, что вчера у него был долгий разговор и что принять решение было очень трудно. Проект им очень нравится, сказал Георг, но Томас Юнкере вернулся после встречи в Лондоне в среду и заявил, что у него вызывает беспокойство ваше путешествие по Сибири…

— И они отказываются от своего предложения, не дадут нам мотоциклов и остального? — перебил я.

— Точно, — отозвался Расс. В КТМ, несмотря на весь их опыт участия в гонках Париж-Дакар, сомневались — а вдруг их мотоциклы не выдержат кругосветного путешествия.

Новость сразила Чарли наповал:

— Я же говорил, не надо было того типа сюда приглашать. Что Томас им такое сказал? Что нам это не по силам? Или что это в принципе невозможно?

Чарли метался по комнате, рвал на себе волосы и ругался.

— Такое чувство… как будто весь мир рухнул, — стенал он.

Я позвонил Георгу Опитцу.

— Добрый день, это Юэн Макгрегор. Мы с Чарли несколько ошарашены, что вы отозвали свое предложение, и мне очень интересно знать почему. Судя по всему, вас отговорил мистер Юнкере, и мне кажется, что это не совсем честно.

— В вашем плане было множество провальных пунктов… — загадочно ответил Георг и подробно перечислил, него именно опасаются в КТМ.

Я понял, что мне его не переубедить и повесил трубку.

— Они считают, что из нашей затеи что-нибудь войдет. Томас Юнкере сказал, что мы подготовлены лучше, чем он ожидал, но кое к чему мы все-таки совершенно не готовы. Представь, Георгу не нравится, что мы собираемся проехать через неизвестные области — и я ему объяснил, что в этом-то и заключается вся прелесть путешествия. Разве это не понятно? Нам нужны приключения, а не экскурсии. А какие могут быть приключения при полном отсутствии опасностей и неопределенности, — сказал я Чарли и заключил: — Теперь, как ты понимаешь, нам надо определиться, обращаться ли к BMW. Или же взять два новых «Honda Africa Twins» и переоборудовать их? Ну, что будем делать? Надо решать.

Чарли ответил не задумываясь:

— Поедем на BMW и покажем этим чертовым придуркам, какую ошибку они совершили. — Но я видел, что он был страшно разочарован.


Чарли: Отказ КТМ был подобен грому среди ясного неба. Я просто растерялся. И был удивлен, когда Расс немедля отправился к BMW, а они тут же откликнулись. Они без обиняков предложили нам кучу всего, выражая при этом величайшее счастье, радость и гордость, что являются частью проекта. Вопрос о том, сможем ли мы это сделать или не сможем, даже не стоял. Руководители BMW действительно понимали, что мы затеяли великое дело и что их мотоцикл как раз и создан для подобных вещей. А как насчет Восточной Сибири? — спросили мы. Приключение, ответили они, частично и заключается в том, чтобы пытаться. Не получится — так не получится. Надо двигаться, пока есть возможность. Но я все никак не мог смириться с отказом КТМ. Эх, до чего же я хотел поехать в кругосветку на их мотоцикле! Но, пообщавшись с представителями BMW, я понял, что это тоже очень неплохой вариант. Может, у них и не самые идеальные мотоциклы, но они прекрасно подходили для нашего приключения.

Но более всего меня поразил Юэн. Думаю, в глубине души он с самого начала хотел сотрудничать с BMW, но положился на меня и доверился моей страсти к КТМ, пускай я и был в некоторой степени ослеплен этой моделью. Нет, Юэн и впрямь настоящий друг. Он согласился на КТМ ради меня, и я был тронут до глубины души. За это я полюбил его еще больше.

И вот ровно через два месяца мы стояли на площадке перед бензоколонкой в Шефердс-Буш, а на асфальте лежали осколки моего поворотника. Это было зловещее предзнаменование. Два месяца привыкания к мотоциклам и двухдневный курс езды по бездорожью научили нас, что к «Бумеру» нужно относиться с уважением. Это тебе не два легковесных байка, а парочка самых тяжелых мотоциклов. И, зная, что нам предстоят гораздо более сложные испытания, мы выехали с заправочной станции и двинулись по Хаммерсмит-Роуд с тяжелыми сердцами. Приближаясь к развязке на Хаммерсмит, одном из самых загруженных перекрестков Лондона, мы остановились рядом с белым фургоном, перевозившим строителей.

— Эй, а мы видели вас вчера по телевизору! — прокричал один из них в окно. — Когда вы отправляетесь?

— Сейчас! Прямо сейчас! Едем в Фолкстон! К тоннелю через Ла-Манш! — прокричал я в ответ.

— Просто не верится! Неужели прямо сейчас? — снова закричал он, теперь уже высунувшись из окна. — Удачи! — Строитель помахал нам рукой.

Из фургона раздались аплодисменты, и его товарищи наперебой зашумели.

— Будем следить за вами, каждый день смотреть новости! Прокатитесь как следует! Парни, то, что вы делаете, здорово! Удачи!

И тут до нас наконец-то дошло, что мы действительно в пути. Настал день, который, как мы думали, никогда не настанет. Сборы закончились, и мы отправились в путешествие, навстречу рассвету — два друга на дороге, на целых три с половиной месяца. Ощущение было просто невероятное. Мы издали боевой клич, поздравив друг друга по рации, опьяненные чувством свободы. Стоял чудесный весенний день, о котором можно только мечтать: кристально чистое голубое небо, теплый и мягкий воздух. Сто километров до побережья промелькнули незаметно, потому что всю дорогу до Фолкстона встречные нам аплодировали, махали, гудели в клаксоны и выкрикивали пожелания удачи. Большие мотоциклы BMW под нами довольно гудели, приключения начались, и жизнь была прекрасна.

4. Без сюрпризов: от Лондона до украинской границы


Земля: долгий путь вокруг

Юэн: Мы и опомниться не успели, как уже садились на идущий по тоннелю через Ла-Манш поезд, оставив позади Англию, своих друзей и родных, с которыми расстались на целых три с половиной месяца. Как справедливо заметил Чарли, загружая мотоциклы в поезд, когда мы вновь увидим солнечный свет, то будем уже в первой из множества зарубежных стран.

— Только представь, скоро мы уже будем во Франции и следующую ночь проведем в заграничных постелях. Знаешь, что-то у меня вдруг сердце заныло. Я не хочу уезжать из Англии, — сказал он, посмеиваясь над нелепостью своих чувств. — Теперь, когда мы в дороге, мне уже не хочется во все эти страны. Вспомни, как я сегодня опозорился с мотоциклом — день явно не задался. И сейчас больше всего на свете мне хочется просто поехать домой, вкусно поужинать, лечь спать часов в девять и, быть может, всплакнуть чуток. У меня и впрямь такое чувство, что я вот-вот расплачусь. Нет, я очень рад, что мы наконец отправились в путешествие, просто не хочется покидать Англию.

После напряженных недель лихорадочных приготовлений мы впервые получили возможность взвесить свои чувства. Мы заскучали по своим семьям, группе поддержки и, ничуть не меньше, по мастерской в Шефердс-Буш. Она была пределом наших мечтаний: гараж с двойными подъемными воротами, открывающимися прямо на улицу, так что мы могли въезжать на мотоциклах прямо в здание. Там было место для ящиков с инструментами и конторка, чтобы класть мотоциклетные принадлежности и одежду. Был даже диван, хотя Чарли и забраковал его, потому что на нем нельзя было вытянуться. Чарли обожает вздремнуть после обеда и поваляться, разглядывая карты и плакаты с изображениями мотоциклов на стене.

И вот, после долгих месяцев мечтаний о путешествии, нам предстояло оказаться в «пампасах» — так Джейми Лоутер-Пинкертон и его коллеги по специальной воздушно-десантной службе называли неизвестную территорию. Мы так нервничали, что были просто не в состоянии выражать свои чувства нормальными словами. И поэтому постоянно изрекали банальности. Я все не унимался, разглагольствуя подобно герою плохого вестерна: «Да уж, нам теперь осталось или помереть, или двигать дальше» и: «Теперь только и остается, что убраться из этого городишки».

В поезде мы встретили еще нескольких туристов, я дал им автографы, прочел эсэмэски от друзей с пожеланиями удачи, а затем мы выехали из тоннеля и помчались по автостраде через плоские равнины Северной Франции. Ехать было одно удовольствие, мы были вне себя от счастья, километры стремительно проносились под нашими колесами. Мы даже не заметили, как пересекли границу с Бельгией и прибыли в Брюссель, хотя наши непостижимые GPS-навигаторы, оба настроенные на одинаковую последовательность городов, ключевых точек и конечных пунктов пути, и настаивали, что мы двигаемся по совершенно разным маршрутам. Едва наступил вечер, а мы уже устраивались в номере гостиницы, у которой наобум остановился Чарли. Довольные тем, что первый день езды позади, и дивясь, что он оказался столь легким, мы приняли душ, оделись и отправились гулять по городу. Именно об этом мы мечтали полтора года назад, когда еще только разрабатывали план. Несколько часов гладких дорог, легкий обед, еще немного необременительной езды днем, остановка пораньше и исследование очередного пункта маршрута. Нам оставалось только надеяться, что так гладко все будет протекать всегда.

Брюссель нас удивил: это отнюдь не город бюрократии Евросоюза и серых бюргеров, как о нем частенько говаривают. Он оказался гораздо современнее, нежели мы ожидали, напомнив нам вальяжные кварталы Парижа пятнадцати- или двадцатилетней давности, со множеством кафешек и молодежью за уличными столиками. Мы бродили по узким улочкам, проспектам, бульварам и прелестным площадям, впитывая атмосферу, слушая уличных музыкантов, наслаждаясь погожим деньком и предвкушая ужин. И когда нас внезапно поманил остановившийся полицейский, мы решили, что все обаяние города сейчас исчезнет.

— Эй, вы! Идите сюда, — прокричал он из окна полицейского фургона. — Да, вы! Сюда! Вы!

Полагая, что по невнимательности что-то нарушили, мы оба немедленно прониклись чувством вины. Первый день путешествия вокруг света — а у нас уже неприятности с полицией. Заготовив на всякий случай оправдания — «Мы ничего не делали. Мы только приехали», — мы осторожно приблизились к фургону.

— Эй! А мне нравятся твои фильмы, — сказал полицейский с сильным акцентом. — «На игле», — добавил он. — Здорово, а?

Погуляв часа два, мы зашли в церковь, где Чарли поставил свечку за упокой души Телш (это его сестра, которая умерла от рака восемь лет назад), а я — за успех путешествия и благополучие близких. Разглядывая достопримечательности и ощущая себя обычными отпускниками, мы вышли на площадь, где двое пожилых мужчин — саксофонист в берете и его смуглый седовласый напарник, бивший в бубен — играли джаз. Обстановка была просто чудесной: столики и кресла, беспорядочно усеивавшие площадь, и люди, беззаботно потягивавшие пиво. Самое подходящее место, чтобы поужинать. Но стоило нам сесть за столик, как мне захотелось выкурить сигарету. Я вообще-то завязал уже больше года назад, и вот сейчас настал момент, которого я так боялся. Как правило, все мотоциклисты — ребята курящие, а мой друг Макс, избавивший меня от пагубной привычки при помощи гипноза, предупреждал, что я наверняка начну искать оправдания, чтобы закурить вновь.

— Я чертовски голоден, но я сейчас могу думать лишь о сигарете. Путешествие еще только началось, ничего такого не произошло, денек вообще выдался легким, а меня вдруг потянуло на курево, — пожаловался я Чарли.

— А ты сможешь курить только по вечерам? Ограничиться лишь парочкой сигарет за ужином? — отозвался Чарли, который сам обычно курил лишь за компанию, лишь когда выпьет.

— Ну да, конечно, — не очень убедительно подтвердил я. — Я обещаю. В общем… постараюсь. Выкурю одну сигаретку сегодня после ужина, ну а там видно будет.

— Тогда сделаем заказ?

— Слушай, а давай притворимся, будто мы уже поужинали, тогда я смогу покурить прямо сейчас… Боже мой, что я говорю? Сегодня сигарета, завтра героин. Есть ли у меня уважительная причина? До причин ли мне, если есть сигареты.

— Да ладно тебе себя накручивать, — вразумлял меня Чарли.

— Ну ладно, поживем — увидим. После ужина я все же выкурю сигаретку. А там видно будет.

— Поживем — увидим? — переспросил Чарли. — Я смотрю, ты уже принял решение.

В тот вечер впервые за многие месяцы, у нас выдалось время спокойно поболтать. Не надо было составлять списки, обсуждать маршруты, подбирать оснащение или готовить мотоциклы. Вспоминая свое знакомство, мы поговорили о фильме «Поцелуй змея» и людях, с которыми тогда общались. Затем, уставшие как собаки — сказался недосып за последние три-четыре ночи, — мы направились назад в гостиницу, страшно довольные собой и вкусным ужином, мечтая хорошенько отдохнуть.

На следующий день мы направились на гоночную трассу Нюрбургринг в Германии, настоящую Мекку всех мотолюбителей. Правда, это место всегда будет ассоциироваться с жуткой аварией, в которую здесь попал Ники Лауда. В 1976 году, во время Гран-при Германии, Лауда врезался на своем «Ferrari» в ограждение, едва не погибнув и положив конец золотым денечкам Кольца. Однако с тех пор за ним закрепилась репутация самой длинной, самой красивой и самой интересной гоночной трассы из всех когда-либо построенных. Мы слушали музыку через наушники в шлемах, GPS-навигаторы избавляли нас от возни с картами, а погода по-прежнему стояла чудесная. В прекрасном настроении мы мчались по равнинам Восточной Бельгии, которые частенько пересекали каналы. Ландшафт усеивали ветряные мельницы — старинные строения, переоборудованные в жилые дома или современные электрогенераторы. Через несколько часов мы оставили Бельгию позади и оказались в Германии, а вскорости съехали с автобана на прекрасно построенную дорогу, ведущую к гоночному треку. О такой дороге мечтают все байкеры. Протяженные плавные повороты с гладким асфальтом, который изгибается меж холмов и долин, поросших редким лесом. Блаженная езда на разумной скорости и небольшая доза адреналина, если ехать побыстрее. Мы не удивлялись периодически появлявшимся знакам, призывавшим мотоциклистов следить за скоростью. Такие дороги неизменно искушают вас мчаться по ним на полном ходу, а поскольку впереди байкеров поджидает гоночный трек, многие из них неизбежно поддаются соблазну гнать на всех участках. Мы уже повстречали десятки байкеров на «Yamaha R1» и других гоночных мотоциклах, а на заправочных станциях продавали высокооктановый бензин для трека — понятно, что нас так и подмывало прокатиться с ветерком по Кольцу, но мы не могли рисковать — не хватало еще угодить в аварию всего лишь на третий день путешествия. Когда мы остановились на парковке Кольца, мне стало интересно, сколько времени выдержит Чарли, прежде чем предложит поучаствовать в гонке. Оказалось совсем мало, я даже не успел снять шлем.

— Может, снимем кофры, купим билеты да прокатимся по Кольцу? — с надеждой спросил он.

— Может, сначала пообедаем? — выдвинул я встречное предложение.


Чарли: Мы остановились в «Линденхофе» — гостинице, больше известной среди фанатов Нюрбургринга как «У Ренаты», так называют отель в честь его сердечной и гостеприимной хозяйки. Как Нордшляйфе (название исторической двадцатикилометровой трассы Гран-при) является неотъемлемой частью Нюрбургринга, так и ресторан и бар «Линденхофа» насквозь пропитаны историей Кольца. Это сущий храм мотоциклетных и автомобильных гонок: повсюду фотографии гоночных автомобилей, флаги мотоклубов, металлические символы фирм-производителей гоночных машин, наклейки с рекламой бензина, логотипы производителей, конусы дорожного ограждения, призы и карты гоночных треков.

— В последний раз, когда я был здесь, я познакомился с англичанином на «Suzuki GSXR-750», — рассказал я Юэну за обедом в ресторане Ренаты. — Я пытался хорошенько запомнить трассу. А он предложил: «Давай я не буду гнать, и ты поедешь со мной. Я поведу тебя по кругу». Мы проехали вместе два или три круга, с каждым разом все быстрее. Это было здорово. Я сразу же многому научился. А потом мы остановились, мой новый знакомый снял шлем, и оказалось, что ему, наверное, лет шестьдесят пять, не меньше. Он снимает квартиру рядом с треком и оставляет свой GSXR там. По дороге этот англичанин наездил всего километров семьсот или восемьсот. Остальной пробег — по Нюрбургрингу, а его счетчик показывал приблизительно полторы тысячи километров. Таких, как он, тут много — держат свои мотоциклы или авто здесь же, некоторые снимают квартиру на лето и приезжают каждые выходные. Кольцеманы — так, наверное, их можно назвать.

После обеда мы изучили трек, обошли его по периметру, поговорили с другими байкерами и стали ждать пяти часов, когда автодром откроется для свободного посещения.

— Куда направляетесь? — спросила нас компания немецких мотоциклистов. — В Италию?

— Нет, не в Италию. Вообще-то мы едем в Нью-Йорк, — ответили мы.

— А? Что? Как? — загалдели они. На их озадаченные лица действительно было смешно смотреть, пришлось объяснить им ситуацию.

Земля: долгий путь вокруг

Юэн: Просто поселиться в гостинице и ничего не делать было сущим наслаждением. Ходить в своей одежде, обедать, сидеть в баре средь бела дня, может, чиркнуть пару строк — словом, отдыхать с утра до вечера — было для меня совершенно внове. Никаких дел, никаких звонков. Весь день ничего не делать. Просто расслабляться. Это была просто сказка.

Мы нашли хорошую точку обзора у скоростного зигзагообразного правого участка, но было сущим мучением смотреть, как мимо с ревом проносятся другие байкеры. Эх, хороша трасса: почти двадцать три километра Кольца, восемьдесят четыре правых поворота, восемьдесят восемь левых, длинные прямолинейные участки, крутые подъемы с четырьмя деревнями по пути. Чарли был просто сам не свой: ну до чего же бедняге хотелось вскочить на мотоцикл и с ветерком промчаться по треку.

— У меня примерно такая же ломка, как у тебя без курева. Я из последних сил сопротивляюсь желанию усесться на этот гребаный мотоцикл, — объяснял он. — Вот сейчас пойду и куплю билет… Или нет, потерплю… Или все-таки куплю… Нет, не куплю…

— Смотри! — воскликнул я, перекрикивая рев автодрома. — Вон семейка едет на легковушке: папаша гонит вовсю, жена рядом, а двое пристегнутых детей сидят сзади.

Их автомобиль преследовал молодой парень в кардигане, сидевший за рулем побитого хэтчбека. Хотя он мчался по трассе на довольно опасной скорости, но вел автомобиль при этом довольно небрежно — локоть водителя торчал из бокового окна, словно он рулил одной лишь левой рукой, болтая с товарищем на пассажирском сиденье. А затем мимо довольно медленно проехал мотоцикл — гонщик не спешил, поскольку на заднем сиденье сидела его девушка.

— А-а-ах, — одновременно вырвалось у нас обоих. В осторожной езде байкера по Кольцу было нечто трогательное, и мы тут же подумали о своих женах и детях, оставшихся дома.

— До чего же волнующее зрелище, — заметил я. — У меня аж дыхание перехватило, трогательно до слез — парень, катающий на мотоцикле свою девушку. Просто ком в горле встает.

Но Чарли все еще был одержим мыслью проехать по трассе.

— До чего же странное чувство всегда возникает у меня перед гонкой, — не унимался он. — Как будто какой-то другой человек внутри меня так тащит к мотоциклу и подзуживает: «Ну, давай! Залезай на байк, пора на трек!» — а я себя сдерживаю. Вот и сейчас то же самое.

— Если тебе так хочется, иди и купи билет, — ответил я, поскольку мне это уже порядком надоело. — Обмотай джинсы скотчем и давай, валяй. Я поеду дальше один, если навернешься…

Чарли успокоился, лишь когда я пообещал, что мы обязательно вернемся погонять по Кольцу осенью, после нашего кругосветного путешествия. На закате мы взобрались к замку Нюрбург, крепости двенадцатого века, возвышающейся над треком. День прошел, как мы оба согласились, просто восхитительно. Я начал подозревать, что все дело в том, чтобы просто сбежать от рутины и шататься по свету — как в детстве я слонялся со своими приятелями по улицам. У меня в голове все никак не укладывалось, что подобный образ жизни я буду вести еще целых три с половиной месяца. Наверняка дальше будет по-другому: кое-что изменится, и уж точно станет труднее, — но я не мог не признать, что сейчас пребываю на вершине блаженства.

— Боже, как же здесь красиво! — изрек я — так, ни к кому особо не обращаясь.


Чарли: На следующее утро мы решили покрыть семьсот пятьдесят километров до Праги одним броском. Отведав слишком жирной немецкой пищи и выпив несколько чашек крепкого кофе накануне вечером, мы в ту ночь спали плохо, и мысль о дополнительном дне в Праге для восстановления сил, без остановки в Бамберге, как стояло у нас в графике, одновременно пришла в голову нам обоим. Мы отправились в путь рано утром, чтобы было побольше времени. К полудню мы доехали до Бамберга, красивейшего средневекового города с крутыми холмами, увенчанными живописными замками, словно сошедшими со страниц сказок братьев Гримм, но решили, что останавливаться на обед тут не будем — слишком много туристов. Съехав на обочину за городом, чтобы обсудить дальнейшее путешествие, мы обнаружили, что с самого утра нас обоих терзают одни и те же тревоги.

— Что-то не особенно тянет меня в Прагу, — признался Юэн. — Сейчас вот я просто в отпуске — еду себе на мотоцикле вместе со своим лучшим другом. Когда же мы доберемся до Праги, нам надо будет встретиться с Рассом и Дэвидом, чтобы заняться фильмом. Для меня это равносильно возвращению на работу, еще один день на съемочной площадке — как раз то, от чего я и стараюсь сбежать. К тому же, когда мы собираемся вчетвером, начинается такая неразбериха. У каждого имеется на все своя собственная точка зрения.

Я испытывал те же чувства. Может, в том были виновны огромная свиная ножка или крепкий кофе, но всю ночь мне снились кошмары — подсознание было настроено на встречу с остальными, в особенности с Клаудио фон Плантой, нашим оператором. Мы вновь столкнулись с главной дилеммой нашей поездки. Путешествие, конечно же, прежде всего. Документальный сериал вторичен, это лишь средство достижения цели. Но если уж решаешь снимать фильм о путешествии, то все в этом путешествии — направление, маршрут, организация — уже изменяется, поскольку ты ведешь его съемки. Мы были в пути всего лишь третий день, но нам уже до чертиков надоело снимать друг друга. Для путешествия это было сущей помехой, и единственным разрешением проблемы было, чтобы Клаудио постоянно ехал с нами. Но это означало конец нашей мечты о двух друзьях на дороге. И коли Клаудио будет с нами, будничная организация съемок неизбежно вторгнется в романтику нашего путешествия еще сильнее.

Существовала и другая проблема: за день до нашего отъезда из Лондона Клаудио провалил экзамен на права. Его включили в нашу команду в качестве оператора в последнюю минуту. Он убеждал нас, что является опытным мотоциклистом. Вообще-то, так оно и было: почти двадцать лет в седле. Но большей частью он ездил на мопеде, а не на большом BMW с объемом двигателя в 1150 кубов, весившем четверть тонны. За несколько дней до отправления Клаудио обнаружил, что его права не позволяют ему водить большие мотоциклы.

— Не беда, — заявил он. — Я запросто сдам экзамен. Я столько ездил, что мне это не составит труда. — Но излишняя самоуверенность Клаудио сыграла с ним дурную шутку. Экзамен он не сдал, чем расстроил наши планы.

Угнетаемые подобными мыслями, мы едва ли замечали последние километры немецкой земли, мчась по безукоризненно гладким дорогам мимо пряничных домиков, через Баварский Лес к чешской границе. Лишь остановившись перед чешским пограничником, мы поняли: Западная Европа, а с ней стабильность и порядок заканчиваются.

— У меня прямо мурашки по коже, — прокричал я по рации вскорости после того, как мы оказались в Чешской Республике.

— У меня тоже, — отозвался Юэн. — Наверное, это потому, что теперь-то неизвестное и начинается, и так будет до самой Аляски.

Несмотря на все наши усилия выучить русский в течение подготовительного периода, дальше нескольких ключевых фраз мы так и не продвинулись. А что касается чешского, украинского, казахского и монгольского языков, то здесь мы и вовсе не знали ни слова.

Первое, на что мы обратили внимание в Чехии, это то, что дорога от границы кишела проститутками. Всего за пару километров мы заметили с полдюжины шлюх, околачивавшихся на придорожных стоянках или просто стоявших на обочине. Один из домов в приграничном городке, сверкавший неоновой вывеской «Клуб для отдыха без перерыва», вне всяких сомнений, был публичным домом. Для нас это было шоком. Не подумайте, что мы все из себя такие высоконравственные, просто это сразу же подчеркнуло разницу между богатым Западом и бедным Востоком.

Мы мчались по Чехии: всего лишь третий день пути и уже пятая страна. Ландшафт был тот же, что и в Германии — широкие равнины с рощицами да лесами, — но воспринимался он иначе. Дорога поухабистей, уже вся в рытвинах. Проплывавшие мимо деревеньки поражают убожеством. Рекламы очень мало — наследие эпохи Варшавского договора и Советского Союза.

Путь до Праги оказался долгим и утомительным. Проехав от Нюрбургринга семьсот пятьдесят километров, мы очень устали и надеялись, что подобных безостановочных десятичасовых бросков у нас будет не так много. Тут уж даже я радовался, что мы выбрали BMW.

За три дня мы покрыли расстояние в тысячу шестьсот километров, но физически не чувствовали себя разбитыми. Задница не ныла, мышцы не болели. Да проедь мы столько на спортивных мотоциклах, я бы уже рухнул. Болело бы все. «Бумеры» оказались хорошим выбором, вот только нас до сих пор несколько пугало количество вмещавшегося в них бензина. Поверьте, это действительно страшно, когда несешься с полным баком. Боже сохрани!

Хотя физических сил на BMW затрачивалось немного, психологически езда меня все-таки изнурила, и путь по предместьям Праги тянулся как последние часы межконтинентального перелета. Последние минуты текли еще медленнее, пока мы наконец не поняли, что переезжаем по богато украшенному автомобильному мосту в город. Перед нами открылся величественный вид: шпили, усеивавшие противоположный берег, а на холме над нами огромный монумент с тикающим маятником[2]. И все это в свете заходящего кроваво-красного солнца. Да уж, эффектное зрелище.

Тем же вечером мы встретились с Рассом, Дэвидом, Клаудио и Джимом Симаком, вторым оператором съемочной группы. Нам наконец представилась возможность получше познакомиться с Клаудио. До этого мы с ним толком и не общались, и он оказался парнем весьма добродушным и вселил в нас уверенность, что не будет помехой нашему путешествию. Со стороны Клаудио осложнений как будто не предвиделось. Однако за продолжительным ужином в уютном ресторанчике между Рассом, Дэвидом и нами то и дело вспыхивали мелочные споры. Затем, когда подали спиртное, Расс поведал мне, что Дэйв волновался: вдруг, когда Юэн и я приедем, мне что-нибудь да не понравится, и я наброшусь на него из-за этого. По его словам, Дэйв очень нервничал, беспокоясь, что я опять выйду из себя. По совести говоря, пару раз я действительно заводился, поскольку был недоволен тем, как идут дела с организацией съемок. Но Расс заметил, что я не понимаю всех трудностей, связанных с подготовкой к отъезду. Он сказал, что мы должны работать как одна команда, относиться друг к другу по-товарищески. Я ответил, что, по моему мнению, именно так мы и работаем, но Расс полагал, будто я слишком часто лезу в бутылку и порой бываю совершенно невыносимым.

Я, естественно, не согласился с Рассом. Я отнюдь не считал, что бываю невыносимым. Да, у меня имелась привычка раздражаться, когда дела шли не своим чередом, но я полагал, что вполне справляюсь со своими эмоциями. И когда в тот вечер я отправился в свой номер, то был немного обижен. Я полагал, что Расс устроил мне этот разнос совершенно несправедливо.

На следующий день мы отправились гулять по улицам Праги. До этого никто из нас здесь не был, и красота города всех потрясла. Бродя по мостам, перекинутым через извилистую Влтаву, поднимаясь к замку Градчаны и исследуя узкие улочки и дома в стиле барокко в Старом городе, мы походили на обычных туристов — но туристов, за которыми неотступно следуют два кинооператора. И, как и многие туристы до нас, мы переплачивали за сувениры: Юэн купил своим дочерям часы и буквально через пятнадцать минут увидел такие же, но вдвое дешевле, а на следующий день и вовсе обнаружил, что их секундные стрелки бегут в другую сторону. И, как и тысячи гостей Праги, мы сидели на Карловом мосту, пока художник рисовал на нас шаржи, и смотрели, как мимо снуют люди, хотя очень скоро сами стали объектом внимания десятков прохожих, останавливавшихся, чтобы сфотографировать. Мы встретились с группой англичан, которые читали о нашем путешествии — они пожелали нам удачи. Теплые слова поддержки, которые мы слышали во время подобных встреч, и вправду нас весьма ободряли.

После этого мы направились в Еврейский квартал и посетили старое еврейское кладбище. Поскольку пражские власти отвели евреям для похорон весьма скромный участок, кладбище стало одним из самых переполненных мест для погребения в мире. Считается, что на нем целых семь или восемь пластов захоронений. Когда кладбище переполнялось, поверх могил просто набрасывали еще земли, так напластования тел и накапливались. Даже сегодня кладбище это битком набито старинными надгробиями, буквально залезающими одно на другое.

Однако со временем стало очевидно, что наш маршрут осмотра достопримечательностей был заранее выбран Рассом и Дэвидом в соответствии с их запланированным сценарием. Шаржи на Карловом мосту, как оказалось, тоже были подстроены. Потом мы отправились к Парвине — цыганке, с которой Расс договорился о предсказании нашей судьбы. Со все возрастающим скептицизмом мы прошли по аллее в побеленный бетонный дворик позади дома. Там стояли четыре пластиковых белых садовых кресла и накрытый красно-черной скатертью столик со свечой в подсвечнике. Парвина — темноволосая женщина средних лет в халате — разложила на столике карты Таро. Указывая на карту «Императрица», которая неизменно выпадала всякий раз, когда она раскладывала колоду, цыганка поведала Юэну, что в путешествии ему предстоит знаменательное знакомство с женщиной. Но она также предсказала моему другу, что он встретится и с тем, кто его надует. Причем это вполне может оказаться и старый знакомый, предупредила гадалка. Мне же карты сообщили мало — просто что у меня впереди долгое путешествие и что я скучаю по семье. Также Парвина предрекла, что кто-то из нашей команды лишится некоторой суммы денег, но навряд ли все это были откровения потустороннего мира.

После гадания мы дали понять Рассу и Дэвиду, что больше не желаем подстав. Мы ценим всю ту нелегкую работу, что они проделали, но вот только это не согласуется с нашим представлением о путешествии. Мы предпочли бы, заявили мы, чтобы впредь путешествие диктовало съемки, а не наоборот.

— Да, да, конечно. Ребята, мы будем делать все, как вы захотите, — заверил нас Дэвид. — Мы вовсе не собираемся ставить под угрозу дух вашего путешествия. Вы ведь знаете, что для меня это самое главное. И впредь — никаких сюрпризов и подстав. Обещаю.


— Да, что касается сюрпризов… — завел Дэвид, когда мы вернулись в гостиницу и стали обсуждать, чем заняться вечером, — мы организовали вам ужин в средневековом ресторане в самом центре Праги, и там вам предстоит еще кое-что.

— И что же именно? — поинтересовался Юэн.

— Не волнуйтесь, — ответил Расс. — Уж это вам точно не доставит неприятностей. Не берите в голову.

Расс был отчасти прав. У нас и так хватало поводов для беспокойства. Несколькими часами ранее мы выгрузили с прицепа мотоцикл Клаудио только для того, чтобы обнаружить: один из его поршней не работает. И вот я вынужден был обливаться потом, корячась над мотоциклом, чтобы запустить его. Я опустошил топливный бак, чтобы установить новый аккумулятор, поставил его, проверил свечи зажигания и вообще испробовал все, что только приходило в голову, но мотоцикл так и не заводился. Был вечер субботы, и поэтому представительство BMW в Праге было уже закрыто, а мы так надеялись отправиться в дорогу следующим утром. Больше всего нам хотелось, чтобы Клаудио поехал с нами на мотоцикле: мы бы могли наслаждаться поездкой, а он снимал бы. Но если мы не починим его мотоцикл, то оператора придется тащить на прицепе аж до следующего представительства BMW — в Киеве. Эх, слышали бы вы, как я ругался!

Потом нам в голову пришла идея позвонить Говарду Годолфину, нашему техническому консультанту из сериала BMW в Англии. Я объяснил ему, что произошло, и немедленно получил толковый совет:

— Посмотри на поршни. Поршень запускается карбюратором, где смешиваются бензин и воздух, а поверх карбюратора имеется маленькая форсунка, которая впрыскивает топливо в воздух. Там есть тоненький кабель, который управляет акселератором. Он располагается на форсунке, вроде как цепь у велосипеда с пластиковой обшивкой. Сними топливный бак, — наверняка обшивка просто где-то зацепилась, перетянула кабель, и двигатель не получает достаточно топлива. Так что приподними обшивку и поправь кабель.

Я исследовал кабель. Говард был прав. Он действительно оказался пережатым. Мы затолкали кабель назад, как было велено, и включили зажигание. Двигатель взревел. Если бы все наши проблемы решались так же просто.


Юэн: Мы прибыли в тот средневековый ресторан далеко не в радужном настроении. С соответствующей музыкой, надуманным меню и официантами, одетыми в средневековые костюмы, — то был тип ресторана, от которого при обычных условиях мы бы держались как можно дальше. Мы спустились в промозглую темницу (видимо, она изображала банкетный зал) и уселись за столик в ожидании запланированного сюрприза, ощущая себя последними болванами. Дэвид и Расс уговаривали меня надеть мужской пояс верности с огромным железным членом в шипах. Я неохотно нацепил его, потом мы уселись, не в состоянии толком расслабиться, ожидая, что вот-вот произойдет нечто важное. Когда мы немного перекусили, эти типы объявили, что договорились с шеф-поваром, что мы сами приготовим традиционный десерт, средневековую лепешку. Под надзором повара мы сотворили кое-какое тесто и вылили его на сковородку. Шеф-повар и его подручные взирали на нас со смесью изумления, недоверия и презрения, так что весь этот жалкий фарс отнюдь не наполнял нас восторгом. Мы были порядком сконфужены, однако Дэвид и Расс, совершенно не обращая на это внимания, заставляли нас еще и комментировать процесс изготовления лепешки.

— Что, здорово? — ликовал Дэвид. — Мы провернули все в короткий срок. Можно устроить нечто в этом роде по всему миру — десять местных блюд.

Он так ничего и не понял. Боже! Если они и вправду собираются устраивать подобные штуки, то это путешествие обернется подлинным кошмаром. Не видя впереди ничего хорошего, страшно огорченные тем, что наша мечта о бегстве от всего подобного рушится буквально на глазах, и считая, что отчасти сами во всем этом виноваты, мы с Юэном той ночью спали просто ужасно. Неужели мы своими руками создали монстра, который теперь вышел из-под контроля?

На следующее утро, когда мы готовили мотоциклы, а Расс и Дэвид загружали автомобили группы сопровождения, я подошел к Дэвиду.

— Все эти подставы и ваши сюрпризы — все это совершенно не то, — объявил я ему. — Настоящим событием прошлым вечером была поломка мотоцикла Клаудио, вот только Клаудио этого не снимал — потому что в это самое время бедняга ломал голову, как устроить освещение той идиотской сцены, ну, на кухне ресторана. Ты уж меня прости, но ваша затея с приготовлением средневекового омлета — или как там правильно называется эта лепешка — полнейшая чушь. И авантюра ваша полностью провалилась, хотя вы с Рассом и считали, что все в порядке. Так вот знай: совсем даже не в порядке, и мы с Чарли только лишний раз убедились, что ваши постановки никуда не годятся.

Я выразил свои чувства как только мог спокойно, однако был весьма встревожен. Путешествие превращалось в работу, и работу тяжелую. Я надеялся сбежать от вечной суеты и рутины кинопроизводства, но, не осознавая толком, во что ввязываюсь, подписался на съемки продолжительностью в три с половиной месяца. Разумеется, мы всегда могли удрать от камер на несколько дней, но если вопрос не решить сейчас, сам дух путешествия будет загублен. В глубине души я и Чарли знали, что если мы останемся верны своему идеалу «сначала путешествие, потом фильм», то сериал в результате получится лучше, не говоря уж о самом путешествии.

Мы верили, что отношения внутри нашей четверки в последующие три с половиной месяца все-таки не будут такими натянутыми, как сейчас — просто потому, что раньше так не было. Мы вместе прошли через многое и столького добились. Наша дружба зижделась на прочном основании, по-настоящему скрепившись в начале января, когда мы летали в Лос-Анджелес, чтобы заручиться поддержкой крупных американских телекомпаний. Мы остановились тогда в «Шато Мармонт», моем излюбленном отеле. Поскольку мы на всем экономили — летали вторым классом, считали каждый цент, — то поселились вчетвером в одном номере. Стояла глубокая ночь. Из-за перелета наши биоритмы сбились, и мы все были на нервах, ибо знали, что утром нам предстоит напряженный график встреч. Так что неудивительно, что все мы проснулись примерно в три ночи — голодные, нервные, нетерпеливые. Мы расселись, облаченные в полотенца, футболки и шорты, и заказали в номер бутерброды и кофе. Только представьте себе эту картину: глубокая ночь, четыре полураздетых мужика на кровати.

В дверь постучали. Вошел официант с подносом, мужчина на седьмом десятке с огоньком в глазах. Разлив кофе, он обернулся к нам, поднял бровь, ухмыльнулся и сказал как заправский педераст:

— До скорого, мальчики.

До нас сперва не дошло, в чем дело. И только потом, когда он вышел, мы осознали, за кого должен был принять официант четырех полураздетых и явно изнуренных мужчин, делающих заказ посреди ночи. Мы переглянулись и покатились со смеху.

В восемь утра мы начали свою акцию по зазыванию покупателей. Добиваясь шестимиллионного бюджета, Расс вытаскивал свой ноутбук, часть клавиш на котором уже запала, так как во время перелета Чарли уронил на него сумку, и мы начинали себя расхваливать. И эту саморекламу в тот день мы повторяли раз десять.

Ох, и тяжелая была работенка! Телевизионщики буквально пропускали нас через жернова, вынуждая биться за их внимание, с чем раньше мне никогда не приходилось сталкиваться. Понять что-либо во время переговоров было невозможно. Непроницаемые лица, скрещенные руки, молчание. Полнейшее вроде бы отсутствие интереса или эмоций. Перед нами были люди, которые вовсю наслаждались своей властью над нами.

На NBC / Bravo, одной из последних студий, куда мы в тот раз наведались, мы встретились с управляющим, который, как нам кто-то сказал, был ну просто вылитый старшина из «Форреста Гампа». Он смотрел куда-то сквозь нас целых полтора часа, и лицо его при этом совершенно ничего не выражало — по сравнению с ним остальные управляющие были просто живчиками. В самом конце встречи, когда мы уже встали и собирались уходить, Чарли отпустил замечание о висевшем на стене постере — там была изображена красотка в красном купальнике с сильно выступающими сосками:

— Нет, вы только взгляните на ее соски! Такое чувство, что они ненастоящие.

Неожиданно администратор NBC оживился.

— Забавно, что вы сказали это, — ухмыльнулся он, — потому что соски и впрямь ненастоящие, и мы вертели их целыми часами, чтобы они встали правильно. Мы изрядно над ними потрудились, но все равно выглядит как-то ненатурально, полного сходства так и не добились.

Мы вернулись в «Шато Мармонт», даже не зная, что и сказать друг другу. Целый день встреч, и никаких признаков сделки. Как бы все вообще не закончилось катастрофой. Мы тупо просидели в номере минут двадцать, изнуренные после долгого дня презентаций, да еще толком сегодня не выспавшиеся. И тут вдруг Дэвид выскочил из ванной, держа перед собой, словно эстафетную палочку, мобильный телефон. Он прокричал в микрофон:

— Порядок! Я врубил громкую связь. Скажи сам ребятам.

Оказывается, пока мы страдали в комнате, Дэвид разговаривал с телевизионным агентом из «Уильям Моррис», который, в свою очередь, вел переговоры со «старшиной» из NBC / Bravo. Судя по всему, треп о липовых сосках расположил к нам его сердце.

Из телефона раздался голос:

— Привет, парни. Слушайте. Они хотят шесть-восемь серий. И заплатят больше полумиллиона долларов за час.

Перед нашими глазами мигом возникла кубышка с несколькими миллионами долларов, предназначенными для финансирования фильма.

— Ты уверен? Это точно? — заорали мы в трубку.

Тут влез Дэвид:

— Я уже уточнял несколько раз, прежде чем вам об этом сообщить. Но если хотите, давайте спросим для верности: «Эй, это точно?»

— Абсолютно точно. — Агент для пущего эффекта выдержал паузу и добавил: — Прогуляйтесь, парни, перекусите. Празднуйте. Увидимся утром.

Щелк, пи-и-и. Номер наполнился гудком отключившегося телефона. Мы стояли вчетвером, лишившись дара речи и переглядываясь, все еще не в состоянии поверить в то, что сейчас услышали.

А еще через несколько секунд наш номер огласился дружными воплями: «Зашибись! Офигеть!» Мы носились туда-сюда, орали во всю глотку, подсчитывали, сколько получится, если разделить на четверых, в общем, просто заходились от радости. Наконец-то у нас появились деньги для воплощения в реальность мечты о путешествии.

Через два дня ребята подвезли меня в аэропорт. Мне надо было вернуться в Лондон пораньше. Я сидел в зале ожидания целых четыре часа, поскольку рейс задерживался, слушая бесконечные объявления. Я как раз решил сделать запись в дневнике, когда зазвонил телефон. Это был тот самый телевизионный агент.

— Слушай, оказывается, все немного не так. Когда «Браво» говорили про шесть-восемь часов, они на самом деле хотели только шесть. А когда они сказали про шестьсот-восемьсот тысяч долларов за час, то имели в виду лишь сто-двести.

Всего лишь один телефонный звонок, и мы потеряли миллионы. Телевизионщики, видишь ли, пересмотрели расценки. Тем не менее, сделка оставалась все еще очень выгодной, так что особо расстраиваться не стоило.

В конце концов, скольким людям в мире повезло получить деньги на воплощение своей мечты? И все же нам казалось, что в мгновение ока мы потеряли все. Я наглядно представил себе, как мы шарим по полу, лихорадочно задирая ковры, заглядывая в щели между половицами и восклицая: «Эй, куда подевались деньги?»

Конечно, мы были разочарованы, но, как и в случае с другими неудачами в течение подготовительного периода, это лишь способствовало еще большему сплочению и научило, что самым главным в нашем предприятии было все-таки путешествие. И теперь, когда в Праге вдруг начались размолвки и пререкания, нам всем необходимо было вспомнить об этом нашем изначальном видении.


Чарли: Мы двинулись в путь колонной и на протяжении примерно двух часов от Праги до границы со Словакией ехали за полноприводными «Mitsubishi» Расса и Дэвида, сделав остановку у цистерцианского монастыря в Седлеце, пригороде Кутна-Горы, чтобы осмотреть часовню Всех Святых. Построена она в пятнадцатом веке и известна как костница, оссуарий или «Beinhaus» (последнее типично прагматичное немецкое слово означает «дом костей», поскольку в этом омерзительном месте хранятся скелеты более сорока тысяч человек). В конце тринадцатого века король Богемии Отакар II послал с дипломатической миссией в Святую Землю местного аббата Седлеце Генриха. Тот привез немного земли с Голгофы, холма в форме черепа, где, как считается, был распят Христос. Разбросав ее по монастырскому кладбищу, он тем самым превратил его в самое желанное место для погребения в Центральной Европе. Последовавшие эпидемии чумы в четырнадцатом столетии, гуситские войны в начале пятнадцатого, плюс повышенный спрос на похоронные участки со стороны сколотивших огромное состояние на местных серебряных рудниках богачей привели к тому, что кладбище заполнили десятки тысяч могил, в результате чего неизбежно начали скапливаться кости. Во время одной лишь эпидемии чумы в 1318 году в Седлеце было погребено более тринадцати тысяч человек.

В начале пятнадцатого века посреди кладбища построили церковь, и одному полуслепому цистерцианскому монаху поручили собрать и сложить в часовне подле нее выкопанные из первых могил кости. Затем, в 1870 году, местный резчик Франтишек Ринт начал превращать эти кости в мрачнейшие произведения искусства. Пик его творения — люстра, полностью собранная из человеческого скелета. По углам часовни висят огромные конструкции из костей — сделанные в форме колоколов. Также там есть герб и другие отвратительные украшения, сделанные все из того же материала.


Юэн: Возможно, тут сыграло свою роль то, что я слушал в шлемофоне Вагнера, пока мы мчались к Седлеце через разрозненные чешские городки по мощеным дорогам и бульварам, усаженным ровными рядами деревьев со все еще голыми после зимы ветвями. Но так или иначе, когда мы ходили по часовне в своей мотоциклетной экипировке, с изумлением разглядывая ее зловещее убранство, я все никак не мог решить, прекрасно оно или же возмутительно.

Чарли заявил:

— А что, идея весьма неплоха. Вместо того, чтобы позволить этим костям просто превратиться в труху, им нашли такое вот оригинальное применение. Своего рода уважение к давно умершим людям. Туристы заходят сюда, улыбаются и думают: «Ах, это просто невероятно». Здорово, что это место полнится духами всех тех людей, которые покоятся здесь.

Но я подумал, что все-таки жутко, что все это — и свисающее с люстр подобие рождественских украшений, и изваяния на стенах, и даже надписи — сделано из человеческих костей. Черепов, челюстных костей, зубов, фаланг пальцев, тазовых костей, лопаток, плечевых костей и множества бедренных костей. Это самое отвратительное и ужасное место из всех, где я когда-либо бывал, но в то же время оно все-таки не лишено некоторой живописности — и даже слегка безвкусно. Не знаю почему, но все это выглядело немного попсово, хоть и было сделано из человеческих костей.

А вообще-то неважно, что мы подумали. Неизвестно, что хуже — просто сваливать кости покойников на задворках или же изготовлять из них некое подобие украшений. Но, с другой стороны, это были украшения из людей. Та часовенка была просто воплощенной мечтой серийного убийцы. И аппетит у меня после экскурсии здорово испортился.


Чарли: После Костехранилища мы расстались с Рассом и Дэвидом и дальше поехали только с Клаудио, который очень нервничал, впервые сев на большой BMW, однако в итоге оказался просто прирожденным байкером. Его уже не смущало отсутствие прав: парень помчался вперед, как ракета. Только мы его и видели.

Мы остановились пообедать на картинно красивой средневековой площади, выглядевшей словно декорация. Мы прогуливались по ней, разглядывая разрисованные витрины магазинов, торговые палатки и чудесный фонтан в центре, а Клаудио в это время спокойно нас снимал. За несколько минут мы совершенно поладили.

И облегченно вздохнули: похоже с оператором осложнений не будет.

От площади мы несколько часов ехали по долине вдоль реки, в обрамлении скалистых обрывов, причем то и дело попадались заброшенные заводы и фабрики, пока не начали подъем к пещерам Пунква. Это было в долине Пусты-Жлеб, что в Моравском карсте, дикой горной местности к северу от Брно. Этот район, в котором находится более тысячи пещер, занесен в список объектов Всемирного Наследия. Только ради того, чтобы увидеть эти пещеры, уже стоит посетить Чехию. Это действительно что-то!

Мы запрыгнули в лодку и заплыли в пещеры, когда там уже не было посетителей, так как приехали мы довольно поздно. Около часа мы исследовали лабиринт сталагмитов и сталактитов, постоянно споря, которые из них свисают с потолка, а которые растут с земли. Потрясающее, скажу вам, по масштабам и красоте место. Пока гид разъяснял, что этим пещерам триста миллионов лет и что сталагмиты за тридцать лет вырастают на один миллиметр, мы забрались глубоко внутрь горы, двигаясь по узким коридорам в скальных породах, а затем вышли на небольшую тропинку и спустились в совершенно невообразимое ущелье. Оно было огромным, сплошь поросшим зеленым мхом и водорослями, а кое-где даже лежал снег — потому что там был свой особый микроклимат. Поодаль справа из скалы вытекала река, постепенно превращаясь в довольно крупное озерцо. Пейзаж просто изумительный, словно кадр из «Властелина колец», или, как сказал Юэн, «картинка, как в заднице у Джаббы Хатта»[3]. Мы молча созерцали пейзаж несколько минут, обнявшись, совершенно зачарованные, впитывая в себя это чудо.

Высота ущелья составляет сто тридцать пять метров, а ширина — около ста восьмидесяти метров, и оно почти смыкается — свет проникает лишь через небольшую щель на самом верху, обрамленную соснами, силуэты которых вырисовываются на фоне неба. Легенда гласит, что как-то давно по скалам над ущельем проходили злая мачеха и два ее пасынка. Ребятам надоела ее вечная ругань, они подвели мачеху к краю пропасти и — в то время как она продолжала распекать пасынков — схватили и сбросили вниз. С тех пор ущелье и называется бездной Мачехи.

Мы переночевали в местной гостинице в деревушке, а затем, проехавшись по местности, напомнившей Юэну Пертшир, мы встретились на словацкой границе с группой поддержки. «Mitsubishi Shogun» Дэвида и пикап «Mitsubishi» Расса — теперь окрещенные Воин и Зверь — уже стояли возле здания таможни. Мы даже не успели слезть с мотоциклов, как к нам подбежал Расс.

— Вы поставили штампы в своих таможенных автолицензиях, когда въезжали? — завопил он.

— Нет, — ответил я.

— Не может быть! Посмотрите хорошенько!

— Да не поставили мы ничего. Просто проехали, и все.

— Вечно с вами сплошной геморрой, — сказал он. — Вы вообще в курсе, что значит эта лицензия?

— Мы всего лишь путешественники, — ответил я. — И раз мы можем въехать в страну, не поставив какие-то штампы, то наверняка можем точно так же и выехать из нее.

— Как бы не так! Лицензия — это вроде договора. А с законами дурить нельзя — понимаете, о чем я толкую? Уж поверь мне, с подобными вещами не шутят.

Расс был в панике, он перескакивал с пятого на десятое и не заканчивал ни одного предложения:

— Я и раньше влипал с подобной фигней… Ну и дела… Дайте я узнаю… Вот что, позвоним в контору, прежде чем делать что-либо, и послушаем, что нам скажут… Иначе мне придется, наверное…

— Расс, в чем дело? — перебил я его словоизлияния. — Успокойся, а? Если хочешь, мы позвоним. И ничего до этого предпринимать не будем. И как только узнаем, что нужно делать, так и поступим.

Все шло так хорошо и гладко, пока мы не встретились с группой сопровождения. Они мигом впутали нас в какую-то драму на границе — месте, где вообще-то следует проявлять сдержанность. Как выяснилось, при въезде в Чешскую Республику мы не поставили печати в своих таможенных лицензиях, которые были нам необходимы для доказательства, что мы не продали что-либо из своей техники. Если нам и говорили об этом, то мы попросту забыли.

Дэвид побежал назад — в ярко-красном пиджаке, с переносной рацией, пристегнутой к ремню, и выражением ужаса на лице, несомненно привлекая к нам массу ненужного внимания — как раз тогда, когда мы пытались незаметно выскользнуть из Чехии.

Пока Юэн грыз орешки, а я прилаживал сумки к мотоциклу, Расс всячески поносил нас за то, что мы не поставили эти печати. В конце концов я не вытерпел:

— Слушай, Расс! Хватит уже! Ты слишком заводишься из-за какой-то ерунды, а нам нужно проявлять выдержку. Успокойся же.

Тут Расс совсем с катушек слетел.

— Сами разбирайтесь, — огрызнулся он и потопал прочь.

Дэвид был мрачен, словно туча. Он только что поговорил с дальнобойщиком, который поведал ему, что не может пересечь границу вот уже пять часов.

— Блин, мы никак не можем ждать пять часов! — заявил он, как будто у нас был какой-то выбор. Обсуждая с кем-то по телефону сложившуюся ситуацию, он заметил, что Расс направляется к таможне. — Только не показывай там лицензию! — крикнул он ему вслед. — Расс… в общем, ты в курсе…

Но Расс продолжал идти. Он явно разозлился на меня. Завелся с пол-оборота — и совершенно напрасно. На то, чтобы пересечь границу, требуется время, и с этим приходится считаться. Вряд ли делу помогало, что Расс и Дэвид сновали, словно синезадые мухи, снимая все подряд. Дэйв гонял Джима, чтобы тот взял его в кадр.

— Джим, иди сюда! Мне надо сказать кое-что! — орал он. И в камеру: — Итак… «Путешествие продолжается»… И мы только что прибыли на границу…

Казалось, они принимали все слишком близко к сердцу. Рассу и мне надо было как-то разрядить возникшую между нами напряженность, хотя я был уверен, что все уладится, если он просто расслабится. Мы с самого начала предвидели, что Европа окажется типичным туристским местечком, не слишком щедрым на события. Настоящая драма начнется, когда мы продвинемся на восток. Зачем же провоцировать кризис, если у нас есть уверенность, что дорога сама предоставит вполне достаточно приключений, чтобы утолить наш голод, равно как и кинематографическую потребность в происшествиях?

В конечном счете все утряслось. Пограничники заметили нашу суматоху на улице и смекнули, что наши документы надо проверить особо тщательно. Мы заплатили небольшой штраф за отсутствие штампов, на этом его дело и кончилось. Через пятнадцать минут мы уже были в Словакии. Много шума из ничего. Я лишний раз убедился, что самое правильное — всегда держать себя в руках и сохранять спокойствие, и все получится само собой.


Юэн: Я был не против подождать, все-таки граница есть граница, но против излишней траты времени я все-таки возражал. После двухчасовой езды по Словакии у меня донельзя испортилось настроение, меня раздражала всякая ерунда — вроде болтовни по радио и шуточек Чарли. Я никак не отвечал на колкости, быть может, потому, что мне требовалось немного отдохнуть и побыть в одиночестве, чтобы позвонить жене — надоела уже эта чисто мужская компания. Я вообще не особенно люблю всякие шуточки и подколы, а они меня просто достали. Из-за этого я заскучал по Ив и девочкам еще больше. Кончалась всего только первая неделя, а я уже тосковал о них по-настоящему, чувствуя себя подавленным и одиноким, испытывая раздражение, а мое самоуважение опустилось ниже плинтуса. После каждой границы я чахнул все больше. Вдобавок ко всем бедам я потерял маленькую розовую пластмассовую мыльницу, которую мне подарила Клара. Я совсем пал духом. А может, просто настало время перекусить.

Когда мы въехали в городок, где собирались пообедать, я свернул на обочину и сверился с навигатором. Он барахлил. Вместо того, чтобы указывать направление на каждом перекрестке, он просто вел прямую линию к следующей точке маршрута — пункту, который мы надеялись достичь к вечеру. Даже если передо мной был дремучий лес, он не обращал на это внимания.

Потом до меня дошло, что кто-то включил настройку на бездорожье, так что навигатор неизменно показывал маршрут напрямик. Хоть какое-то утешение. По крайней мере, теперь я знал, в чем загвоздка. Увидев, что ко мне приближается Чарли, я остановил его и предложил сделать перерыв.

— Эй, Чарли, кто-то настроил мой GPS на бездорожье. Он поэтому и не работал.

Чарли даже не потрудился снять шлем. Он лишь покачал головой и прокричал:

— Ну, Юэн, ты в своем репертуаре! Уселся на обочине в ожидании, когда я проеду мимо, и завел: «Ах, кто-то трогал мой навигатор! Какое безобразие!» Нашел проблему — просто переключи его обратно. Блин, ну кто мог копаться в твоем GPS кроме тебя? Я просто офигеваю от того, что ты всегда винишь других. Небось уже собрался на меня бочку катить, да? Готов поспорить, что так оно и есть. Ну смех, да и только. «Ах, кто-то неправильно настроил мой GPS!» Ха!

Я так и не понял, подкалывал ли меня Чарли или же он и впрямь разозлился, но голод давал знать о себе все сильнее, и меня больше интересовало, где тут можно поесть.

Небо было серым, вдали виднелись силуэты гор. Мы остановились пообедать в придорожной закусочной близ Бойнице. Я прогнал с бензобака огромного мохнатого паука, посчитав его появление добрым знаком, написал несколько открыток и славно пообедал в компании Чарли и Клаудио. После обеда мы закурили — я оказался не в состоянии ограничиться одной лишь сигаретой после ужина и вернулся к пачке в день — и прикинули дальнейший маршрут. Мы остановились у замка под Бойнице, где, к своему удивлению, натолкнулись на английских туристов, а одна девушка и вовсе достала диск с фильмом «К черту любовь!» и попросила меня подписать его. Затем мы сняли номер в гостинице. У детей Клаудио была няня-словачка, и тут неподалеку жили ее родители. К ним-то мы и направились.


Чарли: Мы выехали из гостиницы рано утром и помчались по сельским районам Словакии. Время от времени начинался проливной дождь. Как и Чешская Республика, Словакия выглядела не очень-то ухоженной, повсюду пестрели садовые участки и огороды, старики носили национальные одежды. Похоже, туризм тут был развит слабо, однако местные жители как будто привыкли к гостям, и практически каждый, с кем мы встречались, говорил по-английски.

Два раза мы наталкивались на поджидавших нас мотоциклистов. Они сидели на обочине дороги, а мы, проезжая мимо, махали им рукой. Они тут же надевали шлемы и пускались за нами, а у ближайшего светофора останавливались рядом поболтать. Казалось весьма странным (хотя не скрою, это было очень приятно), что эти мотоциклисты, прочитав о нашем путешествии, бросали свои дела и на некоторое время присоединялись к нам.

Юэн был немного подавлен. Утром он говорил с женой по телефону, и она сильно расстроена. А он не смог толком подбодрить супругу, поскольку и сам скучал по ней. Я прошел через такую же эмоциональную выжималку предыдущим вечером, когда звонил Олли. По голосу жены я чувствовал, что она скучает обо мне, и тут же сам затосковал о доме. Вещунья в Праге сказала, что я скучаю по дому больше, чем сам осознаю это, и она оказалась права. Быть может, зря мы так скептически отнеслись к ее предсказаниям. Я скучал по детям. Я скучал по жене. Я даже скучал по домашней рутине, по всей той чепухе, на которую обычно и внимания не обращаешь. Я также поговорил с Кинварой, нашей старшей дочерью. Она спросила, скоро ли я вернусь. Через три месяца, ответил я ей.

— Как еще долго ждать! А ведь прошла еще всего неделя, — ответила она — и попала в самую точку.

Мы ехали еще какое-то время, свернув на юг с шоссе 66 в направлении Турни. Дома в окрестных деревнях, похоже, не красили и не ремонтировали с двадцатых годов прошлого века. Народу почти совсем не видно, лишь несколько пьяных выписывали зигзаги прямо посреди шоссе — лица у всех довольно дружелюбные, однако на них запечатлелись последствия долгих десятилетий бедности и упадка. Некоторые деревни и городки были заброшены совершенно — города-призраки, выстроенные возле заводов, давным-давно уже вставших, а окружающие пашни да луга летом иссушались солнцем, весной и осенью насквозь вымачивались дождями, зимой промораживались льдом и снегом. Там же, где мы все-таки натыкались на малочисленных жителей городов и деревень, те, что бы ни делали в данный момент, неизменно замирали, когда мы еще только приближались, и провожали нас долгим взглядом.

— Смотрят на нас как на инопланетян, — сказал мне Юэн по рации.

В какой-то момент мы повернули, выехав из леса, и мир с одной стороны дороги словно вдруг отодвинулся. Справа открывался величественнейший вид — долины и горы, простиравшиеся где-то вдали.

Поздно вечером мы прибыли в Турню-над-Бодвоу, городишко, расположенный в долине, над которой возвышался огромный цементный завод, и Клаудио повел нас к дому, где жили родители няни его детей. Это оказался большой дом с террасой и огородом позади, изобиловавшим овощами. Чаба Капожтас очень походил на седовласого Джека Николсона, а у Марии, его жены, было доброе лицо, постоянно озарявшееся лучезарной улыбкой. Она превосходно говорила по-английски.

— Я выучила его еще в школе, — объяснила хозяйка, — но мне так и не довелось попутешествовать и применить английский на практике.

До чего же удивительные люди — полностью независимые: они разводили птицу и свиней, чтобы изготавливать собственную колбасу и ветчину. Плохое настроение Юэна наконец-то отступило.

— До чего же тут у них здорово, — сказал он. — Здесь все совсем по-другому, и хозяева такие гостеприимные.

Юэна просто очаровали дом и огород. Он влюбился в атмосферу места, был тронут теплотой и искренностью этих людей, так радушно принявших, по сути, незнакомцев.

Мария приготовила традиционный словацкий ужин: острый томатный суп с паприкой, отбивную из мяса собственных свиней и пирог.

— Муж эту еду обожает, — поведала она. — Он всегда ужинает плотно. Говорит, до завтрака еще очень долго, надо хорошенько подкрепиться.

— Правильный подход, — одобрил Юэн.

За ужином Мария показывала нам семейные фотографии, рассказывала о детях, которые все вместе — а их пятеро — работали на цементном заводе, и о своем семидесятилетием друге по переписке из Эдинбурга. Они переписываются вот уже тридцать лет, но так ни разу и не встречались.

Потом Чаба с озорной улыбкой поманил нас вниз и привел в гараж. Отогнав свою «Ладу» за ворота, он открыл под ней лестницу. Мы спустились по ней, протиснулись через узкую брешь, пробитую в бетоне, и оказались в подполе — обширном помещении, которое этот изобретательнейший человек соорудил под своим домом. Вдоль каждой стены высились дубовые бочки с вином. На них красовались медали, которые Чаба получил за красное и белое вино собственного изготовления. Но это было еще не все. Погреб был уставлен бутылками с фруктовой и пшеничной водкой, коньяком и яблочным сидром — и все это предлагалось попробовать.

— Господи, — зашептал мне Юэн, — да он сам изготовляет любой алкоголь, какой только известен человеку. Если здесь только зажечь спичку, вся Словакия взлетит на воздух.

Чаба с гордостью показал нам колодец, который он лично копал целых пять лет, чтобы не надо было ходить с тачкой к городской колонке. Уровень воды, предназначавшейся для полива огорода, составлял в нем метра полтора, это при том, что он уходил в скалу почти на четыре. Потом хозяин отвел нас в дом, усадил на краешек одной из кроватей и стал показывать фотографии своей дочери Каролины, той самой, что работала няней у Клаудио, рассказывая истории из ее детства.

На следующее утро Мария накормила всех завтраком, а затем они устроили настоящую экскурсию по деревне на автомобиле. Чаба с женой показали нам школу, где они в свое время учились, с гордостью продемонстрировали фрески в местной церкви и обратили наше внимание на заброшенные здания, окна и рамы откуда, несомненно, растащили цыгане.

— Словаки усердно трудятся и хотят сделать страну лучше, — говорил Чаба, а его жена переводила. — А цыгане только поют да пляшут, и не хотят ничего делать, — презрительно добавил он.

Мы с Юэном переглянулись на заднем сиденье. Нам с ним кочевая жизнь была по душе. Жаль, что и в Центральной Европе к этому относятся так же нетерпимо, как и у нас дома.

Наконец мы распрощались с хозяевами, пожелали им всего самого лучшего и поспешили к границе, надеясь, что на этот раз пересечем ее без проблем. Два часа спустя мы покинули Словакию и теперь ожидали пересечения украинской границы, когда подбежал Расс с посланием от Сергея, нашего российского посредника.

— Слушайте! Расклад, значит, такой. Таможенники принимают лишь оригиналы технических паспортов, а у нас только ксерокопии. На BMW и «Mitsubishi» нужно предъявить оригиналы. Если мы не сможем проскочить здесь, тогда единственный выход — возвращаться назад и ехать на север в Польшу, а потом через Беларусь и Россию в Казахстан.

Окольный путь грозил нашему путешествию дополнительными тысячами километров, но, по словам Сергея и Расса, украинские таможенники не соглашались нарушать правила. Мы жутко вспотели, солнце палило немилосердно. Зажатые меж грузовиков, извергавших черные клубы выхлопных газов, мы торчали на ничейной земле совершенно без еды и с весьма скудными запасами воды, совершенно не представляя, что делать дальше. Юэн страшно злился, и я переживал, уж не ляпнул ли я чего лишнего. Мне нужно было поразмыслить над создавшимся положением в одиночестве, и я неспешно перешел через дорогу, направившись к весьма убогому туалету. За ним я натолкнулся на старого словака, который сообщил, что он художник. На нем были солнцезащитные очки в золотой оправе и запачканная нейлоновая рубаха. Он с трудом произнес несколько слов на немецком, который я также помнил очень плохо.

— Ukraine nicht gut. Grosse Mafia. Viele probleme[4],— настойчиво убеждал меня старик. Для наглядности он выставил вперед два пальца, изображая таким образом пистолет. — Бах, бах, — «выстрелил» он и покачал головой. — Mafia alles Ukraine[5].

Хотя старик был небрит и грязен и у него недоставало нескольких зубов, искренность его предостережения не вызывала сомнений. Украина отнюдь не была подходящим местом для горстки явно состоятельных западных мотоциклистов с дорогим снаряжением. Так что над предупреждением словака стоило поразмыслить. Я побрел назад к дороге и поведал Юэну печальную новость.

— Если будем вести себя спокойно, то все обойдется. Никакой паники. Эти парни из мафии чуют страх, — отмахнулся он.

— Но старик сказал, что они все украдут, а потом и нас прикончат, — прохныкал я.

Вперившись в меня безучастным взглядом, Юэн сделал глубокую затяжку, выпустил дым и уныло вздохнул:

— Ну, блин, и что же нам делать?

5. Тише едешь — дальше будешь: по Украине


Земля: долгий путь вокруг

Чарли: Я заметил его вскоре после полуночи. Сказывалась усталость, вконец измученные переговорами с пограничниками и чиновниками (они длились вот уже одиннадцать часов, а толку все не было), мы уже отчаялись пересечь границу. Поначалу это даже захватывало — казалось забавным противостоять непоколебимой бюрократии, совершенно отличной от всего, к чему мы привыкли на Западе. Теперь же мне больше всего на свете хотелось попасть на территорию Украины, хотя бы для того, чтобы наконец завалиться в постель. И вот тогда я заметил, что этот тип смотрит на меня.

Он выглядел богатым в той самой утонченной манере, когда ясно, что человек разбогател отнюдь не недавно. Дорогая, элегантная одежда и модная прическа — ежик. Благородная седина на висках, на вид около сорока лет. Незнакомец выглядел преуспевающим бизнесменом, однако у его BMW были красные номера. Дипломатические, как позже выяснили мы. И он был знаком со всеми пограничниками, милиционерами и чиновниками. Но самое интригующее — он интересовался нами. Болтая с таможенниками под флуоресцентным фонарем у здания таможни, он все поглядывал на нашу группку. Я стоял рядом с Рассом и Дэвидом в темноте, освещенный только фарами грузовиков. Юэн лежал в стороне, завернувшись в спальный мешок, пытаясь заснуть на чахлом газоне среди дизельных выхлопов. Небось украинский бизнесмен пытается вызволить свою машину, которую обшаривали на предмет наркотиков или другой контрабанды, предположил я, и тут он, повернувшись ко мне, вдруг пожал плечами.

Я в ответ тоже пожал плечами.

— Пфф, — произнес я, надеясь, что это повсеместное выражение эмоций — «Черт, ну что тут поделаешь» — понятно и на Украине.

— Да, — ответил он на английском с сильным акцентом. — Импорт дешевле.

Я понял его в том смысле, что пошлина за разбитый или поврежденный автомобиль меньше, и вернулся к обсуждению с Рассом единственного предмета, достойного интереса. Где нам спать этой ночью? Мы прибыли на границу немногим позже полудня и намеревались добраться до Ужгорода, это примерно в восьми километрах от границы. Теперь, посреди ночи, мы уже оставили всякую надежду попасть туда.

— У меня есть свой отель, — это сказал тот самый бизнесмен, бочком подкравшись к нам. — Называется «Камелот». Недалеко отсюда. Переночуйте у меня, если хотите.

Он сунул нам проспект. Его «Камелот» выглядел роскошно и даже шикарно, в стиле всех этих русских нуворишей. Вообще-то смахивает на публичный дом, подумалось мне, этакое питейное палаццо, где богатые функционеры, политики и высокопоставленные чиновники покупают себе любовниц на продолжительные декадентские выходные, с сексом, икрой и водкой. Но это все-таки была гостиница, а в ту ночь нам было негде переночевать.

— Поехали, остановитесь там, — уговаривал он нас. — Это рядом. Поужинаете. Хорошенько выспитесь. Парковка есть. Гаражи есть.

Я вспомнил, что следует проявлять бдительность. Помимо того старика-словака еще множество людей предостерегали нас, что Украина просто кишит мафиози. Вообще-то ничто не указывало, что этот бизнесмен был гангстером. Но, несомненно, связи с мафией у него есть, решил я. Если на Украине владеешь большим отелем, то наверняка платишь за «крышу».

Я побрел к Юэну, который безуспешно пытался заснуть, и рассказал ему, что нам предлагают ночлег.

— А с какой стати этот парень торчит здесь вот уже Целую вечность, чтобы предложить помощь группе незнакомцев? — задался вопросом Юэн, Замечание было весьма дельным. И если мы не придадим ему значения, то нарушим первое правило курса по выживанию во враждебной среде.


Юэн: Джейми Лоутер-Пинкертон словно бы сошел со страниц руководства для английских офицеров. Высокий, худощавый, аристократического вида и молчаливо-властный, он вел курсы по выживанию во враждебной обстановке. В его задачи входило обучение бизнесменов, журналистов, общественных деятелей и правительственных чиновников, направляющихся в самые опасные точки земного шара, включая зоны военных конфликтов и страны, раздираемые гражданскими войнами и терроризмом. В числе его слушателей оказались и мы.

Мы были убеждены, что Джейми когда-то служил в специальной воздушно-десантной службе, хотя сам он этого никогда не подтверждал и всегда менял тему, когда о данном спецподразделении заходила речь. Стены дома, где он читал свой курс, были увешаны фотографиями Джейми с людьми, которых он, по его словам, знал, когда те служили «в полку» или «в Херефорде»[6]. Чего там только не было: Джейми с товарищами в водолазных костюмах, посреди непролазных джунглей или же в качестве эскорта королевы Елизаветы на торжественном приеме. Эти ребята были из числа тех, что ставят машины на стоянке так, чтобы в случае чего можно было быстро рвануть с места. И речи Джейми изобиловали историями об «отличных парнях», всех как один «здоровяках» и «служивших в… ну, в общем, в Управлении» (мы не сомневались, что имеется в виду ЦРУ). Нам так и не удалось выяснить, чем Джейми занимался в прошлом и даже чем он занят сейчас, за исключением того, что род его деятельности был как-то связан с «безопасностью». Чарли несколько раз пытался склонить его к разговору о спецподразделении.

— А как расшифровывается SAS? — спрашивал он. — Вроде как…

— Специальная воздушно-десантная служба, — влезал я в надежде, что Джейми разговорится.

— Э… Да… Ну… Специальная воздушно-десантная служба… Да… Так оно и есть, — отвечал Джейми неопределенно: он был великий мастер уклоняться от расспросов. — Да… А еще вроде как есть такая авиакомпания… «Скандинавские авиалинии» или что-то в этом роде…

И затем возвращался к теме очередного занятия. Как обнаружить бомбу под машиной, оторваться от слежки, укрыться от автоматной очереди, уложить нападающего, отмазаться от угрозы похищения или пройти через минное поле. Частично он касался на лекциях и медицинской подготовки, демонстрируя нам наиотвратительнейшие фотографии — там были запечатлены все вообразимые пулевые ранения, раны от мачете и конечности, оторванные противопехотными минами. Кажется, не было такой угрозы жизни или здоровью, с которой Джейми не сталкивался бы и которую он не преодолевал бы в своей решительной и невозмутимой манере. Была в числе его подвигов и встреча с медведями в Сибири и на Аляске, тема для нас животрепещущая.

— Как-то раз столкнулся я с… на… Не знаю, что это был за медведь, — рассказывал Джейми. — Похоже, что гризли, хотя я не очень в них разбираюсь, но это случилось возле реки на Аляске. Мы как раз забирались на Мак-Кинли и…

— Но это же самая высокая гора Северной Америки? Неужели та самая, на которой тренируются перед восхождением на Эверест? — перебил его Чарли.

— Э… Ну, да. В общем, у нас выдалось несколько свободных дней, а я, знаете ли, страшно люблю рыбалку. Вот я и отправился на полуостров Сьюард вместе с одним приятелем, по прозвищу Глазастый Фил (дело в том, что у него один глаз полузакрыт). А он высоченный, ростом около двух метров, в SAS служил, ну, сами понимаете… — И Джейми принимался рассказывать очередную захватывающую историю.

За трехдневный курс Джейми внушил нам, что есть несколько нерушимых правил, которыми руководствуются при путешествии по Центральной и Восточной Азии.

— Я советую избегать передвижений ночью и ранним утром. Обычно в это время местные — да, я говорю об отдаленных районах, — так вот, в это время плохие дяди и предпочитают орудовать. Для них это обычный бизнес, и если они попытаются ограбить вас — ну, или сделать что-нибудь другое, — то захотят и смыться без помех. А это лучше всего провернуть под покровом ночи, так что старайтесь передвигаться днем, — резюмировал он.

— Одевайтесь попроще, не дразните грабителей, — инструктировал нас Джейми, когда мы обсуждали переход границы. — Если вам приходится стоять в очереди час, стойте час. Не пытайтесь проскочить. И никогда — зарубите это себе на носу, — никогда не заводите на границе сомнительных знакомств.


Чарли: Мы столько времени впустую проторчали на границе, что наши мозги уже начинали плавиться. Теперь уже недоразумения на словацкой границе казались сущим пустяком. У нас был целый ворох документов, британский посол в Киеве хлопотал за нас уже почти семь часов — но все тщетно. Подавайте им оригиналы технических паспортов на BMW и «Mitsubishi», и точка. Наши ламинированные ксерокопии не пойдут.

Мы позвонили в английское представительство BMW, а они, в свою очередь, по электронной почте и телефону связались с головным офисом в Мюнхене. Те позвонили в московское представительство, откуда отправили факс в Киев, и те, наконец, связались с пропускным пунктом и заверили, что мотоциклы принадлежат им и ни в коем случае не будут проданы на Украине. Однако, похоже, дело с мертвой точки так и не сдвинулось.

Вместе с нашим посредником Сергеем Грабовцом — добродушным, мускулистым, бывшим спецназовцем, — на границе к нам также присоединился Василий Нисиченко — высокий, немногословный русский врач, заядлый курильщик. Им обоим предстояло путешествовать с группой поддержки, помогать Дэвиду и Рассу. Сергей немедленно включился в работу, связавшись со своим братом, каким-то начальником из МВД, жившим под Волгоградом. Может, хоть он сумеет хоть как-то посодействовать? Мы слышали, что к делу даже подключился сотрудник КГБ, который выехал из Киева (а до него от границы семьсот тридцать километров), дабы уговорить пограничников пропустить нас. По-прежнему ничего.

— Не волнуйтесь. Все будет в порядке, — убеждал Сергей.

— Так нас все-таки пропустят? — спрашивал я.

— Конечно, пропустят. Максимум через десять минут.

Прошло четыре часа, на протяжении которых нас всех уже раз пять вызывали для ответов на вопросы, но мы по-прежнему торчали на границе. Затем пришла долгожданная весть: два генерала, один во Львове, другой в Киеве, разрешили нам въезд на Украину. Пораженные количеством людей, просивших за нас, пограничники и чиновники сдались.

Через два часа мы стояли уже в другом административном здании, наблюдая, как таможенники поглощают ужин и обсуждают, что с нами делать. Генеральское разрешение позволило нам пройти лишь через зоны иммиграционного и паспортного контроля. Теперь нам предстояло преодолеть таможню, относившуюся к совершенно другому ведомству. И, разумеется, там пришлось начинать все с начала.

— Нам нужны оригиналы паспортов на мотоциклы, — хором выводили чиновники уже знакомую нам песню. — Юэн, не подпишете ли нам еще две открытки?

Клаудио, снимавший с помощью прибора ночного видения, осторожно высунув камеру из зловонной уборной, чтобы его не заметили, дал весьма мудрый совет:

— Делать нечего, остается только ждать. Через какое-то время надоест и им.

Наконец, когда уже казалось, что выхода из тупика нет, чиновникам действительно надоело, и они согласились выдать транзитные документы, которые давали нам возможность проехать через Украину. Отпечатав десять экземпляров документа, прочесть который мы были не в состоянии, таможенник поставил печать на каждом с лицевой стороны, перевернул пачку, проштамповал все с другой стороны и вручил нам счет. Дэвид и я поплелись вниз, заплатили в кассе, получили чек, поставили на нем печать и отнесли его наверх, где таможенник уже трудился над вторым комплектом десяти экземпляров документа. Вся процедура началась по новой. Снова вниз со счетом за второй комплект, касса, получение чека и так далее, пока мы не оплатили пять полных комплектов документов, по одному за каждый из трех наших мотоциклов и двух автомобилей группы поддержки. Затем все пять этих комплектов пришлось пронести по четырем отделам, поставив в каждом печать. Наконец, через два с половиной часа, нам разрешили проезд через границу.

— Впереди Украина, а потом Россия, — возвестил Юэн по рации, словно генерал-победитель.

Было около трех часов ночи.


Юэн: Мы устали, как собаки, были голодны и мечтали лишь о том, чтобы завалиться спать, но, несмотря на все это, испытывали полнейший восторг. Лично я считаю, что именно подобные задержки и препоны и делают путешествие интересным. Ведь путешествие — это не только сидеть за рулем мотоцикла. Мотоцикл был лишь средством, которое мы выбрали, чтобы перемещаться от одного приключения к другому. Я знал, что у нас будут задержки и осложнения, которые я запомню навсегда, и тот переход границы несомненно таковым и оказался.

Я испытывал удовольствие от каждой затянувшейся минуты переговоров. На границе можно увидеть столько интересного. И пока Чарли и Дэвид торговались с чиновниками, я наблюдал за большим старым черным «мерседесом» с тонированными стеклами, остановившимся на границе. Открылась дверца, и наружу вышел мужчина в кожаном пиджаке, слаксах и черных кожаных туфлях. Худющий, с торчащей изо рта сигаретой, он напоминал хорька. Я прежде никогда не видел настолько отталкивающих типов. Страшный, кожа да кости, и при этом он почему-то навевал на меня ужас. Незнакомец прошел в мою сторону, взглянул с презрением на мотоциклы, слегка качнув сигаретой, резко повернулся и направился назад к пограничному посту. Опустилось боковое стекло машины. Оттуда выглянул другой парень. Еще один тип, страшнее которого я в жизни не встречал. По их лицам было заметно, что убить человека для этой парочки — пустяк, совершенно ничего не значит. Для них это все равно что почесаться.

Человек-хорек забрал свой паспорт и залез в «мерседес». Но, прежде чем уехать, он обернулся и устроил солдату, который гонял нас целый день, настоящий разнос. Сущую порку. Да уж, всыпал ему по первое число. И этот солдат, перед которым мы виляли хвостами весь день, вдруг превратился в провинившегося школьника младших классов. Голова опущена, вид напуганный и раболепный. Крутой парень с сигаретой хлопнул дверцей и рванул с места. Все, кто наблюдал за этим инцидентом, вздохнули с облегчением. Ну и жуткие типы.

Поэтому, когда Роман — как выяснил Чарли, именно так звали дружелюбного владельца гостиницы — вдруг возник снова, стоило нам пройти через последний контрольно-пропускной пункт, я просто не знал, что и думать. Близкий ночлег в отеле был столь соблазнителен, однако у меня вызывали подозрение мотивы, которым руководствовался этот человек.

Мы забрались на мотоциклы и, двигаясь в сопровождении машин поддержки, медленно проехали через последние несколько КПП. Возле многокилометровой очереди грузовиков и легковушек, вот уже несколько дней безуспешно пытавшихся выехать с Украины, мы испытали настоящий триумф. Мы сработали как одна слаженная команда. Паника, которой Дэвид и Расс поддались на словацкой границе, уступила место спокойствию профессионализма. В значительной степени именно благодаря их усилиям мы таки выиграли битву с бюрократией. Наши документы не годились, но Дэвид и Расс убедили украинские власти смягчиться и позволить нам въехать. Однако самым сильным чувством в тот момент была страшная, просто нечеловеческая усталость.

Ломая голову над тем, можно ли все-таки доверять Роману, я вспомнил напутственное слово Джейми Лоутера-Пинкертона.

— И последнее, — сказал он нам несколько месяцев назад, когда мы сидели на огромных диванах в его уютном доме. — Доверяйте своим инстинктам. Первое впечатление обычно верное, и особенно это относится к выживанию в «пампасах». Не знаю, как это объяснить. Но если у вас появится хоть малейшее сомнение — останавливайтесь и двигайте в обратном направлении. Независимо от обстоятельств.

Теперь же, оказавшись на распутье, я слишком устал, чтобы делать какой-то выбор. Вообще-то мне не слишком нравилось, что Чарли познакомился в очереди на границе с каким-то подозрительным типом, тащившим на буксире на Украину автомобиль, который пограничники перебрали до последнего винтика. И, надо же какое совпадение, теперь вдруг выясняется, что у него есть своя гостиница, в которую он так настойчиво приглашает. Откуда нам знать, действительно ли он владеет отелем?

Я полагал, что рисковать не стоит, однако моего мнения не спрашивали. Решение принял Чарли. Нет, я вовсе не считал, что каждые пять минут надо устраивать заседание комитета, однако посоветоваться все-таки было бы неплохо. Но таков уж Чарли — просто сообщает тебе, что делать дальше.

Сергей не советовал нам принимать приглашение на ночлег. Дэвид и Расс колебались, но Чарли уже все решил.

— Все в порядке, — сказал он. — Этот парень внушает мне доверие. Поехали.


Чарли: Мы мчались глубокой ночью, и тьма все сгущалась. Роман сказал, что до гостиницы всего лишь девять километров, но, похоже, мы уже проехали в два раза больше. И чем дольше мы ехали, тем больше я нервничал. Что-то тут явно не так. В голову полезли всякие мысли. «Вот ведь влипли, — думал я. — Боже, он хочет нас куда-то заманить, а потом убьет и заберет наши машины и оборудование».

Когда я почти решил, что надо давать деру, автомобиль Романа свернул с дороги на Ужгород. Я сверился с GPS-навигатором. Он показывал, что мы должны держаться главной дороги. Я уже не сомневался, что пора сматываться, но Василий, наш врач, сидел в машине Романа, и бросить его мы не могли. Мы ехали по извилистой проселочной дороге еще несколько долгих, мучительных минут, все больше углубляясь в лес. Мне стало совсем жутко. Мы переехали мост, и, когда я решил, что мы угодили прямо в западню, в свете фар вырос огромный розовый отель. Освещенный прожекторами и окруженный домиками, он был оформлен в средневековом стиле. Пожалуй, это отвечало названию «Камелот»[7]. Рядом мы увидели гаражи: безопасная парковка, как и было обещано. Роман выскочил из машины, само дружелюбие, и нас окружили три охранника в форме.

— Пошли внутрь! — крикнул хозяин гостиницы и потащил нас с Юэном вверх по ступенькам.

Мы оказались в замке, правда, больше смахивающем на аттракцион Диснейленда, нежели на резиденцию рыцарей Круглого стола. Здесь имелись крепостной вал, толстые каменные стены, арки и башенки. С сумками на плечах мы поднялись на пару пролетов к своим номерам и столкнулись с Дэвидом.

— Просто потрясающе! — сказал он, вытаращив от изумления глаза.

Юэн настоял, чтобы я взял номер побольше — а точнее, баронские апартаменты. В столовой был стол на восемь персон. В гостиной — кожаный диван, два кожаных кресла и широкоэкранный телевизор, подключенный ко всем мыслимым и немыслимым порноканалам. Стены были увешаны копиями картин старых мастеров, а в огромной ванной помимо джакузи имелся и массажный душ. На гостиницу вроде было похоже, но подозрения все еще не оставляли меня.

— Ты можешь в это поверить? — спросил я влетевшего ко мне Юэна.

— Да как-то с трудом, — ответил он. — Совсем недавно я лежал в спальном мешке буквально под колесами грузовиков, слушая галдеж и вдыхая выхлопы. И вот, проехав, словно бы в какой-то компьютерной игре сквозь тьму, мы оказались в отеле. Здесь какой-то подвох или у меня крыша едет? Какая-то ловушка или?..

Я по-прежнему был уверен, что нас прикончат еще до того, как мы заснем. Нас просто откармливают на убой, как Ганса и Гретель. Опасаясь, что нас подслушивают, мы прокрались в ванную, чтобы обсудить положение.

— И все-таки что-то здесь не так, — продолжал Юэн. — А может, я стал слишком подозрительным и вдобавок циничным. Бывают же гостеприимные щедрые люди. Но все равно у меня такое чувство, будто мы во что-то вляпались.

Благодарность, которую я испытывал к нашему радушному хозяину, сменилась нервным беспокойством, но я рассудил, что он потратил на «Камелот» кучу денег и, быть может, всего лишь хочет похвастаться своим отелем.

— Не знаю, — ответил я. — Но, по крайней мере, хорошо уже то, что ты не спишь на траве рядом с грузовиками, а вместо пограничников здесь парочка слоняющихся охранников.

— А что, если мы спустимся вниз, а Роман откроет Дверь, и мы пройдем еще этажом ниже, и там окажется огромное казино, набитое бандитами, курящими сигары, и женщинами в обтягивающих зеленых платьях с блестками, и все дуются в кости? — фантазировал мой друг.

— Юэн, смотри, вот висят полотенца — мужские и женские, — я пытался отыскать хоть какие-то доказательства того, что «Камелот» — самая обычная гостиница.

— А еще он обнял меня, — продолжал Юэн. — Я поставил свои сумки, развел руки в знак благодарности, а он взял и сердечно так обнял меня, мол, добро пожаловать.

— Да ну, так он небось просто тебя узнал.

— Он просто милый парень, — заключил Юэн.

Роман разбудил персонал и велел им приготовить для нас ужин. В четыре часа утра он устроил нам пир из трех блюд — в подвальном ресторанчике, стилизованном под темницу, но зато освещавшемся зеркальными шарами и стробоскопами, создававшими психоделические световые эффекты.

— Такого наверняка больше нигде нет, — сказал я Сергею. Вид у того после нервотрепки на границе был изможденный — глаза красные, опухшие. — Такая редкостная попса.

— Да ничего подобного, — ответил он, — в России и на Украине подобного добра навалом.

Роман непременно хотел, чтобы мы все сфотографировались с ним, а Расс, уже пропустивший несколько стопок водки, предложил отметить пересечение границы. Но меня вдруг охватила усталость. Так и не избавившись окончательно от подозрений, что ночью нас укокошат, я поплелся спать. В номере я исследовал осветительные приборы и картины на предмет спрятанных камер, однако ничего такого не обнаружил. Затем я открыл шкаф: всего-навсего крем для чистки обуви и маленький обувной рожок. После этого до меня наконец дошло, что здание, куда мы попали, действительно было гостиницей, а Роман — невероятно славным малый. Он выполнил все, что обещал. Чувствуя себя виноватым за излишнюю подозрительность, я включил телик, посмотрел его несколько минут и заснул прямо в кресле. Наконец-то можно отдохнуть.


Юэн: Я проснулся рано утром и вышел наружу. При свете дня все выглядело иначе: и то, что глубокой ночью так живо представлялось ужасным логовом мафии, где гангстеры перережут нам глотки и завладеют нашими денежками, в действительности оказалось самым что ни на есть невинным отелем. Мне даже стало стыдно, что мы не поверили в радушие Романа. Ночью интерьер гостиницы наводил на мысль о триллере, наверное, мне надо смотреть поменьше фильмов. Ну почему я такой циничный? Видимо, жизнь в большом городе вроде Лондона вынудила меня относиться к незнакомцам с заведомым подозрением. Надо бы избавиться от такой привычки.

Побродив по пустому отелю, пока Чарли и остальные еще спали, я натолкнулся на карту мира, висевшую на стене. У меня просто перехватило дыхание. Ведь мы проехали еще совсем мало по сравнению с тем, сколько нам еще предстояло. Мы едва только начали путешествие, и все же мне подумалось, что если даже нам вдруг придется прямо сегодня вернуться домой, то мы все равно уже проделали долгий путь, и отпуск получился вполне сносным. Даже теперь я не мог представить себе всего размаха нашего предприятия. На протяжении долгих месяцев я только и бредил картой. И вот теперь я, можно сказать, там, внутри — мчусь по ней на мотоцикле.

Мы были в дороге лишь немногим более недели, и у меня появлялось чувство, что в ходе путешествия мы постепенно расслабляемся. Мы как будто примерялись к каждому дню, неуверенные, отражает ли он то, что нам предстоит в ближайшие месяцы. Но пока я не мог постичь лежащее впереди расстояние. Ведь фокус, пришло мне на ум, заключается в том, чтобы разбить долгое путешествие на маленькие отрезки. С утра до перерыва на кофе. От кофе до обеда. От обеда до вечернего отдыха. Хотелось бы надеяться, что к тому времени мы достигнем пункта назначения. Если нет, то придется поспешить, пока не стемнело. Разбив все путешествие на части, мы сделаем его осуществимым. Однако к тому моменту, когда я начал мыслить более масштабно — вот через несколько дней мы доберемся до России, а еще через несколько будем в Казахстане, — то почувствовал такой размах, что мне опять стало не по себе.

Я все еще скучал по дому и гадал, неужели так и будет до конца поездки. Ну ладно, по крайней мере у меня хоть больше не стоит комок в горле, как в самые первые дни. До этого все мои поездки на мотоцикле были не слишком продолжительными: я уезжал утром и возвращался домой к обеду. Ну, максимум, проводил целый день на гонках в Донингтоне. Но я обязательно всегда возвращался туда же, откуда и уезжал. Теперь же у нас впереди была лишь нескончаемая полоса асфальта. И впредь она будет мчаться нам навстречу, а мы так и будем двигаться на восток — зная, что возврата к пройденным местам уже нет. Это было очень странное ощущение. И чем дальше мы уезжали от дома, тем острее я ощущал одиночество, тем больше тосковал по семье.

Но не подумайте, что мы только и делали, что переживали. Нет, были и мгновения, воистину изумительные. А иной раз — и довольно часто — мы становились свидетелями настоящего волшебства. Вот, например, когда мы мчались вперед на исходе дня, а солнце, садясь на западе, согревало нам спины и бросало наши тени перед нами на дорогу. И мы гнались за собственными тенями, продвигаясь на восток. Долгая дорога вокруг света, с каждым часом все ближе к дому.

Волшебство продолжалось и на следующее утро. Западная Украина словно затерялась во времени. Кажется, за добрую половину века в пейзаже или укладе жизни здесь так ничего и не изменилось. В высшей степени аграрный край — повсюду деревеньки, хутора, лошади, тянувшие плуг, и множество женщин, работавших в поле. Похоже, местным мужчинам было нечем заняться — они вечно сидели на обочинах дорог и глазели на изредка проходящие мимо машины. Дороги тут были из гравия, все сплошь в рытвинах и ухабах, и поначалу нам было трудновато, но затем мы привыкли и воспринимали их как своего рода развлечение. Украинцы как будто вкладывали все деньги на обеспечение страны мобильной связью, совершенно позабыв про дороги — однако наши мотоциклы выдерживали все. Затем раздался вызов по рации. Это был Дэвид:

— Приготовьтесь к первой неприятности.

На въезде в очередную деревню дорогу нам преграждал шлагбаум. Рядом с будкой стоял охранник. Мы не знали, был ли это милиционер или солдат, правительственный чиновник или же местный бандит.

— Они всего лишь хотят посмотреть наши документы, — сказал Сергей со смиренным выражением лица. — Все будет в порядке.

Это оказалась местная милиция. Они потребовали предъявить технические паспорта, и снова их не устраивали ксерокопии. Дескать, непременно должны быть оригиналы. Я решил, что нам светит еще одна двенадцатичасовая задержка, как на границе, и очень надеялся, что остановка действительно будет долгой. Мне нужно было вздремнуть. Я решил, что все складывается превосходно: на краю дороги растет несколько деревьев, в тенечке под одним из них я и посплю. Мы уселись на обочине, закурили, чтобы скоротать время, ожидая, что выход из тупика непременно найдется. Впредь подобные остановки ждут нас не только при въезде в новую страну. Задержки и контрольно-пропускные пункты будут посреди каждой страны, пока мы не доберемся до побережья Тихого океана.

— Что ты обо всем этом думаешь? — спросил я у Василия, нашего врача.

Тот, как обычно, курил сигарету с несколько виноватой улыбкой. За плечами этого человека были десятки лет опыта общения с российской и центрально-европейской бюрократией. Он знал, как ждать, как подстраиваться и ловчить достаточно осторожно, никогда при этом не угрожая или обхаживая чиновников, как это мы могли бы делать на Западе: следовало просто убедиться, что о нас не забыли, а, стало быть, со временем мы добьемся необходимого.

— Хочешь знать, что я думаю? — сказал он с сильным акцентом. — Никто не обещал, что это путешествие будет легкой прогулкой. Но все будет в порядке. Нужно набраться терпения.

В ожидании, пока через КПП проедут многочисленные украинские грузовики, автобусы и краны, мы решили прогуляться по деревне. За исключением полосы асфальта в центральной части, она, вероятно, никогда не менялась. Старые крестьянки в косынках баюкали малышей. Дети таскали воду из колодца. Два парнишки ехали на громыхавшей телеге, которую тащила серая кобыла. Три женщины, точки на огромном поле, возделывали большими мотыгами землю, а местные мужчины в кепках сидели себе на скамейке. Похоже, у всех украинских мужчин в сельской местности одно-единственное занятие: смотреть, как мимо проезжает мир.

В продовольственном магазинчике оказался неплохой ассортимент основных продуктов питания, вроде колбасы и шоколада, и мы получили возможность поупражняться в беседе, оперируя теми немногими русскими словами, что выучили за месяцы подготовки к путешествию: «привет», «спасибо» и «четыре». Надо было относиться к урокам русского посерьезнее, однако при помощи улыбок и жестикуляции нам удалось кое-что купить.

Женщины в магазине поинтересовались, откуда мы. «Инглийский», — ответили мы. Они вновь затрещали на украинском, дав этим понять, что наш «русский» был не очень. Не имея ни малейшего представления, о чем они говорят, мы могли лишь гадать, основываясь на их жестах, мимике и похотливом хихиканье.

Пока что эта незапланированная остановка оказалась самым примечательным моментом путешествия. Освобожденный от уз славы и известности, я наконец-то встречался с простыми людьми в их естественной среде. Я хотел лишь спокойно подождать, когда нам разрешат проехать через КПП, но Чарли вновь затеял беготню, так что я отошел к колодцу и присел на его краешек. Из шаткой избенки вышла старушка и подсела ко мне. Она кормила кошку и болтала по-украински. Я не понимал, о чем она говорит, но это как будто и не имело значения. Я лишь вслушивался в поток ее речи, а потом рассказал ей о нас. Старушка прикоснулась к моему лбу и несколько раз меня перекрестила. Мне показалось, что она сказала, будто наша встреча предопределена судьбой, но проверить это возможности не было. Мы долго так вот и сидели, под ее плавное бесконечное бормотание. Мне очень нравилось просто сидеть и болтать с этой простой женщиной. Думаю, она пыталась рассказать мне о своей жизни, о войне, о том, как ужасно это было. У меня просто в голове не укладывалось, что она прожила в этом домишке всю свою жизнь. В какой-то момент старушка вдруг сказала, что будет молиться за меня. Я поведал ей, что у нас впереди очень долгая дорога, так что это окажется очень кстати. Это было прекрасно, я никогда этого не забуду. Та старушка тронула меня до глубины души. Она была чудесной женщиной с прекрасными глазами.

И такой душевной. Я мог бы слушать ее целый день. Она тоже не понимала, что я ей говорю, но и для нее это, похоже, не имело значения. Мне так нравилось просто слушать ее истории, так что я даже слегка расстроился, когда услышал, что нам наконец-то разрешили ехать дальше.


Чарли: Мы продолжили двигаться по Западной Украине, направляясь во Львов. Эта часть страны выглядела невероятно бедной, только представьте: некоторые украинцы до сих пор обрабатывают поля вручную. Я видел, как один крестьянин медленно толкал ручной плуг вдоль длинной полоски поля. Жалкое существование, и весь пейзаж там был каким-то черно-белым. Никаких ярких красок. Совсем ничего.

Почти все деревни, через которые мы проезжали, были пусты. Те немногие жители, что нам попадались, выглядели очень старыми и крайне изможденными. Они лишь сидели у своих заборов, таращась на дорогу. Немногочисленные дети были одеты в болоньевые куртки, из которых явно уже выросли. То и дело на огромной скорости проносились мимо шикарные автомобили с тонированными стеклами. Мафия или бандиты, думали мы, которым совершенно до фонаря, как живет простой народ. Нищета была просто ошеломительной, особенно если учесть, что мы отъехали не так уж далеко от дома. От Лондона до Украины всего лишь неделя езды, но все равно это был совершенно иной мир.

К вечеру мы добрались до Львова — еще один долгий дневной бросок: двести пятьдесят километров по разбитым дорогам. За весь день мы остановились лишь дважды — у красивой церкви в какой-то деревушке, да попить кофе в придорожном кафе. Самое удивительное, что повсюду люди от души стремились нам помочь.

А когда в львовской гостинице Клаудио спросил, есть ли у них безопасное место, где можно оставить мотоциклы, администратор просто сказал: «Здесь», указав на фойе некогда пышного и богато украшенного, а теперь довольно жалкого дворца, в котором располагалась гостиница.

Юэн скатал ковры, и мы завели мотоциклы вверх на пару ступенек, через двойные двери, в щедро декорированный зал, посмеиваясь над безуспешными попытками развернуть тяжелые машины на отполированном до блеска мраморном полу.

Мы приняли душ, переоделись и отправились на прогулку по городу. Нас сопровождал Андрей Хуняк, украинский друг Клаудио. Как и многие восточно-европейские города, Львов был красивым местом. Здания в классическом стиле, булыжные мостовые, просторные площади, на которых старики играли в шахматы. За ужином Андрей, изучавший в Львовском университете лингвистику и подрабатывавший администратором базы данных, рассказал нам, как трудно найти работу на Украине.

— Рим не сразу строился, и свободный рынок не создать всего лишь за десяток лет. Прошло только тринадцать лет, как Украина обрела независимость. Это почти ничего, — пояснил он.

Мы спросили, доволен ли он, что коммунизм сменила демократия.

— Нелегко раньше жилось. Приходилось изворачиваться. Можно было купить лишь самое необходимое. Не было даже одежды. Прилавки в магазинах были пусты.

Хоть шаром покати. А теперь другая беда: в магазинах изобилие, но особо ничего не купишь. Слишком дорого.

Подобные истории мы слышали по всей Восточной Европе. Проезжая через Чешскую Республику, которая за несколько недель до этого вступила в Европейский союз, мы узнали, что значительная часть молодежи До сих пор вынуждена жить вместе с родителями, ибо не в состоянии приобрести собственную квартиру, да к тому же, поскольку эта страна стала членом ЕС, теперь ожидается очередной скачок цен на недвижимость. Многие украинцы подробно рассказывали нам о мафии, но никто не хотел, чтобы мы вставили это в свой фильм. Из чего мы сделали вывод, что украинская мафия держала всю страну в страхе — похоже, ее боялись даже больше, чем коммунистов пятнадцать лет назад.


Юэн: Поскольку сроки поджимали, мы покинули отель рано утром. До трех часов нам предстояло преодолеть пятьсот восемьдесят километров. У нас была назначена встреча в киевском отделении ЮНИСЕФ, — там находился центр помощи пострадавшим в результате чернобыльской катастрофы.

Чарли всю дорогу молчал, да и меня не тянуло на разговоры. Начало сказываться напряжение — не только от продолжительного броска до Киева, но и вообще от всего путешествия. Мы постоянно просыпались в несусветную рань, а ели впопыхах. Стресс при пересечении границы, странное приключение в отеле «Камелот» и нищета и убожество, с которыми мы столкнулись на Украине, — все это наводило нас на грустные размышления и лишь усиливало тоску по дому. Мы впервые осознали весь масштаб своей затеи. Мы столько повидали, столько проехали и столько всего сделали, что устали как физически, так и морально. А ведь еще шла только вторая неделя из пятнадцати. И это самая легкая часть пути. Казахстан, Монголия и Сибирь потребуют гораздо больших усилий. Перспектива была такой невеселой, что я предпочел не думать об этом.

Мы проехали около часа в полном молчании, а затем остановились выпить кофе в придорожном ларьке, находившемся в конце длинного правого поворота, под выглядывавшей из-за холма огромной скульптурой советской эпохи. Памятник этот, изображавший сжатый кулак, уже пошел трещинами и кое-где разрушился, но все еще сохранял свою мощь и выразительность. Когда я разворачивался, чтобы подъехать к ларьку, то заметил, что объезжаю на дороге то, что некогда было собакой. Машина сбила беднягу с такой силой, что ее останки разлетелись по всей дороге. Более страшной смерти на дороге я пока что еще не видел. Я смотрел на эти ошметки лишь краешком глаза, не желая лицезреть все подробности, однако и совсем оторвать взгляд было довольно трудно.

Мы с Чарли стояли на обочине дороги, молча потягивая кофе, а Клаудио снимал памятник. Впервые с тех пор, как мы покинули Лондон, нам нечего было сказать друг другу, и ситуация еще усугублялась тем, что от самой Праги вместе с нами ехал Клаудио. Попутчиком он оказался просто замечательным: с ним было легко общаться, он знал кучу историй, однако динамика трио совершенно отлична от отношений двух людей, и к подобной перемене нам еще предстояло привыкнуть.

Мы все видели собаку, но никто не осмеливался об этом упомянуть.

— Эта собака ну просто места себе не находит, — наконец выдавил я, прикрываясь стаканчиком с кофе.

Чарли взглянул на меня, и мы оба прыснули со смеху.

— Она в полной растерянности… или рассеянности, — добавил я, и мы совсем уж покатились со смеху. Шутка довольно глупая, согласен, но именно это нам и нужно было, чтобы нарушить тягостное молчание.

— Знаешь, что в самый последний миг пронеслось У нее в голове? — спросил Чарли, с трудом выговаривая слова. — Ее жопа!

На протяжении нескольких последующих минут Мы сыпали дурными каламбурами, гримасничая, когда проезжающие грузовики с брызгами плющили несчастное животное.

— Нееееет, не смотри! — кричал Чарли всякий раз, как это происходило. Однако дурное настроение улетучилось. Мы снова пришли в бодрое расположение духа и поехали дальше.

Постепенно становилось все холоднее и холоднее. Впервые по-настоящему холодно со дня выезда. До этого погода нас баловала, и я даже перестал надевать термоподкладку, так было жарко. Вот, кажется, я уже взрослый человек, а до сих пор наивно верю рекламе — дескать, до чего же замечательное приспособление: в жаркую погоду мне будет в ней прохладно, а в холодную — тепло. Ничего подобного. В хорошую погоду, вырядившись, словно направлялся в Арктику, я постоянно обливался потом. А теперь же, когда я снял термоподкладку и надел под куртку и брюки лишь футболку да трусы, мне стало холодно.

— Простите, парни, но я в натуре замерзаю. Давайте сделаем остановку, — объявил я по рации.

Мы заметили кафешку, остановились, и начался утомительный процесс полной разгрузки мотоциклов: надо ведь было достать термоамуницию, убранную на самое дно вещевых мешков. Стоя на обочине дороги, раздетые до трусов, пока запихивали подкладки в мотокостюмы, мы буквально остолбенели, когда мимо медленно проехала милицейская машина, из которой на нас, полуголых, таращились менты. Они исчезли было из виду, но вскоре вернулись, все так же озадаченно разглядывая нас, пока проезжали поворот. Спустя буквально минуту блюстители закона вернулись вновь, на этот раз с включенной сиреной. «Ну, началось», — подумал я, когда они остановились перед нашими мотоциклами.

Нас не раз предостерегали о том, как ведут себя копы в Восточной Европе и Центральной Азии. Каждый путеводитель, который мы читали, и каждый путешественник, с которым мы общались, предупреждали, что эти люди печально непредсказуемы. И Джейми Лоутер-Пинкертон напутствовал нас еще в начале января:

— Непреложное правило при прохождении через КПП — никогда не предлагать взятку, хотя кое-где это и считается нормальным.

— Не предлагать? Никогда? — переспросил Чарли.

— Самим — никогда, — подтвердил Джейми. — Нужно спрашивать: «Есть ли официальная плата? Мне надо для этого пойти в полицейский участок или же можно заплатить непосредственно вам? Не могли бы вы объяснить, как тут у вас принято?» А если он в ответ заявит: «Ну да, у нас платят штраф на месте», — вот тогда и доставайте деньги.

Кое-где принято предлагать полицейскому купить завтрак. Он отказывается, но берет деньги и отпускает вас на все четыре стороны. Однако самое главное, внушал нам Джейми, никогда не предлагать взятку самому.

— Не верьте тому, что видели в кино. Деньги в паспорте или в водительских правах — ни в коем случае. Иначе вам могут сказать: «Так, вы арестованы за попытку подкупа полицейского». Это обойдется вам вчетверо дороже, плюс ночь в камере.

Памятуя слова Джейми, мы выработали стратегию.

— Если нас остановит полиция — а это несомненно произойдет, — говорить буду я, — предложил я.

Когда милиционеры остановились и вылезли из машины, нам было понятно одно: оштрафовать нас за превышение скорости они не могут. Главным образом потому, что, когда они заметили нас в первый раз, мы в полуголом виде стояли на обочине дороги. Я мысленно уже прикидывал, сколько денег с нас потребуют.

— Вы немцы? — спросил один из них.

— Нет, британцы. Он англичанин, а я шотландец, — ответил я, указывая на флаги на наших шлемах.

— «Арсенал»! — воскликнул милиционер.

Не будучи футбольным фанатом, я все же понимал, что им следует поддакивать. В конце концов, тот же Джейми говорил, что два английских слова понятны во всем мире без перевода: «fuck» и «Бэкхем».

— Да, «Арсенал», — ответил я с улыбкой, пытаясь отразить на лице восторг от команды, о которой ничегошеньки не знал.

— «Челси»! — продолжал милиционер.

Я напряг мозги. Вроде «Челси» недавно играли с какой-то европейской командой.

— Три-один, — провозгласил мент. — «Монако» — три. «Челси» — один.

Вот ведь влип. Футбол — международный язык мужчин, а я не мог сказать ни слова. Я лишь улыбался, пока милиционер разглядывал мотоциклы. Затем он пожал плечами, вернулся в машину, и они уехали. Я так нервничал, выжидая подходящего момента, чтобы вручить взятку. Однако деньги не потребовались, и вообще первая встреча с грозной украинской милицией прошла удивительно гладко.


В пригороде Киева нас встретил автомобиль ЮНИСЕФ, и мы вместе отправились в центр, где жили участники проекта «Дети Чернобыля». Мы въехали на площадку перед довольно обветшалым четырехэтажным зданием, выделенным специально для детей, пострадавших от последствий Чернобыльской катастрофы 1986 года. Дети попали в центр, поскольку страдали вызванными радиацией психологическими или физическими расстройствами, с которыми в домашних условиях уже было невозможно справиться. Мы познакомились с Викторией, мать которой была беременна во время страшной аварии. Виктория родилась через два месяца после взрыва реактора и с восьми лет страдает лейкемией. Из-за болезни она никогда не училась в школе. В центре ЮНИСЕФ она научилась работать с компьютером. Теперь Виктории было уже восемнадцать, и она изучала в университете информационный менеджмент. Другие дети оказались здесь, потому что их родители уже не могли о них заботиться. Мы также познакомились с маленькой девочкой, у которой недавно умер отец. Он был одним из ликвидаторов, направленных в Чернобыль (этот город находится всего лишь в ста тридцати километрах от Киева) для постройки саркофага — изоляционного купола над реактором. Подобно шестистам тысячам других мужчин и женщин, участвовавших в операциях по тушению пожара и очистке территории, он вошел в загрязненную область вокруг разрушенного энергоблока, зная, что тяжело, а возможно, даже смертельно заболеет после этого.

Центр был учрежден Катериной Новак, замечательной женщиной, которая в момент аварии жила менее чем в полутора километрах от комплекса, в Припяти — небольшом городке, построенном для обслуживания АЭС. Все население города, большая часть которого и работала на станции, после разрушения реактора и выброса радиации было эвакуировано. Катерина сама мать, и поэтому она сразу же решила начать помогать детям, чье здоровье в результате аварии было подорвано. У многих развился рак щитовидной железы и лейкемия.

Посещение произвело на нас неизгладимое впечатление. Мы посмотрели картины, созданные питомцами Центра. «У детей, перенесших воздействие радиации, весьма сильно проявляются эмоции», — сказал нам переводчик. Мы посетили компьютерный класс и вместе с детьми приняли участие в танцевальной терапии. Поначалу было трудно — мы просто не знали, что говорить. Но по своему опыту (мне приходилось участвовать и в других благотворительных акциях) я знал, что первые пять минут тяжелобольные, особенно дети, всегда испытывают стеснение, а после этого общаться уже легче. Надо дать детям возможность рассказать их историю, а затем держать ситуацию под контролем.

Чтобы сломать лед, мы рассказали детям, какие возникают трудности, когда мы пытаемся говорить по-русски.

— Мы плохо занимались на уроках русского языка, — признался я. — И сперва я всем, кого встречал, говорил «четыре», «четыре», «четыре», думая, что по-русски это означает «спасибо». Но однажды меня спросили: «Что ты все твердишь про четверку? Разве ты не знаешь, что это слово означает?» — Дети засмеялись. — Оказывается, я все перепутал. Ну и ладно! Мне очень нравится слово «четыре». И я не вижу ничего плохого в том, чтобы его повторять. Очень красивое слово.

Дети в чернобыльском центре оказались просто потрясающими, и нам было очень приятно поучаствовать в работе ЮНИСЕФ. И я гордился тем, что мне выпала такая возможность. В Британии сейчас очень модно критиковать знаменитостей, что бы они ни делали, но я, например, с удовольствием занимаюсь популяризацией или содействую сбору средств для благотворительных учреждений. Это для меня большая честь, и мне совершенно неважно, что на сей счет говорят другие. Я был чрезвычайно рад установить связь с ЮНИСЕФ и собираюсь и впредь сотрудничать с этой организацией.


Чарли: На следующий день мы отвезли мотоциклы на первый профилактический техосмотр и затем отправились на обзорную экскурсию. Киев — город красивый.

Неразвращенный, спокойный и к тому же первый из всех городов, в которых мы останавливались, где люди на улицах не приставали к Юэну. Наверное, подумалось мне, и Прага была такой же, прежде чем стать одним из самых популярных европейских туристических центров. Прогуливаясь по блошиному рынку, мы остановились у палатки, где продавались меховые шапки.

— Я вроде тебя знаю, — сказал один молодой торговец, на котором были солнечные очки с большими стеклами. — Точно, знаю.

— Очень может быть. А это Чарли, — отозвался Юэн, вытянув руку и хлопнув продавца по спине.

— Добро пожаловать на Украину! Вы на мотоциклах?

— Ну да, — подтвердил Юэн. — Откуда ты знаешь?

— Я похож на идиота?

— Откуда ты знаешь о мотоциклах?

— Видел по телевизору. По спутниковому. Два BMW, так?

Хотя мы уже и уехали далеко от дома, но все равно не могли сбежать от СМИ. Затем подошел еще один торговец:

— Привет… Никак Юэн Макгрегор?

— Да. Привет. Приятно познакомиться.

— Я смотрел твой фильм. «Крупная рыба».

— «Крупная рыба» — хороший фильм, правда? — заметил я. — Мне очень нравится.

— Не такой уж и хороший, — возразил второй торговец.

— Тебе не нравится? — поинтересовался Юэн.

— Не самый твой лучший, — ответил второй. — Хотите что-нибудь купить? Для вас со скидкой, парни. Буду только рад…

Рынок оказался настоящим откровением. Икра здесь продавалась ведерками — ее черпали совком из глубокой бочки и выливали в ведерко наподобие того, с какими дети играют в песочнице. Рядом стоял русский мотоцикл 1950-х годов выпуска, а на улицах было полно огромных «мерседесов» и BMW, за рулем которых сидели подозрительные типы, неизменно в сопровождении хорошеньких, богато одетых девушек в солнцезащитных очках за пятьсот долларов.

Мы решили пообедать в ресторане с террасой. Заказали котлеты по-киевски, конечно же. Потом мы побывали у памятника советской эпохи, к которому по традиции приезжают новобрачные, — невесты в белых платьях и женихи в черных костюмах неизменно фотографируются возле этого монумента.

— Все эти советские скульптуры и памятники и вправду внушают некий трепет, — заметил Юэн. — Эти рабочие — такие могучие образы. Должно быть, они вызывали у простого человека ощущение силы и гордости.

Однако день оказался омрачен несколькими стычками, которые произошли у меня с Рассом и Дэвидом. Все началось, как только мы встретились в фойе гостиницы. Экскурсию по городу и проживание в отеле устроил мой приятель Фред Грольш, недавно поселившийся в Киеве, однако группа поддержки обращалась с ним довольно пренебрежительно. По крайней мере, так мне показалось. Дэвид и Расс постоянно опаздывали, меняли свои планы, разговаривали только друг с другом, и им было на все наплевать. Меня задело их поведение.

— Можешь ты замолчать и послушать, что скажет Фред, а потом уж пойдем гулять по Киеву! — раздраженно бросил я Дэвиду.

Он ничего не ответил, однако история повторилась, когда мы поставили мотоциклы в гараж BMW, и тут уж я набросился на Дэвида, не проявлявшего должного уважения к моему другу.

— Не наезжай на меня перед чужими, — огрызнулся Дэвид.

— Ты, блин, хоть слушай моего друга, который пытается что-то организовать! — рявкнул я. — Тебе не нравится, как я с тобой разговариваю? А мне-то каково? Меня жутко задевает, как ты ведешь себя с Фредом.

Конфликт обострялся, мы с Дэвидом поливали друг друга оскорблениями, пока не вмешался Юэн, которого все это страшно огорчало.

— Ты должен как-то наладить отношения с Рассом и Дэвидом, — сказал он. — Иначе сорвется все путешествие.

Я попытался было извиниться перед Дэвидом, но это не помогло.

— Какой смысл извиняться, если ты знаешь, что вскоре снова начнешь? — заявил он. — Спорим, через некоторое время все пойдет по новой.

Вечером, когда все отправились в ресторан, я отказался от ужина. Мне хотелось побыть одному. Я позвонил Олли, но не стал рассказывать ей о нашем конфликте. Ни к чему ее расстраивать. Но жена, похоже, что-то почувствовала, поскольку вскоре спросила, все ли у меня в порядке.

— Да все в порядке. Просто немного устал, — ответил я и дал отбой.

Я сидел в своем номере и размышлял о сложившейся ситуации. Я понимал, что настал переломный момент. Нет никакого смысла двигаться дальше на восток — где напряжение возрастет еще больше, — если мы не в состоянии поладить в Европе. Как следует поразмыслив, я понял, что это именно я во всем виноват — накаляю атмосферу и совершенно не слушаю, что говорят другие. Я постоянно набрасывался на Расса и Дэвида, даже не давая им закончить фразу, и вечно указывал этим двоим, что делать, даже если они знали это лучше меня. Это был переломный момент. Я понял, что Расс и Дэйв — нормальные ребята, проблема же заключается во мне.

Что я могу сказать в свое оправдание? Было трудно примириться с фактом, что домой я попаду еще очень не скоро. Когда я звонил, чтобы поговорить с дочками, легче не становилось, а они, как и любые дети, не понимали, что творится у меня на душе. Пожалуй, мальчишки даже не слишком горевали, что меня не было с ними. «Да-да-да, папочка, — стрекотали они в трубку, — ладно, папулечка…» Я никогда даже и представить себе не мог, что буду так скучать по детям, а еще я скучал по жене — просто мечтал крепко обнять ее вечером и вдоволь наболтаться. Ситуация усугублялась моими вечными тревогами: где мы будем сегодня ночевать, куда поедем и что будем там делать. Мне пришлось признаться самому себе, что я просто паникер. Нельзя знать все наперед. Так что придется мне все-таки взять себя в руки, заставить успокоиться и расслабиться, чтобы из-за моих тревог не рухнуло все наше предприятие.

И еще я был не справедлив к Рассу и Дэйву. Разумеется, они допускали промахи, но все же проделали просто фантастическую работу. Они полностью посвятили себя нашему путешествию и выполнили все, что обещали. И нечего мне постоянно дергаться и во все вмешиваться — нужно просто расслабиться и довериться во всем Рассу и Дэйву, двум высочайшего класса профессионалам. Я был грубияном и эгоистом. И хватит вечно сомневаться. Все у нас получится. Пускай Расс и Дэвид делают свою работу. Ну а с детьми и женой без меня тоже ничего не случится. Да, как ни крути, а получается, что в основном это именно я во всем виноват. Признать это было тяжело, но зато теперь стало намного легче. Непосильное бремя путешествия свалилось с моих плеч. Я зачем-то пытался уследить за всем сам. Пусть все идет своим чередом. Иначе эти сто восемь дней проскользнут мимо меня, и я пропущу все самое интересное.


Юэн: На следующее утро мы с Чарли выехали вдвоем. Клаудио улетел назад в Лондон, чтобы пересдать экзамен на права. На этот раз он должен был его выдержать.

Мне было жаль покидать Киев, и я решил вскорости снова приехать туда с женой. В последний день в городе я сказочно провел время — правда, сперва хотел вернуться в гостиницу и отдохнуть, но потом решил все же прогуляться по главной улице. Она была заполнена народом, там что-то постоянно происходило, и мне захотелось посмотреть.

Бродить в толпе мне, пожалуй, несколько затруднительно — не потому, что она меня подавляет, но потому, что я начинаю чувствовать себя в ней неловко. Понять это довольно трудно, ведь к известности и успеху стремятся весьма многие и вроде как грех жаловаться на повышенное внимание. Однако дело в том, что, хотя мне и весьма льстит, что меня узнают, и я всегда с радостью даю автографы, мне все-таки довольно неуютно гулять по людным местам крупных городов. На меня неизменно начинают пялиться. Я, конечно же, понимаю причину этого, но если нахожусь в одиночестве, то начинаю как-то стесняться.

Поэтому прогуливаться по главной улице Киева субботним днем, как если бы я шел по Оксфорд-стрит в Лондоне или Сочихолл-стрит в Глазго, но при этом не ощущать множества устремленных на тебя взглядов, было просто великолепно. Со мной такого не было очень давно, я наконец-то вкушал свободу. Эх, до чего же это было здорово! Однако все, с кем мы встречались, уверяли нас, что Киев скоро станет новой Прагой, и я понимал, что эта чудесная атмосфера долго не сохранится. Весьма досадно, если этому прекрасному городу, полному жизни и самобытности, суждено превратиться в то, что мы видели в Праге — несметные толпы праздных туристов, шатающихся по улицам в поисках дешевого алкоголя. Я пообещал себе вернуться как можно скорее.

Пока мы ехали в Харьков, нас несколько раз останавливала милиция. Каждый раз мы звонили Сергею, чтобы он перевел, и с его помощью все проблемы разрешались. На подъезде к городу нас встретил Алексей, брат Сергея, и проводил до гостиницы. Следующим утром Алексей (или Король-Мент, как мы прозвали его, ибо он занимал пост местного начальника милиции) вывел нас из Харькова — с завыванием сирены и мигалкой, так что все машины перед нами просто расступались. Буквально спустя несколько минут мы уже оказались за пределами Харькова, промышленного города, который толком и не посмотрели, и отправились в Красный Луч. На мой мотоцикл поставили новые шипованные шины и залили полный бак топлива. BMW мчался через обширные плодородные поля, среди которых изредка попадались небольшие рощицы, дорога была длинной и прямой, и я направлялся в Россию. Я был просто без ума от счастья. Мне нравилось ехать на мотоцикле. Мне нравилось быть в пути.

Единственной помехой нашему продвижению была милиция. Нас останавливали едва ли не каждые полчаса — в основном потому, что менты хотели посмотреть на мотоциклы. Поскольку зрелище — стремительно проносящиеся мимо два парня на мотоциклах — было необычным, то с подобными вынужденными остановками нам приходилось мириться. Однако на третий раз все обернулось отнюдь не так благополучно. Заметив ограничение скорости движения, мы поехали медленнее, и Чарли обогнал еле ползущую «Ладу». Он не пересек сплошную разделительную линию, но обгон все-таки совершил.

Практически сразу же мы услышали вой сирены — на обочине стояла милицейская машина. Пришлось остановиться. Из машины выбрался внушительных габаритов мент и потребовал, чтобы Чарли предъявил документы. Желая дать понять, что мы с Чарли едем вместе, я тоже протянул свои документы и паспорт. Милиция останавливала нас так часто, что я ни капли не беспокоился. А уж от осознания того, что мы легко можем от них откупиться, всякое уважение к милиционерам совершенно улетучивалось.

Скрывшись с нашими документами в патрульной машине, милиционер знаком велел Чарли, чтобы тот сел рядом с ним на переднее сиденье. Ткнув пальцем в какую-то схему и текст, по нашим предположениям являвшимся правилами дорожного движения Украины, он покачал головой.

— Нехорошо, нехорошо, — пробормотал мент, доставая квитанцию с печатью. — Большая проблема.

Стоя снаружи на обочине, я наклонился к окну.

— Штраф? — отважился я спросить, вспомнив совет Джейми Лоутера-Пинкертона. — Нам надо заплатить штраф?

— Да, — ответил милиционер, строго взглянув на меня, — да, штраф.

Потянувшись за деньгами в карман, я услышал, что милиционер велит мне сесть в машину. Я уселся на заднем сиденье и достал несколько украинских банкнот.

— Нет! — недовольно рявкнул блюститель закона. Я вытащил еще несколько бумажек. — Нет! Нет, нехорошо, — по-прежнему был недоволен милиционер. — Проблема, большая проблема.

Мы с Чарли тут же смекнули, в чем дело, и хором спросили:

— Доллары?

Мясистое лицо милиционера расплылось в улыбке. Чарли выудил из кармана двадцать пять долларов, в купюрах по пять долларов, как нам и советовал Джейми. «Держите в кармане помятые доллары, — наставлял он. — И вытаскивайте их медленно. Делайте вид, будто это все, что у вас есть».

— Двадцать долларов, — потребовал мент.

— Да ладно, пятнадцать, — начал торговаться Чарли.

— Двадцать долларов.

Но Чарли уперся:

— Да брось. Десять? Пятнадцать?

Милиционер и бровью не повел.

— Двадцать долларов. — Ткнув пальцем в Чарли, он уставился на него в упор и отрезал: — Гони двадцать баксов. — Затем повернулся ко мне, указал на меня и повторил: — Гони двадцать баксов.

Торговаться было бессмысленно. Ничего не поделаешь. Нам оставалось лишь сказать:

— Ну и хрен с тобой! — и заплатить каждому по двадцатке.

Затем мы побрели к своим мотоциклам. Усаживаясь на седло, я крикнул Чарли:

— Но я-то ничего не нарушал! Я не пересекал сплошную линию! — Местный мент нас просто развел, ну до чего же противно. Дело было не в деньгах. Это было унизительно. Мы ничего не могли поделать, и мент знал это.

Чарли какое-то время посокрушался:

— Вот, блин, и все это из-за меня. — Однако, лично я считал, что это было все же лучше, чем лишиться мотоциклов вовсе.

Мы проехали еще немного, а затем остановились пообедать прямо в поле, немного отъехав от трассы по проселочной дороге. Но стоило лишь разложить хлеб и сыр, как мы заметили, что к нам приближается какой-то оранжевый фургон. Он сперва проехал мимо, спустился с холма, а затем остановился и двинулся назад к нам. Я мигом насторожился: «Чего этому типу от нас надо?»

После бесчисленных предостережений и рассказов о мафии и продажной милиции я приготовился к худшему. Водитель вышел из фургона и просто стоял довольно близко, таращась на нас. Чарли протянул ему плитку шоколада. Я с подозрением смерил незнакомца взглядом, и в это время на поле показался трактор с плугом. Тогда мне стало ясно. Это был просто фермер, поджидавший своих рабочих.

И снова я разозлился на самого себя — ну разве можно быть таким подозрительным? Несомненно, на то, чтобы избавиться от чувства, будто всем от нас что-то да нужно, требовалось какое-то время. Мне следовало научиться доверять людям. Отнюдь не каждый встречный собирался нас ограбить. Вот и этот незнакомец в поле был всего лишь фермером, а в моей голове промелькнула куча сценариев, и все с неприятным исходом. Да уж, пора начинать бороться со своими заскоками.


Через пару часов мы вновь стояли перед милиционером, словно два нашкодивших школьника.

— Вы ехали с превышением скорости. Целых восемьдесят километров в час, — объявил милиционер. Впереди ехал я, и без того двигаясь по пустой дороге среди распростершихся полей довольно медленно.

— Ничего подобного, я ехал со скоростью пятьдесят миль в час, — возразил я.

— Ну да, пятьдесят миль и есть восемьдесят километров. А на этом участке трассы действует ограничение — пятьдесят километров в час. — Это было смехотворно медленно, особенно на прямой дороге среди полей, но деваться было некуда. Мент застукал нас на месте преступления, и нам предстояло раскошелиться. Снова.

На этот раз, однако, наученный горьким опытом, я позвонил Сергею, объяснил ситуацию и передал трубку милиционеру. Тот выслушал и вернул мне телефон.

Сергей сказал, что все не так уж и страшно.

— Вам всего лишь надо с ним сфотографироваться, и он отпустит вас просто так. И никакого штрафа не возьмет.

Я повернулся к Чарли:

— Мы разыграли карту Юэна, и, кажется, это сработало.

Чарли расплылся в улыбке.

Милиционер представился. Его звали Владимир. Пока я и Чарли по очереди фотографировались с ним, он разговорился и поинтересовался:

— Где вы собираетесь остановиться?

— Мы едем в Красный Луч, — ответил я.

— Да я не про то, где вы ночевать будете?

— В гостинице.

— Никаких гостиниц, — возразил он. — Остановитесь у меня. Поедете ко мне домой, там и переночуете.

— Это весьма любезно с вашей стороны, — ответил я, — но с нами едут еще несколько человек.

— Да нет проблем, места всем хватит!

Мы поболтали еще немного. Объясняя что-то, я вытянул вперед руки и вдруг заметил, что на пальце нет обручального кольца. Оно исчезло. У меня упало сердце.

Я немедленно схватил перчатку и заглянул в нее. Однажды я уже обнаружил пропажу кольца, когда ездил на мотоцикле по Франции. Я тогда несколько часов прочесывал землю вокруг палаточного лагеря, а потом кольцо обнаружилось в перчатке.

Но на этот раз перчатка была пуста.

— Чарли, я потерял обручальное кольцо, — сказал я. Я так расстроился, что просто не передать. Мне буквально физически стало плохо.

Мы пошарили возле мотоциклов, однако так и не нашли кольцо. Чарли связался с группой поддержки. Джим тут же просмотрел материал, отснятый в гостинице утром. Как выяснилось, когда я загружал мотоцикл, кольцо было на мне, так что, скорее всего, я потерял его после этого где-то по дороге.

Всего лишь две недели назад, вечером накануне отъезда, я сказал Ив, что, быть может, кольцо безопаснее оставить дома.

— Иначе мне не удастся перепихнуться в пути, — еще пошутил я. Но все-таки решил надеть его — без кольца мне было как-то непривычно. И вот теперь обручальное кольцо потерялось. Мы столько раз останавливались — на обед, выпить кофе, по требованию милиции, — и оно могло соскользнуть где угодно. Мы сели на мотоциклы и поехали назад к месту своей предыдущей остановки. Это было совсем близко, в последний раз нас останавливали около пяти минут назад, когда очередному милиционеру захотелось рассмотреть наши мотоциклы. Но кольца там не было.

Мы вернулись к Владимиру, поблагодарили его и взяли его телефон, а затем двинулись дальше. Чарли с сочувствием отнесся к моим переживаниям.

— Давай остановимся минут на пять и выпьем кофе, — предложил он.

Я позвонил Ив:

— Милая, только представь, я потерял обручальное кольцо. И нигде не могу найти его, любовь моя. Ну все уже вокруг обыскал.

Ив отнеслась к этому спокойно:

— Не переживай так, милый. Подобное случается, ни одно путешествие не обходится без потерь.

Полагая, что сами мы можем остановиться у Владимира, но группе поддержки все же потребуется гостиница, мы доехали до Красного Луча. Лучшие времена городка явно уже миновали. Выглядел он весьма захудало, и никаких признаков отеля не наблюдалось. Чарли подошел к какому-то мужчине, стоявшему возле банка на центральной площади, и начал ему объяснять:

— Мы ищем гостиницу. Отель. Переночевать где-нибудь. Здесь есть отель?

— Нет, — отвечал тот. — Здесь банк.

— Да я понял, что это банк, мне нужна гостиница. — Он изобразил, что кладет голову на подушку.

— Нет. Нет, — стоял на своем мужчина. — Это банк.

Чарли предпринял еще несколько бесплодных попыток, а затем сдался. Мы стояли посреди городской площади, и тут нам что-то прокричал какой-то седовласый бородач, одетый в черные брюки и камуфляжную куртку. Понять его мы не могли и поэтому не знали, ругается ли он или же, напротив, пытается помочь. Несколько парней в кожаных куртках, тусовавшихся на углу улицы, какое-то время нас разглядывали, а затем подошли поближе.

— Ты актер? — спросил меня один из них.

— Ну да, актер, — отозвался я.

— Ты снимался в порнухе, — объявил украинец.

Я загнулся от смеха.

— Вот уж нет, — ответил я, и тогда засмеялись и парни. — Мы ищем отель.

— Отель? — они снова прыснули.

— Нет, нет, — предостерег один из них, а его приятели начали изображать, что чешутся. — Клопы.

Мы дошли до большого здания с колоннами, где поглазеть на нас собралась небольшая толпа. Среди них были парнишка, заявивший, что он музыкант, мамаша с ребенком и женщина, постоянно шикавшая на свою собаку. Я решил достать штатив из мотоцикла, чтобы сфотографировать их. И тут вдруг на землю упало мое обручальное кольцо. Дзинь, дзинь, дзинь — запрыгало оно по дороге. Радость моя была неописуема. Так вот, оказывается, как было дело. Кольцо соскользнуло у меня с пальца, когда я в обед запихивал этот штатив назад — как раз в тот момент, когда с таким подозрением разглядывал безобидного фермера. С тех пор я промчался триста километров, однако кольцо так и не вылетело из своего укрытия. То, что я не потерял его, было маленьким чудом, за которое я был благодарен судьбе. У меня просто камень с души свалился.

Поздним вечером, когда заходящее солнце бросало на землю едва ли не горизонтальные лучи, заставляя нас вновь гнаться за тенями своих мотоциклов, мы выехали вслед за «Ладой» Владимира из Красного Луча. И снова я сомневался в мотивах доброжелательного незнакомца. Владимир объявился в условленное время и сказал, чтобы мы ехали за ним, однако, как я ни старался, мне так и не удалось удержаться от подозрений. Ибо в числе того, что предложил нам Владимир, был и поход в сауну.

Я подумал, что, с одной стороны, может, это в порядке вещей у украинцев после рабочего дня, но в голову полезли и другие мысли. Если это действительно просто сауна, тогда никаких проблем. Но это могло означать и кое-что другое. Меньше всего мне хотелось оказаться в двусмысленной ситуации. Нет уж, спасибо.

Владимир привез нас в Антрацит, небольшой городок, что находится километрах примерно в восьми от Красного Луча. Когда мы остановились рядом с белым зданием на центральной городской площади, навстречу нам двинулась толпа хорошо одетой молодежи.

— Вот дерьмо, — изрек Чарли, — похоже, нам подготовили торжественную встречу.

Но этим ребятам всего лишь требовалось несколько автографов. Пока мы с удовольствием подписывали открытки, я заметил державшегося в стороне невысокого худощавого мужчину, в щеголеватой кожаной куртке, с аккуратно подстриженными черными волосами и густыми темными усами. Этот человек, очень похожий на молодого Роберта де Ниро, сел в новенький серебряный двухместный BMW М5 — единственный западный автомобиль, который мы видели в городе, заполоненном «Ладами», — и тут же умчался, подняв облако пыли. Махнув рукой в его сторону, Владимир вскочил в свою милицейскую «Ладу» и помчался за ним.

— Что происходит? — спросил я Чарли. — Все в порядке, надеюсь?

— Да похоже, все в порядке, — ответил он. — Думаю, мы просто остановимся у того парня.

По задворкам городка мы последовали за пижоном в BMW. Судя по тому, как он ехал, этот тип имел в городе вес. Светофоры, пешеходы, другие машины — все это он напрочь игнорировал.

— Похоже, он тут большая шишка, — заметил Чарли по рации.

— Должен признаться, мне как-то несколько не по себе, — ответил я.

— А в чем дело?

— Просто не знаю, во что мы опять вляпались, — объяснил я, пока мы проезжали по району с разбитыми дорогами и обветшалыми домами.

— Посмотри-ка на тот дом! Такой красивый, на углу! — завопил Чарли по рации. — Только посмотри… Блин, это его дом, и он огромный!

Перед нами открылись капитальные стальные ворота. Территория за высокой бетонной стеной содержалась в безукоризненном порядке. В самом центре ее стоял современный дом, размером с небольшой особняк. Мы въехали внутрь.

— Как думаешь, все будет нормально? — спросил я Чарли по рации.

— Ясное дело, все будет в порядке. Они наверняка рассказали кое-кому, что приезжает мировая знаменитость. Тебя вроде поджидает свита. Брось, Юэн, не накручивай себя зря…

6. Особняк на холме: Антрацит

Чарли: Тот пижон на BMW уже выскочил из машины и указывал нам на большой пустовавший гараж. Как только мы слезли с мотоциклов, он обнял нас за плечи, сказал, что его зовут Игорь, и поманил за собой к подъездной дорожке. Обратившись лицом к саду перед домом — его еще явно только благоустраивали, поскольку мы увидели кучу перекопанной земли, — Игорь стоял, словно генерал, осматривающий свои войска на поле битвы.

— Мой дом, — провозгласил он, — ваш дом!

Большие стальные ворота закрылись, и Игорь представил нас своей жене Гале, дочери подросткового возраста и еще нескольким вышедшим из дома людям, а затем начал рассказывать о себе.

— Так ты плавал на кораблях? — переспросил я. — По всему миру? Моряк?

— Да, бывал я в Перу… в Аргентине. Я три года плавал на подлодке, а потом еще двенадцать лет на рыболовных судах.

— На подлодке? Ух ты!

— Да. В Атлантике. Советский патруль в Атлантике, — объяснил хозяин, вводя нас по мраморной лестнице в дом.

Галя стояла и хихикала, прикрывая рот и нос рукой, пока мы снимали свои вонючие ботинки, смущенные тем, что приходится демонстрировать этим совершенно незнакомым людям нечто, вонявшее словно протухшая рыба, тушенная в уксусе. Игорь проводил нас на второй этаж, а затем по винтовой лестнице в просторную мансарду, где Владимир, первый наш друг-милиционер, все объяснил. Оказывается, он привел нас к Игорю, поскольку его жена не хотела, чтобы мы остановились у них в доме.

— Будете ночевать здесь. Вся комната — ваша, — сказал Игорь.

Помещение оказалось огромным, занимавшим весь третий этаж здания, с деревянным потолком и полом. Была тут и кое-какая мебель — легкие кресла и комод, — а в углу на ремне висел автомат.

— Великая Отечественная война, — сказал Игорь с гордостью, указывая на оружие. — Великая война… Вторая мировая! — Он дернул затвор и нажал на спусковой крючок. Раздался щелчок. Юэн и я с облегчением вздохнули: автомат не был заряжен.

Игорь улыбнулся и кивнул на автомат.

— Партизаны, — сказал он, — русские борцы за свободу.


Юэн: Мы сменили свою провонявшую мотоциклетную экипировку, приняли душ и спустились вниз, где Игорь устроил в огромной побеленной кухне настоящий прием. Наш хозяин вполне сошел бы за итальянца: зачесанные назад черные волосы, густые усы и смуглая кожа. Одетый в черную рубашку и отутюженные брюки со стрелками, облокотившись на кухонный шкаф, он выглядел словно молодой Роберт Де Ниро в «Крестном отце II» — образ, которого он, как мне показалось, сознательно придерживался.

— Садитесь, — пригласил Игорь, указывая жестом на кухонный стол, накрытый клетчатой зелено-белой скатертью.

Он принялся рассказывать о своей службе на советской подводной лодке, пуская по кругу фотографии. Вино, кофе и минералка лились рекой. Его друг и дочь порой восполняли пробелы рассказчика, поскольку тот не очень хорошо говорил по-английски.

— Это я в подлодке, — объяснил хозяин, передавая мне фотографию. — С «Калашниковым». — На всех снимках был запечатлен Игорь. И везде с оружием. На следующем фото Игорь стоял на палубе подводной лодки, с винтовкой за спиной и зажатым меж ног шлангом, из которого била струя воды. — Наша подлодка, — посмеиваясь, пояснил он. — Называлась она — «Эксон».

Пока Игорь рассказывал нам о своем прошлом, Галя за его спиной готовила ужин. Как выяснилось, наш хозяин с 1981 по 1984-й служил турбинным механиком на подводной лодке, патрулировавшей Атлантику. По три месяца подряд безвылазно находился на атомной подлодке, оснащенной сверхсекретной гидроакустикой, бороздя Атлантику на пике «холодной войны». Затем он перешел в торговый флот и долгое время плавал на рыболовных судах. Потом еще Игорь какое-то время работал на шахте, а затем целый год сидел без работы.

Еще на одной фотографии Игорь стоял с военным оркестром. Все музыканты были в морской форме — синие рубашки с широким воротом, на котором видны по краям две белые полоски.

— Пьяные в стельку, — засмеялся он, покачиваясь на пятках. — Советские матросы… — добавил он, как будто этого объяснения было достаточно.

Потом Игорь показал нам еще одну свою фотографию, где он был запечатлен на фоне советского агитплаката. Американский гориллоподобный солдат со штыком наперевес и искаженным лицом тыкал штыком в земной шар. Смысл был предельно ясен: коварный враг, одержимый идеей завоевать мировое господство.

— Безумное было время, — пожал плечами Игорь. — Ну что, перекусите?

— Э… А вы сами? — ответили мы, стараясь соблюдать этикет. — Вы собираетесь ужинать? Не разделите ли с нами трапезу?..

— Будьте проще, — перебил нас Игорь. — Вы голодны?

— Да, — хором ответили мы с Чарли.

— Тогда ешьте.

В этот момент раздался звонок. Поскольку я сидел спиной к двери из темного дерева, то повернулся, и предо мной предстал широкоплечий здоровяк, весьма смахивавший на бандита. У него был сонный взгляд и огромные руки боксера, одну из которых он протянул мне в знак приветствия. Мы обменялись рукопожатием.

— Владимир, — прогудел он низким басом.

— Юэн, — ответил я, стараясь сохранять спокойствие.

И тут я заметил, что Чарли, сидевший напротив меня, уставился куда-то через мое плечо и глаза у него стали круглыми.

— Он вытаскивает пушку, — прошептал Чарли.

— Что?

— Ну… этот тип вытаскивает… пушку, — прошипел Чарли.

Я страшно перепугался. Спрашивается, какого черта мы оказались на этой кухне, даже не зная толком, где сейчас находимся. А ведь в этом самом доме мы совсем недавно уже видели автомат. Теперь же какой-то парень, этакий бычара, вытаскивает свой пистолет и кладет его прямо у меня за спиной. Сопротивляясь порыву обернуться и посмотреть, я сидел совершенно неподвижно, выжидая возможности взглянуть украдкой.

Пришло еще несколько человек, и пиджаки и свитера у всех у них подозрительно оттопыривались. Зловещего вида парни, которые при других обстоятельствах вселяли бы еще больший страх, в доме Игоря вели себя примерно. Вошел низкорослый парень с наголо бритой головой. Явно очень крутой. Я заметил рукоятку пистолета, высовывавшуюся у него из-под свитера, когда гость с едва различимой улыбкой на тонких губах наклонился, чтобы пожать мне руку. Он повернулся к Чарли, и я перехватил взгляд последнего. Мы оба посмотрели на эту пушку и затем друг на друга, понимая, о чем думает каждый. Еще несколько часов назад мы были в пути, направляясь к российской границе. Теперь же мы находились в комнате незнакомого особняка в окружении парней с боевым оружием, а позади жена босса стряпала нам ужин. Я просто не знал, куда деться.

Владимир уселся и открыл бутылку водки, совсем маленькую в его ручищах. Наполнив рюмки, он принялся болтать:

— Хотите мы тут завтра вам все покажем? Можно пойти на охоту. Любите охоту? Или можно спустить вас в угольную шахту. Я работаю на шахте…

— Да, вы должны остаться здесь дня на два, — вставил Игорь. — Обязательно надо посмотреть шахту.

Я почувствовал, что Чарли тоже начинает нервничать, а уж я-то только и мечтал поскорее слинять как можно дальше из этого дома.

— Нам нужно посоветоваться со своими продюсерами, — попытался я отвертеться. — Они скоро приедут.

Завтра нам предстоит пересечь границу, и нам нужно все с ними обсудить.

Мозг мой лихорадочно работал. Мы выпиваем в компании вооруженных парней, утверждающих, будто они работают в угольной промышленности. Но на хрена шахтеру пушка? Что-то тут не так. И почему это дом Игоря такой большой по сравнению с соседними лачугами и домишками? Что здесь такое творится?

— Ну, ваше здоровье, — произнес один из качков, поднимая рюмку.

Когда мы подняли свои, я воспользовался случаем и оглянулся. На табуретке лежали кобура и девятимиллиметровый пистолет. Ничего себе, шахтеры!

— Игорь, значит, раньше ты был моряком, — подал голос Чарли. — А чем ты занимаешься теперь?

— Я встретил вас у своего магазина, — ответил Игорь. — Торгую бытовой техникой. Чайниками, холодильниками.

Судя по особняку с плавательным бассейном, этот бизнес, должно быть, приносил ему неимоверный доход. Игорь, несомненно, пользовался авторитетом у всех присутствовавших в комнате. Казалось, чем больше народу приходило, тем главнее он становился. Местная шишка. И не может быть, чтобы мы оказались в его доме случайно.

— А вы знакомы с Мадонной? — спросила Галя.

— Э… Боюсь вас разочаровать, но нет, не знакомы, — ответил я.

Мы ни слова не понимали по-украински, но вскоре стали кое-что улавливать. Несколько раз был упомянут Голливуд. И еще «Мулен Руж». Постепенно до меня стало доходить, что мы, наверное, вовсе не в такой уж и опасности, как я полагал поначалу. Наш приезд несомненно был для хозяев и их друзей событием. И все же я не мог избавиться от опасений. Я так и не понял, что же происходит. И хотя все это выглядело весьма захватывающе, напряжение меня не отпускало.

Игорь сел за стол.

— Зачем вы затеяли это путешествие? — спросил он. — Ради чего? Или ради кого?

— Просто решили объехать вокруг света, — ответил я. — Посмотреть незнакомые места. Встретиться с другими людьми. Ну вот вроде вас.

— Вам нравится путешествовать? Вам это интересно? — недоумевал Игорь.

— Да, очень интересно. Каждый день мы знакомимся с новыми людьми. Сегодня вот познакомились с тобой. И теперь мы у тебя дома. Нам такая жизнь очень нравится.

— Ну а лично меня путешествия совершенно не привлекают. Я и так уже поездил вполне достаточно.

— Может, когда мы закончим это путешествие, нам тоже надоест. Думаю, мы вполне насытимся приключениями, когда доберемся до Магадана, — ответил я.

— Вы едете в Магадан? — изумленно поднял брови Игорь. — Это круто.

— Потому что он далеко? Или потому, что самому надо быть крутым, чтобы доехать до него?

— Нет. Просто в Магадане очень опасно.

— В каком смысле?

— Ну климат суровый, и вообще… Магадан — очень опасное место.

Где бы мы ни оказывались, местные жители почему-то всегда начинали нервничать, когда мы упоминали следующий пункт своего маршрута. На Украине говорили, что в России опасно. В России — что лучше не ехать в Казахстан. Казахи предупреждали нас об опасностях, подстерегающих в Монголии. А когда в Монголии мы спрашивали местных о Сибири, те опять, как и повсюду, заводили все ту же песню: нечего вам там делать.

— На шахту отправимся завтра, — объявил Владимир, чья настойчивость возрастала с каждой рюмкой водки, отчего нам вновь стало не по себе. И опять же эти пистолеты. Кто его знает, что у хозяев на уме.

— Мы должны посоветоваться с продюсерами, — ответил Чарли.

— Так вы здесь не одни? — влез в разговор один из амбалов.

— А как они найдут вас? — спросил крутой парень с выбритой головой.

— А скоро ваши друзья приедут? И как они найдут дом? — поинтересовался еще один.

— Им покажет дорогу милиционер, — ответил Чарли. — Ну, тот, который нас сюда привез.

— Он, наверное, твой давний приятель? — спросил я у Игоря.

— Кто? Мент? Да я знать его не знаю, — пожал плечами тот.

Вот это да! Как же тогда, интересно, милиционер привел нас в дом Игоря, если они даже не знакомы?

— Ты наверняка знаешь его, — настаивал Чарли. — Мне показалось, вы друзья.

— Да не знаком я с этим вашим ментом! Правда, — беззаботно ответил Игорь. — Понимаешь, у нас ведь маленький городок, и меня тут все знают. — Он повернулся к остальным и что-то сказал по-русски. Последовал взрыв смеха.

— Что сказал Игорь? — спросил Чарли у парня, который выступал в роли переводчика.

— Он пошутил, что вашим друзьям не составит труда найти его дом, потому что каждый знает, что это за дом.

Вмешался Игорь.

— Каждый знает, как найти это место, — произнес он с вычурной улыбкой. — Это же настоящее логово городской мафии. И всем известно, как найти логово мафии. — На какое-то время воцарилась тишина, а затем комната огласилась еще более бурным смехом, а мы с Чарли уставились друг на друга, отчаянно пытаясь не показать, насколько напуганы. — Да мы шутим, — сказал Игорь. — Это шутка. — И добавил, указывая на крутого с лысой башкой и пушкой, торчащей из-под свитера: — А этот и вовсе из украинского спецподразделения по борьбе с терроризмом.

Смех прекратился.

Я снова не знал, что и думать. Чем позднее становилось, тем больше я утверждался в мысли, что лучше бы нам убраться оттуда. Когда напряжение стало совсем невыносимым, раздался громкий стук в дверь и вошел Дэвид. Прибыла группа поддержки. Мы с Чарли вскочили и радостно бросились им навстречу, с облегчением увидев Сергея, Василия, Джима и Дэвида. Мы все вместе вышли на улицу, где стояли наши внедорожники с работающими двигателями. От этого зрелища на душе стало как-то поспокойней. Помогая друзьям с разгрузкой, мы вкратце ввели их в курс дела.

— Ты не поверишь, — сказал Чарли Дэвиду. — Игорь этот просто охренеть что за мужик! И тут у него повсюду оружие.

Дэвид в ответ лишь пристально посмотрел на нас, словно говоря: ну и во что вы на этот раз вляпались?

Затем, горя желанием представить всю команду нашим новым друзьям, мы, слегка приободрившись, вернулись в дом, где жена Игоря накрыла в передней огромный стол, ломившийся от бутылок водки, блюд с рисом, курицей, барашком и выпечкой.

Часть ужина мы провели на ногах, поскольку трапеза постоянно прерывалась речами и тостами — приходилось вставать, чокаться и пить водку, — лично я вскоре перешел на минералку. У Владимира, пившего больше всех и следившего, чтобы рюмки у всех были полны, уже стало сводить судорогой губу. Игорь тем временем произнес несколько приветственных речей. Радушие било через край, особенно если учесть, что они знали нас всего лишь несколько часов. Нет, все-таки жизнь полна удивительных сюрпризов. Нас остановили за превышение скорости, и в итоге мы оказались в особняке в украинской глуши, где нас чествовали словно давно потерянных любимых родственников. Хозяева нас практически не знали, но все равно накормили шикарным ужином и предоставили ночлег. Причем не только нам с Чарли, но и еще четверым нашим друзьям. Да уж, в Лондоне на такое радушие и рассчитывать нечего.

А народ все прибывал — в основном мужчины, и все хотели пожать нам руки и осмотреть мотоциклы в гараже. В конце застолья Игорь, который большую часть ужина провел, отвечая на звонки или о чем-то сосредоточенно беседуя на кухне с каким-то одетым в двубортный костюм человеком со сломанным носом, вывел нас наружу.

— Когда я служил на флоте, я мечтал о том, что построю дом, — поведал он, пока мы стояли в саду и курили, — и что те, с кем я познакомился за десять лет, будут приезжать в этот дом издалека, со всего света. Теперь здесь вы. — Он замолчал. — Мой дом — ваш дом. Это не мой дом. Это ваш дом. А я — гость.

Сигареты закончились, и мы вернулись в дом, где Игорь показал нам гардеробную жены, с целой стеной обуви в восемь полок высотой, а Владимир, указав на висевшую на стене кабанью голову, поведал охотничью историю.

— Я три дня поджидал на дереве кабана. А потом застрелил его из «беретты». — Этим приключением он гордился больше всего, признался Владимир, подняв очередную стопку водки и залпом осушив ее. Обернувшись к Чарли, он сказал: — Смотри! — И поставил пустую стопку на подбородок.

Голова его дернулась, стопка полетела вниз, и Владимир не смог ее поймать. Упав на пол, стопка разбилась на крошечные осколки. Все разом умолкли. Владимир смутился, его покачивало, а человек пять его приятелей принялись суетиться вокруг, убирая стекло.

— Пойдем на улицу, — сказал он Чарли медленно и не очень внятно.

Чарли вышел вместе с Владимиром из кухни, за ними увязались еще несколько человек.

Ужин подошел к концу, лишь несколько человек оставалось на кухне, продолжая болтать и выпивать. Чарли, Владимир, наш врач Василий и группа отправились во двор. Игоря нигде не было видно. Услышав шаги за спиной, я обернулся, и тут душа у меня ушла в пятки. Я увидел, что Игорь спускается по лестнице, как-то странно посмеиваясь: в левой руке он держал гитару, а в правой — автомат Калашникова. Дэвид так и застыл с раскрытым ртом. Он наверняка решил, что Игорь решил нас всех прямо сейчас замочить.

Игорь взмахнул автоматом и снял его с предохранителя с громким металлическим щелчком!

Комнату снова огласило громкое металлическое клацанье, когда приклад был водворен на место — звук, который я никогда не забуду. Дико ухмыляясь, Игорь взвел затвор автомата, сопровождая свои действия воплями «Пожалуйста! Пожалуйста!», и нажал на спусковой крючок. Я уже мысленно распрощался с жизнью. «Калашников» щелкнул. Патронник, насколько я понимал, был пуст. Или у автомата так и надо? И пуля вылетит после следующего щелчка?

— Добро пожаловать! Добро пожаловать! — прокричал Игорь. Мы нервно засмеялись, а он просто наслаждался произведенным эффектом. — Во, видали!

И тут я обнаружил, что автомат оказался у меня в руках. Сергей, сидевший справа от меня, осторожно взял его, обследовал магазин, заглянул в ствол и, удостоверившись, что они пусты, отдал его мне назад.

— Ух ты… Ух ты… Сделано в России… Здорово… Классный автомат… — выдавил я из себя, с трудом подбирая слова. А что еще можно сказать человеку, который только что спустился с лестницы, размахивая «Калашниковым»?

Бах! Бах! Бах! Бах! — раздались один за другим четыре выстрела в гараже, как раз за кухонной дверью. В том самом гараже, куда минутой ранее вышел Чарли. «О боже», — прошептал я и взглянул на Дэвида. Тот сидел белый как мел. Отказываясь верить, что с Чарли что-то случилось, я от души надеялся, что этому найдется какое-то вполне невинное объяснение. Зная, что ни в коем случае нельзя показывать насколько я напуган, и убеждая себя, что с Чарли все в порядке, я отправился в гараж.


Чарли: Размахивая «Калашниковым», из кухни выскочил Юэн, а за ним Дэвид. У меня мелькнула мысль, что сейчас начнется кошмар: амбалы подумают, что Юэн, слышавший выстрелы, вообразил, будто меня прикончили, и схватил заряженный автомат, дабы вырваться из особняка. А когда вокруг столько оружия, любое недоразумение может превратиться в кровавую бойню.

Юэн огляделся и обнаружил меня — целого и невредимого, отнюдь не лежащего в луже крови на полу, — улыбнулся и сразу же расслабился. С Дэвидом же все было несколько иначе. Он выглядел словно затравленное животное, которое не знает, нападать ему на врага или же самому спасаться бегством.

— Чарли, у меня сердце просто остановилось, — простонал он, бросаясь ко мне с объятьями, — я подумал, что тебя укокошили.

А на самом деле произошло вот что. Мы стояли небольшой группой возле гаража, как раз рядом с дверью на кухню. Владимир и другие качки демонстрировали свои пушки.

— Вот это полная фигня, — заявил Владимир, указывая на оружие одного из своих приятелей, и вытащил из кобуры собственный пистолет.

Бум! Бум! Бум! Бум! — выстрелил он четыре раза подряд в воздух.

Для них это было невинной забавой, но мы-то к подобным развлечениям не привыкли. Игорь и его друзья явно не заморачивались тем, как воспримут звуки выстрелов жители многочисленных близлежащих домов. Никто не закричал: «О боже, что подумают соседи!» или «Блин, сейчас нагрянут менты!». Какое там — для них это было сущей безделицей.

Признаться, когда мы еще только отправлялись в путь, меня немного беспокоило, а вдруг после отъезда из Лондона ничего особенного и не произойдет — ну объедем мы себе спокойно вокруг света, доберемся до Нью-Йорка, и всё. Однако происшествия следовали одно за другим. Каждый божий день. Пересечение границы, занявшее четырнадцать часов. А теперь дом, набитый гитарами и пушками.

— Слушай, ну просто офонареть можно, какие тут порядки, — подытожил Юэн, улыбаясь до ушей. — Мы поужинали, и, когда все нормальные люди подают кофе, Игорь, чтоб ему, притащил автомат.


Юэн: Мы вошли в дом и обнаружили, что Игорь спокойно стоит на середине лестницы и поджидает нашего возвращения. Он слегка наклонился вперед, прижимая гитару к груди. А затем Игорь завел какую-то народную песню, невероятно грустную — то слегка подвывая, то нежно перебирая струны, а то вдруг начиная неистово колотить по ним. Это было удивительно талантливо, страстная крестьянская песнь, исполняемая от всей души.

Ну и голосище был у Игоря, скажу я вам. Просто что-то невероятное. Но, наблюдая за ним, я испытывал самые противоречивые чувства. Я восхищался его дерзостью, любовью к жизни и радушием. Но, с другой стороны, он только что напугал меня до смерти. Игорь пел эту удивительную песню, и я никак не мог понять, что со мной происходит. Я нервничал, но вроде как и чувствовал себя в безопасности. Я уже не опасался, что с нами что-нибудь случится, но меня все-таки очень беспокоило, чем же Игорь занимается в действительности. И, естественно, я не мог не думать, почему это у всех его друзей имеются пистолеты. Джейми Лоутер-Пинкертон предупреждал нас, что в «пампасах» чуть ли не у всех местных имеются АК-47, но все-таки Украина представлялась слишком европейской, слишком близкой к дому, чтобы здесь все повально были вооружены.

Когда песня закончилась, все разразились аплодисментами, восторженными выкриками и смехом. Игорь сразу приступил к следующей песне, очень душещипательной. Хотя мы и не разбирали слов, нас просто очаровали страстность и фантастический голос Игоря. То мощное и глубокое, то вдруг нежное и мягкое, его пение так нас потрясло, что мы даже забыли поаплодировать, когда песня закончилась. Вместо этого Игорь поаплодировал нам и протянул мне гитару.

Я застеснялся и сказал:

— Боюсь, я сегодня не в форме. — Эх, мне бы храбрость и бесшабашность Игоря. Хотя, заметьте, у него был «Калашников», когда он спустился по лестнице с гитарой. В конце концов я решился и спел пару песен — «Бег на месте» группы U2 и «Знаменитый синий плащ» Леонарда Коэна. Потом мы с Чарли вышли во двор выкурить по сигаретке. Было слышно, как Игорь снова запел в доме.

— До чего же у меня на душе хорошо, — поделился я. — Хотя порой и кажется, что что-то не так — вот только не пойму, с этими ребятами или же со мной самим.

— А по-моему, отличные парни, — сказал Чарли. — Думаю, они искренне желают показать нам все тут завтра, и нам, наверное, не стоит упускать такую возможность.

Мы разыгрывали британскую карту вежливости. Нежелание причинить неудобства и «Я выпью чашечку кофе, раз уж вы его варите». Но я видел, с каким уважением все относились к Игорю. Он явно здесь всем заправлял. Стоял во главе чего-то — вот только мы не знали, чего именно. Его невероятное великодушие смущало, и я все не мог избавиться от зуда сомнения: а вдруг ему от меня все-таки что-то нужно. Ох, уж эта идиотская, чисто лондонская подозрительность, из-за которой столького лишаешься.

Воздух, который мы выдыхали, в холодном ночном воздухе превращался в пар.

— А подмораживает сильно, — заметил Чарли. — Смотри, у меня мурашки.

— Моя мама просто умерла бы, если бы увидела нас сейчас. В одних лишь футболках, ночью, на холоде, а за спиной дом, битком набитый оружием, — отозвался я. — Да она бы потом несколько месяцев не спала, если бы узнала. «Ты был в доме, где полно оружия!» — «Нет, мамочка, что ты… Там все очень приличные люди… Правда… И мы были там вместе с Чарли».

Мы устали и хотели спать. Сказывалось нервное напряжение, в котором мы пребывали весь вечер. И тут, словно по сигналу, на улицу вышел обладатель этого изумительного голоса, которым мы только что восхищались.

— Это ваш дом, — снова сказал Игорь. — Ложитесь спать, когда хотите.


Завтракая на следующее утро на кухне, мы с Чарли обсудили дальнейший маршрут, а также стоит ли нам принимать приглашение посетить угольную шахту. Мы с радостью осмотрели бы ее, но в то же время нас тянуло в дорогу. В холодном свете утра тревоги наши до конца так и не рассеялись. Стоило ли задерживаться в обществе вооруженных людей, большинство из которых уже опохмелялись? Я хотел немедленно отправиться в путь, Чарли же считал, что не стоит упускать возможность осмотреть шахту, тем более что пересечение границы было намечено только на завтра.

— Нам нужно выехать в полдень, — сказал Чарли Игорю, — так что было бы неплохо, если бы шахту можно было осмотреть до этого времени.

— Поехали, — сразу же отозвался Игорь. — Поедем на моей машине.

Я уселся спереди рядом с водителем. И тут же пожалел, что не сзади с Чарли. Манера езды Игоря была такой же беззаконной, как и пальба прошлой ночью.

— Эй, нельзя ли помедленнее! — завопил Чарли.

А ехать спереди было еще страшнее. Судя по тому, как Игорь вел автомобиль, вопрос о том, что его остановят, даже не возникал. Мы проносились на огромной скорости через людные места, где по улицам ходили женщины и дети. Эта крайне надменная демонстрация власти и неуязвимости достигла кульминации, когда дорогу перед нами переходил какой-то старик. Он дошел до бордюра, и тут Игорь свернул прямо на него. На какой-то миг я даже подумал, что сейчас мы собьем его. Не знаю, был ли Игорь знаком с этим стариком или же просто хотел его напугать, но в итоге до полусмерти напугался я. И за все время гонки на столь опасной скорости Игорь не произнес ни слова. Из-за этого молчания все казалось еще более жутким. Надеюсь, что вы не сочтете меня трусом. Просто было как-то не по себе.

Шахта оказалась гораздо больше, чем я ожидал. Она включала в себя десяток зданий и несколько шахтных стволов, всю территорию покрывала сеть ленточных конвейеров. Нас уже поджидал Владимир, Властелин Водки, с сонным взором и распухшими руками. Он собирался провести экскурсию. Первой остановкой был грузовой двор, где загружали углем вагоны и грохот был просто оглушительный. Затем Владимир повел нас внутрь. Мы прошли в пустую приземистую контору, длинную и узкую, с пустым столом и огромным портретом какого-то политика на стене. Заявив, что никто из посторонних, кроме меня и Чарли, в эту комнату никогда не входил, Владимир запер дверь. Я гадал: что за фигня тут, интересно, у них творится? Владимир уселся за стол и с улыбкой откинулся в кресле. Мы даже не знали, что и делать. Затем до нас дошло. Он хотел, чтобы мы сфотографировали его за столом. Это был его офис, и Владимир всего лишь хотел, чтобы мы посмотрели, как он работает.


Чарли: Владимир отвел нас в облицованную кафелем раздевалку и вручил шахтерское снаряжение. Белые льняные длинные панталоны и нижняя рубашка, темные брюки и куртка из габардина, сапоги и каска.

— Это чтобы не заляпать нашу одежду кровью, когда они будут мочить нас внизу, — пошутил Юэн.

Я подумал, что мы выглядим, как официанты в индийском ресторане.

— Все-таки немного смущает, что все эти шахтеры на нас пялятся, — заметил Юэн. — Мы для них лишь бездельники-туристы, спускающиеся забавы ради, а они тут работают шесть дней в неделю. Из года в год, и так двадцать лет, чтобы потом получать пенсию, которой едва ли хватит для оплаты телефонного счета.

— Да уж, иной раз просто в голове не укладывается, когда видишь, каким образом некоторые люди вынуждены зарабатывать на жизнь, — отозвался я.

— Как мне эти кальсоны? — с улыбкой осведомился Юэн.

— Этот новый шлем идет к моим глазам? — подхватил я.

Наши шуточки были прерваны бригадиром. Он что-то сказал по-русски, изобразив, будто пишет на ладони.

— Спрашивает ваши имена, — перевел Сергей. — Чтобы знать, что написать на крестах, когда будут вас хоронить, — добавил он с притворно бесстрастным видом.

— Очень мило, — нервно ответил Юэн.

— Прекрасное чувство юмора, — добавил я.

Мы протопали к клети подъемника, громко стуча по каменному полу сапогами, на подошвах которых имелись железные вставки, звук отражался от кафельных стен. Для Юэна, который играл йоркширского шахтера в фильме «Дело — труба», процедура была вполне знакомой.

— Когда заходишь в лифт, дверь закрывается, и ты просто начинаешь падать — ощущение очень странное, — объяснял он. — В этот момент наваливается клаустрофобия. Надеюсь, я не опозорюсь и не начну громко орать: «Помогите! Выпустите меня!»

Но в этой шахте был не лифт, а клеть на рельсах, которая спускалась в забой по очень крутому скату почти в полтора километра длиной.

— Не высовывайте руки из вагончика! Главное, не высовывайте руки! — громко воскликнул Сергей, когда двери с лязгом закрылись.

— Представляю, какой вид был бы сейчас у моего агента, прокричал Юэн, когда бригадир отпустил тормоз, — если бы она видела…

Клеть понеслась в глубь земли с таким ревом, словно это был реактивный истребитель. Скорость возросла, и, сидя впереди хлипкого вагончика, вперясь взглядом в тьму, с заложенными ушами, мы цеплялись из всех сил. Клеть наклонилась вперед, когда уклон стал круче, и через шесть минут мы с толчком остановились.

Шахта эта, как нам сказали, когда-то славилась на весь Советский Союз — такой замечательный уголь там добывали. Советские чиновники даже переименовали город в Антрацит, дабы увековечить заслуги шахтеров. Однако под землей шахта оказалась просто невероятно примитивной. Несколько десятков человек толкали по рельсам десятитонные вагонетки с углем. Освещение совершенно отсутствовало, если не считать фонарей на касках шахтеров. Стены и крыша тоннеля повсюду осыпались. В Западной Европе такую шахту давно бы уже закрыли, на Украине это было в порядке вещей. Чумазые шахтеры были одеты так же, как и мы, разве что у толкавших вагонетки имелись кожаные наплечники и налокотники. Вентиляции не было, и из-за нехватки кислорода мы совершенно выдохлись уже через сорок минут, в то время как шахтеры в тех же самых условиях выдерживают шестичасовую смену. Поднявшись на поверхность, мы прошли в душевую с грязным, черным каменным полом, протекающими трубами и треснутым кафелем. Повсюду царила разруха. Я вспомнил сельскую местность на Западной Украине — и тут мы тоже словно бы попали в девятнадцатый век. Невероятный, потрясающий упадок царил здесь, в совершенно ином мире, находящемся столь близко от нашего дома.


Юэн: Мы вернулись в дом Игоря, где Галя приготовила обед. Снова пир горой. Снова толпа ошивающихся качков. И снова продолжительные серии водочных тостов.

— Мы всегда будем вспоминать Украину с огромной любовью, — провозгласил я, высоко подняв стопку с водой. — Мы пьем за вас, и спасибо вам за все.

Поднялся Игорь и произнес длинную речь, закончив ее тостом.

— Они очень рады, что им выпала возможность познакомиться с вами, — кратко перевел Сергей.

Я узнал молодого парня в черном костюме в тонкую полоску с очень выразительным лицом, которого мы встретили вчера, когда познакомились с Владимиром-милиционером. Тогда на нем был рабочий комбинезон и он сидел за рулем старого проржавевшего фургона. Теперь же этот парень в безукоризненной одежде присутствовал на обеде у Игоря. Он произнес речь, объяснив, что накануне спешил в больницу. Этой ночью, когда наша оргия с водкой и стрельбой была в самом разгаре, у него родился сын.

— Я всегда буду помнить вас, потому что встретил в тот же самый день, когда впервые увидел своего сына, — сказал он. Это немедленно отметили еще одним залпом водки.

Позже, когда мы в гараже загружали мотоциклы и раздавали автографы, он подошел и рассказал мне, что пять лет воевал в Афганистане. А потом задрал пиджак и показал пистолет, который прятал под своим элегантным костюмом.

— Да уж, — только и сказал я, — здорово.

Тут объявился один из вчерашних амбалов. Как выяснилось, этот спокойный и самоуверенный парень был фанатиком дзюдо и карате. Он достал из недр своей одежды два красивых амулета и подарил их нам с Чарли. Вложив одну из цепочек с кулоном мне в руку, он сжал ее. На ощупь цепочка была теплой, похоже, ее носили на шее довольно долгое время.

— Это тебе, — сказал он на ломаном английском. — Это тебе на удачу, потому что ваше путешествие такое долгое и такое длинное.

Церемония прощания заняла у нас около получаса. Пришлось обниматься и целоваться со всеми родными, друзьями и компаньонами Игоря. Дети упрашивали разрешить им посидеть на наших мотоциклах, а дочь Игоря и три ее подруги захотели взять автографы. Наконец Игорь вручил нам свои фотографии: этакий безупречный джентльмен в черном костюме, черной рубашке и черном же шелковом галстуке в тонкую белую диагональную полоску.

— Вы в каком месте границу пересекаете? — спросил он. — Сейчас позвоню, и никаких проблем у вас не будет.

Мы взобрались на мотоциклы и рванули. Когда мы выехали из владений Игоря, я вздохнул с облегчением.

Все обошлось.

Мы неслись по дороге, вопя во все горло, дабы высвободить сдерживаемое целые сутки напряжение.

— Елки-палки, Чарли, — кричал я по рации, — я так толком и не врубился, у кого же в гостях мы все-таки побывали, и отчасти мне это даже понравилось. Но скажи, все-таки клёво наконец убраться оттуда?

Однако я рано радовался. Когда мы достигли окраины Антрацита, я заметил, что за нами следует один из амбалов Игоря. Тот самый невозмутимый тип со сломанным носом, сидевший за рулем машины с тонированными стеклами.

— Вот блин! — воскликнул я. — Чарли, что ему надо?

Мой мозг лихорадочно работал. Все было как в кино. Сперва они поили и кормили нас, а теперь преследуют на окраине города. Кто знает, что будет дальше?

Я стал наблюдать за преследователем в зеркало заднего вида. Вскоре показалась еще одна машина, за рулем которой сидел приятель Игоря, возивший на шахту группу поддержки. Что это, неужели сообщник? Он промчался мимо нас, остановился на обочине и стал махать нам, чтобы мы тоже остановились.

— Подождите здесь, — велел он. — Игорь хочет вас видеть.

«Господи! — взмолился я. — Позволь нам убраться отсюда, пока не случилось что-нибудь ужасное».

Вдали появился BMW Игоря. Казалось, мы целую вечность провели в ожидании, пока он подъедет и остановится. Завизжали тормоза. Игорь вышел из машины.

— Ты забыл, — сказал он Чарли, протягивая ему свои фотографии — на первой он был запечатлен в кругу семьи, а на второй держал над головой тот самый автомат с мансарды. И точно, мы оставили снимки на столе после завтрака.

— Огромное спасибо тебе за гостеприимство, — с чувством произнес я, не в силах выразить словами свою благодарность.

Игорь проехал на своем BMW вперед и погнал на большой скорости. Я пристроился ему в хвост. Так мы промчались примерно метров восемьсот за пределами города. Затем Игорь увеличил скорость и резко развернулся на сто восемьдесят градусов, скрывшись за сизым облаком дыма обгоревших покрышек и пыли. Он понесся нам навстречу, мигая фарами и пронзительно гудя. Когда он поравнялся со мной, я встал на пеги, потряс над головой сжатым кулаком и заорал:

— Даааааааааааааа! Пока, блин!

Честно говоря, Игорь мне, с одной стороны, очень понравился. Такой добрый и гостеприимный. Я уважал его, ведь он столько всего пережил, был подводником, служил на рыболовном судне, а потом еще целый год был безработным. И все-таки, несмотря на все необычайное радушие Игоря, я с облегчением вздохнул, когда покинул его дом. По мне, уж слишком много там было парней, хвастающихся своим оружием.


Чарли: Где-то через час мы уже были на российской границе. У нас ушло четырнадцать часов на то, чтобы попасть на Украину, и всего лишь пятнадцать минут, чтобы выехать из нее. Мы так и не узнали, было ли это следствием звонка Игоря, но пограничники нас уже ждали. Наши паспорта и таможенные декларации удостоились лишь беглого взгляда. Пограничники вообще больше восторгались мотоциклами, просили автографы и фотографировались с нами, настаивая, чтобы мы надели их широкие фуражки с красным ободом и золотой тесьмой.

Все это больше напоминало фотосессию, нежели иммиграционный контроль.

— Ты! — обратился ко мне один из пограничников. — Ты! Сделай вот так! — Он завел воображаемый мотоцикл и поднял руки. Он хотел, чтобы я проехал на заднем колесе. Долго упрашивать меня не пришлось.

Я залез на мотоцикл и немного проехал так по асфальту перед таможней.

— Нет! Здесь! — сказал пограничник, указывая через границу.

Я просто не мог поверить. Представитель одной из самых строгих бюрократических систем в мире хотел, чтобы я проехался на заднем колесе через государственную границу. Я развернулся, помахал пограничникам, чтобы они освободили участок у шлагбаума, и помчался. Когда я достиг русской земли, мое переднее колесо находилось на высоте метра, а скорость составляла шестьдесят километров в час. Я опустил колесо на землю и оглянулся. Один из пограничников махал руками, как ненормальный. Затем он достал свисток и засвистел. «Ну все, — подумал я, — теперь, Чарли, ты действительно влип».

Пограничник знаком велел мне ехать назад к шлагбауму. Я медленно двинулся к нему, ожидая, что сейчас меня снимут с мотоцикла и поволокут в грязную контору, где в лучшем случае устроят суровый нагоняй.

— Еще! — потребовал он, улыбаясь до ушей и поднимая фотоаппарат. Оказывается, парень просто не успел меня сфотографировать и хотел, чтобы я повторил еще раз. BMW взревел, пограничник поднял шлагбаум, и я снова пронесся через границу. «Лучше не бывает, — подумал я, проехав еще дальше на заднем колесе в самую большую страну в мире. — Сперва ночь с пальбой и водкой у Игоря, а теперь, судя по всему, я стал первым человеком, исполнившим трюк на мотоцикле при въезде в бывший СССР. Вперед, в Россию!»

7. Война, смерть и гордость: от Белой Калитвы до Актобе


Земля: долгий путь вокруг

Юэн: После целых суток, проведенных в обществе Игоря и его компаньонов, вернуться на дорогу было сущим наслаждением. Мотоциклы жадно поглощали километры ровных российских дорог, и езда была нам в радость. Чарли уселся повыше на какой-то тюк, который он соорудил из вещей и приладил к сиденью, вытянул вперед ноги и вовсю резвился, снимая накопившееся за предыдущие сутки напряжение. Ранним вечером мы уже были в Белой Калитве и направлялись вдоль многочисленных рядов советских многоэтажек к гостинице. Это надо видеть! Бетонные коридоры, пластиковые двери, водопроводные трубы времен «Титаника» и разноцветный кафель в ванной, — отель являл собой сущее насилие над рассудком, но мне он все равно понравился. Моя спальня была отделана сосновыми панелями, и там были узорчатые ковры, оранжевые занавески, мебель шестидесятых годов, допотопные радиоприемник и большой белый телевизор, какой-то невообразимый пейзаж с изображением морского побережья на стене, лакированный шкаф и оранжевое нейлоновое стеганое одеяло на кровати. Я был вне себя от восторга. Наконец-то чувствовалось, что мы где-то в другом месте.

— О боже, мы в России, Чарли! — воскликнул я. — Я так рад, и мне очень нравится мой номер.

Чарли же страшно устал, и вечером, за ужином, началось сказываться переутомление предыдущих дней. Он пребывал в весьма дурном расположении духа, обрывал Расса, Дэвида и Сергея на полуслове и подавал свое мнение как неоспоримую истину. А потом, когда речь зашла о том, изменит ли это путешествие нашу жизнь, он вдруг поднялся и заявил:

— Какие, к черту, перемены в жизни. Два полудурка поперлись вокруг света на мотоциклах. — После чего стремительно вышел прочь.

Но я был в корне не согласен с таким определением, и к тому же путешествие уже изменило мои взгляды на множество вещей. Меня очень тронули истории тех людей, которых мы встречали по дороге. Мы путешествовали по той части мира, где столько всего произошло, где на жизнь людей сильнейшее влияние оказали война и политика. Местным жителям пришлось очень многое пережить, однако, несмотря на все это, они обладали таким чувством собственного достоинства, что я просто не мог не сочувствовать им. Больше, чем когда-либо, я осознал сейчас собственную врожденную подозрительность к чужакам и твердо решил избавиться от нее. Я знал, что схожие чувства наверняка испытывал и Чарли. Он лишь поддался усталости. На следующий день, когда я наблюдал за Чарли, внимавшим гиду, который рассказывал нам о казаках и их истории, как они подвергались гонениям и эксплуатировались царями и коммунистами, я ясно видел, что и на него произвели впечатление их старания возродить свои традиции. Потомки казаков основали центр для молодежи, дабы передать им наследие предков, хотя многие сейчас, увы, были безработными или злоупотребляли алкоголем. Один парнишка продемонстрировал нам исконно казачье мастерство верховой езды — он лежал на спине на лошади, пока та галопировала на арене, заставлял ее кланяться и вставать на дыбы. Между мальчиком и лошадью ощущалось невероятное взаимопонимание, и я видел, что это нашло отклик в сердце Чарли. Он даже немного проехал специально для мальчика на заднем колесе, когда мы уезжали.

Мы направились в Волгоград, мчась по плоской, как блин, местности. В лицо постоянно хлестал резкий ветер, и еще нас изводила милиция. Они, разумеется, лишь делали свою работу, но для нас это было помехой, лишней проволочкой, замедлявшей наше продвижение. Каждый раз возникавшие перед нами милиционеры имели суровый и мрачный вид, однако стоило лишь нам снять шлемы, как они расслаблялись, улыбались и говорили по-английски, проверяя наши документы и объясняя по карте дорогу дальше. Большей частью их даже не интересовали наши паспорта: они лишь хотели разглядеть наши мотоциклы и поупражняться в английском.

Гораздо хуже пристального внимания милиционеров был ветер. На широких открытых равнинах от его порывов негде было укрыться, и мы просто выбивались из сил. Ветер хлестал нас по телу и бил по голове, из-за чего мотоцикл бросало из стороны в сторону. Все время приходилось наклоняться под углом сорок пять градусов, и временное облегчение наступало, лишь когда мы проезжали мимо фур. Тогда ветер ненадолго прекращался, а голова и шея получали краткую передышку, пока — бах! — при обгоне грузовиков ветер вновь не обрушивался на нас, и тогда приходилось вцепляться в мотоцикл, чтобы не сдуло с дороги. Нам так отчаянно хотелось добраться до пункта назначения, что мы пропустили обед, из-за чего вымотались еще больше, и последние шестьдесят пять километров были сущим наказанием. Половину из двухсот семидесяти километров до Волгограда я вообще проехал с полузакрытыми глазами.

Недалеко от города мы остановились возле довольно примитивной заправочной станции, чтобы пополнить запасы горючего. Чарли оплатил вперед двадцать литров, однако этого оказалось недостаточно, чтобы наполнить наши бензобаки, поэтому он вернулся в сторожку заправщика, чтобы попросить его переключить насос на свободную подачу, и продолжил наполнять бак.

— Выключите насос! — заорал Чарли, появляясь рядом со мной.

Я обернулся. Бензин хлестал из бака по всему его мотоциклу, в том числе и по обжигающе горячим выхлопным трубам.

— Блин… Насос не выключается! — завопил я, наблюдая, как Чарли пытается заткнуть большим пальцем наконечник шланга. И тут струя бензина из-под его пальца брызнула прямо мне в лицо.

— А-а-а-а-а, мои глаза! — заорал я, ослепленный бензином, тут же обрушилась боль. Каким-то образом мне удалось вытащить бутылку с водой, и я начал промывать глаза. К счастью, за несколько мгновений до этого на заправку въехала группа поддержки. Василий схватил меня, осмотрел глаза и промыл их.

— Великий боже… Прости меня… Так ужасно видеть, как мой товарищ… Бензин прямо в глаза… И потоки воды… И все это натворил я, — в полнейшей панике бормотал Чарли. — Какой ужас, и это я один во всем виноват, ну что я, блин, за идиот. Я наверняка и так уже тебя достал, а теперь еще и это… Боже! Что же делать? Я просто с ума схожу.

— Чарли, уже все прошло.

— Ох… Прости, друг.

— Ты не виноват, — успокаивал я его. — Мне просто случайно брызнуло прямо в глаза, когда ты перекрыл наконечник. Простое совпадение. У комиков и то не получилось бы лучше.

— Ох, блин, прости, друг.

— Да ладно, говорю же тебе, это случайно вышло. — Несмотря на то, что пострадавшим был я, мне же еще приходилось утешать Чарли.

— Ладно хоть врач вовремя подоспел и помог, — не унимался он. — И струя была маленькой…

— Не такой уж и маленькой.

— Мне было так жутко.

«Ему, видите ли, было жутко!» — подумал я, растирая глаза, которые все еще жгло.

— Понимаешь, это был такой шок, — продолжал Чарли. — Бензин так и хлещет из моего мотоцикла, а я никак не соображу, как, блин, остановить его.

— Впредь нам обоим наука, — отозвался я. — Если подобное вдруг случится снова, мы просто бросим шланг, и пусть себе поливает землю бензином. Так ведь он никому не причинит вреда, а?

— Ну и фиговый денек сегодня выдался! — сменил тему Чарли. — Ветер! Как будто кто-то целый день бьет тебя по голове. У меня башка разболелась.

— Попроси у Василия таблетку.

— Я уже заглотил анальгина, — сказал он.

— Может, морфия тебе дать? — пошутил я. — Или, еще лучше, пиццу?

— Вау! Хочу «Американскую горячую» из «Пицца Экспресс» с сырной добавкой плюс салат! — Чарли заметно оживился.

— Я тоже, пожалуй, закажу в «Пицца Экспресс». Возьму-ка «Маргариту» с анчоусами и пепперони. А салат не хочу. Мне просто две пиццы.

— Я сейчас захлебнусь слюной, — не выдержал Чарли. — Черт… Мой желудок просто взбунтовался…

На этом инцидент был исчерпан, и мы вновь сосредоточились на дороге, оставалось последних несколько километров. Когда мы добрались до Волгограда, Василий первым делом повел меня в больницу. Мы долго бродили по длинным коридорам в поисках кабинета офтальмолога. Врач усадила меня перед каким-то прибором и велела вслух читать таблицы, что было отнюдь нелегко, поскольку буквы там были русские. Потом я ждал в коридоре и решил пока позвонить своему врачу в Англию. Он делал мне лазерную коррекцию близорукости, чтобы во время путешествия не надо было надевать очки под шлем. Врач кое-что посоветовал мне насчет лекарств, которые прописала офтальмолог, и сказал, что если бы я сразу не плеснул себе в глаза воды, то бензин ожег бы роговицу и я не смог бы ездить на мотоцикле целых две недели. Невеселая перспектива, хорошо что в критический момент безукоризненно сработал инстинкт — немедленно промыть глаза.

Мы с Василием вернулись в гостиницу, в прошлом тут селили высокопоставленных функционеров из КПСС и КГБ, а также членов Политбюро, когда они наведывались в город. Мы с Чарли бросили монетку, чтобы разыграть номера — я выиграл и оказался в огромных апартаментах.

— На этой самой кровати некогда спал Никита Хрущев, — похвастался я Чарли, которому досталась крохотная комнатка.

— Надеюсь, они сменили простыни, — отозвался он.

Нам разрешили остановиться в этой гостинице, потому что там имелась охраняемая стоянка, но кроме нас других постояльцев в ней не было. Снаружи она была отделана бетонной плиткой и выглядела довольно обшарпанной. Внутри, однако, зрелище было впечатляющим. Как и многие места в России и на Украине, она словно бы затерялась во времени — в данном случае, в конце пятидесятых годов прошлого века. В фойе стоял рояль, на котором я не удержался и поиграл, а телефоны словно были позаимствованы из фильма «Из России с любовью». После длительной гонки на пронизывающем ветру мы были совершенно разбиты, поэтому рано поужинали и отправились в находившуюся через дорогу баню, помнившую не одного советского лидера. Пропотеть в парилке да похлестать друг друга дубовыми вениками — именно это нам сейчас и требовалось. По возвращении в гостиницу мы узнали, что Клаудио наконец-то сдал экзамен, получил права на вождение мотоцикла и уже вылетел к нам в Волгоград. Новость была замечательной. Теперь мы могли проделать самую трудную часть пути, имея при себе квалифицированного оператора, не отвлекаясь на то, чтобы снимать друг друга.

На следующее утро мы обсудили дальнейший путь.

— Мы вот-вот окажемся в совершенно иной местности, — сказал я, — и гостиниц там не будет. Нам придется разбивать на ночь лагерь, самим готовить еду и очищать воду. Я хочу лишь знать, готовы ли мы к этому. Все ли оборудование у нас есть? Ничего не упустили? Потому что, если вдруг упустили, у нас еще есть время пополнить снаряжение.

После завтрака мы все распаковали и затем уложили снова. Вроде бы полный порядок. Я и так уже долгое время восхищался BMW, но в то утро просто влюбился в него. Я возился на автостоянке со своим мотоциклом, слушая музыку через шлемофон — перекладывал сумки, устранял мелкую поломку седла. Я оглянулся и увидел, что из гостиницы вышел Чарли. Он тоже слушал плеер, и я понял, что он разделяет мои чувства. До чего же замечательно! Вся команда здесь, на автостоянке. Группа поддержки проверяет внедорожники и оборудование. Все у нас в совершеннейшем порядке. Вот оно, счастье!

Я не боялся предстоящих трудностей. Физически и морально я был к ним подготовлен и даже предвкушал эти трудности. Единственное, что меня тревожило, это мои отношения с Чарли. Порой они становились немного натянутыми — когда мы были вместе с группой поддержки, между нами вспыхивали ссоры. Предыдущим вечером я просматривал материал, отснятый в Шефердс-Буш за три месяца подготовки к путешествию. Я заскучал по тем беспечным денечкам, когда Чарли и я столько смеялись.

Мы были так близки тогда. Но за последнюю неделю все изменилось. Создавалось впечатление, что мы с Чарли как будто держались в стороне друг от друга, словно бы путешествовали по отдельности, а не вместе. Возможно, сказываются первое напряжение, тоска по близким. Да и путешествие наше приобретает все больший размах, причем самая трудная часть его еще была впереди. Вот уже две недели мы не снижали заданный темп. Пятьсот километров в день или даже больше стали для нас едва ли не нормой. Частенько мы останавливались только для того, чтобы поснимать или перекусить, или потому что засыпали за рулем. Да, это были замечательные дни, но мы с Чарли потихоньку отдалялись друг от друга. Мне так хотелось просто подурачиться, как в былые времена.

Меня беспокоило также и то, что пока что мы прошли лишь самую простенькую часть пути. Я знал, что впереди нас ждали серьезные трудности, и, мысленно возвращаясь к нашим февральским тренировкам по бездорожью в Уэльсе, когда я отчаянно пробивался за Чарли чувствовал настоящий страх. Тогда я совершенно пал духом и утратил веру в себя. И теперь мне уже становилось не по себе от одних лишь мыслей о дорогах Казахстана, Монголии и Сибири. Для меня три этих названия были самой сутью приключения, и я понимал, что расслабиться мы сможем только тогда, когда они окажутся позади.

Закончив подготовку мотоциклов, мы отправились на осмотр достопримечательностей, покатались на лодке по Волге, погоняли на картах, а потом посетили военные мемориалы. Прошлым вечером мы звонили своим матерям, и обеим было что сказать о Волгограде. В свое время моя мама готовила к выпускному экзамену по географии задание по Волге и была уверена, что уж это ей точно не пригодится, поскольку Волгу она никогда не увидит. И вот теперь она сказала, что через столько лет я увидел эту великую русскую реку за нее. Мать Чарли, немка по национальности, вспомнила, как во время войны в этот город (он тогда назывался Сталинград) отправляли совсем молоденьких солдат, почти большинство из которых так и не вернулись назад. Сталинградская битва стала самым кровавым сражением в истории человечества. Здесь погибло около двух миллионов человек, в большинстве своем русских, но также и огромное количество немцев, румын и итальянцев. Зимой 1943 года из-за продолжительных уличных боев, в результате которых было уничтожено восемьдесят процентов зданий, населению Сталинграда пришлось выживать в невероятно тяжелых условиях. Там было даже хуже, чем в окопах Первой мировой войны. Русским ничего не оставалось, как биться с немцами врукопашную. Немцы называли это «Rattenkrieg» — «крысиная война». Сражались даже за коллекторы; на протяжении нескольких недель велись близкие бои в элеваторе — огромной башне, где советские и немецкие солдаты находились так близко, что слышали даже дыхание друг друга. Вконец измученный от голода и жажды взвод советской армии под командованием сержанта Якова Павлова захватил в центре города трехэтажное здание. Обложив дом минами, установив в окнах пулеметы и сломав подвальные стены, чтобы обеспечить доступ к припасам и коммуникации, они превратили здание в неприступную крепость. К тому же Павлов придумал поставить на крыше противотанковую пушку. Немецкие танки просто не могли поднять свои стволы достаточно высоко, чтобы уничтожить эту пушку, которая безнаказанно расстреливала бронемашины. Павлов удерживал этот дом на протяжении целых пятидесяти девяти дней, когда к нему наконец пришла подмога. Это произошло незадолго до контрнаступления русских весной 1943 года.

Немцам пришлось отступать, и это стало для них началом конца войны на Восточном фронте.

Мы стояли подле остатков Дома Павлова, выгоревшего угла жилой многоэтажки, ставшей поворотным пунктом в войне, и думали о том, что хотя люди, которых мы повстречали в пути, были такие же, как и мы, однако все памятники, которые мы видели в Словакии, на Украине и в России, были посвящены войне. Это неизменно были люди с автоматами, солдаты или рабочие, вставшие на защиту родины. Получается, что в конечном итоге люди увековечивают именно войну, как здесь, так и на Западе. Это очень грустно.


Чарли: На следующее утро мы направились в Астрахань. Мы проехали мимо гигантского нефтеочистительного завода и других промышленных предприятий, которые за пределами Волгограда тянулись часами — целые километры раздолбанных заводов и ржавеющих труб, постепенно сменившихся рядами домишек и садовых участков, а затем гладкой дорогой посреди открытой местности — по ней мы ехали вдоль Волги до Каспия весь оставшийся день. Мы остановились выкурить по сигаретке и отдохнуть и увидели, как по земле довольно быстро ползет змея с черной спинкой и желтым брюхом.

— А здорово вот так мчаться, все вперед и вперед, — сказал я Юэну, пока Клаудио снимал невдалеке пейзажи.

— Не могу свыкнуться с мыслью, что это последний участок нормальной дороги, — отозвался Юэн. — Но ты прав, и впрямь здорово. Я словно вдруг оказался в своих воплощенных фантазиях. Несся и думал: «Боже, вот оно, вот то, о чем я так мечтал все это время. Степь, степь, степь. Ни ветерка. Хорошая дорога. Просто феноменально!»

Настроение было отличным, и его не испортило даже то, что нас опять несколько раз останавливала милиция: Юэн разыгрывал карту Оби-Вана, показывая свою фотографию — кадр из «Звездных войн». Никаких проблем с ментами не возникало — просто счастье какое-то. Единственное, что произвело на нас угнетающее впечатление, была автокатастрофа. Два парня, один из них с окровавленным лицом, вылезали из «ауди», влетевшей в кювет. Водитель «Лады», стоявшей посреди дороги с продавленной крышей, определенно был мертв. На месте аварии скапливались прохожие, и мы пробрались через толпу, надеясь, что с теми двумя все будет в порядке. То было своевременное напоминание о последствиях рискованного обгона, каковых мы нагляделись достаточно. Если вспомнить, сколько машин пытались выдавить нас с дороги, становилось ясно, что и мы вполне могли бы попасть в подобную аварию. Я заметил, что мы невольно снизили скорость после увиденного.

Плодородные равнины сменились песчаными пустынями, пред нами предстал один из первых ликов Казахстана — вот уж действительно «пампасы».

— Завтра Казахстан! — прокричал я Юэну, когда мы остановились в конце дня в Астрахани. — Уже совсем близко, чувак!

Вечер только начинался, и возле гостиницы, где мы припарковались, русская играла со своей дочкой, крепко сжимавшей в маленькой ручке Барби — нас тут же пронзила тоска по собственным дочерям. И тут появился какой-то мужчина и заговорил с этой женщиной.

— Извините, я услышал, как вы говорите, — вмешался Юэн, — и сдается мне, что тут не обошлось без шотландского акцента.

— Ага, — ответил незнакомец, — я из Керкалди.

— Да ну! Я проучился там год в театральной школе. А что вы здесь делаете?

— Работаю на нефтепромыслах.

— Здорово, что мы встретились. А мы путешествуем вокруг света. То есть вокруг северного полушария.

— А я, между прочим, слышал о вас.

— Правда? Ну вот, пока что мы добрались досюда.

— Здорово. Это, кстати, единственный отель в городе…

— Что, правда?

— Ну, есть еще пара местечек, но…

— Что ж, судя по всему, на какое-то время это будет наша последняя гостиница. А вам не приходилось бывать в Казахстане?

— Я проработал там четыре года, и мы только что запустили проект здесь, на Каспии, так что на самом деле я живу в Казахстане, в Аральске.

— Ну и как там? Мы двигаем на юг, в Алматы. Не очень там? То есть… Я имею в виду, чего только мы не наслушались.

— Да как везде, — отозвался шотландец. — Слишком большое пространство, чтобы населить его одними только идиотами. А нормальные люди везде есть.

— Рад это слышать.

— Казахи еще только-только встают на ноги, и им еще многое предстоит, но с ними вполне можно иметь дело.

— Ну, рад был познакомиться. До чего же приятно встретить земляка из Керкалди. Если буду в тех краях, передам привет.

— Спасибо! — ответил шотландец. — Может, еще и увидимся. — Ну надо же, мы промчались четыре с половиной тысячи километров и наткнулись на парня, как выразился Юэн, «из соседнего квартала». Похоже, мир гораздо меньше, чем он таковым кажется после стольких дней, проведенных в седле.

Тем вечером я смотрел видеозапись, которую Клаудио привез из Лондона, и мне сразу бросилось в глаза, что мы утратили то веселье, которым так искрились все три месяца на Бульвер-стрит. Юэн стал, на мой взгляд, чересчур обидчивым и принимал все слишком близко к сердцу. Я понимал, что нам нужно немного расслабиться. Без чувства юмора далеко не уедешь. Однако в тот период нам было не до веселья — сказались все эти стрессы, постоянная напряженная езда, плотный график и разлука с близкими.

Следующим утром мы пересекли российскую границу. Как и обычно, поначалу нам не разрешали снимать. Но уже через пять минут фотоаппараты были расчехлены, пограничники просили автографы и фотографировались с Юэном, упрашивая его надеть их широкие фуражки и даже расписаться в их паспортах. Затем мы проехали километров восемь или десять до одной реки в дельте Волги. На том берегу был уже Казахстан. Всего лишь короткая переправа — и мы попадем из Европы в Азию. Паром оказался достаточно широк, чтобы вместить, кроме нас, еще два грузовика. На европейской стороне была специальная бетонная пристань, на азиатской — ничего. Капитан вывел свое плоскодонное судно на песчаную гряду, открыл ворота, и мы выехали на берег.

Уже ощущалась основательная разница. Мы миновали казахское приграничье, ряды ветхих лачуг, и увидели целую делегацию встречающих. Эрик, наш местный посредник, с которым мы несколько раз встречались в Лондоне, стоял рядом с местным мэром. Две девушки в национальных костюмах держали подносы с кумысом из верблюжьего молока. На вкус этот напиток оказался шипучим, напомнив мне газированный йогурт из козьего молока. Пришлось заставить себя проглотить его. К счастью, нас попотчевали также и лепешкой, перебившей вкус кумыса — ох, и гадость, я вам скажу! Когда все формальности были соблюдены, мы в сопровождении полицейской машины отправились на обед к мэру, где нас попытались напоить водкой. Но поскольку мы планировали проехать еще триста пятьдесят километров до Атырау, пришлось принести извинения и сократить время обеда. Пока мы его ждали, появился фольклорный ансамбль. Нас развлекали женщина с гитарой, еще две в национальных костюмах и мужчина в темном костюме с балалайкой, который весь расцветал, когда мы ему аплодировали. А потом подали чай. Просто великолепный, ну прямо как английский. Мы сразу почувствовали себя дома.

— Чай в Казахстане всегда такой хороший? — спросил я мэра.

Эрик перевел его ответ:

— Чай на завтрак. Чай на обед. Чай на ужин. Если у казаха не будет чая, он умрет.

— Как далеко до Алматы? — поинтересовался я: ведь именно там мы запланировали следующую продолжительную остановку.

— Больше трех тысяч километров, — ответил Эрик.

— Вау! Три тысячи километров до Алматы. Боже! — Это было две трети от уже пройденного нами расстояния. Оказывается, мы сейчас находились ближе к Праге, нежели к Алматы, бывшей столице и коммерческому центру страны.

— До середины маршрута дороги вполне приличные, — сообщил Эрик, но вот от Атырау до Аральского моря они хуже некуда.

— Ничего страшного, — заверил Юэн. — Для нас, наоборот, чем хуже — тем лучше.

Мэр настаивал, чтобы всю дорогу до Атырау, где мы собирались остановиться вечером, нас сопровождала полиция. После долгих переговоров он сдался, и мы отправились в путь. Мы установили себе норму, триста двадцать километров в день, однако шоссе сразу же превратилось в ухабистую проселочную дорогу, засыпанную гравием, — сущий кошмар для мотоциклов. Порой попадались небольшие заасфальтированные участки, но они были настолько разбиты, что казались хуже грунтовки.

— Следи за дорогой, чувак, — сказал я по рации. — Поосторожнее на этом песочке.

— Похоже, норму мы сегодня не выполним, — отозвался Юэн. — Да уж…

Неужели тут повсюду такие дороги — вот ужас-то! Я никак не ожидал, что они сразу же будут настолько плохими. А ведь Эрик считал эти дороги вполне приличными. Потом они станут еще хуже. Было от чего пасть духом.

— Господи, да мы же тут вымотаемся до предела, — возмущался Юэн по рации. — Я проехал всего каких-то пятнадцать километров по Казахстану, и уже словно выжатый лимон. Как вы там? В порядке? Клаудио? Как ты, Клаудио? Чарли, давай ты поведешь.

— Чего? — не врубился я.

— Иди впереди, пожалуйста, — голосил Юэн. — Хочешь?

— Сам иди. Мне и здесь Неплохо.

— Да ну тебя…


Юэн: Приходилось соблюдать осторожность. Когда мы проехали по Казахстану километров двадцать, дорога исчезла совсем. Нам пришлось скакать вниз по склону по путаной гравийной дороге, и так несколько километров, пока вновь не появился асфальт. «Господи, — думал я, — в этой стране нам приходится покрывать огромные расстояния, и на это уходит столько времени». Мы ожидали условий много лучше. Когда я осознал, во что мы влипли, то покрылся холодным потом, а к горлу подступила тошнота.

Ландшафт, впрочем, был восхитителен. Нас окружала пустыня. Мы увидели первого верблюда: он стоял посреди дороги и пялился на нас, пока мы проезжали мимо. У него в носу было кольцо, означавшее, что он кому-то принадлежит, и вдобавок верблюда специально покалечили, чтобы не сбежал. Не самый гуманный способ обращения с животными.

— Давайте остановимся, — это был Клаудио, как обычно желавший поснимать.

Мы остановились на обочине. Пока Клаудио готовил камеру, мы с Чарли шумно резвились, изображая Дэвида Аттенборо[8].

— Вот мы в самом сердце Казахстана, — хрипло прошептал Чарли в манере Аттенборо. — И прямо позади меня редчайший верблюд. Верблюд верблюдикус.

Шлеп! Верблюд, равнодушный к нашему фиглярству, обрушил на дорогу порцию дерьма.

— Я напугал его до усеру, — пошутил я.

Мы осмотрелись по сторонам. Нас окружала пустыня. С одной стороны виднелось несколько лачуг, и больше ничего. Наши мотоциклы стояли бок о бок, гравийная дорога устремлялась вдаль.

— Черт, ну до чего же здорово! — произнес я. — Пейзаж как на обложке книги Теда Саймона. — Именно книга Саймона «Путешествия Юпитера» и вдохновила меня на эту затею. Его рассказ о четырехлетием кругосветном путешествии, которое Тед совершил в начале семидесятых, и произвел на меня огромное впечатление. На обложке этой книги — фотография автора, склонившегося над рулем своего 500-кубового «Triumph Tiger» где-то посреди Африки.

— До чего же красавцы, — сказал я, указывая на мотоциклы. — Просто сердце радуется. Давай сфотографируемся.

Клаудио установил камеру, а мы с Чарли встали перед мотоциклами.

— Знаешь, мы должны быть уверены, что здесь мы будем одни, — сказал я. — Ты, я и Клаудио. Никакой группы поддержки. Всегда только мы втроем. И больше никого. Так будет лучше.

Мы подождали, пока мимо проедет грузовик. Затем за Клаудио появилась белая «Лада» и остановилась прямо рядом с ним. В ней ехали четверо: двое спереди и двое сзади.

— Здравствуйте, — сказали мы им по-русски.

Люди в машине в ответ улыбнулись. Водитель открыл дверцу и смерил взглядом сначала камеру, потом Клаудио. И когда я готов был рассказать им о нашем путешествии вокруг света на мотоциклах, один из парней на заднем сиденье скинул куртку, достал пистолет и направил его на Чарли, а затем на меня. Я смотрел прямо в дуло пистолета. Он так его и держал, направив прямо на меня, и это длилось целую вечность. «Вот, блин, — думал я. — ну, мы попали». Я понятия не имел, что произойдет дальше. Может, незнакомцам нужна была видеокамера, может, они хотели ограбить нас, а может, и что похуже. Затем парень с пушкой заржал, обнажив два ряда золотых зубов. Водитель захлопнул дверь, и они умчались, оставив меня дрожать, как осиновый листок. Оказывается, это была всего лишь безобидная шутка. А я-то уже распрощался с жизнью.

— Гос-по-ди. — Это был Чарли, стучавший себе в грудь, словно говоря: у меня от таких шуточек чуть инфаркт не случился.

Забавный парень, — со смехом сказал Клаудио. Его это, видите ли, позабавило. — Он целил прямо в тебя.

— Блин… — выдавил я, — я смотрел прямо в дуло.

— Ничего подобного, — возразил Чарли, — он целился в меня. Это я смотрел в дуло. Я смотрел прямо в дуло. И не понимаю, как ты мог смотреть прямо в дуло, если в тебя даже не целились.

— Не заморачивайтесь, — пожал плечами Клаудио. — Люди просто пошутили. — Для нашего Клаудио заглядывать в ствол было не внове. Он вел съемки в зонах военных конфликтов уже двадцать лет и брал интервью у Усамы бен Ладена еще задолго до того, как о нем услышало большинство из нас. Но мы с Чарли были в шоке, и наш энтузиазм заметно поубавился. Мы боялись, что в Казахстане беззакония будет даже больше, чем на Украине. Джейми Лоутер-Пинкертон говорил нам, что в этих краях каждый уважающий себя мужчина имеет оружие. Оно является лишь признаком благополучия, и для большинства людей это все равно что завести собаку. Но легче от этого не становилось. Ничего себе шуточки — вот так направить ни с того ни с сего пушку на абсолютно незнакомого человека! Мы сели на мотоциклы, и я попытался отвлечься, но жуткая сцена никак не выходила у меня из головы. Лишь за несколько минут до инцидента мы обсуждали, как бы избавиться от группы поддержки. Теперь же каждая встречная машина расценивалась мною как потенциальная угроза, и я гадал, стоило ли во все это, черт возьми, ввязываться.

Дорога становилась все хуже и хуже. А когда мы подумали было, что непроходимее она уж вряд ли станет, то тут же убедились в обратном. Порой это напоминало езду по лунному ландшафту, состоящему из песка и гравия — двух из трех самых страшных кошмаров мотоциклистов. Недоставало только грязи.

Мы проезжали мимо сотен нефтяных вышек — то был самый богатый нефтью район Казахстана — и бесчисленного количества верблюдов, ослов, лошадей и коз. И посреди этого чужого и враждебного края меня вдруг поразила картинка — кобыла с жеребенком, — я немедленно вспомнил о своих дочках. А когда я затем увидел верблюжонка, на глаза навернулись слезы. Я подумал о младшенькой, Эстер. Разлуку с ней я переносил тяжелее всего, потому что малышка не понимала по-настоящему, почему меня не было дома. Жена рассказала, что Эстер начала искать меня в комнатах наверху, показывая на спальню и требуя папочку. С Кларой было полегче — я мог разговаривать с ней по телефону и слать ей открытки, Эстер же объяснить мое отсутствие было невозможно.

Солнце скрылось за тучами, поднялся ветер, температура резко упала, и я стал мечтать о горячей ванне. Мы проехали мимо заброшенных зданий, покрытых таким слоем пыли, словно на них высыпали гигантский куль муки. Километров за шестьдесят до Атырау нас остановил полицейский. Невероятно толстый, в огромной фуражке, он напоминал огромного плюшевого мишку. Фыркая, кривя губы и покачивая головой, он отказался пропустить нас дальше без полицейского сопровождения. Наша попытка договориться с этим несгибаемым блюстителем порядка происходила под аккомпанемент автомобильного гудка. Маленький мальчик, лет трех, сидевший во внедорожнике неподалеку, бибикал вовсю.

— Забавно, — сказал Чарли, — маленькие мальчики одинаковы во всем мире.

Мы въехали в город, ведомые полицейской машиной. Мигающие фары «Лады», вспышки мигалки и постоянные вопли в мегафон толстого полицейского, приказывающего пропускать нас на красный свет и на всех перекрестках, — все это не способствовало тому, чтобы прибыть в город незаметно, как мы планировали. Хорошо хоть, по крайней мере, нам не пришлось искать гостиницу. Впрочем, было нечто сюрреалистическое в этом полицейском эскорте в казахском захолустье. Странное у меня возникло ощущение в стране, где я прежде никогда не был, в городе, о котором у меня не было совершенно никаких представлений. Это были словно кадры из фильма Дэвида Линча.

Я заметил впереди толпу, собравшуюся на придорожной автостоянке. Когда мы приблизились, замелькали вспышки фотоаппаратов и телекамер, и я понял, что на нас готова наброситься целая свора журналистов.

— Великий боже, телевидение, — прошептал я по рации. — Ах, чтоб вам провалиться — сдали нас прессе! Этого только нам и не хватало.

Полицейская машина въехала на стоянку, и толстый полицейский выпрыгнул из нее.

— Стойте здесь, — велел он.

Все это не особенно вдохновляло: какой-то незнакомый тип отдает нам приказы; мы должны стоять там, где нам не нравится, в обществе людей, с которыми мы не желали общаться; да вдобавок нам еще ничего толком не объяснили. Я слишком устал, чтобы ясно соображать, и так и не сказал ничего умного перед назойливыми камерами. Я хотел лишь принять душ да поесть. Полицейская машина тронулась, мы пристроились за ней, а журналисты попрыгали в свои фургоны и легковушки и поехали за нами. В гостинице суматоха началась по новой — представители СМИ проследовали за нами в отель и окружили нас в фойе, пока я, Чарли и Клаудио пытались зарегистрироваться. Все жаждали пожать нам руки и получить автографы. Наконец они все-таки удалились. Ну слава богу!


Чарли: На следующее утро мы совершили небольшой круиз по реке Урал до Каспийского моря, чтобы посмотреть на ловлю осетровых. Старая посудина чудесно пахла дизельным топливом, а капитан был самым что ни на есть морским волком — обвисшие седые усы, поношенная старая фуражка и здоровенный нос, который, по нашим подозрениям, являлся следствием злоупотребления водкой. Пока местные рыбаки гребли в плоскодонках, волоча за собой в мутной коричневой воде сети, а большие буксиры тащили по реке баржи, мы устроили себе восхитительный обед из анчоусов, вяленой рыбы, салата, ухи из осетра и кучи икры. В жизни не пробовал такой вкусной икры, и я все не мог наесться, не без иронии подумывая о том, что мы сами вот-вот убедимся, насколько осетр опасно близок к исчезновению. Икра, которую мы ели, считается лучшей в мире; она более темная и качественная, нежели иранская. Когда местные рыбаки сказали нам, что они продают ее лишь по сто долларов за килограмм (ничтожно мало по сравнению с ценами в Лондоне или Нью-Йорке) и что ее покупают некоторые звезды Голливуда, у меня появилось искушение учредить компанию, которая будет заниматься импортом этого деликатеса. За обедом рыбаки рассказали нам о новом методе добычи икры: рыбам делают нечто вроде кесарева сечения. Живую рыбу разрезают вдоль, извлекают из нее икру, а затем зашивают и выпускают обратно в воду.

— Рад слышать об этом, — сказал Юэн. — Иначе осетр просто исчезнет.

— Да, у нас есть поговорка, — подхватил я, — что курицу, несущую золотые яйца, не убивают. Ох, бедный осетр! Еще тарелочку икры, пожалуйста!

На лодочной прогулке у нас было время оценить свои достижения на тот момент и спланировать путь до Алматы. Всего один день в Казахстане, а мы уже начали выбиваться из графика. Неудивительно, ибо мы разрабатывали маршрут на Бульвер-стрит, не потрудившись предварительно разузнать о состоянии местных дорог и возможностях приобрести в Казахстане топливо. Юэна очень тревожило, что мы доберемся до Нью-Йорка на несколько недель позже намеченного, ему ведь предстояло вернуться к работе. А ведь приходилось помимо всего прочего учитывать, что ввиду ухудшения состояния дорог возрастает и вероятность падения кого-либо из нас, либо же поломки мотоцикла, а это, в свою очередь, также может задержать нас в пути.

— Меня начинают пугать уже одни расстояния, — признался Юэн. — Может, по всему Казахстану дороги такие же отвратительные. Откуда нам знать? А ведь впереди у нас еще Монголия, где дорог просто нет, а затем Сибирь и Дорога Костей. И как, интересно, мы будем справляться с этим изо дня в день? Я так понимаю, нормального асфальта уже больше не предвидится, так?

— Так-то оно так, но ведь грузовики ездят от Волгограда до Алматы, — ответил я, — а раз сможет проехать грузовик, то должны и мы, разве нет? Во всяком случае, пока погода держится…

Во время нашего разговора на борт поднялся инспектор рыбнадзора, с сигаретой в уголке рта и темных очках. Он пришвартовал свой катер и весьма эффектно перепрыгнул к нам на палубу. Умеют некоторые люди себя подать.

Инспектор взял нас к себе на катер и стал носиться по Каспию в поисках браконьеров. Это не заняло много времени. Браконьеры, одетые в куртки цвета хаки и плотные кожаные шапки с опущенными ушами, завязывавшиеся под подбородком, ловили в море с лодки, битком забитой осетрами. Злоумышленники совершенно не раскаивались.

— Осетр — наш хлеб, наша жизнь, — говорили они. Уверенные, что у них есть право ловить в море рыбы сколько влезет, браконьеры даже пользовались GPS-навигаторами, чтобы обозначать места установки сетей и ночью возвращаться за трофеями. После непродолжительных поисков мы обнаружили одну такую сеть с попавшимся осетром. Нам очень понравилось высвобождать чешуйчатую доисторическую рыбу и отпускать ее в море.


Юэн: Надеясь избежать очередного полицейского эскорта, мы встали на заре и отправились в путь рано утром, но не тут-то было. Полицейский поджидал нас в машине, на сиденье рядом с ним обнаружились бутерброды и термос чая. Так что мы покинули Атырау таким же образом, как и прибыли. На окраине города полицейский остановился, пожал нам руки и указал поворот налево, в Дозу. Мы рванули вперед, счастливые, что снова в дороге, ни о чем не беспокоясь и надеясь лишь на лучшее. Довольно скоро мы доехали до Дозы: захудалый городишко, где дорога была залита водой и превратилась в трясину. Посреди города Чарли свернул налево, на дорогу, сплошь усеянную рытвинами.

— Не знал, что нужно ехать сюда, — сказал я. — Ты уверен?

— Вроде так, если верить моему GPS, — отозвался Чарли. — Блин, если вся дорога будет такой, нам крышка!

Через какое-то время грязь кончилась. Теперь под колесами у нас был асфальт, хотя и весьма разбитый.

— Пока ничего, — прокомментировал я. — Но никак не могу отделаться от чувства, что эта безопасность обманчива. — Около восьмидесяти километров я наслаждался ездой, маневрируя меж выбоинами, словно играл в компьютерную игру. Я оказался в безмятежном пространстве, где все замедлилось, и в голову хлынули всякие мысли. Мы летели ясным морозным утром по пустыне. Я не сомневался, что запомню эти картинки на всю оставшуюся жизнь.

— Ты только глянь на тот грузовик! — прозвучал голос Чарли по рации. — Последние несколько грузовиков, что я здесь видел, были заляпаны грязью. Почти до самой крыши. Не знаю, в чем тут дело, но боюсь, нам это не сулит ничего хорошего!

Вскоре мы убедились в справедливости его предчувствий, когда прибыли в очередной неописуемый городишко. Он по колено утопал в грязной жиже. Остановившись для определения координат, мы буквально через несколько секунд были окружены толпой мужчин и подростков, каждый из которых предлагал свой путь до Актобе. Решив последовать указаниям пожилого мужчины, мы вскоре оказались в тупике на окраине города, утопая в вязкой и скользкой грязи, рядом с железнодорожной веткой, среди брошенных ржавеющих грузовиков и пустовавших бетонных зданий. Сначала упал Клаудио, потом поскользнулся и я. Снова набежали местные и опять загалдели, теперь показывая уже в совершенно противоположные стороны, — Вот гребаные дороги! — выходил из себя Чарли. — Господи! Если они и дальше будут такими же, нам придется выбираться отсюда до скончания века.

Грязь — худший кошмар байкера. Единственный способ продраться через нее — газовать, стоя на пегах, чтобы сохранять равновесие между задним колесом для сцепления с землей и передним для управления. Достаточно хоть немного качнуться, и ты падаешь в грязь. Раньше мы думали, что на мотоциклах это проще, чем в машине — но в машине нельзя упасть. Мы вернулись в центр города, слезли с мотоциклов и стали ждать прибытия группы поддержки. Однако, когда они появились и выбрались из внедорожников, даже Эрик не смог разобраться в направлениях. В конце концов, мы позволили местным проводить нас до окраины города и снова оказались на открытой дороге. Через несколько километров при прохождении поворота Клаудио потерял управление. Он с грохотом упал, и заднюю часть мотоцикла сильно прокрутило. Я понял, что наш оператор еще дешево отделался: он ведь мог пострадать сам и повредить мотоцикл. Клаудио медленно поднялся, держась за бока.

— Я в порядке, — успокоил он нас. — Болит, но вполне терпимо.

Дорога стала еще хуже. Порой ямы на ней превращались в лужи, такие широкие, что только и оставалось, что ехать прямо по ним — вода доходила до осей мотоциклов, и мы промочили ноги. Чарли как самый опытный ездок по бездорожью возглавлял колонну. Я следовал точно за ним: двигаясь сзади по лужам, я мог быть уверен, что не попаду в скрытую глубокую яму.

— Блин, да скоро ли эта фигня кончится, — ругался Чарли. — Если и на Дороге Костей в Сибири то же самое, то мы крепко попали.

Я вспомнил скептические замечания Томаса Юнкерса. Возможно, он вполне справедливо раскритиковал наш план. Постучав по куску дерева, который я носил в кармане, чтобы подкладывать под стойку на мягкой почве, я воззвал к удаче. Мои серо-черные гоночные брюки стали мокрыми и коричневыми от грязи, мотоциклы тоже были ею заляпаны. Наверняка со стороны мы выглядели смешно, однако нам было не до веселья.

А тем временем ситуация стала еще хуже. Раз мы выбились из графика, придется ночевать в чистом поле. Я люблю ночевать в палатке, а вот Чарли не особо, да и наш врач, Василий, не советовал нам этого делать.

— Сейчас это невозможно. Это очень опасно, — настаивал он. — Начался сезон повышенной активности пауков «черная вдова». Змея на вас никогда не нападет, если вы на нее не наступите, но вот паук запросто укусит. Боль такая, что ее нельзя унять даже наркотиками. Адская боль.

Этого оказалось достаточно, чтобы Чарли отказался от затеи разбить лагерь — ему это было не по душе и в лучшие времена.

— Сезон «черных вдов»? Надо же, а мы и не в курсе…

— Всегда найдется повод не делать чего-либо, — отозвался я.

— Но Василий еще сказал, что в это время года пока еще очень холодно. Он говорил, что земля покрывается инеем…

— Естественно, холодно. Поэтому-то мы и взяли термобелье. Ты будешь спать в спальном мешке, на теплоизолирующем коврике. Да, будет прохладно, но это не повод отказываться от палаток.

— Знаешь, я не большой поклонник палаток. Меня вполне устраивают гостиницы, предпочтительно такие, где имеется поле для игры в гольф. К тому же я никак не могу выкинуть из головы того парня с пушкой. Его лицо до сих пор стоит у меня перед глазами. Только представь — вдруг мы встанем лагерем, а ночью заявится какой-нибудь псих и прикончит нас.

— Что? Посреди пустыни? Отъедем за пару километров от дороги. Нас никто и не увидит.

— Жаль, что наша палатка не зеленая. Тогда мы могли бы замаскироваться в кустах, а эта оранжевая как бельмо на глазу. Нет уж, давай не будем зря рисковать…

Замечание было дельным, и я с ним согласился. Наша оранжевая трехместная палатка и впрямь была очень заметной. Но меня удивляло нытье Чарли: тоже мне, путешественник, подавай ему комфортабельный отель.

— Знаешь, когда я был в Бразилии, там были случаи, что пауки кусали людей, спящих в гамаках, — не унимался Чарли. — Пауки запросто прокрадываются даже в гамаки. Или могут спуститься на тебя сверху.

— У нас все будет в порядке, — заверил я его. Был и еще один довод в пользу палаток: я хотел избавиться от группы поддержки, — поскольку мы ехали медленно, они нагоняли нас на каждой остановке. У меня возникало чувство, что мы словно на школьной экскурсии. Чего совершенно не предполагалось.

— А ты что думаешь, Клаудио? — обратился я к нашему оператору. — Ты за лагерь?

Клаудио был как обычно прямолинеен:

— Думаю, нечего слушать всякие страшилки про пауков. Хочешь поставить палатку? Так ставь.

Я огляделся. День был в самом разгаре, и мы только закончили обед — хлеб да консервированные сардины. Несмотря на все трудности, я все-таки не мог не восхищаться первобытной красотой окрестностей. Пустынный ландшафт оказывал успокаивающее воздействие. Я был совершенно измотан и сыт по горло разбитыми дорогами, но одно лишь великолепие природы пробудило во мне желание продолжить путешествие и увидеть больше. Мы забрались на мотоциклы и поехали, однако лучше не стало. Вообще-то стало намного хуже. То, что на карте, словно в насмешку, было обозначено как главная дорога, пребывало в таком плачевном состоянии, что стало проще маневрировать меж порослью на обочине, нежели ехать по самой дороге.

Затем, прямо посреди пустыни, мы заметили небольшую группку людей, неподвижно стоявших на ветру. Никак нас встречает очередная делегация. Снова девушки в национальных костюмах держат на подносах кувшин с кумысом. Они подарили мне свирель из камня, размером примерно с мячик для гольфа, из которой мне удалось извлечь кое-какую мелодию.

— Мы ждали вас целый месяц, — сообщил местный сановник с золотыми зубами, в костюме и при галстуке. Одетый по-дорожному человек рядом с ним заявил, что он будет сопровождать нас до самого Актобе (хотя дотуда было еще больше трехсот километров). Было очень трогательно, что нас встречали и выказывали такое гостеприимство везде, где мы проезжали, но мы хотели проехать по Казахстану незамеченными. Наше путешествие вовсе не планировалось как акция, широко освещаемая СМИ — сплошные рукопожатия, приемы и красные ковровые дорожки, которые повсюду перед нами расстилают. Планировался всего лишь отпуск. Только Чарли и я, сами по себе, встречающиеся с местными как любые другие путешественники и сами решающие возникающие проблемы. И всеми этими торжественными встречами и аплодисментами я уже был сыт по горло. У нас как будто крали наше приключение.

Несмотря на невероятное бездорожье и сильный ветер, к концу дня нам все же удалось проехать еще пятьдесят километров, и в целом наш пробег за день составил триста тридцать километров. Звучало вполне неплохо, пока Чарли не сообщил, что надо проехать еще триста пятьдесят, если мы все-таки хотим добраться до Актобе.

— Думаю, учитывая какие тут везде гребаные дороги, это будет круче некуда, — сказал он. — Давайте заправимся здесь и ломанемся немного дальше. По-моему, это не очень подходящее место для лагеря.

Я согласился. Достаточно было того, что за нами присматривали двое полицейских, чей фургон только остановился. Снова нам навязали опекунов. Честно говоря, мы до сих пор еще не остановились на ночлег из-за чувства противоречия — хотели доказать самим себе а также нашим опекунам, — что нам любые дороги по плечу.

Еще через пару часов, мы снова остановились. Темнело. Нам до чертиков все надоело, организм требовал отдыха. Мы сегодня проехали по грязи больше, чем надеялись, и сейчас находились на окраине какого-то города. Однако до ближайшей гостиницы, как выяснилось, еще километров пятьдесят. Я даже не знал, что и делать. В Атырау нам сказали, что до Актобе еще четыреста восемьдесят километров, но мы уже проехали четыреста шестьдесят, и вдруг оказывается, впереди, по крайней мере, еще двести пятьдесят. Лично я не привык к подобным нагрузкам. Руки онемели, спину меж лопаток жгла боль. Ноги дрожали, как студень, после целого дня выравнивания мотоцикла, стоя на пегах. Солнце уже практически село, и я не хотел искушать судьбу.

Мы въехали в город и спросили, где можно остановиться. На протяжении пяти минут мы созерцали группу местных жителей, обсуждавших эту проблему, затем свою помощь предложил один из охранявших нас полицейских из фургона. Через пятнадцать минут мы уже были в его доме. Мотоциклы мы поставили в гараж — друзья полицейского вызвались по очереди караулить их всю ночь. Хозяин показал нам свое жилище. Никогда еще большая пустая комната с бетонным полом не выглядела так привлекательно.

Пока Клаудио снимал наших хозяев, смотревших телевизор в гостиной, мы с Чарли раскатывали спальники на полу.

— Мне понадобятся затычки для ушей, чтобы не слышать твоего храпа, — заявил Чарли.

— А мне понадобится прищепка на нос из-за твоих ног, — не остался в долгу и я.

В гостиной полицейский представил нас своей жене, которая укладывала спать их трехмесячного малыша. Мы смотрели, как она пеленает младенца в белую пеленку, вставляет соску в рот и пристегивает к белой кроватке, чтобы ребенок не упал ночью на бетонный пол. В углу завывал телевизор.

— Эй, посмотрите-ка сюда! — позвал нас Клаудио. — Это же про вас. И точно: казахское телевидение показывало меня и Чарли, трясущихся на ухабистой дороге. Потом показали, как я пою в «Мулен Руж» и небольшой эпизод из «Звездных войн». Полицейский с женой посмотрели на нас с недоумением. Наверняка подумали: «Великий боже, что они здесь делают?» Мы в ответ пожали плечами и улыбнулись. Они показали на экран, а потом на нас. Мы кивнули. Как ни странно, я не ощущал неловкости. Мне это казалось вполне естественным. Мы путешествовали вокруг света, мы остановились в их доме, и нас показывали по телевизору. Все было так просто.

Вернувшись в нашу комнату, я уставился в окно на полную луну. Закончился первый день езды по бездорожью. А сколько еще таких дней будет в Казахстане, Монголии и Сибири. А ведь мы уже и так опаздывали. По плану, через шестьдесят дней мы должны быть в Магадане, на побережье Тихого океана. Еще через четыре недели, 30 июля, мы должны прибыть в Нью-Йорк. Если дело и дальше пойдет так же, как сегодня, то мы опоздаем на месяц с лишним. Рядом Чарли вставил беруши в уши и улегся в спальный мешок. Через несколько секунд он уже спал. Он обладал завидной способностью сразу же отрубаться. Я смотрел в потолок и гадал, когда же теперь снова увижу жену и детей. А еще я жалел, что не умею засыпать так же быстро, как Чарли.

8. Вольные орлы: по Дороге Смерти в Семей


Земля: долгий путь вокруг

Юэн: Полные решимости оставить проблемы прошлого дня позади, мы встали рано утром, позавтракали тефтелями, яйцами, хлебом и чаем и отправились в путь, твердо вознамерившись к полудню добраться до Актобе. Мы проверили после завтрака мотоциклы, однако после испытаний первого дня бездорожья поломок в них не оказалось. После бесконечных скачков по ухабам сохранилось даже требуемое давление в камерах. Чудо, а не машины!

Дороги и сегодня были не лучше, но теперь мы знали, чего ожидать. Мы пробивались на северо-восток, пока примерно километрах в двадцати пяти от Актобе нас не остановила полицейская машина. Поскольку мы устали и хотели наверстать упущенное время, то с радостью приняли предложение сопроводить нас через город. Все полегче будет. С включенными сиреной и мигалкой, «Лада» — весьма распространенный в этих краях автомобиль — провела нас по окраинам Актобе и внезапно свернула налево, на улицу, ведущую к футбольному стадиону. Нас завели на автостоянку, где швырнули на растерзание веренице телевизионных камер и нескольким десяткам журналистов. Еще одна импровизированная пресс-конференция. Это становилось уже смешно.

Стоило мне остановиться, как меня окружила свора журналистов, засыпая вопросами и направляя объективы прямо в лицо.

— Не могли бы вы отойти от моего мотоцикла? — попросил я.

Они слегка отступили и дали мне возможность слезть и снять шлем.

— Это глава департамента по туризму, — сказала переводчица, представляя мне мужчину в костюме и галстуке.

— Все логично, — ответил я. Мне от души хотелось послать его куда подальше, однако пришлось улыбаться.

Нас провели вверх по лестнице, показали пустующий стадион и обрушили град статистики, и все это под аккомпанемент звучавших по системе трансляции песен Шер. Пообещав угостить нас чаем, директор стадиона попросил уделить ему два часа. Я вежливо отклонил просьбу, сославшись на необходимость продолжать путь. Тогда нас отвели вниз, где гостей поджидали репортеры.

— Кто из персонажей вам ближе — Оби-Ван или Марк Рентон? — спросили меня.

— Ни тот, ни другой!

— Какова цель вашей поездки?

— Анонимно проехать по странам, посмотреть, как живут люди, и познать мир как обычные путешественники.

— Ха, — усмехнулся репортер, — это невозможно.

— Почему? Очень даже возможно. До этого момента так все и было.

Я понимал, насколько ценна для казахского департамента по туризму любая реклама. Если им это поможет, я с радостью бы согласился дать небольшое, но заранее оговоренное интервью. Я также понимал, что в департаменте просто в восторге от того, что два знаменитых актера путешествуют по их стране, — обычно звезды в Казахстан не заглядывают. Но я считал, что для местных властей было бы гораздо лучше оставить нас в покое, дабы мы увидели подлинный образ их страны, а не заставлять нас взирать на Казахстан сквозь искажающую призму пирушек с прессой.

Однако банальные и раздражающие вопросы следовали один за другим, и конца этому не предвиделось.

— Да сколько можно! — не выдержал Чарли. — Это уже ни в какие ворота!

Я позвонил Эрику.

— Полицейские привезли нас на стадион, где устроили масштабную пресс-конференцию. Повсюду камеры. Все очень хорошо организовано. Не мог бы ты приехать и вытащить нас отсюда, но так, чтобы никого не обидеть. И еще мы хотим все это с тобой обсудить.

Я думал, что Казахстан будет самым впечатляющим этапом путешествия, поскольку там мы сможем скрыться от всего мира и путешествовать анонимно. Вместо этого мы угодили в звездный тур и стали легкой добычей для журналистов, чего я как раз и хотел избежать. Гостеприимство — это хорошо, но нас явно использовали. Если бы нас только попросили, мы бы, конечно же, выделили время для интервью и сделали все, чтобы помочь разрекламировать страну для туристов. Но нас просто душили вниманием, в результате чего мы получали явно искаженное представление о Казахстане. И это было весьма досадно.

Появился Эрик, поговорил с чиновниками и заверил, что это было последнее вмешательство в путешествие без нашего ведома. Эдди, его водитель, проводил нас из Актобе и показал дорогу к Аральскому морю. Мы очень надеялись, что это и впрямь будет нашим последним столкновением с «опекунами» из казахской полиции и прессой.

Хотя было холодно и ветрено, дорога оказалась значительно лучше, чем до этого, и мы быстро продвигались вперед. Ямы на дороге все так же были размером с маленький бассейн — достаточно глубокие, чтобы сбросить байкера с мотоцикла, — однако по сравнению с предыдущим днем ехать было легко, и нам даже удалось выкроить время на обед.

Вечером мы уже стояли на плоской, как блин, равнине под оранжевой луной, позади нас возвышалась палатка, а в желудках переваривался горячий ужин. Мы свернули с дороги и проехали несколько километров через кустарник к синему озеру — место для лагеря оказалось что надо. Я разволновался: наконец-то мы поставим палатки в настоящей глуши — только я, Чарли и Клаудио. После всей этой суматохи с прессой и навязчивыми полицейскими эскортами я просто упивался безмятежностью и независимостью. И неважно, что пару дней у нас не будет возможности принять ванну или душ. Откровенно говоря, какая-то мальчишеская часть моей натуры даже радовалась этому. Я никогда еще не чувствовал себя так хорошо с грязными волосами.

Чарли, однако, все еще был не расположен к ночлегу на открытом воздухе.

— Что это за норы в земле? — спросил он, когда мы поставили палатку.

— Ничего страшного. Небось сурки там живут или крысы. Мало ли тут всяких зверьков, — попытался я его успокоить.

— А вдруг там прячутся пауки? «Черные вдовы»…

— В таких больших? Скорее уж, это норы сурков.

— А может, туда заползли пауки и убили все семейство сурков. И теперь там тучи «черных вдов», голодных и только и поджидающих очередную жертву. То есть нас.

— Да не накручивай ты себя, Чарли. Все будет хорошо, — заверял я. — Я лично не видел ни одного паука. И давай оставим эту тему.

Как нам рассказали, у казахских пастухов есть три способа борьбы с «черными вдовами»: пепел, известь или овечья шерсть — все это они разбрасывают вокруг места ночлега. Наверное, «черные вдовы» боятся овец, потому что те могут безнаказанно их поедать. Чарли тем временем разработал весьма оригинальный метод: чтобы пауки не залезли ему в ботинки ночью, он натянул на них носки.

— Вычитал в руководстве по выживанию? — спросил я его.

— Нет, сам придумал только что. В экстремальных ситуациях умственные способности обостряются.

Но даже Чарли вынужден был признать, как это было чудесно. Мы сидели на холмике, жевали шоколад, наблюдали, как малиновое солнце садится за горизонт, и обсуждали прошедший день.

— Ну что за сказочное место! — сказал я. — Согласись, ведь это лучше, чем какой-нибудь безликий гостиничный номер?

— Да уж, кровавый рай, — ответил Чарли, притворно вздохнув. Мы кидали камни в речку, солнце исчезло. — Вообще-то здесь не так уж и плохо. Теперь, когда я поел горяченького и расстелил спальный мешок, я просто не нарадуюсь такой ночевке. — И он замурлыкал какую-то мелодию.

Остаток вечера прошел в разговорах о пробеге. Мы отставали от графика уже на два дня, и стало очевидно, насколько безнадежно наивным был наш первоначальный план. Не зря этот участок маршрута местные называли Дорогой Смерти. И если дорога и дальше такой останется, то мы почти наверняка прибудем в Алматы на неделю позже. А все, с кем мы разговаривали, утверждали, что дальше будет еще хуже. Лично мне подобное просто представлялось невозможным, однако местные предупреждали, что дальше встречаются участки длиной километров так тридцать, настолько разбитые, что по ним вообще не проехать.


Чарли: Я спал как убитый. Должно быть, благодаря свежему воздуху. Пожалуй, затея с палаткой оказалась не так уж и плоха. Единственным минусом было то, что меня укусил комар прямо в ягодицу, когда я выбрался из палатки «отложить личинку». Самое забавное, что как раз перед этим Юэн меня предупредил:

— Смотри, чтоб тебя в жопу не укусили. — Этот маленький кусачий ублюдок не испугался даже самого лучшего репеллента, который порекомендовал мне знакомый рыболов.

Я уселся возле палатки и призадумался. Хватит уже переживать из-за всего подряд. Нужно научиться быть пораскованней. Наслаждаться моментом, а не беспокоиться из-за ерунды. Мне надо понять, что я не могу уследить за всем.

— Хорошо спал? — спросил Юэн, вылезая из палатки.

— Да. Просто замечательно.

— Ты, как обычно, отрубился за несколько секунд. И как только у тебя это получается? Едва только твоя голова коснется подушки, — глядь, ты уже и спишь. В жизни не видел, чтобы люди засыпали быстрее.

— И моя жена говорит то же самое.

— Имей в виду, ты сегодня немного храпел, — продолжал Юэн, — в самом начале. А я храпел этой ночью?

— Нет, только под утро. Мне пришлось слегка пихнуть тебя, но ты только перевернулся и давай по новой: ххрррмммххх.

— Слегка пихнул? А я-то думал, кто это на мою задницу покусился. Вот уж не ожидал от тебя, — засмеялся Юэн. — Ладно, как тебе первая ночевка в пампасах?

— Как только я смирился с тем, что никогда еще не уезжал так далеко от «Макдоналдса», мне по-настоящему понравилось.

Я даже и сам не ожидал, что буду настолько доволен. Я, правда, не смог полностью избавиться от страха перед укусом «черной вдовы» — тем более после предупреждения Василия, что сейчас в разгаре сезон спаривания всяких скорпионов, — но я действительно стал относиться к этому проще. Пока мы завтракали овсянкой, я испытывал чуть ли не разочарование, что ночь прошла так спокойно и у меня нет повода поныть.

Мы вновь взобрались на мотоциклы, чтобы проехать немного по степи до дороги. Точнее, до того, что в этой местности называется дорогой. Пока мы тряслись по кустарникам, я подумал: «До чего же здорово, что рядом нет никаких посредников, чиновников, гостиничных администраторов и прочих!» К тому же, как ни странно, ночью я совсем не замерз. Мой спальник был безумно теплым, вдобавок я надел термобелье.

Через несколько часов мы остановились у здания, на котором переливалась ярко-зеленая вывеска «КАФФЕ», чтобы купить воды. Каменная лачуга посреди пустыни, вокруг лишь перекати-поле да пыльные вихри. И только я снял шлем, как появился зеленый русский внедорожник, двинулся прямо на нас и остановился совсем рядом с мотоциклами. Из него вышли двое мужчин, оба небольшого роста и в кожаных бейсболках. Мы улыбнулись им, но незнакомцы в ответ лишь равнодушно посмотрели на нас. Они медленно обошли вокруг мотоциклов, молча их разглядывая. Все с такими же каменными лицами они оглядели с ног до головы и нас, а затем скрылись в кафе.

— Ну и типы, — заметил Юэн. Мне стало не по себе.

Пока та парочка находилась в кафе, появились еще двое — охранники с близлежащего завода. Через несколько секунд на пороге кафе возникли два первых хмурых типа в кожаных бейсболках с огромными кухонными ножами в руках. «Блин, — подумал я, — сейчас нас ограбят!» Но эти бандюганы заметили охранников: они метнули взгляд на них, потом опять на нас. С быстротой молнии оба спрятали ножи за спинами и медленно прошли к своему внедорожнику. Кажется, охранники появились вовремя. Парни бросили ножи в машину, забрались в нее и были таковы. И все это в полном молчании. Не хочу выглядеть чересчур подозрительным, но трудно было отделаться от чувства, что мы едва избежали ограбления.

Но времени на обсуждение того, что могло произойти, не было.

— Блин, я уже просто ошалел от усталости, — заявил Юэн, когда мы вновь сели на мотоциклы. — Мы проехали за это утро всего лишь шестьдесят километров, а я уже чувствую себя, словно ехал целый день.

Утро и впрямь выдалось трудным. Сплошной песок да гравий. Единственный способ прохождения такого покрытия — сохранять высокую скорость, просто мчаться по нему и надеяться на лучшее. Несколько раз мы увязали в песке, где переднее колесо кидает из стороны в сторону, и оба едва не падали. Тут главное держать себя в руках. Если переднее колесо начинает буксовать по гравию, то нельзя поддаваться искушению нажать на тормоз — ведь тогда мотоцикл как раз таки и может упасть. Наоборот, нужно газануть — благодаря этому мотоцикл приподнимается и выпрямляется, и появляется возможность восстановить управление.

К тому времени, когда мы остановились пообедать в еще одном кафе, Юэн совсем упал духом. Рядом был припаркован замечательный русский мотоцикл с коляской, но когда мы расположились под тентом, он даже не проявил к машине интереса, предавшись грустным размышлениям.

— Ну и денек, — пробурчал мой друг. Потягивая чай из фарфоровой чашечки с орнаментом из роз, он задумчиво разглядывал пустыню, а хозяин кафе тем временем топтался у столика, явно чувствуя себя неловко, поскольку заметил мрачное расположение духа клиента. В подобных случаях лучше дать Юэну возможность самому справиться с настроением. Поэтому я решил к нему не приставать.

Юэн отхлебнул чай.

— Эх, хорошо… — Но тут он заметил что-то на дне чашки и нахмурился. — Странный вкус… Что это за дерьмо?

Настроение Юэна частенько вводит окружающих в заблуждение. Только что он вроде в норме, а уж в следующую минуту на него вдруг наваливается хандра. У всех у нас меняется настроение, однако таких депрессий, как у Юэна, я еще не встречал ни у кого. Если он пребывал в плохом настроении, то становился чрезмерно чувствительным, заморачиваясь на всякие мелочи. Из-за этого было весьма трудно судить о его характере или оценивать его подлинные чувства. На собственном горьком опыте я убедился, что бессмысленно пытаться расшевелить Юэна, если он в дурном настроении. Лучше всего было просто принимать это и ждать, когда хандра из него выйдет. Он мог избавиться от депрессухи так же быстро, как и впасть в нее. Но какой же это был геморрой!


Юэн: Я очень скучал по жене и детям. Каждый раз, когда я открывал свой верхний кофр, я видел их. Три фотографии в ряд, приклеенные под крышкой: Ив, Клара и Эстер. Мои прекрасные девочки. Я не мог дождаться, когда вернусь в Лондон и снова их увижу. Это был самый большой стимул, толкавший меня вперед. Вспоминая, какой чудесный подарок ждет меня дома, я чувствовал себя счастливейшим человеком на земле и день за днем ехал все дальше на восток, чтобы поскорее увидеть любимую семью. Однако это же самое соображение превращало долгое путешествие в невыносимую муку. Каждый новый километр пути одновременно и приближал меня к родным, и удалял от них.

Утро выдалось трудным, уже третье утро подряд. Было жарко. А я еще вечно попадал впросак с термобельем. Один раз я снял его — но вдруг похолодало, и я замерз. На следующий же день, когда я надел его опять, солнце палило нещадно, и к обеду я весь взмок. Много сил отнимала и дорога. Тем утром у меня было два опасных момента, когда мне казалось, что я вот-вот упаду. Да и триста километров в день по бездорожью тоже не способствовали улучшению настроения. У меня вновь засосало под ложечкой: прежде такое случалось лишь на тренировках в Уэльсе, когда у меня порой возникала мысль, что я не справлюсь и буду лишь в тягость Чарли и остальным.

Мы вновь тронулись, и уже через несколько километров я уронил свой мотоцикл.

— Теперь все грохнулись по одному разу! — прокричал я Чарли, когда он помогал мне поднимать мотоцикл. — Может, устроим соревнование?..

Еще через несколько километров дорога превратилась в болото. Мы поехали прямо по пустыне, в нескольких сотнях метров в стороне от дороги, выискивая проезд меж грязью и лужами — сердце у меня в груди бешено колотилось. Через некоторое время мы вернулись на дорогу, и на этот раз настал черед Клаудио ронять мотоцикл.

— Не унывай, — сказал я ему, — мы все-таки одолели сто пятьдесят километров.

Мне надоело ехать позади, ничего не разбирая из-за клубов пыли, поднимаемой Чарли и Клаудио, и я потребовал пропустить меня вперед. И внезапно обрел свой ритм. Настроение сразу поднялось, и я развивал приличную скорость на песчаных участках, воображая, будто мчусь на ралли Париж — Дакар, и выбирал оптимальные пути меж рытвинами. И вдруг обнаружил, что лежу на земле, а сверху нещадно палит солнце. Зарвавшись, я потерял управление и снова грохнулся. Мы продолжали пробиваться вперед, это очень напоминало аттракцион «американские горки». И с эмоциями тоже творилось что-то непонятное. Вот только что я просто наслаждался, был счастлив и всем доволен. В следующую минуту я, в полном спокойствии, ни о чем не думая, просто мчался вперед. А еще через несколько мгновений вдруг становился ворчлив и раздражителен.

От тряски наша система связи перестала работать, и мы уже не могли говорить друг с другом в пути. Тишина и долгие часы в седле дали мне возможность уйти в себя, и меня захватил поток мыслей. Работа актера всегда была очень важна для меня, но теперь я ощущал себя свободным от нее. В минувшем году я частенько мечтал о бегстве — хотя бы ненадолго. И поскольку в большинстве фильмов актеров на роли утверждают лишь в самый последний момент, я не представлял, чем займусь после окончания поездки. Я как будто пребывал в подвешенном состоянии, не зная, какой предпринять следующий шаг. Я даже пошутил на пресс-конференции в Лондоне перед отъездом, что, быть может, вообще не вернусь к актерской карьере. Это была всего лишь шутка, которую присутствовавшие репортеры восприняли слишком серьезно, однако в каждой шутке есть доля правды. Я вовсе не хотел бросать ремесло актера, хотя определенные сомнения у меня и возникли. Может, мне годик поработать в театре? Или же настало время самому поставить фильм или пьесу?

А почему бы и нет? Надо всего лишь принять решение. Я никогда не был карьеристом. Меня всегда больше привлекали действительно интересные проекты. Однако, возможно, сейчас-то и настало время критически все переосмыслить и решить, как жить дальше. А еще меня беспокоило, как отнесутся режиссеры, что я временно пожертвовал работой ради путешествия вокруг света.

А вдруг мне теперь больше не будут присылать интересные сценарии? Я ощущал себя оторванным от жизни. А в моей работе это особенно рискованно. Режиссеры и агенты по кастингу либо помнят о тебе, либо же напрочь тебя забывают. Третьего не дано. После театрального училища я работал почти без перерыва и сейчас впервые не был никуда заявлен. Разумеется, все это не могло меня не беспокоить.

Путешествие также давало мне возможность поразмыслить над произошедшими со мной событиями и примириться с ними. Я нес с собой тяжкий груз эмоционального багажа — вины, страхов, обид, — на осмысление и преодоление всего этого требовалось время. Я однажды уже проделывал нечто подобное, когда путешествовал по тропическим лесам Гондураса с Рэем Мирсом. Пока мы карабкались по горам и продирались через джунгли, я осознавал, что избавляюсь от того, что беспокоило меня годами. При переходах, длившихся по восемь-десять часов в день, у меня было вполне достаточно времени поразмыслить. И это пошло мне на пользу. «Пожалуй, я оставлю это в джунглях, — думал я о какой-то проблеме, — больше нет необходимости таскать это с собой». И вот теперь я вновь избавлялся от того, что подсознательно терзало меня весьма долгое время. Просто удивительно, что творилось у меня в голове. Порой я основательно углублялся в размышления относительно людей и событий, имевших место еще в школе или в последующие годы. Любовные отношения и драки, то, чем я гордился, и то, о чем я сожалел. Проблемы, о которых я не вспоминал на протяжении многих лет, но которые, как теперь я понял, так и оставались неразрешенными. Я знал, что на ошибках учатся, и все такое, однако я, кажется, наделал их чересчур много. Размышлял я и о хорошем — например, о знакомстве с Ив, женитьбе, появлении детей. Но самым удивительным во всем этом оказалось то, что я не был властен над мыслями — они просто приходили мне в голову, словно говоря: «Помнишь нас? Мы из далекого прошлого». И даже если это была мысль неприятная, мне не оставалось ничего другого, кроме как принять ее и обдумать. Отделаться от нее я не мог. Если она причиняла боль, я не мог сбежать из дому под предлогом, что мне необходимо купить новые ботинки. Я вынужден был сидеть в обществе своих мыслей и чувств на мотоцикле и ждать, когда они сами уйдут. И это было полезно.

Или же я просто отключался и подстраивался под ритм мотоцикла и дороги. Но не подумайте, что все путешествие сводилось к физическому напряжению и самоанализу, случались и моменты поразительные по своей красоте. Однажды утром — помню, у меня в плеере как раз звучала песня «Алые паруса на закате» группы «Platters» — мы заметили стадо каких-то животных, несшихся по степи. Они походили на антилоп или газелей. Животные скакали весьма далеко от нас, поэтому мы не смогли их толком разглядеть, но в Казахстане полно среднеазиатских горных козлов, азиатских маралов, сайгаков, джейранов, газелей и сибирских косуль. Это были довольно крупные животные с необычайной раскраской. В другой раз мы проезжали мимо настоящих сборищ орлов: пятнадцать-двадцать птиц сидели на обочине дороги или дорожных знаках. Они сидели просто так и при нашем появлении поднимались в воздух. Зрелище было просто ошеломляющим. Просто удивительные создания! В такие моменты мне казалось, будто я в горах Шотландии.

К вечеру мы почти все время ехали по золотистому песку, и ноги у меня вновь подкашивались от постоянного стояния на пегах. Чарли хотел переночевать в гостинице.

— Я хочу по-человечески помыться, — умолял он.

Однако нам так и не удалось доехать до Аральска, как намечалось, и мы заночевали в пустыне в развалинах каких-то глиняных лачуг. Чарли разогрел на ужин продукты в вакуумной упаковке: ланкаширское рагу для себя и чили кон карне для меня и Клаудио. Под щебет птиц и жужжание комаров мы жадно поглощали ужин, наблюдая, как заходит солнце самого трудного доселе дня езды.


Чарли: Следующий день выдался не лучше. Я проснулся и обнаружил, что рядом со мной спит некое человекоподобное создание. Место, куда Юэна укусил комар, распухло, и огромная шишка расползлась у него от лба до переносицы, из-за чего мой друг стал смахивать на неандертальца. Не лучше выглядели и его руки: все красные и распухшие, испещренные комариными укусами. Несколько часов спустя я посочувствовал ему еще больше, поскольку бедняге уже во второй раз попал в глаза бензин. К счастью, на этот раз моей вины тут не было. Когда Юэн закончил наполнять бак, насос не отключился. Бензин брызнул ему прямо в лицо, глаза и уши. А еще говорят, что снаряд дважды в одну воронку не падает.

Дорога в то утро была такой же отвратительной, как и прежде. По-моему, она уже не могла стать еще хуже, даже если бы подверглась бомбардировке. Что-то обещанные всего лишь тридцать километров ужасных дорог затянулись, подумалось мне. Вот уже более ста пятидесяти километров мы ехали по чудовищной поверхности, частенько дорога превращалась в пять-шесть параллельных троп, и всюду грязь да трясина. Мы целые дни проводили, стоя на пегах, маневрируя меж рытвинами, проталкиваясь через лужи. Я уж и забыл, когда нам в последнее время попадались участки, где можно было сесть на мотоцикл и просто поехать.

Сказывалось также и то, что предыдущей ночью я плохо спал. Мы встали слишком близко у дороги, и я был убежден, что наши мотоциклы украдут. Где-то в полшестого утра я услышал действительно громкий звук приближающейся машины. Она как будто неслась по степи и вот-вот должна была врезаться в нашу палатку. Я расстегнул входной клапан, выбрался наружу и огляделся. Ничего не было видно. Сбитый с толку, я забрался обратно и застегнулся. Но стоило мне улечься, как я снова услышал рев машины. Я вновь вскочил и выглянул наружу. Там по дороге действительно ехала машина. Но очень медленно, издавая оглушительный грохот, потому что у нее отвалилась выхлопная труба.

Утешали нас только два обстоятельства: во-первых, хорошо, что мы поехали на BMW — теперь-то я убедился, что КТМ наверняка столкнулись бы с трудностями, а во-вторых, что касается Монголии, там мы изначально установили норму сто тридцать — сто шестьдесят километров в день ежедневного пробега. И хотя мы недооценили трудности езды по территории Казахстана, однако вчера мы смогли покрыть четыреста с лишним километров. Это вселяло надежду на то, что мы сможем наверстать упущенное время в Монголии. Дороги там уж точно хуже не станут. Это просто физически невозможно.

И к тому же сквозь сумрак всех тревог пробивался один луч солнца: Клаудио. Его мастерство вождения мотоцикла оказалось просто поразительным, вопреки всем законам природы. Без какой бы то ни было подготовки, имея за плечами лишь опыт вождения мотороллера, на самых опасных участках он вгонял нас с Юэном в краску стыда. Снова и снова, когда мы осторожно преодолевали препятствие, Клаудио заснимал нас в падении. Затем он как ни в чем не бывало убирал камеру, садился на мотоцикл, давал газ и как бы между делом брал то же самое препятствие — быстрее и спокойнее, чем это удавалось мне и Юэну. Ох, и злились мы на него в такие моменты!

Где-то к обеду мы добрались до Аральска и теперь ехали там, где когда-то — двадцать пять лет назад — проходила береговая линия. Того, что некогда было четвертым в мире по величине внутренним морем, даже не было видно. Аральское море начало мелеть и высыхать еще в шестидесятые годы, когда коммунисты надумали забирать воды Сырдарьи и Амударьи для орошения хлопковых плантаций и овощных полей Узбекистана и других частей Казахстана. Без основного источника питания Уровень воды резко упал, и само море превратилось в два озера значительно меньших размеров, вода в которых в три раза солонее морской. Она непригодна для питья, а некогда обильные поголовья осетра, плотвы, карпа и другой рыбы вымерли. Когда-то Аральск был оживленным морским портом, городом, где процветала судостроительная и рыбная промышленность. Теперь же это весьма захудалый городишко, в промышленном отношении полностью зависящий от железнодорожной станции. Единственным признаком его морского прошлого был ряд ржавеющих рыболовецких траулеров, лежавших на песке словно выбросившиеся на берег киты, а моря тут даже не было видно — оно было где-то за горизонтом.

Мы продолжили путь, даже не остановившись на обед. Довольно скоро после Аральска грязь кончилась и впервые за три дня мы опять поехали по асфальту. Я так обрадовался, что слез с мотоцикла, лег на дорогу и поцеловал ее. Еще бы — такое облегчение! Мы по полной воспользовались улучшившимися условиями, мчали вовсю — при том, что температура резко упала и из-за прошедшего ливня поверхность пыльной дороги стала скользкой и опасной, словно ледяной каток. В пяти-десяти пяти километрах от Кзыл-Орды на моей приборной панели загорелась желтая лампочка. Это означало, что топливо подходит к концу, и я решил, что сегодня до города добраться нам не суждено. Мы мчались, молясь о том, чтобы бензин не кончился, ибо нам не улыбалась перспектива стоять в холоде ночью, под дождем, дожидаясь топлива. Через полтора часа мы с Юэном уже входили в фойе гостиницы. Мы все-таки сделали это!

— Я вымотался до предела, — признался Юэн. — Теперь я не смог бы проехать и километра, хоть режь меня.

Мы оставили за спиной почти шестьсот пятьдесят километров и были истощены как физически, так и морально. Меня просто трясло, пока я ожидал возможности пройти в свой номер, и я был вне себя от радости, что не надо будет снова ночевать в степи. После сорока восьми часов пыльных дорог я жаждал уединения. И больше всего на свете хотел принять душ. Я стоял под струями горячей воды целых полчаса и три раза мыл голову, а потом медленно отходил в сторону, наблюдая, как в сливном отверстии исчезает бурая вода, оставляя на стенках ванны пену из масла, грязи и пота.


Юэн: Меня разбудили лучи солнца, ворвавшиеся в мой номер. Я отдернул занавески. Утро было морозным, но день явно обещал быть погожим. Я немедленно почувствовал себя гораздо лучше, чем прошлым вечером. Сегодня нам предстояло одолеть шестьсот пятьдесят километров, и я не мог дождаться, когда же вновь сяду на мотоцикл. Погода сильно влияет на мое настроение. Мне не по себе в холод, но если сухо и тепло, то я готов ко всему.

Естественно, из города нас сопровождал непременный полицейский эскорт, однако это было весьма кстати — по крайней мере, уж точно не заблудимся. Мы вновь ехали по асфальту, со скоростью сто тридцать километров в час, и это была просто фантастика. За всю неделю я не чувствовал себя лучше — пел, болтал сам с собой, просто смеялся. Ландшафт изменился. Местность по-прежнему была совершенно плоской, однако пустыня сменялась более плодородными равнинами, то здесь, то там оживлявшимися кипарисовыми деревьями. Мы проехали мимо юрты — первой, которую увидели, поэтому не преминули ввалиться в нее. Она была весьма живописно украшена внутри яркими цветными тканями, однако там немного воняло.

— Наверное, у них там и верблюды спят, — заметил Чарли.

Мы попили чаю и вновь сели на мотоциклы, горя Желанием двигаться дальше.

Именно в такие моменты я просто радовался жизни. Хорошие дороги, прекрасная погода, замечательные мотоциклы — так вперед! шишка на лбу прошла, и я чувствовал, что выдержу все, что бы на нас ни свалилось. Мы проехали мимо знака: «До Алматы 1000 километров». Теперь это уже казалось сущим пустяком. Два дня непринужденной езды. Я включил на своем плеере «Beaties» и поехал под их музыку. Когда они заиграли «Длинную извилистую дорогу», я сразу вспомнил о жене и детях и стал подпевать. Под слова песни, звучавшие в шлемофоне, я чувствовал себя потрясающе.

Мы остановились в Туркестане, в городе на краю пустыни Кызылкум, чтобы посетить самое значительное сооружение Казахстана — увенчанный бирюзовым куполом мавзолей Ходжи Ахмеда Ясави, первого великого мусульманского святого тюркского происхождения. Это на редкость красивое и величественное здание, как внутри, так и снаружи. У главного купола — возможно, самого большого в Центральной Азии — пятьдесят два ребра, символизирующие недели года, а фриз выложен плиткой четырнадцатого века. Болтая с девушкой-экскурсоводом, я вдруг понял, что больше не думаю о поездке как о путешествии из Лондона в Нью-Йорк. Я даже не воспринимал ее как поездку по Казахстану. Я просто жил сегодняшним днем: мчался себе по дороге, смотрел на пролетающий мимо мир и встречался с новыми людьми. Забыть о путешествии в целом и жить здесь и сейчас — это было огромным облегчением.

После посещения мавзолея нас пригласил на обед местный начальник по делам туризма.

— Помнишь, что сказал нам тот парень Грэхем, которого мы встретили в гостинице в Атырау? — прошептал я Чарли, когда мы уселись перед тарелками с каким-то трубчатым куском мяса, нарезанным на мелкие ломтики. — Он посоветовал следить за тем, что мы едим, потому что запросто может попасться конский член.

— Что?..

— Да ты сам посмотри: что-то толстое нарезали кружочками. Очень смахивает на конский член, о котором предупреждал Грэхем.

Чарли неторопливо откусил кусочек.

— Это называется взять в рот член… — Мы оба захихикали, и как раз в этот момент в комнату зашли местные чиновники. — Вот дерьмо, — ругнулся Чарли, — они видели, что мы тут вовсю дурачимся…

— Лучше положи его назад, — сказал я. — Черт, я уронил член. Надо положить его назад, пока… И не бери его в…

— Да ладно тебе. Это всего лишь конина, из которой сделали колбасу, так что казахи не обидятся. Хотя я все-таки заметил тонкую вену прямо посередине кусочка.

— Ага, и в твоих руках это стало немного больше, чем на тарелке, — ты не заметил? Он разбух чуток, когда ты его взял.

Мы так и не узнали, что это за странное мясо было, однако обедом в целом остались довольны — он прошел быстро и все было вкусно. Затем нам предоставили полицейский эскорт, превзошедший все предыдущие. Мы уже привыкли обгонять машину сопровождения, если она не съезжала на обочину на окраине города, однако с этой полицейской «Ладой» подобное оказалось невозможным. Заставляя встречные машины уступать нам дорогу, ее водитель несся вперед на скорости сто десять километров в час. Одного ряда ему было мало. Он вихлял с одной полосы на другую, буквально выдавливая машины с пути. Грузовик, мотоцикл, «Лада» или «Mercedes-Benz» — неважно, кто это был — уступать полицейскому Должны были все. Это было полнейшим безумием, в особенности если учесть размеры мотоциклов — мы вполне могли бы добраться до Чимкента, не сгоняя с дороги подряд весь транспорт. И еще это страшно действовало на нервы. Едва ли не каждые пять минут возникала угроза лобового столкновения. Позже мы узнали, что водитель беспокоился о нас — хотел, чтобы мы оказались в Чимкенте засветло.

В Чимкенте нам показали козлиное поло — национальную игру, в которую играли на специально оборудованной площадке и которая привлекала команды из таких далеких от Казахстана стран, как Швейцария и Швеция. В игре принимают участие две команды, в каждой по четыре всадника, одетых весьма колоритно: большие шляпы и кожаные сапоги. Они дерутся за обезглавленную тушу козла. Под звуки народной музыки, ревевшей из репродукторов, игроки хватали тридцатипятикилограммовую тушу, закидывали ее себе на лошадь, скакали через поле и пытались забросить этот труп в ворота противника. Судя по всему, правилами разрешалось все — большую часть матча игроки пытались скинуть друг друга с лошадей. Зрелище было просто феноменальным, главным образом благодаря потрясающему мастерству верховой езды, которое демонстрировали казахи. После матча они показали нам другую игру, казахскую версию «Поцелуя навылет», в которой мужчина скакал за женщиной, и каждый раз, когда ему удавалось ее поцеловать, поднимал свою шляпу. Потом они развернулись и поскакали к нам, по длинной дорожке стадиона, и на этот раз шляпу поднимала женщина — каждый раз, когда ей удавалось хлестнуть мужчину. Потом казахи спросили, не хотим ли мы покататься верхом. Наша страховка этого не предусматривала, однако я рассудил, что езда на лошади на небольшой дистанции всяко безопаснее мотогонок по бездорожью. Да и разве можно было упустить такую возможность! В мгновение ока я оказался на лошади, Чарли тут же последовал моему примеру. Мы поскакали по дорожке — длинному прямому участку, засеянному травой и обсаженному деревьями, — привыкая к высокому седлу. В конце дистанции я остановился и развернулся, поджидая Чарли.

— Давай обратно наперегонки! — прокричал я, подобрав поводья и пришпорив пятками своего коня.

Лошади у казахов оказались потрясающими, гораздо здоровее и быстрее всех, на которых я прежде ездил. Я вырвался вперед и надеялся, что обгоню Чарли. Но через некоторое время рядом показалась лошадиная голова: Чарли меня догонял. Мы мчались бок о бок, пихаясь локтями и плечами. Чарли и не думал сдаваться. Он жаждал быть впереди, даже ценой сердечного приступа. Мы скакали так близко, как мне еще никогда не доводилось, и достигли финиша грива в гриву. Ничья. Я посмотрел на Чарли — его лицо озаряла улыбка Чеширского Кота. Было так здорово. Незабываемый момент.

Мы покинули ипподром и въехали в Чимкент. Как обычно, нас встречала делегация: несколько местных сановников и девушки в национальных платьях, держащие подносы с кумысом (на этот раз из молока кобылиц) и лепешками. Мы только закончили обмениваться рукопожатиями и уже залезали на мотоциклы, когда подкатил какой-то парень на «Урале». В кожаной куртке, джинсах, солнцезащитных очках и звездно-полосатой бандане — одна из звезд располагалась точно посреди лба, — он выглядел заправским байкером. Его мотоцикл, извергавший черный дым, был оснащен высоким рулем, как у чоппера. Остановившись, он поднял правую руку, показал нам средний палец, спрыгнул с «Урала», доверив его подержать прохожему, а не воспользовавшись подножкой, и выхватил фотоаппарат. Это была профессиональная камера папарацци, которую мне доводилось видеть весьма часто, с длиннофокусным скоростным объективом. Он несколько раз щелкнул нас, посмеиваясь при этом. Мы с Чарли вскочили на мотоциклы и понеслись. Папарацци пустился в погоню, мчась за нами по улице. Поравнявшись с Чарли, он отпустил руль и выудил из сумки сбоку мотоцикла свой фотоаппарат. Нащелкав еще пару десятков кадров, он прокричал: «Неплохо, неплохо, неплохо», — и смотался. Нам только и оставалось, что восхититься его техникой.


Чарли: Назавтра мы выехали из Чимкента рано утром, намереваясь добраться до Алматы (до нее оставалось семьсот двадцать километров) как раз к первому дню рождения дочери Эрика. Славный выдался денек. Ландшафт совершенно изменился. После нескольких дней езды по открытым равнинам мы теперь мчались по долинам, холмам и сочным полям с произраставшими кое-где деревьями, под безоблачным голубым небом, навстречу Тянь-Шаню — горной цепи с заснеженными вершинами, простиравшейся через весь горизонт, отделяя Казахстан и Киргизстан от Китая и образуя одну из самых протяженных границ в мире, — воздух пахнул потрясающе, и я чувствовал себя великолепно. Нет, не зря мы все-таки затеяли это путешествие.

Поездка была долгой, и на последнем отрезке пути пришлось бороться с усталостью — веки наливались тяжестью, мозг цепенел. Мы целый день ехали за или перед полицейской машиной с включенной мигалкой, которая достала нас обоих. Мы проделали весь этот путь вовсе не для того, чтобы с нами тут носились как со звездами.

Каждый раз, когда мы останавливались отдохнуть, полицейский вылезал из машины и не давал прохожим подходить к нам и задавать вопросы. И я видел, что Юэна это просто бесило.

— Блин, да для чего же мы вообще сюда приехали, — кипятился он. — Я так надеялся пообщаться с простыми людьми, ответить на их вопросы, а они бы пусть отвечали на наши. Черт! Черт! Черт!

Было такое чувство, как будто нас завернули в вату. Нам не хотелось пропускать Казахстан, ведь вряд ли когда-либо доведется снова проехать по этой стране, однако неуклюжие бюрократы всячески мешали нам познакомиться с ней. Мы негодовали каждый раз, когда полицейский проявлял мелочную опеку, желая удостовериться, что с нами все в порядке. Днем первым шел Юэн, когда с противоположной стороны вдруг появилась полицейская машина с мигалкой и сиреной. Она остановилась у обочины, полицейский вышел и замахал нам, чтобы мы остановились, но мы лишь помахали ему в ответ и помчались дальше, не снижая скорости, притворившись, будто не поняли, чего он от нас хочет. Скажете, несолидно? Ну и ладно, просто мы были сыты по горло полицейскими эскортами.

Километрах примерно в двадцати пяти от Алматы мы остановились, чтобы встретиться с членами казахского мотоклуба, компанией человек из десяти. Все они были одеты в байкерскую кожу, за исключением одного здоровенного парня с густыми усами, на котором были черная ковбойская шляпа и краги. На своих спортивных мотоциклах и «Harley-Davidson» они проводили нас до Алматы. Это оказался шумный космополитический город, наводненный «хаммерами», большими BMW и полноприводными «мерседесами» — хромированными, с тонированными стеклами.

— Казахи предпочитают лучших лошадей и лучшие машины, — пояснил Эрик.

После недели, проведенной на окраинах Казахстана, мы испытали своеобразный культурный шок, оказавшись в сравнительно богатом городе с двумя миллионами жителей. Почти все дороги в центре были обсажены многолетними деревьями, а дома стояли несколько в глубине. Из-за этого возникало удивительное ощущение, будто едешь по густому лесу. За деревьями на протяженных улицах прятались дорогие магазины модельной одежды, гламурные клубы, шикарные рестораны и первоклассные отели. Я был рад вернуться в лоно цивилизации.

В Алматы мы провели четыре дня — отходили от дороги, ремонтировали мотоциклы, как следует отъедались и гуляли допоздна, а также принимали участие в проекте ЮНИСЕФ.

Я провел день в альпинистском центре Тамгалы, ущелье в горах Тянь-Шаня, примерно в двух часах езды от Алматы. При финансовой поддержке «Британских авиалиний» ЮНИСЕФ реализует здесь проект по обучению альпинизму, а также снабжению необходимым оборудованием для этого двадцати двух тысяч казахских школьников в возрасте от семи до четырнадцати лет. У ребят появилась возможность заняться делом, вместо того чтобы лоботрясничать и праздно шататься по улицам. Со времени краха коммунистического режима социальные проблемы среди неблагополучных подростков — такие, как наркомания и преступность — растут, как снежный ком, но я видел по детям, принимавшим участие в состязаниях альпинистов, что подобные клубы помогли им обрести уверенность, усвоить здоровый образ жизни, обзавестись друзьями и укрепить навыки общения. Согласно данным ЮНИСЕФ, в тех школах, где установлены скалодромы, количество прогулов снизилось.

На следующий день мы с Юэном навестили одну из лучших местных альпинисток, которая накануне на соревнованиях заняла второе место, Акмараль Доскараеву. Эта четырнадцатилетняя девушка живет и учится в школе в бедном поселке Шанырак в пригороде Алматы. У нас просто сердце разрывалось, когда мы сидели в гостях у Акмараль, и ее мать, Гульбашим, рассказывала нам о трудностях, с которыми пришлось столкнуться их семье. Гульбашим с мужем приехали из глубинки, пойдя на невероятный риск в надежде получить работу в Алматы. Они шесть месяцев не могли найти жилья, даже не зная, увидят ли вновь своих детей. Во время рассказа Гульбашим я видел лицо Исмераль, семилетней сестренки Акмараль — она до сих пор с ужасом вспоминала о тех временах. То, что родители не могут вернуться к своим детям, здесь отнюдь не редкость — потому, что в городе они оказываются в ловушке: получают за работу гроши и в результате не в состоянии ни вернуться в родную деревню, ни забрать детей к себе.

Сейчас семья живет в крохотном домике, состоящем из двух помещений — первое служит одновременно кухней и ванной, а другое — гостиной и спальней. Причем каждое из них было меньше ванной в моем номере в гостинице Алматы. Младшая сестра Акмараль принарядилась в честь прихода гостей, и она напомнила мне Кинвару. Я был так благодарен судьбе, что мне в жизни не пришлось столкнуться с подобными трудностями. Утром 12 мая, когда мы выехали из Алматы к Чарынскому каньону, я взглянул на фотографию своих дочерей, приклеенную скотчем под ветровым стеклом, и подумал о своем Доме. Я расстался с родными всего четыре недели назад, но ужасно скучал по ним и так жалел, что не могу обнять их прямо сейчас. Я даже представить себе не мог, что такое оставить детей в поисках лучшей жизни, не зная, увидишь ли ты их когда-нибудь вновь. Акмараль повезло. Когда я смотрел, как она карабкается по школьному скалодрому, я чувствовал, какую уверенность в своих силах придал ей и ее одноклассникам спорт. Обучать детей скалолазанию — казалось бы, что в этом особенного, но это так изменило жизнь подростков в той школе.

Как и обычно, до каньона нас сопровождал докучливый полицейский эскорт. Было бы глупо ожидать иного. Через двадцать минут мы были в пригороде Алматы, оставив позади всю его суету — многочисленные представительства автомобильных фирм и модные рестораны. Еще пара часов езды на восток, и плодородный орошаемый сельскохозяйственный район уступил место плоской засушливой пустыне. Мы повернули на главную дорогу в сторону российской границы и поехали по долине к Чарынскому каньону. Очень похоже на Южную Калифорнию, за исключением того, что нас периодически останавливали пастухи на мулах, они пасли отары овец и коз, запруживавшие всю дорогу. Наконец, когда стало ясно, что мы уж точно не заблудимся, полицейская «Лада» отъехала в сторону, водитель лишь махнул в сторону каньона. Какое-то время мы ехали мимо заброшенных контрольно-пропускных пунктов, которые двадцатью годами ранее контролировали допуск к стратегической советско-китайской границе. Считалось, что такая протяженная граница была почти неохраняемой, и в советскую эпоху это порождало шутки, будто китайцы приказывали своим войскам передвигаться лишь небольшими подразделениями — в десять тысяч солдат или даже еще меньше.

Затем, совершенно неожиданно, мы увидели ее. Долину Замков. Образованный рекой Чарын, стремительно стекающей с близлежащих заснеженных пиков Тянь-Шаня, каньон уходит на глубину более трехсот метров от уровня пустыни. Стоило нам лишь остановиться, чтобы посмотреть на эту живописную пропасть, как мигом появилась полицейская машина, выглядевшая совсем уж нелепо посреди этого волшебного и пустынного ландшафта. Намереваясь встать лагерем на дне каньона, посреди красных выветрившихся скальных образований, мы поехали по тропе, ведшей вниз. Это оказалось большой ошибкой. Мы несколько километров спускались по крутому склону — лишь для того, чтобы выяснить, что тропа резко обрывается вертикальным обрывом до самого дна каньона. Ничего не оставалось, как повернуть назад. И вскоре мы обнаружили, что подниматься вверх по изрытому склону невозможно. У нас ушло три часа на разгрузку мотоциклов, перенос всего нашего багажа по частям — одна поклажа тяжелей другой — вверх по узкой тропе, а затем подъем на мотоциклах. Тут только я до конца понял, насколько тяжелый груз несет на себе мотоцикл. Я зауважал BMW еще больше: ведь он каждый день с комфортом перевозил всю эту поклажу и нас в придачу на огромные расстояния. Мы оба падали, раз по пять, мотоциклы подвергались сущему избиению о каменные края тропы. Мы чуть не спятили, зато усвоили ценный урок: не съезжай по тропе, и особенно по такой крутой, если в этом нет необходимости.

Мы разбили лагерь, поджарили на ужин мясо, купленное на рынке, и завалились спать в спальных мешках. Не заткнув как следует отверстие на своем надувном матрасе, я проснулся посреди ночи едва ли не на голой твердой каменистой почве. Внутри спальника от ночного неба меня отделяла только противокомариная сетка. Я узрел миллионы звезд. Млечный Путь, который я прежде не видел столь ясно, распростерся через все небо плотной связкой китайских фонариков.

И пока я таращился на небо, стараясь как-то заставить себя разобраться с матрасом, прежде чем ночь не станет слишком холодной, чтобы вылезать наружу и вновь надувать его, я вдруг осознал, что мы путешествуем уже целый месяц. А оставалось еще два с половиной — а ведь времени-то у нас не так уж и много. Это как в двухнедельном отпуске: самое лучшее время — первые два дня, потому что большая часть отдыха еще впереди. Но к третьему или четвертому дню я обычно начинал задумываться о скором возвращении домой, то же самое произошло и в этом путешествии. Возможно, было немного рановато так думать, впереди все-таки еще восемьдесят дней, но меня охватило желание, чтобы поездка вообще никогда не кончалась. Мне просто хотелось ехать и ехать.

Следующий день выдался ничуть не хуже. Нас обдувало теплым воздухом, пока мы прокладывали путь на север к российской границе через золотистую пустыню, огражденную с востока четырехкилометровыми пиками Тянь-Шаня. До наступления сумерек мы миновали Капчагайское водохранилище, длиной в девять с половиной километров, обеспечивающее водой Алматы, и умчались по пыльной дороге к Поющему бархану: Юэн и Клаудио впереди меня, в тучах пыли вырисовываются лишь их силуэты, а заходящее солнце отбрасывает перед нами длинные тени. Мы собирались взобраться на восьмидесятиметровые дюны, вздымавшиеся посреди скалистой казахской пустыни словно частица Сахары, однако это оказалось не так-то легко. Склон был крутой, песок скользил, и после долгого дня в седле я изрядно вымотался. Юэн добрался до вершины, исчез из виду и затем появился вновь, когда гребень опять поднялся, я же повернул назад, не дойдя и до половины подъема. Солнце уже садилось, когда Юэн спустился, и мы разбили неподалеку лагерь. Мы встали в шесть утра, и день выдался долгим, так что очень хотелось спать.

Рано утром мы распрощались с Эриком и его водителем Эдди, которые ночевали в гостинице примерно в тридцати километрах от нас, и направились в сторону России. До границы было больше полутора тысяч километров, так что нам предстояло несколько дней напряженной езды, если мы действительно хотели пересечь ее к концу недели. Все еще отставая от графика, мы по-прежнему надеялись наверстать упущенное время в Монголии. Мы остановились пообедать в деревеньке, где познакомились с мальчиком, не старше восьми-десяти лет, ехавшим на самой большой лошади, какую мы только когда-либо видели.

— А ну, покажи класс! — крикнул я.

Мальчик меня понял, мигом подобрался и поскакал во весь опор через низкий кустарник — невероятно маленький всадник. За обедом нас обслуживал другой маленький мальчик. Приняв у нас заказ по альбому типа «ткни-на-это» с фотографиями блюд, он подал нам просто фантастический обед. Даже в крошечной сельской глухомани казахское гостеприимство было потрясающим. Мы снова разбили лагерь на ночь — Юэн и я спали в спальных мешках, чтобы лишний раз не заморачиваться с установкой палатки, а Клаудио в своей одноместной палатке, не озаботившись даже надуванием матраса.

— Эй, остерегайтесь скорпионов, — объявил Клаудио, — потому что только что один пробежал под моей палаткой.

Ну, ёлки, только этого не хватало на ночь глядя.

— Но если мы застегнем спальники, то ведь ничего не случится, а, Юэн? — с надеждой предположил я.

— Да, конечно, — отозвался Юэн. — Я абсолютно Уверен, что если ты не побеспокоишь этих тварей, то и они не побеспокоят тебя. Главное, хорошенько осмотреться по сторонам, когда будешь вставать. Да и все равно, это так здорово, так просто и быстро завалиться в спальник. Раскатываешь его, проглатываешь ужин и потом засыпаешь. А утром просыпаешься, обдуваемый ветром, встаешь, скатываешь его обратно — и вперед. До чего же здорово спать под открытым небом, посреди бескрайнего пространства.

Не особо успокоенный, я скорчился в спальном мешке и погрузился в дремоту, которая вскоре была прервана какими-то хлопающими звуками, доносившимися со всех сторон. Это был всего лишь ветер, трепыхавший внешний слой моего спальника, но я был уверен, что повсюду меня окружали скорпионы. У меня было предчувствие, что утром я проснусь, а Юэн завопит: «Чарли! Не двигайся! Твой спальник весь покрыт скорпионами!» И вот я лежал, понимая, как это глупо, но все равно сам не свой от ужаса. Наверно, я смотрел слишком много плохих фильмов. Было уже полвторого, когда мне наконец удалось заснуть. Затем, где-то полчетвертого, мне приспичило в туалет. Я выскользнул из мешка и прокрался на благопристойное расстояние от лагеря. И, представьте, стоило мне лишь присесть на корточки, как мимо меня прополз паук размером с обеденную тарелку. Я от ужаса чуть не рехнулся. Боже правый. Как ни крути, а все-таки одни рождены для ночевок на открытом воздухе, а другие — нет.


Юэн: Решив добраться до российской границы за тридцать шесть часов, мы ехали от рассвета до самых сумерек по невероятно разбитым дорогам. Никогда не думал, что в дороге может быть так жарко, как было под полуденным солнцем Казахстана. Мы поглощали литры воды, чтобы избежать обезвоживания и не заснуть.

В шесть часов вечера мы были близ Учарала, где вполне могли бы заночевать. Но вместо этого мы подбили друг друга ехать до Аягуза, следующего города, вновь преследуя собственные тени, двигаясь на восток. Это было прекрасно, я буквально впал в транс. В моменты, подобные этому, езда по Центральной Азии казалась приятной и легкой.

«Юэн, куда ты направляешься?» — начал я сам с собой мысленный диалог.

«Просто еду на мотоцикле».

«И долго будешь ехать?»

«Не-а».

«Так куда ты все-таки собрался?»

«Наверное, двину в Центральную Азию».

Ощущение было таким пьянящим, что временами я даже забывал, где нахожусь. Я отключался, а потом вдруг вздрагивал и осознавал, что я посреди пустыни, за рулем мощного мотоцикла, направляюсь к российской границе. Я ощущал себя в своей стихии — я словно родился для того, чтобы ехать на BMW вокруг света.

Мы приехали в Аягуз в десять вечера. Солнце уже давно зашло, и Клаудио на полном ходу угодил в крупную выбоину, помяв при этом обод переднего колеса. Поскольку это колесо сегодня уже проехало семьсот пятьдесят километров, я заволновался, как бы оно совсем не поломалось. Но у нас не было времени, чтобы остановиться и побеспокоиться об этом. Горя желанием поскорее принять душ и завалиться в постель, мы лоханулись и позволили повести нас своим старым добрым друзьям-полицейским. «Следуйте за нами», — велели они, а мы слишком устали, чтобы спорить. Дав им понять, что мы хотим спать, мы попросили поскорее проводить нас до гостиницы, однако вместо этого нас привели на городскую площадь, где была возведена сцена, на которой проходило какое-то представление. И снова мы испытали на себе всю тяжесть излишнего гостеприимства. Люди проделали огромную работу, и это было весьма любезно с их стороны, но мы-то хотели, чтобы нам дали возможность путешествовать анонимно, в особенности когда после долгого пути мы устали как собаки. То была наша последняя ночь в Казахстане, и было бы невежливо отказаться, так что мы посмотрели представление: парень с балалайкой, спевший несколько песен в стиле, смахивавшем на Билли Брагга или какого другого исполнителя песен протеста, две сестры в длинных платьях, молодой человек в сером костюме, исполнивший нечто, звучавшее как казахское техно, и еще один мужчина в тюрбане. По ходу представления собралась небольшая толпа, и, ясное дело, нам пришлось опять раздавать автографы и фотографироваться с ними.

А затем вновь началась суета — где нас лучше разместить на ночлег. В конце концов остановились на доме, который, по нашим предположениям, принадлежал местному губернатору — хотя мы этого так и не выяснили наверняка. Изо всех сил стараясь хоть как-то объясниться, мы попытались дать понять четырем полным казашкам, суетившимся вокруг нас, что нам всего лишь надо сменить мотоциклетную одежду да лечь спать. Но они упорно водили нас из комнаты в комнату, и при этом появлялось все больше людей, желавших взглянуть на нас.

— Где мы будем спать? — спросил Чарли одну из женщин. — И если возможно, мы хотели бы переодеться и помыться.

— Ваша одежда? — что-то поняла наконец казашка.

— Да. Мы были в ней целый день, — нерешительно ответил Чарли. — Не уверен, что понимаю.

— Минуточку, пожалуйста. Минуточку, пожалуйста. — Женщина вышла, затем вернулась. — Вы хотите спать? Не волнуйтесь, вещи не пропадут.

— Но где мы все-таки будем спать? — терпеливо переспросил Чарли. Я восторгался тем, как вежливо, но настойчиво он пытается выяснить местонахождение наших кроватей.

— Отличная работа, Чарли, — заметил я. — Ты прямо дипломат. Вылитый принц Чарлз.

Женщины что-то обсудили на казахском, и одна из них сказала:

— Вот ваша комната.

— О, замечательно. Спасибо огромное, — поблагодарил Чарли, энергично кивнув и поклонившись.

— Спасибо вам, — ответила женщина. — А теперь мы поведем вас в сауну.

Близилась полночь, но у нас не хватило духу спорить.

Мы переоделись и отправились в сауну, где уже в ожидании стояли три других казашки. Это выглядело совершенно невинно. Они всего лишь были хорошими хозяйками, однако мы не мылись три дня и теперь все-таки хотели уединиться.

— Сейчас я закрою дверь, — объявил Чарли женщинам, стоявшим у сауны. — Пока.

Снаружи раздалось хихиканье, а затем нас оставили потеть в тишине.

Выйдя из сауны, мы обнаружили, что для нас накрыли ужин из четырех блюд. Мне указали на центральное место за длинным столом, слева от меня сел мужчина средних лет в весьма элегантном костюме.

— Наверное, это губернатор, — прошептал Чарли.

Стол был завален той же едой, что мы ели на протяжении всего пути по Казахстану: шашлык, тушеная баранина, икра, копченая рыба, всевозможные салаты и гора булочек. Как раз тогда, когда я уже решил было, что мы проедем через Казахстан, так и не отведав бараньей головы, дверь распахнулась и в комнату вошла женщина с огромным блюдом. Голову эту сначала вываривают, и на ней остается тонкий слой сероватого мягкого мяса, смахивающего на переваренный жир. Я не знал, что делать, поэтому решил произнести тост.

— Сегодня наша последняя ночь в Казахстане, и эту ночь мы, без сомнения, никогда не забудем, — провозгласил я, подняв стопку с минералкой. — Мы чрезвычайно признательны вам за ваше гостеприимство и за то, что нам предоставили возможность познакомиться с вами и остановиться в вашем доме.

Губернатор произнес тост по-казахски, осушил стопку водки и затем, обратившись ко мне, предложил отведать бараньей головы.

— А как? Я не знаю, как это едят, — признался я. — Может, вы покажете мне? — И обратился к Чарли: — Что ж, не отведав бараньей головы, мы не сможем понять Казахстан. Думаю, можно рискнуть и попробовать…

Я развеселился, и меня заинтриговал странный деликатес, однако Чарли занервничал:

— Я хочу увидеть сначала, что и они это тоже едят.

А то вдруг нас разыгрывают?

— На вкус это… — начал я, положив себе в рот кусочек жирного мяса. — Вообще-то, ничего.

— Ты слишком громко чавкал. Ты уверен, что действительно «ничего»?

Хозяева разрезали голову на части. В дело пошло все, даже внутренности ушей. Чарли улыбался и вежливо кивал, однако так и не попробовал. К счастью, хозяева не обиделись. Они сочли это скорее забавным, нежели оскорбительным.

Наконец мы отправились в постель, нам было необходимо хорошенько выспаться перед заключительным отрезком пути по Казахстану. На следующий день мы выехали, миновав золотой прииск, который посетили утром, в Семей, рядом с российской границей. Этот город больше известен как Семипалатинск. Район в нескольких милях к юго-западу от него при Советах использовался для проведения испытаний ядерного оружия, всего их было более 450. Не то место, где хотелось бы задержаться.

Пока мы ехали, я вдруг осознал, что меня совершенно ничего не тревожит. Я мчался вниз с холма, восхищаясь пейзажем — холмы и поля, озаряемые прекрасными золотыми лучами заходящего солнца; я вдыхал свежий воздух, — и вдруг я понял, что это и есть миг полного блаженства. Меня перестал беспокоить график и сколько километров мы сегодня проехали. Я больше не волновался о том, где и когда мы будем обедать, и мне удалось утихомирить свои тревоги относительно более серьезных проблем, вроде того, чем я займусь по окончании путешествия. Впервые меня долгое, очень долгое время совершенно ничего не тревожило. Я избавился от всего, что беспокоило меня, пока мы пробивались по Дороге Смерти, похоронил это в пустыне Казахстана и впал в блаженное безмятежное состояние.

Несмотря на полицейские эскорты и назойливое внимание прессы, я полюбил Казахстан, и мне было грустно с ним расставаться. Трудно сказать, вернусь ли я когда-нибудь туда, но я всегда буду вспоминать о нем с теплотой. Нас приглашали в свои дома совершенно незнакомые люди, и все, с кем мы встречались, были необычайно гостеприимны. Те три адских дня на Дороге Смерти, и другие дни, за которые мы проезжали огромные расстояния практически по голой пустыне, напрочь изгнали мои страхи о том, что нас ждет впереди, о возможных осложнениях и задержках. Я больше не переживал за успех нашего предприятия, а просто наслаждался самим путешествием. Мы покрывали большие расстояния. В тот день, например, семьсот пятьдесят километров. А на следующий день нам предстояло еще пятьсот. Просто ехать с утра до вечера. И пока мы ехали по дороге, я вдруг понял, что я и этот большой мотоцикл, катящийся вокруг мира, — одно целое. По-другому и быть не могло. И неважно, куда именно мы направлялись. Мы обязательно доберемся дотуда. Найдем, где остановиться. Что-нибудь или кто-нибудь всегда подвернется. А нет, так разобьем лагерь. Делов-то. Наконец-то я жил одним днем, свободный, как те орлы, что усаживались на обочине дороги, и я был благодарен за это гостеприимному краю — земле икры, нефти и золота.

9. Маленький Красный Дьявол: от Барнаула до Улаангома


Земля: долгий путь вокруг

Юэн: Мы подъехали к российской границе, настроившись на продолжительное ожидание. Группа поддержки уже была на месте, и Расс с удовольствием поведал нам, что мы прибываем в Россию как раз в разгар сезона клещей.

— Буквально накануне клещ укусил одного из выдающихся русских спортсменов, — говорил он. — Его доставили в лучшую клинику страны и сделали все возможное. Но бедняга все равно умер.

— Да, но мы делали прививку от клещевого энцефалита, — ответил я.

— Стопроцентной гарантии она все равно не дает, — возразил Расс.

— Нет, дает.

— Ладно, тогда, если не боитесь, можете разбивать лагерь.

— У Расса для нас всегда найдется благая весть, — сострил Клаудио, но Расс пропустил шутку мимо ушей.

— Да, валяйте, ночуйте в палатках, — продолжал он. — Сериалу это только пойдет на пользу. Классный сюжет: сначала вас парализует, потом вы утратите чувство обоняния, затем оглохнете и онемеете. А в конце концов, несмотря на все усилия врачей, вы все-таки отдадите концы. Так что, парни, если есть желание разбить лагерь сегодня вечером — давайте, валяйте.

— Чувак, я двигаю в отель, — это подал голос Чарли. — Сейчас как раз проходит Мото Гран-при, и в этом сезоне мы пропустили все заезды.

— Точно. Тогда договорились, — ответил я. — Сегодня ночуем в гостинице, и вовсе не из-за энцефалита, потому что вставать лагерем мы все-таки будем — сколько можно рассказывать страшилки: сначала были пауки, потом змеи, потом медведи, а теперь еще и клещи, — а потому, что мы хотим посмотреть Мото Гран-при и чемпионат по супербайку. А еще я просто мечтаю выпить чашечку хорошего русского кофе.

Приветствуемые высоченным монументом советской эпохи — красная звезда на массивной белой колонне, — мы въехали в Россию. Все немедленно изменилось. Это было просто поразительно: словно кто-то вдруг резко переключил изображение с черно-белого на цветное. Ландшафт, люди, дома, дороги, поля — переменилось все. Как это получилось? Похоже, на этой стороне границы все каким-то образом знало, что должно выглядеть по-русски, тогда как на противоположной — все должно было выглядеть по-казахски. Я размышлял над этим, когда Клаудио вдруг с визгом остановился. Мы все тоже встали.

— Что случилось, Клаудио? — спросил я.

— Я чуть не столкнулся с машиной лоб в лоб, — ответил он. — Еще б немного, и мне конец. Задремал. Просто дорога слишком легкая.

Было жарко, как в печке, градусов сорок, не меньше, и мы все разделись до маек, а Клаудио даже штаны расстегнул, и они хлопали на ветру.

— Забавно, — отозвался я, — я как раз думал о том, насколько в России дороги ровнее.

— Ага, а вот мне кажется, что это немного похоже на Монголию — нет, серьезно, — сказал Чарли.

— Откуда ты знаешь, как выглядит все в Монголии? — возразил я. — Мы ведь там еще не были. И, по-моему, ничего не похоже.

— Ну, тогда на Казахстан.

— Да ничего подобного. Вовсе даже и не похоже на Казахстан. Что за ерунду ты говоришь? Какой Казахстан? Просто удивительно, как это отличается от Казахстана.

— Э… Ну да… Здесь больше зелени, но местность такая же плоская.

— Здесь совершенно по-другому.

— Хорошо, пусть по-другому, но все равно ведь плоско, — парировал Чарли.

— Не знаю, как ты, а лично я, едва пересек границу, как понял, что Казахстан кончился. Вот КПП, шлагбаум, ты въезжаешь в Россию, и все уже выглядит совершенно иначе. Это сразу бросается в глаза. Но ты, похоже, не согласен. Считаешь, что все осталось без изменений, а, Чарли?

— Ну… Вообще-то… Да, стало больше деревьев и, наверное, здесь больше русских, чем было в Казахстане, потому что мы ведь все-таки в России.

— Но трава-то другая, и все другое. Смотри, поля действительно зеленые, потому что они орошаются.

— Все другое, — согласился Чарли. — Ладно, ты прав. Сдаюсь. Все другое.

Я повернулся к Клаудио:

— А ты что скажешь?

— Дороги ровнее. Нет выбоин.

— Тебя это не радует? Соскучился по выбоинам?

— Ну да, потому что так я хоть чем-то занят. Плохая дорога не дает расслабиться. Лично мне обязательно нужно на чем-то сконцентрироваться.

Стоя на обочине дороги голый по пояс, Чарли играл животом. Единственная разница между Казахстаном и Россией, как он считал, заключалась в том, насколько сильно тряслось в пути его брюхо.

— Это Казахстан, — объявил он и неистово потряс животом. — Это Россия, — он потряс много слабее, — а это будет Америка, — живот был совершенно неподвижен.

До чего же здорово было оказаться в России, после Казахстана она выглядела такой спокойной и цивилизованной. К вечеру мы уже были в Барнауле, сумасшедшем месте, напоминавшем мне городки времен золотой лихорадки начала двадцатого века. В Барнауле полным-полно водителей-лихачей, у которых машины вдобавок с правосторонним рулем (что объясняется близостью Китая и Японии), и мы стали свидетелями нескольких дорожных аварий в центре города. Хотя под мотоциклетными куртками и брюками у нас ничего не было, мы все равно изнывали от жары и обливались потом, а любой, кто понюхал бы наши ботинки, когда мы их сняли, немедленно лишился бы чувств. Мы приняли душ, привели себя в порядок и отправились в ресторанчик под названием «Рок-н-ролл» в надежде бурно провести вечерок. После долгих и изнурительных дней в седле настало время и повеселиться. Нам необходимо было отвести душу и погудеть ночью. Жизнь в Барнауле, в том числе и ночная, била через край, а большинство местных женщин из-за жаркой погоды были скорее раздеты, чем одеты.

— Блин… Ты только посмотри на нее! — изрек Чарли, пялясь на фланировавшую мимо русскую девушку. — Ну, елки, да если встать здесь в любое время суток, мимо тебя за три минуты пройдут двадцать умопомрачительных красоток, и все в крошечных мини-юбках и с длиннющими ногами. Офонареть!

В Барнауле оказалось действительно весело. Впервые за неделю воссоединившись с группой поддержки, мы уминали мексиканскую еду на террасе китайского ресторана, рассказывали всякие истории и вообще здорово проводили время. Мы с Чарли уже давно так не расслаблялись: просто веселились и вовсю дурачились.

— В «пампасах» тоже есть определенный смысл, — разглагольствовал Чарли, — дикая природа — это замечательно, но благодаря ей я понял, насколько же все-таки люблю города.

К несчастью для него, в «пампасах» мы оказались буквально на следующий день. Пока мы ехали в Горно-Алтайск, Чарли вел себя очень тихо и держался позади.

— Похоже, все идет не по-моему, и мне нужно некоторое время, чтобы с этим свыкнуться, — объяснил он. Однако это могло быть и продолжением нашего спора во время выезда из города, когда я хотел ехать первым и в итоге заблудился. Сам Чарли практически всегда хотел быть первым. Большей частью меня это вполне устраивало, но порой мне надоедало плестись в хвосте.

— Не хватало еще, чтобы всю дорогу вокруг света меня вели, — заявил я. — Такого в планах не было.

Однако выходило так, что, когда бы я ни добивался своего, мы неизменно сбивались с пути. Чарли тут же шел на заправочную станцию, узнавал дорогу и снова вставал первым, не давая мне возможности исправить положение самому. Тем не менее, было так приятно ехать по раскаленным равнинам и через прохладные сосновые рощи. Все шло на редкость гладко. Проехав через лес, усеянный небольшими озерами, мы к концу дня прибыли в Горно-Алтайск. Ночь мы провели в роскошной четырехэтажной даче. Она весьма походила на коттедж где-нибудь в Альпах и, несомненно, некогда принадлежала КГБ. Мы понятия не имели, где и с кем находимся, но именно это мне и нравилось больше всего: мы просто оказались там, и нам объяснили, где поставить мотоциклы, и показали, где спать. Без всякой предварительной договоренности и излишней суеты.

На следующий день мы уже поднимались в горы по дороге, петлявшей через густые леса и сочные поля и вдоль извилистых речек в горных долинах, устланных розово-пурпурным вереском. Когда мы разрабатывали маршрут, то даже не задумывались об этой части пути, однако это оказался лучший день езды из всех, какие мне довелось пережить.

— Вот тут надо всего лишь проскочить кусочек России между Казахстаном и Монголией, — говорили мы, даже не подозревая о яркой и самобытной красоте Алтая. Это был просто рай земной, поражавший воображение сменой ландшафта при каждом повороте. Красота не вероятная! Небольшие деревеньки на берегах рек. Дети и старухи ведрами набирают воду и несут ее домой, чтобы поливать огороды, а рядом лесорубы валят лес.

Как и накануне было жарко и душно. Хотя я и надел куртку и штаны на голое тело, пот лил с меня ручьем. Заметив горную речку, мы остановились, разделись и отправились купаться голышом.

— А-а-а-а-а! Куда подевался мой член? — завопил я, зайдя в речку и содрогнувшись от холода. Вода оказалась немногим теплее температуры замерзания, поскольку это был талый снег — речка-то текла с гор. Ну, и мои гениталии отреагировали на ледяную воду соответствующим образом.

— Блин, я не пойду! — прокричал Чарли с берега. — Какого хрена лезть в такой собачий холод!

Но я заставил себя окунуться и смыть пот. Замерз я, естественно, при этом, как цуцик.

— А-а-а-а-а! Ногам так холодно! И член полностью исчез! — констатировал я.

Клаудио шагнул в речку, слегка морщась от холода, но держась при этом совершенно спокойно.

— Ногам сейчас хуже всего, — прокомментировал он, омывая водой тело, — наверное, потому, что им в ботинках было особенно жарко.

Наконец собрался с мужеством и Чарли. Осторожно ступая по камням, он резко окунулся и пулей выскочил обратно, вопя от холода.

— Потрясающее ощущение! Полная свобода! — воскликнул я, пока бежал нагишом по берегу к своему мотоциклу. — Три голых мужика в лесу! Нам надо обзавестись барабанами, луками и стрелами.

Самым лучшим в этом импровизированном купании было то, что мы избавились от маниакальной одержимости во что бы то ни стало следовать графику. Нам и в голову не пришло бы сделать подобную остановку неделей раньше, когда мы были твердо убеждены, что должны продолжать двигаться и выжимать из себя все возможное. Мы просто поняли, что совершенно бессмысленно уложиться в график и не пережить при этом никаких приключений. Мы отставали от плана на три с половиной дня, но теперь это уже не имело значения. Дни сливались один в другой. Впечатления становились глубже и ярче, но мы уже относились ко всему спокойнее.

Я фотографировал меньше, равно как и меньше говорил об увиденном и сделанном каждый день, поскольку уже не ощущал себя туристом или путешественником. Путешествие стало образом нашей жизни.

К концу дня, поняв, что из-за петляющих дорог мы не доберемся вовремя до монгольской границы (а в семь часов вечера она закрывается), мы встали лагерем у еще одной речки. По спутниковому телефону мы связались с группой поддержки и договорились заночевать с ними вместе, впервые за все время путешествия. Дэвид, еще не изведавший блаженства ночевки на природе, любил повторять, что «неженки не спят в палатках», однако в тот вечер выяснилось, что он прихватил все что только можно, дабы сделать ночлег на открытом воздухе максимально комфортным. Судя по всему, неженки все-таки спят в палатках. У Дэвида обнаружились два больших складных кресла для себя и Расса — продюсеры как-никак — и маленькие для остальных, а также чересчур уж стильный металлический столик с гофрированной столешницей и двухконфорочная газовая плитка. Да уж, это было совсем не то бивачное снаряжение, к которому привыкли мы, аскеты.

Пока остальные собирали хворост и готовили на костре ужин из тунца и макарон со сладкой кукурузой, я впервые за все время порыбачил. Забросив удочку несколько раз, я так ничего и не поймал. Затем мы все вместе поужинали, сидя вокруг огромного костра. Мы смотрели на огонь, травили байки и просто болтали, а после часа ночи принялись распевать песни под звездным небом. За Василием, заведшим сибирскую песню, выступил Джим, спевший какую-то чешскую, а потом и я с «Цветком Шотландии». То была чудесная ночь, и именно так я с самого начала и представлял себе сотрудничество с группой поддержки: встречаться каждые пять-шесть дней, чтобы обменяться впечатлениями и обсудить, как продвигается путешествие, остальное время проводя, однако, врозь. Итак, все было превосходно. Мы вместе прошли через многое, и Дэвид, Расс, Джим, Василий и Сергей теперь стали нашими лучшими друзьями.

На следующий день мы продолжили подъем по перевалам меж заснеженных гор. Мы достигли вершины и увидели, что дальше дорога идет прямая, как стрела: огромное пространство разрезала узкая асфальтовая полоса, сбегающая с возвышенности, проходящая далее по долине и снова взбирающаяся наверх, на другую возвышенность — и ни одного изгиба, насколько охватывал взгляд. Впереди была Монголия. Ехать было очень легко, хотя после затянувшихся посиделок у костра от монотонности длинной и прямой дороги и клонило в сон. К тому времени, когда мы добрались до границы, я уже не мог бороться со сном и так и рухнул на бетон, предоставив Чарли и Клаудио разбираться с пограничниками.

Через два часа мы были уже на нейтральной территории. Позади нас — российская граница, сверкающая новехонькими зданиями из стали и бетона. Мы спустились с возвышенности к веренице ветхих деревянных лачуг, выглядевших так, словно их не красили лет пятьдесят, и асфальт мигом исчез из-под наших колес, уступив место гравию. Перед нами простиралась монгольская граница, о которой нам неоднократно говорили, что для представителей Запада она закрыта. Этот КПП был предназначен строго для российских и монгольских грузовиков с товарами и, судя по всему, использовался довольно редко. Однако благодаря неимоверным усилиям нашего офиса в Шефердс-Буш мы получили специальное разрешение — нам позволили въехать в Монголию с запада и добраться до Улан-Батора, что на востоке страны, по маршруту, обычно закрытому для туристов. Быстро уладив формальности, мы въехали в Монголию. Стоило нам лишь сделать поворот, как тут же пришлось остановиться. Дорогу переходило стадо яков: пятнадцать-двадцать крупных мохнатых животин. Мы доехали до полянки, где нас уже четыре дня поджидала Карина, наш местный посредник. Она очень обрадовалась, увидев нас, и повязала нам на мотоциклы голубые ленточки — так поступают монгольские шаманы, чтобы привлечь удачу. Я был полон решимости двигаться вперед самостоятельно, и, попив чаю, мы рванули дальше, договорившись с группой поддержки, что встретимся с ними через пять-шесть дней у Белого озера.

Буквально через несколько минут по рации зазвучал голос Чарли:

— Блин, ты только посмотри на эти дороги, чтоб их! Да, мы как будто в каменном веке. Какого хрена мы сюда поперлись? — Да уж, такого мы никак не ожидали.

— Уж лучше песок, чем такой гравий, — отозвался я.

— А по мне даже грязь была бы лучше, просто засохшая грязь. Эти камни — просто кошмар.

Дороги и впрямь оказались ужасными. Они были едва прорезаны в ландшафте, и нам с трудом удавалось придерживаться их, однако на этом сходство с дорогами, встречавшимися нам ранее, и заканчивалось. Представьте себе этакую колею, проложенную редкими грузовиками да животными. Мы ехали параллельно по грязной равнине, и огромное небо отбрасывало тени миллиона оттенков коричневого на чередующиеся холмы, горы и пять-шесть дорожек, прорезанных в степи, из-за чего трудно было разобрать, которая из них куда ведет. Метрах в пятнадцати справа от меня Клаудио ехал по одной дороге, оставляя за собой облако пыли. Чарли ехал в центре нашей небольшой группы, так сказать, на острие стрелы, я же держался от него поодаль слева. А я-то еще надеялся, что в Монголии мы сумеем наверстать упущенное время, но теперь даже наше изначальное намерение покрывать по сто шестьдесят километров в день представлялось сложной задачей. Здесь-то нам и нашим мотоциклам и предстоит выдержать сложный экзамен.

Ползя со скоростью около тридцати километров в час по глубоким колеям, мы добрались наконец до первого монгольского города.

— Какая нищета, — заметил Чарли. — Здесь просто ничего нет.

Здания представляли собой осыпающиеся руины. Появился мужчина с маленьким мальчиком. Оба выглядели ужасающе, ребенок был грязный и босой, из носа текли сопли, лицо и руки усеивали язвы.

— О боже, — только и сказал я, потрясенный увиденным. А мы-то ожидали, что Монголия будет нашей Шангри-лой. Судя по всему, на самом деле здесь нас ожидал ад.

Мы ехали, пока не наткнулись на участок позеленее недалеко от реки. Был десятый час вечера, небо темнело, явно приближалась буря, поэтому мы решили заночевать. Стоило нам поставить палатку, как через несколько минут появился грузовик. Из него выпрыгнули два строителя в синих парусиновых куртках и кепках и буквально скатились по склону к нашему лагерю. Они внимательно осмотрели наши мотоциклы, придя в восторг от приборных панелей и переключателей. Мы достали карты и показали им свой маршрут от Лондона до Нью-Йорка. Строители сбегали назад и притащили из грузовика бутылку водки.

— Очень мило с вашей стороны, — ответил я, качая головой, — но это не для меня, благодарю. — Эти ребята явно хотели посидеть с нами и раздавить бутылку, однако ни у кого из нас настроения не было: мы слишком устали и вдобавок были потрясены тем, что увидели в Монголии. Я достал из кармана листок бумаги, где были записаны самые ходовые фразы на монгольском.

— Сайн байна у? — произнес я, поинтересовавшись у новых знакомых, как дела.

Строитель пониже покачал головой:

— Казах.

— Сайн байна у? — повторил я.

— Казах.

— А, вы из Казахстана?

— Йа, казах, — согласился строитель. Все понятно, они не монголы.

— Рахмет, — выдал тогда я. К сожалению, это было единственное казахское слово, которое мне удалось вспомнить, и оно обозначало «до свидания»[9].

Оба казаха покатились со смеху.

— Рахмет. Йа, казах. — Они вручили нам в подарок бутылку монгольской водки, дав понять, что отказ их обидит. Пускай мы и не захотели пить с ними, они все равно решили нам ее подарить. Рассудив, что надо сделать ответный жест, я достал пару маленьких бутылочек «Джонни Уокера», которые таскал в багаже как раз для подобных случаев.

— Это из моей страны, — пояснил я. — Шотландское виски.

Подняв брови, они изучали на ладонях бутылочки. Я надеялся, что казахи удивлены золотистым цветом их содержимого, а не крохотным размером моего подарка — они-то презентовали нам литровую бутылку водки. Мы пожали друг другу руки, и они уехали, а мы принялись готовить ужин. Вода как раз начала закипать, когда я поднял голову и увидел темный силуэт приближающегося всадника, четко вырисовывавшийся в треугольнике хмурого неба меж двумя пиками. Парнишка, лет четырнадцати, не старше, остановился метрах в двадцати от лагеря и принялся осторожно нас рассматривать.

— Ближе не подходит, — сказал Чарли.

— Может, нам самим подойти? — предложил я.

Мы приблизились к пареньку. Лошадь его была маленькой, гнедой, с густой черной челкой и белой звездочкой на короткой морде. Я погладил ее.

— Привет. Красивая лошадь, — сказал я.

В ответ подросток молча уставился на нас, вцепившись в хлыст, собранный из вожжей. Его темные глаза источали подозрительность. Может, он боялся. Мы по очереди пожали ему руку. Он постоял еще немного и затем все так же молча развернул лошадь.

— Что ж… Тогда пока, — попрощался я.

Парнишка стеганул пару раз лошадь и понесся галопом, напоследок одарив нас ослепительной белозубой улыбкой. Мы снова занялись приготовлением ужина. Затем показался еще один всадник. Одетый в синюю куртку на молнии и защитного цвета фуражку, постарше и повыше ростом, но на такой же маленькой белой лошади. И этот тоже остановился метрах в двадцати от лагеря и просто смотрел.

Я подошел и представился:

— Я — Юэн, а это Чарли. Как тебя зовут?

Он ударил себя в грудь вожжами и сказал:

— Лимбеник. — Ну, или что-то в этом роде.

Монгол спрыгнул с лошади и продемонстрировал нам ее со всех сторон, словно собирался продавать, а затем знаками показал, чтобы я сел на нее. Я взобрался в седло и взял кнут — просто веревку на палке. Я посидел так пару минут, пока Чарли заливался соловьем — «…из Лондона в Нью-Йорк на мотоциклах…», — а Лимбеник лишь кивал да улыбался. Я спрыгнул с лошади, а монгол залез обратно, развернулся и поскакал. За ужином мы размышляли о первом знакомстве с местными жителями.


Чарли: На следующее утро мы довольно поздно двинулись в путь, но зато как следует выспались. Задавшись целью сегодня добраться до Улаангома, торгового городка, расположенного в двух сотнях километров к востоку, мы ехали по удивительной местности, словно бы предназначенной для гигантов. Жара стояла неимоверная, на земле далеко вокруг — ни травинки, горы блестят, словно они из золота. От такой красоты у меня аж дыхание перехватило. Мы ехали через ущелье, на выходе из которого стоит Боохморон. Это совсем маленький городок, однако без каких бы то ни было указателей или пристойных дорог было совершенно невозможно понять, куда нам дальше направляться. Мы спросили дорогу у нескольких прохожих, но они нас не понимали, так что пришлось вернуться на заправочную станцию. Через несколько минут нас окружила толпа людей, желавших посмотреть на наши мотоциклы. Они были весьма дружелюбны, однако дороги так и не показали. И тут я заметил пожилого мужчину в костюме, который сидел на заднем сиденье чьего-то мотоцикла. Рассудив, что он выглядит как человек, вполне способный оказать нам помощь, я спросил, тыча в карту:

— Улаангом?

Он покачал головой и сделал рукой волнообразное движение, подразумевая реку. Затем, указывая на мой мотоцикл, дал понять, что река эта слишком глубока, чтобы ее переехать.

— Улаангом? — снова спросил я. В ответ он скрестил руки в виде буквы «X» — универсальный знак, обозначающий, что дорога закрыта.

Я пожал плечами. Монгол похлопал по моему мотоциклу, взял у меня карту и пальцем показал маршрут вокруг большого озера.

— По-моему, он говорит, что река слишком глубокая и нам придется объезжать озеро Ачит, чтобы попасть на другой берег, — сообщил я Юэну.

— Вот дерьмо. Что думаешь? — отозвался он.

— Ничего себе крюк — километров двести пятьдесят в объезд.

— Знаешь, Чарли, этот тип производит впечатление человека, который знает, что говорит. И если он утверждает, что река слишком глубокая, то, думаю, надо к его словам прислушаться.

Так мы и поступили. Мужчина залез на мотоцикл, и вместе со своим другом они проводили нас из города на несколько километров, затем остановились и показали вперед, объяснив, что нам надо ехать по дороге вокруг большой горы, которая виднелась вдали. Я был просто сокрушен. Сначала город, оказавшийся всего лишь жалким скоплением лачуг, а теперь еще придется ехать по какой-то, похоже, заброшенной дороге. Я совершенно вышел из себя и едва сдерживался. Главные дороги, обозначенные на карте жирными красными линиями, на деле оказывались в лучшем случае грунтовыми. А так называемая дорога, по которой нам предлагалось ехать, и вовсе не внушала доверия. Вдруг в каком-то месте она просто оборвется, и тогда мы застрянем посреди Монголии. И что тогда? Но выбора у нас не было, и пришлось положиться на GPS-навигаторы, без которых мы бы запросто сгинули.

И, представьте, дорога действительно вскоре исчезла, и мы поехали по широкой открытой равнине из камня и гравия, поглядывая одним глазом на навигатор, дабы удостовериться, что движемся в правильном направлении. Мы остановились в какой-то деревеньке, сплошь состоявшей из светлых глиняных лачуг. Выбежали дети, увидев нас, захихикали и принялись трогать мотоциклы. Местные жители указали нам нужное направление, и мы двинулись дальше. Время от времени мы натыкались на дорогу и ехали по ней какое-то время, однако радость наша была недолгой. Дорога вдруг раздваивалась, а то и расходилась в трех направлениях — одна дорога вела на холм, вторая исчезала у его основания, а третья уходила в степь. И мы снова оказывались на перепутье, не зная, что выбрать. Ехать было гораздо труднее, чем я даже мог себе представить, намного хуже, чем в те три памятных дня на Дороге Смерти в Казахстане — потому что дорог тут не было вообще, а под колесами у нас попеременно оказывались острые камни, глубокий песок и грязь. И никакой передышки — ни тебе укатанной глины, ни асфальта. В общем жесть! И я не единожды раскаялся, что поперся в такую глухомань. С чего это я взял, что будет здорово? Мне страшно хотелось домой. Настроение было хуже некуда, и положение еще усугублялось и тем, что с самого завтрака мы ничего не ели.

Затем степь перед нами пересекла речка. Не такая уж и широкая, но окаймленная берегами из грязи — метров по пять или семь шириной. Я уверенно двинулся по этой грязи и довольно легко провел мотоцикл. Юэн упал, и его пришлось вытаскивать из месива. Клаудио, естественно, преодолел препятствия безо всякого труда. Через несколько километров мы вновь наткнулись на исключительно грязный участок — мотоцикл Юэна увяз по самую ось. Мы с Клаудио напрягались изо всех сил, вытаскивая его из грязи, когда вдруг появился синий грузовик. Колоритный, словно перенесшийся сюда с американского засушливого Запада тридцатых годов, он был нагружен под завязку. Похоже, несколько семей перевозили свои пожитки, включая клетки с курицами и козу, и все это было накрыто ярко раскрашенным брезентом. Откуда-то из недр грузовика доносился собачий лай. Мы предположили, что это перевозили в разобранном виде юрту — круглую палатку из белого фетра и брезента, которая для многих монголов является домом. И где-то внизу этой кучи сидела собака. Из-под брезента мигом выкарабкалось с десяток мужчин и подростков. Они столпились вокруг и принялись дружно подталкивать мотоцикл Юэна, пока полностью не вытащили его. И Юэн тут же дал полный газ, окатив наших монгольских спасителей потоком грязи. Бедняга страшно перепугался и чуть не умер от расстройства.

— Извините, мне так жаль, — сказал он бросившему на него недвусмысленный взгляд монголу, которому досталось больше всего.

Я проехал по грязи осторожно и не упал. Клаудио, как обычно, взял препятствие на полном ходу, легко, словно играючи.

— И как это у него получается, — сокрушался Юэн. — Блин, аж зло берет.

До конца дня мы встретили всего лишь нескольких человек. И у всех них мы неизменно спрашивали дорогу. Будучи кочевниками, монголы, похоже, прекрасно ориентируются в своей стране. Но даже если нам не удавалось выяснить, правильной дорогой мы едем или нет, мы все равно продолжали движение, в надежде, что не заблудимся. К концу дня мы миновали Хотгор, шахтерский городок, в котором вообще-то собирались заночевать. Однако все местные там оказались пьяными в стельку, так что мы сочли за благо поехать дальше, в конце концов остановившись и разбив лагерь в высохшем русле реки шириной метров четыреста. Над головами у нас кружил орел, надвигалась огромная черная туча, и мы прогоняли воду через водоочиститель, всей душой желая оказаться где-нибудь в другом месте.

Ох, и вымотались мы сегодня, а сколько времени потеряли! Объезд вокруг озера означал, что мы совершенно не продвинулись на восток.

— Это все равно, что делать крюк через Уэльс, собираясь пересечь лондонскую площадь, — подытожил Юэн.

Да и наверстать упущенное время нам тоже не удалось. Мы уже выбились из графика по меньшей мере на четыре дня, а ведь еще предстояло объехать пол-озера. Езда была изнуряюще сложной и такой опасной, что лучше было не отрывать взгляда от земли на расстоянии десяти метров от переднего колеса. Силы таяли, а вместе с ними и остатки оптимизма, и у нас не было ни малейшего представления, когда все это закончится.

— Блин, я совсем выдохся, — только и сказал я. Последний выходной у нас был в Алматы, так что удивляться не приходилось.

— Сегодня вечером на меня вдруг навалилась страшная тоска по дому, — отозвался Юэн. — Эх, дорого бы я дал. чтобы сейчас оказаться дома и завалиться в постель с Ив.


Юэн: Наскоро позавтракав на следующее утро, мы уже собрались было ехать дальше, когда вдруг обнаружили, что багажная рама на мотоцикле Клаудио треснула с левой стороны, ниже одного из его боковых кофров. Это была первая серьезная поломка. Мы все-таки поехали дальше, решив пока этим особо не заморачиваться. Безумная езда по стране, где из-за разлившейся реки приходится совершать объезд в двести пятьдесят километров, требовала полной сосредоточенности. Мы вернулись в Хотгор, чтобы набрать воды из цистерны, не забыв бросить в нее пару обеззараживающих таблеток, и затем начали первый из трех продолжительных подъемов по горным перевалам. Для полностью нагруженных мотоциклов это был тяжелый труд, но мы не сдавались, задавшись целью добраться до Улаангома тем же вечером и ощущая себя героями приключенческого романа. Дорога была весьма опасной. Болотистая, каменистая и грязная, да вдобавок еще невероятно длинная и трудная. Хуже всего было то, что поврежденная рама Клаудио могла в любой момент совсем развалиться. На вершине первого перевала мы повстречали кочевника на лошади с тремя верблюдами и парой собак. Колоритный тип: с правильными чертами лица, красивый, горделиво сидевший в седле. В традиционном наряде — остроконечных кожаных пастушьих сапогах, монгольской шапке и целом ворохе каких-то тяжелых шерстяных одеяний — он пас на вершине верблюдов. Ну просто ожившая картинка из географической энциклопедии. Он настолько органично смотрелся в родной обстановке, что казался просто какой-то галлюцинацией, видением. Мы проехали мимо него, а затем остановились и изумленно оглянулись. Пастух медленно подъехал поближе, слез с лошади и встал на некотором расстоянии, рассматривая нас.

Это, наверное, было в монгольских обычаях — не спеша изучать незнакомцев. Затем он медленно приблизился, и мы пожали друг другу руки. Монгол обошел вокруг мотоциклов, разглядывая их и что-то тихо говоря красивым певучим голосом. Кожа его была очень смуглой, и было понятно, что всю свою жизнь он проводит на свежем воздухе. Пока мы болтали, не очень-то понимая друг друга, но все же ухитряясь как-то объясняться, у меня возникла идея. Тем утром, укладывая палатку на мотоцикл, я наткнулся на свой бинокль и еще подумал, что скорее всего в путешествии он мне не понадобится. И вот на вершине той горы я сразу же понял, что с ним делать. За спиной у кочевника висела винтовка, похоже, ему часто приходилось высматривать волков, и я дал ему этот бинокль, в который он стал обозревать горы. Медленно поворачиваясь, он произносил вслух названия гор, которые видел. Указав на гору вдалеке, пастух дал нам понять, что она находится на другом берегу озера и что когда мы доберемся до нее, то снова окажемся на главной дороге. До этой горы было по-прежнему еще очень далеко, однако когда видишь конечную цель пути, уже становится легче, и я от души поблагодарил его. Монгол убрал бинокль в футляр и протянул его мне назад.

— Нет, — сказал я, — я хочу отдать его тебе. — Двумя руками я вернул ему бинокль. — Тебе он больше при годится.

Монгол заколебался. Затем широко улыбнулся и все-таки взял подарок, знаком благословив и поблагодарив меня. Удивительный миг, все произошло совершенно спонтанно. Меня поразило, насколько прекрасна простая жизнь этого человека, и мне было по-настоящему приятно сделать подарок тому, кто живет на вершине горы, неторопливо разъезжает на лошади, наблюдая за пасущимися верблюдами, и смотрит на горы, названия которых известны ему с детства. Он был таким органичным в своей среде и таким дружелюбным по отношению к нам, что в тот момент я просто влюбился в него и в горы Монголии.

Мы распрощались и поехали вниз с горы. Это было опасно, поскольку мотоциклы скользили по песку и грязи, но мы с честью справились со спуском. Чарли двигался немного впереди, и мы уже значительно продвинулись, воодушевленные предстоящим возвращением на дорогу.

— Я упал. И очень неудачно, — раздался вдруг голос Клаудио по рации. Он говорил так спокойно, что я сразу понял, насколько все серьезно. «Вот дерьмо, — подумал я, — плохо дело».

— На какой бок? На какой бок упал мотоцикл? — воскликнул Чарли. И тут же поправился: —…То есть я хотел спросить, ты сильно ушибся?

— Все-таки догадался поинтересоваться? — прошипел я, возмущенный тем, что Чарли больше беспокоился о мотоцикле Клаудио, нежели о его здоровье.

Мы развернулись и поехали назад в гору, где обнаружили, что мотоцикл Клаудио лежит на боку, а сам он стоит рядом, с совершенно убитым видом. Правым кофром он зацепился за скалу, из-за чего мотоцикл закрутило, и Клаудио, потеряв равновесие, свалился как раз на треснувший левый бок. Чарли спрыгнул с мотоцикла.

— Ну блин! Неужели нельзя было ехать поосторожнее… — принялся он отчитывать Клаудио. — Ведь сколько раз тебя предупреждали. — Чарли стоял над мотоциклом Клаудио, укоризненно качая головой. — Впрочем, чего уж теперь говорить. Что сделано, то сделано. С целой стороны просто сорвало кофр. А вот поврежденная выглядит еще хуже, а это хреново.

Клаудио, падавший значительно реже Чарли и меня, сокрушенно стоял у мотоцикла.

— Ладно хоть с тобой все в порядке, — продолжал Чарли. — Но впредь уж будь любезен держаться кого-то из нас и просто ехать за нами. Лады?

— Лады, — отозвался Клаудио.

— У нас больше опыта езды по такому гравию и…

— Да, конечно… — согласился Клаудио, склонив голову, словно провинившийся школьник перед строгим учителем.

— …и так мы сможем показать тебе самый легкий маршрут, который, спешу заметить, отнюдь не всегда самый ровный.

— Простите.

— Впрочем, очень милое местечко для аварии. Красота какая, а?

— Ребята, ну простите, пожалуйста!

— Да хватит извиняться, — вмешался я. — Ты сам-то в порядке? Вот что главное. Сильно ушибся?

— Да со мной-то все нормально. А вот мотоцикл я угробил.

Чарли обсудил ситуацию по телефону с Говардом, сотрудником представительства BMW в Англии. Затем он показал на раму фирмы «Touratech» на мотоцикле Клаудио и сказал:

— Хуже всего, Клаудио, что эта трещина такая огромная. Говард уверяет, что нельзя ехать дальше, пока мы все не починим.

Та часть рамы, которая до этого была просто треснувшей, теперь развалилась пополам. Говард посоветовал как-нибудь ее перевязать и добраться до ближайшего города, а там сварить. В «пампасах», сказал он, частенько попадаются очень квалифицированные сварщики, ибо большинство машин там весьма старые, так что они постоянно оттачивают свое мастерство.

— Говард еще что-нибудь сказал?

— Велел нам не падать духом из-за этого. Посоветовал побольше улыбаться. Просто посмотреть друг на друга и улыбнуться.

Я принялся колотить по кофру Клаудио, чтобы выправить его, Чарли тем временем стал ваять халтуру, хуже которой и представить невозможно: при помощи примерно сорока соединительных тросов и двух монтажных лопаток соорудил вдоль разлома нечто наподобие бандажа. Меня поразило, что он просто взял и сделал это — уверенно, без лишних слов. Закончив, он отступил назад и полюбовался на дело рук своих.

— По идее, должно держать, — изрек Чарли, — если повезет. — Это выглядело как произведение искусства.

Мы тронулись вниз. И снова было чрезвычайно сложно ехать. К полудню, страшно расстроенный тем, что мы почти не продвигаемся, я погрузился в мрачнейшее настроение, усугублявшееся перспективой провести целый день без еды. Наконец, спустя полтора дня после того, как начали объезд разлившейся реки, мы вернулись на главную дорогу. По приличной дороге ехать было легче, однако я следовал в хвосте, и пыли было столько, что следующие несколько часов я только и глотал грязь, отбрасываемую мотоциклами Клаудио и Чарли. Поднимаясь на третий перевал за день, я изо всех сил старался не заснуть, к тому же мне надоело тащить часть оборудования Клаудио, которое настолько утяжелило мой мотоцикл, что я едва мог им управлять. Объезжать на нем теперь камни было все равно, что управлять китом.

Мы добрались до вершины перевала и остановились. Я тут же набросился на Чарли, выговаривая ему за тучи поднимаемой им пыли, слишком быструю езду и десяток других огрехов — на самом деле все было не так уж страшно, но я находился просто в скверном настроении. Потом я отошел в сторону, уселся на камень на склоне горы и обвел взглядом местность. Я просто не поверил своим глазам. Красота совершенно неописуемая!

Я увидел, как дорога, по которой мы ехали, петляет по дну долины и зигзагом поднимается на гору вдали. Я закрыл глаза и просидел так минут пять, вдыхая горный ветер, дувший мне прямо в лицо. Время от времени я открывал глаза, вновь оглядывал этот великолепный пейзаж, опять закрывал глаза, подставляя лицо ветру, а затем смотрел снова. И при этом неизменно восхищался так же, как и в самый первый раз. От плохого настроения не осталось и следа. Я извинился перед Чарли, и мы вновь тронулись в путь, трясясь по склону горы и долине. Через несколько часов нас обогнали двое на захудалом русском мотоцикле, который, тем не менее, двигался значительно быстрее наших. Затем я поднял глаза и увидел небольшой русский внедорожник с прицепом, перемещавшийся параллельно нам. Как ни странно, он не подпрыгивал и не поднимал за собой облако пыли. И тут до меня дошло: да он же едет по дороге. А я уж и забыл, что они существуют.

Я был уверен, что мы будем ехать по гравию и песку до самого Улан-Батора. Мир тут же вновь засиял красками.


Чарли: Мы прибыли в Улаангом, открытый всем ветрам городишко с несколькими тысячами жителей, и остановились у полицейского участка. Халтура на раме Клаудио еще держалась, но все равно требовалась сварка. Мы уже знали, что большинство монголов имеют привычку поначалу общаться с совершенно непроницаемыми лицами. И этот раз тоже не стал исключением. Не знаю, насколько они нас поняли, но, кажется, на языке жестов все-таки удалось объяснить им, что нам нужно. Неожиданно один из них выступил вперед, запрыгнул на мотоцикл и знаком велел нам следовать за ним. Он привел нас в мастерскую на перекрестке двух пыльных улиц. Сварочный аппарат был весь помят, покрыт ржавчиной и издавал тревожный гул, однако выбирать не приходилось.

— Рискнем? — спросил я.

— Конечно. Он же сварщик, разве нет? — отозвался Юэн. — У него есть сварочные пруты и маска.

Переодеваясь на ходу в поношенный халат, сварщик разглядывал мотоцикл Клаудио, а я снова связался по телефону с Говардом. Наше появление привлекло толпу местных — все хотели посмотреть на мотоциклы и узнать, что происходит.

— Не давайте ему ничего делать, пока я не поговорю с Говардом! — прокричал я через всеобщую свалку.

Я опасался, что сварка в неправильном месте принесет еще больше вреда и без того поврежденному мотоциклу. Но сварщика было уже не остановить. Он определил поломку и нацепил темные очки с большими стеклами — вроде тех, что бесплатно раздают на заправочных станциях. Я только еще услышал в трубке голос Говарда, а сварщик уже собрался приступить к работе.

— Стоп! — закричал я. Но было слишком поздно. Сварщик уже коснулся мотоцикла — как раз когда Говард велел сначала убедиться, что аккумулятор отключен.

— Ничего страшного, — сказал я. — Он едва начал ремонт. Говард говорит, нужно отключить аккумулятор. — Мы отсоединили положительную клемму, и сварщик принялся за работу.

— Класс! — изрек я, когда он закончил. Монгол замечательно справился с работой. — Ну ты даешь! Потрясно! Ты просто спец. — Располагая минимумом инструментов, он ухитрился приварить стержень вдоль разлома и скрепить его второй металлической полоской. Рама была в порядке.

— Сколько хочешь за работу? — спросил я сварщика.

Он лишь пожал плечами и улыбнулся.

— Чарли, дай ему пять баксов, — сказал Юэн. — Он честно их заработал. я решил испытать мотоцикл на небольшом участке грязи около пустых контейнеров. С рамой-то все было в порядке, однако в процессе сварки оказалась повреждена противоблокировочная тормозная система. Тормоза работали, но едва-едва. На этом мотоцикле уже было невозможно перебираться через горные перевалы. Ведь мы пользовались тормозами не только для того, чтобы снижать скорость и останавливаться, но и чтобы объезжать все эти колдобины на дорогах. Я снова взялся за телефон.

— Блин! — ругнулся я, поговорив с Говардом. — Он сказал, что надо было отсоединить обе клеммы.

Плохо дело! Мы застряли посреди Монголии, примерно в полутора тысячах километров от Улан-Батора, и на троих у нас лишь два исправных мотоцикла. Ничего другого не оставалось, кроме как разобрать мотоцикл и посмотреть, нельзя ли починить его самостоятельно. Мы до ночи проковырялись с тормозами, однако толку не было.

Два монгола, ошивавшихся поблизости, попытались продать нам в качестве замены русский мотоцикл, но и у него не работали тормоза. И тут вдруг, откуда ни возьмись, появился американец. Его звали Кайл, он был сотрудником американского посольства и занимался тем, что инспектировал монгольские военные радиостанции. Окинув взглядом его короткую стрижку и явно тренированную фигуру, мы тут же решили, что он работает на ЦРУ, однако Кайл дал самое простое объяснение столь необычной работе: Монголия — страна очень бедная, и поэтому американское правительство снабжает местных пограничников бесплатным радиооборудованием. Звучало вполне правдоподобно, и мы не стали вдаваться в подробности. Главное, что Кайл договорился с одним полицейским и еще парой местных за триста долларов доставить поломанный BMW в Улан-Батор. Также он познакомил нас с Тоддом, сотрудником американской гуманитарной миссии, вторым и последним представителем Запада в Улаангоме. Тот пообещал на следующий день отвести нас на рынок, чтобы купить новый мотоцикл для Клаудио.

— Кайл несомненно пользуется в Улаангоме большим влиянием, — заметил Юэн. — Все равно как Игорь на Украине. Повезло нам. Он может уладить любые проблемы.

На следующее утро Тодд повел нас на рынок — ряд ларьков, бетонных будок и грузовых контейнеров, двери которых были распахнуты, демонстрируя товары. Здесь продавалось почти все, в том числе и мотоциклы.

— Скажи, Тодд, и как же тут у них работает рынок? — поинтересовался Юэн.

— В основе лежит принцип товарно-денежных отношений. Люди дают деньги и взамен получают товары. — У Тодда было туговато с юмором.

— Из тебя вышел бы неплохой учитель, — заметил Юэн.

— Я и есть учитель, — ответил Тодд, — преподаю английский в местной школе.

Тодд пустился в объяснения. Мы узнали, что Монголия разделена на восемнадцать административных районов, которые называются аймаками. Улаангом, своего рода столица района, или аймака, под названием Аймага Уве, был местным транспортным и торговым центром.

С помощью Тодда мы нашли палатку, где торговали совершенно новыми мотоциклами, однако мы хотели приобрести машину годичной или около того давности, поскольку считали, что в этом случае поломки из-за начала эксплуатации будут менее вероятны. Однако, увидев мотоциклы, которые местные выдавали за почти совсем новые, мы вскоре передумали: тормоза не работают, покрышки истерты, да еще вдобавок из двигателя идет какой-то синий дым. Тодд начал переговоры о покупке действительно нового мотоцикла в «америк долла» с монголкой, торговавшейся за каждый цент. Мотоцикл, обошедшийся нам в 1034 доллара и 48 центов, достали из ящика и подготовили к дороге. Примерно через час у Клаудио был новый байк. Поскольку у него были красные бензобак и рама и длиннющая хромированная выхлопная труба — длиннее никто из нас в жизни не видел, — мы окрестили мотоцикл Красным Дьяволом. Вообще-то я лично был против покупки. Нам предстояла довольно трудная поездка, и я был уверен, что этот мотоцикл не выдержит, куда ему до наших BMW. Но Клаудио радовался, как ребенок. Он был в восторге, что сможет двигаться дальше на этой замечательной машине.

К середине дня Красный Дьявол был готов, мы собрали свои пожитки, а покалеченный BMW Клаудио привязали к грузовику, чтобы его доставили в Улан-Батор. Юэну отчаянно хотелось выдержать расстояние между нами и группой поддержки, хотя мы и договорились встать лагерем этой ночью вместе. Мы помчались вперед, даже не спросив толком дорогу. Не успели мы и глазом моргнуть, как заблудились. Даже не выехав из Улаангома. Меж тем Клаудио просто гнал на своем маленьком Красном Дьяволе, совершенно счастливый, абсолютно не заботясь, куда он едет. Я догнал его и поехал первым, пока мы не оказались на распутье: дороги здесь расходились во всех мыслимых направлениях.

— И как, блин, нам найти что-нибудь посреди этой фигни, если мы, на хрен, не знаем, какая гребаная дорога куда ведет! — заорал я. — Грунтовки ведут в каждую трипиздень!

Наконец мы нашли выезд из города в направлении озера Уве. Ехать было тяжело, и мы по очереди падали на дорогах из мягкого песка и грязи. На небе стали собираться темные тучи, и мы остановились на ночлег рядом с какими-то юртами. Впервые я захандрил по-настоящему. Опять кругом «пампасы», а так хотелось оказаться в городском отеле. Эти гребаные дороги меня достали, и я сильно сомневался, выдержим ли мы Монголию.

Вечером кочевники пригласили нас в юрту: группу поддержки, наших монгольских посредников, Юэна, Клаудио и меня. В точности исполнив указания Тодда — войти в юрту с левой стороны, поздороваться и принять чашку чая, — мы расселись вокруг огромного котла, кипевшего на костре в центре жилища. Голую землю покрывали ковры с узорами, стены юрты тоже были увешаны коврами и тканями с замысловатым рисунком.

— Не хотите попробовать яйца? — спросил наш монгольский посредник.

— Что еще за яйца? — потребовал объяснений Расс.

— Яйца, — пояснил Юэн, — бычьи яички. Я видел, как они где-то час назад кастрировали за юртой животных.

— Ну уж нет! — отказался Расс. — Благодарю покорно!

Монголка, пригласившая нас в свою уютную юрту, подняла крышку кипящего котла. Внутри него бурлила коричневая жидкость с белой пенистой накипью, в которой плавало нечто напоминавшее хрящевые комочки. Она зачерпнула бурду черпаком, вытащила и бухнула комки назад в котел. Ошибки быть не могло. И точно — яички. Сотни две. Яички ягнят, бычков и козлов. Сущее лакомство для монголов, но настоящий кошмар для нас. Дэвид поднял ворот своего спортивного костюма, чтобы закрыть рот, Юэн начал нервно теребить бороду, а меня прошиб пот.

— Ну, давай, — сказал мне Расс. — Это по твоей части. Ты ведь у нас из фермеров.

— А почему бы тебе не попробовать? спросил я. Расс побледнел, ему явно поплохело. — Расс у нас такой привередливый, — объяснил я.

— Ничего подобного, я вполне удовольствуюсь сыром, хлебом и чаем. Я прост во вкусах, — отнекивался Расс. — Ну, давай, Чарли. Съешь бычье яичко. Смотри, как вкусно.

Монголка разложила по одному яичку на каждую тарелку и поставила их перед нами на маленькие столики с жаропрочным покрытием.

— О, бог мой, — застонал Расс, в ужасе глядя на свою порцию. Его начало трясти. Юэн продолжал теребить бороду. Я замурлыкал какую-то мелодию.

— Я не хочу есть то, что производит живых существ, — объявил я.

— А придется, — сказал Расс. И предложил: — А давайте сделаем это все одновременно.

— Думаю, обязательно надо попробовать, — поддержал его Юэн. — Хотя меня, признаться, немного беспокоит, на что это будет похоже.

— Только немного? — удивился Дэвид.

— Я вам скажу, на что это будет похоже, — объявил я. — Снаружи — жир. А внутри яичко будет хрящеватым и полным семени. Последние два яйца, которые они туда бросили, болтались на животном еще пять минут назад.

— Но там двести других, из которых можно было бы выбрать… — осторожно заметил Дэвид.

— Боюсь, я не смогу это проглотить, — тихо признался Юэн.

Я проткнул яичко вилкой. Оно все было испещрено прожилками, да еще разбухло.

— Я тоже, — сказал я. — По мне, так это просто кощунство.

— А давайте сыграем в камень, бумагу и ножницы! — предложил Расс. — Проигравший ест первым.

— Нет! — хором ответили мы с Юэном.

— Я не могу, — повторил я. — Я сблевану. Все сразу же выйдет обратно.

— Я сделаю это, — вдруг подал голос Юэн. Он передумал. — Я съем маленькое, но только самое маленькое. — Он неспешно взял яичко из своей тарелки, засунул в рот, разжевал, проглотил и улыбнулся. — Я вдруг почувствовал, что хочу заняться любовью со всеми женщинами в мире, — провозгласил Юэн. Я понял, что теперь моя очередь. Камера была наготове.

— Ладно, попробую одно, — сдался я.

— Все должны попробовать, — поддержал меня Юэн.

— Ну уж нет! — запротестовал Дэвид. — С какой это стати?

— Давай, Дэвид, не ломайся, — сказал Расс. — Они свеженькие. Можно сказать, парные.

— Что-то оно дергается, — заметил Дэвид, внимательно изучая яйцо в своей тарелке.

Я посмотрел на яичко перед собой. Из него сочилась прозрачная жидкость, стекая по зубцам моей вилки. Я решил не задумываться о том, что собираюсь положить себе в рот. Я таки сделал это: раскусил, однако проглотить не смог. И выплюнул обратно.

Дэвид положил яичко себе в рот, быстро разжевал и тут же проглотил.

— М-м-м-м, очень вкусно, — объявил он, кивнув. — Кажется, я вошел во вкус. У меня начинается эрекция.

— Съешь тогда еще одно, — вмешался Расс.

— Нет уж, теперь твоя очередь, — ответил Дэвид.

— Да-вай-Расс! Да-вай-Расс! Да-вай-Расс! — принялся скандировать Юэн. Теперь, несомненно, Рассу было не отвертеться.

— Ладно, уговорили, — произнес он.

Бедняга весь вспотел и покрылся красными пятнами. Он даже слегка дрожал. С видимым отвращением, низко склонив голову и зажмурив глаза, Расс сомкнул челюсти над яичком. Он быстро разжевал и, стараясь проглотить его, водил руками по лицу и волосам. Потом он наклонился и закашлялся.

— Не могу, — сказал он. Яичко вернулось на тарелку.


Юэн: Мы вышли из юрты и вернулись в свои палатки. Дождь шел всю ночь и большую часть следующего дня, так что и без того опасные дороги превратились в сущий кошмар. Мы поскальзывались, нас заносило, и мы постоянно падали. Однако я все так же был полон решимости оторваться от группы поддержки. Мы столько проехали без них, без полицейского эскорта, полагаясь лишь на людей, которых встречали по дороге. Чарли, однако, был другого мнения.

— Все-таки это очень тяжело, — сказал он. — Я знаю, что ты жаждешь продвигаться самостоятельно, но, по моему мнению, вместе с машинами будет безопаснее. Я предпочел бы ехать за ними. А то самим очень уж трудно.

— Да ладно тебе, Чарли, — начал я. — Мы продержались первые несколько дней в Монголии как большие мальчики. Ну разве это не доставило тебе удовольствия? Я не хочу возвращаться к опекунскому надзору. — Я был настроен решительно — подумаешь, грязь. Из-за этого лишаться удовольствия увидеть Монголию во всей красе? Если группа поддержки поедет вместе с нами, то все будет уже совершенно иначе. Ребята они замечательные, однако лично я предпочитал путешествовать в компании Чарли и Клаудио.

В езде по бездорожью, впрочем, было мало веселого. В среднем мы проехали лишь около шестнадцати километров, и наши мотоциклы были по руль заляпаны грязью. Несколько раз мы с Чарли падали, а Клаудио все несся как ни в чем не бывало на своем маленьком Красном Дьяволе, мотор которого жужжал как пчела. «Сбавь скорость! — кричал ему Чарли. — Тут очень опасно!» Но Клаудио и не думал его слушаться, он перепрыгивал канавы, скользил по грязи, совершенно не виляя, и спокойно проезжал мимо нас.

Клаудио был классным гонщиком, но вот о мотоцикле его этого сказать нельзя. Однажды, после того как мы наскоро перекусили бутербродами и собрались уже продираться дальше, Клаудио вдруг обнаружил, что Красный Дьявол не заводится.

— И что же теперь делать? — расстроился я.

— Не знаю, — ответил Чарли. — Нет, правда, ума не приложу.

Пока мы разглядывали мотоцикл Клаудио, прикидывая, как бы его починить, к нам подъехал оранжевый русский внедорожник с брезентовым верхом. Я понял, что неважно, где ты находишься, пусть даже в глуши, в Монголии, никогда не стоит падать духом — обязательно кто-нибудь да поможет. Из машины вышли двое мужчин в неизменных синих бейсболках. Как и большинство монголов, первым делом они предложили нам закурить, а затем, задымив сигаретами и зажав их в уголке рта, принялись копаться в мотоцикле. Пока они снимали крышку с коробки передач, появились еще два монгола-всадника с табуном лошадей. Они тоже закурили и подошли к мотоциклу. Один начал давать советы, а другой тем временем заарканил одну из лошадей. Наконец, совместными усилиями, они починили мотоцикл Клаудио и даже, затянув и наладив коробку передач, устроили на нем пробный заезд по степи. Располагая всего лишь парой простейших инструментов, они за полчаса провели довольно сложный ремонт и поставили проклятую тачку на колеса. Ну просто поразительно. Клаудио залез на Красного Дьявола, и мы поехали — монголы помахали нам на прощание.

Мы продвигались все дальше, и с каждым падением, каждой ямой и колдобиной, в которую мы попадали, я все больше нервничал. Передышки не получилось даже на заправочной станции. Бензин пришлось качать вручную, что для трех мотоциклов оказалось весьма долгой и утомительной процедурой.

— Нам как будто мало кровавых мозолей, — жаловался Чарли. — Можно подумать, что мы недостаточно устали от езды!

А потом мотоцикл Клаудио сломался во второй раз. Как и раньше, мы не знали, с чего начать. И опять, словно из ниоткуда, показался русский внедорожник, и из него вылезли наши старые друзья, монгольские умельцы. Как и прежде, они сначала выкурили по сигарете, а затем занялись починкой. Я же тем временем взглянул на карту и пришел в ужас: мы не просто не укладывались в график, но продвигались вперед черепашьими темпами. До Улан-Батора по-прежнему было полторы тысячи километров, а за день мы, несмотря на все усилия, проехали чуть более шестидесяти. И еще мне до смерти уже надоело постоянно падать. Я очень устал — как физически, так и морально. Непредсказуемая дорога со всеми ее опасностями путала. Я даже представить себе не мог, сколько же у нас уйдет времени, чтобы добраться до Улан-Батора. И тут мне в голову вдруг пришла блестящая идея.

— Слушай, Чарли, Давай выбираться из этой глуши. Ломанемся в Россию. Смотри, как близко мы к границе, — сказал я, показывая на карту. Мы и впрямь находились всего лишь в ста километрах южнее границы. — Давай повернем на север, и скоро снова будем в России. Вернемся на нормальные дороги. Починим мотоцикл Клаудио, а затем поедем прямо на восток к Байкалу. У нас уйдет на это два-три дня, а потом просто свернем на юг к Улан-Батору, если захотим. Там повсюду асфальт, и мы доберемся туда вовремя.

Чарли аж подпрыгнул — так вдохновила его подобная перспектива.

— Ёлки-моталки! Классная идея. Лично с меня хватит, — объявил он. — Еще немного, и кто-нибудь из нас точно сломает себе руку или ногу. Скажу тебе честно: если бы прямо здесь и прямо сейчас приземлился вертолет и предложил отвезти меня домой, я бы запрыгнул в него, не раздумывая. Не задавая вопросов. Без всяких сожалений. Мы через многое прошли, но, черт побери, всему же есть предел. Путешествие все-таки должно быть приятным. Давай убираться отсюда.

Я повернулся к Клаудио.

— А ты что думаешь?

— Мое дело маленькое, — ответил он. — Вам решать. А я, как вы. — Клаудио, как всегда, не собирался вмешиваться. Выбор был за нами.

— Давайте позвоним Дэйву, — предложил я. — Посмотрим, что он скажет. — Я достал спутниковый телефон и через какое-то время связался с Дэвидом.

— Алло? — отозвался тот. — Да, Юэн? Ты в порядке?

— Да, в порядке, Дэвид. Слушай, у меня есть идея…

— Блин… Юэн… — По голосу Дэйва я понял, что произошло что-то ужасное. — …Слушай, давай я тебе потом перезвоню? — Сердце мое сжалось от тревожного предчувствия: похоже, стряслась трагедия.

— …У нас тут такое… Ох, блин… Черт… В общем, Расс перевернулся в машине… Вот, блин… Я перезвоню.

И он отсоединился.

10. Снег в юрте: от Баруунтурууна до Читы


Земля: долгий путь вокруг

Юэн: Мы ждали звонка Дэвида полчаса. Об окружавшей нас красоте, ремонте сломанного мотоцикла и других наших проблемах даже не вспоминали. Все это вдруг перестало иметь значение. Важно было лишь то, что случилось с Рассом. Я вдруг вспомнил, что он по какой-то непонятной причине — вот ведь придурок — никогда не пристегивался ремнем безопасности.

Я замечал это за ним несколько раз.

— Ты даже не будешь его чувствовать, а ремень может спасти тебе жизнь, — говорил я ему. Но Расс неизменно отмахивался.

Затем я спросил у Чарли, кто еще мог быть в пикапе Расса, который они прозвали Зверем.

— Василий, — ответил он. — Василий всегда ездит в Звере с Рассом. — А ведь наш врач тоже всегда игнорировал ремень безопасности. Я был уверен, что они оба погибли. В ожидании звонка Дэвида у меня в голове проносились десятки мыслей. Но одна из них неизменно выделялась на фоне других: Расс, Василий, Дэвид, Джим, Сергей, Клаудио, Чарли и все те, кто помогал нам в дороге, оказались здесь из-за меня. Потому что я решил реализовать свою мечту. Потому что мне захотелось на несколько месяцев сбежать от собственной жизни и окунуться в приключения. И вот теперь, пока мы с превеликими трудностями пересекаем огромную страну, где имеется всего лишь несколько приличных дорог, да еще русский мотоцикл у Клаудио постоянно ломается, наша группа поддержки постоянно подвергается опасности. А сейчас и вовсе двое из них мертвы или же тяжело ранены, а до ближайшей больницы — сотни километров. Я задумался, стоила ли моя затея того. Если с кем-нибудь из этих парней что-то случилось, я не прощу себе этого до конца жизни.

И тут наконец Дэвид сообщил:

— Ну, слава богу, вроде все в порядке… Видели бы вы только, что тут было. Блин, Зверь перевернулся и лежал на крыше. Но эти оба целы… Их тряхануло, конечно же, но в целом обошлось. Василий, правда, держится за спину, но, кажется, ничего серьезного.

Дэвид объяснил, что именно произошло. Когда Расс поднимался по склону, задняя шина Зверя лопнула. Автомобиль тут же развернуло, и он перевернулся два раза, оказавшись вверх тормашками. Дэвид, Джим и наши монгольские посредники вытащили Расса и Василия, который действительно сильно ушиб спину, из пикапа и уложили рядом на землю. Василий изложил событие иначе. По его словам, Расс ехал слишком быстро и потерял управление. Но это не имело значения. Важно было то, что оба были в порядке.

— И что Расс собирается теперь делать? — спросил я.

— Представь, хочет снова поставить машину на колеса и ехать дальше как ни в чем не бывало. — Тут Дэвид не выдержал и дал выход эмоциям: — Понимаешь, всё это произошло буквально на моих глазах. — Он глубоко вздохнул. — Так зачем ты мне звонил тогда, Юэн?

Наши проблемы казались теперь такими ничтожными, но мне все-таки было необходимо посоветоваться с Дэвидом относительно нашего плана. Я сказал ему, что мы подумываем сократить отставание и направиться в Россию, чтобы наверстать время.

— Конечно, будет потом не особо приятно вспоминать и думать, что мы облажались и смылись, — сказал я. — Но, с другой стороны, надо смотреть на вещи трезво. Пока что самое большое наше достижение — сорок километров в час. Серьезно, быстрее не получается, а до Улан-Батора еще полторы тысячи километров.

— Мы с Рассом не собираемся на вас давить. Решайте сами, — ответил Дэвид. — Но если хочешь знать мое мнение: как бы вам потом не пришлось жалеть об этом всю оставшуюся жизнь… Я лишь хочу, чтобы вы тщательно все обдумали, потому что когда мы составляли график путешествия, то не смогли найти никого, кто проехал через Монголию на мотоцикле. И вы знаете, что другой такой возможности у вас больше не будет, ну а если закончите путешествие на неделю позже — разве это так страшно? И стоит ли покидать эту удивительную самобытную страну — а я вижу, что она вас здорово интересует, — только для того, чтобы вернуться на гладкий асфальт? Ладно, если мы ошиблись при составлении графика, давайте снизим ежедневную норму до восьмидесяти километров, а потерянное время попробуем наверстать в Америке, а?

Слушая Дэвида, я вспомнил предыдущий вечер, когда мы ели в юрте яички, а потом вышел наружу позвонить Ив. Отойдя от лагеря, я стоял под дождем, наблюдая, как собирают стадо сыновья удивительно радушной семьи кочевников. У них было около четырехсот голов скота — коз, овец, коров и яков. Солнце село уже около часа назад, тьма все сгущалась. И вид этих парней за работой — на фоне темнеющего неба вырисовывались силуэты всадников, скачущих по равнине, — был воистину прекрасным зрелищем. Словно бы тени из глубины веков: всадники и животные, очертания которых смягчаются дождем. Очень красиво, и это тронуло меня до глубины души.

— Но в конечном счете, Юэн, вам решать, — оказывается, Дэвид еще не договорил. — Я же все понимаю, прошлой ночью шел дождь, и теперь дороги из труднопроходимых превратились в совсем непроходимые, повсюду эта гребаная грязь, а в траве полно ям, так что, ясное дело, нелегко. Решать только вам, но я-то заметил, что эта страна вас уже сразила наповал. Подумайте об этом, Юэн. Даже если вы приедете в Нью-Йорк неделей позже, разве это будет так важно?

К тому времени, когда Дэвид закончил свою речь, я полностью передумал. Он был прав. Возможно, я уже никогда не окажусь в Монголии вновь и всегда буду жалеть, что поддался минутной слабости. Я объяснил все это Чарли, и он понял.

— Давай тогда откорректируем маршрут, — предложил он.

— Нам действительно надо изменить наш план, — сказал я. — Давай будем ехать столько, сколько сможем за день. Мы всё говорили, что перестанем гнаться за графиком, однако на самом деле все так же рвались в Улан-Батор, чтобы успеть туда к субботе. Но если мы зациклимся на сроках, то можем угодить в аварию почище Расса. А нам это надо?

Чарли достал карту, и мы ее как следует изучили.

Там имелась толстая красная линия, которая, быть может, ничего и не означала, однако она казалась более прямым путем до Улан-Батора.

— Давай по ней и поедем, — резюмировал Чарли. Возможно, доберемся благополучно, а возможно, и заедем в никуда.

— Звучит неплохо, — объявил я. — Ну так в путь.

Но Чарли непременно хотел встретиться с Рассом и Дэвидом. Желал убедиться воочию, что с ними все в порядке, тогда как мне было жалко терять на это время.

— Слушай, пусть сами разбираются, — говорил я. — У нас и на себя-то времени едва хватает. Нам не нужны еще и их проблемы.

Также меня беспокоило упорное нежелание Чарли ночевать в палатках на открытом воздухе, и, по его мнению, всем вместе ехать будет много проще. Проще-то проще, однако такой толпой познакомиться с местными и увидеть все красоты страны будет сложнее. Когда мы втроем — только Чарли, Клаудио и я — может произойти все, что угодно. Мы можем заночевать в юрте у каких-нибудь кочевников. А утром всяко соберемся быстрее, чем если бы путешествовали большой группой. Поэтому я хотел отделаться от сопровождающих и путешествовать самостоятельно.

Пока мы совещались, наши монгольские ангелы-хранители починили мотоцикл Клаудио и исчезли за своей машиной. Они появились вновь с маленькой зеленой пластиковой канистрой.

— Им нужен бензин, — решил я.

Тут один из них сказал что-то по-монгольски, но слова «водка, водка» разобрать было несложно. Отвинтив крышку канистры, он предложил ее Чарли. Наверное, мало какое дело в Монголии заканчивалось без этого, и ремонт нашего мотоцикла не стал исключением. Как ни прискорбно, но из всех русских традиций, что Монголия почерпнула при коммунистах, самым устойчивым наследием оказалось пристрастие к обильным возлияниям, до этого не являвшееся частью национальной культуры. Покончив с формальностями монголы укатили на своем оранжевом внедорожнике, а мы продолжили свой поход на Баруунтуруун.


Чарли: Ясное дело, мы снова не раз падали. А Красный Дьявол, как нетрудно догадаться, опять сломался. Мне это страшно надоело, — вот ведь черт дернул нас купить такой хлам. Если бы мы держались вместе с группой поддержки, то Клаудио мог бы ехать в одной из их машин. На этот раз к нам на помощь пришли другие монголы. Двое были одеты в западную одежду. Третий, девяностосемилетний старик в пурпурной шелковой тунике и штанах, розовом шарфе, обмотанном вокруг головы, сидел в стороне, покуривая длинную деревянную трубку с металлической чашечкой и наблюдая, как двое помоложе возятся со сцеплением. Посмотрев на наши фирменные инструменты, разложенные на траве, один из монголов что-то сказал другому. Оба разразились смехом, и я понял, о чем они говорят. Мол, инструменты-то есть, а как сделать, эти ребята не знают. На ремонт у них ушло совсем немного времени. Когда он был закончен, старик предложил нам по щепотке нюхательного табака. Б ответ мы подарили ему упаковку кендальского мятного печенья и пару маленьких бутылочек виски.

Я смирился с тем, что мы не поедем в Россию. По дороге я думал об этом. Путешествие занимало лишь три-четыре месяца моей жизни, и пора бы уже повзрослеть и перестать тосковать по дому. Мне стало стыдно, что я готов был сбежать из Монголии. «Просто успокойся и наслаждайся путешествием, говорил я себе, — хватит дергаться». И пока я размышлял об этом, впереди показался Баруунтуруун. Наконец-то город. Но сначала надо было переправиться через реку. Поблизости находился деревянный мост, но он был в ужасном состоянии. Опоры выглядели весьма хрупкими, а настил представлял собой небрежно скрепленные доски и шпалы. Полагая, что вес мотоцикла он не выдержит, я снял ботинки, носки и брюки.

— Наша первая переправа, — сказал я нервно. Мы опасались рек с самого выезда из Лондона. — Лучше я попробую перейти вброд. Тогда мы узнаем, насколько река быстрая и глубокая. — Войдя в воду, я осторожно двинулся вперед. — Здесь мелко! — крикнул я. — Должны пройти.

— Эй, смотри! — закричал Юэн.

Вдоль другого берега тарахтел русский мотоцикл. Подъехав к мосту, он просто повернул на настил и совершенно спокойно проехал по нему. А я стоял внизу без штанов, словно последний идиот.

— Мне очень жаль, но мне кажется, что тебе придется ехать по мосту, — сказал Юэн после того, как мы отсмеялись. — Сам-то я не имею привычки ездить по воде, если могу переправиться по мосту. Кстати, и насколько там глубоко?

— Достаточно глубоко, чтобы нарваться на неприятности.

Мост отчаянно скрипел, пока мы по очереди переезжали его, но в конце концов все благополучно достигли другого берега.

— Что теперь? — спросил я.

— Быстренько перекусим и двинем дальше, — ответил Юэн. — Давайте держаться впереди Расса и Дэвида.

— Слушай, я думаю, мы должны их подождать. У них все-таки как-никак была авария, и я хочу убедиться, что с ними все в порядке.

— Ты что, не хочешь ночевать с нами в палатке, Чарли? — набросился Юэн.

— Почему, хочу, просто…

— Я имею в виду, тебя не устраивает, когда мы путешествуем вот так, только втроем?

— Ну что ты, вовсе нет… Чего это ты так завелся?

— Потому что я не хочу связываться с ними из-за твоих дурацких капризов.

— Никакие это не капризы. Я просто хочу увидеть Расса. Блин, неужели не ясно, у них же была авария, и после подобного нам всем важно побыть вместе. Я просто хочу посидеть рядом с Рассом и поговорить об этом.

Я посмотрел на Юэна. Он выглядел весьма уставшим и крайне раздраженным. Но я не сомневался в том, что я прав, и надеялся, что друг меня поймет.

— Ладно, — ответил Юэн, — ты вообще-то дело говоришь. Я не подумал об этом. Заночуем сегодня вместе с Рассом и Дэвидом. Не вопрос. Я согласен. — Вот и отлично. За что я люблю Юэна — он всегда готов признать свои ошибки и пойти на компромисс. И еще он не держит зла. Обсудили — сделали — и точка.

Баруунтуруун оказался вполне приличным по размеру городком, на улицах полным-полно народу. Здесь были жилые здания с тарелками спутникового телевидения и магазины, торговавшие продуктами, одеждой и канцелярскими принадлежностями, минералкой, табаком и водкой. Мы купили кофе и шоколада. Юэн так устал, что едва стоял на ногах. На выходе из магазина нас окружили местные жители, в том числе и десятки детей — они желали знать, как ездят наши мотоциклы, объясняли дорогу и советовали, в какой гостинице лучше остановиться и в каком месте стоит разбить лагерь. Подошел монгол средних лет, аккуратно одетый, в дорогом костюме. Он говорил на английском и рассказал, что живет в Улан-Баторе и что в 1997 году он работал на «Кэмел-Трофи», когда гонка проходила в Монголии. Мы довольно долго болтали, и он просмотрел наш маршрут, сообщив две новости — плохую и хорошую. Плохой новостью оказалось то, что впереди у нас было около тысячи километров все таких же скверных дорог. Привыкнете, и станет немного легче, заверил он, а путь проходит по весьма живописным местам. Хорошей же новостью было то, что последние шестьсот пятьдесят километров до Улан-Батора заасфальтированы. О подобном мы даже не мечтали и слегка воспряли духом.

Тут наконец появилась группа поддержки, и первым в город вкатился Зверь, выглядевший, словно его пропустили через дробилку. Я был просто в шоке: лобового стекла нет, на Рассе — лыжные очки.

— Денек выдался неважный, — объявил он. С помощью веревки и блока они поставили Зверя на колеса, затем гидравлическим домкратом выправили помятую крышу, чтобы можно было закрыть водительскую дверцу. Задняя дверца была распахнута, вздымаясь к небу. Закрыть ее не представлялось возможным.

Мы выехали колонной из города и где-то через час остановились на вершине холма. После всего пережитого за день это было идеальным местом для лагеря. Небо наконец-то расчистилось от облаков, оранжево-красное солнце клонилось к закату. И, самое главное, мы все были вместе.

— Город клещей, — сказал Расс и поведал, что после аварии он провел рукой по волосам и обнаружил на голове шишку. — «Везет как утопленнику», — подумал я. Сначала авария, теперь клещ. Но оказалось, что это просто осколок стекла.

— Не нарадуюсь, что ты здесь, — признался я. — Мы разговаривали только этим утром, отведав супа из яичек, и вдруг — бац, слышу, ты перевернулся в машине. Я даже, скажу тебе, немного всплакнул, не снимая шлема, так за тебя переживал.

— А ты знаешь, какая музыка играла в машине, когда Зверь перевернулся? — спросил Юэн. — Та песня «Coldplay», там еще в клипе парень оказался свидетелем аварии. Именно она-то и играла, когда они разбились.

— Бедный Василий, — посочувствовал я. — Попал в аварию, оказался в машине под Рассом, да еще терпел его офигенно громкую музыку.

Пока остальные болтали и готовили ужин, Юэн отвел меня в сторону:

— Хочу объяснить, что на меня вдруг такое утром нашло. Я посмотрел на карту и страшно огорчился, когда понял, сколько нам еще ехать. Меня ну просто на этом замкнуло, и теперь так стыдно, что, испугавшись всех этих трудностей, я захотел смыться.

Я ответил, что испытываю те же чувства.

— Это утешает, но все же я не думал, что окажусь слабаком. — Юэн был весьма суров к себе. — Как же так вышло?

— Тут и впрямь очень тяжело, — ответил я. — Но зато здесь и очень красиво. Давай впредь больше обращать внимания на красоту, чем на трудности. Никто ведь не говорил, что будет легко.

— А я и не думал, что будет легко. Но я и не думал, что буду вот так искать благовидный предлог просто смыться из Монголии. Ох, как стыдно! Наверное, то был момент слабости.

Мы решили выбросить подобные мысли из головы и продолжать двигаться по новому маршруту. Гораздо лучше переключиться на красоту окружающего нас мира. Любое путешествие будет трудным, если не видишь ничего дальше собственного носа.

— Думаю, тут все дело в том, что мы изначально настроились на Монголию как на какую-то сказку, — не унимался Юэн. — Вообразим, что тут тишь да гладь. Что мы будем выезжать в девять и в три уже останавливаться, вставать лагерем у речки и ловить рыбку. Однако действительность оказалась суровой, и мы мигом наполучали пинков под жопу.

Следующий день начался хорошо. Мы поехали по дороге вверх в горы. Эх, и красота была кругом! Мы как будто оказались в Швейцарских Альпах. Вдали высились заснеженные пики, и мы проезжали мимо юрт и кочевников, которые пасли верблюдов, яков, лошадей, овец и коз. Через сосновые рощи и сочные зеленые пастбища струились речки. Юэн был в прекрасном настроении, ибо дорога оказалась так хороша, а пейзажи просто изумительны, я же не мог избавиться от страхов: мне все казалось, что это ненадолго и сейчас мы заблудимся. И я оказался прав: мы спустились в долину, и начался дождь — земля тут же превратилась в сплошное месиво.

Меньше чем за час дорога из блаженства превратилась в кошмар. Но хуже всего, нигде не было видно ни одного следа от покрышек. Почему-то этим путем пользовались довольно редко.

Мы продолжали ехать и оказались у реки. Мост был, однако часть его обрушилась. Переправа получилась трудной, но все закончилось благополучно, и вскоре мы остановились пообедать. Пока мы ели, рядом остановились две монгольские парочки — одна с маленьким ребенком — на мотоциклах, в точности как Красный Дьявол Клаудио, лишь сиденья были отделаны тканями с монгольским узором. Мы поболтали с ними немного, угостив малыша леденцами. Я понял, что монголы следуют той же дорогой, и это вселило в меня уверенность, что мы едем правильно.

Мы продолжали продвигаться вперед, дороги становились все более болотистыми, и затем мы оказались у первой действительно широкой реки. Мы пересекли ее без особого труда, проехали чуть дальше и пересекли ее вновь, поскольку и река постоянно петляла. На третьей переправе на берегу обнаружилась юрта, рядом с которой стояли два пастуха. Юэн двинулся первым. Он достиг середины русла и остановился. Наткнулся на камень. Наблюдая, как он пытается удержать мотоцикл, так и норовивший выскользнуть из-под него, я надеялся, что, если мотоцикл вдруг упадет в реку, моему другу удастся вдарить по аварийному выключателю отсечки топлива, чтобы двигатель не засосал воду. Оставить свой мотоцикл я не мог, поскольку не находил надежного места для подпоры, так что Юэн застрял посреди реки, удерживая мотоцикл в одиночку. Я крикнул пастухам. Они увидели, что происходит, и бросились к нему на помощь. В конце концов я нашел, где поставить свой мотоцикл, и тоже кинулся в воду. Мы вытащили мотоцикл из реки. Он завелся с первого же раза: Юэн воспользовался аварийным выключателем как раз вовремя. Благодаря его быстрой реакции двигатель не залило водой.

Настал мой черед. Когда я въехал в воду, у меня прямо душа в пятки ушла, но все-таки переправился благополучно. Клаудио был последним. И конечно же он легко и этак небрежно перескочил реку на своем Красном Дьяволе.

— Забавно, как быстро великолепное утро может превратиться в паршивый день, а? — поделился Юэн.

— Ага, — согласился я. — Давай, двинули. Поехали. У нас впереди еще несколько километров. — до следующей переправы. Жду не дождусь, когда же снова вкушу ее прелесть.

Мы проехали еще пару километров, и дорога исчезла Впереди шел Юэн, но я решил, что мы должны вернуться. Стало ясно, что мы не там свернули — но это означало, что нам опять придется пересекать реку. Юэн, ясное дело, очень нервничал из-за этого, поэтому теперь я решил поставить свой мотоцикл и пойти по воде за Юэном, придерживая его сзади. Однако, пока я искал место для стоянки, мой друг потерял управление и уронил свой мотоцикл прямо с галечного берега, да так, что он перевернулся чуть ли не вверх тормашками. У него раз билась противотуманка и ободрался бензобак. Как и на кануне, сегодня все шло наперекосяк, и меня не оставляло чувство, что целый мир против нас: слишком уж много всего навалилось, и слишком уж все тяжело. Пастухи снова помогли нам переправиться, и мы двинулись по другой дороге. Началось сплошное болото, и мы все то и дело падали. Несколько раз увязал мотоцикл Юэна, погружаясь в грязь по самую ось.

— По крайней мере, я хоть могу поставить ноги на землю, — В отчаянии сказал он.

В подобной ситуации единственный выход для водителя — давать полный газ, а мы с Клаудио тем временем поднимали и выталкивали завязшую машину. Силы оставляли нас, погода ухудшалась, но надо было двигаться дальше. Чем болотистее становилась местность, тем менее внятной была и дорога. Порой параллельно одной колее шли сотни других. Один лишь выбор правильного пути уже сам по себе становился сложной задачей. Затем вдруг хлынуло как из ведра, и я не на шутку встревожился. Если мы не продвинемся дальше и дождь будет продолжать идти, думал я, мы застрянем в этой долине.

И никогда не выберемся.

И тут вдруг пошел снег.

Я еле двигался, не зная даже, куда ехать. Всё, кажется, дошел до ручки — просто не соображаю, что делать. Боюсь, мы в тот момент смахивали на недотеп из старых немых комедий. Завязнув в болоте, я схватил мотоцикл, прежде чем тот упал, однако он оказался слишком тяжелым, и в одиночку вытащить его я не мог. На помощь примчался Юэн, поднял мой мотоцикл, затем вернулся к своему, осторожно тронул с места, въехал в лужу и тут же упал сам. Тогда к нему на помощь поспешил Клаудио, и пока он выталкивал Юэна из болота, тот с ног до головы окатил бедного оператора грязью.

— Ох, Клаудио, ох, блин, прости, друг, — сокрушался Юэн. — Хоть бы немного асфальта, ну самую капельку.

Да еще, чтобы работали третья, четвертая, пятая и шестая скорости! А уж о сухой одежде я и не мечтаю! Просто бы сидеть на мотоцикле и не падать с него! А почему, кстати, ты сам почти никогда не падаешь?

Это было уже чересчур. Приближалась сильная буря, и я утратил способность — или волю — ехать на мотоцикле. Просто не соображал, как нам вести себя дальше. Юэн был весь насквозь мокрый — он сперва упал в речку, а потом еще пару раз в грязь. Бедняга был по уши заляпан грязью, и вид у него действительно был жалкий. А я совершенно упал духом. Я уже не ехал на мотоцикле, а просто волочился по болоту. Я понятия не имел, что там делаю, и разразился в шлеме плачем — благо слезы в шлеме не видны. Я рыдал, словно ребенок, аж стекло изнутри запотело. Я выдохся, я был совершенно уничтожен. За два часа мы продрались всего на десять километров. Медленно и с трудом. Нагруженные под завязку BMW в грязи были очень тяжелы и неуклюжи. Это был сущий кошмар, а ведь у нас впереди еще Сибирь.

Я остановился и стал размышлять об этом. Было только четыре часа дня, и к тому времени мы покрыли менее пятидесяти пяти километров, однако надвигались еще более темные тучи, и я решил, что нам ничего не остается, кроме как направиться к близлежащей рощице и разбить там лагерь.

Мы добрались до деревьев. Стоило нам слезть с мотоциклов, как на какое-то время дождь перестал, а меж туч появился просвет. Клаудио — вообще-то последний, кто обычно проявлял инициативу — заговорил:

— Надо поскорее выбраться из этой долины. Вечером опять пойдет дождь, и тогда мы застрянем здесь на несколько дней. Мы сейчас в самой низине, и кругом одна грязь. А завтра по ней будет уже не выбраться.

Он был прав. Я понял, что именно это и надо делать. Выбора не было — надо было спешить.

— Тогда сваливаем отсюда, — объявил я.

— Обождите секунду! — вдруг подал голос Юэн.

— Некогда, надо ехать, — отрезал я.

— Но мне требуется время, чтобы хорошенько все обдумать…

— Что?

— Я соображаю медленнее тебя, — сказал Юэн. — Поэтому мне необходимо какое-то время подумать. Потом я выскажу свое мнение, и мы вместе примем решение. А то ты вечно решаешь все сам.

— Да ничего подобного, — возразил я. — Это Клаудио, а вовсе не я сказал, что мы должны добраться до горы, пока опять не пойдет дождь. И правильно сказал.

Если двинемся дальше, то, может, доберемся до Ондорхангая, найдем там какой-нибудь захудалый отель или в крайнем случае попросимся на ночлег в юрту.

Мне показалось, что Юэн искал повод для ссоры.

Он замерз, устал, ему все до чертиков надоело, и он хотел на кого-то выплеснуть свое раздражение. Я лишь пожал плечами, и мы двинулись дальше. Однако легче не стало.

Стало еще хуже. Мы преодолели несколько перевалов, и в каждой низине, куда мы спускались, почва становилась все мягче. Мы пересекли несколько рек, и вода оказывалась все грязнее и грязнее. Дороги различить было все труднее, поскольку они сливались в одну большую хлюпающую массу, а трава становилась все более мокрой и скользкой. В конце концов мы заметили телеграфные столбы и взяли их за ориентир. Дорога стала немного получше, начался долгий подъем. Когда мы достигли верха, все изменилось. Как будто кто-то провел по ландшафту линию. За нами — грязевая ванна. Впереди — скалистая пустыня.

Теперь дорога была сухой, и мы проехали еще тридцать километров до Ондорхангая. Когда мы оказались в городе, я заметил двигавшийся весьма осторожно белый автомобиль, что счел добрым знаком. Мы поехали за ним, и на окраине городка я обогнал машину, остановил ее и спросил женщину, сидевшую за рулем, как добраться до Сонгино, нашего следующего пункта назначения.

Она сказала, чтоб мы следовали за ней, и вывела нас на дорогу вдоль реки, которую мы пересекли на въезде в город. Мы переправились через нее, а затем, следуя указаниям той женщины, оказались на самой гладкой дороге, какую до сих пор только встречали в Монголии. Мы покатились со скоростью шестьдесят километров в час. Ну просто фантастика! Юэн насквозь промок и вдобавок очень замерз, так что мы решили проехать с ветерком еще минут сорок пять, чтобы он обсох. А потом остановились и разбили лагерь.

Я был в восторге. Наконец-то мы снова были на хорошей ровной дороге в пустыне. Меня воодушевило, что мы преодолели грязь, реки и болота. Мы таки сделали это. И это было фантастическое достижение, особенно после нашего решения не уезжать в Россию.

— По крайней мере, хорошая практика перед Сибирью, — сказал я. — Уж хуже этого точно быть не может.

— Да уж, здорово! — был настроен поныть Юэн. — Знаешь, а мы ведь могли вместо этого поехать в Канны, или на юг Испании, или… Ну, не знаю… В Мексику, что ли. Но нет, нам, видите ли, захотелось в Сибирь, поперлись смотреть этот чертов ГУЛАГ. И знаешь, что самое интересное? Я не помню, почему мне этого хотелось. Я уже вообще ничего не помню. Сегодня я напрочь лишился мозгов.

Пока Юэн сушил свои вещи и готовил ужин, мы с Клаудио забрались на вершину холма, на котором разбили палатки. И увидели, что дорога, с которой мы только что съехали, уходит на юг, но затем возвращается вокруг горы и спускается в долину в нужном нам направлении. Выглядело неплохо, и мы знали, что завтра будем на верном пути. Наконец-то замаячила перспектива езды полегче, однако во время ужина я заметил темную тучу, преследовавшую нас с самого въезда в Монголию. Мы убегали от нее каждый день. И каждый вечер она нас нагоняла. «Неужели теперь все ночи мы так и будем проводить под дождем?» — это было последнее, что я успел подумать, прежде чем погрузился в сон. Я засыпал вконец вымотанный и обеспокоенный тем, что завтра опять будет ливень и все наши несчастья снова повторятся.

Однако езда на следующий день от нашего лагеря под Ондорхангаем до Номрога, через Сонгино, оказалась просто сказкой. Дорога, бегущая через пустыню, была гладкой, как стекло, добротной и ехать по ней было просто. Сияло солнце, дул ветер, мы сбивались с пути довольно редко, и пейзаж был фантастическим. Юэн, правда, уронил свой мотоцикл, отбив кончик рычага КПП, но, по сравнению с несчастьями предыдущего дня, это было сущей чепухой. К обеду у нас за плечами осталось почти сто шестьдесят километров. Мы остановились посмотреть на храм рядом с поселением из юрт и преклонили колени перед алтарем. Все еще не отойдя после событий и напряжения предыдущих дней, я чувствовал, как у меня комок поднимается к горлу. Впервые за четыре дня нас не хлестал ветер, не заливал дождь. Я даже и забыл, что это такое, находиться в тихом и спокойном месте.

Мы ехали еще какое-то время, пока не достигли озера Тельмень. И только прилегли на землю отдохнуть, прячась за мотоциклами от завывающего ветра, как подступила темная туча.

— Надо бы поскорее поставить палатку, — предложил Юэн. — Кажется, будет дождь.

Мы бросились ставить палатку, и в это время появился старик на лошади. Мы поздоровались, обменялись рукопожатиями, и он сразу же помог нам забить колья для палатки. Ох, и ловко это у него получилось! Появился еще один всадник, помоложе, спешился и уселся неподалеку, молча наблюдая, пока мы занимались своими делами и готовили ужин. Я впервые забеспокоился относительно снаряжения, что за оснащение мы с собой возим Он смотрел, как мы раскладываем вещи, обустраиваем лагерь, включаем примусы и готовим нехитрый ужин, и я гадал, как же мы выглядим в его глазах. Мы приготовили суп и лапшу и угостили монголов, дав по металлической миске. Им как будто понравилось. После ужина появилась жена старика. Мы показали ей фотографии своих детей, приклеенные к мотоциклам, и она пригласила нас в юрту. От души надеясь, что на этот раз не попадем на приготовление супа из яичек, мы двинулись к юрте, сопровождаемые удивительной собакой таких длинных лап я сроду еще не видел. Юрта внутри оказалась очень красивой и гораздо более просторной, нежели та. в которой мы до этого побывали. Мы расселись и выпили монгольского чаю, с молоком и солью. На вкус он был приятен и хорошо восстанавливал водный баланс в организме. На костре посреди юрты в большом котелке с выпуклым днищем кипело нечто похожее на молоко. Старик долго стоял рядом и насыщал жидкость воздухом, зачерпывая ее ковшом, делая круговые движения и медленно выливая сверху назад в котелок, го жена назвала это «со» и спросила нас, не хотим ли мы попробовать. На вкус было похоже на теплое молоко с сахаром со слабым привкусом навоза яка, который служил тут для разогрева. Очень вкусно. Еще хозяева угостили нас чем-то, на вкус напоминавшим сливочный варенец на крекере с сахарной пудрой. Тоже было вкусно.

После еды старуха показала фотографии, вставленные в большую рамку на стене юрты. Мы подарили ей одну из своих открыток, и она тоже вставила ее в рамку, рядом с фотографиями своих родственников. Так что где-то в Монголии есть удивительная юрта. Там висят две фотографии: черно-белая, на которой запечатлены старик с гордым видом восседающий на русском мотоцикле (это отец той женщины), а рядом — цветная, мы с Юэном во внутреннем дворе на Бульвер-стрит, тоже весьма гордые своими мотоциклами и ящиками со множеством инструментов. Женщина провела нас по всей юрте, объясняя по-монгольски назначение всякой всячины. Было так приятно видеть столь сплоченную маленькую семью. Женщина и ее муж производили впечатление любящих супругов — во время разговора с нами они держались за руки и постоянно смотрели друг на друга. Вечер выдался по-настоящему восхитительным, но пришло уже время вернуться в свои палатки. Когда мы вышли наружу, то увидели скачущего вдали старшего сына хозяев. Длинной палкой он гнал скот — овец, коз и коров. Отец дал нам понять, чтоб мы не двигались, а когда животные приблизились, жестами попросил нас помочь отделить молодняк и поместить его в загон. Солнце уже село, а мы стояли у загонов, гладя ягнят и козлят, которые сосали наши пальцы.

— Спасибо огромное, — сказал Юэн сыну хозяев, сидевшему на лошади: его силуэт вырисовывался на фоне тускнеющего багрово-красного неба. — Это был чудесный вечер. Увидимся утром за завтраком.

На следующий день мы совершили очень долгое путешествие от Номрога через Тосонтсенгел, где мы просто сказочно пообедали, до Белого озера. Мы бы не совершили его, если бы один водитель грузовика не нарисовал нам карту, фантастичнее которой в мире просто не существовало. Все, что на ней было — набросок реки с мостом, Дорога с какими-то отметками да гора с двумя домиками и лесочками. И точно, едва мы переехали мост, как оказались на дороге — карта не подвела. Мы проехали по ней около тридцати километров, и появилась гора. На половине подъема мы миновали два лесистых участка, а чуть дальше обнаружили и два дома. Сразу за ними проходила уводившая вправо дорога, которую, не будь карты, мы бы ни за что не заметили. Это оказалась совершенно новая дорога, тогда как тот путь, что был обозначен на наших картах, представлял из себя сплошное месиво. Мы понеслись со скоростью шестьдесят километров в час, громко вопя от восторга, что оказались на весьма приличной грунтовке. По пути мы переехали несколько шатких мостов, остановились у дерева, увешанного шаманскими ленточками, и миновали десятки лошадиных скелетов и множество стервятников. Мотоцикл Клаудио несколько раз неизбежно ломался, но в каждом случае нам удавалось починить его своими силами.

В конце дня мы с криками спустились по длинному перевалу к большому мосту. На том берегу нас уже поджидала группа поддержки. Так здорово было их увидеть. Это означало, что мы все преодолели труднейшую часть нашего путешествия — просто фантастический успех. Группа поддержки решила направиться в Улан-Батор, мы же продолжили путь к Белому озеру. Ехали долго и добрались до места уже в одиннадцатом часу вечера. После стольких подъемов и спусков, целых дней страданий на болотах, искушения вернуться в Россию, жарких споров под дождем, боли во всем теле и неимоверной усталости, я влюбился в Монголию. Она неизменно была сущим адом, однако где-то в глубине души я все-таки наслаждался этими многочисленными трудностями. Я радовался случайным встречам в дороге и восторгался дружелюбием абсолютно незнакомых людей. Без них у нас ничего бы не вышло. И я вспомнил, как, будучи еще подростком, застрял с поломанным мотоциклом в самой глуши графства Уиклоу, как мне пришлось чинить его, чтобы добраться домой. Я не был так счастлив уже очень давно — наверное, с тех пор, как покинул дом и семью. Ну, слава богу, теперь самое худшее позади.


Юэн: Каким же облегчением было добраться до Белого озера. В моей жизни не было ничего более трудного, чем этот путь к нему от российской границы. Мне раньше подобное и в кошмарных снах не могло привидеться. Добравшись до озера, я целый день провалялся в юрте. Сил не было даже на то, чтобы распаковать вещи. Я был совершенно не способен думать о дальнейшем путешествии или даже о завтрашнем дне.

Я проснулся очень рано и обнаружил, что какой-то маленький человечек разжигает очаг. Я понаблюдал, как он раздувает огонь, потом он ушел, и я сделал себе кофе. Затем взял удочку и направился к озеру, потратив где-то час, чтобы найти подходящее местечко. Я потерял крючок, зацепившись им за камни, однако мне было в радость побыть одному. После двух недель непрерывной дороги мне необходимо было сбежать от Чарли, Клаудио и всех остальных. По дороге на рыбалку я наткнулся на какое-то святилище. Монголы воздвигают небольшие груды камней, наподобие пирамид, на которые все, кто проходит мимо, повязывают голубые ленточки. Я не знал, можно ли там было загадывать желание, но на всякий случай загадал и добавил камень, чтобы поблагодарить Всевышнего за этот день и за то, что мне довелось увидеть такую картину. По пути назад в юрту я положил еще один камень — в благодарность за то, что он не дал мне поймать рыбу. На самом-то деле мне этого и не нужно было, мне требовался всего лишь повод побыть одному. Днем я отправился порыбачить на лодке с парочкой местных из небольшого поселения. Они забросили сети и выловили восемь-девять больших рыбин. Когда они побросали их на дно лодки, я вдруг понял, что рыбалка мне не по душе. Пускай я и ем рыбу и мясо, и даже когда-то сам работал на форелевой ферме, забивая дубинкой по голове сотни рыб в день, мне было очень тяжело видеть, как умирают живые существа. Наверное, мне надо стать вегетарианцем.

Было так здорово два дня практически ничего не делать. Езда от границы вытянула из меня все силы, а из-за усталости и настроение упало хуже некуда. Из-за чего, в свою очередь, страдал и старина Чарли. Я понимал, что стал чересчур раздражительным. Лежа в постели, я буквально ощущал себя физически больным от усталости, накопившейся после двухнедельной езды в тяжелейших условиях. Я словно отравился — так скверно себя чувствовал. Все-таки невероятно, что нам удалось добраться досюда. Порой казалось, что мы продолжаем двигаться только благодаря кендальскому мятному печенью. Не зря же им питались Шеклтон и Эдмунд Хиллари[10], и нам тоже оно сослужило добрую службу.

До отъезда из Лондона меня несколько беспокоило, что я буду совершенно не в курсе происходящего в мире, но в тот день, слушая, как за юртой завывает ветер, я понял, что в этом-то и заключается одна из прелестей путешествия. Мы проехали треть пути вокруг света на мотоциклах. Менялись лица людей, менялись их жилища, их образ жизни и верования тоже были различными.

Однако, пребывай мы в курсе последних событий, не будь столь оторваны от новостей, мы, несомненно, проехали бы через все эти страны, так и не узнав, что в корне мы все одинаковы: все мы любим своих детей, нам всем нужно где-то спать и что-то есть. Нам всем необходимо одно и то же. Мир не такой уж и большой. Я лежал в юрте и размышлял, что если бы деятели вроде президента Буша — которые и Монголию-то с трудом найдут на карте — какое-то время потратили на то, чтобы выяснить, что же происходит за пределами их собственных стран, то они бы узнали, как много общего у людей всех национальностей и вероисповеданий, и не стали бы так зацикливаться на различиях — и тогда, быть может, наш мир стал бы счастливей и стабильней.

Хотя выходной и был настоящим блаженством, я очень тосковал по дому, или, точнее, по семье. Я поговорил с женой и детьми, и Ив рассказала, что наша младшенькая впервые за долгие недели грустила, что папы нет дома. Предыдущим вечером я разговаривал с крошкой Эстер, но она на меня разобиделась и теперь все никак не отпускала. Ив отняла у нее телефон, и из-за этого расплакалась Клара. Для меня, сидевшего в этой юрте, за тысячи километров от них, это было слишком. Я почувствовал себя несчастным и отправился искать Клаудио и Чарли.

У меня отлегло от сердца, когда я рассказал друзьям об этом, в одиночестве я бы не справился.

На следующее утро я проснулся и увидел, как маленькая монголка растапливает. Посмотрев на маленькое отверстие вверху юрты, которое служит дымоходом, я увидел падающие снежинки. Ну вот, этого еще не хватало! Я выпрыгнул из постели и выглянул наружу. Горы покрылись снегом, а ведь в наши планы входило перебраться через несколько перевалов. «Боже, какие еще испытания предстоят нам? — подумал я. Дождь и болота уже были. Теперь вот снег».

Было очень холодно, так что перед выездом мы надели термобелье. Было так здорово подниматься на холм за поселением, ехать мимо потухшего вулкана, и дорога была сказочной. Холод пробирал до костей, однако за утро мы проехали более пятидесяти километров уж очень хотелось побыстрее покинуть нагорье и спуститься в долину, где было теплее. Поскольку дороги стали немного получше, появилась возможность смотреть по сторонам, и у нас у всех просто дух захватывало, когда мы проезжали по перевалам меж громадных гор и через потрясающие ущелья. Мы остановились пообедать в Цецерлеге, в маленьком кафе, принадлежавшем двум англичанам. Мягко выражаясь, было довольно странно обнаружить посреди монгольской степи типично английское кафе — с английской музыкой, гамбургерами, круглосуточными завтраками и даже воскресным жарким. На выезде из города мы увидели огромный камень, лежавший на асфальте. Я увидел, что Чарли объехал его. Затем раздался грохот. На камень натолкнулся Клаудио.

— А все он виноват, — сказал Клаудио, указывая на Чарли.

— Это каким же, интересно, образом? — изумился я.

— Потому что надо было объехать камень, а он лишь проскользнул мимо него, вот я и не заметил.

— Клаудио, да он размером с луну, — возразил Чарли.

— Да, но ты проехал так близко от камня, что я его не увидел. И сдается мне, что ты сделал это нарочно. Знаю-знаю, чего ты добиваешься? Это первый нормальный асфальт в Монголии, и я радовался, что все прекрасно. Я смотрел по сторонам, любуясь пейзажем и сельской местностью.

— Ну и кто же тогда виноват, что ты засмотрелся? — вновь спросил я.

— Чарли, — ответил Клаудио без малейшей иронии. — Ведь он ехал передо мной, и я не увидел камень из-за него.

Чарли покатился со смеху:

— Как только я проехал мимо камня, я посмотрел в зеркало, потому что знал, что Клаудио врежется в него.

— Ага! Сам признался! — обрадовался Клаудио. — До этих пор я всегда доверял тебе. Всегда без колебаний следовал за тобой, а сегодня ты специально проехал рядом с этим камнем, чтобы я наверняка наткнулся на него.

— И небось ты точно так же задел своим кофром скалу на горе? — не выдержал я. — Тоже ехал прямо за Чарли?

— Нет, он уехал вперед, оставив меня позади, и мне было его не догнать.

Мы с Чарли разразились смехом.

— Ты видел Клаудио перед самым обедом? — обратился я к Чарли. — Ну, когда еще он опять ехал вплотную за тобой, а ты остановился? Ему пришлось уронить свой мотоцикл, чтобы он остановился. А потом он поднялся и посмотрел на тебя с укоризной, мол, «это ты виноват».

— Но… я ведь тогда ехал так медленно, — сказал Клаудио с негодованием. — Я ехал прямо на забор. Что же мне еще было делать?

Что верно, то верно. Красный Дьявол был тот еще фрукт, и Клаудио приходилось проявлять чудеса выдержки, чтобы ладить с ним. Сам удивляюсь, как ему это удавалось. Но теперь сломался задний тормоз — единственный тормоз, работавший на этом мотоцикле, — и погнулась выхлопная труба. К счастью, она была сделана из такого мягкого металла, что нам не составило особого труда ее выпрямить. Мы поехали дальше. Сначала регулярно ломался мотоцикл Клаудио, а потом я упал.

Я стал слишком самоуверенным и не особенно осторожничал, перепрыгивая через ямы и перелетая колдобины. Мы с Чарли ехали по двум сходящимся в отдалении колеям, и, стараясь обогнать его, я угодил во впадину.

И хоть я видел, что с другой стороны выбраться не смогу, все-таки самонадеянно подумал, что стоит попробовать. А в итоге навернулся. В начале путешествия моя гордость, несомненно, была бы уязвлена, но поскольку теперь уже падения стали делом привычным, на этот раз я лишь рассмеялся. Я не ушибся. Практически не пострадал и мотоцикл. Он, бедный, уже столько всего вытерпел, а последние две недели я вдобавок кормил его исключительно низкокачественным семьдесят шестым бензином, и все равно мой BMW жал что надо — чудо, а не машина. При падении разбился поворотник и треснула скоба для кофр, которую я стянул так же, как до этого Чарли, когда он чинил раму у Клаудио.

Примерно через десять минут на большой скорости упал и Клаудио. Он ехал через борозды и попытался избежать ямы с водой, однако угодил в нее колесом и слетел с мотоцикла. При падении он здорово ударился грудной клеткой — настолько болезненно, что потом даже не смог завести Красного Дьявола с ножного стартера.

— Как твои ребра, Клаудио? — спросил Чарли. — Не то чтобы я очень тревожусь…

— В порядке, — ответил Клаудио, однако по тому, как он стоял, мы видели, что ему очень больно.

Чарли отдал ему свой мотоцикл, а сам последние несколько километров до лагеря ехал на Красном Дьяволе. Внезапно грунтовка снова сменилась асфальтом. Вот и все! Больше ни ухабов, ни грязи, ни пыли. Асфальт до самого Улан-Батора, а после столицы до самой российской границы. Для Чарли это оказалось слишком. Он слез с Красного Дьявола и распластался на дороге.

— Аааах! — вздохнул он. — Ну до чего же чудесный асфальт! Посмотрите, какой он гладкий! А какой твердый и теплый!

— И это в Монголии… — вставил я.

— Ммммм-а! — Чарли поцеловал дорогу. — Ах, до чего же здорово!

— Чарли, — позвал я его, — поехали. Мы почти у цели, ну же!

— А где мы?

— Мы здесь. А лагерь — там. Давай, вперед!

— Я не прочь бы поваляться здесь полчасика. Просто понаслаждаться асфальтом.

— Увидимся там, — сказал я, указывая на юрты.

— Не понял! — притворно возмутился Чарли. — Мы проехали вместе через всю Монголию, и теперь он посылает меня на фиг. Знаешь что? Все, между нами все кончено. Да я видеть тебя не желаю!

А ведь в шутке Чарли была и доля истины. За семь с лишним недель путешествия мы друг другу здорово осточертели. Мы решили избавиться от палатки, которую делили с самого Казахстана, и обзавестись в Улан-Баторе одноместными. Мы поняли, что больше не можем выдерживать друг друга по двадцать четыре часа в сутки. Это уже слишком. Человеку нужно время от времени побыть одному, чтобы не чокнуться. Мы доехали до портового лагеря, где впервые за десять дней приняли душ. Мы были чуть живы: еще бы, совершить пробег почти триста двадцать километров до Хархорина, бывшего в древности столицей Чингисхана, откуда он правил империей, простиравшейся от Вены до Пекина.

На следующее утро Клаудио выглядел ужасно. Из-за боли в груди он даже не спал.

— Я не мог лечь, — сказал он. — Я сперва думал, что это просто ушиб, но как только попытался лечь, грудь пронзила адская боль. Наверное, я сломал ребро. Хотелось бы надеяться, что нет, ведь для меня это будет означать конец путешествия. — Тем не менее, Клаудио дотащился до Красного Дьявола и залез на него, чтобы проехать последние четыреста километров до Улан-Батора. Было очень холодно, в лицо бил ветер, и я очень устал уже в самом начале. После обеда началась длинная полоса прямого асфальта, засияло солнце. Глаза слипались, и мне приходилось орать на самого себя, чтобы не заснуть, но в конце концов мы добрались-таки до Улан-Батора. Подъехали к гостинице и встретили там Теда Саймона, поджидавшего нас в фойе. Да о таком мы и мечтать не могли.

Между прочим, частично именно из-за Теда, который за четыре с половиной года объехал мир на мотоцикле, описав затем свои приключения в «Путешествиях Юпитера», я и оказался сейчас в Монголии. Для меня он был в некотором роде героем, и меня вдохновила на кругосветку его книга.

— Если кто и виноват в том, что я ввязался в эту авантюру, — сказал я, — то только ты, Тед.

До чего же здорово было поболтать с ним на равных, сравнить дорожный опыт. Тед совершал путешествие совсем по-другому. Он отправился за свой счет, большую часть пути проделал в одиночку, и у него не имелось временных ограничений. А еще у него была совершенно другая философия. Тед говорил, что путешествие и состоит именно из таких задержек, и он был прав, но мы не могли позволить себе их слишком много, и поэтому беспокоились, что у знаменитого Саймона сложится неверное представление о нашем предприятии.

Но он был сама доброта. Теду было уже семьдесят три, а он недавно вернулся из такого же путешествия, совершив его во второй раз. Он ехал тем же самым маршрутом, но обнаружил, что со времени его первого кругосветного путешествия мир большей частью изменился, и в худшую сторону. Поскольку сам Тед в 1973 году отправился в путь в простой кожаной куртке, отороченной овчиной, и ехал на обычном «Triumph Tiger», мы считали, что он с презрением отнесется ко всему нашему оснащению — GPS-навигаторам, спутниковым телефонам и супернавороченным мотоциклам. Ан нет.

— Вы используете самые передовые достижения своего времени, — сказал он, — и правильно делаете.

Восстанавливая свои силы в Улан-Баторе, мы три дня провели в компании Теда, который веселил нас многочисленными байками из своих путешествий. BMW Клаудио починили, поэтому маленького Красного Дьявола отдали Теду, объявившему его «смертью на колесах» — однако Саймон бодро заявил, что наслаждался каждой минутой на нем, пока мы вместе ездили по городу и окрестностям. Он также принял участие в нашем главном предприятии во время остановки в Улан-Баторе — проекте ЮНИСЕФ по борьбе с беспризорностью.

Странным местом был этот город: этакое безобразное пятно посреди потрясающе красивого монгольского ландшафта, с мерзкой электростанцией близ центра, источавшей в воздух грязный дым и качавшей по городским улицам горячую воду в покрытых асбестом трубах. С тех пор, как в девяностые годы Монголия перестала быть союзником СССР и обрела независимость, количество беспризорников значительно выросло. Когда страна вступила в рыночную экономику, резко взлетела безработица, службы социального обеспечения пришли в упадок, а разрыв между богатыми и бедными увеличился. Пока относительно зажиточные граждане облачались в кашемир и прицепляли к поясу сотовые телефоны, посещая шикарные магазины и рестораны в центре города, внизу, под оживленными улицами в кроличьих норах отсеков теплопроводов, селились беспризорные дети, укрываясь там от холода (а зимы здесь суровые — температура достигает минус тридцати). Среди них попадались даже двухлетние малыши.

И вот однажды вечером представители ЮНИСЕФ повели нас на встречу с беспризорниками. На оживленной улице, полной магазинов, мы увидели группу из десяти мальчиков и через люк забрались в пыльный и душный колодец, который они назвали домом. Им понравилось наше внимание, и ребята с гордостью показали нам свою темную вонючую пещеру. Было очень мучительно видеть, что дети лет шести живут в подобных условиях. Скромностью и воспитанием беспризорники не отличались, однако вопреки всему они все еще оставались очень маленькими детьми. И такими непосредственными. У одного из мальчишек была татуировка, так что я показал им свою, и они все захотели потрогать ее, а самый младший гладил мою руку очень нежно. Я видел, как он тоскует по простой человеческой ласке. Он еще был таким маленьким, и мне так хотелось всех их обнять.

На следующий день мы отправились в государственный центр, предоставлявший беспризорникам кров и пищу — единственный на весь город с почти миллионным населением. В центре находилось около сорока детей, большинство из них совсем маленькие — была даже девочка двух лет, жившая на улице со своим четырехлетним братом. Персонал, при всем его усердии, явно выбивался из сил, и большинство детей были предоставлены самим себе. Условия, в которых проживали эти малыши, просто повергли меня в шок. На полу, опираясь головой о стену, лежала четырехлетняя девочка. Ножки ее были иссохшими и слабенькими, она вся тряслась. У меня просто сердце разрывалось при виде ее страданий — бедный, никому не нужный ребенок. Я провел с ней много времени: гладил по головке, играл с ней. А потом нам пришлось уйти. Я обнял всех, кого мог, попрощался и сел в машину.

В гостинице увиденное не давало мне покоя. Настало время обеда, но мне хотелось побыть одному. Я не мог даже ни с кем об этом поговорить. На следующий день мы планировали отправиться в Улан-Удэ. Так что же, эта крошка так и останется здесь, лежа на полу спальни? Она несомненно больна, но никто и не думает ее лечить. Я не понимал, почему девочка до сих пор не в больнице. Потом выяснил, что государственный центр не в состоянии оплачивать лечение. Все это так взволновало меня, ибо в мире найдется немного вещей страшнее, чем ребенок, у которого нет будущего. Я не мог забыть увиденное, у меня просто в голове не укладывалось, что дети — такие же маленькие, такие же уязвимые, как и моя крошка Эстер — оказались брошенными и вынуждены справляться со всем этим сами. А разве эта несчастная маленькая девочка не заслуживала лучшей доли? Сердце мое просто разрывалось, и я подумал, а может, именно она и была той самой загадочной женщиной, встреча с которой, как предсказала гадалка в Праге, окажется для меня очень важной. Боясь, что, если мы что-либо не предпримем, эта малышка просто умрет, мы узнали, сколько стоит курс лечения и оставили деньги центру. Но это была всего лишь капля в море. Сколько тут еще таких несчастных брошенных детей! В ЮНИСЕФ, как я узнал, не занимаются благотворительностью, их главная цель чтобы дети вообще не оказывались на улице — помогать им оставаться в семьях и общинах, убеждать не бросать школу и следить, чтобы они получали надлежащий медицинский уход. И я пообещал, что по возвращении домой буду посвящать ЮНИСЕФ столько времени и сил, сколько смогу. Путешествие должно было закончиться через шесть недель, но на сотрудничество с ЮНИСЕФ я настроился до конца своей жизни.

На следующий день мы отправились в Улан-Удэ, это уже в России, встретившись на границе с группой поддержки. Бросив разбитый пикап Расса, все они теперь ехали в одной машине — оборудование и багаж опасно громоздились на верхнем багажнике, да еще на прицепе. После пересечения контрольно-пропускных пунктов (на удивление, все прошло практически без осложнении), я испытывал смешанные чувства. Монголия выжала из меня все соки — как в физическом, так и в моральном отношении. Я все еще никак не мог забыть тех беспризорников из Улан-Батора. Езда через Монголию отняла очень много сил, но зато я получил все, что и искал в путешествии — пастушеский рай. населенный искренними простодушными людьми, приглашавшими меня к себе в дом как странника, а не потому, что я был Оби-Ваном Кеноби на мотоцикле. А невероятные трудности тех первых нескольких дней преподали нам ценный урок: если бы мы тогда сбежали в Россию, то не увидели бы самой прекрасной части Монголии. Пейзажи тут словно бы сошли со страниц журнала «National Geographic». Красота такая, что просто дух захватывало — смотри, размышляй. Этот удивительный край, большинство жителей которого до сих пор передвигаются на лошадях и носят национальную одежду, не затерялся во времени, но пребывает вне его. Большая часть сельского населения все еще живет в юртах, но при этом пользуется такими достижениями цивилизации, как солнечные панели и спутниковые антенны. Все молодые люди, которых мы встречали, были довольны своей судьбой: им нравилось ездить верхом и пасти овец и коз; девушки же мечтали отправиться в Улан-Батор и поступить в институт. И до чего же здорово было свободно ходить по рынкам неузнаваемым. Инкогнито. Вообще-то я мечтал, что так будет еще в Казахстане, однако местные полиция и пресса положили конец моим надеждам. Монголия же невероятно далека от западной культуры. Она оказалась удивительно неиспорченной и нетронутой, и здесь я ощущал себя по-настоящему свободным. А еще я по праву гордился, что мы с Чарли и Клаудио смогли преодолеть все трудности.


Чарли: Хотя расстояние было довольно приличным, мы все-таки решили добраться от границы до Улан-Удэ, не вставая лагерем на ночь. Мы пообедали в кафе, в котором к восторгу Юэна и моему величайшему удивлению торговали баночками «Айрн-Брю» шотландского производства, и двинулись дальше, приехав в Улан-Удэ уже поздно вечером. Нам очень хотелось завалиться спать, однако пришлось дожидаться прибытия группы поддержки. На следующий день мы осматривали город.

После безмятежности Монголии он казался особенно оживленным. Из громкоговорителей, установленных на пыльных людных площадях, где все потягивали из пластиковых стаканчиков темное пиво, лилась музыка, прерываемая рекламой. По улицам сновали трамваи и троллейбусы, с лотков торговали дешевыми солнечными очками. В центре города располагалась стандартная главная площадь советской эпохи: административные здания и бюст Ленина (нам сказали, что это самый большой его бюст в России).

— Давайте разделим следующий этап пути на несколько частей, — сказал Юэн, когда мы гуляли по улицам. — А то у меня просто в голове не укладывается, что мы должны доехать отсюда до Магадана.

Мы стояли перед выбором. От разных собеседников мы получали самые противоречивые сведения относительно дороги от Читы до Тынды, что в тысяче километров к северу от нее. Чего мы только не наслушались, этой дороги вообще не существует; это разбитая грунтовка; ее недавно отремонтировали и привели в порядок; там в разгаре строительство; ее давным-давно заасфальтировали. На карте эта загадочная дорога была отмечена пунктирной линией, но что это означало, мы не знали. Поэтому мы могли либо довериться судьбе, либо же, как и все путешествующие вокруг света мотоциклисты, следовавшие ранее подобным маршрутом, добраться поездом.

— Не думаю, что садиться в поезд будет правильно, — заявил Юэн. — Сможем ли мы потом утверждать, что объехали вокруг света на мотоциклах, если проедем на поезде целую тысячу километров?

— Вот будет ужас, если мы сядем на поезд, а потом выглянем из окна и увидим бегущую мимо нас прекрасную асфальтированную дорогу, — высказался и я. — Во будет облом.

— Вообще-то никаких строгих правил для путешественников нет, — продолжал Юэн. — Мы можем поступить, как нам нравится. Но лично мне не хочется потом всю оставшуюся жизнь раскаиваться в том, что мы по ехали поездом. С другой стороны, я не хочу и впустую потерять восемь недель, пытаясь добраться из Читы до Тынды, если выяснится, что дороги нет.

Дэвид и вовсе высказался очень пессимистично:

— Знаете, ребята, кого я ни спрошу, все заявляют, что мы сошли с ума, раз собираемся ехать дальше. По их словам, дороги там вообще исчезли, а из-за суровой зимы реки сильно разлились, и проехать нам не удастся.

Дэвиду и так хватало проблем. Ему нужно было купить машину на замену разбитому Зверю Расса. Его «Mitsubishi Shogun» был оснащен шноркелем, позволявшим ездить по воде глубиной около метра, однако уровень воды в местных реках был вдвое выше.

Пока мы пребывали в сомнениях относительно дальнейшего маршрута, а Дэвид искал новую машину, Клаудио побрился наголо — потянуло парня на экзотику, — а Юэн познакомился с последователем шаманизма, который предложил организовать встречу с шаманкой: дескать, пусть благословит нас, чтобы остававшаяся часть путешествия прошла успешно. На следующий день мы, оставив группу поддержки в Улан-Удэ, отправились к Байкалу, старейшему пресноводному озеру на планете. Ему уже более двадцати миллионов лет, и оно содержит пятую часть запасов пресной воды Земли. Проезжая мимо симпатичных деревенек и разглядывая огромные стада коров, бродивших вдоль дорог, мы предвкушали встречу с озером, которое, как нам сказали, было самым живописным на Земле.

Однако нас ждало сильное разочарование. Мы подъехали к дельте реки, впадавшей в Байкал. Местность оказалась плоской, болотистой и совершенно заурядной, не имеющей ничего общего с обещанной красотой — прозрачное озеро в обрамлении гор. Затем появилась шаманка в сопровождении переводчика, оказавшегося журналистом с местной телестанции. Не совсем то, чего мы хотели. Шаманка была низенькая, толстая, темноволосая, с вечно недовольным выражением лица, словом, из тех женщин, которым все вечно не так, и это не так. Под ее хмурым взором мы воздвигли на байкальском илистом берегу маленький алтарь, натаскали кучу хвороста и развели костер. Затем началась сама церемония. Она состояла из ударов в бубен, песнопений и сжигания веток, причем эта колдунья постоянно совершенно ни за что ни про что наезжала на нас с Юэном. Мне это надоело, и я извинился, заявив, что замерз и хочу надеть свитер. Останься я там еще хоть на полминуты, точно оторвал бы ей голову, будь она хоть трижды шаманкой.

Мы переночевали в заброшенной избушке на берегу, а затем отправились в Читу. Остановившись на обед, мы поговорили с водителем грузовика, который посоветовал нам от Читы до Тынды добираться поездом. По его словам, Дорогу Костей мы сможем преодолеть за шесть дней.

Чуть позже, на заправочной станции, мы познакомились с супружеской парой, ехавшей на машине из Владивостока в Москву. Они рассказали, что значительная часть дороги от Читы до Тынды в ужасном состоянии. Мы знали, что гравий нам вполне по силам — в Монголии было намного хуже, — однако, после последнего перед Магаданом техосмотра мотоциклов, беспокоились, что, если придется ехать около тысячи километров по гравию или чему похуже, потеряем много времени и к тому же вдобавок угробим мотоциклы.

— Это, конечно, не Транссибирская магистраль, — сказал Юэн, — но поскольку уж мы в Сибири, то, может, надо воспользоваться возможностью совершить железнодорожную поездку. Между прочим, все мотоциклисты, о которых мы читали, поступали именно так.

— Для того, чтобы ехать на поезде, нужна уважительная причина, — ответил я.

— А, по-твоему, это не уважительная причина, если иначе туда просто не добраться? Лично я просто жду не дождусь, когда мы сядем в поезд. Эх, завалюсь на полку и буду балдеть целый день.

Итак, решение было принято. Если у нас появится возможность сесть на поезд, мы так и сделаем. В противном случае мы без особой охоты поедем по протяженной грунтовке. В тот же день, несколько позже, произошли события, которые окончательно склонили чашу весов в пользу поезда. Мы несколько часов ехали по неимоверной жаре, и все трое боролись со сном. Заметив заправочную станцию, я решил, что мы сможем попить там кофе и минералки. Я снизил скорость и, совершая правый поворот, услышал позади ужасающий грохот. Обернувшись, я увидел, что Юэн отчаянно пытается удержать мотоцикл, а Клаудио валяется на дороге. Его мотоцикл лежал на боку, а сам он был перепачкан дорожным гудроном, расплавившимся от жары.

— Что за фигня происходит? — завопил Юэн. Как и я, он боролся со сном. Перед глазами у него все плыло, и он кричал, чтобы не дать себе заснуть.

— Ты в порядке? Эй? — спросил Юэн у Клаудио. — Что произошло?

— Я заснул, — ответил тот.

Это был ценный урок. Нас до сих пор качало от изнеможения после перехода по Монголии. Пожалуй, поезд будет более безопасным вариантом, нежели тысяча миль на мотоцикле по пыльной грунтовке. Мы поехали дальше, остановившись вечером на берегу маленькой речушки, на живописной полянке, окаймленной соснами. Поставив палатку, я разделся и прыгнул в воду, чтобы помыться.

— Вот настолько холодно, — сообщил я, разведя пальцы сантиметров на десять. — Это если сравнивать с той рекой на Алтае, где было холодно примерно так, добавил я, сократив расстояние между пальцами до двух сантиметров.

К полудню следующего дня, проехав триста двадцать километров по сосновым лесам, мы стояли перед впечатляющим фасадом в стиле модерн читинского вокзала. Юэн и Клаудио отправились за билетами, а я, обливаясь потом от жары, ожидал в сторонке в окружении толпы алкашей и наркоманов, задававших вопросы по-русски.

— Сколько литров жрет?

— И какая у него скорость?

— Скока литров, ты сказал?

— Какая скорость, я не врубился?

— Какая мощность у двигателя?

— Скока литров?

— Чо, правда так быстро?

— А сам-то ты откудова?

— Куда едешь?

— Чо тут делаешь-то?

Тщетно пытаясь объяснить вонючей толпе, что я недостаточно владею русским, чтобы отвечать на их вопросы, я заметил парня, пытавшегося привлечь мое внимание. Он был высокий и совсем молодой, с модной стрижкой. Рядом с ним стояла весьма миловидная подружка.

— Какие-то проблемы? — спросил он. — Я изучаю английский в колледже.

— Слушай, ты вовремя подошел, — ответил я. — Но проблемы не у меня. Иди в кассу, там увидишь парня с лысой башкой и еще одного, в футболке и штанах как у меня, они пытаются купить билет. Помоги им, сделай доброе дело.

Он ушел, оставив меня в обществе алкашей на очень, ну просто очень долгое время.


Юэн: Мы с Клаудио стояли в очереди в зале вокзала и ломали голову — ну как с нашим знанием русского выяснить, можно ли провезти три мотоцикла на поезде до Тынды. И тут вдруг этот парнишка хлопнул меня по плечу:

— Вы Юэн? Ваш друг сказал, вам нужен переводчик.

Паренек оказался просто сокровищем. Нет ничего хуже твердолобых российских чиновников, а железная дорога в этом отношении — ну просто апофеоз. Пока нас гоняли по кругу — из пассажирской кассы в грузовую, оттуда в отделение грузоперевозок, затем к начальнику станции и, наконец, обратно, парень терпеливо переводил и объяснял, что нам нужно делать. В каждой конторе мы неизменно слышали одну и ту же песню: «Нет, это невозможно». Мотоциклы слишком тяжелые — бензин относится к горючим материалам — до Тынды нет поездов — до Тынды есть пассажирский поезд, но мотоциклы придется отправить на другом поезде, через Сковородино, а там их перегрузят на другой состав — и так далее. Никто не хотел нам помочь.

К концу дня мы практически оставили надежду и готовы были смириться с тем, чтобы отправиться в Тынду по гравийной дороге. И вот, когда мы вышли из очередной конторы, к нам подошел один тип из отдела грузоперевозок.

— Все это пустая брехня, — сказал он. — До Тынды добраться можно, но вам придется ехать вместе с мотоциклами в грузовом вагоне. Если согласны, приходите завтра, и я все улажу.

Хорошенько выспавшись ночью, мы рано утром уже были на вокзале. После долгих переговоров вроде бы наконец поладили — но только, предупредили нас, грузчикам платить вперед, и чтобы никто не увидел, как мы ставим мотоциклы в вагон. Дело принимало все более сомнительный характер, и я начал задаваться вопросом, а не лучше ли нам все-таки поехать по грунтовке. Однако грузчик, который все затеял, уверял, что беспокоиться оснований нет. Начались перешептывания. Несколько раз мы слышали слово «ничего» — «no problem» по-русски, — и затем переводчик сказал:

— Это обойдется в шесть тысяч рублей. — Мы решили, что сумма вполне подъемная. Около трехсот двадцати долларов за сутки езды в поезде — три человека плюс три мотоцикла — пожалуй, даже дешево.

— Ждите там, пока мы вас не позовем, — велел грузчик. — Мотоциклы ставьте быстренько, и чтоб никто не заметил.

Мы ждали час, потом другой. Поезд не отправился ни в 10.30, ни в 11.30. К середине дня мы уже потеряли всякую надежду. Но грузчик вдруг вернулся:

— Пошли. Ведите себя тихо, не шумите и вообще старайтесь не привлекать внимания. — Ничего себе задачка для трех громоздких BMW с тремя мотоциклистами в яркой экипировке — пробраться по главной платформе в хвост поезда незаметно. Однако все прошло гладко, нас никто не остановил, и мы подошли к поджидавшим нас шестерым грузчикам у грузового вагона, пол которого находился значительно выше платформы. В мгновение ока они поставили мотоциклы на металлическую тележку, подкатили ее вплотную к вагону, схватили мотоциклы и подняли их в вагон.

— Эй, — заорал один из рабочих, когда мы залезали в вагон, — а где деньги?

Юэн протянул ему толстую пачку российских рублей. Двери с шумом закрылись. Мы оказались в кромешной темноте.

11. Никогда еще грязные волосы не выглядели столь хорошо: от Читы до Магадана


Земля: долгий путь вокруг

Чарли: — Не могу поверить, что нам это удалось! — прокричал Юэн в темноте. — Фантастика!

Поезд дернулся, затем снова замер. Он готовился к отправлению, мы сели как раз вовремя.

— Блин, ну и где мы? — спросил я. В вагоне было жарко, я уже изнывал в толстом свитере. — Мы хоть туда сели? Эти придурки в курсе, что нам нужно в Тынду, а не куда-нибудь во Владивосток?

Раздались остервенелые удары по двери. «Вот, блин, — подумал я, — нас обнаружили. А может, мы и впрямь не на тот поезд сели, и нам нужно срочно вылезать». Дверь с грохотом открылась. Это был Клаудио. Грузчики закрыли вагон, а его не впустили. Впервые в жизни я увидел, что наш оператор — пускай даже немного — запаниковал, что его забудут. Он залез в вагон, и дверь в нашу душегубку вновь закрылась. Наши глаза медленно привыкали к темноте. Мотоциклы стояли в углу, там виднелось еще несколько ящиков и коробок, в остальном же вагон был пуст. Единственным источником света была узкая щель в углу под потолком. Я забрался туда и дернул затворку — света стало вполне достаточно, чтобы можно было ходить по вагону, ни на что не натыкаясь. Первым делом мы привязали мотоциклы к стенкам. Пока мы этим занимались, объявился какой-то железнодорожник и потребовал денег.

— Мы уже заплатили вашему другу, — пытался объяснить я, но не тут-то было. И тут до нас дошло, что это был лишь первый взнос — только за то, чтобы посадить нас на поезд. Теперь нужно было заплатить этому железнодорожнику — который, как вскоре мы выяснили, был охранником, — чтобы остаться в его вагоне. Я спросил его, сколько он хочет.

— Четыре тысячи? — возмутился я. — Двух тысяч вполне хватит!

Железнодорожник торговался за каждую копейку, в конце концов согласился на три тысячи с небольшим и затем показал нам вагон. Там имелось маленькое купе с двумя полками, где он ел и спал, и грязный, вонючий туалет, расположенный рядом с кухней. День только начинался, и солнце с самого рассвета немилосердно жгло стальные стены вагона. Снаружи было градусов тридцать, а внутри явно перевалило за сорок. Когда поезд тронулся, железнодорожник дернул две боковые двери, ведшие в его помещение. Двери открывались внутрь вагона, образуя нечто вроде крылечка, где можно было сидеть, наслаждаясь ветерком и покуривая, и смотреть, как мимо пролетает мир. Это была просто сказка.

Примерно через полчаса после отъезда из Читы появились еще четверо. Это были узбеки. Как и мы, они ехали зайцами и где-то прятались, пока поезд стоял на станции. Охранник, несомненно, получал неплохую прибавку к зарплате. Сперва мы ему заплатили, а потом и наши новые попутчики. Поезд, ведомый неуклюжим темно-синим электровозом с красной звездой спереди, состоял из четырнадцати вагонов. На каждые два вагона полагался охранник, и я уверен, что ни один из этих ребят не упускал возможности подзаработать. Перед остановками на крупных станциях охранники пробегали по поезду и отводили нас и остальных безбилетников внутрь вагонов, чтобы мы не попадались на глаза персоналу станции, совершавшему обход поезда. Уяснив через какое-то время правила, перед станциями мы уже сами отходили от дверей. Не то чтобы нас волновало, как бы охранник не попался — просто не хотелось, чтобы нас высадили с поезда.

Ехать по ровным рельсам со скоростью семьдесят километров в час, слушать плеер и смотреть на проплывающие мимо сосновые леса да станции, ну что может быть лучше. Я сидел в тамбуре голый по пояс, в грязных чумазых джинсах, просто предаваясь размышлениям, и все мои тревоги вроде того, что мы выбились из графика, потихоньку исчезали под стук колес. Ведь мы все-таки одолели Монголию и сумели пробраться на поезд, то есть справились со всеми проблемами, с которыми столкнулись — и, скорее всего, так будет и впредь. Даже когда мы застряли посреди монгольской пустыни со сломанным мотоциклом Клаудио, и тогда подвернулись местные жители и помогли его починить — так что никаких оснований для пессимизма не было.

Наши узбекские приятели оказались отличными ребятами. Мы болтали с ними, насколько это было возможно при нашем знании языков, и играли в карты. Вечером узбеки приготовили просто фантастический борщ и пригласили нас поужинать. В ответ мы поделились с ними своими последними ирисками, которые им очень понравились. На одной из станций мы высунулись из вагона и увидели какого-то охранника, возвращавшегося вдоль поезда со стаканчиком мороженого — завернутым в фольгу и с крышечкой. Все так же изнывая от жары, мы крикнули ему, чтобы он принес и нам. Я дал ему пятьдесят рублей, и он принес десятка два рожков. Наши попутчики и охранник отказались, поэтому Юэн, Клаудио и я съели все мороженое. Самое то в удушающей жаре поезда.

Вечером мы долго играли в покер, пока вагон не остыл достаточно, чтобы можно было лечь спать рядом с мотоциклами. Я вырубился сразу же, однако трижды просыпался, каждый раз будучи уверен, что мой мотоцикл вот-вот рухнет на меня. Я привязал его крепко, как только мог, теми ремнями, что у нас были, и, кроме того, запихал под кофры сумки, чтобы он не раздавил меня, если упадет. Но даже с такими мерами предосторожности спал я урывками, постоянно беспокоясь, что мой мотоцикл прикончит меня во сне — ведь он весил добрую треть тонны.

Через двадцать три часа после посадки на поезд дверь вагона распахнулась, и мы оказались в Сковородино. Пол вагона был высоко над платформой, как и в Чите, однако на этот раз оказать нам помощь было некому. Узбеки помогли бы, однако они опасались показаться на станции. Стоянка длилась всего минут десять, поэтому нам пришлось поторопиться. Я нашел в вагоне доску и притащил ее к двери, однако она была слишком тонкая, чтобы выдержать вес мотоцикла. Юэн и Клаудио выпрыгнули наружу и побежали к куче мусора. Они принесли другую доску, но эта оказалась короткой. Время было на исходе. Ударившись в панику, я решил рискнуть и спустить мотоциклы по ней — все равно больше ничего нет.

— А, была не была! — крикнул я. Может, доска и не была достаточно длинной, но она была вполне широкой. — Бросайте ее сюда!

Юэн и Клаудио прислонили доску к вагону. Она встала под углом круче сорока пяти градусов, но должно было сработать. Выбора не было. При помощи узбеков я подкатил свой мотоцикл к двери и вытолкнул его переднее колесо из вагона. Узбеки подняли заднюю часть, и я схватился за руль, чтобы спустить мотоцикл по доске. Гидравлический тормоз при выключенном двигателе практически не действовал. Покачиваясь, я стоял рядом с мотоциклом, сжимая тормоза изо всех сил, чтобы они хоть как-то работали, и наконец решился медленно скатить его по шершавой доске. Это было весьма рискованно, но мне все-таки удалось спустить свой мотоцикл, не потеряв управления. Потом я так же спустил мотоцикл Клаудио, а затем Юэна. У нас получилось! Мы сделали то, что считали невозможным. Какая удача добраться из Читы до Тынды, не повредив при этом мотоциклы! Правда, где-то в глубине души я чувствовал себя немного виноватым, что мы не поехали из Читы своим ходом, однако сожаление по этому поводу затмевалось возбуждением от поездки на поезде. И победа была тем слаще, что мы впервые не только уложились в график, но еще и были в плюсе — на целых четыре дня.

Сковородино оказалось полнейшей дырой. Кроме станции там практически ничего и не было. Трудно было понять, чем местные вообще зарабатывают себе на жизнь. Мы закупили воды и провизии и тут же уехали. Рацион наш стал весьма скудным — лишь пакеты быстрого приготовления да лапша в стаканчиках, — но меня это уже не волновало. Весь на нервах в преддверии Дороги Костей, я почти лишился аппетита и сильно похудел.

Дорога на Тынду представляла собой последовательность весьма продолжительных и очень пыльных прямолинейных участков. К тому времени мы были уже опытными ездоками по гравию, вполне способными передвигаться со скоростью восемьдесят-девяносто, а то и сто сорок — сто семьдесят километров в час. Однако все осложнялось огромным количеством пыли — особенно на участке к северу от Сковородино, наводненном грузовиками, — такой густой, что иной раз мы просто не могли разглядеть машины. Первым признаком появления впереди грузовика было огромное облако пыли — самой машины видно не было, но было понятно, что она там едет. По мере приближения клубящаяся туча становилась все плотнее, пока не наставал момент, когда нужно было решать, либо поехать-таки через пыль, либо снизить скорость, чтобы пристроиться за грузовиком.

Самым разумным было медленно курсировать на безопасной дистанции за грузовиками, передвигавшимися со скоростью около шестидесяти километров в час. Однако, вопреки нашим благим намерениям, мы с Юэном все так же были одержимы соблюдением графика, поэтому выбирали быструю ездку сквозь облако пыли, даже не зная, как близко от машины мы находимся. Правда, потом пыль несколько редела, и можно было разглядеть зад грузовика. Затем приходилось выбирать подходящий момент, чтобы въехать в плотную пыль, поднимаемую передними колесами. Поскольку не представлялось возможным разглядеть, движется ли навстречу какой-либо транспорт по другой стороне дороги, нам только и оставалось, что проезжать вслепую. Когда мы достигали задних колес грузовика, пыль редела, и можно было осмотреть дорогу впереди. И зачастую внезапно появлялся двадцатитонный синий колосс. Встречный грузовик! Обычно в таких случаях оставалось время, чтобы вдарить по тормозам и пристроиться за грузовиком, который мы только что обогнали, но всегда существовал риск, что к моменту обнаружения встречного транспорта будет уже слишком поздно. А чтобы пристроиться назад за машиной, которую мы обогнали, приходилось выезжать из колеи утрамбованного гравия на встречке, переваливать через бугор глубокого рыхлого гравия посередине дороги и находить утрамбованную колею на своей стороне — и все это, не видя поверхности грунтовки, стараясь не потерять управление мотоциклом. А затем, когда два грузовика проходили мимо друг друга, мы оказывались в следующей туче плотной пыли. Полнейшая потеря видимости. Несомненно, за все путешествие мы не подвергались большей опасности. Дело осложнялось еще и тем, что из-за пыли было невозможно разглядеть участки рыхлого гравия, в которых в мгновение можно было зарыться — тут уж заносит моментально. Однако постепенно я вошел во вкус и в ожидании очередной порции адреналина уже начинал предвкушать следующее облако пыли.

Мы проехали через Тынду и решили разбить лагерь. День клонился к вечеру, и мы проголодались — единственной нашей едой за последние сорок восемь часов был борщ в поезде. Однако остановиться было негде.

С обеих сторон дороги тянулись гравийные карьеры. Мы продолжали ехать, а подходящее место для лагеря так и не попадалось, и уже почти совсем стемнело, когда мы съехали с дороги и пересекли русло реки. Я увидел, что Юэн позади меня застрял в глубоком песке. Заднее колесо вращалось с бешеной скоростью, все более закапываясь в песок. Мы с Клаудио слезли с мотоциклов и помогли Юэну выбраться. Затем отступили и посмотрели на его мотоцикл: кофры перекосились, а заднее колесо как будто тоже стояло неровно.

— С моим мотоциклом что-то не так, — раздраженно сказал Юэн. Я видел, что он сердится на себя из-за того, что увяз в песке, и уже вновь впадает в дурное настроение. — Ох, блин, — выдохнул он, — багажная рама треснула точно так же, как тогда у Клаудио.

Осмотрев свой мотоцикл, я заметил, что и он выглядел перекошенным.

— Кажется, мой накрылся тоже, — сказал я.

Мы обследовали мотоциклы. У меня сбоку была трещина, у Юэна — трещина слева и разлом справа.

— О боже, — это был Клаудио. — Юэн, посмотри под сиденье. — Один из двух главных стержней, поддерживающих всю заднюю часть мотоцикла, треснул. Вот беда. У BMW решетчатая рама, так что он сразу же не развалился бы, однако с поврежденным широким несущим стержнем Юэну скоро не на чем будет сидеть.

— Мы слишком много всего везем… — произнес я.

— …Ага, и вот последняя соломинка-то хребет верблюду и переломила, — отозвался Юэн.

— Ничего не поделаешь, — решил я, — придется возвращаться в Тынду.

— Эй, не гони! — возразил Юэн. — Я только подумал, что нам будет чем заняться в Якутске, а ты говоришь, что надо возвращаться в Тынду.

— Если мы вернемся, то уже километров через тридцать пойдет асфальт. А если поедем до следующего города, то наверняка всю дорогу будет гравий. Да еще не известно, найдем ли мы там приличный автосервис.

Мы сняли кофры с мотоцикла Юэна и залатали поломки уже привычным способом. Следующим утром мы по частям перенесли его багаж на дорогу — пятнадцать минут ходу. Я просто не мог поверить, какую тяжесть волок бедный BMW.

— С ума сойти! — воскликнул Юэн. — Нам нужно избавиться от этого груза.

Действительно, глупо. Мы тащили кучу вещей, которыми так и не воспользовались. У нас было два полных набора инструментов, содержавших все размеры ключей и гаек, два водяных насоса, два складных контейнера — вообще практически все в двойном экземпляре. Для экономии веса мы обзавелись дорогим набором титановых ножей — и при этом тащили термос, которым не пользовались, совершенно ненужную мыльницу да еще держатель для рулона туалетной бумаги — что было, откровенно говоря, совсем уж смешно. У нас даже было четыре кастрюли. Своей одержимостью к вещам Юэн превзошел нас всех. Я порывался избавиться кое от чего и раньше, но этот скряга ни с чем не желал расстаться. Теперь весь этот хлам оказался роскошью, которую мы не могли себе позволить.

Выложив в ряд топ-боксы и кофры, мы уселись на обочине, надеясь, что кто-нибудь остановится и поможет нам. Остановился большой самосвал, однако мы не смогли объяснить водителю, что от него требуется. Появилась красная «Лада», в которой был только водитель.

— Отлично, — сказал Юэн, махая ему рукой. Машина проехала мимо. — Ублюдок! — бросил он ей вслед.

Наконец остановился самосвал с прицепом, и из него вылез небритый злой водитель в клетчатой рубашке и с сигарой в зубах. Мы объяснили, что случилось. Он кивнул и указал на кузов. Мы покидали туда свой багаж, сели на мотоциклы и покатили за самосвалом в Тынду, где голый по пояс сварщик и его молчаливый помощник корпели над мотоциклами три часа, скрепляя поломанные секции рам. Парень оказался гением сварочного аппарата и сделал свою работу прекрасно, вдобавок приварив к самым слабым узлам рам уголки. Затем мы нашли гостиницу и выбросили кучу вещей, оставив лишь самое необходимое, в результате чего наш багаж полегчал на сорок килограммов.

Больше всего нам понравился в Тынде бар рядом со сварочной мастерской. Он назывался «Дизель» — место, скажу я вам, ну просто потрясающее. Удивительнее всего, что он притаился в самом обыкновенном на вид грязном, полузаброшенном городке на востоке России. Это сущий рай для автолюбителей: к стене приделали какой-то старый русский мотоцикл и запчасти к автомобилям, стены из камня и кирпича, двери — алюминиевые, а к стоике из черного гранита ведет пожарная лестница. А музыка до чего клевая! Мы просидели там весь вечер — выпивали, болтали, танцевали, словом, впервые за долгое время как следует отвели душу. Следующим вечером, когда нас нагнала группа поддержки, мы повели туда Джима и Сергея. И снова просидели там до ночи. Джим выпил с Сергеем столько водки, что ему стало не на шутку плохо, а вернувшись в свой номер, выдрал с мясом раковину в ванной.

Мы оставили группу поддержки страдать от похмелья в Тынде, а сами продолжили гонки с препятствиями на север в Якутск. На замену Зверю Дэвид купил русский внедорожник — квадратный и довольно уродливый. Однако его грубая практичность все-таки была не лишена некоторого очарования, и по бездорожью машина скакала резво, что горный козел. Однако самым лучшим в ней, по мнению Юэна, был номерной знак.

— Вы видели это? — сказал он. — Только гляньте: регистрационный номер 955 ВО. А под номером 955 Стив Маккуин принимал участие в гонках по бездорожью. Просто сверхъестественное совпадение, учитывая, что мы объезжаем по бездорожью вокруг света, а он мой кумир.

У нас ушло три дня на то, чтобы преодолеть тысячу триста километров от Тынды до Якутска по пыльным дорогам, заполоненным грузовым транспортом. День ото дня наша кожа становилась все темнее. Поначалу я думал, что приобретаю здоровый загар, но это оказался всего лишь толстенный слой въевшейся грязи. Мои руки были просто черными, лицо покрывал чуть ли не двухсантиметровый налет пыли, а молнии на наших куртках постоянно заедало, ибо туда набилось всякое дерьмо. Чтобы не ехать постоянно в клубах пыли, которую поднимали наши мотоциклы, мы растянулись по дороге с промежутками где-то метров в восемьсот. Я шел замыкающим, Юэн впереди, а Клаудио посередине, когда впервые за все время проколол шину. Я съехал на обочину, ожидая, что Клаудио и Юэн развернутся и помогут мне. Как бы не так! Когда поднятая ими пыль улеглась, я тщетно вглядывался вдаль — дорога впереди была совершенно пуста. Друзья исчезли из виду, так что мне пришлось ждать. Через десять минут я возмутился. Это было уже не смешно. Через двадцать минут я уже чуть не плакал. Когда же эти придурки наконец заметят, что меня нет. Через сорок пять минут вдали появился Юэн.

— Блин, это Клаудио во всем виноват! — выпалил он, едва подъехав. — Пока я не остановился, чтобы попить воды и не подтянулся Клаудио, я и не знал, что тебя нет. Пыль за ним осела, а Чарли нет.

Юэн по-настоящему разозлился на Клаудио, который должен был следить за мной в зеркало.

— Я его спрашиваю: где Чарли? А он: не знаю. Видите ли, этот придурок за целых сорок минут ни разу не удосужился взглянуть в зеркало. Я подумал, что ты, может, остановился, чтобы в кусты сходить, так что мы чуток подождали. Потом я решил немного проехать назад и посмотреть. И ехал почти полчаса, километров тридцать, пока не нашел тебя. — Я из последних сил сдерживался. Ну и ну! Попади я в аварию, так провалялся бы на обочине дороги почти час, ожидая помощи.

Затем показался Клаудио. Он очень медленно слез с мотоцикла, снял шлем и начал доставать камеру.

— У кого-нибудь есть пожрать? — спросил он.

— Клаудио! Ты, блин, все-таки вытаскивай свою башку из жопы почаще! — набросился на него Юэн. — Ты понимаешь, что бы произошло, если бы Чарли упал и серьезно навернулся? А тебя это, похоже, даже не беспокоит.

Клаудио ничего не ответил.

— Ну и типчик! — не успокаивался Юэн. — Ему лишь бы пожрать!

— Это все, что его волнует, — отозвался я. — Мы едем вокруг света, а Клаудио думает только о том, как бы набить брюхо.

— Не понравилась мне овсянка сегодня, — гнул свое Клаудио. — Жуткая гадость. На вкус, как стиральный порошок. Ужасно. Полное говно.

— Гурман, блин, выискался, — возмутился я. — Может, тебя еще в ресторан сводить? Только и жрет, вон — даже растолстел. Ты разве не знаешь, Клаудио, что много есть, особенно на ночь, вредно?

Клаудио посмотрел на меня, силясь понять, дразню ли я его или действительно сержусь.

— И никакого уважения к повару. Прошлым вечером, когда я готовил, — продолжал я, — Клаудио подошел и спросил: «Можно взять воду?» А потом отошел в сторону и побрился прямо в наш котелок, оставив в нем всю свою щетину. Вот же блин. Мало того, что прожорливый, как не знаю кто, так еще и бреется прямо в котелок. Тьфу!

Клаудио и раньше приходилось выступать в роли козла отпущения. Теперь ему досталось по-настоящему. Вообще-то это было несправедливо.

— Я тут наехал на тебя, когда вернулся и обнаружил Чарли с проколотой шиной, — сказал чуть позже Юэн. — Ты уж не обижайся… Я все свалил на тебя.

— Я уже к этому привык, — ответил Клаудио и занялся поисками шоколадки.

В ходе продолжительного путешествия до Якутска у нас была масса возможностей порасспрашивать водителей грузовиков о так называемой Дороге Костей от Якутска до Магадана. И опять информация оказалась самой противоречивой: попробуй разбери — то ли по этой дороге вообще проехать нельзя, то ли она сущий пустяк.

— Хватит уже спрашивать каждого встречного-поперечного, — сказал наконец Юэн. — И так уже чего только не наслушались. А нам все равно придется там ехать, так что неважно, что нам скажут. В конце концов, мало кому доводилось ездить по Дороге Костей на мотоцикле. Так что никто по-настоящему и не знает.

Впрочем, мы выяснили, что один участок на этой дороге особенно опасен, и, скорее всего, сейчас он будет хуже, чем в любое другое время года. Те водители, что проезжали по всей трассе, делали это зимой, по льду замерзших рек. Мы же попадем как раз в паводок, когда реки наполняет талая вода с гор.

Как раз на последнем участке перед Якутском нам пришлось сесть на паром. По извилистой дороге мы подъехали к берегу реки, где уже стояли в ожидании колонна грузовиков и две легковушки. Из-за изгиба реки показалась толкаемая небольшим буксиром баржа с тремя дизельными автоцистернами, покачиваясь, приблизилась к нам и врезалась в берег. Цистерны съехали, и на берег спрыгнул капитан парома. Его тут же окружили водители: все громко орали и отчаянно жестикулировали, стараясь выбить себе место на пароме. Некоторые из них ожидали переправы уже два-три дня. Нам же троим в итоге удалось протиснуться на паром и пристроиться между грузовиками.

После короткой переправы мы въехали в Якутск — уродливый промышленный серый город. Там полным-полно неосторожных и пьяных водителей, один из которых чуть не сбил Юэна. Едва ли не полгода Якутск покрыт снегом и льдом, в январе средняя температура здесь минус сорок три градуса по Цельсию, а дома из-за вечной мерзлоты приходится строить на сваях, так что не удивительно, что город выглядит таким жалким, а местные жители пьют пиво и водку, словно воду.

В Якутске мы почти ничего не делали: лишь отдыхали, готовили мотоциклы да обсуждали, не без волнения, предстоящий пробег. Нам крайне необходимо было отоспаться, однако я провел большинство ночей, беспокойно ворочаясь, не в состоянии заснуть в преддверии Дороги Костей. Когда мне все-таки удавалось забыться, меня изводили кошмары — вновь снились переправы и поезда. В последний день за завтраком мы обсудили наши планы. В случае необходимости для перевоза автомобилей группы поддержки через реки мы будем нанимать грузовик, но сами — Клаудио и я — все-таки попытаемся полностью преодолеть Дорогу Костей на мотоциклах.

— Это начало конца путешествия, — заявил Юэн, когда тем же утром мы сели на мотоциклы. — А может, и конец начала.

Мы проехали километров тридцать до убогой деревушки, где сели на паром через Лену. У берега виднелось множество бухточек, и в этом месте Лена достигала в ширину нескольких километров и была плоской и спокойной, как зеркало.

— Сейчас мы объедем на пароме болота, — сказал Расс. — Но потом нам все равно придется ехать по ним.

— Болота? — нахмурился Юэн. — Что же вы раньше-то не предупредили? Вы же знаете, как я ненавижу воду. — На пути к парому мы пересекли несколько мелких водоемов, однако, насколько нам было известно, они были просто лужами по сравнению с тем, что нам предстояло преодолевать на Дороге Костей.

— Не беспокойся, Юэн, — утешил его я, — потом привыкнешь и станет легче.

— Черт побери, только на это и надеюсь. С гравием стало легче, и с песком тоже, может, и с водой полегчает, но болота все-таки меня до сих пор пугают.

Паром выгрузил нас, что называется, в чистом поле. Тут не было даже самой захудалой пристани. Просто на песчаный берег, который чем-то приглянулся капитану. Мы потом несколько часов таскались по тундре, пока не нашли наконец грунтовку, по которой миновали несколько селений из деревянных домов, и в конце концов ранним вечером остановились на ночевку.

Следующие полтора дня мы тряслись по болотам, через Матту и Чамнайы, до следующего парома Ехать было гораздо легче, чем в Монголии, главным образом потому, что мотоциклы существенно полегчали, после того как мы выкинули столько хлама в Якутске. Мы быстро и без труда продвигались вперед, в конце концов добравшись до пустого парома, капитан которого запросил две с половиной тысячи долларов за двенадцатичасовое путешествие по реке.

— Дальнобойщики обычно не скупятся, — сказал он.

— Может, и так, но мы-то не дальнобойщики, — парировал я.

Обсудив что-то по телефону со своим начальником. капитан снизил плату до девятисот долларов, и мы поднялись на длинную и узкую баржу, вмещавшую всего два грузовика с прицепами. Пока паром шел сквозь сумерки, мы наскоро перекусили. После ужина я уселся на краю посадочного трапа и поговорил с женой по спутниковому телефону, покачивая ногой за бортом и наблюдая за скользящей мимо рекой. Вода была гладкой как стекло, воздух совершенно неподвижен, и я снова успокоился бог с ним. с этим графиком. После путешествия на поезде я понял, что если мы захотим куда-то добраться, то со временем обязательно сделаем это, так стоит ли понапрасну дергаться. Эх, если бы мне только удавалось всегда оставаться таким же невозмутимым.

Следующим утром мы сошли с парома и тут же наткнулись на самый глубокий гравий, который до этого встречали. Здоровенные булыжники — ну просто не дорога а настоящий кошмар. Она словно жила собственной жизнью, куда-то смещаясь под колесами во время езды.

Это было ужасно.

— Если и дальше будет так же, то нам кранты, сказал я Юэну, уже в который раз за путешествие.

Подобный тип дорожного покрытия действительно мог вызвать серьезную поломку, в том числе и потому, что у нас не было желания ехать по нему медленно. Но слава богу, через несколько километров после Хандыги камни стали поменьше, а на следующий день и вовсе исчезли, сменившись плотно утрамбованной дорогой. Стоило нам оказаться на ней, как мы понеслись со скоростью сто километров в час. Просто красота: наезженная проселочная дорога в хорошем состоянии, грязь на которой вполне сгладилась, к тому же никакой пыли. Мы спешили, как могли, пока езда задавалась, и путь наш пролегал по изумительной красоты местности, причем все в черно-белом цвете: черные горы с белыми заснеженными вершинами, серая земля под колесами да темные скалы вдоль дороги. По запутанной однополосной дороге мы преодолели несколько крутых горных перевалов и проехали мимо зловещего указателя: «Магадан — 1430 км». Некоторые участки дороги были размыты реками, и мы пересекали мелководье, зачастую вынужденные ехать вдоль русла, против течения, равно как и поперек. А затем перед нами оказалась первая большая река. Шесть метров глубины при неистовом течении. Недалеко был мост, однако он смахивал на динозавра с перебитым скелетом. Деревянный настил изогнулся и искривился, опоры выступали под странными углами, кое-как удерживаясь в реке. А последняя треть моста и вовсе обрушилась. Через стометровую пропасть между двумя секциями была переброшена деревянная лестница, так что пешком пройти можно было, однако мотоциклы никак не переправить. Мы застряли.

Оставалось лишь разбить лагерь да ждать, когда спадет вода или появится грузовик, на котором можно будет переправиться. Я перешел реку и отправился искать подмогу. Городок на противоположном берегу оказался просто невероятной дырой. Выглядел он как после бомбардировки. Оказалось, что это бывший гулаговский лагерь — при Сталине политических заключенных заставляли строить Дорогу Костей от Магадана к золотым и алмазным приискам, коих в этой области множество. Я ходил по зловеще тихому бывшему лагерю от одного барака к другому, надеясь найти хоть каких-нибудь жителей. Почти все здания оказались заброшены. Улицы были завалены мусором, ломом и ржавыми разбитыми машинами. Я постучал в дверь хибары рядом с заправочной станцией. Мне открыли худющий бледный юноша и его беззубый отец. Оба уставились на меня с подозрением.

— Привет. Страствийте, — сказал я. — Рад вас видеть.

Они безучастно рассматривали меня, затем беззубый старик выкрикнул что-то по-русски.

— У нас три мотоцикль на другом берегу реки, и нам нужен грузовик, чтобы…

Снова русский. Жаль, что я не уделял достаточно внимания этому языку на подготовительном этапе. Сейчас было бы по легче.

— Да, мотоцикль, и нам нужен грузовик, чтобы переправиться. Вы можете помочь?

Молчание.

— Я подумал, что это бензин станция — надеюсь, здесь есть топливо — ладно, рад вас видеть. Я англичанин… Э… Инглейский.

Они оживились. Похоже, начали что-то понимать.

— Э… Великобритания… Я англичанин.

Парень что-то пробормотал по-русски.

— Да, да… — отозвался я. — На другом берегу. Три мотоцикль, и мы хотим переправиться.

Теперь в разговор вступил беззубый, и опять я ничего не понял.

— Ну да, река… Она слишком большая для нас… Моста нет… Нет… Не знаете, здесь есть бензин?

Они указали на то, что я и принял за заправочную станцию.

— Ладно, спасибо.

Они кивнули и улыбнулись.

— Не знаете, здесь есть грузовик или что-то подобное, на чем можно переправиться?

Оба снова безучастно уставились на меня.

— Что, совсем нигде нет?

Парень что-то ответил по-русски.

— Может, там? — спросил я, все еще сохраняя оптимизм.

Снова русский.

— Может быть? Ох, ладно.

Когда я уже собрался было уходить, парень поманил меня к машине, старенькой раздолбанной «Ладе», место которой было на свалке, и повез по лагерю к какому-то типу, который чинил проезжавшие грузовики. Но он помочь тоже не смог, так что я вернулся обратно в наш лагерь на другом берегу, по пути вынашивая план соорудить из каких-нибудь досок пролет между теми двумя опорами и перекатить мотоциклы, если уровень реки к следующему дню не снизится. Когда я подошел к палаткам, Юэн уже развел огромный костер, дабы отвадить медведей, и залечивал раны после первой нашей серьезной стычки с сибирскими комарами, ужасной напасти, о которой нас неоднократно предупреждали.

— Посмотри-ка на это, — сказал он, спуская штаны и обнажая задницу. Я сосчитал укусы. Пять штук, и все расположены вертикально в ряд, на одной ягодице.

— Похоже, кровосос на славу попировал, а? — прокомментировал я.

— Прожорливый ублюдок, — подтвердил Юэн. — И это я только один разок присел.

Мы сварганили ужин и поели под проливным дождем, а затем Клаудио, палатку которого к тому времени украли, перебрался через реку, чтобы переночевать в одном из заброшенных бараков.

Хотя ночью до нас и доносился звук приближающихся грузовиков, однако ни один так и не появился. Дождь шел до рассвета, так что река поднялась еще выше. Около девяти часов я услышал вдали шум машины. Я вылез из спального мешка, натянул одежду и выскочил из палатки. Там, на насыпи дороги, за рулем русского внедорожника сидел парень, с которым я беседовал накануне. Рядом с ним на пассажирском сиденье восседала толстая старуха, судя по всему, его мать. Я помахал им, когда они проезжали мимо, раздраженный тем, что это опять не грузовик. Через несколько секунд раздался гудок автомобиля, и он все не прекращался. Я поспешил в направлении звука, за насыпь на противоположный склон, где на боку лежал тот самый внедорожник. Лобовое стекло было разбито и частью еще болталось на машине, и изнутри доносились крики. Я сорвал остатки лобового стекла и обнаружил, что толстая старуха придавила весом своего тела худосочного сына, который безуспешно пытается выбраться. Я вытащил из кабины женщину, а затем и парня прямо на грязь, где они, явно в шоке после аварии, так и застыли под проливным дождем. Я заметил, что на старухе не было обуви, поэтому залез в машину, нашел ее туфли и помог женщине обуться. Парень был явно сражен несчастьем. Насколько я понял, внедорожник он у кого-то позаимствовал — и тут же его разбил. Юэн, Клаудио и я помогли ему поднять автомобиль, а затем убили полчаса, пытаясь его завести, в процессе чего вымокли до нитки.

— Под дождем перевезти мотоциклы по доскам мы не сможем, — сказал Юэн, когда мы вернулись к палаткам позавтракать. — Слишком опасно. Придется все-таки ждать грузовик — надеюсь, что рано или поздно появится какой-нибудь, который сможет нас перевезти.

Мы договорились, что я буду поджидать на дороге грузовик, а Юэн и Клаудио переберутся через мост в поселение, чтобы высушить нашу вымокшую одежду и спальные мешки в одном из заброшенных бараков, где оператор обнаружил печку. Я прождал несколько часов, вышагивая туда-сюда, и порой мне казалось, что издали до меня доносится звук грузовика, но когда так ничего и не показывалось, я понимал, что мой мозг сыграл с хозяином шутку. Был уже почти день, я в очередной раз прошел немного вперед по дороге и уже собрался было разворачиваться, как вдруг почувствовал, что за спиной у меня что-то есть. Я повернулся — и увидел Дэвида на Воине (так назывался его автомобиль). Единственный раз, когда машина все-таки появилась — я ее не услышал.

— Чувак, как я рад тебя видеть, — сказал я, наклонившись к окошку, чтобы объяснить Дэвиду наши сложности с переправой. Закончив разговор, я отступил, повернулся и чуть не заорал от неожиданности. Совсем рядом стояли два огромных грузовика. Я их тоже не услышал. Один был КАМАЗ с открытым верхом, другой — «Урал» с пассажирской кабиной вместо кузова, как у автобуса. Именно это нам и требовалось. Оба были грозными тяжелыми грузовиками с приводом на шесть колес и мощным двигателем. Грузовики КАМАЗа (а девиз этой компании: «Нет дорог? Нет проблем!») разрабатывались еще в Советском Союзе в семидесятые годы специально для использования в самых непроходимых районах. Они могут поехать везде — по Арктике, через пустыни, тропики и горы.

Водитель-крепыш с широкой улыбкой и пытливым взглядом выбрался из кабины и представился — его звали Владимир. Это был настоящий здоровяк, под стать своему грузовику.

— У нас мотоциклы, — сказал я. — На этом грузовике можно перебраться через реку?

Владимир кивнул.

— Мои друзья на том берегу. Они скоро придут. Принесут вещи.

Владимир снова кивнул.

Я побежал к мосту, где встретил Юэна и Клаудио.

— Я поймал грузовики, — сообщил я. — И они нас переправят. Все улажено.

— Блеск! — обрадовался Юэн.

— Пойдемте я вам покажу, — позвал я, вне себя от возбуждения. — Я все путешествие мечтал прокатиться на одном из таких грузовиков. У меня даже начинает вставать, когда я думаю о них.

Владимир подъехал задним ходом к насыпи дороги, мы завели на грузовик мотоциклы, быстро привязали их, сами расположились в кузове, и машина поехала. У КАМАЗа очень низкое передаточное отношение, благодаря чему он может преодолевать крутые склоны. Ревя двигателем, он медленно спустился по берегу, проехал через реку (колеса полностью скрылись под водой), и под наши с Юэном восторженные вопли благополучно выбрался на противоположный берег. Затем Владимир вернулся на тот берег, чтобы по одной перевезти машины сопровождения.

Мы почему-то считали, что на Дороге Костей есть только две действительно большие реки — через одну мы только что переправились, и еще одна перед Магаданом. Между ними будет множество речек, но мы сможем переехать их на мотоциклах. Так что мы распрощались с Владимиром и группой поддержки и тронулись в путь. Одно за другим мы проезжали заброшенные селения, большинство которых были остатками старых гулаговских лагерей — а кое-где в бараках до сих пор аккуратными рядами стояла детская обувь, словно жителям пришлось внезапно уехать и они могли в любой момент вернуться.

Прогулки по старым лагерям были сродни посещению дома с призраками. По некоторым данным, в районе Колымы погибло около двух миллионов заключенных, и часто их закапывали в качестве основания дороги, по которой мы теперь и ехали. Отсюда и название — Дорога Костей. Она была построена для обслуживания золотых рудников, в которых заключенные при температуре минус двадцать опускались в железных клетях в шахты, чтобы, стоя там на коленях, добывать золото на протяжении четырнадцати часов в сутки. Подсчитано, что на каждый килограмм золота, добытого в этих шахтах, приходится один умерший заключенный. Многие не выдерживали и месяца по прибытии из Магадана, куда плавучие тюрьмы доставляли свой человеческий груз и куда теперь мы направлялись. Путь в лагеря был невообразимо труден. Сначала через весь Советский Союз по железной дороге до Владивостока в товарных вагонах, столь плотно набитых, что многие задыхались. Температура в трюмах кораблей, доставлявших заключенных из Владивостока в Магадан, часто опускалась ниже нуля, и тогда все они по прибытии оказывались замерзшими насмерть. Из Магадана заключенные пешком шли в лагеря, порой по несколько сотен километров. Не удивительно, что Александр Солженицын, сам прошедший через ГУЛАГ, назвал Колыму «полюсом холода и жестокости». Нам рассказывали, что в разгар лета заключенных раздевали догола, привязывали к деревьям и оставляли на съедение комарам, пока они не теряли сознание или даже не умирали.

Заброшенные здания навевали настоящий ужас, и по сравнению с подобными неимоверными страданиями миллионов людей те заурядные трудности, которые испытывали сейчас мы сами, казались сущей ерундой. Было просто стыдно ныть и жаловаться.

Мы выехали из лагеря и оказались у следующей большой реки. Я зашел в нее, дабы оценить глубину и силу течения. Вода поднималась выше колен и едва не сбивала с ног.

— Кажется, уровень воды тут выше головок поршней, можно нарваться на неприятности, — сказал я. — Но в любом случае течение слишком сильное. Боюсь, мотоциклы просто унесет.

Пока мы ждали, когда нас догонят КАМАЗ и «Урал», с другого берега на наш переехали еще три «Урала». Водители сообщили нам, что, прежде чем добраться до Томтора, что располагается как раз посередине Дороги Костей, надо пересечь еще по крайней мере пять глубоких рек и что недавно при переправе через одну из них унесло два грузовика.

— Четыреста километров снега и никаких мостов, — сказал один из дальнобойщиков. — Добраться досюда было тяжеловато.

Мы переправились на КАМАЗе, выгрузились и поехали дальше. Часом позже, посреди соснового бора, мы наткнулись на еще одну реку, размывшую участок дороги протяженностью около десяти метров. Хотя река и была узкой, глубина оказалась приличной, а течение сильным. Владимир отказался переправляться через нее.

— Безопаснее будет утром, — сказал он. — Может, нам даже придется прождать три дня, но со временем уровень воды все равно снизится.

Я видел, как мастерски Владимир преодолевал реки, так что в этом плане полностью ему доверял. Он был великолепным водителем, ездившим по одному и тому же маршруту вот уже двадцать пять лет, десять из них на КАМАЗе, между прочим, своем собственном. Этот человек не дергался по пустякам. Он был очень спокойным и уравновешенным, и на него невозможно было хоть как-то повлиять. Он, несомненно, все будет делать так и тогда, как и когда сочтет нужным. Раз он сказал, что река слишком глубока для переправы, значит, это правда.

На другом берегу стояли три лесовоза, и их водители спорили, стоит переправляться или нет. Мы видели, как они размахивают руками и орут друг на друга. Затем один из них запрыгнул в грузовик с прицепом, переоборудованный для перевозки леса. Он завел двигатель, и тридцатитонная махина медленно въехала в реку. Лесовоз развернуло в воде и казалось, вот-вот унесет течением. Он держался лишь благодаря привязанному сзади стальному тросу. Когда мы уже думали было, что сейчас водитель лесовоза потеряет управление, водитель другого грузовика с помощью троса вытянул его из реки. А ведь этот лесовоз был мощнее и тяжелее любого из наших грузовиков, и его все равно подхватило рекой словно перышко ветром. Хорошо, что мы не стали спорить с Владимиром.


Юэн: Водители лесовозов гуляли всю ночь. Когда мы забирались в палатки, они как раз распечатали ящик водки, а в половину седьмого нас разбудили их пьяные крики и рев заводимых двигателей. Поскольку алкоголь придал им смелости, они предприняли еще одну попытку.

Тот же самый водитель, что потерпел неудачу накануне вечером, снова заехал на лесовозе в реку, и снова у него ничего не получилось. За ночь уровень воды снизился где-то на метр, и теперь наш берег оказался слишком высоким, чтобы заехать на него из реки. Мы взялись за лопаты и мотыги, чтобы сделать съезд с Дороги Костей более пологим. Лично мне нравится, когда люди без долгих разговоров берутся за дело. Все по-настоящему дружно включились в работу. Каждый чем-то был занят. Ни каких тебе споров, драк или расхождений во мнениях все трудились слаженно. Пока мы медленно продвигались на восток, я испытывал гордость; ведь именно мы с Чарли всех объединили.

— Посмотри на них, — сказал я ему. Впереди нас срезали берег Расс, Дэвид, Джимми. Сергей и Василии. Работа была тяжелой, к тому же шел дождь. Казалось бы, радоваться особо нечего, а у всех было прекрасное настроение.

— Если бы мы не затеяли это свое путешествие, никого бы из них здесь не было, — продолжал я. — А Владимиру и водителю другого грузовика не пришлось бы никому помогать, и мы бы не познакомились с большинством из этих людей. — Я ощущал себя героем приключенческого романа.

Где-то через час мы закончили копать спуск, и водители лесовозов попробовали снова. На этот раз им удалось. Водитель выехал на наш берег, однако затем не смог подняться из окружающей слякоти на насыпь дороги. Извергая черный дым, он наклонно двигался вдоль нее одной стороной на дороге, другой в грязи, — сминая кусты и деревца, надеясь как следует зацепиться и вытянуть тяжеленный лесовоз на дорогу. Наконец он выехал-таки на дорогу. Затем при помощи стального троса он перетащил через реку остальные грузовики. После чего пьянка возобновилась.

Настал наш черед. Владимир переключился на самую низкую передачу, и КАМАЗ погрузился в реку, медленно проехал по воде и взобрался на противоположный берег, словно черепаха, медленно, но верно выползающая на камень. Воина вытянули на тросе — Дэвид испуганно кричал, когда задняя часть машины начала соскальзывать со дна и возникла угроза, что внедорожник унесет течением. Василий отказался вести фургон по воде. Он решил, что слишком опасно, ведь он всего лишь врач, а не водитель, так что вызвался Дэвид.

— Может, не надо рисковать? Оно того не стоит, — сказал я. — Никогда себе не прощу, если с тобой что-нибудь случится. Не хватало еще, чтобы кто-то погиб, переправляясь через реку. Фиг с ним, с путешествием.

Дэвид осторожно въехал в реку, я же стоял на берегу. Мне захотелось зажмуриться: так я боялся, что сейчас что-нибудь случится. Дэвид очень медленно продвигался вперед — костяшки пальцев у него побелели, с такой силой он вцепился в руль. И затем он выбрался-таки на другой берег. Он сделал это. У меня вырвался вопль облегчения.

Мы спросили у водителей лесовозов, в каком состоянии дороги впереди. Они сказали нам, что до Томтора будут еще сотни рек. Я недоуменно посмотрел на Владимира, но тот лишь щелкнул себя по шее — типично русский жест. При других обстоятельствах он подразумевал бы предложение выпить. Но в данном случае его смысл был совсем другим: водители нажрались, и им не стоит верить. Естественно, Владимир был прав, и мы запросто доехали до Томтора, с легкостью переправившись через мелкие речки на мотоциклах.

По пути Владимир заметил детеныша бурого медведя и застрелил его — не потому, что тот представлял опасность, а всего лишь потому, что его шкура стоила шестьсот долларов. Водитель быстро освежевал медвежонка и забросил его шкуру в грузовик, оставив труп гнить в лесу. Я был потрясен. Мы были в первозданной глуши, преклоняясь перед матерью-природой и восхищаясь ею по несколько раз в день, и вдруг такая бесцеремонность. Лесорубы, которых мы перед этим повстречали, незаконно рубили деревья — просто потому, что за каждое дерево они получают по сто баксов. Владимир подстрелил медвежонка — просто потому, что можно выгодно продать его шкуру. Я понимал, что жизнь этих людей была отнюдь не легкой, что им нужны деньги, но все-таки это не было достаточным оправданием их поступков. Медвежонок был диким животным, жившим в своей естественной среде, и ни у кого нет права убивать его из ружья. По-моему, это отвратительно. Чарли тоже был очень огорчен, но совсем по другой причине — потому, что он не видел, как Владимир это сделал.

— Эх, вот бы мне самому его застрелить! — стенал он. Я снова пришел в ужас, и мы спорили о том, правильно или неправильно убивать диких животных, еще на протяжении нескольких дней.

На ночь мы разместились в охотничьем домике. Там было невероятно душно, однако из-за комаров нельзя было даже открыть окна. В тиши избушки у меня появилось время подумать о доме. Накануне у моей жены был день рождения, и я отдал бы все, чтобы сейчас оказаться рядом с ней. Я больше года мечтал об этом путешествии. И вот теперь, когда моя мечта сбылась, грезил о доме — представлял, как отвожу детей в школу, купаю их или веду на прогулку в парк. Надо же, я мечтал о самых простых, повседневных вещах.

С тех пор, как мы покинули Монголию, я словно плыл по течению. Монголия оказала на меня сильное воздействие — я не ожидал, что увиденное и пережитое так глубоко меня затронет. Тогда я отдавал себе отчет, где мы находимся и куда направляемся, однако с момента прибытия в Сибирь словно бы лишился ощущения пространства. Единственное, что теперь имело значение, это достичь Магадана. Пока же путешествие было что надо.

Грузовики, мотоциклы, грязь, палатки, медведи — все, о чем я и мечтал. А уж когда мы сплоченно работали, сооружая съезд к реке для переправы или убирая с дороги дерево, я испытывал настоящий восторг. В глубине души мне было немного жаль, что нам с Чарли не удается проехать на мотоциклах всю Дорогу Костей без помощи Владимира и грузовиков, но я вынужден был признать, что подобное просто невозможно. Без поддержки у нас ничего бы не вышло. Мотоцикл не может преодолеть реку глубиной в два метра. Двигатель зальет водой, а машину унесет течением. То-то и оно. И тогда путешествию конец. А у нас была только одна цель — добраться до Нью-Йорка.

Как говорится, цель оправдывает средства.

Следующие три дня мы пересекали десятки речек, валили деревья, чтобы закрыть ямы, и медленно продвигались к Магадану. Выехав из Томтора, в первый день мы ехали шестнадцать часов, самые захватывающие шестнадцать часов езды на мотоцикле в моей жизни. Пока мы прокладывали себе путь по грязи, гравию, лужам, ямам, рекам и болотам, дороги становились все хуже. Как будто на нас обрушили сразу всё. Но единственное, что приходило мне на ум — насколько же это легче, чем я ожидал.

Не пройди мы через Казахстан и Монголию, я счел бы Дорогу Костей непреодолимой. Но теперь-то я был тертый калач, сказался опыт езды по бездорожью. Я уже не сходил с ума от грязи. Я был просто счастлив оказаться на ней. И я наконец-то преодолел свой страх перед водой, ибо со мной произошло то, что некогда страшило меня более всего: я утопил двигатель. Во время одной из переправ я уронил мотоцикл на правый бок — как раз там и находится воздухозаборник. Совершенно не запаниковав, я вытащил свечи, откачал воду из головок поршней и прокрутил двигатель. Поставил свечи на место и запустил двигатель. Выхлопная труба выплюнула воду, и мотор завелся. Я его починил. В жизненно важный момент я поставил мотоцикл на колеса.

Но затем дела пошли хуже, и настал момент, после которого мы по двум причинам не могли двигаться дальше. Во-первых, у Чарли сильно болела спина. У него выскользнул мотоцикл, когда он снимал его с центральной подножки, и, подумав было, что его ногу зажмет между его падающим мотоциклом и мотоциклом Клаудио, он попытался выдернуть его вперед, в процессе чего и растянул мышцы под лопаткой. Бедняга испытывал адскую боль и не мог ехать. Во-вторых, мы добрались до рек, которые были слишком глубоки для переправы. Я нахлебался двигателем воды во второй раз, а Чарли в первый. В этих реках вода доходила нам до пояса, заливая сиденья. Единственный способ переправиться — переводить машины по отдельности. На счет «раз-два-три» Чарли держал руль, я толкал сзади, а Клаудио прокручивал переднее колесо. После этого каждый мотоцикл приходилось разбирать, чтобы все просушить и убедиться, что вода не попала в двигатель. В конечном счете это нас здорово достало. С тяжелым сердцем нам пришлось признать, что реки нас победили. Они были слишком глубоки, чтобы переправляться по ним в июне. Мы выдержали восемь дней на Дороге Костей. Через месяц все, быть может, и наладилось бы, но мы не могли терять целый месяц. Мы погрузили мотоциклы на КАМАЗ, а сами поехали в машинах группы поддержки. Чарли под завязку наглотался анальгетиков, которые дал ему Василий. Уже через пятнадцать минут я понял, что мы приняли правильное решение — мы тряслись по ямам размером с небольшие озера, которые сплошь усеивали дорогу. А ведь впереди нас еще поджидала главная трудность — река. Абсолютно все водители грузовиков уверяли нас, что переправиться через нее сложно даже для КАМАЗов и «Уралов».

За следующие два дня мы пересекли несколько десятков речек. Теперь мы с Чарли тоже стали членами группы поддержки: мы вместе со всеми копали берега, чтобы грузовики могли спуститься к воде, проводили машины через реки и с открытыми ртами наблюдали, как Воин без особых усилий преодолевает большую часть Дороги Костей. Ну и машина! КАМАЗ, «Урал» и фургон все-таки изначально были сконструированы для подобных условий, Воин же был стандартным «Mitsubishi Shogun». У нас дома на таких автомобилях ездят за продуктами. В Сибири он проявил себя bona fide[11] экспедиционным внедорожником. Просто удивительно.

И все же опасных моментов было множество. Как-то Воин едва не перевернулся на краю участка дороги, подмытого рекой, и его удалось спасти только благодаря быстрой реакции Василия, который прицепил к автомобилю трос и фургоном вытянул его в безопасное место. В другой раз на одной из переправ фургон едва не унесло течением, но Василий не поддался панике, и все снова закончилось благополучно.

25 июня мы достигли той самой большой реки, о которой нас предупреждали. Ну просто мать всех переправ. Владимир нам целыми днями только про нее и говорил. Увидев реку, он лишь покачал головой и сказал: «Подождем до завтра». Решение было окончательным. Ширина реки была метров триста, а стремительное течение проносило мимо целые деревья. Мы разбили лагерь на берегу, возле ржавого остова автобуса, опрокинувшегося в воду. Чарли и Владимир засиделись допоздна: водку пили, беседовали. Чарли вообще очень подружился с водителем, говорил, что тот для него все равно как отец родной. В четыре утра я проснулся и услышал, как они пьяными голосами горланят песни.

На следующее утро Чарли выглядел ужасно. Под Ната Кинга Коула, бодро распевающего, что все мы поймем, что жизнь — штука стоящая, если только улыбнемся, остальные принялись копать спуск к воде, в то время как Чарли, на которого помимо больного плеча теперь еще свалилось и тяжелое похмелье, только смотрел. Через два часа съезд был готов. КАМАЗ медленно спустился в реку, и мы запрыгнули в его кузов. Сотрясаясь от течения, он перевез нас на другой берег, где мы перелезли через кабину, спрыгнули на землю и снова начали трудиться. Где-то через час мы разгладили край откоса достаточно, чтобы КАМАЗ смог въехать на сушу.

— Ура-а-а! — Это закричал Чарли, высоко раскинув руки, невзирая на больное плечо. — Блин, мы сделали это! — По его лицу катились слезы. Мы все обнялись. Несокрушимая крепость пала. Через три с половиной недели после выезда из Улан-Батора мы пересекли Сибирь. Последняя большая река на внушавшей ужас и обросшей небылицами Дороге Костей осталась позади.

Мы выгрузили мотоциклы из КАМАЗа. Владимир показал мне и Чарли большой палец и махнул рукой на дорогу, словно говоря: «Вперед!», а затем развернулся на зад к реке, чтобы подобрать машины группы поддержки.

Я менял масло, поскольку набрал в двигатель воды, когда услышал вовсю гудящий приближающийся автомобиль. Из него выпрыгнули и побежали к нам Костя и Таня, наши очередные посредники.

— Вы же сказали — три дня! — кричали они, обнимая нас.

— Мы и сами так думали, — оправдывался я.

— А мы ждали вас семь дней. Семь дней в этой машине.

Мы извинились. Матушка-природа рушит все графики. Протянув нам стаканчики с лапшой быстрого приготовления, Таня сказала:

— Мы можем провести ночь здесь, среди целых туч комаров, или же подняться на сопку, там есть вода и комаров поменьше.

— Тогда поехали на сопку, — решил я.

Позже ребята сказали, что были удивлены, увидев нас одних — грязных, провонявших, перепачканных маслом, с разбросанными по обочине инструментами, ковыряющихся в моем мотоцикле. Они ожидали, что мы будем в трейлерах «Winnebago» и с целым полком ассистентов, как и полагается звездам.

Мы проехали дальше и встали лагерем, а чуть позже подтянулись группа поддержки и водители грузовиков.

Для Владимира работа закончилась. Он открыл бутылку водки и в мгновение ока, что называется, нажрался. Настало время веселиться. Бог мой, как же он напился!

Я в жизни ничего подобного не встречал.

На следующее утро Чарли вновь залился слезами, когда настало время прощаться с Владимиром. Они долго обнимались, а затем мы проехали по грунтовке почти шестьсот пятьдесят километров до Карамкена и разбили на ночь лагерь. Ох, и комаров там было — целые тучи.

Эти твари постоянно кружили вокруг нас и, кажется, проникали повсюду. Пока в котелке кипятилась вода, десять-пятнадцать насекомых залетели в него и теперь покачивались в воде, словно в джакузи. И на ужин у нас вместо приправы были вареные комары.

Утром мы встали рано и обнаружили, что палатки покрыты инеем, а изо рта во время дыхания идет пар. Стояла середина лета, однако подмораживало. Было 28 июня, мы на день опережали график и готовились проехать последние несколько километров до Магадана. Мы быстро позавтракали, собрались и в семь часов выехали. По дороге мы заметили самосвал, съехавший в канаву у обочины. Мы залезли на него, чтобы сфотографироваться, и только тогда поняли, что водитель до сих пор в кабине.

— Харошо? О’кей? — крикнул я бесформенной куче под одеялом: видна была лишь шерстяная шапочка.

— Нормалек! — последовал ответ и взмах рукой — мол, отстаньте.

Где-то километрах в восьми от Магадана я встал на пеги, замахал руками и начал орать во всю силу легких. Мы сделали это! Из Лондона через Европу и Азию до самого Тихого океана. Я ощущал себя Валентино Росси, выигравшим Мото Гран-при. Сейчас мне все было по плечу! Вскоре мы поднялись на сопку, и в долине внизу вдруг увидели Магадан. Я остановился у Маски Скорби — это памятник жертвам сталинских лагерей — и слез с мотоцикла, испытав настоящее потрясение. Мы с Чарли подошли к краю выступа, с которого открывался вид на Магадан, и присели. Положив подбородки на перила и болтая ногами, мы молча смотрели на город внизу и на море вдалеке. Последний раз мы видели открытое море, когда пересекали Ла-Манш, да и то ехали тогда по тоннелю на поезде. Теперь же перед нами простирался Тихий океан. Через несколько дней мы сядем на самолет, перелетим через океан в Америку, и самая трудная часть путешествия останется позади. В это верилось с трудом. Перед моими глазами предстала карта, и я мысленно перебрал события предыдущих одиннадцати недель. У меня это просто в голове не укладывалось. Мы пересекли на мотоцикле аж Европу и Азию. Это было слишком грандиозно, чтобы осмыслить прямо на месте, и мне подумалось, что наверняка все это дойдет до меня гораздо позже, уже после того, как я вернусь домой к жене и детям.

Мы с Чарли просидели так почти час, погрузившись в воспоминания о путешествии. Мы выдержали все испытания и сполна насладились приключениями, ни разу по-настоящему не сойдя с пути. Затем мы в последний раз в Азии сели на мотоциклы и покатили в Магадан. Когда мы остановились у гостиницы, я повернулся к Чарли и показал на свои часы на запястье:

— Знаешь, сколько сейчас времени?

— И сколько же? — спросил Чарли.

С 14 апреля, когда мы выехали из Лондона, мы неизменно мечтали о том, что отправимся в путь рано утром, будем ехать до середины дня, а затем поставим палатки, чтобы у нас было время осмотреться, немного порыбачить или погулять. За семьдесят шесть дней нам этого так ни разу и не удалось.

— Всего три часа, — ответил я. — Понимаешь? В самый последний день мы выехали рано утром и финишировали в три часа.

12. Слезы в шлеме: от Анкориджа до Нью-Йорка


Земля: долгий путь вокруг

Юэн: Аляска сильно нас разочаровала. Я ожидал, что Анкоридж окажется этаким романтичным сельским приграничным городком: деревянные домишки на главной улице да заплеванный аэропорт, где пол посыпан опилками. Однако это был вполне заурядный американский город — с супермаркетами, высотными зданиями, оживленными улицами и светофорами на каждом перекрестке. Мы так долго пробыли в дикой местности, где все богатства сводятся лишь к доброте да гостеприимству, что было довольно непривычно вновь оказаться там, где полно материальных благ. Два с половиной месяца мы наслаждались свободой от наиболее чрезмерных проявлений западного потребленчества, однако по прибытии в Анкоридж тут же соблазнились американским завтраком. Чарли давился гренками, а я яйцами «Бенедикт», а еще нам подали хрустящий бекон, апельсиновый сок и крепкий кофе.

— А ведь я даже не особо и проголодался, — заметил Чарли, уминая завтрак.

Нам понадобилось какое-то время, чтобы привыкнуть к земле изобилия. После завтрака я отправился на поиски туалетных принадлежностей. Поблуждав по супермаркету, я приобрел зубную пасту, триммер для бороды и шампунь. Я развернулся и увидел на полках винтовку «Магнум», всевозможную амуницию, ножи и арбалеты. Я испытал замешательство: ведь мы столько времени провели в странах, где считали удачей хотя бы один раз за два дня нормально поесть, а тут вдруг такое изобилие — оружие и продукты лежат на соседних полках.

Мы отдыхали в Анкоридже четыре дня: ездили на экскурсии — интересно ведь увидеть на природе медведей и касаток, смотрели телевизор и воздавали должное широким и удобным кроватям в гостинице. Так приятно было расслабиться и отключить мозги. Как-то дождливым днем, стирая белье в прачечной самообслуживания, я размечтался. Каким должен быть идеальный выходной для восстановления сил после двух с лишним месяцев дороги. Я бы проснулся в номере отеля и, завтракая в постели, посмотрел бы парочку серий «Зачарованных». А потом «Во всем виноват Рио» с Майклом Кейном в главной роли. Эх, красота! Что у нас дальше? Дадли Мур с Во Дерек в «Десятке». Потом я сходил бы пообедать. Поел бы вкусненько, вернулся и снова завалился бы в кровать. Прихватив с собой кофейник и тарелку шоколадного печенья. Затем я посмотрел бы «Жестокое море» с Джеком Хокинсом — это же настоящая британская классика. Потрясающе. Потом отправился бы куда-нибудь поужинать пораньше, наелся бы до отвала и сразу же назад в кровать, смотреть «Сердце Ангела» с Микки Рурком и «Дикие сердцем» с Николасом Кейджем. А потом спать.

Однако, несмотря на все эти мечты, было не так-то просто избавиться от страстного желания вновь оказаться в неизвестности. Я скучал по Дороге Костей. Я хотел вернуться на эти дороги, останавливаться черт-те где в конце дня, чувствуя себя всего лишь одним из горстки людей на единственной грунтовке, тянущейся по земельному массиву, много большему Британских островов. До этого я никогда не бывал в краях столь далеких, и ощущение это наполняло меня спокойствием. Теперь я тосковал по тому умиротворению и духу товарищества, что царили в Сибири, по чувству, что могу делать именно то, что хочу. Если мне не хотелось торчать где-то и страдать фигней целый день, то мне и не надо было этого делать. Ну, если же вдруг находило подобное настроение — то, пожалуйста, почему бы и нет. Выехав из Лондона, отправлялся на встречу с приключениями и чужой культурой. Я нашел в пути и то, и другое — и теперь хотел большего.

Оказавшись на Аляске, мы отдали свои мотоциклы для полной комплексной проверки в анкориджский «Motorcycle Shop». Замечательное местечко, скажу я вам. Мотосалон содержали истинные байкеры, отличные парни, торговавшие разнообразнейшими типами мотоциклов и проделавшие для нас просто фантастическую работу. В Анкоридже мотоциклистов-дальнобойщиков хоть пруд пруди, так что удивить их было трудновато. В город постоянно прибывают мотоциклисты, проделавшие пробег по Панамериканскому шоссе, ленте непрерывных дорог от самой оконечности Южной Америки до Аляски продолжительностью в двадцать пять с половиной тысяч километров. Мы объяснили, что прибыли через океан из Сибири.

— Мы мало кого видели, кто бы приезжал с запада, — сказал владелец мотосалона, немного заинтересовавшись. Затем он увидел куртку BMW, которую Чарли носил с самого Лондона до Магадана. На протяжении семидесяти девяти дней она постоянно забрызгивалась грязью, пылью и землей. Эту многострадальную куртку стирали в речках, гостиничных душах и озерах. Когда мы стартовали, она была ярко-красного цвета с темно- и светло-серыми вставками. Теперь красный поблек и вылинял до застиранного оранжевого. Темно-серые вставки стали светлыми. А некогда светло-серые — грязновато-коричневыми — грязь так и не отстиралась.

— Да уж, впечатляет, — признался владелец салона.

5 июля мы двинулись в Нью-Йорк, направившись через Фейрбанкс, к границам которого подступали лесные пожары, так что власти уже подумывали об эвакуации местного населения. По дороге мы заехали на заправочную станцию. Чарли и Клаудио зашли внутрь купить кофе, а я остался ждать снаружи. Когда они не появились через несколько минут, я отправился на поиски друзей. Я обнаружил их бродящими по залу и в совершенном потрясении таращившимися на изобилие продаваемых продуктов и напитков. За несколько месяцев путешествия мы привыкли к заправкам, где продавали бензин и больше ничего. Порой нам удавалось купить воды да кофе, но лишь в очень редких случаях. Эта заправочная станция по американским стандартам не представляла собой ничего особенного, но ее полки просто ломились от напитков, закусок и прочего добра. Мы как будто оказались в пещере Аладдина.

Мы почувствовали вонь пожарища еще задолго до того, как прибыли в Фейрбанкс. Оказавшись в его окрестностях, мы поговорили кое с кем из пожарных, медленно бравших под контроль огромную площадь — более 1,8 миллиона акров охваченных огнем земель. Там был разбит огромный лагерь — палатки стояли повсюду. Туда-сюда сновали вертолеты, тушившие пожары с воздуха, и наблюдать за всем этим было по-настоящему захватывающе.

На следующий день мы въехали в Скалистые горы и заметили на берегу небольшого озера лося. Немного погодя, внемля зову природы, я вынужден был укрыться в лесу. Я спокойно делал там свое дело, когда вдруг до меня донеслись дикие вопли Чарли и Клаудио. Я сперва не придал этому особого значения, однако, выйдя из леса, узнал, что орали они не зря. Оказывается, пока ребята меня ждали, из леса вышел медведь — причем практически из того же самого места, где скрылся я, — и неспешно проковылял мимо них.

Дороги были чудесными, особенно после того, как мы поменяли шипованные шины, пронесшие нас через всю Европу и Азию, на мягкие дорожные. Благодаря им езда по извилистым скоростным трассам стала много более комфортной и приятной. Образно говоря, мы довольно долго сидели на диете — были вынуждены ехать по гравию и выбоинам, — и теперь было сущим откровением заново открывать все прелести езды на хорошем мотоцикле по хорошим дорогам. Приятно также было встречать других мотоциклистов, путешествовавших на большие расстояния. Мы познакомились с двумя, которые еще только-только начали кругосветное путешествие, по широте замысла превосходившее наше. Еще мы познакомились с одним славным парнем по имени Гарольд. На турере BMW 1978 года он за один только предыдущий день проехал тысячу четыреста километров. К трем часам ночи он, правда, все-таки начал подумывать об остановке, но потом решил проехать еще немножко. Этот Гарольд просто вогнал нас в краску своей выносливостью. Мы стонали уже после пятисот километров в день, а он проехал едва ли не в три раза больше. Единственным недостатком этих превосходных дорог было интенсивное движение. По сравнению с Сибирью трассы были просто забиты транспортом — сотнями автофургонов, так называемых «домов на колесах», и множеством тяжелых грузовиков.

Когда мы наконец попали в более привычную среду, внешний мир, который я не подпускал к себе два с половиной месяца, тут же обрушился на нас, словно лавина. Впервые после Словакии мы были столь доступны на дороге. Мобильные телефоны работали уже везде, и, как следствие, я вновь ощутил бремя работы. Я уже принимался за чтение присланных мне еще в Казахстане и Монголии сценариев, однако тогда я их совершенно не воспринимал, это казалось совершенно неважным. Был даже период — на Украине и в Казахстане, — когда я и представить себе не мог возвращение к работе. Сидеть в гримерке и ожидать стука в дверь: «Поторопитесь, мистер Макгрегор» — то был словно другой мир. Теперь мне вовсю звонили режиссеры и агенты, и мысль о возвращении к работе все более захватывала и вдохновляла. После того, что мы увидели в центрах ЮНИСЕФ в Киеве, Алматы и особенно в Улан-Баторе, мир кинофильмов с многомиллионными бюджетами все еще казался каким-то нереальным, но я знал, что, когда мы достигнем Нью-Йорка, все встанет на свои места. Конец нашего путешествия был уже не за горами, и, по мере приближения к дому, я все больше предвкушал возвращение к работе. Я прочистил мозги и чувствовал, что готов снова сниматься.

Через неделю после Анкориджа мне стало ясно, что все путешествие будет восприниматься как две раздельные поездки. Мне хотелось связать этап от Лондона до Магадана с этапом от Анкориджа до Нью-Йорка, чтобы придать впечатлениям цельность, однако эти два этапа различались практически во всем. Теперь уже больше не было чувства неизвестного или риска. На этом отрезке пути было значительно проще: все говорили по-английски, дороги были превосходными, хороших гостиниц повсюду полно, так что отпала необходимость ночевать в палатках.

Чарли разделял мои чувства.

— Мне даже немного грустно, что мы вернулись в лоно цивилизации и теперь останавливаемся в отелях, — сетовал он. — Я скучаю по приключениям, что были у нас в Казахстане, Монголии и Сибири.

Возможно, расслабляться было рано. Опытные альпинисты рассказывали, что несчастные случаи значительно чаще происходят уже на спуске, когда самая трудная часть позади и осторожность притупляется. Джейми Лоутер-Пинкертон предостерегал нас, что Америка — самая опасная страна в нашем маршруте, однако мы были полны оптимизма: ведь были все основания предполагать, что мы прибудем в Нью-Йорк вовремя и в хорошей форме. Если, конечно, не случится ничего экстраординарного.

13 июля, остановившись в Доусон-Крике в Британской Колумбии, мы отправились на поиски пиццы и набрели на ресторанчик с баром. Я стоял на улице, докуривая сигарету, когда ко мне подошел молодой парень. Он был слегка выпивши, выглядел немного по-деревенски, и рубашка у него была расстегнута до пупка.

— Ты — Юэн Макгрегор, — заявил он.

— Э… Ну да, — признал я, несколько застигнутый врасплох, ибо уже привык, что из-за длинной бороды меня не узнают.

Парень поинтересовался, что я здесь делаю, и я рассказал ему о нашем путешествии. Он принялся рассказывать мне о ковбойском фестивале в Калгари и расписывать, какие там есть красотки.

— Я вообще-то женат, — ответил я.

— Ах, ну да, блин, точно! — сказал он с ухмылкой. — Ты три с половиной месяца провел, путешествуя на мотоцикле, а теперь заявляешь мне, что красотки тебя не волнуют, поскольку ты женат. Ну-ну!

Да что этот тип себе позволяет. Я готов был просто по-дружески поболтать, но с какой стати терпеть хамство.

Я решил побыстрее свернуть разговор. Парень сказал, что владеет фермой, где разводят бизонов, однако мне было неприятно его общество. В раздражении я вернулся в ресторан и принялся вместе с Чарли за гигантскую пиццу.

Чуть позже этот фермер подошел опять и начал трепаться с Чарли. Они тут же нашли общий язык, и я пришел к выводу, что он все-таки неплохой парень. Его звали Джейсон, с ним было здорово общаться: он вел себя непосредственно и рассказывал много интересного. Если бы не Чарли, я бы наверняка не заговорил с Джейсоном снова, но теперь, слушая нашего нового знакомого, я понял, что во многих отношениях он очень походил на Чарли — крайне общительный, не желающий ни под кого подстраиваться — «воспринимайте-меня-таким-какой-я-есть», что сначала немного смущало.

На следующее утро мы поехали на ферму Джейсона. Это оказалось огромное красивое ранчо с просторными красными конюшнями. Джейсон вырастил трех оставшихся без матерей детенышей бизона, кормя их из бутылочки. Теперь они выросли, однако стали совсем домашними. Я никогда не видел близко этих животных, а Джейсон разрешил даже посидеть на самке бизона Люси, которая запала на Клаудио: толкнула его в пах, когда он пытался снять нас, катающихся на ее спине.

Договорившись встретиться с Джейсоном через несколько дней в Калгари, мы снова двинулись на юг. В среднем мы проезжали по пятьсот километров в день, и после четырнадцати недель в седле начала сказываться накопившаяся усталость. Каждый день по нескольку раз я обнаруживал, что засыпаю за рулем, не в состоянии уследить за мотоциклом. Перед глазами все расплывалось, веки опускались. Единственным средством от этого было остановиться и прилечь на несколько минут прямо на обочине. Пятнадцатиминутный сон возвращал силы на следующие час-два. Я только и мечтал, чтобы добраться до Нью-Йорка и встретиться с женой. Как же мне хотелось просто обнять ее — да и отдохнуть бы как следует тоже не мешало.

Через два дня мы подъезжали к Калгари. Миновал полдень, и в желудках у нас переваривался добротный обед. Чарли и Клаудио ехали впереди, я шел замыкающим. Мы уже не надевали мотоциклетные костюмы — было слишком жарко, ограничиваясь джинсами, футболками и куртками. Мы подъезжали к гребню холма, когда движение впереди внезапно замедлилось. Чарли включил аварийные огни. Мчась на скорости около ста километров в час, я потянулся, чтобы включить их тоже. Раздался визг шин, и затем мотоцикл совершенно вышел из-под контроля. Все случилось так быстро, что я сперва даже не понял, что же произошло. Потом Чарли сказал, что он все видел в зеркало.

— Словно из ниоткуда вдруг появилась красная машина и толкнула тебя сзади, — рассказывал он. — Твое переднее колесо задралось вверх, почти вертикально, затем грохнулось обратно на дорогу. Тебя всего болтало, руль вилял туда-сюда. Но тебе как-то удалось не упасть и остановиться.

Все, что я помню — удар, мотоцикл не слушается, слева поросшая травой канава; глубиной метра два (я еще подумал, что вот-вот влечу в нее).

«Нет, нет, не надо в траву», — твердил я себе, и мне удалось-таки вывернуть мотоцикл. Следующее, на что я обратил внимание: мой мотоцикл после удара в заднюю часть все еще на ходу, сам я до сих пор сижу на нем, а он едет прямо и ровно.

Я остановился на обочине шоссе, поставил мотоцикл на боковую подножку и слез с него, целый и невредимый. У меня даже не болела шея. Вообще ничего не болело. «Блин, да этот мотоцикл просто чудо, — только и подумал я. — В меня въехали сзади, а мне удалось проехать дальше по прямой. Дело могло кончиться плохо, но я выше