Book: Ароматы



Ароматы

Джоанна Кингсли

Ароматы

ЧАСТЬ I

Нью-Йорк

1

Осень 1983 года


— Дорогу королеве! — провозгласил звучный мужской голос.

Гости замерли в ожидании с бокалами шампанского в руках. Шелк и тафта женских платьев шелестели под дуновениями ветерка теплой октябрьской ночи над Центральным парком Нью-Йорка.

Ви Джолэй вошла на террасу, освещенную маленькими разноцветными японскими фонариками. Со всех сторон слышались похвалы и восхищение: она снова добилась успеха, выглядит ошеломляюще и ее новые духи просто божественны. «Льстивый лепет мира моды», — думала она, но в душе росло чувство торжества: на закрытых демонстрациях парфюмерных изделий в Далласе и Беверли-Хиллз новые духи были распроданы мгновенно.

Стройная, в прямом платье с обнаженным плечом из серебристого шелка, с бриллиантовыми сережками в ушах, она вся светилась и очень соответствовала своему имени — Жизнь!

Для покупателей она была мадам Джолэй, но для тех, кто знал ее близко, она — королева Ви, королева пчелиного улья[1], правительница и источник жизни созданного ею волшебного королевства ароматов.

— Я признательна всем собравшимся здесь, — взволнованно зазвенел голос Ви. — Мое дело существует благодаря вашей поддержке.

— Чепуха, моя милая! — перебила ее Филиппа Райт, старый друг и покровительница Ви. — Ваше дело существует только благодаря вам, а мы — всего лишь восхищенные зрители.

Ви улыбнулась крошечной женщине, которая в свои шестьдесят лет была полна энергии и занимала пост вице-президента парфюмерной фирмы Джолэй. — Нет, не только благодаря мне. Разве вы забыли, Филиппа, что именно вы подняли меня на лестницу успеха?

Филиппа покраснела от удовольствия; публичное признание ее заслуг молодой триумфаторшей было ей приятно, но она ответила, как обычно колко и насмешливо:

— Я вас не подняла, а подпихнула, вы были впереди, а я сзади. Слава Богу, вы не оступились на лестнице, не то бы свалились мне на голову и раздавили мою субтильную особу.

Присутствующие рассмеялись, и сразу же блестящая торжественность приема сменилась теплой, едва ли не семейной атмосферой.

Майк Парнелл, личный адвокат Ви, ласково обнял Филиппу за талию. Он преклонялся перед этой женщиной, наделенной «шестым чувством» — чувством моды. Она угадывала новый стиль и умела внушить своим покупательницам, что он создан именно для них и выражает их индивидуальность.

«А Ви Джолэй, — думал Майк, — наделена этим чувством в отношении ароматов. Женщина, пользующаяся ее духами, чувствует, что, нанося капельки духов за ушами и между грудей, она утверждает свое скрытое «я», таинственное и прекрасное».

Ви обладала и особым талантом продвижения своих новых открытий. Сейчас она знакомила публику с духами «О! де Ви…»[2], устроив прием не в ресторане, а в своем пентхаузе[3], что создавало особую атмосферу интимности. Интерьер пентхауза был роскошным и изысканным. Часть его занимала оранжерея с тропическими цветами и экзотическими деревьями — уголок тропиков в сердце Нью-Йорка. Обстановка носила печать тонкого вкуса и артистизма Ви Джолэй: белый мрамор, светлое дерево, большие светильники под потолком. Несколько маленьких мраморных фонтанчиков наполняли комнаты ароматом новых духов «О! де Ви…».

Гости, — богачи или знаменитости, или то и другое, — расхаживали по комнатам в изысканных туалетах от лучших модельеров.

— Враг в нашем стане! Я чувствую запах новых духов фирмы Ива Сен-Лорана, еще не поступивших в продажу! — с видом заговорщицы прошептала Ви на ухо Майку.

— Какое у вас обоняние, Ви, это просто фантастика!

— Всего-навсего профессионализм. — Ви пренебрежительно пожала плечами, и по блестящей серебрящейся глади ее платья прошла легкая рябь.

— А кто эта дама в фиолетовом? — шепотом спросил Майк.

— Вице-президент моего банка. Ей за семьдесят, но она даже не думает уходить со своего поста. Не пойму, чем она надушена, пожалуй это духи, изготовленные по индивидуальному заказу.

— Запах ужасен!

Ви засмеялась:

— У нее ослабло обоняние, поэтому она выбирает самые крепкие духи и льет их на себя, пока не почувствует запаха. Эффект получается ужасный. Она похожа на слепую женщину, одетую в платье, выбранное самостоятельно. Советчиков она не признает, а доверяет только собственным чувствам, не понимая, что одно из них ей отказало.

— Ей кажется, что ее обоняние безупречно! Безумная! — заметил Майк.

К ним подкатился круглый человечек с легким венчиком волос вокруг лысины. Он звонко чмокнул Ви в щеку, восклицая:

— Какую лососину у тебя подают, дорогая! Лучшей я не пробовал многие годы…

— Это копченый лосось из Шотландии, Мэр-рей.

— И я тоже оттуда родом, — весело подхватил толстячок. — Рыбка великолепная.

Мэррей Шварцман много лет был коммерческим директором Ви, восхищался ею и был предан ей как верный пес. Ви считала его одним из самых надежных друзей.

— Что вы думаете о расширении фирмы Джолэй? — спросил Мэррей, неожиданно посерьезнев.

— Сама не знаю. — Улыбка исчезла с лица Ви. — У моей сестры талант деловой женщины, мы никогда так не преуспевали. Вы работали со мной все эти годы, Мэррей, и знаете, как я вела дело: я знала все, что касалось Джолэй. Но теперь фирма так разрослась…

— А где же ваша сестра? — спросил Мэррей. — Разве она не появится здесь?

«Может быть, и не появится, — мрачно подумала Ви. — На похороны отца я так ее и не дождалась». Вслух же сказала сердито: — Появится как чертик из шкатулки. Как главное лицо во втором акте.

— Но вы уж не дайте ей оттеснить себя со сцены, — резко закончил Мэррей.

Он отошел от Ви, и к ней тут же устремился, восторженно простирая руки, розовощекий старый херувимчик: — Ну, сегодня вечером вы превзошли самое себя, моя прекрасная леди!

— Спасибо, Пьеро! — ответила она модному фотографу.

— Эти модели бесподобны! Я каждую их них мог бы снимать с утра до вечера! И что это за блеск вы наложили им на кожу?

Шесть манекенщиц — две негритянки, одна азиатка и три европейские женщины, — весь вечер расхаживали среди гостей, вручая им пробные флакончики «О! де Ви…» Они были одеты в платья из мерцающего шелка цвета слоновой кости, а обнаженные шеи, плечи и руки сияли тем же радужным блеском, что и донышко каждого флакона «О! де Ви…»

— Мы целый месяц вручную распыляли эмульсию «Мать жемчугов» в сотни флаконов пробных духов и сегодня обрызгали ею моделей, — сказала Ви.

— Гениально! А какое изумительное название — «Мать жемчугов»!

Ви улыбнулась. Тонкий слой «Матери жемчугов» в каждом флакончике позволил продавать духи по сто пятьдесят долларов за унцию. Поистине магический мазок!

— Название духов — тоже находка! — сказал Дон Гаррисон, банкир Ви. — Вы наживете миллионы!

Ви знала, что Дон Гаррисон не склонен к восторженности и зорко следит за состоянием ее дел. Она могла положиться на него как на скалу Гибралтара. Именно к нему она обратилась, когда Нина уехала и семья потеряла материальную опору. Ви решила начать свой бизнес, и Гаррисон рискнул дать ссуду восемнадцатилетней девушке. Чутье не обмануло его: она вернула деньги задолго до своего совершеннолетия.

— Да, название основано на игре слов. «О!» выражает тайну, экстаз, чудо. Это заклинание, магическая формула замкнутого круга. А второе значение «О де Ви»[4] — буквально «вода жизни» — бодрящий, немного экзотический, очень крепкий алкогольный напиток.

— Такие тонкости мне недоступны, детка. Я владею магией финансов, а о магии слов могу только сказать, что она впечатляет даже такого прозаического человека, как я. Вы во всем — победительница, первый призер. Но где же Мартина? Ведь вы вместе подготовили этот триумф?

— Да, я жду ее с минуты на минуту, — ответила Ви не вполне уверенно, — и отошла от Дона Гаррисона, опасаясь, что он заметит ее беспокойство.

* * *

Гости уже начали расходиться. Илэйн Смоллет, секретарша Ви, работавшая у нее уже более пятнадцати лет, подбежала к ней, пробившись сквозь густую толпу. — Что мне делать с этими шутами-фотографами? — с досадой воскликнула она. — Они прикончили лососину, напились шампанского и собираются уходить!

— Задержите их, — отозвалась Ви. — Рассказывайте им басни, поите шампанским, делайте все, что угодно. Пусть подождут!

— Я говорила им, дорогая! Твердила, что необходимо снять сестер Джолэй вместе! Но половина из них молокососы в костюмах сафари, такие всегда нащелкают по нескольку кадров — и поскакали за новой добычей!

— Загипнотизируйте их! Делайте, что хотите! — раздраженно повторила Ви.

В этот момент из холла донесся шум голосов. «Слава Богу, она пришла, наконец», — подумала Ви.

— Эй, вы, парни, — весело отмахивалась от фотографов Мартина Джолэй, — дайте хоть гребешком по волосам провести!

Репортеры, не обращая внимания на ее протест, снимали кадр за кадром, в которых темные кудри и лукавые черные глаза Мартины оттеняли белокурую царственность ее сводной сестры Ви. Сестры были красивы, исключительно фотогеничны и совершенно несхожи. Мартина была ниже ростом и полнее, а ее оживление и неугомонность резко контрастировали со спокойной грацией Ви. На фотографиях они походили на снятых рядом кинозвезд противоположного типа — Лиз Тейлор и Грейс Келли. Их называли сестрами Джолэй, но это был их деловой псевдоним, и обе женщины носили другие имена.

Изумрудно-зеленое платье Мартины — модель Оскара де ла Рента — падало и клубилось пышными волнами рядом с серебряной колонной света — платьем Ви от Адольфо. Всякий раз, когда Пьеро д'Анжело снимал сестер вместе, он говорил, что «пополняет свою польскую папку», имея в виду их полярность.

Шутка Пьеро соответствовала действительности — каждая из сестер излучала свой особый магнетизм, силовые поля которого притягивали и отталкивали друг друга.

— Ну, хватит, убирайтесь, парни! — сказала Мартина, когда они снялись во всех возможных вариантах с флаконами «О! де Ви…» — Она наклонилась к Ви и прошептала: — Мне надо поговорить с тобой…

— Спасибо, — сказала Ви репортерам. — Не забудьте взять себе по пробному флакону духов. — Потом она повернулась к сестре и тихо ответила: — Встретимся в моей спальне… через пять минут…

Поднимаясь по лестнице сквозь толпу гостей, Ви гадала, почему же все-таки опоздала Мартина. Она никогда не пропускала приемов, на которых присутствовали представители прессы. С тех пор как Марти стала участвовать в бизнесе фирмы «Парфюмерия Джолэй», она шла на голову впереди Ви, стремясь расширить сферу влияния фирмы, организовать производство на современном уровне, добиться высокого рейтинга в мировой парфюмерии. Ви старалась умерить энергию Мартины и сохранить фирму, основанную ею, во владении семьи, но это ей уже не удавалось. Две трети акций было пущено в продажу, и политика Мартины получила одобрение многих влиятельных акционеров фирмы. Даже Дон Гарри-сон считал, что придется идти в предложенном ею направлении — это неизбежно. Филиппа сохраняла нейтралитет, Илэйн Смолетт обрушилась на Мартину с гневными нападками, так что Ви была вынуждена умерить ее пыл.

Ви решительно противилась полной распродаже акций, и наложенное ею вето пока что оставалось в силе. Но уже было ясно, что продажа акций укрепила кампанию, и полученный доход удачно употребили на расширение закупки сырья, — так что политика Мартины явно себя оправдывала, а позиция Ви многим представлялась чрезмерно консервативной. Все же Ви удавалось сохранять общий контроль и проводить свою линию. Как всегда, она проявляла стойкость и выдержку.

— Вот это да! — Марта вбежала в спальню и резко захлопнула за собой дверь. — Какую толпу лизоблюдов ты у себя собрала!

— И добрых друзей тоже, — резко парировала Ви.

— А, что толку от льстивой болтовни! — Марти плюхнулась на кровать, как будто она была не в изысканном вечернем платье, а в джинсах, и, растянувшись на спине и заложив руки за голову, внимательно поглядела на лицо Ви, прислонившейся к гардеробу, выполненному в георгианском стиле.

— Извини, что опоздала. Меня задержало важное дело. Очень важное. Я была на бирже. За последнюю неделю наши акции подскочили.

— Да, это «О! де Ви…» — заметила Ви. — Такой успех! Только в Далласе продано…

— Нет, дело не в этом. Конечно, выигрышный товар тоже влияет на общую ситуацию. Но, повторяю, дело не в этом. Знаешь, кто скупает наши акции?

— Мы следим за этим…

— Но у тебя нет данных за последнюю неделю, — перебила ее Марти. — Или ты не осмыслила их. Все покупатели связаны с «Мотеком». — Марти перевернулась на живот, приподнялась на локтях и уткнула лицо в ладони, наблюдая за реакцией Ви.

Ви покачала головой. Она знала, что интернациональный синдикат «Мотек» оперировал акциями многих фирм, но до сих пор не имел дел с парфюмерией. Ви была решительно настроена против такого рода вкладчиков — синдикаты были слишком сильны, принимать их в качестве партнеров было небезопасно. Она не хотела, чтобы «Мотек» или любой другой синдикат внедрился в фирму Джолэй.

— Но они не занимаются косметикой, — запротестовала она, — их никогда не интересовали ни духи, ни парфюмерные товары. С какой стати они начнут проявлять интерес к нашей фирме?

— А вот начали! — кивнула Марти. — И заинтересованы всерьез. Покупают большие пакеты акций, подготавливая почву. Совершенно явно — они хотят купить нашу фирму.

— Но мы им не позволим! — вскричала Ви.

— Почему бы! Они не поскупятся!

— Тогда фирма «Джолэй» перестанет существовать! Пока в наших руках треть акций, мы можем удержать свои позиции и не допустить ликвидации фирмы! Я могу!

Марти с ленивой улыбкой спросила:

— Ну, а если не можешь?

Ви мгновенно поняла, что имеет в виду сестра. Она может… она хочет продать свои акции.

— Подумай, Ви, сколько денег можно огрести. Можно купить полдюжины таких вот пентхаузов.

Ви гневно затрясла головой: — Ты играешь моей жизнью, моим делом, я не допущу этого!

Марти соскочила с кровати и подошла вплотную к Ви: — Мне надоело исполнять твои приказы, дорогая сестренка. Теперь распоряжаться буду я. С тех пор как я вошла в дело, все в фирме изменилось, а ты этого и не заметила. И я не допущу, чтобы ты своей дурацкой политикой разорила меня. Ты слишком старомодна, Ви, ты живешь прошлым. Но власть перейдет ко мне — вот увидишь.

Ви попятилась от угрожающей близости сестры, но голос ее остался твердым:

— Ты всегда хотела, чтобы все было по-твоему, Марти. С самого детства! — Ви подошла к двери и открыла ее. — Но тебе никогда не удавалось подчинить меня и теперь не удастся!

Ви выскочила из спальни и, захлопнув за собой дверь, побежала прочь. Потом замедлила шаг и спустилась по лестнице к своим гостям.



2

1951


Четырехлетний ребенок упирался и висел на руке отца тяжелым грузом. Арман сжал ручку дочери и потащил ее за собой.

Арман Жолонэй, или Арман Нувель, шел по улице Бруклина жарким ноябрьским вечером, ведя за руки двух маленьких дочерей. В кармане его суконного серого костюма было несколько вырезанных из газет объявлений о сдаче комнат. Мужчины в рубашках с короткими рукавами распивали пиво на крылечках своих домиков, переговариваясь с соседями; женщины в легких цветастых летних платьях прогуливались по улице с детскими колясками или выходили из бакалейных лавочек. Он подумал, что многие из них, с рядами металлических бигуди на голове, похожи на Медузу Горгону. Воздух улицы был полон сильными, раздражавшими его тонкое обоняние запахами чеснока, майорана и кислой капусты с тмином.

Он выпустил ручку старшей дочери Ви, достал из кармана носовой платок и высморкался. Ви наморщила носик.

Армана удручали не только тошнотворные запахи, но и убийственная жара. Он не знал, что осенью в Новом Свете нередко бывает период, называемый «индейским летом». В костюме с галстуком он обливался потом. Улица была завалена кучами мусора — засаленными газетами с кровавыми пятнами томатов, комками спитой кофейной гущи, банками из-под пива и сигаретными окурками. Арман осторожно обводил детей вокруг этих дурно пахнущих островков.

— Дай руку! — резко крикнул он Мартине, которая, наконец, ухитрилась вырваться и готова была пуститься наутек.

— Я хочу эту руку, — заныла она, показывая на сцепленные руки отца и Ви. «Вот зелье-девчонка…» — подумал он и подтолкнул ее к своей левой руке, которую Ви послушно отпустила. Мартина вцепилась в руку отца и показала язык сестре. Та спокойно перешла на ее место и, взяв Армана за правую руку, подняла на него светлый задумчивый взгляд.

— Понюхай, папа! — сказала она с улыбкой. — Прелесть какая!

За ветхим домом, мимо которого они проходили, жгли сухие листья, и в воздухе разливался горький, пряный запах.

— Это огонь. Он опасен, — сказал Арман. Когда-нибудь он расскажет Ви об огне, который уничтожил дело Жолонэй и погубил его будущее. Когда-нибудь — ведь пока ей только семь лет.

Мартина снова пыталась выдернуть руку. Она повисла на руке отца всей тяжестью, и Арман почувствовал усталость и раздражение.

— Вот чертовка, а, папа? — сочувственно заметила Ви, и он улыбнулся старшей дочери. Она чувствовала и отражала его настроения, словно сейсмограф; они были созвучны. Иногда Арману смутно представлялось будущее, где они будут вдвоем — король и принцесса одной крови, одного рода — без этого неугомонного черноволосого дьяволенка рядом.

— Папа, — сказала Мартина, — Ви навоняла.

— Неправда. Нельзя так говорить, — возразил он. Арман старался быть беспристрастным в своем отношении к дочерям. Ведь Мартине всего четыре года. И она не виновата, что родилась на свет. Виноват он. После смерти Анны, золотой Анны, слабодушие толкнуло его к другой женщине. Образ Анны засиял перед ним: лицо, освещенное солнцем, свежая кожа, словно сбрызнутая дождем.

— Она вонючка, и ты тоже, — завопила Мартина.

Образ Анны лопнул, как мыльный пузырь. Он рванул к себе ребенка и крепко шлепнул по ягодицам. Мартина пронзительно завопила. На него стали оборачиваться: иностранец в костюме с галстуком бьет ребенка на улице. Взгляды были недружелюбные, но какая-то пожилая женщина одобрительно кивнула — детей распускать нельзя!

Арман сердито огляделся, вынул из кармана бумажку и потащил детей дальше. Вопли Мартины сменились всхлипываниями. Остановившись у дома, выкрашенного в темно-зеленый цвет, он строго сказал девочкам: — Ведите себя здесь как следует. Не вертитесь под ногами у взрослых, как щенята.

Мартина посмотрела на него темным сумрачным взглядом — она его не простила.

— Будете умницами, куплю мороженое, — посулил он.

— Шоколадное! — потребовала Мартина, знавшая, что Ви любит ванильное.

— Какое захотите. Два брикета.

— Две формочки, — поправила его Ви. — Не брикеты, а формочки.

Она усваивает американские выражения так же легко, как утенок, вылупившийся из яйца, начинает плавать. И Мартина уже говорит, словно родилась в Америке. Сам Арман изучал английский во Франции, и его английские и американские клиенты восхищались его произношением и оборотами речи. Однажды герцогиня Виндзорская сказала, что английский месье Армана приятнее для слуха, чем пение Мориса Шевалье. Но в Америке девочки нередко поправляли его. Они легко, как свойственно детям, усвоили английский в Канаде, где все они прожили год, покинув Францию. Потом они перебрались в США. На границе чиновник иммиграционной службы допрашивал Армана, не коммунист ли он. Его поддельные документы благополучно прошли проверку, и он под чужим именем отправился с детьми в Нью-Йорк, надеясь, что тучи его судьбы рассеются и вновь засияет солнце. Но пока он тащился по грязным улочкам Бруклина, — бедного нью-йоркского предместья. В Париже к жителям таких пригородов относились с презрением. Это были «они», «другие», чужаки, не имеющие ничего общего с парижанами, — жителями города с мировой славой.

— Вы должны вести себя хорошо, — внушал он девочкам, сомневаясь, что успех зависит от их хорошего поведения. «Только без детей!» — фыркнула предыдущая хозяйка, как будто он привел целую ораву детишек. Но Арман слышал, что из души ее рвется крик: «Только не иностранцы!» Он видел ее подозрительный тревожный взгляд и понимал, что его выдают и покрой костюма, и блестящие европейские туфли, и иностранный акцент. Все это отпугивало бруклинских домохозяек, сдающих комнаты. И еще, наверное, то, что он был одиноким мужчиной с двумя детьми. Женщины понимают, что дети без женского присмотра создают домохозяйке немало хлопот.

Так что дело было не в самих детях, хотя не мешало бы им быть послушными и воспитанными. Но иные хозяйки посматривали на них благосклонно. Голубоглазая Ви со светлыми косичками, в которые она умела сама вплетать ленты, выглядела ангелочком, а чернокудрую и черноглазую Мартину женщины называли куколкой.

Они поднялись по деревянным ступенькам. Арман нажал кнопку звонка и начал нервно переминаться перед окрашенной охрой дверью.

Открыла увядшая женщина в очках в светлой оправе. Платье унылого цвета и скверного покроя висело на ней, как на вешалке.

Он показал вырезанное из газеты объявление. — Миссис Мэрфи? Я Арман Нувель, хотел бы снять у вас комнаты.

Она молчала, и он увидел, что она заглядывает ему за спину. — А это мои девочки, Ви и Мартина.

— Рада вас видеть, — пробормотала она.

Он улыбнулся, глядя в ее серые с намеком на голубой цвет, словно много раз стираная голубая тряпка, глаза.

— Заходите, пожалуйста, — сказала она апатично.

Он последовал за ней, глядя на ее безвкусные белые мягкие туфли — обувь медсестры или сиделки. «Пожалуй, на этот раз выгорит», — решил он и приободрился. Эту женщину он сумеет расположить к себе.

Находящаяся прямо напротив входной двери деревянная лестница со щербатыми ступеньками вела на второй этаж. Миссис Мэрфи повернула направо и провела Армана в гостиную.

Он вздрогнул — воспоминания четырехлетней давности ожили в памяти. Мещанская обстановка точь-в-точь соответствовала вкусу его второй жены, женщины, которая пыталась убить его дочь.

Вышитая золотой нитью салфетка с кисточками на пианино, на ней — китайские кошечки, изгибающие спину, стеклянные слоники и яркие лубочные картинки, изображавшие мадонн. По всей комнате были расставлены дешевые безделушки, гордо красующиеся на видных местах, словно бесценный антиквариат.

— Садитесь, пожалуйста, — предложила миссис Мэрфи, показывая на софу — уродливую светло-зеленую громадину, покрытую подушками с изображениями котят и щенят. Когда он сел, хозяйка опустилась на противоположный конец софы, на максимальном расстоянии от Армана. Девочки плюхнулись в кресла.

— Чем вы занимаетесь, мистер Нувель?

Арман наклонился: она говорила тихо, а он с детства страдал нервной глухотой, понимая речь собеседника, если ясно видел его лицо и мог следить за движениями губ. Женские голоса он слышал хуже, чем мужские, и английскую речь разбирал по движениям губ с напряжением.

— Духи, — ответил он. — Я парфюмер, делаю духи.

— О! — домохозяйка не догадалась, что Арман плохо слышит; когда он придвинулся, румянец бросился ей в лицо. — Я не знала, что этим занимаются мужчины.

Она вообще ничего не знала о духах. Они были так же недоступны ей, как орхидеи или шампанское. Даже их названия — «Мой грех», «Радость» и другие непонятные ей французские слова — звучали как таинственные послания из другого мира, где все богаты и элегантны.

— Во Франции все парфюмеры — мужчины.

— Вот как, — отозвалась она, чувствуя, что лицо ее охвачено жаром. — Вы из Франции!

Он кивнул.

— А где ваша жена, мать девочек?

— Умерла… — Он сложил ладони, изображая гробницу.

— О, извините…

— Ничего, — сказал он мягким, но решительным тоном, желая прекратить расспросы.

Она поняла и начала рассказывать о себе: — Я вдова. Дети взрослые, я с ними почти не вижусь…

— Это печально, — посочувствовал он, возликовав в душе. Одинокая старомодная женщина скучает без детей, заинтересовалась им — это он улавливал безошибочно. Что может быть удачнее?

— А чем вы занимаетесь, миссис Мэрфи? — спросил он вежливо. Арман слышал, что в Америке принято расспрашивать о работе.

— Я веду дом, у меня четыре жильца. Кроме того, я ухаживаю за престарелыми больными, несколько часов в день… — Она остановилась, боясь ему наскучить.

— О, какая вы добрая женщина, мадам. Ваша работа благородна, вы делаете доброе дело… — Он верно догадался по ее туфлям об ее унылой жизни при лежачих больных с искалеченными артритом суставами, возне с подкладными суднами и т. п.

— Да, наверное, вы правы, — удивленно отозвалась она.

Она сняла очки и несколько мгновений пристально смотрела на него, потом скромно опустила глаза. — Не хотите ли чашечку кофе? А детям шоколад с молоком? — спросила она с запинкой.

— О, вы слишком добры, слишком добры, — вкрадчиво прошептал Арман, вставая вслед за ней с софы. Он заметил, что движения ее некрасивы и лишены женственности. Он снова почувствовал прилив уверенности: его обаяние подействует на этот раз.

Идя на кухню, Френсис Мэрфи, удивлялась самой себе — прежде она никогда не угощала постояльцев. Но этот мужчина произвел на нее впечатление. В нем что-то было… Рот, выдающий повышенную чувственность, с тонкими длинными губами; сильные скулы; скрытый огонь во взгляде. Его близость во время разговора… Она ощущала запах лаванды, исходящий от маленького платочка в верхнем кармане его строгого европейского костюма, такого необычного и элегантного.

Дрожащими руками она поставила чайник. Если он останется, она сдаст ему комнату Юргенса… Романтическое воспоминание юности… Рассказы Юргенса о снежных пиках Альпов, золотистые волоски на его запястьях… Если этот элегантный человек поселится в комнате Юргенса, она будет заходить к нему… Френсис закрыла глаза и улыбнулась.

Когда она вошла в гостиную, Арман встал и взял поднос из ее рук. Он глядел на нее, пока она, взмахнув ресницами, не опустила глаза.

Они в молчании выпили кофе; девочки вполне прилично вели себя за столом, занятые шоколадом.

— Хотите посмотреть комнаты наверху? — решительно сказала Френсис Мэрфи.

Он улыбнулся про себя: дело сделано, комнаты за ним. Теперь еще надо попросить ее отсрочить выплату положенного двухмесячного аванса. Таких денег у него не было, а переехать надо было немедленно — пребывание в отеле съедало остатки его скудных ресурсов. И надо надежно устроить девочек, чтобы отправиться на поиски работы. Он больше не мог справляться с ними один — это были адские муки и тяжкие оковы.

— Ну что ж, малышки, — позвал он дочек, — пойдемте наверх с этой любезной леди.

Они послушно последовали за старшими. Стена вдоль лестницы была увешана выцветшими черно-белыми фотографиями безлюдных морских видов. — Это я снимала в Атлантик-Сити, — сказала Френсис, — я ездила туда с матерью, очень давно.

На лестничной площадке стояла огромная белая керамическая раковина. «Уродливая вещь», — подумал Арман, но почувствовал, что должен выразить восхищение. — Какая интересная скульптура, — сказал он.

Френсис просияла, ее щеки порозовели: — Правда? Вам нравится? Я купила ее три недели назад, как бы сделала себе подарок. А до того как я смогла ее купить, я несколько недель ходила мимо магазина, чтобы убедиться, что она не продана. Я просто в восторге от нее! Как приятно, что она вам понравилась!

«Ужасно», — подумал Арман. Комнатки на втором этаже были небольшие, но солнечные, цена — 58 долларов в месяц — вполне приемлемая. «Нечего делать, — вздохнул Арман, — придется привыкнуть к атмосфере вопиющей вульгарности».

Френсис нерешительно спросила: — Можете ли вы заплатить двухнедельный аванс, мистер Нувель?

Он заверил, что заплатит и переедет завтра же. Арман был в восторге: 29 долларов вместо 116 — двухмесячного аванса. Сияя, он распростился с хозяйкой и повел девочек к отелю.

Оставшись одна, Френсис задержала дыхание. Прекрасный принц поселится в ее доме!

Ви подняла к Арману лицо и сказала: — Ну и платье на ней, словно мешок!

— По-моему, она добрая женщина, — возразил Арман.

— Все равно, выглядит как чучело. И пахнет кислятиной.

«Да, — подумал Арман, — семилетняя девчушка имеет свои критерии, она унаследовала он меня и Анны строгий художественный вкус. Но удастся ли ему уберечь ее от вульгарной нищенской жизни?» — Что поделаешь, со многим приходится мириться, наверное, все к лучшему… — неубедительно возразил он.

— А мороженое? — Мартина дергала Армана за руку.

— Сейчас купим, ты его заслужила.

— Два!

— Ладно, два. И тебе два, Ви.

Ведя детей в аптеку и наделяя их там мороженым и содовой, Арман думал о молчаливом соглашении, которое он заключил с миссис Мэрфи. Она рассчитывает на его внимание, потом — на любовную связь. Сначала она будет скромницей, и он должен будет добиваться ее милостей. Если он будет настойчив, она неожиданно уступит, будет нежна и, может быть, даже экспансивна. И станет требовать более того, что он намерен ей дать. Он не в первый раз был действующим лицом этой комедии жизни.

С юношеских лет его волновали женщины, и они легко поддавались его чарам, находили его очаровательным и даже неотразимым. Он льстил каждой из них, а потом использовал результаты своего таланта. Но на этот раз он призывал себя к осмотрительности.

Когда на следующий день он вернулся, комнаты показались ему еще более тесными и убогими, чем накануне. «Все-таки есть где жить», — утешил он себя.

Когда год назад в Марселе он стал думать о жизни в Америке, то воображал себе большую квартиру в Манхэттене, в современном стиле, с интерьером в духе Фрэнка Ллойда Райта, с большими стеклянными панелями и светильниками дневного света под потолком, с видом на Гудзон, или хорошенький загородный коттедж с помещением для лаборатории, с цветущими деревьями в саду, с собакой, радостно встречающей его у ворот по вечерам, с конюшней для верховых прогулок Ви и Мартины.

Так воображали свою жизнь в Америке многие эмигранты: у каждого индивидуализированный вариант Великой Американской Мечты о расцвете личности благодаря таланту и трудолюбию. Но Арман был не только эмигрант — он был беглец. И хотя он был уверен в своем таланте, продемонстрировать его он не мог.

Вместо загородного коттеджа или манхэттенской квартиры он должен был поселиться с дочерьми в грязном бруклинском предместье. «Мечты окончились в тесном курятнике, — язвительно резюмировал Арман. — Пансион, убогие комнатушки с дверями в темный коридор, скрипучая лестница, уродливая раковина на площадке».

Обливаясь потом, он втащил по лестнице свой багаж. Открыв дверь в комнату Ви и Мартины, он увидел, что постели уже в беспорядке — девочки спорили, кому достанется какая кровать и кидали друг в друга подушками.

— Уйми ее, — сердито приказала Ви.

Он устал и хотел отдохнуть, но рыцарь должен был внять призыву своей принцессы. Он поглядел на две одинаково застеленные кровати под уже смятыми розовыми покрывалами. На одной лежала игрушечная панда, на другой — тигренок. Это были игрушки Мартины.

— Ну, сейчас мы это уладим. Какую кровать ты хочешь, Мартина?

— Все равно.

— А ты, малютка Ви?

Она презрительно пожала плечами. Он узнал чисто парижский жест — «Наплевать!»

Он вынул из кармана пенни и зажал в кулаке за спиной. Ви подошла первая, выбрала руку с пенни и показала на кровать у окна.

— Нет! Это моя! — завопила Мартина и шлепнулась на кровать, сжимая в руке медвежонка.



— Ну ладно, пусть твоя. Ви, другая будет твоей. — Арман отвел взгляд от устремленных на него газельих глаз старшей дочери и опустил голову, как бы извиняясь за неизбежное маленькое предательство.

Ви с царственной невозмутимостью посмотрела на Мартину: — А я эту и хотела, здесь уютнее.

— Тогда пусть она будет моей! — схватив тигренка, Мартина живо перескочила на другую кровать.

— Получай, что желаешь, — презрительно сказала Ви и положила на кровать у окна своего игрушечного пуделя. Она облюбовала эту кровать еще вчера, когда миссис Мэрфи показывала ей комнату.

В свои семь лет Ви знала, что она почти всегда может добиться желаемого. Это удавалось ей благодаря наблюдательности и врожденному таланту маленького стратега. Она была еще мала, чтобы объяснить себе это, но знала, что она умеет оценить ситуацию, наметить цель и не отступать от нее, пока не добьется своего.

Она была безгранично уверена в себе, считая себя самой главной в своем маленьком мирке. «Мама — ангел, и я тоже», — говорила она себе. И она чувствовала себя сильной, не нуждаясь ни в подружках, ни в красивых платьях. Но иногда ее охватывал страх смерти, и она льнула к отцу, а он гладил ее волосы и успокаивал песенками. Она затихала, но сердилась, что отцовские песенки возвращают ее в раннее детство, лишают сознания, что она — большая и самая главная. Отец совсем не понимал этого, он только хотел прогнать ее страхи.

Портрет матери всегда стоял у ее кровати, но образ ее был смутным. Светловолосая женщина в летнем платье смеется, освещенная солнцем, сидя на лугу среди цветущей лаванды. Лицо незнакомки, которая и не знала о ее, Ви, существовании. И Ви о ней ничего не знала.

Более ярким был образ мачехи, но Ви старалась не вспоминать о ней. Гневное смуглое лицо, резкие движения, пронзительный голос. Когда Ви снились страшные сны, она видела себя в джунглях среди диких зверей, которые хотят ее сожрать, и у каждого зверя — лицо мачехи. Она просыпалась в слезах и чувствовала, что сны рождены явью, а страх исходил от этой странной женщины, которая накидывалась на нее с пронзительными воплями. Правда, папа любил Ви, но она не чувствовала себя в безопасности.

— Ну, как вы тут, девочки? — на пороге комнаты стояла Френсис Мэрфи. — Все в порядке?

— Да, — ответила Ви, не взглянув на нее. Мартина промолчала. Она играла в сражение: медвежонок-панда боролся с тигренком; побеждал панда, потому что он был ее любимцем. Мартина подбадривала бойцов звонкими выкриками. Вдруг она потеряла интерес к игре и, уронив зверюшек на пол, о чем-то задумалась, глядя прямо перед собой. Ви незаметно подтолкнула панду ногой под свою кровать.

Френсис вошла в комнату Армана, где он продолжал раскладывать вещи.

— Могу я чем-нибудь помочь?

— Спасибо, нет, — сказал Арман и поглядел на хозяйку. Волосы ее были приглажены, он почувствовал мрачный аромат гардении — она надушилась дешевыми духами.

Нет, ему не хотелось, чтобы женщина наблюдала, как он раскладывает свои вещи, — в этом было бы что-то интимное. Он повернулся к ней и приветливо сказал: — Вы слишком добры. У вас и без того много дел. Я сейчас закончу, а потом разрешите мне принести в вашу гостиную бутылочку вина, и мы выпьем за ваше здоровье и благополучие вашего дома.

Она кивнула, просияв от удовольствия, и вышла из комнаты, «Наверное, выльет на себя еще полфлакона духов», — подумал он язвительно. Посмотрев на себя в зеркало, Арман заметил, как вытерся воротничок его лучшей рубашки. Если положение станет совсем скверным, ему придется подумать о возобновлении своих старых довоенных контрактов двенадцатилетней давности. Нелегко будет найти их, и даже здесь, в Америке, это опасно. Смертельный риск. Лучше начать новый путь наверх снизу, не открывая никому правды о себе, а потом уже воспользоваться сокровищами «из гробницы» и снова прославиться. Но это займет много времени, а деньги необходимы сейчас. Нужно нанять женщину для присмотра за детьми — английскую няню или французскую гувернантку. Но пока сойдет и миссис Мэрфи. Он похвалил себя за то, что припас бутылку шампанского.

Арман закрыл чемодан, велел детям не шуметь и спустился по лестнице, держа бутылку за горлышко.

Мартина не могла найти своего панду и уже неистовствовала. Ви лежала на кровати и притворялась, что читает.

— Панда! — заревела Мартина. Ви не подняла головы. — Это ты его спрятала! Злюка! Дрянь!

— Не смей обзываться. Замолчи.

— Сама заткнись!

Ви встала с кровати и подошла к сестре. — Панда тебе нужен? Плакса, нюня!

— Я не плакса!

— Плакса, плакса! — дразнила Ви. — Плакса-вакса!

Мартина подскочила к сестре и вцепилась ей в волосы.

— Перестань! — вскричала Ви, ударяя ее по щеке. — Вот паршивка!

Мартина укусила предплечье Ви, крепко сомкнув зубы. Ви колотила ее по голове, но она не разжимала зубов. Ви почувствовала, что сейчас заплачет от боли. Глаза Мартины блестели, лицо покраснело; не обращая внимания на удары, она кусала все сильнее.

— Перестань! — взмолилась Ви, не в силах терпеть боль. К ее глазам подступили слезы. — Пожалуйста, перестань. Больно!

Мартина как будто не слышала.

— Я отдам твоего панду. Перестань!

Мартина отскочила от сестры; на руке Ви капельки крови обозначили глубокие следы укуса.

— Панду! — потребовала Мартина.

Ви вытащила игрушку из-под своей кровати. Щеки ее горели от стыда, но она продолжала плакать. Слезы были унижением, она плакала очень редко. Мартина сразу схватилась за игрушку, но Ви не отпускала ногу медвежонка.

— Это мое! — завопила Мартина.

— Ах, ты любишь своего панду! Он такой миленький! — дразнила Ви. Она изо всех сил дернула медвежонка за переднюю лапу. Сейчас Ви ненавидела четырехлетнюю Мартину, которая видела слезы ее унижения.

Мартина дернула к себе игрушку за заднюю ногу. Нога оторвалась, девочка упала на пол. Из туловища панды высыпались опилки, Ви бросила на пол пустую тряпку, Мартина с ужасом уставилась на испорченную игрушку и с пронзительным криком выбежала из комнаты. Ви побежала за ней; на площадке лестницы они столкнулись, опрокинув керамическую раковину, и обе упали на пол среди кучи белых осколков.

На шум прибежали взрослые. Арман поднял и осмотрел девочек. Они выглядели испуганными, но не плакали, и порезов не было видно ни у той, ни у другой.

Арман укоризненно посмотрел на Ви, но выражение ее лица его обескуражило: она была очень довольна и смотрела на него, как заговорщица, с веселыми огоньками в глазах. Услышав жалобные вопли Френсис Мэрфи, Арман понял и улыбнулся дочери как соучастник. Безобразная громадина — белая раковина — больше не будет наводить на них уныния! Дом стал для отца и дочери более сносным, уродство кое в чем потерпело поражение. Ви стояла среди руин словно маленькая королева. «Как она похожа на меня, — подумал Арман, — гордая и храбрая перед лицом рушащегося мира».

ЧАСТЬ II

Франция

1

1921–1931


Арман с детства знал, что станет парфюмером. С тринадцати лет он был уверен в своем будущем. Часами, не сводя глаз, он наблюдал за работой отца, вдыхая ароматы, которые должны были слиться в окончательную композицию. Больше всего на свете ему хотелось экспериментировать, но материалы для опытов были и редки, и дороги. Арман выпрашивал у матери фиксаторы и собирал полевые цветы, раскладывал лепестки на стекле и заливал их растопленным салом. Цветочное масло впитывалось в жир, и в результате получалась душистая помада. Чтобы получить эссенцию, нужны были знания и навыки.

Морис, отец Армана, растроганно наблюдал за детскими попытками овладеть «enfleurage» — древним искусством извлечения цветочных масел. Время от времени он давал Арману уроки истории парфюмерного искусства, и ребенок жадно внимал ему, но особенно счастлив он был, изредка получая в подарок бутылочку фиксатора или цветочной эссенции. Арман экспериментировал с ними, дополняя их корицей, мятой, лимонной цедрой. Он мечтал достичь гармонии ароматов, подобной той, которой Моцарт достиг в музыке. Мечты эти роились в его воображении с раннего детства и оформились окончательно в 1921 году, когда были запущены в производство духи «Шанель № 5».

Эти прославившиеся, всемирно известные духи произвели сенсацию с самого момента своего появления. Золотистая жидкость в простом флаконе манила, словно магический эликсир. Магия простой цифры ее названия рождала в подсознании ощущение чуда. Но суть была в том, что в этих духах был достигнут небывалый эффект длительности сохранения аромата. До 1921 года женщинам, да и мужчинам приходилось в начале вечера чуть ли не обливать себя духами, чтобы в конце вечера на коже сохранился хотя бы слабый аромат. Формула новых духов Шанель включала альдегиды — летучие органические вещества. Соединяясь с другими ингредиентами аромата, они обеспечивали его стойкость, и теперь достаточно было нанести на кожу всего лишь каплю духов, чтобы аромат держался несколько часов. Кроме того, «Шанель № 5» были первыми духами, воплотившими начало нового пути парфюмерии, — чисто цветочные запахи отошли в прошлое. Раньше женщина должна была пахнуть цветком — розой, вербеной или гелиотропом, варьировались только цветочные запахи. Теперь потребительница духов получила в дар нечто магическое, неуловимое. Формула нового аромата включала неопределимый загадочный эффект желанности и чуда.

Формула была создана в Грасе — древнем центре французской и мировой парфюмерии. Заказчица духов Габриэль Шанель, Коко Шанель, знаменитая Мадемуазель — создательница строгой моды. Простоту одежды в ее творениях подчеркивали длинные нитки жемчуга, изящные шляпки колоколом и, по новому замыслу Мадемуазель, — изысканные духи. Химики Граса вручили ей пять бутылочек-образцов. Проконсультировавшись с Морисом Жолонэй, она выбрала одну из них, которая и стала «Шанель № 5».

Морис работал у Герлена, когда Мадемуазель обратила на него внимание: — Вы что, цыган? — спросила она, бесцеремонно разглядывая красивого статного мужчину с пышной взлохмаченной шевелюрой и длинными усами, одетого с аристократической небрежностью. Он слегка покраснел. — Ну, ладно, беру вас грумом на свою конюшню, — милостиво заявила она. Это не было неожиданным решением: Мадемуазель высмотрела Мориса «на конюшне» Герлена, собрала о нем сведения и решила переманить к себе. А уж если Мадемуазель чего-нибудь хотела, она этого всегда добивалась.

Жолонэй был находкой. Из семьи, которая занималась парфюмерией столетиями, начиная с царствования Карла VII, при котором, то есть в XV веке, они стали парфюмерами. При Людовике XIV они снабжали парфюмерными товарами королевский двор. Все это узнала миниатюрная королева современной моды, восхитив Мориса своей эрудицией.

— А Клод, ваш прадед, поставлял свои изделия Наполеону и Жозефине, — рассказывала она польщенному Морису историю его собственной семьи. Она победоносно улыбнулась. — Ну, а что было дальше, вы расскажете мне сами. «После Клода — потоп», не так ли? Слава «золотых носов» Жолонэй заглохла.

Морис подергал себя за ус. — Клод первый из моих предков построил парфюмерную фабрику с магазином. И погиб, находясь там во время пожара; дом обратился в пепел. Говорят, что поджог организовал главный конкурент Жолонэй Ги Монтальмон. — Морис пожал плечами. — Кто знает… Так или иначе, в двух поколениях «золотой нос Жолонэй» не возродился, пока не вернулся к профессии парфюмера мой отец…

— Который стал главным химиком у Герлена, — закончила Шанель. — А вы были его учеником, не так ли?

— Да, мадам.

— Я — Мадемуазель, — резко поправила она его. — Мадемуазель Франции. Только так ко мне обращаются, Морис. Я буду платить вам вдвое больше, чем фирма «Герлен». Вы будете работать на меня. — Это был не приказ — просто информация.

— Ваш прадед работал над созданием цветочных эссенций, дополненных органическими соединениями, которые должны были усилить прочность аромата. Так?

— Именно так, мадам… простите, мадемуазель…

— У вас есть формула?

— Да. Я не уверен, что это первоначальный список, поэтому нужна проверка. Но формула такого соединения у меня имеется.

— Превосходно! Завтра вы начнете работать на меня…

— Но…

Жест маленькой руки в перчатке оборвал его возражения.

— Вам неплохо бы иметь помощника. У вас есть сын?

Он улыбнулся, восхищенный и очарованный деспотическим обращением крошечной повелительницы.

— Ему только тринадцать. Надо подождать пару лет.

— Хорошо. Используете его, когда он будет подготовлен. Адье, Морис.

Она крепко пожала ему руку. — Мы с вами удивим мир, не правда ли? Он у нас волчком завертится! — подмигнула она ему с лихостью парижской девчонки.

Так оно и случилось — не прошло и года, как родились духи «Шанель № 5».

* * *

В 1924 году, когда были созданы оригинальные духи фирмы Шанель «Русская кожа» — с непривычным легким ароматом кожи, Морис позвал сына в свой кабинет, чтобы поговорить о его будущем. Арман вырос высоким красивым парнем с дерзким, немного шалым взглядом — женщины уже заглядывались на него.

— Ты скоро получишь свой диплом бакалавра, — сказал отец, — и начнешь работать вместе со мной у мадемуазель Шанель.

— Хорошо, папа, — послушно ответил Арман, теребя лацкан своей школьной куртки. Работать у отца ему вовсе не хотелось. Больше всего на свете он хотел быть парфюмером и заниматься самостоятельным творчеством, набирая из разных флаконов эссенции, подбирая их, как музыкант подбирает ноты, и соединяя в одном составе, в «аккорде» ароматов, воплотившем подлинную гармонию.

Он знал, что ученичество для него — единственный путь к достижению цели, и все же был недоволен. Он бывал в лаборатории отца на улице Шамброн, 31 и почувствовал, что в своем деле отец не хозяин, а послушный исполнитель, словно старший лакей или дворецкий. Дар, который ощущал в себе Арман, требовал свободной инициативы.

Почувствовав настроение сына, Морис раздраженно сказал:

— Тебе оказана честь. Салон мод мадемуазель Шанель всемирно известен.

— Да, папа, но «золотой нос» у меня, а не у нее.

— Думай, что говоришь! Тысячи таких сопляков, как ты, были бы счастливы, выпади им такая удача.

— Конечно, папа, но у меня талант. Не у тысяч молодых людей, а у одного меня.

— Ты несносный мальчишка! Убирайся, наглец, и научись вести себя прилично!

— Да, папа. — Он послушно вышел из комнаты.

Начав работать у отца, Арман проявил замечательные способности. Морис признавал, что обоняние у сына лучше, чем у него, и главный химик шутливо сравнил «золотой нос» Армана со скрипкой Страдивари — лучшей скрипкой мира.

Работая у отца, Арман поступил на курсы химии в Политехническом училище и окончил их, получив технические знания.

Через полгода он уже принимал участие в совещаниях отца и мадемуазель Шанель. Фирма предложила рынку два новых вида духов: «Рощи на острове» с древесным запахом и «Шанель № 22» — с цветочным.

Мадемуазель обращалась с Арманом фамильярно, посмеиваясь над его победоносной юной мужественностью. Она звала его «мой циветовый котик», «мой хорошенький циветовый котик». Арман знал, что это прозвище в ее устах не оскорбление, а ласка; она произносила его, глядя на Армана пристально и нежно. Но ему все-таки было неловко, что его так называет женщина, по возрасту годящаяся ему в матери. Ведь у циветового кота, или виверры африканской, добывали ценное пахучее вещество, находящееся в мешочке над половыми органами самца. Циветин содержал сильнейший аромат, стимулирующий половое чувство. Однажды в лаборатории, вдохнув его мускусный эротический запах, Арман почувствовал, как у него набухает член.

Но подобное обращение не принижало мадемуазель Шанель в глазах юного красавца до похотливой стареющей женщины. Любовные похождения законодательницы мод были известны всему свету. Как раз в это время она была любовницей герцога Вестминстерского, богатейшего человека Англии. Арман слышал истории об изумрудах, которые любовник посылал ей в подарок в сером бумажном пакете из бакалейной лавчонки, об орхидеях, которыми титулованный влюбленный осыпал ее круглый год, о копченой лососине из Шотландии, доставляемой с курьерами. Шанель была живой легендой, и любовные истории только придавали пряный вкус образу этой обжигающей, как красный перец, женщины — девчонки из парижского предместья, превратившейся в королеву мод Европы и Америки. Для двадцатилетнего Армана ее интимная жизнь казалась чем-то незначительным в сравнении с независимостью и успехом, способностью диктовать свою волю покоренному ею миру. Он надеялся достичь того же, и именно она была для него живым образцом, а не отец — воплощение инертности, исполнитель, довольный положением подчиненного, которое компенсировалось обеспеченной жизнью и чувством безопасности. Дух авантюризма в некоторой степени проявлялся и у матери Армана. Но она не обладала никакими талантами, жила как все, подчиняясь диктату общества среднего класса. Лишь иногда готовила оригинальные блюда и время от времени (Арман обнаружил это случайно) заводила любовников, о чем муж не подозревал или делал вид, что не подозревает.

Морис почувствовал невольное презрение сына и начал обращаться с Арманом строже. Заставая его в минуту рассеянности, он резко замечал: «Нечего витать в облаках! Спустись-ка на землю и работай».

Арман, не слушая попреков, думал о том, что у него иная участь, чем у отца, — он создаст парфюмерию Жолонэй.

По утрам Арман приходил в лабораторию на час раньше отца: ему нравилось проводить это время без надзора, работая самостоятельно. Он шел по бульвару к улице Шамброн и воображал, что идет в собственный салон. Его лицо было таким счастливым, что многие женщины, глядя на него, оборачивались. Он тоже замечал каждую из них, обращая внимание на платье, прическу, чутко улавливая запах тела и духов.

В это осеннее утро 1931 года Арман заметил, что улыбнувшаяся ему девушка одета в слишком тонкое для прохладной погоды манто. «Скоро она наденет шубку», — подумал он, проходя мимо.

Придя в лабораторию в превосходном расположении духа, сняв пальто и надев белый халат, он принялся за работу — нужно было изменить формулу духов, чтобы на той же основе создать туалетную воду. Он почти закончил, когда в его комнату вошел Морис с двумя листочками мягкой бумаги с влажными пятнами и протянул их Арману:

— Скажи, что ты думаешь об этих запахах?

Арман удивился: отец никогда не обращался к нему за советом. Так, может быть, это экзамен? Арман понюхал каждую бумажку, потом снова понюхал первую.

— Запах слишком тяжелый, он будет утомлять, — констатировал он.

Второй запах был более тонким, с восточной нотой, в нем чувствовался отзвук герленовского «Шалимара».

— Здесь нет основы, нет телесности, он словно хилый ребенок с большой головой. А главное, по-моему, он нестойкий…

— Ерунда! — рассердился Морис. — Ты слишком критичен. В отношении первого ты, может быть, и прав, но второй хорош.

— На мой взгляд, оба не годятся, — настаивал Арман.

— Упрямство тебя погубит. Я знаю, что говорю, потому что опираюсь на жизненный опыт и доверяю ему.

— А я доверяю своему обонянию, — возразил Арман.

Отец, выпрямившись во весь рост, хотел снова обрушиться на Армана, но в это время открылась дверь и в комнату быстро вошла Шанель.

— Добрый день, джентльмены! — сказала она по-английски.

Морис склонился и поцеловал ей руку. — Надо что-то сделать с вашими усами, — ласково пошутила она. — Ужасно щекочут. А вы как поживаете, циветовый котик? Почему мрачный, словно туча? ну, я к вам на минутку. Принесите пробные флаконы, приготовленные для меня.

Морис вышел и принес три флакона: в двух были ароматы, которые он давал нюхать Арману, а в третьем главенствовала зеленая нота.

— Неплохо, — сказала она, понюхав, — но для меня этот аромат слишком свежий и молодой, он хорош для девушек, а не для женщин. Поработайте над ним.

— Хорошо, мадемуазель.

— А этот запах слишком тяжел, окутывает, словно бархатное покрывало, — сказала она, понюхав третий флакон. — Нет, подождите. Сейчас запах был, и вот я его уже не чувствую. В нем нет стойкости, это мимолетное впечатление. Он исчезает, словно дымовая надпись, вычерчиваемая в воздухе самолетом. Воздушная реклама.

— Мы постараемся сделать так, как вы хотите, мадемуазель…

Арману неприятно было видеть провал отца и слышать униженные нотки в его голосе.

— Да, постарайтесь. Я хочу что-то такое же свежее, как первое, но более серьезное. Для современной, независимой женщины — откровенное, искреннее и вместе с тем властное! Королева, скачущая верхом…

— Как это поэтично! — восхитился Морис.

— А название — «Воздух Шотландии», — ввернул Арман, знавший, что Шанель любит верховую охоту в Шотландии.

— Превосходно! Ай да мальчик! Ах, будь вы постарше и побогаче… — мечтательно сказала Шанель. — До свидания, джентльмены, — через полминуты стук каблучков раздавался уже за дверью.

— Куда это ты? — мрачно сказал Морис, увидев, что Арман убирает материалы со своего лабораторного столика. — Будем работать ночью!

— Нет, отец. Лучше начать утром на свежую голову.

— Ты сделаешь так, как я велел!

— Нет, — твердо сказал Арман. Приказы отца ничего больше не значили для сына. Арман решил, что время подчинения для него миновало, и гневные возгласы Мориса воспринимал не как львиный рык, а как жалобное блеяние козленка.

— Ты работаешь на меня, и ты мне подчиняешься! — кричал отец, яростно и растерянно глядя на Армана. Тот снял белый халат и клеенчатый передник.

— Ошибаешься, я больше на тебя не работаю. Я ухожу и завтра не вернусь. Я ухожу совсем и буду работать самостоятельно.

— Ты сошел с ума!

— Нет, я давно это обдумал. А ты упустил свой шанс, забыв, что «золотой нос Жолонэй» приносит богатство только тому, кто работает на себя. Почему ты не открыл собственный салон?

Лицо Мориса стало мертвенно белым. — Ребенок. Безумец. Ты еще ученик, подмастерье, а думаешь, что знаешь все на свете.

— Что знаю, то знаю. Плоды дает только свободное творчество, а не подневольный труд. У меня есть дар, особый дар, как у алхимика, и я могу преображать парфюмерные эссенции в золото аромата.

Морис дрожал от гнева. — А кто будет платить за твою «алхимию»? Кто будет субсидировать твои безумные замыслы? От меня ты не получишь и медного су, так и знай! Пойдешь плакаться мамочке? И ей не позволю. Никогда, ничего ты от меня не получишь. Ты разбил мои надежды, я отрекаюсь от тебя!

— А я и не приму от тебя ничего, — яростно выдохнул Арман. — И добьюсь своего, вот увидишь, и ты придешь наниматься на работу ко мне.

Тут Арман понял, что его занесло, он зашел слишком далеко и надо задобрить Мориса — ведь отец может обратить против него Шанель, и она его раздавит. Властная женщина привыкла укрощать «лошадок своей конюшни», если они проявляли строптивость. Арман помолчал несколько минут, чтобы ослабить накал ссоры. Мориса еще била дрожь.

— Папа…

— Нет! Я тебе больше не отец. Решил уйти, так уходи. И найди себе квартиру. В моем доме ты больше не жилец.

— Хорошо, как хочешь. — Арман помедлил, думая, как добиться примирения или по крайней мере уступки со стороны отца. — Я не хотел оскорбить твои чувства. Я люблю и тебя и маму. Но пойми, я должен реализовать себя, а то упущу время, и уже ничего не смогу. Если мне не удастся, то я смирюсь, но я должен попытаться! Если же я добьюсь успеха, то прославлю имя Жолонэй!

— Арман, — сказал отец уже более мягким тоном, — ты ничего не понимаешь в делах. У тебя исключительные способности, и выше моих собственных, я признаю это. Но ты хочешь начать свою битву в Париже — столице мировой моды, средоточии богатства и власти. Молодой человек не может здесь пробиться без денег и покровительства.

— Я должен попытаться!

Морис отвернулся от сына и сказал отрывисто:

— Ну что ж, попытайся… — В голосе его уже не было гнева.

Арман снял небольшое помещение на Монмартре, между Сакре-Кёр и площадью Пигаль. Квартал был оживленный и густонаселенный, но, как он вскоре обнаружил, не подходящий для его целей. Там жили бородатые художники в беретах, певички и девушки из мюзик-холла, на улицах торговцы фруктами и зеленью толкали свои тележки мимо выстроившихся в ряд у стены проституток в черных чулках, — одним словом, это был Монмартр. Здесь находил сюжеты своих картин Тулуз-Лотрек, эти живописные улочки рисовал Утрилло, но для юноши, который стремился покорить Париж и добиться успеха и славы в области бизнеса, Монмартр подходил не более, чем кладбище Пер-Лашез.

Поняв свою ошибку, Арман немедленно отказался от квартиры, потеряв двухмесячный аванс, — хозяйка тем не менее была в ярости. Он быстро нашел унылое и холодное помещение на бульваре Хаусана, на небольшом расстоянии от Вандомской площади и улицы Шамброн. В ноябре у него уже почти не было денег. Утром он пил кофе с хлебцем в соседнем маленьком кафе при табачной лавочке, иногда позволяя себе такую роскошь, как рогалик или бриошь. Днем он съедал — дома или на улице, во время прогулки, — бутерброд с кусочком сыра или дешевой колбасы, а иногда просто кусок хлеба и яблоко.

Настали холода, и в его комнате было холоднее, чем на улице. Но Арману было всего двадцать четыре года, он был жизнерадостен и полон надежд. На парижских улицах его бодрил дух печеных каштанов, потрескивавших на уличных жаровнях, запах свежей типографской краски утренних газет, которые совали прохожим мальчишки-газетчики, дым сигарет «Голуаз», которые с наслаждением курили мужчины, запах из баночек гуталина у ног мальчишки-чистильщика, аромат духов от пушистых шубок женщин. Иногда он заговаривал с женщинами, иногда знакомился. Владелец кафе при табачной лавочке предложил ему работу официанта. В кафе было всего четыре столика. Арман подавал, мыл тарелки, чистил подносы и даже мыл полы. Чаевых практически не было, но он получал еду и даже стакан вина. Заработка едва хватало на жизнь, и он устроился на вторую работу — с шести утра разносил по всему Парижу посылки, а в полдень появлялся в кафе, где начинался его второй, десятичасовой рабочий день. Накануне Рождества он падал с ног от усталости и был совершенно подавлен мыслью о том, что впервые в жизни проведет Рождество в одиночестве. Праздничная атмосфера проникла даже в маленькое кафе, и обычно прижимистые покупатели заказывали лучшие сорта коньяка.

Неся на подносе бутылку «Арманьяка», Арман, не веря своим ушам, услышал знакомый голос: — Да неужто это ты, Жолонэй!

За столиком у окна ему улыбалось знакомое лицо — круглое, жизнерадостное, с ямочками на щеках, со вздернутым носом над тонкими усами. Это был одноклассник Армана, известный в школе под прозвищем Патто — херувима художника Возрождения. Отец его был столяром-краснодеревщиком и после школы сын избрал профессию отца.

— Пьер Дю Пре! — воскликнул Арман, быстро поставил заказ и кинулся обнять приятеля.

Патто хлопнул его по спине, поцеловал в обе щеки, но потом отстранил и с искренним огорчением воскликнул: — Да что это с тобой, старина! Как ты плохо выглядишь! Это ты-то — жемчужина нашего лицея, наш гений, сразу поднятый на щит императрицей Шанель!

Арман снова обнял Пьера и счастливо засмеялся. Он понял, что не смеялся и даже не улыбался уже много недель. Сев рядом с Пьером Дю Пре, Арман рассказал ему свою историю. Он забыл об усталости и, снова воодушевленный своим замыслом, уверял Пьера, что, решившись уйти от Шанель, непременно создаст собственное дело.

— Браво! — приветствовал его Пьер, когда он закончил свой рассказ. — Словно Феникс, рождается новый Шанель! Моложе, повыше ростом и другого пола, лишенный преимущества превращать своих любовников в спонсоров.

— Не надо злословить! — прервал его Арман. — Мадемуазель Шанель гениальна!

— Ладно, ладно, — улыбнулся Пьер. — Защищаешь честь женщины. Но ты тоже гений, не правда ли? Почему же герцогиня Вестминстерская тебе не дарит яхту и парфюмерный салон?

— Помоги мне найти хоть какую-нибудь герцогиню, Пьер, — засмеялся Арман. — Я ее ищу, а она от меня прячется. — Арман улыбнулся, радостно принимая добродушное подшучивание Пьера.

Когда хозяин кафе призвал Армана к работе, Пьер удержал его за рукав. — Ты должен мне обещать, — сказал он настойчиво, — что проведешь Рождество со мной. Мои родители будут рады. Они всегда ставили тебя мне в пример, как воплощение Республики — ее таланта, отваги и энергии. Мне приходилось вступать с ними в спор, доказывая, что ты все-таки не Жанна д'Арк.

Арман снова весело засмеялся и пообещал.

Стол, за которым среди множества блюд царил золотистый гусь, начиненный каштанами, выглядел так празднично, что на глаза Армана навернулись слезы. Впервые после разрыва с отцом он сидел за семейной трапезой. Мадам Дю Пре наполняла его тарелку, мосье Дю Пре подливал в бокал вино «Ла Таш». Гранатового цвета, густое и пряное, оно оставляло на небе привкус мускуса.

— Если я сумею сделать такой же чувственный и гармоничный аромат, как у этого вина, мир упадет предо мной на колени.

— Это будет прелестное зрелище, — смеясь, сказала мадам Дю Пре, — но мечтать об этом на Рождество — немного кощунственно.

— Извините, — опомнился Арман, но мадам Дю Пре ласково улыбнулась и погладила его руку.

— Ты непременно сделаешь такие духи, а я выпью за твое здоровье, — пошутил немного подвыпивший Пьер.

Они весело продолжали праздник. Кроме Армана за столом сидели сестра Пьера, Клер, с мужем и двумя прелестными детьми, эксцентричная старая тетка со слуховым рожком в ухе и сияющими сапфирами на шее, джентльмен, ничего не говоривший, но все время улыбавшийся, и пожилой холостяк, которого все называли Философом, потому что он постоянно цитировал Вольтера, Канта и Гегеля.

Когда обед закончился, мать Пьера зажгла свечи, дети получили подарки и родители отвели их спать, а взрослые отправились в церковь к рождественской мессе. Прихожане пели хором рождественские гимны. Группа девочек в белых платьях обошла боковой неф храма, зажигая свечи у игрушечного изображения младенца Христа в яслях и волхвов вокруг него. Потом они запели гимн, который подхватили прихожане. Последние слова вызвали слезы на глазах Армана:

Родилось дивное дитя…

Играй свирель, звени, волынка,

Как он прекрасен, как он мил…

Родился Иисус…

Играй свирель, звени, веселая волынка,

Мессия маленький рожден…

Арман почувствовал, что в его сердце пролился свет чуда…

Месса окончилась, и они торопились по холодной улице поскорее вернуться в натопленный дом, к огню очага и свечей рождественской елки.

Месье Дю Пре налил из графина очень старый почти бесцветный коньяк, а желающим отпраздновать Рождество «по-английски» предложил портвейн высшего качества.

Взрослые обменивались подарками. Арман, конечно, не мог ничего купить, но приготовил всем членам семьи Дю Пре по флакону духов — каждому созданный специально для него запах. На флаконах было написано: «Мадам», «Месье», «Патто» и «Клер». Арману было неловко, что у него не было подарков для других гостей, но они с улыбками просили его не беспокоиться об этом. Старая тетка в сапфировом ожерелье подарила ему засахаренные фрукты, Философ — сигареты, а старый улыбающийся джентльмен — гравюру с изображением битвы при Ватерлоо. Арман чувствовал себя любимым избалованным родными ребенком.

Первой Арман вручил свой подарок мадам.

— Фантастично! — воскликнула она, нюхая открытый флакончик и нанося мазки за ушами. — Вы — психолог! Этот запах — я сама!

— Потрясающе… — задумчиво сказал месье Дю Пре, нюхая свой одеколон. Клер расцеловала Армана в обе щеки и воскликнула, что он ей — как брат, а Патто, понюхав свою бутылочку, улыбнулся с гордостью за друга. Потом он подвел его к елке и показал на огромный пакет: — Это от всех нас. Развертывай поосторожней, пожалуйста.

Арман недоуменно поглядел и снял оберточную бумагу, под которой было несколько слоев китайской шелковой бумаги. Сняв последний слой, Арман вскрикнул в восхищении: перед ним был открытый шкафчик темного вишневого дерева со множеством полочек, уставленных маленькими разноцветными флаконами — не меньше сотни в четыре яруса. Этот миниатюрный амфитеатр сверкал в свете свечей полированным деревом и разноцветными огнями жидкостей. Очевидно, отец и сын работали без передышки, чтобы закончить подарок вовремя. Арман опустился на колени перед этим музыкальным «органом парфюмера» и разрыдался как ребенок.

— Ну, что вы… — успокаивал его довольный и растерянный месье Дю Пре, — допейте свой коньяк и пойдемте в мою комнату. И ты с нами, — кивнул он сыну.

Месье закрыл за собой дверь мастерской и обратился к Арману. — Мы с Пьером обсуждали этот вопрос накануне встречи с вами, а подарки, которые вы сделали, убедили нас окончательно. — Арман удивленно посмотрел на отца Пьера. — Мы верим в ваш талант и решили вложить капитал в ваше дело.

Арман не мог говорить. Он перевел глаза на друга.

— Да, — подтвердил Пьер. — Мы с отцом хорошо заработали в этом году и можем использовать свободный капитал.

— Вы слишком добры!

— Не добры, а практичны. Наш капитал возрастет, мы в этом уверены. Мы знаем, что тебе нужны материалы — ведь ты не можешь делать духи из воздуха. Хотя, кто тебя знает, а может быть, ты и это сумеешь…

— Одним словом, — деловым тоном обратился к Арману месье Дю Пре, — хватит ли вам десяти тысяч франков для закупки материалов? Мы готовы их вам предоставить.

— Десять тысяч франков?..

— Ну, так значит решено. Давайте обмоем сделку.

Они вернулись в столовую, где по-прежнему сияла огнями елка, и подняли бокалы за процветание нового предприятия.

2

1932–1942


Прошло двенадцать дней от Рождества до Крещения, и темп жизни Парижа замедлился. Его аристократические обитатели и обитательницы со свежими прическами и новыми туалетами устремились на Ривьеру, чтобы вдохнуть целительный воздух Лазурного Берега.

Рождественская распродажа опустошила склады парижских парфюмеров, владельцы парфюмерных магазинов позволили себе расслабиться, и Арману не удалось добиться срочного выполнения своего заказа. Он нетерпеливо ждал заказа из Граса, продолжая пока работать в кафе, а в свободные часы оборудуя свою комнату под лабораторию.

Заказ, наконец, прибыл, и Арман, словно беговая лошадь на старте, собрал все свои силы для рывка. Отработав свои часы в кафе, он без отдыха корпел в маленькой лаборатории, отдавая сну два — три часа. Он занялся анализом некоторых сортов духов, имевших успех на рынке, как бы раскладывая аромат на составные части, расшифровывая его формулу, и свои наблюдения заносил в старую тетрадь в черном кожаном переплете, которую он считал своей библией.

Анализ поглощал много времени, создавая базу для экспериментов с ароматами. Иногда Арману казалось, что он поймал, как птицу в силки, необыкновенный новый аромат, и он готов был выбежать на улицу и кричать об этом, но проходило несколько часов, и птица ускользала — аромат исчезал или изменялся до неузнаваемости. Арман вспоминал слова Шанель: «воздушная реклама», дымовая надпись, через несколько минут не оставляющая никаких следов в безоблачном небе.

Иногда ему не хватало какого-нибудь ингредиента, он делал новый заказ и томился в ожидании.

Только спустя год Арман создал новые духи «Белые ночи». Название предложила мадам Дю Пре, вдохновленная рассказами Пушкина[5] о белых ночах Петербурга. Она же посоветовала Арману сделать для духов молочно-белые флаконы из тонкого стекла с серебряными пробочками.

— Женщины любят держать в руках изящные безделушки, — говорила она. — Каждая из нас чувствует себя королевой за своим туалетным столиком. Она занимается тем, что для нее важнее всего на свете — делает себя прекрасной. Вдали от тщеславной суетности она священнодействует. Когда она берет коробочку с пудрой или флакон с духами, эти предметы должны быть красивы. Их красота — часть таинства, усиливающая магический эффект, — передается женщине. Она впитывает эту красоту…

Арман запомнил урок навсегда.

Ему удалось продать несколько дюжин флаконов в самые модные парфюмерные магазины Парижа. Некоторые парфюмеры возобновили заказ, и у Армана появились деньги, чтобы нанять помощника, который продолжил производство «Белых ночей», а Арман смог отдаться работе над новыми духами.

В 1934 году он создал «Душу» — духи с восточным ароматом. Эскиз флакона Арман заказал художнику Рене Лалику. Изящные флаконы в виде черных с золотом шариков — великолепно оттеняли запах. Арман снял в том же доме небольшую комнатку, бывшую привратницкую, и превратил ее в свою спальню, а комната при лаборатории стала магазином и выставочным салоном, который был отделан по эскизам Дю Пре и обставлен сделанной ими мебелью. Арман настоял на том, чтобы полностью оплатить работу, и изящные столики, и красивые сияющие полированные полки. Стеллажи были заполнены белыми и черно-золотыми флаконами, как будто невинность и опыт противостояли и взаимно дополняли друг друга.

За месяц до открытия салона были разосланы приглашения.

Мадам Дю Пре сшила новое платье, а мать Армана украсила кружевами свою синюю шелковую блузу. Клер надела платье от знаменитой портнихи Мадлен Вионне. Остальные гости были среднего круга и выглядели скромно. Явились поставщики и продавщицы парижских парфюмерных салонов; владелец кафе принес шампанское, все выпили за здоровье и успехи Армана, мать обняла его. Атмосфера сердечности не рассеяла уныния Армана — на открытие салона не явились приглашенные из парижского бомонда[6], те, кто мог бы содействовать успеху новорожденной парфюмерии Жолонэй.

Гости собирались расходиться, когда пришел Морис. Стоя в дверях, он одним взглядом оценил обстановку. Когда Арман подошел к нему, он холодно процедил сквозь зубы: «Ну, я вижу, что скоро тебе придется наняться на службу».

Арман промолчал.


Он решил продержаться до лета, и тогда уж, если ничего не изменится к лучшему, признать поражение.

Через две недели после открытия салон посетила баронесса де Венсан в сопровождении скромной особы маленького роста, компаньонки или горничной. Баронесса, пожилая женщина в плохо сидящем дорогом платье, была нарумянена до ушей; светлые глаза над обвисшими щеками глядели зорко и жестко. Кинув взгляд на флакон духов «Душа», она коротко заявила: «Красиво!» Потом, даже не понюхав, велела упаковать ей три флакона и жестом приказала маленькой женщине заплатить. Баронесса де Венсан была сказочно богата, славилась своими приемами, ее сын был членом кабинета министров. Но увы! Арману сказали, что у нее почти совершенно отсутствует обоняние. «Просто смехотворно, — до чего не повезло!» — уныло подумал он.

И все же она могла упомянуть о его духах кому-либо из своих знакомых, — хотя бы о красивых флаконах. Но время шло, а аристократические посетители не появлялись — парижский бомонд игнорировал новую фирму. Арман вынужден был уволить помощника. Деньги были на исходе, а большая часть долга Дю Пре еще не выплачена. Арман понял, что в скором времени ему придется свернуть свое дело и наняться на работу, как и предсказывал отец. Через шесть недель наступало лето, и покупатели дорогих парфюмерных товаров разъезжались из Парижа.

В июне в салон вошли две изящные молодые дамы. Более хорошенькая из них, глядя на Армана янтарными кошачьими глазами, попросила у него флакон «Души».

— Моя двоюродная бабушка баронесса де Венсан подарила мне эти духи к именинам, — объяснила она нежным голоском, кокетливо улыбаясь Арману. — И я просто без ума от них. Божественный запах.

Когда он вручил ей флакон, она многозначительно посмотрела на Армана из-под длинных светлых ресниц и попрощалась: «Пока! Не забывайте меня. Я приду еще». — Выскальзывая из дверей, она обернулась и бросила лукавый взгляд на Армана. Через несколько дней племянница баронессы действительно явилась снова, и не одна, а с целой стайкой весело щебечущих хорошеньких подружек. Все они купили по флакону «Души», а две девушки взяли «Белые ночи». Они бросали взгляды на Армана, переглядываясь между собой, шептались: «Красавчик! Какой душка!» А девушка с янтарными глазами сказала: «Видно, что он страстный, как испанец!»

Арман не подал виду, что слышит перешептывания девичьей стайки, но комплименты ему польстили, а мысль о том, что покупательницы пришли с целью поглядеть на него, позабавила.

В четверг на той же неделе маленькая, быстрая как птица, женщина в шляпе с широкими полями стремительно вошла в салон. У Армана захватило дыхание — он узнал бы ее где угодно, ее изумительная внешность впечатляла даже на самом бледном газетном снимке.

Она оглядела салон, взяла флакон «Белых ночей», открыла и быстро понюхала, на флаконы «Души» только поглядела одобрительно.

— Превосходный аромат. Вы можете гордиться, поздравляю вас. И другие тоже хороши, я знаю — мне подарили флакон. — Она улыбнулась Арману и протянула ему руку. — Рада с вами познакомиться. Мадам Греко.

Он поцеловал ей руку и пробормотал:

— Я польщен, мадам… — Он не мог поверить, что это она. Только сейчас он разглядел ее платье и был потрясен его элегантностью — туника из тонкой ткани, прямая и струящаяся, словно древнегреческая колонна.

— Сколько вам лет? — спросила она внезапно.

— Двадцать семь.

— Так, — заметила она и через секунду быстро заговорила: — Теперь слушайте, я хочу сделать вам предложение. Я знаю, что вы работали у Шанель и ушли по собственному желанию. Предлагаю вам поступить на службу ко мне — собственная лаборатория, помощники, полная свобода замысла и исполнения. За собой я сохраняю только право вето. В своих духах вы уловили дух моего стиля моды. Они — словно подпись к моим рисункам, силуэтам платьев Греко.

Он был ошеломлен. Его признала великая художница Греко!

— Вы оказываете мне огромную честь, — сказал он. — Но я надеюсь, вы извините, если я попрошу какое-то время, чтобы обдумать ваше великодушное предложение.

— Конечно же. Я бы и сама это предложила. Срок для окончательного ответа — десять дней. Не позже дня Бастилии. До свиданья, месье Жолонэй.

Пьер уговаривал его принять предложение: — Сказочная перспектива! Греко явилась к тебе словно фея в карете-тыкве, запряженной мышками, к Золушке. Она вознесет тебя на небеса успеха, будет твоим пьедесталом…

— Греческой колонной, хочешь ты сказать! — засмеялся Арман.

— Называй как хочешь, но следуй за ней. Эта женщина — твоя судьба.

Но что-то удерживало Армана. Он не дал согласия на следующий же день, как советовал Пьер, и за два дня до окончания срока еще не пришел к окончательному решению.

Клиентки с утра наводнили салон. Приходили ухоженные дамы со свежими прическами, портнихи, массажистки. Прелестный салон Армана был удачно расположен в центре города, и дамы с удовольствием проводили полчасика в уютном надушенном уголке. Женщины флиртовали с Арманом и болтали между собой. Многие из них не делали покупки, получая духи в подарок от мужей и любовников — на день рождения, именины, Рождество, к началу оперного сезона.

Распродажа шла неплохо, но салон не обеспечивал твердого и надежного дохода. Согласившись на предложение мадам Греко, Арман вел бы спокойное и безбедное существование.

Тем не менее он колебался между логически оправданным выбором и упорным стремлением во что бы то ни стало сохранить независимость.

Наступил час ленча, и женщины покидали салон, спеша на свидания и деловые встречи, посылая Арману на прощание воздушные поцелуи или махая рукой в светлой перчатке. В салоне осталась одна женщина, которую до этого Арман не заметил. На ней был костюм мужского покроя и шляпа с вуалью. Она подошла к полке, сняла флакон «Души» и отвинтила пробочку. Когда она, поднося флакон к лицу, на миг откинула вуаль у Армана перехватило дыхание. Он знал эту женщину. Он видел это лицо и помнил его черты! Но где? Когда? Она была прекрасна, как мечта, как видение.

Она завинтила пробочку и, опуская вуаль, повернулась к Арману. Загадка была разрешена! Жар прихлынул к щекам Армана. Перед ним стояла Грета Гарбо.

Арман склонился в поклоне, но не посмел поцеловать протянутую ему руку. Он разменял крупную банкноту и снова поклонился, вручая ей сдачу и флакон. Он проводил ее до выхода, почтительно, словно королеву, у дверей она на миг приподняла вуаль, улыбнулась и ушла, не произнеся ни слова.

Он стоял, глядя ей вслед. Гарбо, Вечная Женщина, Женщина-тайна вышла из легенды и пришла в его салон!.. Ему был подан знак. Теперь Арман знал, что он не откажется от своей мечты.


В 1935 году поездка в Париж не обходилась без посещения «очаровательного маленького салона» Армана Жолонэй. «Ла мэзон Жолонэй» — «Дом Жолонэй» — стал поставщиком высшего света, самой популярной фирмой парфюмерии среди богатых и знатных. Герцогиня Виндзорская расхваливала салон Армана своим друзьям, называя его местечком и средоточием изысканного вкуса, которое необходимо посетить, переехав через Ла-Манш. Арман поставлял свои духи в перворазрядные магазины-салоны, но многие постоянные покупатели предпочитали аристократическую атмосферу его собственного салона, который он расширил, присоединив еще две комнаты, обставленные в том же стиле. За выставочным залом помещалась небольшая лаборатория, где Арман продолжал свои эксперименты, а партии духов изготовлялись на фабрике в Клиши.

Весь день в магазине-салоне подавали кофе и миниатюрные пирожные. На столиках розового дерева лежали свежие журналы. Три раза в неделю по вечерам там выступали манекенщицы в туалетах, сделанных по эскизам молодых дизайнеров, которым покровительствовал Арман.

Клиентки восхищались изысканностью салона, где новая мода как бы возникала у них на глазах. В «Доме Жолонэй» царили хороший тон и строгий порядок. Английская принцесса называла его «своим клубом в Париже». У Армана появились не только английские, но и американские клиентки, и он начал осваивать английский язык, чтобы общаться с постоянными покупательницами. Американцам особенно нравился его акцент; кинозвезда Джин Харлоу заявила журналисту: «Если бы мой любимый пудель заговорил, голос у него был бы точь-в-точь как у Армана Жолонэй».

Это забавное высказывание было напечатано в нью-йоркском «Харперс Базар», где Арман описывался как «юный принц парижской моды» с «золотым носом» и «серебристыми полузакрытыми глазами». После этой публикации поклонницы засыпали Армана письмами — романтически настроенные американки предлагали Арману свою дружбу, а некоторые — даже руку и сердце.

Не захотел отстать и «Вог», репортер которого сделал в салоне Армана серию снимков манекенщиц в купальных костюмах, «окутанных ароматом духов Жолонэй». Духи становились неотъемлемым элементом моды, и аромат должен был сопутствовать женщинам даже на пляже. Росли слухи о любовных историях Армана. На открытии сезона в парижской опере он появился с каштаново-рыжей женщиной в черном платье с длинным шлейфом. Кто она? Неделей позже на скачках в Довиле его спутницей была писательница с красивой мальчишеской фигурой, владелица конюшни скаковых лошадей. На новогоднем приеме у графини Моэт-э-Шандон в ее замке Эперне Арман появился с молодой женщиной, сложенной, как танагрская статуэтка, такой белокурой, что ее прозвали «Королевой Викингов». Сотни историй об Армане ходили по парижским салонам, но наибольшую популярность принесла ему история с персидским шахом.

Посетив салон в сопровождении свиты в двадцать семь человек, шах выразил желание купить весь наличный запас духов. Арман низко поклонился восточному властителю, но отказал в его просьбе, заявив, что он всегда сохраняет запас для постоянных посетителей и не может нарушать их интересы. — Если Ваше Величество подождет несколько недель, то будет заказано любое количество флаконов…

— Подождать? — министр шаха протянул Арману маленький серебряный бочонок, полный изумрудов.

Арман отклонил взятку, повторив, что он связан обязательствами перед постоянными клиентами.

Тогда шах подтолкнул к Арману женщину из своей свиты со светло-кофейным лицом и темно-синими, как полночь, глазами.

— Не могу, Ваше Величество, — почтительно отказался Арман.

Шах метнул на него разъяренный взгляд и удалился со всей своей компанией.

Париж восхищался поведением Армана, а когда шах заказал из Тегерана по две тысячи флаконов каждого вида духов Жолонэй, поклонники Армана просто захлебывались от восторга.


В сентябре 1939 года в Европе началась война. Многие предприятия Парижа закрылись, но Арман сохранил свою фабрику, и в салоне «Дом Жолонэй» посетителей по-прежнему приветливо встречали и даже подавали кофе и печенье. Конечно, иностранных клиентов уже не было, но парижане находили в салоне Армана уютное укрытие от унылых тягот военного времени.

— Как это ты ухитряешься, старик? — спрашивал Армана Пьер, с которым они распивали бутылку холодного белого вина на открытой террасе кафе Мира. Шел июнь 1940 года — война началась девять месяцев назад, и месяц назад немцы вторглись во Францию. Правительство покинуло Париж и переехало в Бордо, столица Франции была объявлена открытым городом. — Ты держишься на плаву и спокоен, а все кругом потеряли головы. Вот, например, твоя бывшая хозяйка Шанель заперла свой салон и укатила на юг.

— А во время первой мировой войны она вела свое дело и процветала, — возразил Арман. — Война ужасна, но хороша для бизнеса. Для некоторых видов бизнеса. В мрачные времена люди тянутся к роскоши. Помнишь биржевой крах в Америке?

— Помню. Теряли состояния, бросались из окон небоскребов…

— Да, так. А империи американских парфюмеров Ардена и Рубинштейна процветали. Почему? Да еще у древних римлян был девиз «Carpe diem» — «Живи сегодня, завтра умрешь».

— Да, наверное, ты прав. Когда мир начинает смердить, женщина по-прежнему хочет пахнуть как роза.

Арман улыбнулся афоризму друга. Пьер с задумчивым видом сделал глоток вина. — Моей семье надо было уехать, когда немцы объявили Париж открытым городом. Эти кровавые боши[7]! Они варвары. Я боюсь… Их Гитлер безумец, — он наклонился к Арману, — я боюсь за маму.

— Разве мадам Дю Пре больна? — забеспокоился Арман. — Неужели серьезно?

— Она еврейка, — тихо сказал Пьер. — Урожденная Гроссман.

— Какое это имеет значение? Во Франции много видных еврейских семей. Ротшильды…

Пьер печально посмотрел на Армана. — Ты художник и не разбираешься в политике. У тебя «золотой нос», но он не чует опасности. Уверяю тебя, когда немцы появятся здесь, всем евреям — как это по-немецки? — будет капут.

Арман наклонил бутылку и разлил остаток вина в бокалы. Когда он поставил бутылку на стол, раздался взрыв. Он посмотрел — бутылка была невредима. Оказалось, что это резко захлопнулась дверь за выбежавшим из кафе лакеем, который закричал: «Они здесь! По радио объявили, что немцы вошли в Париж!»

Посетители кафе ринулись на улицу. — О Боже мой! — сказал Пьер, осушая бокал.


Город казался пустым; парижане заперли магазины и дома и старались не выходить на улицы. Многие бежали из столицы.

Родители Армана пришли к нему в его квартиру на площади Фюрстенберг. Морис вошел вслед за лакеем Жоржем и сумрачным взглядом уставился на Армана.

— Когда же ты закрываешься?

— Закрываться? — переспросил Арман, целуя мать и вдыхая ее запах — запах сирени.

— Конечно, закрываться. Все дома моды и парфюмерные салоны закрыты.

— Не вижу в этом необходимости, — возразил Арман. — Это значит лишить работы рабочих на фабрике и служащих в магазине.

— Ты просто дурак, Арман, — гневно сказал Морис. — Твое упрямство тебя погубит.

— Ты это уже предсказывал, когда я ушел от Шанель, — возразил Арман, — но я не так уж плохо устроился.

— Ладно, молодой петушок, — мрачно усмехнулся Морис, — кукарекай, пока в суп не попал. Посмотрим, что ты запоешь через несколько месяцев.

— Пожалуйста, — нежно сказала мадам Жолонэй, привлекая Армана к себе, — поедем с нами на юг к моему брату, прошу тебя.

— Я не могу, мама, — Арман нежно погладил ее плечо. Он увидел слезы в ее глазах. — Мне очень жаль, но мне нельзя закрывать фабрику, рабочие останутся без хлеба.

Родители молча покинули дом Армана. — Ну, что ж, — сказал он Жоржу, — мы с вами остаемся охранять крепость.

Жорж сумрачно поглядел на него. — Держу пари, приемов этим летом не будет.

Он был прав. Все знакомые покинули Париж. Многие рабочие попросили отпуск, и Арман вынужден был временно закрыть фабрику.

Арман продолжал экспериментировать в лаборатории. Многие ингредиенты — сырье растительного и животного происхождения — стали недоступны, и он пробовал заменять их синтетикой, используя, например, этиловый синтетический ванилин. Лето подошло к концу, и он снова открыл фабрику.

В конце сентября он устроил у себя дома первый прием после начала оккупации.

Пьер пришел с живой веселой молодой женщиной по имени Мария-Луиза. Раньше она работала художницей в ателье мод, но теперь не могла найти такой работы и устроилась продавщицей в продовольственном магазине.

— Продаю вина и сыры, — зверюги их обожают!

— Немцы? — спросил Арман.

Мария-Луиза кивнула. — Они набрасываются на наши французские деликатесы с детской жадностью. Словно у себя дома голодали. — Она пожала плечами. — Магазины открылись, и они на все набрасываются, как сумасшедшие. Наверное, и духи будут покупать.

— Чтобы дарить родным в Германии во время отпуска? — предположил Арман.

— Слышал анекдот? — спросил Пьер. — Подпольщик переоделся в немецкого солдата. Все в форме было правильно, но его арестовали. Почему? Он ничего не тащил под мышкой!

— Они тащат все! — засмеялась Мария-Луиза, и ее высокая грудь заколыхалась. Погрустнев, она прибавила: — Все и растащат в конечном счете. Мне иногда кажется, что сейчас Париж похож на изнасилованную женщину, или хуже того — на куртизанку, которая выставила свои прелести, а боши набросились на них…

Арман бросил на Пьера удивленный взгляд. Мария-Луиза показалась ему яркой и живой, но суждения о политике из женских уст были непривычны Арману и привели его в замешательство. Пьер же, очевидно, восхищался всем, что говорила и делала девушка. «Глубоко же вонзилась стрела Купидона», — подумал Арман.

Начали собираться остальные гости, и у Армана не было случая поговорить с Пьером наедине о его новой подруге, но в конце вечера Пьер сам отвел Армана в сторонку, однако заговорил не о Марии-Луизе.

— Я думаю, ты должен знать. Мои родители скоро уедут. Они напуганы. Они уедут надолго, до самого конца этой вонючей войны. Мы никому не говорим об этом, но ты такой добрый друг, что они захотели с тобой попрощаться.

— Когда они уедут?

— В следующую среду.

— Я приду послезавтра, хорошо?

Пьер кивнул.

На следующий день мадам Дю Пре вышла из дому к своему зеленщику, который обещал оставить для нее зеленый горошек. Она не вернулась. Пьер и месье Дю Пре пошли ее искать, и лавочник рассказал, что немецкий солдат швырнул ее в машину и увез.

Месье Дю Пре громко зарыдал; Пьер беспомощно держал его за плечо, не находя слов утешения.


За неделю месье Дю Пре превратился в старика. Он ходил по комнатам, повторяя имя жены, ничего не ел. Ему хотелось умереть.

— Еще есть надежда, — уверял его сын, но сам он надежду уже потерял и сделал ставку на выживание. Пьер зарегистрировал в мэрии брак с Марией-Луизой, и через три часа они уехали в деревню, где у Дю Пре сохранился дом. Отъезд в деревню мог бы спасти мать, но теперь спасаться надо было Пьеру — сыну еврейки. И по закону иудаистской религии и по установлениям гитлеровского права он считался евреем.

Арман был единственным свидетелем на свадебной церемонии. Когда он прощался с семьей Дю Пре, Пьер прошептал ему на ухо свой адрес: — Приедешь к нам, если тут придется туго! Даст Бог, найдешь нас живыми…

Арман крепко поцеловал его и пожелал удачи.

— Тебе тоже. — Пьер попытался пошутить: — Эй, старик, только уж ты не суй свой «золотой нос» куда не надо! Не попади в беду, веди себя смирнехонько!

Пьер очень переживал отъезд друга. Семья Дю Пре сыграла огромную роль в его жизни. Он давно выплатил денежный долг, но долг благодарности был безмерным. Писать им он не мог, потому что преследования евреев усилились — их хватали не только на улицах, но и в собственных домах. Нелегко приходилось и французам. Парижане голодали, на улицах не осталось бродячих кошек — их ловили и жарили, стреляли и ели и ворон, хотя врачи предупреждали об опасности этой пищи. Только немногие богатые обитатели столицы жили по-прежнему: ходили в ночные клубы и рестораны, посещали театры, продукты покупали на черном рынке.

В их числе был и Арман. Он не ошибся, когда решил, что спрос на парфюмерию сохранится. Многие парфюмерные фабрики закрылись, так, прекратила свою деятельность фирма Монтальмонов — старинных соперников парфюмерии Жолонэй. Это создало повышенный спрос на товары Армана. Немецкие офицеры покупали духи фирмы «Жолонэй» для своих жен в Германии и любовниц в Париже, пользовались одеколонами фирмы. Французские чиновники в Виши тоже гонялись за духами фирмы Армана. Сама мадам Петэн расхваливала аромат «Души». На день рождения матери Арман принес гуся, два окорока, копченую рыбу, шоколад и бутылку виски.

— Нацистская еда, — сурово заявил Морис. Жена возразила: — Я так изголодалась по всему этому, — и он не стал больше протестовать, но сказал сыну: — Мне надо поговорить с тобой!

— Хорошо, — отозвался Арман с наигранной беспечностью. Он догадывался, о чем хочет поговорить отец.

— Не здесь, — сказал Морис. — Завтра в четыре часа у крытого рынка.

Когда Арман пришел на условленное место, Морис уже ждал его. — Будем разговаривать на ходу, — отрывисто сказал он. Они прошли мимо маленького кафе, где в былые дни Арман нередко сидел во фраке с дамой в вечернем платье за тарелкой лукового супа, который там превосходно готовили.

— Ты в опасности, — резко сказал Морис, — тебя считают коллаборационистом. Покупатели твоего салона — немцы, люди знают, что ты продался врагам.

— Что такое «враги»? Они оккупировали нашу страну, и они живут рядом с нами, но ведь можно сосуществовать! Что мне, собственный нос откусить? Разве это нанесет им ущерб? Я продолжаю свое дело, ту работу, которой ты меня обучил.

Морис остановился, пропустив робко крадущиеся вдоль стены сутулые фигуры в рваных пиджаках с нашитыми впереди большими желтыми звездами и, показав на них Арману, сказал: — Сначала они, бедняги. Потом та же участь постигнет и нас.

Перед глазами Армана пронесся образ мадам Дю Пре — исполненный доброты, достоинства, деликатности. Он молча шел рядом с отцом, потом с трудом вымолвил: — Чем мы можем им помочь?

— Отказаться сотрудничать с немцами.

— Каким образом? Закрыть свои предприятия и лишить людей работы? Пострадают не нацисты, а французские рабочие.

— Анри Монтальмон закрыл свою фабрику, как только немцы вошли во Францию. Есть сведения, что он участвует в Сопротивлении и будет сражаться с оккупантами в маки, пока Франция не станет свободной. Для него, для таких людей, как он, ты — предатель, — твердо сказал Морис.

— Пускай считают, а я знаю, что это не так. Если все предприниматели закроют свои фабрики, французской парфюмерии придет конец. Может быть, полезнее думать об условиях существования французских граждан — рабочих моей фабрики, чем о чести Франции. И, может быть, проникновение важнее, чем сопротивление.

— Не понимаю тебя, — сказал Морис.

— Знаешь, мудрый дурак может быть полезнее, чем невежда.

— Совершенно не понимаю, — сердито отозвался Морис. — Не знаю, какого рода ты дурак, но уж бесспорно дурак! Ты глух к тому, что о тебе говорят. Ты слеп к тому, что происходит вокруг тебя. Французское Сопротивление развивается, вся страна покрыта сетью его ячеек. В Лондоне разрабатываются планы его деятельности.

— Может быть, я и не считаю, что ты коллаборационист, — тон Мориса стал мягче, и Арман невольно подвинулся к отцу и теперь слушал его с напряженным вниманием, — но ты ничего не знаешь и не хочешь знать, а это опасно. Ты не понимаешь, какой силой уже обладает Сопротивление, в него вливаются лучшие люди Франции. Сейчас подпольщики выступают только против немцев и сторонников Петэна, но скоро они обратят свои силы и против соглашателей. И они не будут делать различия между эсэсовцами и таким дерьмом, как ты.

Слово просвистело как выстрел — Арман никогда не слышал грубой брани из уст отца.

— Я занимаюсь своим делом, вот и все, — с унылым упорством повторял он, — а в голове его роились смутные беспорядочные мысли: если у меня появятся знакомые среди крупных немецких офицеров, я смогу получать информацию для Сопротивления… помогать…

— Поступай как хочешь, — заявил Морис; он шел рядом с Арманом четким размеренным шагом, во взгляде его появилась твердая решимость. — Но ко мне больше не являйся. Никогда. Ты опозорил своих родителей. Мне стыдно называть тебя сыном.

— Ты не понимаешь…

— Понимаю, — перебил его Морис. — Ты дурак, себялюбивый и упрямый. — Он подергал свой ус. — Прощай, Арман.

— Разве мы не можем сказать друг другу «до свидания»?

— Нет, — твердо сказал Морис. — Мы больше не встретимся. Ты роешь себе могилу.

Он ускорил шаг, и Арман стоял, глядя, как отец удаляется от него.

Дома его ждал Жорж, уже разложивший на кровати его вечерний костюм. На столике стоял серебряный поднос с рюмкой шерри.

— Жорж, — спросил Арман, — выжидательно глядя на лакея, — вы знаете, где я ужинаю сегодня?

Жорж с вежливым недоумением пожал плечами.

— С немцами. — На миг черты лица Жоржа стали жесткими, но он ответил Арману с непроницаемым лицом: — Вам больше ничего не нужно, месье?

— Нет.

Оставшись один, он подошел к зеркалу. Опершись ладонями на туалетный столик, он глядел на человека, который часто становился для него загадкой, а иногда был ненавистен. И он повторил своему отражению слова отца: «Дерьмо! Бесхарактерный никудышник!»

И сразу же начал ожесточенно оспаривать приговор: «Ты не понимаешь! Я тоже ненавижу их! Поэтому я не позволю им уничтожить меня. Мое блестящее дело, которое я создал своим гением…»

Арман опустил голову. «Ведь есть же моральный критерий, — подумал он. — Можно ли жить со спокойной совестью, принося ее в жертву успеху».

От отвернулся от зеркала и вскрикнул, обращаясь к невидимому собеседнику — отцу: — Будь ты проклят! Ты никогда не верил в мои силы. Вопреки тебе я выстоял и снова покрыл блеском имя Жолонэй. Я выстою и не поддамся ни тебе, ни немцам и сохраню то, чего достиг!

Он тщательно оделся, вдел без помощи Жоржа ониксовые запонки и надушил платок одеколоном «А.Ж.» — «Арман Жолонэй», который создал специально для себя.

Он решил пройтись пешком, чтобы рассеяться и подышать свежим воздухом. Проходя по набережной, он остановился и стал смотреть вниз, на Сену, представив себе, как река, обозначенная синей прожилкой на карте Парижа, устремляет свои воды в Ла-Манш. Текучая вода, река как символ жизни, — Арман с особой силой почувствовал верность этой метафоры.

Перед ним на острове Сите темнел силуэт собора Парижской Богоматери, Нотр-Дам-де-Пари — Владычицы Небесной, к которой несутся молитвы со всех концов ее города.

«Ну, хватит бесплодных раздумий», — решил Арман и, подняв подбородок, быстро пошел к ресторану.


— Все уже наверху, месье, — сказал ему, кланяясь, метрдотель. — Вас проводить?

— Спасибо, Жак, не надо.

Арман постучал в запертую дверь, — никто не открыл, хотя за дверью слышались голоса и громкий смех. Он постучал громче, потом нажал ручку двери и вошел.

Оберг заметил его сразу.

— А! Жолонэй явился! — воскликнул он по-немецки. — Сюда, сюда!

Видный эсэсовец Оберг недавно был назначен главой полицейского управления Парижа. Сияя улыбкой на розовом потном лице, он подвел Армана к гостям и представил:

— Это великий парфюмер Жолонэй! Наши прелестные кошечки благоухают его духами так, что не оторвешься от их мордашек. Почему вы до сих пор не приходили, Жолонэй? Знаете, я столько раз приглашал этого негодника, но он, видите ли, всегда очень занят, — сказал Оберг представительному офицеру с грудью, увешанной орденами. — Я уже мог подумать, что я вам не по душе и вы не хотите приходить. Ну, а теперь с вас штраф за то, что долго не являлись! Выпьем за мое назначение! Хайль Гитлер! И подумать только, как скромно я начал, а теперь мне принадлежит Париж! Так выпьем же! Прозит!

Арман послушно взял бокал и выпил. — Постойте, этого мало! — вскричал Оберг. — Мы братья, немцы и французы, вы и я! Так выпьем же на брудершафт!

Арман оцепенел, но знал, что отказаться не сможет. Скрывая страх и отвращение, он видел себя как бы со стороны. Они сцепились руками в локтях, чокнулись и выпили.

— Сервус! — воскликнул Оберг, звонко целуя Армана в обе щеки.

— Сервус! — тупо повторил Арман, зная, что теперь ему придется звать Оберга на «ты».

— Ну вот и отлично, — сказал Оберг. — Вы почтили меня своим приходом. Все пришли, даже мой высокоуважаемый босс, обергруппенфюрер. — В глазах Оберга блеснул недобрый огонек. — Высокий начальник пришел удостовериться, гожусь ли я для нового поста. Как же, ему трудно проглотить такую пилюлю — простой деревенский парень заполучил лакомый кусочек. А работенка-то непростая, придется попотеть. — Оберг вдруг взглянул на Армана с раздражением и злостью. — Вы, французы, думаете, что это легкое дело — наводить у вас порядок. Да вы же вандалы, ваш город кишит преступниками. Вы и представления не имеете, что такое порядок! Но мы вас научим!

Тон был угрожающий, и Арман почувствовал перед собой опасного зверя. К счастью, уже садились за стол.

Шампанское пили к закуске, звучали тосты. Потом подали «Марго» 1929 года с прессованной уткой. Включили музыку Вагнера.

Арман понюхал кирпично-красное вино; аромат был изумителен — изысканный и чувственный. На мгновение он почувствовал себя счастливым.

— Wundcrbar! — прозвучал рядом с ним густой голос. — Nicht War[8]?

— Tres bon[9], — вежливо отозвался Арман, вспоминая имя соседа слева. Он был представлен Арману как обергруппенфюрер, а имени он не разобрал. Арман извинился и переспросил.

— Обергруппенфюрер Раухмансберг, к вашим услугам. Для меня огромное удовольствие снова побывать в Париже. Я всегда восхищался вашей культурой и утонченностью. Хотя бы это вино — какой аромат! Какое удовольствие вдыхать нежный, изысканный запах после вони, которой я надышался на Востоке. А эта утка, — сказал он, наклоняясь над своей тарелкой, — какой упоительный запах и вкус.

Арман знал, что прессованная утка была фирменным блюдом ресторана. Мясо утки обдирали с костей и держали под прессом, чтобы отцедить кровь.

— Вы служите на Востоке? — вежливо спросил Арман.

Обергруппенфюрер с наслаждением ел утку, и подбородок его блестел от жира; он подвязал вокруг шеи носовой платок и, прежде чем ответить Арману, развязал его и вытер им рот.

— Да. Здесь я на несколько дней в отпуске. Такое счастье оказаться среди цивилизованных людей после этих грязных евреев. А вы, месье…

— Жолонэй.

— О, вы знаменитый месье Жолонэй! Рад познакомиться. Я купил несколько ваших белых бутылочек для своей сестры, а ваш одеколон был для меня просто спасением.

— Извините? — удивленно спросил Арман, сделав глоток чудесного «Марго».

Немец улыбнулся. — Когда ветер дует в определенном направлении, несет такою вонью, что просто нечем дышать. Даже крепкий человек может почувствовать дурноту. И я всегда ношу с собой надушенный носовой платок.

— Но откуда же этот ужасный запах?

— Как так откуда? — недоуменно переспросил сосед. — От трупов, разумеется.

— Трупов?!

Грузный немец нахмурился и посмотрел на Армана с некоторым подозрением, потом резко выпалил: — Евреи! Трупы грязных евреев! — и, повернувшись к Арману спиной, заговорил с соседом с другой стороны.

К горлу Армана подступила тошнота. Утка на тарелке представилась ему куском трупа замученной птицы, вино выглядело угрожающе кровавым. «Этот человек — безумец», — подумал Арман. Он вспомнил умное доброе лицо мадам Дю Пре. Отец обвинял его в слепоте, но все же он что-то сделал для евреев. Для горсточки евреев. Последовав совету своего знакомого, полковника немецкой армии, он сразу после оккупации уволил со своей фабрики всех евреев, выдав им тройное жалованье и посоветовав покинуть Париж. Это было еще до исчезновения матери Пьера. Благодарение Богу, он действовал достаточно быстро.

— Господа, внимание! — раздался вдруг резкий голос. Все настороженно замолчали. — Поприветствуем прибытие обергруппенфюрера СС Рейнхарда Гейндриха!

Все встали, выбросив правую руку в гитлеровском приветствии. В сопровождении двух адъютантов вошел Гейндрих — прямой, с резкими чертами лица. Он окинул комнату быстрым взглядом, задержав его на Армане, не присоединившемся к приветствию.

— Хайль Гитлер! — произнес он. — Садитесь.

Он поздравил Оберга, потом стал переходить от одного к другому, обмениваясь приветствиями и рукопожатиями. Когда Гейндриху представили Армана, глаза его блеснули.

— О, так вы тот самый Жолонэй, благодаря которому благоухают наши офицеры. Но я вижу — мы вам не по душе.

Арман замер, охваченный тревогой.

Гейндрих улыбнулся и положил руку ему на плечо. — Конечно, французский гражданин не обязан присоединяться к приветствию, введенному фюрером. Но это можно сделать из вежливости. Более того, я назвал бы это политическим жестом. Надеюсь, вы запомните мой совет? — Гейндрих почти незаметно подмигнул Арману.

Когда через несколько минут он покинул зал, все руки поднялись в прощальном приветствии, — поднялась и рука Армана. Через месяц Арман получил от немецких военных властей специальное разрешение на выезд из Парижа в Грас, где он должен был наблюдать за сбором цветов на своих полях лаванды и за отправлением сырья в Париж. 4 июня 1942 года Рейнхард Гейндрих был убит недалеко от Праги группой чешских патриотов. Арман узнал об этом позднее, но дата запомнилась ему навсегда: в этот день он впервые увидел Анну.

3

Девушка шла легкой походкой через поле цветущей лаванды, наклонялась, срывая цветок, и нюхала его. Ее движения были похожи на танец.

Ослепительно белокурая, она напомнила Арману Королеву Викингов, о которой он не вспоминал с тех пор, как они расстались. «Но эта — прекраснее! — подумал он, — совсем юная…»

Остановившись в своем удивительном танце среди цветов, словно вдруг смолкла отдаленная музыка, слышная ей одной, она обвила себя руками и замерла — сияющее видение в солнечном свете. С начала войны Арман не испытывал такого восторга — белокурая девушка явилась ему как воплощение радости и безоблачного счастья, красоты и гармонии, торжествующей юности. Она вздрогнула, словно кролик, увидевший охотника, и он понял, что она заметила его. «Если я подойду к ней, она испугается, — подумал Арман. — Но если проявить деликатность и уйти, то я больше никогда ее не увижу».

Он медленно подходил к ней, она не двигалась. Он боялся, что она вдруг кинется бежать, как лесной зверек, которого обнаружили в его укрытии. Но она оставалась неподвижной как статуя. Когда он подошел к ней вплотную, она опустила руки и смотрела на него, как будто притягивая к себе взглядом светло-зеленых глаз. Кожа ее была розовее яблоневого цвета. Девушка была так прекрасна, что Арман с трудом заставил себя заговорить с ней — ему хотелось молча созерцать ее светлую красоту.

— Мадемуазель… — начал он с запинкой, подумав вдруг, что она, может быть, не понимает французского. — Мадемуазель, простите, если я потревожил вас.

Она улыбнулась.

— Я испугал вас… — сказал он извиняющимся тоном.

— Немножко. Я подумала, что вы немец.

— Нет, я француз. Парижанин. Я подумал, что это вы — немка.

— Нет, я из Эльзаса. У нас все девушки белокурые. — Она улыбнулась ему и спросила: — Что вы делаете на этом поле?

— Это мое поле. А вы что здесь делаете? Нанялись собирать цветы?

— Я? — Ее смех прозвенел словно птичья трель. — Нет, месье, я не крестьянка. Я не знала, что это ваше поле — цветы заманили меня. Я тоже приехала из Парижа.

Его сжигало желание обнять ее, прижать к себе, но вместо этого он задал нелепый вопрос: — Вы здесь по делу?

— Да, — серьезно ответила она, — по делу. А вы кто?

— Арман Жолонэй. — Она отпрянула от него. — «Боже мой, подумал он, — что она обо мне слышала?»

— Духи Жолонэй!

Он кивнул, замирая от страха. Что она знает? Что она скажет?

— Я обожаю ваши духи! Вы великий человек!

Он почувствовал такое облегчение, что неожиданно для самого себя громко рассмеялся и никак не мог остановиться. Она тоже засмеялась, ее смех звенел как светлый ручей, бегущий по камушкам.

Когда они оба успокоились, девушка сказала, глядя на Армана веселыми ясными глазами:

— Мне подарили первый флакон «Души» в 1937, когда я впервые приехала в Париж. Я даже не решилась сразу их открыть — такой красивый флакон у ваших духов. Ну, а когда открыла, запах меня просто зачаровал. Подарил мне их мужчина, который хотел меня соблазнить. Ну, он добился своего, но через неделю я поняла, что он пустышка, тело без души. Тогда я ему сказала: «Ты мне подарил «Душу», а у тебя души-то и нет. Ты просто машина для любви. Духи мне нравятся, а ты нет». И я, оставив себе духи, распрощалась с ним.

Он был поражен ее детской откровенностью. Обычно ему было неприятно слышать от женщины о ее прежних романах, но простодушие Анны только усилило его интерес к ней.

Он шел рядом, срывая для нее цветы; она то и дело погружала лицо в букет и рассказывала ему о себе. Ее звали Анна, Анна Ларбо, родилась она в Эльзасе. В ее речи ясно слышался акцент и интонации немецкого языка.

— Я приехала в Париж, чтобы стать манекенщицей, — смеясь, сообщила она. — Дурочка! Я была недостаточно красива…

— Вы очень красивы, — возразил Арман. «Губительно красива», — подумал он.

Она продолжала, как будто не слыша его слов:

— Сначала я работала у Чьяпарелли, позировала для моделей мод, но не имела особого успеха, мне, видите ли, недоставало тайны, отчужденности, ну, чего там еще…

— И слава Богу!

Глаза ее весело заблестели, она громко рассмеялась, по-детски раскрыв рот. За раскрывшимися губами он увидел чудесные зубы и дразнящий язык. — Анна! — вскричал он, задыхаясь.

Ее смех замер, она неподвижно стояла перед ним, удивленно подняв брови, с охапкой цветов в руках; он тоже держал большой букет; не выпуская его из рук, он наклонился и поцеловал ее. Губы ее были нежны, как цветочные лепестки. Она улыбнулась и разжала руки, уронив цветы. Он тоже выпустил из рук свой букет, и они оба были осыпаны мелкими голубыми цветами. Ее смех снова взвился ликующей трелью.

Они пошли в город молча, рука в руке. Купили в магазине фруктов, хлеба, сыра, вина и вернулись на поле. Арман разложил все на земле и лег, вытянувшись и опираясь на локти.

Она смотрела на него, щурясь от солнечного света, и первая нарушила молчание: — Мне нравится ваше лицо. Вы вольный человек. Франция оккупирована, а вы свободны.

Не глядя на нее, он снял пиджак и галстук. — Рубашку тоже, — сказала она, расстегивая тонкими пальцами ряд пуговичек на своем платье.

Арман бросился на землю рядом с ней, и она раскрыла ему объятия. Она притянула его к себе, коснулась языком его груди и стала нежно лизать ее, поднимаясь к шее, потом от подбородка к губам, прильнула нежным ртом к его губам и страстно поцеловала. Сдернув вниз платье, она прижала его голову к своей груди.

Арман обонял ее запах — слабый мускусный запах пота и лаванды. Он сорвал с нее одежду, и она изогнулась дугой ему навстречу, тихо вскрикивая, пока он входил в нее. Глаза ее были закрыты, вокруг увлажнившегося лица разметались белокурые волосы. Арман, возбужденный усилившимся ароматом ее тела и призывными криками, быстро кончил.

Отделившись от нее, он прошептал извиняющимся тоном: — Я поторопился.

— Но у нас есть время, — прошептала Анна с сияющей улыбкой.

Они лежали обнаженные в солнечном свете, счастливые и умиротворенные.

— Как вы попали сюда? — прошептал наконец Арман. — Как вы нашли меня?

В ответ прозвучал нежный смешок: — Но ведь это вы нашли меня. Вы так уставились на меня, что я даже испугалась.

Он целовал ее обнаженные руки, вспоминая, как Анна обвила ими себя. — Как вы попали сюда? — снова спросил он.

— Из Парижа. Я бежала оттуда.

— Вы в Грасе нелегально?

— Да. Я спряталась в багажном вагоне и соскочила на ходу. Ушибла лодыжку, доковыляла до зарослей и спряталась.

— Бедный ангел!

— Почему бедный? Я вырвалась на свободу! — воскликнула она с ликующей улыбкой. — Потом добралась до Граса. Здесь никому дела нет, откуда я взялась. Им все равно — хоть с неба упала, хоть с дерева слезла. Никаких вопросов. Они знают, что я беженка, но никто меня не выдаст. — Она говорила с убежденностью ребенка, знающего, что его любят.

«Чему тут удивляться, — подумал Арман, — конечно, она в этом городке сразу всех обворожила».

— По вечерам я работаю в таверне. И живу там в комнатке на втором этаже. Вы придете вечером?

— Конечно, — сказал Арман. После первого поцелуя он был в ее власти.


После того как она закончила работу, они пили коньяк, сидя за столиком в таверне. Хозяин таверны знал Армана, регулярно приезжавшего в Грас. Арман решил не обострять с ним отношений, ночуя в комнатке Анны наверху. Он запасся ключом от входной двери гостиницы, и около полуночи они прошли мимо спящего портье и поднялись в комнату Армана. Всю ночь они не спали, занимаясь любовью, разговаривая, лежа рядом в молчании. Тела их тянулись друг к другу естественно и неудержимо — Арман не испытывал ничего подобного в своей жизни. Когда они отрывались друг от друга, неудержимым потоком лились слова. К рассвету Арман чувствовал, что он знает об Анне все и она близка ему, как ни одна из женщин.

Утром он связался с Парижем и сообщил, что задержится на пять дней, сославшись на неотложные дела. На самом деле он отменил все деловые встречи и все время проводил с Анной.

В ее выходной они поехали в Ниццу и бродили по пляжу, собирая раковины. Она рассказала ему о своей жизни в Париже.

— Я была Зазу, — сказала она. — Все мои друзья были Зазу.

Он что-то слышал об этой новой парижской богеме.

— Наверное, мы называли себя так из-за музыки, — объяснила Анна. — Джаз, мы все любили джаз. Да, богема, но богатая богема — у нас были дорогая одежда, меха, драгоценности, даже духи, — она бросила на него лукавый взгляд. — Мы собирали редкие и дорогие вещи. У меня была замечательная коллекция пластинок Билли Холлидея. И Луи Армстронга. Я все продала, чтобы добраться сюда.

Мы были только за самих себя и против всего. Против бошей, конечно, и против старых чучел в Виши[10], и против всего буржуазного, традиционного и соглашательского. — Говоря это, она вскидывала носком туфельки морской песок. — И против собственности тоже, хотя мы все время покупали и продавали всякие вещи. И против брака! Мы называли его презренным буржуазным, капиталистическим институтом и ратовали за свободную любовь. Чтобы не прослыть жеманницей, девушка должна была ложиться в постель с каждым, кто об этом попросит.

Арман вздрогнул. Если Анна и заметила это, то не подала виду и продолжала рассказывать: — Мужчина приглашал тебя в постель, как пригласил бы на танец. И ты должна были идти с ним на час, на несколько дней. Легкое времяпрепровождение.

Он почувствовал себя уязвленным и отпустил ее руку. Он не хотел этого слушать, но в то же время не хотел, чтобы она замолчала. Ему было необходимо знать все, хотя это причиняло боль.

— Ну, а я, — сказал он язвительно, — очередной исполнитель?

Она посмотрела на него растерянным взглядом. — Как вы можете такое спрашивать? — В голосе ее звучал упрек. — Вы хотели обидеть меня?

Он остановился и схватил ее за руки. — Нет… ни за что… но у меня никогда не было такой женщины, как вы. Наверное, я ревнив.

— Ревнуете к прошлому? — недоверчиво спросила она. — Это же бессмысленно. Мы стерли его первым поцелуем и простили друг другу все. Все.

Ее решительный тон потряс Армана. — Да, — подтвердил он. — Все прощено.

Возвращаясь в отель, они увидели на стенде газету с заголовком: «Гейндрих убит».

— Я встречал его однажды. На большом приеме. Такой был красавец.

Она не задала вопроса относительно этой встречи.

Он купил газету; они поднялись в его комнату, и он бросил сложенную газету на столик.

Они любили друг друга на широкой низкой кровати, медленно и нежно. Но когда он смотрел сверху вниз на ее лицо, влажное и светящееся восторгом страсти, когда он входил в нее, трепещущую в оргазме, его вдруг пронзала мысль, не является ли он для нее просто орудием наслаждения.

Во время обеда в ресторане в саду, выходящем на засаженный пальмами Английский бульвар, он попросил Анну еще рассказать ему о своей жизни.

— Но ведь вы не хотели слушать, — напомнила она, пробуя блюдо из сочного морского гребешка.

— Я был не прав, ведь это — прошлое. Простите меня.

Пышная зелень сада наполняла воздух каким-то нежным и чувственным запахом.

«Если я буду делать духи с этим ароматом, — подумал Арман, — я назову их «Волосы Анны». Он вдохнул запах сада, чтобы запечатлеть его в памяти, и наклонился к Анне, чтобы ощутить запах ее волос.

— Что было в моей жизни? Купля, продажа, джаз, одежда, мужчины. Однажды солнечным утром я проснулась и сказала себе: «Дуреха! Ты зря тратишь свою жизнь. Тебе нужны не вещи, а свобода. Зачем покупать флакон какой-то жидкости с запахом весны? Надо выйти из дома и окунуться в нее». И я распродала свои манатки, дала взятки кому надо и вырвалась на свободу.

Она говорила, а он не мог оторвать взгляда от ее губ. Через два дня он должен был возвращаться в Париж. Но он и представить себе не мог, что больше не услышит ее голоса, не увидит ее ясных зеленых глаз, ее улыбки.

— Поедемте со мной, прошу вас.

— И потерять свободу и покой? Вернуться в войну?

— Это будет другая жизнь, — сказал он. — Вы будете со мной, а не с Зазу. Вы можете положиться на меня, вам будет хорошо. Пожалуйста, Анна! — молил он. — Я люблю вас, мы будем счастливы. Поедемте со мной. Я хочу, чтобы вы всегда были рядом со мной! Скажите, что вы согласны.

— Я не могу согласиться, даже если хотела бы, — сказала она мягко. — Я живу здесь нелегально, мне не оформят билет в Париж.

— Это я устрою.

Она внимательно поглядела на него, но ничего не спросила, взяла его руку в свои ладони и сказала:

— Вы знаете, что я люблю вас. Мне кажется, что люблю. Но разве я могу быть уверена? И вы тоже? Эта неделя прошла. Она покажется вам сном, когда вы вернетесь в Париж.

— Но мы оба видели один и тот же сон, дорогая! Мы вместе живем в этом сне.

— Но пробудимся порознь.

Он вышел из себя: — Это недостойно! Это безумие — отказываться от любви!

— Может быть, вы снова приедете в Грас?

— Кто знает? — возразил он с умышленной жестокостью. — Все может случиться.

«Она обращается со мной, как с очередным искателем ее милостей, она играет мной, — думал он. — Она ведет себя как упрямый своевольный ребенок».

Они вернулись в отель, но не занимались любовью в эту ночь. Наутро они вернулись в Грас, а еще через день Арман уезжал в Париж. Когда на прощание он целовал Анну в шею, вдыхая запах ее кожи и волос, сердце его замерло. Он понял, что Анна завладела им навсегда, что он обречен ей.

— Я вернусь, — прошептал он.

— Вернись скорей, — ответила она и убежала.

Он вернулся в Грас через три недели и, войдя в таверну, увидел Анну, несущую из кухни сосиски и пиво. Она вскрикнула, поставила поднос на ближайший столик так резко, что пиво расплескалось, и бросилась в его объятия. Он оторвал ее от пола, и она воскликнула: — Да! Да! Я не хочу больше жить без тебя ни минуты!

Документы для Анны не удалось выправить сразу. Наконец, они прибыли в Париж, и восторженное состояние быстро сошло на нет в гнетущей атмосфере столицы. Не хватало продуктов. Парижане были растеряны или кипели гневом. Оккупированный Париж превратился в город бедных — подавленный голодом, опутанный насилием, сокрушенный нищетой. Анна была испугана: что будет с их любовью? Она может поблекнуть в атмосфере уныния или умереть, пополнив список военных потерь. Но Анна решила верить и надеяться.

Она отказалась выйти замуж за Армана, хотя он не отступался и пытался ее убедить. — Не время, — говорила она.

— А если бы мы остались в Грасе, ты бы согласилась?

Она подумала минуту и ответила решительно: — Нет. Я не хочу стать чужой собственностью, я хочу сохранить себя.


Ее жизненным девизом было: «Если не я за себя, то кто же?» Она услышала это изречение в доме своей школьной подруги, Рашель Вайс. С тех пор она потеряла Рашель из виду, но часто повторяла мудрые слова, которые мистер Вайс читал, перелистывая страницы Торы и Талмуда: «Если не я за себя, то кто же? Но если я для себя, то зачем я? И если не теперь, то когда же?»

Анна часто вспоминала о Вайсах и повторяла мудрые слова еврейских священных книг как заклятие безопасности семьи своей лучшей подруги.

С тех пор как Анна полюбила Армана, она поняла, что свобода — ускользающее понятие. С любимым она больше чувствовала полноту своего «я», чем в одиночестве. Она поняла, что свобода быть одинокой не есть свобода.

Но она не давала Арману согласия. — Сейчас странное время, — говорила она. — Люди женятся, когда хотят завести детей, а кто захочет этого сегодня?

Ее решение огорчало его, но он понял, что должен согласиться с ней или потерять ее. Он предпочел бы брак, но удовольствовался и тем, что они жили вместе в его квартире на улице Фюрстемберг.

Лакей Армана Жорж так же прилежно начищал до блеска туфли Анны, как и ботинки Армана. Но блеска роскоши, которой Арман мог окружить Анну до войны, не было и в помине. Великолепная квартира, где своеобразно сочетались вещи современного стиля и богатый антиквариат, которой восхищались знатоки, признавая вкус Армана элегантным и эксцентричным, ветшала и разрушалась. Блекла стенная роспись, сыпалась с потолка штукатурка, разбухли оконные рамы, чудесный паркет покрылся грязью. Ремонт приходилось откладывать на «apres la querre» — «после войны». Это выражение стало популярным у парижан: «Встретимся в «Куполь» через семнадцать минут после окончания войны», — говорили они со смесью иронии и надежды.

— После войны, — сказала Анна Арману, — мы поженимся. После войны мы будем есть бифштексы, купим новые занавески, заведем ребенка. — Пока же они старались в тяжелых жизненных условиях сохранить свою любовь.

Мать Армана посетила их, но не пожелала остаться к обеду. С Анной она была не более чем вежлива, а Арману, когда они остались одни сказала: — Девушка очень красива, так что будь начеку! Она может оказаться ветреной, увлечься другим мужчиной.

Арман слушал ее, крепко сжав губы. «Ты решила, что она с тобой одного поля ягода», — язвительно подумал он.

Мать сказала, что отец болен, и они должны навестить его.

— Отец отрекся от меня, — напомнил Арман. — Он не захочет меня увидеть.

Но через несколько дней мать прислала записку: отец очень болен, сердечная слабость, с постели больше не встает. «Пойдем, — решил Арман. — Может быть, это последний случай повидаться с ним».

Анна надела скромное жемчужно-голубое платье и уложила свои пышные волосы в узел. — Я не выгляжу как школьная учительница? — спросила она Армана.

— Как учительница, которую видит во сне каждый школьник, — ответил он. — Ну, идем.

Морис был так слаб, что не мог сидеть в постели. Его лицо было белее подушки, волосы — тусклыми и серыми с проседью.

— А, это ты, — сказал он сыну. — Кого ты привел?

— Это Анна, папа.

— Похожа на немку. Убери ее отсюда.

— Я уйду вместе с ней.

— Ну и уходи, — задыхаясь, прошептал отец. — Оставь меня, кто тебя звал! С меня давно уже довольно…

Они покинули дом, но вечером возвратились. Морис умер. Мадам Жолонэй была в истерике, на Армана легли все хлопоты, связанные с похоронами.

В середине декабря Анна обнаружила, что беременна. Арман ликовал. «Теперь мы поженимся», — твердил он. Она сообщила ему об этом в постели. Он покрыл поцелуями ее глаза, ресницы, лоб под белокурыми волосами от одного виска до другого. Анна, изнемогая от любви, почувствовала, что она не сможет решиться на аборт. Не сможет исторгнуть, умертвить дитя их любви. И если за это надо заплатить своей свободой — что ж, она заплатит. Они вступили в брак накануне Рождества. Скромная свадьба — только гражданская церемония, несколько друзей. Потом они обедали у Лаперусса. Анна была так ослепительна в кремовом шелковом костюме и маленькой шляпке с вуалью, что официанты, забыв о заказах, толпились около их столика, а Арман не мог отвести глаз от молодой жены.

— Самая прекрасная женщина на свете, — воскликнул он. — Она моя, и я счастливейший из людей…

— За здоровье Армана! — хором отозвались друзья. — За здоровье Анны!

«И за здоровье бэби тоже», — подумала она со счастливой улыбкой. Глядя в обожающие глаза Армана, она чувствовала, что их любовь победила войну. Но война победила их.

В середине января 1943 года у Анны случился выкидыш. Ночью она почувствовала схватки и долго боролась, стараясь удержать плод. Боль стала невыносимой, и она разбудила мужа. На простыне уже появились пятна и сгустки крови. Арман побежал в больницу. Врач сказал, что за последний год выкидыши у женщин нередки. Влияют стрессы войны и плохое питание. Он уверил их, что Анна совершенно здорова и сможет иметь детей в будущем.

Но Арман был встревожен. Анна восстановила свое здоровье и красоту, но стала грустной. Она пыталась рассеять его беспокойство: — Я вовсе не принимаю этого близко к сердцу. Это ведь еще не ребенок, просто комочек живых клеток. О чем же тут горевать?

Но он знал, что она ощущает потерю. И он тоже — не потерю ребенка, а потерю жизнерадостности Анны. С конца 1942 года, когда она переехала к нему в Париж, ее живой нрав как-то потускнел, и очень редко ее взгляд, устремленный на Армана, сиял прежней ликующей радостью. Ее весна отшумела, и Арман винил в этом себя. Он сорвал дикую розу, без которой не мог жить, и она поблекла.

Анна видела тревогу Армана и старалась отвлечь его. Она приглашала гостей, выезжала с Арманом в оперу и драматический театр, отправляла Жоржа из дома на воскресенье, и они наслаждались, непринужденно разгуливая весь день по пустой квартире в пижамах, завтракая и обедая в постели. Не сказав Арману, Анна в сентябре перестала принимать контрацептивы и в марте 1944 года снова забеременела. Она переждала тот срок, когда потеряла первого ребенка, и только тогда сказала Арману, что будет рожать в октябре.

Он был в восторге и заявил, что будет сидеть дома и заботиться об Анне.

— Чепуха. Я бы себя чувствовала нелепо. И что тогда будет с твоим делом? Дети рождаются постоянно, но никто из-за этого не закрывает магазинов.

— Мерсье заменит меня на фабрике, а в магазин-салон я найму кого-нибудь…

— И потеряешь покупательниц. Они ходят ради твоих прекрасных глаз, мой зайчик, а не ради твоих прекрасных духов. Но мы заговорились. Тебе сегодня надо быть на фабрике, и ты уже опоздал.

Он взял с подноса чашку и выпил глоток холодного кофе.

— Мы назовем его Клод. Это имя моего прадедушки.

— Кого?

— Его. — Арман погладил плоский живот Анны.

— А если это девочка?

— Невозможно! — Он подумал и сказал вопросительно: — Клодина?

— Твои идеи ужасны. Иди же на работу.

Арман, как всегда, ехал на фабрику в метро, улыбаясь своим мыслям.

На фабрике был очередной прорыв. Хронический кризис производства был неминуем. Несмотря на то что немцы всегда предоставляли фирме «Жолонэй» приоритет, фабрика постоянно простаивала из-за дефицита сырья. Сегодня недоставало бергамота — сырья для фруктовой ноты в составе духов «Грация», воплотивших, по мысли Армана, лето ожидания им Анны, воспоминание о Грасе, об ароматах маленького сада, где они обедали, о начале их любви. Арману казалось, что в духах «Грация» он уловил лишь слабый отзвук ароматов лета своей любви, но пробная партия имела успех на выставке-продаже, и фабрика получила заказы.

Мерсье сообщил Арману, что заказанная партия бергамота так и не поступила: — Сегодня 6 июня. Срок прошел уже две недели назад.

— Я подумаю, что можно предпринять, — сказал Арман, проходя в свою контору. — А что, если заказанный груз не придет? — Он сел за письменный стол и уставился на свои руки, словно именно там мог найти ответ.

На фабрике послышался шум. Арман встал из-за стола, чтобы выяснить в чем дело, и на пороге столкнулся с Мерсье. «Может быть, привезли бергамот», — подумал он, глядя на сияющее лицо своего помощника.

— Они высадились! Союзники высадились в Нормандии!

Отовсюду бежали рабочие, повторяли друг другу известие, обменивались рукопожатиями, поздравляли друг друга. Вдруг они замолчали, и высокий голос запел «Марсельезу».

— Заканчивайте на сегодня работу! — объявил Арман. — Празднуйте дома со своими женами.

Когда он выходил с фабрики, сердце его сжималось от страха.


Уже несколько месяцев он получал предупреждения и письма с угрозами. «Коллаборационист, твои дни сочтены!» Сообщали, что его имя занесено в списки пособников немцев, составленные французским Сопротивлением. «Там видно будет, как мы накажем предателя». В остальных письмах были бранные слова и пожелания собачьей смерти.

Он сжигал их, не показывая Анне. Она знала, что он работает на немцев, но считала, что он поступает правильно, сохраняя любимое дело и обеспечивая работой сотни французов. Она была уверена, что он всей душой предан своему делу, и ликвидация «Парфюмерии Жолонэй» была бы для него тяжелейшим ударом. Но она уже догадалась о письмах, и они начали обсуждать, не следует ли им покинуть Париж для безопасности ребенка. Пока такие разговоры не приводили к немедленному решению.

— Это пишут полоумные, — заявлял Арман.

— Безумцы опасны, — возражала она, но заканчивала со смешком: — Не будем мы от них удирать, пока я не закончу вязать покрывальце.

Анна начала вязать кружевное покрывало на детское одеяло; раньше она никогда не вязала, и дело двигалось очень медленно.

Когда 6 июня он вернулся с фабрики, Анна стояла у дверей, ожидая его; она кинулась ему на шею с криком: — Уедем, Арман, не то будет поздно!

Он повел ее в гостиную и налил две рюмки коньяку. — Если мы сбежим именно сейчас, — сказал он медленно, обдумывая свою мысль, — то все уверятся, что у меня есть проступки, которые я хочу скрыть.

Она глотнула коньяк и возразила: — После войны выяснится, кто прав, а кто виноват. Но каждый будет твердить, что он был прав с самого начала. — Она посмотрела на него умным, проницательным взглядом. — И «правота» будет зависеть от того, кто выйдет победителем в этой дерьмовой свалке.

— Милая моя Анна, я втянул тебя в скверную историю.

— Да, ты. И я благодарю за это Бога.

— Ты ангел! Но как же ты решишь? Уедем мы из Парижа?

Вместо ответа она принялась за свое вязанье: покрывальце было еще чуть больше ладони.


В августе она кончила вязать покрывало. Угрожающие письма по-прежнему приходили, но Анна научилась их различать и уничтожала до прихода Армана. Фабрика закрылась на сезонный перерыв. Арман проводил некоторое время в лаборатории, но больше сидел дома с женой. Они никого не принимали, никуда не выходили. У Анны отекали ноги, ее тошнило. «Никогда не думала, что бэби доставляет столько хлопот! Хуже, чем болеть гриппом, — жаловалась она шутливо. — И еще эта жара — скорей бы лето кончилось!»

К концу лета союзники вошли в Париж. Парижане радостно приветствовали французские и американские войска. Они танцевали на улицах, целовали солдат и офицеров, на каждой улице звучала «Марсельеза». Над городом витало антинемецкое настроение; звучали лозунги: «Да здравствует Франция!», «Смерть предателям!», «Долой бошей!», «Франция освободилась», «Франция навеки свободна!»

Анна и Арман, не выходя из дома, слушали радио, в их душах боролись радость и страх.

Они рано легли, но оба не могли заснуть.

— Наш ребенок родится в свободной Франции, — прошептала Анна. Голос был счастливый.

Они легли рано, но никак не могли заснуть. Когда он утром проснулся, Анны не было рядом.


Анна шла очень медленно — болели опухшие ноги. В голове носились видения страшных снов. Всю ночь ей снилось, что она, заливаясь кровью, рожает двухголового одноглазого урода. Она просыпалась в поту с бешено бьющимся сердцем, снова засыпала и снова видела тот же сон. Когда на небе заалела заря, она вздохнула с облегчением и выбралась из кровати.

Чтобы избавиться от ночного наваждения, Анна решила выйти на улицу. Прохладный утренний воздух освежил ее, кошмарные образы исчезли из сознания. Первый раз за много дней ей захотелось есть, и она решила пойти в булочную за свежими рогаликами и сделать сюрприз Арману. Сколько времени Анна не ходила одна по пустынным тихим улицам! Давным-давно, во времена Зазу, но тогда она жила в другой эре. Сейчас она медленно брела вдоль серых зданий, силуэты которых вырисовывались на оранжево-розовом небе, и шпиль аббатства Сен-Жермен-де-Пре величаво возвышался над ними. Прохожих было очень мало — мужчины с газетой под мышкой и с сигаретой в уголке рта. Серый воздух был пронизан солнечными лучами теплого персикового цвета, и Анна неожиданно ощутила, что этот чудесный город принадлежит ей.

До родов осталось семь недель. Она хотела вообразить себе, как выглядит маленький человечек: свернулся в ее утробе в клубок на толстой привязи пуповины. Почему-то ей представилось, что он похож на маленького сморщенного старичка. Каким он выйдет на свет — здоровым, розовеньким? Или слепым, скрюченным, умственно неполноценным? Эти мысли мучали ее уже целый месяц. «Пожалуйста, — взмолилась она, глядя на купол аббатства Сен-Жермен-де-Пре, — не допусти такой беды».

Она одернула себя: «Замолчи, глупое создание!» Анна остановилась, почувствовав, что ребенок шевельнулся внутри нее, положила ладони на живот и, глядя в небо, представила себе толстощекого младенца, купающегося в солнечном свете, как маленький Христос на картинах художников Возрождения.

До нее доносился аромат горячего хлеба из булочной на улице Жакоб. В булочной ее одолели соблазны, и кроме рогаликов она купила бриоши и длинный, еще горячий батон. Она представила себе, как Арман будет вдыхать чудесный запах, и улыбнулась.

Держа хлеб под мышкой, она вышла из магазина. «Скоро будем поздравлять вас с новорожденным, благополучного разрешения вам, мадам Жолонэй!» — крикнул ей вслед булочник. Покупательницы обернулись и уставились вслед Анне. Они тоже вышли на улицу, опередили и окружили Анну. Она сжалась от страха — ее пронзали злобные взгляды, оглушительные крики ворвались в мирную тишину солнечного утра. Грузная женщина с тенью усиков над верхней губой выхватила и бросила на землю покупки Анны. Потом схватила ее за руки и загнула их за спину, схватила прядь золотистых волос и больно дернула.

— Сука предателя! — вскричала она и плюнула Анне в лицо. — Мадам шлюха Жолонэй!

Посылались оскорбления, женщины визжали, задыхаясь от злости:

— Фашистская свинья!

— Подстилка коллаборациониста!

— Свинья вонючая!

Они так разъярились, что уже начали толкать ее.

— Мой бэби! Не повредите моему ребенку! — пронзительно закричала Анна. Они отпустили ее на минуту, потом схватили снова. Они выкручивали ей руки и больно дергали за волосы. Лица их горели яростью. «Они хотят меня убить», — подумала она.

— Нет! Не надо! — Анна не узнала собственный голос, охрипший от ужаса. — Пожалейте моего ребенка!

— Ребенок шлюхи! — прошипела грузная женщина и рывком дернула назад голову Анны. Другая до боли сжимала ее запястья. Ноги Анны подкашивались. Она увидела, как худая гибкая женщина подкрадывается к ней с хищным огоньком в глазах, что-то блеснуло в ее правой руке. Она подняла руку к лицу Анны, и та с ужасом увидела узкое лезвие бритвы. На лице женщины заиграла безумная улыбка, она прижалась к Анне вплотную и занесла руку над ее шеей. Анна закрыла глаза и застонала.

4

Жорж увидел ее из окна. Она, шатаясь, шла по переулку, держась руками за живот. Голова ее была обрита наголо и покрыта кровавыми царапинами.

Он выскочил из дома и подбежал к ней, она отшатнулась.

— Успокойтесь, мадам, — зашептал он, тревожно оглядываясь кругом — не преследуют ли Анну. — Это я, Жорж.

— А, это вы, — вяло отозвалась она и всей тяжестью оперлась на его руку. Вдруг она остановилась и пробормотала: — Не говорите месье. Только не говорите месье.

Но Арман уже бежал навстречу, лицо его искривилось от ужаса.

— Дорогая, дорогая… — он задыхался. — Мой ангел, Анна… Что случилось?

— Они не любят блондинок, — апатично объяснила Анна.

Он ввел ее в дом, провел по лестнице, уложил в постель. Усталым голосом, дрожащим при воспоминании о пережитом страхе, Анна все рассказала. Бледный Арман, сидя на постели рядом с Анной, слушал, не осмеливаясь погладить ее изуродованную голову. Некоторые порезы были глубокие, и он встревоженно сказал: — Надо позвать доктора!

— Нет, — сказала она. — Ничего опасного. Со мной все в порядке. В конце концов они только обрили мне голову — ну, и напутали немножечко.

«Немножечко», — он не мог не улыбнуться, так это было похоже на Анну. Но происшествие повергло его в панику, он не мог понять ярости и неистовой жестокости напавших на Анну женщин.

— Мы должны немедленно уехать, — сказал он, и мрачно подумал: «Мы пережили войну, но можем погибнуть в результате освобождения».

— Да, — сказала она слабым голосом. — Но дай мне отдохнуть немного. Я устала. И ребенок тоже.

— Как он? — Арман только сейчас вспомнил о ребенке.

— Слишком много двигался, тоже нуждается в отдыхе.

Она заснула сразу, Арман сидел рядом и смотрел, как неровное дыхание поднимает ее грудь, дергается уголок рта, вздрагивают веки. Время от времени глаза раскрывались, дикий блуждающий взгляд смягчался при виде Армана, она вздыхала и засыпала снова. Наконец она погрузилась в глубокий сон, дыхание выровнялось.

Арман вышел из спальни и начал собирать вещи. В первую очередь он достал из ящика письменного стола тетрадь в черном кожаном переплете — свою «библию», книгу химических формул и заметок, потом драгоценности и, наконец, кипу документов, которые потеряли всякую ценность. Паспорта не годились для путешествия, а специальные разрешения теперь, когда Петен и его правительство находились в тюрьме в Бельфоре, лучше было сжечь, чтобы не оставлять свидетельств сотрудничества с захватчиками. Арман знал, что для него опасны и американцы и французы, более всего, конечно, деятели подполья и партизаны, действовавшие в маки.

Жорж вошел в комнату и увидел, как его хозяин подносит спичку к груде бумаг в камине. Когда огонь погас и осталась горсточка пепла, Жорж произнес: — Я хочу уволиться, месье.

— Вполне разумно с вашей стороны, Жорж, — отозвался Арман, вороша пепел. Он подошел к своему секретеру и выдвинул небольшой ящик. — Вы и так проявили храбрость, оставаясь у нас так долго. Я хочу выразить вам признательность за то, что вы верно служили нам обоим. — Он подошел к Жоржу и положил руку ему на плечо. — Вот ваше выходное пособие, мой друг. — Арман протянул камердинеру плотную пачку денег. — Но у меня к вам просьба. Мы в ближайшие дни уедем. Я должен уладить свои дела, а мадам не может оставаться одна в мое отсутствие.

— Конечно, — ответил Жорж, кланяясь. — Вы мне сообщите, когда я могу уехать. — Он вышел из комнаты, и Арман подумал, что этот человек прожил рядом с ним шесть лет, а послезавтра они расстанутся навсегда. Как быстро все уходит из жизни!

Он созвонился с Мерсье и договорился о встрече на фабрике. Потом зашел к Анне и, стоя, смотрел на ее спящее лицо; ресницы иногда вздрагивали. «Как она красива! — подумал он. — Несмотря на жестокую расправу, даже без своих сияющих золотом волос…»

Он поцеловал ее и хотел уйти, но Анна проснулась и позвала его: — Подожди, Арман, побудь со мной!

Он сел на край постели и наклонился к ней, она сжала в ладонях его лицо и нежно поцеловала. Прильнув к ее молочно-белой шее, вдыхая томительный запах «Грации», он неожиданно почувствовал, что его плоть восстает, и страстно вернул ей поцелуй, потом резко оторвался и встал.

— Скоро ли? — прошептала она.

— Скоро, — пообещал он, еще не оправившись от изумления: стихия любви прорвалась в нем вспышкой сексуального возбуждения, такой странной и неуместной в этом угрожающем мире.

— Бог в помощь, — пожелала она, хотя он не сказал ей, что уходит. — Я буду ждать тебя.

Арман еще раз поцеловал ее и быстро вышел из дому, ощущая запах «Грации», запах Анны. Входя в метро, он все еще был во власти неожиданной вспышки желания. Но время «Грации» миновало: слово «grace» имеет также и другие значения — «милость», «благоволение», а время отвергает эти чувства. Миновало и время созданных им чудесных духов «Грация» — фабрика перестала выпускать их два с половиной месяца назад, когда не поступила партия бергамота, необходимого компонента этих духов. Два с половиной месяца назад в Париж вошли союзники и началась цепочка событий, которые заставляют их сейчас бежать из Парижа.

Подойдя к фабрике, он почувствовал беспокойство: хотя фабрика временно не работала, у дверей собралась толпа.

— Вот он! — завопил кто-то, увидев Армана, и толпа забурлила. — Коллаборационист явился!

— Свинья высунула свое рыло!

— Вылизывал немецкие задницы, а теперь тем же языком будет нам мозги пудрить.

Один рабочий пихнул в бок соседа и восхищенно провозгласил: — Ну прямо копия Гитлера!

— Послушайте! — воскликнул Арман. — Я давал вам работу все годы войны. Каждый из вас приносил домой приличный заработок, когда во Франции было десять миллионов безработных. — Хотя выкрики продолжались, Арману удалось привлечь внимание толпы. — Я не коллаборационист! Я всего лишь производил духи и одеколоны и продавал их.

Мерсье в рубашке с засученными рукавами вышел из толпы и встал рядом с Арманом.

— Слишком поздно, Жолонэй. Мы не хотим вас слушать. Мы считаем вас предателем.

— Мерсье! — вскричал Арман. — Ведь вы были моим помощником все эти годы!

— Нечего увиливать! Нам знакомы эти фашистские штучки. Я ветеран, и я воевал бы против немцев, если бы не мое больное колено. А вы не захотели сражаться за Францию. Сначала трус, потом предатель.

Арману хотелось ударить Мерсье по его широкому, мясистому лицу, которое прежде так часто расплывалось в угодливой улыбке. Арману слышался елейный голос Мерсье, благодаривший его за продукты с юга, которыми Арман с ним делился: говядину, ветчину, свежие яйца, виноград.

Арман понял — Мерсье хочет отвести гнев рабочих от себя, чтобы все забыли, что он был правой рукой хозяина.

Он еще раз воззвал к рабочим: — Каждую неделю вы приносили домой деньги, я платил вам больше, чем другие хозяева.

— Не вешайте нам лапшу на уши! — завопил Мерсье. — Мы бы отказались от этих денег, если б знали, что они от немцев, но вы сумели затуманить нам глаза! Мы должны были раскусить вас с самого начала, когда вы уволили рабочих-евреев.

— Но их нельзя было оставлять на работе, их бы арестовали!

— Молчите! Довольно лжи и уверток… Вы торговали духами, чтобы прикрыть свои зловонные аферы с нацистами. Из-за вас и мы оказались прислужниками наци, вы продавали им плоды нашего труда. Теперь с нас хватит! Фабрика наша! Все здесь принадлежит нам. — Толпа с ликующими кликами ринулась вслед за Мерсье на фабрику.

— Нет! — воскликнул Арман, но его оттолкнули.

Словно армия победителей, ворвавшихся в осажденный город, люди безжалостно крушили все кругом. Они опрокидывали чаны с ароматными маслами, разбивали бутыли, крушили машины, ломали стулья.

Драгоценные масла и спиртовые эссенции текли из помещений на улицу, запахи сгущались, люди кашляли, чихали, закрывали платками носы и рты. Раздался торжествующий крик, люди гурьбой выбежали из помещения, и тут же раздался оглушительный взрыв, взметнулось пламя. Горящие ароматические масла наполнили воздух сильным удушливым запахом.

Арман стоял перед горящей фабрикой. Языки пламени необычных цветов освещали жестокие ликующие лица. Арман подумал, что утром такие же лица окружали Анну. Он ринулся прочь, словно лисица, убегающая от охотников.


Дома он увидел, что Анна уже оделась в дорогу, повязав бритую голову платочком. Она была очень бледна, и он боялся за нее, но у них не было выбора.

— Скорее, — сказал он, беря ее за руку. — Пора.

Она взяла дорожную сумку с лекарствами, парфюмерией, бельем; он держал два больших чемодана. У дверей Анна остановилась и тронула его за руку. — Подожди, я вернусь через минуту.

Она снова поднялась по лестнице и спустилась с кружевным покрывальцем, перекинутым через руку, словно салфетка официанта в ресторане.

— Ну, идем же, — сказал он нежно, но настойчиво. Задержка могла быть пагубной.

Анна с опухшими ногами и тяжелым животом шла так медленно, что Арман был близок к панике. Повсюду были войска. Один раз Арман втащил Анну в дверь какого-то дома, ожидая пока не прошли солдаты. Он вел Анну окольными улочками и переулками, им нельзя выйти из города на юге: там американские войска противостояли немецким.

Сгустились сумерки. Когда они пересекли границу Парижа, уже наступила ночь. Они шли три часа молча, не обменявшись ни словом. У Армана горели ладони от тяжелых чемоданов, и он боялся за Анну. Он слышал в темноте ее затрудненное дыхание, подбодрял и абсолютно ничем не мог ей помочь. Слова «Держись, малышка!» звучали неуместно и бессмысленно. Она и так держалась из последних сил, не проронив ни слова жалобы. Когда он останавливался и давал ей передохнуть, повторяя свое «Держись, малышка!», она, закусив губу, храбро кивала головой.

Миновала полночь. За несколько часов они не встретили на дороге ни одного человека. Вдруг Арман услышал слабый голос Анны — она звала его. Он остановился и обернулся к ней. Она положила ему голову на плечо и сказала: — Я больше не могу.

Арман взял у нее из рук сумку, повесил ее себе на грудь, взял один чемодан подмышку, другой — в руку, освободившейся рукой обнял Анну, и они сошли с шоссе. На первой же поляне Анна в изнеможении опустилась на землю, Арман лег рядом с ней, и они тотчас заснули. Проснувшись, они увидели, что небо светлеет, и первые солнечные лучи освещают рощицу деревьев и кустарника, едва тронутых позолотой осени. Это было чудесное зрелище, и они радостно улыбнулись друг другу, забыв об ужасах ночи. Арман показал Анне на дикую яблоню: — Не обеспечит ли она нас завтраком?

— Попробуй.

Арман подошел к дереву и увидел на одной из низко свисающих ветвей раннее яблочко. — Хороший знак, — сказал он, поднося его Анне и, нагнувшись, поцеловал ее в шею.

— Может быть, мы проснулись в раю, — сказала она с улыбкой, откусила от яблока и поморщилась: — Кислое! Так и есть, это плод с Древа Познания.

Он сел рядом с ней, прижался щекой к ее обритой голове и процитировал: — «А от Древа Познания Добра и Зла, — не ешь от него, — сказал Господь».

— А если ты голоден, тогда можно, — возразила Анна, протягивая ему яблоко.

Немного отдохнув, они продолжили свой путь. Покупали еду в деревнях и городках по дороге. Молоко Анна выпивала в магазине, чтобы не нести с собой бутылок, а хлеб, копченую колбасу и фрукты брали с собой.

На второй день пути какой-то фермер предложил подвезти их в своем фургоне. Они с благодарностью согласились, не думая об опасности, потому что силы их были на исходе. Но фермер смотрел на них благожелательно, не любопытствовал, только спросил, когда Анне рожать. Он провез их часть пути — дальше им было не по дороге — и решительно отказался от платы, которую предложил ему Арман. Он высадил их за Фонтенбло, в окрестностях Сен-Флорантэна.

— Вам еще далеко? Да, нехорошо вашей жене так много ходить в ее положении, — он сочувственно кивнул и отправился своим путем.

Только на третий день они добрались до городка, где жили Дю Пре, друзья Армана.

Отцу Пьера было шестьдесят лет, но он выглядел на все восемьдесят.

— Не спрашивайте про маму, — прошептал Анне Пьер, — она попала в облаву и сейчас в каком-то лагере в Польше.

Месье Дю Пре, казалось, пребывал в каком-то своем мире, отрешенном от реальности, но он узнал Армана и тепло приветствовал его: — Помните, как вы у нас встречали Рождество? Какой был запах у жареного рождественского гуся! Да, эти времена не вернутся, воцарилось варварство… — Заметив, наконец, Анну, он сказал: — А, вы женились на еврейке! — Его ввела в заблуждение бритая голова Анны, с которой соскользнул платок. — Правоверные еврейки бреют или коротко стригут волосы и надевают парик. — Вы должны заказать парик, моя дорогая. Но все равно, вы прекрасны, как роза Сарона, приветствую вас, дочь моя! — и он обнял Анну.

Мария-Луиза, жена Пьера, расцеловала Анну в обе щеки, отвела в спальню и уложила ее в супружескую кровать. — Сейчас я принесу вам меда с яблочным уксусом, это тонизирует, — сказала она. — Но главное — отдых. Расскажете обо всем, когда отдохнете. Арман самый близкий друг Пьера, он член нашей семьи, и я полюблю вас как сестру.

Анна не хотела лежать в кровати, но Мария-Луиза была тверда как алмаз: — Беременность — серьезное дело. Никакие предосторожности не могут быть излишними.

Измученный Арман заснул на кушетке и проспал несколько часов, пока Пьер не разбудил его к обеду.

Несмотря на военные нехватки, Мария-Луиза приготовила настоящий праздничный обед: овощной суп, заправленный чесноком, рагу, салат, козий сыр и большой фруктовый торт, который испекли, пока гости спали. Два кувшина красного и белого вина стояли на белой скатерти, бросая на нее веселые блики.

Мария-Луиза дала Анне свой светлый халатик и розовый шарф, которым та обвязала голову. Анна слишком устала, чтобы есть с аппетитом, но отведала по кусочку от каждого блюда, все хвалила, и Арман был счастлив снова увидеть на ее лице улыбку.

Арман тоже не чувствовал голода, но, глядя на просветлевшее лицо жены, дружелюбные улыбки хозяев и ощущая надежность найденного приюта, прошептал со слезами на глазах: — Это лучший обед в моей жизни!

Супруги Дю Пре не задавали вопросов, но Арман чувствовал, что они ждут его рассказа. Анна и Арман не хотели напугать своим рассказом ребенка хозяев — веселую трехлетнюю Жозетту, копию матери. Она ухаживала за столом за дедушкой, беря с тарелки толстенькими пальчиками лакомые кусочки и предлагая ему. Он брал их, глядя на внучку с нежной улыбкой, от которой сразу становился моложе.

— Он живет только ради нее, — сказал Пьер Арману. — Слава Богу, что у него есть внучка, не то его давно уже не было с нами.

Он протер свои очки. — Не обращайте внимания на Жозетту, рассказывайте. Она еще слишком мала, чтобы понять.

Когда Арман закончил свой рассказ, у Пьера и Марии-Луизы в глазах стояли слезы, а дедушка плакал.

Мария-Луиза обняла Анну. — Вы можете оставаться у нас сколько угодно, — сказала она. — В городе есть прекрасная акушерка, очень опытная, она не теряется даже в самых трудных случаях.

— Да, она просто чародейка, — согласился Пьер. — Она принимала нашу Жозетту. Вообще здесь в городке очень хорошие люди. Они прекрасно к нам относятся, достают еду.

— И приносят вещи для Жозетты, — подхватила Мария-Луиза. — И приходят поболтать с дедушкой, чтобы развлечь его. Мы завели здесь друзей. Мне дают шитье — унылая работа, но ведь жить чем-то надо.

— Если шитье тебе не по душе, ты могла бы помогать мне в поле, — со смехом предложил Пьер.

— А я бы не прочь. Только если я буду весь день в поле, кто приготовит обед, сыграет в карты с дедушкой?

— Да я шучу, — сказал Пьер, целуя Марию-Луизу.

— Разве кто-нибудь может тебя заменить? И я всегда говорил, что место женщины — в доме.

— Ишь, как ты быстро перестроился! — засмеялась Мария-Луиза. — Настоящий перебежчик.

— Да, — поддержала ее Анна, — мужчины — лукавый народ.

Пьер принес старую бутылку водки, хранившуюся для особого случая. — Сегодня уж бесспорно особый случай, — заявил он, поднимая рюмку для тоста. — За вас, за ваше чудесное спасение. За ваше здоровье. И за мою мать. Лехаим[11]!

После обеда Жозетта в полном восторге разложила свои игрушки в комнате дедушки, где теперь должна была спать, Пьер и Мария-Луиза разместились в комнате Жозетты, а Арман и Анна — в их супружеской спальне. Анна испытывала неловкость и сказала Пьеру, что сразу после родов они должны будут переехать от Дю Пре.

Через три недели и Арман и Анна почувствовали какую-то перемену. Атмосфера в доме неуловимо изменилась. Хозяева по-прежнему были приветливы, но исчезли оживление и сердечность первых дней, не звучал смех. В воздухе словно повисла какая-то тень.

— Поговори с ним, он твой друг и может быть с тобой откровенным. Пусть он расскажет, что случилось, — говорила Анна Арману.

Но Пьер был уклончив. Он говорил, что Арман себе что-то вообразил, и если отношения могут показаться менее сердечными, чем в начале, так ведь и луна проходит через различные фазы.

Анна не была удовлетворена этим разговором и решила подступиться к Марии-Луизе. На следующий день, когда они чистили на кухне зеленый горошек, Анна как будто между прочим сказала: — С тех пор, как мы приехали, вы совсем не выходите в гости по вечерам и к вам никто не приходит.

Мария-Луиза, склонившись над миской с горошком, пробормотала: — Да у нас не так уж много знакомых…

— Вы же мне говорили, что завели друзей в городке.

Женщина покраснела:

— Да, есть люди, которые хорошо к нам относятся…

Анна бросила работу и посмотрела в глаза подруге: — Мария-Луиза, вы мне стали сестрой, а Пьер братом. Мы чувствуем — что-то случилось. Пожалуйста, не скрывайте ничего. Что бы это ни было, я должна знать, неведение мучительно. Если вы меня любите, расскажите мне все.

— Если я вас люблю… — Мария-Луиза подняла голову, и Анна увидела, что по ее щекам катятся слезы. Она придвинула свой стул к Анне и обняла ее.

— Люди… — начала она с запинкой.

— Да? — подбодрила ее Анна.

— О, люди так глупы…

— Конечно, глупцов немало, — согласилась с ней Анна. — Есть и злые глупцы. — Внезапно она поняла смущение Марии-Луизы. — Ну, так что же они говорят о нас?

— Они… — Мария-Луиза не могла сдержать рыданий. Анна подождала, пока она успокоилась, и настойчиво повторила: — Ну, так что же они говорят?

— Мы сказали им, что вы наши родственники и мы давно приглашали вас погостить. Они спрашивают, почему вы пустились в путь в конце беременности? Почему не родили ребенка дома?

— Да, это логично, — заметила Анна. Грозное предчувствие охватило ее.

— Они… — Мария-Луиза снова заплакала, но сдержала слезы. — Они ничего не знают определенно, но думают, что вы — коллаборационисты. Кто-то видел вашу бедную голову, и сказал, что вас обрили, потому что… И они угрожают… О, Анна, я не понимаю, что случилось с этими людьми! Они были так добры к нам, к дедушке и к маленькой Жозетте!

— А теперь они вам угрожают за то, что вы приютили нас, — медленно сказала Анна. Она приняла решение мгновенно. — И вы в опасности. Кто угрожает? Кто эти люди?

— Я думаю… Это, наверное, члены ячеек Сопротивления, которые действуют в городе и в горах. Партизаны, те, кто скрываются в маки. Они неистовые патриоты, среди них есть евреи… — Она крепко обняла подругу и прошептала: — Я боюсь за Жозетту…


Когда семья Дю Пре села за ужин, их друзья уже покинули дом. Они оставили записку, в которой выражали свою признательность, любовь и надежду когда-нибудь встретиться вновь. Для Жозетты был оставлен подарок — кольцо из белого золота с овальным сапфиром, с просьбой вручить ей в день совершеннолетия с самыми нежными пожеланиями. Ужин прошел в молчании, никто не притронулся к еде, все думали о друзьях, бредущих куда-то в темноте.

Неполная луна освещала высокие травы, пока они не миновали луг и не вышли к тянущейся вдоль реки тропинке. Они уже три часа были в пути и надо было отдохнуть. Арман сложил свой пиджак и подложил его под голову Анне, растянувшейся прямо на сырой земле, сам лег рядом. Оба погрузились в тревожный сон, вдыхая насыщенный лесным туманом воздух, и проснулись на рассвете, дрожащие и оцепеневшие. Арман дал Анне выпить несколько глотков из фляжки с чаем, которую они захватили с собой, выпил сам и пожевал сырой деревенский хлеб; Анна есть не могла. Она поднялась с помощью Армана, ее спина невыносимо болела и ноги опухли еще сильнее, чем прежде. Она двигалась вперед медленными шажками, ставя целью дойти до каштана, которые Арман один за другим бросал перед ней на тропинку, приведшую их в лес. Подняв голову, Анна увидела в просвете леса группу домиков на холме, оранжево-серых в лунном свете.

— О, как красиво! Словно декорация в театре… — воскликнула она и вдруг со стоном согнулась пополам: — О, Боже…

— Анна! Что с тобой? — кинулся к ней Арман. Накатила вторая волна боли, и она упала на колени.

— Прости меня, Арман, у меня началось…

— Нет! — вскричал он холмам, деревьям, Богу. До родов оставалось не меньше двух недель. Как она сможет разрешиться здесь, на открытом месте, на земле, без всякой помощи? Он хотел умолить Анну, чтобы та потерпела еще немного, но увидел, что она, закрыв глаза, качается вперед-назад и жалобное стонет.

Он осмотрелся вокруг безумным взором. Среди домов на холме возвышался церковный шпиль, в постройке рядом с церковью горел свет. — Подожди меня, — сказал он Анне.

— Нет. Не оставляй меня, Арман. — Началась новая схватка, она задыхалась, ее потрескавшиеся губы побелели.

Арман разглядел вблизи какой-то темный сарай; он забросил в кусты чемоданы, поднял Анну на руки и внес ее в раскрытую рассохшуюся дверь. Помещение было пусто, только в углу лежала охапка соломы. Арман положил на нее Анну.

— Мои ноги! — вскричала она. — Ноги должны быть выше! — Он подложил под ноги охапку соломы.

Она тяжело дышала, лицо ее было в поту. Над головой Анны Арман различил надписи, сделанные белой краской: «Вив ла Франс! Вив де Голль! — Да здравствует Франция! Да здравствует де Голль!» — очевидно, в этой лесной постройке встречались члены Сопротивления.

— Воды! — застонала Анна. — Ради Бога, воды! — Он поцеловал ее в лоб. — Сейчас я вернусь!

Он привел священника и принес воды. Священник зажег свечи вокруг Анны. Схватки теперь происходили регулярно; она кусала губы и так ослабела, что не могла вымолвить ни слова; наконец, с трудом простонала:

— Воды!

— Нельзя! — остановил Армана священник, когда тот хотел поднести чашку к губам Анны. — Намочите платок и смочите ей губы. Пить ей нельзя. — Арман сделал то, что ему велели.

— Теперь поднимите ее! — продолжал распоряжаться священник.

Арман приподнял Анну, и священник подстелил под нее газету. — Это для дезинфекции, — сказал он. — В типографском шрифте есть керосин, он дезинфицирует.

Анна дышала коротко и затрудненно. Внезапно отошли воды. Она приподнялась на локтях, раздвинутые ноги ее были согнуты в коленях, лицо выражало какую-то отрешенность и вместе с тем сосредоточенность и решимость. Пламя свечей, окружавших роженицу, трепетало на ветерке.

Арман увидел, что священник, засучив рукава рясы, нагнулся над Анной и ввел ладони между ее ног. Раздался нечеловеческий крик, и священник выпрямился, держа за ножки винно-красного ребенка, который громко закричал.

— Отлично! — сказал священник, передавая младенца Арману, который успел заметить, что это девочка, но сразу же устремил взгляд на Анну — между ее ног струился густой поток крови, потом начал выходить какой-то темно-красный сгусток. Анна громко стонала.

— Послед! — сказал священник. — Скорее тряпок и воды.

Арман положил ребенка на солому у плеча Анны и побежал за кувшином. Стоны Анны усилились. Помещение вдруг ярко осветилось, и Арман увидел, что в изголовье Анны упала свеча, и солома вспыхнула. Арман вылил на солому воду из кувшина и схватил вопящего ребенка.

— Ей обожгло ножку, — сказал священник.

Кровь продолжала литься на солому, темная, как бургундское вино. С каждым стоном Анны извергался новый поток крови. «Господи, когда же это кончится, — подумал Арман. — Должно же кровотечение остановиться, тогда он обмоет Анну и даст ей ребенка».

Вдруг крик Анны замер, и словно издалека Арман услышал голос священника: — Она умерла, сын мой.

Он не понял. Священник снова положил ему руку на плечо и повторил: — Ваша жена умерла. Да упокоится она в мире. Господь дал, Господь и взял.

Крики возобновились. Арман поднял Анну, обнял ее и нежно баюкал в своих объятиях, чтобы она успокоилась, замолкла. Вдруг он понял, что это он кричит, а Анна безмолвна, она мертва. В помещении стоял запах крови и стеарина от горящих свечей. Священник взял в руки ребенка и что-то говорил о том, что надо перевязать обгоревшую ножку.

Арман опустил тело Анны на солому. Он ничего не чувствовал, в нем все омертвело. Вдруг он уставился пустым взглядом на белые буквы на стене над головой Анны. — Вив! Да здравствует! — прочел он вслух, как будто не понимая смысла. Слезы хлынули потоком, он нагнулся и поцеловал Анну в губы, раскрытые в последнем крике. — Вив Анн! Да здравствует Анна! — безумно закричал он, целуя ее снова и снова. — Вив! Вив! Да здравствует! Да здравствует!

Когда Арман, оставив Анну, дошел до церковной пристройки, ему сразу открыла старая женщина с встревоженным лицом. Она провела его умыться и дала приготовленную для него чистую одежду. В углу комнаты он увидел ребенка, спящего в деревянном ящике под грубым покрывальцем. Священник ждал его в другой комнате; скрестив на груди руки, он внимательно посмотрел в лицо Арману. Арман увидел в окно маленькое кладбище за церковью. — Мы должны похоронить ее здесь, — сказал он мертвым голосом.

— Невозможно. Сейчас полночь.

— Тогда завтра утром.

— Надо достать гроб, надгробный камень.

— Надо ее похоронить!

— Надо зарегистрировать ее смерть. Наш поселок слишком мал, и у нас нет нотариальной конторы. Придется сходить в городок, это в двух километрах…

— Нет! Надо обойтись без регистрации.

Священник, все еще стоявший со сложенными на груди руками, пристально посмотрел на Армана, и тот вспомнил взгляд, брошенный им на бритую, с пушком отрастающих волос голову Анны, когда он вошел в сарай.

— Вы не хотите регистрации? — медленно спросил он.

Арман почувствовал, что единственный выход — воззвать к милосердию.

— Умоляю вас, отец мой, похороните ее! Она была ангел. — Слезы бежали по его щекам. — Поверьте мне! Она была невинна, словно ангел.

— Хорошо, я согласен. Успокойтесь, сын мой. Я похороню вашу жену. Но назовите свое имя.

— Арман Жолонэй.

Арман не видел, что священник взглянул в сторону двери, в темном проеме дверей стояла экономка. Она вздрогнула и попятилась.

— Вы обещаете мне? — молил Арман.

— Обещаю. На рассвете она будет похоронена.

Экономка сделала Арману знак следовать за ней. Он прошел в другую комнату и миновал спящего в углу ребенка, не взглянув на него.


Туманным утром священник читал молитву у открытой могилы; Арман, слушая латинскую скороговорку, неотрывно глядел на белое лицо Анны. Смысл латинских слов, полузабытых со школьных лет, почти ускользал от него. Вдруг послышались шаги; он насторожился. В сером тумане обозначились две человеческие тени. Священник кончил молитву и осенил крестом усопшую. Арман встал на колени. Он почувствовал чье-то присутствие за своей спиной, но встать уже не успел — ему заломили назад руки.

— Кто это?! — Арман попытался вырваться, но его держали крепкой хваткой. Священник подошел к нему и приветственно кивнул незнакомцам, державшим Армана. — Это товарищи из маки, члены отряда Сопротивления, — сказал он. — Они борются за освобождение Франции от захватчиков.

— Вы? — вскричал Арман. — Вы их вызвали? Вы ведь мне обещали…

— Я обещал похоронить вашу жену, но не укрывать предателя. — Глаза его сузились. — Вы предали родину, Жолонэй, и заслуживаете наказания.

Арман закричал в бессильной ярости.

— Ты мерзавец, Жолонэй. Боши побеждены, но товарищи из маки продолжают свое дело, чтобы окончательно очистить Францию от фашистской мерзости. С помощью Бога Всемогущего мы этого достигнем. — Он кивнул одному из парней, державших Армана, тот вынул из-за пояса пистолет и прижал его к боку Армана.

— Поторапливайся, Жолонэй!

— Моя дочь! — вскричал Арман.

— Мы не изверги. Отдадим ее на воспитание монахиням. Дитя не пострадает за грехи отца.

Арман вырвал свою правую руку и выхватил пистолет у державшего его молодого парня. Пуля просвистела над ухом священника, второй парень отбежал. Первый вцепился в пистолет и упал вместе с Арманом на землю. После минутной борьбы Арман вскочил и, встав ногой на грудь поверженного противника, приказал священнику, направив на него пистолет:

— Веди в подвал!

— К-куда? — запинаясь, спросил священник.

— В подвал! Который под землей! И дурака не валяй, не то…

Священник повернулся к дому, Арман навел пистолет на другого парня, который двинулся к нему. Священник остановился перед дверью в углублении стены и, показав на нее движением подбородка, прошептал: — Заперто…

— Ключ! — потребовал Арман. — И не ловчи! Мне-то без разницы, разнесу я вам всем головы или запру в подвале.

Священник достал из кармана ключ, Арман жестом велел ему отпереть дверь, взял у него ключ и погнал всех троих перед собой вниз по лестнице. Неожиданно один из партизан обернулся и кинулся на Армана, тот нажал на спусковой крючок, и парень получил заряд прямо в грудь. Руки его повисли, и он упал на колени. — Мерзавец! — выдохнул он в лицо Армана и скатился по ступеням лестницы.

— Молчать! — крикнул Арман священнику, который начал читать литанию. — Лечь на землю! — Оба легли ничком, Арман взбежал по лестнице и запер за собой дверь. Держа перед собой пистолет, он обыскал дом. Комнаты были пусты, и в деревянном ящичке в углу ребенка не было. Как это ни было бессмысленно, он хотел воззвать к своей дочери, но ведь у ребенка еще не было имени. — Вив Анн! — закричал он, кидаясь в прихожую. — Вив Анн, где ты, Вив Анн? — и он увидел через распахнутую дверь бегущих к дому людей.

5

1945–1951


Мадам Клузе встала с кресла, услышав настойчивый стук во входную дверь своего старого дома в окрестностях города Каркассона на берегу реки Од. Она двигалась с трудом из-за поврежденной спины, — мачеха ударила железным прутом пятилетнюю девочку. Стук повторился, и она сердито проворчала: — Вам бы мои мозоли! — Открыв дверь, она увидела бородатого мужчину с ребенком на руках. Он сказал, что пришел по объявлению, и спросил, не сдана ли еще комната.

— На какой срок вы хотите ее снять? — спросила она подозрительно.

— Это зависит от того… Можно мне войти?

— Необходим задаток, — сказала она, открывая дверь лишь настолько, чтобы его пропустить. — Ребенок не крикливый?

— Девочка тихая и послушная.

— Если окажется, что это не так, я откажу вам. От иных детей бывает больше беспокойства, чем от собак. — Она внимательно посмотрела в глаза незнакомца — светло-серые, цвета матового серебра. — С собаками я постояльцев не беру. Не выношу собак.

— Понимаю вас, — кротко согласился он.

— Я люблю кошек, — продолжала она, ведя его в комнату. У женщины была заячья губа и не хватало нескольких зубов. — Кошки спокойные, а от собак много шуму. Вздумаете завести собаку — я вам откажу.

— Нет, нет, что вы…

Арман вручил задаток, она сунула его в карман юбки.

— Какого возраста ребенок?

— Полтора года.

— Слишком мала. — Она бросила взгляд на Ви. — Чем вы ее кормите?

— Она ест все. — С тех пор, как Арман полгода назад украл Ви из сиротского приюта, он кормил ее хлебом, размоченным в молоке, а потом, выкрасив в каштановый цвет ее светлые волосы, осмеливался заходить с ней в дешевые кафе и удивлялся, что девочка ест все что угодно с его тарелки.

— Это ваш ребенок?

Арман кивнул.

— А мать?

— Умерла.

— Вырастет хорошенькой. — На этой благожелательной ноте знакомство окончилось.

Волосы Ви уже восстановили свой естественный цвет — светло-золотистый. Но, пробравшись в приют, он опознал своего ребенка не по цвету волос, а по особой примете — страшному шраму от ожога на бедре. В детской спальне приюта было жарко натоплено, дети спали с задранными рубашонками, и он почти сразу увидел у одного из ребятишек примету страшной ночи рождения Ви. Теперь он благословлял эту мрачную примету, давшую ему уверенность, что он нашел именно своего ребенка. Он закутал Ви в одеяльце и вылез через окно, через которое и проник в спальню. Надо было еще перелезть через невысокую каменную ограду. С ребенком на руках это было нелегко, он неудачно спрыгнул и упал на спину, прижимая к себе Ви. Она даже не пискнула, как будто понимая, что надо молчать. На секунду он направил на нее луч фонарика — убедиться, что с ней все в порядке, — светло-голубые глаза глянули на него прямым невинным взглядом ее матери. С тех пор они двигались все дальше и дальше на юг, останавливаясь в гостиницах и пансионах, пока не достигли самого юга Франции — недалеко от границы с Испанией и Андоррой. В случае необходимости Арман мог пересечь Пиренеи, но он не хотел без крайней необходимости покидать Францию. Он устал бежать и скрываться, и ребенку нужна была спокойная жизнь. Так он решил поселиться в Каркассоне.


Через три месяца после того, как они стали жить у мадам Клузе, Ви начала говорить. Когда Арман похитил ее, годовалая Ви уже ходила и бегала. Теперь она говорила «папа», «молоко», «веток» вместо «цветок» и «бебе», что означало не «бэби», а «пить». Котенка Дружка она называла «Жок», мадам Клузе — «мам», с каждым днем осваивала новые слова, произнося некоторые из них забавнейшим образом, и начинала строить из них примитивные фразы.

— Этот ребенок живет сам по себе, словно кошечка, — говорила Арману мадам Клузе. Пожилая женщина была с причудами и своенравна, но полюбила Ви и даже Армана, иногда готовила им вкусные блюда, сердитым взглядом отвергая благодарность Армана.

После двух лет непрестанного страха Арман начал приходить в себя. Он работал на полях суровых фермеров Лангедока, отдававших силы скудной красной земле у подножья Пиренеев. Крестьяне не боялись никого, кроме Бога, и относились к Арману с грубоватой добротой, угощая его вином и козьим сыром. Ребенок всегда был при нем, где бы он ни работал. Он отдохнул душой среди людей, которые не желали ему зла.

Так он провел лето, а зимой с трудом находил работу на два-три дня в неделю. Он стал наведываться в город, надеясь найти постоянную работу, хотя поездки на автобусе наносили чувствительный урон его кошельку. Стоя на остановке на холодном ветру, он думал, что Ви выросла из своей шубки — он купил ее в начале осени и не мог себе представить, что ребенок так вырастет за несколько месяцев. «Если найду постоянную работу, — думал он, — то куплю Ви кроличью шубку, и капор, и муфту — она будет словно маленькая принцесса».

— Чему ты улыбаешься, папа? — строго спросила Ви.

— Мечтаю, моя маленькая. Я вижу в мечтах, что ты стала прекрасной принцессой и живешь во дворце из цветов. Цветы золотые и серебряные, но пахнут словно живые, словно полевые цветы среди зеленого луга.

Она посмотрела на него восхищенными глазами и стала придумывать новые детали: капельки дождя, падавшего с неба на цветы, превращались в сказке в сверкающие бриллианты. Ободренный восхищением юной слушательницы, Арман стал развивать свои фантазии и вдруг заметил сзади молодую женщину, которая, улыбаясь, слушала его сказку для дочери. Смутившись, он замолчал и пропустил ее вперед, когда подошел автобус.

Улыбка красивой молодой женщины разбудила в нем уснувшие эмоции. После смерти Анны — вот уже два года — у него не было женщины. Когда улыбающаяся незнакомка поднималась перед ним в автобус, он не мог оторвать взгляда от ее бедер, обтянутых узкой юбкой. У нее были красиво очерченные груди, изящные лодыжки в черных чулках. Он почувствовал, что задыхается — он просто забыл, как себя чувствует мужчина в присутствии, соблазнительной женщины. В автобусе он сел от нее подальше, но женщина всю дорогу не сводила с него взгляда, задорно улыбаясь. Арман опустил глаза, но из-под ресниц видел ее пухлый рот и блестящие зубы. Когда он поднял глаза, она уже глядела в окно, а Ви теребила его, требуя продолжения сказки. Он посадил Ви на колени и смотрел в окно до самого Каркассона. Там он подождал пока женщина пройдет мимо, и улыбнулся ей. После двух лет неуверенности и страха он не мог отрешиться от чувства опасности и вверить свою судьбу женщине.

Ви смотрела на него серьезными ясными глазами. Он взял ее ручонку и повел в центр города, не глядя на дочь, — она так походила на Анну, а он чувствовал, что мысленно предал жену.

«Что за бессмысленное, вырвавшееся из-под контроля сознания чувство? — подумал он. — Разве я виноват перед Анной? Я живу в одной квартире со своим ребенком и со старой ведьмой-хозяйкой. Забыл, что такое секс…» Правда, он нередко просыпался по ночам с напряженным телом. Если ребенок тоже просыпался, Арман лежал, не двигаясь, вытянув вдоль тела руки, сжатые в кулаки.

— Папа, мы пойдем в американский магазин?

— Пойдем, ангелочек, как всегда.

В большой бакалейной лавке несколько полок было занято американскими консервами — сгущенным молоком, яичным порошком и каким-то загадочным продуктом под названием «спэм».

— Все это гадость, — каждый раз говорил Арману лавочник, — у этих американцев вкус дикарей.

Он протягивал Ви большой красный леденец, завернутый в целлофан, и она немедленно отправляла его в рот. Арман вытаскивал конфету, снимал обертку и снова совал ее в рот ребенку. Потом он покупал в киоске газету, и они шли в кафе, где Ви тянула свой лимонад, а Арман просматривал страницу объявлений и заказывал себе чашечку кофе.

Посещение Каркассона обычно заканчивалось в аптеке, находившейся рядом с автобусной стоянкой. Арману все там нравилось — ряды бутылочек с разноцветными жидкостями, коробочки с сухими травами, маленькие серебряные весы для взвешивания составных частей лекарств. Арман чувствовал себя здесь как дома и с удовольствием вдыхал смешанный запах мыла, лекарств и пудры с преобладающим запахом лимона или сосны.

Женщина за стойкой была старше его, но всегда игриво приветствовала его: — Вот и месье папа пришел.

— Здравствуйте, мадемуазель Бенуа! — отвечал он. — Как дела?

Она пожимала плечами. — Слишком много дела для одинокой женщины.

— Может быть, вам нужно нанять помощника?

— Надо это обдумать, — она снова пожимала плечами.

В углу помещения за стойкой Арман видел старика в кресле на колесах — это был парализованный отец владелицы аптеки. Дочь ставила там его кресло, чтобы присматривать за отцом в часы работы.

«Тяжелая жизнь у этой женщины, — думал Арман, — она никогда не жалуется, но выражение лица выдает ее». Она казалась Арману работящей и бодрой, в высшей степени наделенной чувством долга.

— А я не подошел бы вам в качестве помощника? — Спросил он однажды. «Как бы подошла мне эта работа», — думал он.

— Вы? Но вы ведь не знаете аптечного дела!

Он глубоко вздохнул и быстро выговорил: — Несколько лет назад я работал в фирме Шанель. Учеником парфюмера. Помогал находить новые составы для духов.

— Вот как. Почему вы уехали из Парижа?

— Там убили мою жену.

— Немцы?

Проклятье. Сколько раз ему приходилось лгать, но он все еще не привык.

— Она была на улице во время перестрелки. Даже неизвестно, немецкая или французская пуля ее убила. Я остался с ребенком на руках и, сами понимаете, с разбитым сердцем. Меня пригласила к себе кузина, с которой я был дружен с детства, — они живут в этих краях.

— И вы поселились у них?

— Увы, нет. Кузина получила письмо из Америки, что ее мать умирает от рака, уехала и осталась там. — Арман тяжело вздохнул. Он вспотел — лгать было мучительно.

— Бедняжка, — мягко посочувствовала мадемуазель Бенуа. — Я, наверное, помогу вам. — Вдруг голос ее резко изменился. — Но вы сами понимаете, много платить я не в состоянии.

Он кивнул.

— Плата будет совсем небольшая, — уточнила она. Торговаться и сбивать цену было страстью мадемуазель Бенуа. — Но я подумаю. Пожалуй, вы подойдете, — милостиво добавила она. — Приходите в четверг, месье Деларю, и мы договоримся.

Когда он ушел, Одиль Бенуа довольно улыбнулась, если она заполучит этого мужчину, — это будет прекрасная сделка. Он привлекателен, с хорошими манерами, вдовец… Она улыбнулась еще шире, сняла очки и протерла их подолом юбки. Насчет своего прошлого он лжет, это ясно. Тем лучше! Она докопается до истины, и у нее будет средство держать его в руках. Она надела очки и громко засмеялась. Наконец-то ее судьба переменится, вот увидите! Старик-паралитик встревоженно замычал. Она раздраженно тряхнула кресло. — Какую жизнь ты мне создал! — прошипела она. Он не говорил, и она не знала, слышит ли он ее, но непрестанно изливала на него свое неистовство. — Я потратила на тебя свою молодость, стала посмешищем, в тридцать шесть лет не замужем! Как женщине жить без опоры, полагаться только на себя? Но я еще возьму свое, вот увидишь!

В том, что Одиль осталась старой девой, была виновата война. Когда ей было двадцать лет, все мужчины ушли на фронт. Потом умерла мать, Одиль пришлось ухаживать за отцом-паралитиком и жизнь ее стала очень трудной. Отца она ненавидела и считала причиной всех своих бед. Инвалидное кресло отца казалось ей символом ее несбывшейся судьбы. Ей нравилось себя жалеть, но в то же время жалобы на свою судьбу доставляли ей своеобразное удовольствие.


Когда в четверг Арман пришел в аптеку, он увидел, что Одиль сделала новую прическу. Подойдя к ней, он почувствовал запах лилии, приколотой к вырезу ее платья; он напомнил ему о Марии-Луизе, которая больше всех цветов любила лилии долины, носила их в сезон и сушила между страниц книг. Улыбку Армана, вызванную нежным воспоминанием о жене друга, Одиль приняла на свой счет и, кокетливо, словно девочка, поднесла руку к волосам. Арман похвалил ее новую прическу.

— Вот у кого волосы словно шелк! — сказала она, гладя золотистые кудри Ви. — Одолжите мне на денек свою дочку. У меня нет своих детей, но я их обожаю. Какой прелестный ребенок!

Арман улыбнулся и пригласил Одиль поужинать с ним в ресторан. Она согласилась, закрыла аптеку и была готова через несколько минут. За ужином Одиль сообщила, что, все обдумав, она решила, что у нее нет средств нанять помощника. Ей нужен партнер, с которым можно будет делить доходы в зависимости от капитала, который он вложит в дело.

«Таким образом я выясню, — подумала она, — есть ли у него средства, и какие».

Арман едва не подпрыгнул от радости. Он продаст оставшееся у него очень ценное ожерелье из жемчуга и рубинов, и обеспечит Ви благополучную жизнь. Анна простила бы его — ведь он делает это для их дочери.

Арман уже продал часть драгоценностей, когда блуждал с ребенком по дорогам Франции, а деньги были на исходе. Он отдал их за смехотворную цену ловкачам, которые во время войны орудовали на черном рынке, а в мирное время занялись контрабандой и всякого рода жульническими махинациями, утешая себя тем, что оставшиеся драгоценности спасут их в случае опасности.

Вернувшись после убийства партизана в деревушку за своими вещами, Арман рисковал жизнью, но и сейчас благодарил Бога, что отважился на это.

На следующий день после встречи с партизанами и вынужденного убийства одного из них он до рассвета пробрался на кладбище, где гроб Анны все еще стоял непогребенным, попрощался с любимой, закрыл крышку гроба и засыпал его землей. От могилы был виден дом, где он убил человека, и там спала его дочь, если только ее не унесли в другое место.

Ему хотелось найти ее и забрать с собой, но черный туман потрясения и горя рассеялся, сознание прояснилось. Он понял, что бежать, спасаться с новорожденным ребенком на руках немыслимо, они оба неизбежно погибнут. Выбора не было — он должен оставить здесь свою дочь.

Обретенная ясность мысли осветила ему путь дальнейших действий — необходимо найти вещи, иначе он не выживет сам и не сможет поддерживать существование ребенка, когда удастся взять его к себе.

Он вернулся к сараю и стал обыскивать заросли, передвигаясь ползком и ощупывая в темноте землю. Раздался какой-то звук, и он вскочил на ноги. Левая нога ударилась обо что-то твердое. Он нагнулся и увидел чемоданы, поднял их, постоял минуту, прислушиваясь. Звук не повторился. Он спокойно вышел на дорогу, кругом было тихо.

Несколько месяцев он держался вдали от человеческого жилья. Убегал. Убегал от преследователей. Убегал от воспоминаний. Он жил в дебрях, словно дикий зверь, у него отросла борода, одежда превратилась в лохмотья. Дни становились короче и холоднее. Он нашел небольшую пещеру и решил углубить ее, разрывая землю руками. Пальцы были в ссадинах, сходили поврежденные ногти. Он отдыхал немного, снова начинал рыть и наконец вырыл себе зимнюю нору — укрытие от холодов. Все его чувства обострились, особенно слух. У него развился нюх ищейки — он выслеживал маленьких зверьков и убивал их камушком из рогатки. Борьба за выживание истощила его энергию, и теперь он часто не выходил на охоту, а целыми днями спал. Его охватило оцепенение. Он желал смерти и, может быть, покончил бы с собой, но его спасла мысль о дочери. Он продолжал жить ради маленького существа, рожденного любовью, — Ви[12], она воплощала смысл и свет его жизни.

Настала весна, растаявший снег заструился ручьями, потом зазеленели деревья, появились подснежники и фиалки. Но одичавший Арман не решался выйти из своего убежища. Он не знал, где находится, далеко ли человеческое жилье. Когда он наконец вышел из леса, его ослепили краски цветущего луга, залитого солнечным светом: синие васильки, красные маки, белые цветы дикой моркови явили перед ним цвета национального флага Франции, свободной Франции. Арман заплакал. Вернувшись в пещеру, он снял свои лохмотья, выполоскал их в ручье, дочиста вымылся сам, растирая кожу пучком мокрой травы. Он попробовал побриться заостренным осколком камня, но жесткая, клочковатая борода не поддавалась.

Первый человек, которого он встретил, выйдя из леса, убежал от него опрометью. Арман уже повернул назад, к лесу, к безопасному укрытию своего логова, когда услышал собачий лай. На него бежал пес, которого догонял и пытался остановить окриками мальчик, его хозяин. Мальчик подбежал к Арману, схватил пса за ошейник и с любопытством, без всякого страха уставился на незнакомца, который напомнил ему, наверное, картинку в детской книжке о Робинзоне Крузо.

— Как поживаете, месье? — вежливо спросил ребенок.

— Скажи мне… — Арман так долго молчал, что голос его прозвучал сухо и трескуче, — какое сейчас время… месяц… год… число…

— Числа я не знаю, но сейчас август.

— А год?

— Тысяча девятьсот сорок пятый, — уверенно сказал мальчик.

— А война? Война еще идет?

— Война давным-давно кончилась.

— Когда? Ты можешь сказать точно, мой мальчик?

Ребенок улыбнулся и гордо ответил:

— 7 мая 1945 года.

— Кто победил?

— Мы, конечно. Гитлер мертв.

Арман нагнулся и крепко обнял ребенка. — Благослови тебя Бог. Ты воскресил меня к новой жизни.

Тот весело улыбнулся и снова побежал за своей собакой, которая, должно быть, выследила дичь и неслась по тропинке с громким лаем.

Три недели спустя Арман разыскал детский приют, где находилась Ви, — он догадался, что это должен быть ближайший от деревни, где родила Анна, сиротский дом. Ведь в дни войны было бы слишком хлопотно и дорого отправить ребенка куда-нибудь еще.

Полгода он бродил с ребенком из городка в городок, из деревни в деревню, существуя на средства, вырученные от продажи за бесценок части драгоценностей.


Он продал жемчужное ожерелье с рубинами и сообщил Одили, что может внести свой пай в ее дело — от тридцати до сорока тысяч франков. Одиль довольно улыбнулась тонкими губами, обнажив в улыбке крупные лошадиные зубы.

— Отлично, — сказала она, похлопывая его по рукаву, — приходите ко мне на обед, мы отмстим нашу сделку. Ничего, если вы не сразу принесете все деньги, — добавила она великодушно.


Красивый маленький домик, отделанный белым камнем, стоял напротив крутого скалистого обрыва реки. В гостиной Одиль приготовила аперитивы, а на обед — жареного цыпленка с зеленым горошком, молодым картофелем и тушеными луковками. Стол был красиво сервирован, и все было замечательно вкусно. Арман не уставал восторгаться; его комплименты Одиль принимала с довольной улыбкой.

После обеда Ви мгновенно заснула на кушетке, обитой цветастой тканью. Одиль нагнулась и укрыла девочку вязаным покрывальцем. Этот простой жест растрогал Армана до слез — ведь его дочь еще никогда не знала женской заботы. Когда Одиль выпрямилась, он обнял ее и поцеловал в губы.

Она повела его наверх, в маленькую комнатку, приготовленную для него — теперь он должен был жить в доме, как ее помощник. Кровать стояла у стены, на которой висело гигантское распятие; в другом углу комнаты на двух подушках, положенных на пол, была приготовлена импровизированная временная постель для Ви.

Одиль сняла очки, и он снова благодарно поцеловал ее. Она расстегнула и сбросила блузку и юбку, которые упали на пол. Арман сделал протестующий жест, но зрелище цветущего женского тела заворожило его. У нее была розоватая кожа, полные груди и пышные ягодицы, живот красиво круглился раковиной. Над крепко сжатыми плотными ляжками темнел треугольник. Это женское тело призывало его, и он не мог не уступить зову своей изголодавшейся плоти, не замечая холодного расчетливого взгляда Одили. Он вошел в нее и сразу кончил.

— Извините меня, — сказал он и потянулся обнять ее, но она отстранилась. Заложив руки за голову, она с торжествующей улыбкой глядела на потолок. У него замерло сердце, — такой чужой показалась эта женщина, так ярко вспомнилась Анна в минуты близости.

Одиль встала с кровати, подняла с пола свою одежду и надела очки. Посмотрев сверху вниз на лежащего на кровати Армана, сказала: — Теперь мы поженимся. — Это был приказ.

Через два месяца Одиль позвала мужа в комнату за аптекой и сообщила: — Я была у доктора Маллакэна. Я беременна. Ты рад?

Арман постарался сдержать свою реакцию — он был в ужасе. Беременность, роды — воспоминания о них повергали его в дрожь. И еще одна ноша ответственности — за второго ребенка. Но он не мог ничего сказать жене, своей тюремщице. — Да, я очень рад, — пробормотал он, пряча глаза. — Теперь тебе надо поменьше работать. Я заменю тебя в аптеке.

Он не только заменил ее в аптеке, но оставался там на два-три часа после закрытия и приходил в воскресные дни. Он возился с душистыми маслами и фиксаторами, которые заказал в небольшом количестве без ведома Одиль, и эти часы были самыми счастливыми в его новой жизни, позволяя забыть тревогу о будущем дочери.

Ви становилась с каждым днем краше, но она была странно молчалива и похожа на маленького индийского йога, отрешенно размышляющего о смысле жизни.

— Она, видно, ненормальная, — говорила Одиль, но Арман чувствовал, что ребенок бессильно пытается разрешить непостижимые для него загадки окружающей жизни, особенно загадку безумной ревности мачехи.

Арман вынужден был жениться на Одиль, но в душе не противился этому браку и надеялся наладить нормальную семейную жизнь, как потерпевший крушение надеется прибиться к берегу или корабль с сорванными парусами пытается встать на якорь. Интимная жизнь с Одиль не доставляла ему удовольствия, но он надеялся, что со временем привыкнет к ней. Он не любил ее, но ценил чувство семьи, которую хотел создать, и поэтому был к ней добр и играл роль любящего мужа.

Но Одиль никак не подходила на роль любящей жены, она не могла быть ни якорем, ни пристанью, потому что была создана брать, а не давать. Она привлекла Армана обманчивыми приманками уюта и заботы, а теперь собиралась выжать из него все. Никого не любя, она страстно желала, чтобы любили ее. Ей хотелось быть единственной «потребительницей» мужа, и она бешено ревновала его к дочери и вообще к чему угодно — любая привязанность крала его у нее, Одили, он должен отдавать ей все. Ревность ее была рождена не любовью, а завистью и чувством обделенности, доминировавшими в ее жизни до замужества.

Арман пытался защитить Ви и старался не показывать любви к ней, когда Одиль была рядом. Но случалось, что он забывал о своем решении; истосковавшись по дочери, он брал ее на колени, вдыхал запах шелковистых волос, целовал.

Тогда происходили дикие, отвратительные сцены. Одиль называла Армана извращенцем, кричала, что он проделывает с маленькой девочкой то, что положено делать с законной женой.

Арман замирал от омерзения и, глядя в испуганные глазки Ви, боялся, что она вспомнит эти ужасные слова позже, когда начнет что-то понимать.


В конце января в понедельник вечером Арман засиделся допоздна в своей маленькой лаборатории, которую выгородил себе за аптекой. Он испытывал восторг озарения: Вытяжка из розмарина дала поразительный аромат — свежий, горячий, диковатый, как бы воплотивший для Армана воспоминание об Анне. Но он побоялся дать новому аромату имя Анны и назвал его «Зазу». Вдруг он услышал яростный стук в дверь и, смеясь от радости, пошел открывать. — Где вы были? — воскликнул сосед. — Ваша жена родила. Девочку.


Доктор Маллакэн согласился быть крестным отцом ребенка. Он был другом родителей Одили и знал ее с детства. Строгий, густобородый мужчина пятидесяти с лишком лет, он гордился своим участием в Сопротивлении, воевал в маки. Он сразу невзлюбил Армана, не доверял ему и поощрял Одиль в ее попытках раскопать прошлое мужа. Только в память дружбы со старым Бенуа он стал крестным отцом его внучки. Девочку окрестили Мартиной, в честь святого Мартина, который в четвертом веке ввел в Галлии христианство.

Когда они возвращались из церкви, Одиль спросила, где крещена Ви.

— Нигде, — ответил он коротко.

— Значит, она живет во грехе.

Арман промолчал.

— Грешница! — прошипела Одиль. — А ты еще худший грешник — лег в постель с немкой, чтобы произвести на свет эту язычницу.

— Что ты знаешь о моей жене? — возразил Арман.

Пламя ненависти взметнулось в душе Одили, когда она услышала слова «моя жена». В этот миг она поклялась отомстить всем — умершей женщине, мужу, их ребенку. Он оскорблял ее с момента замужества, твердила она себе, пренебрегал ею как женщиной. Она ввела его в свой дом, дала работу, а он думает лишь об умершей жене. Потребность ненавидеть вошла в кровь Одили, и ее ненависть легко перебросилась с безмолвного полумертвого паралитика в кресле на колесах на живое чудовище, разбившее ее надежды на любовь и нежность, которых она заслуживала. Одиль превратилась в богиню мщения: если муж не любит ее, она заставит его страдать. В душе Одили не было доброты или великодушия, которые могли бы успокоить разбушевавшиеся в ней страсти — она потворствовала им, и вскоре они уже вышли из-под контроля рассудка. У нее крепла безумная мысль: если Арман не любит ее, она заставит его страдать, убив его дочь. Она еще не знала, как это сделает, но думала об этом непрестанно. Из мыслей об отмщении родился замысел убийства.

Арман начал раздавать покупателям в аптеке пробные флакончики туалетной воды «Зазу». Он вручал их бесплатно, и жители городка принимали их удивленно и подозрительно. Одиль, узнав об этом, накричала на Армана, — убеждение, что любой товар стоит денег, было у нее в крови. Покупатели, получившие «Зазу» в подарок, приходили снова и платили деньги, унося несколько флаконов с полюбившейся им душистой водой. Теперь Арман часами сидел в своей лаборатории, производя эссенцию и разливая по флаконам туалетную воду. Духов он делать не стал — они были бы слишком дороги для покупателей, но мечтал добавить к производству туалетной воды мужской одеколон того же запаха. Для этого нужен был помощник — Одиль не согласилась бы ему помогать, — и он вышел в субботу вечером из лаборатории, обдумывая, как бы убедить Одиль нанять ему подручного, надеясь прельстить ее перспективой роста доходов.

Он медленно шел по улице, луна освещала деревья, уже пожелтевшие и теряющие листья. В небе буквой «V» летел караван гусей. «Ви, моя Ви, — подумал Арман, — нам тоже надо улететь отсюда! От этой ужасной жизни, которую она ведет по его вине… Взлететь над крышами городка, взявшись за руки. Ви — в длинном платье и с короной на голове… Как летят над крышами Витебска счастливые люди на картинах Марка Шагала, которые он видел в Париже». Караван гусей в вечернем небе исчез, Арман очнулся и выбранил себя за пустые мечты.

Подойдя к дому, он услышал за дверью детский плач и ворвался в маленькую комнату, где спал вместе с Ви. Она сидела в уголке, сжавшись в комочек, с испуганными глазами. Он встал на колени рядом с ней, убеждая ее рассказать, что случилось, но она не отвечала. Наконец она вытянула из-за спины ручонку и молча показала ему — от кисти до локтя тянулся широкий кровоподтек.

Когда он схватил и крепко обнял ее, она выскользнула из его рук и сказала: — Иди к бэби, папа. Она плачет и плачет.

Тогда Арман осознал, что плач, который он услышал на улице, не прекращался. Думая о Ви, он забыл о другом ребенке. Схватив Ви на руки, он вбежал в спальню Одили. Ребенок лежал на полу на животике в луже рвоты, плача и захлебываясь. Он опустил Ви на пол, схватил Мартину и понес ее в ванну, чтобы обмыть. Ви шла за ним, поглаживая спинку сестренки и приговаривая: — Не плачь, не плачь, маленькая куколка!

Внизу хлопнула дверь, и Ви застыла с гримасой страха, исказившей ее личико.

— Одиль? — позвал он.

Не услышав ответа, он спустился с лестницы, прижимая к себе обеих девочек. Одиль шла через холл, опустив голову, и бросила ему на ходу: — Мой отец умер. — Она прошла мимо Армана, толкнув его, и захлопнула за собой дверь в спальню. Он постучал, но она не ответила. Тогда он отвел детей в свою крошечную комнату и устроил Мартине постель на полу — с кровати она могла упасть ночью. Ви так ничего ему и не рассказала о том, как была поранена рука.

Теперь Арман знал, что он должен спасаться бегством, чтобы не погубить дочь, — даже обеих девочек, потому что Одили нельзя было доверить даже ее собственного ребенка, — ее сознание явно помутилось. Но сможет ли он справиться с грудным малышом?

Ви уже была довольно самостоятельна, но Мартина пока еще оставалась беспомощной крошкой.

План бегства казался неосуществимым. Арман мог бежать с Ви, но как оставить в руках полубезумной матери другую дочь? Если он сбежит, Одиль может выместить на ребенке свою ярость.

Арман не смог ничего решить.


В воскресенье утром Одиль взяла детей на прогулку за город, на обрывистый берег реки. Она шла с мрачным видом, неся на руках довольно уже тяжелого десятимесячного ребенка. Оставив коляску на дороге, она свернула на узкую тропинку, вьющуюся вдоль самого края обрыва. Ви шла впереди. Когда они дошли до самой высокой точки обрывистого берега, Одиль положила малышку на землю и велела Ви подойти к самому краю. Девочка попятилась, Одиль резко толкнула ее вниз. Услышав пронзительный крик, она удовлетворенно улыбнулась, взяла Мартину и отправилась обратно.

Всю ночь Армана мучила бессонница; лишь на рассвете он заснул и проспал глубоким сном до самого полудня. Когда он проснулся, в доме никого не было. Одиль с детьми не вернулась к завтраку, и Армана охватили мрачные предчувствия. Его била нервная дрожь, необъяснимая тоска сжимала грудь.

Около трех часов он услышал шаги у входа в дом; вошла Одиль с ребенком на руках.

— Где Ви? — закричал Арман.

Одиль торжествующе посмотрела на него: — Шляется где-то. Я ее позвала, а она убежала.

— Где вы были? — воскликнул он.

— Гуляли. Была такая хорошая прогулка, а этот маленький дьяволенок удрал. Я искала ее, но она не отозвалась. Бэби проголодалась, и я пошла домой, — голос выдавал ее — она лгала.

— Где? Где ты ее оставила?

— Пойду накормлю малышку, — равнодушно отозвалась Одиль.

Арман подскочил к ней, схватил за плечи и встряхнул, как мешок, он готов был убить ее. В эту минуту раздался стук в дверь.

Арман увидел на руках высокого мужчины Ви в порванном платьице, всю в кровавых ссадинах.

— Боже мой! — закричал Арман, выхватывая у него девочку.

Мужчина вошел вслед за ним в дом, взволнованно рассказывая: — Нашел у реки, могла утонуть. С самого крутого обрыва упала… Как только не разбилась. Просто чудо.

— Подождите минуту! — взмолился Арман. Он принес из ванны тазик теплой воды и губку, снял с Ви порванное платье, и, обтерев губкой грязь и кровь, увидел, что глубоких ран нет, — только множество царапин.

В это время в комнату вошла Одиль, и Ви пронзительно закричала.

— Она снова здесь? — жестко сказала жена. Увидев ее разъяренный взгляд, Арман все понял.

Он снова стал беглецом, но теперь с двумя детьми на руках. Много дней в голове его звучали дикие вопли Одили: «Нацист! Убийца! Я отомщу тебе, чудовище! Я выдам тебя подпольщикам, они убьют тебя! И твою девчонку с кровью предателя в жилах!» Крича это, Одиль вне себя от ярости, выхватила из коляски Мартину и швырнула ее Арману, который едва успел схватить ее за ножку: «И эта тоже с отравленной кровью, я выносила в своем чреве чудовище! Я им все расскажу! Тебя замучают до смерти, выпустят из тебя кровь, как из свиньи!» Одиль с воплем выбежала на улицу, а Арман быстро вынул все ценные вещи из сейфа, бросил в сумку детскую одежду, схватил на руки обеих девочек и вышел черным ходом.


Он снова бежал и скрывался, потому что Одиль могла выполнить свои угрозы, и если бы даже обнаружили ее сумасшествие, то все равно его могли арестовать за похищение детей.

Четырехлетняя Ви научилась нянчить Мартину, кормила ее, мыла и убаюкивала. Иногда Арман оставлял ее одну с ребенком, когда уходил на работу или раздобывал продукты для обеда.

Почти год они блуждали, ночуя в пещерах или в шалашах, сооружаемых Арманом. Наконец в Марселе он случайно познакомился с торговцем коврами, быстроглазым худым Массудом, который, как оказалось, торговал и фальшивыми документами.

Паспорт стоил Арману всех оставшихся у него драгоценностей; он сохранил только обручальное кольцо Анны, брошь, подаренную ей к помолвке, и тетрадь в черном кожаном переплете. Через месяц Массуд вручил ему документы, и через два дня они уже плыли через Атлантический океан в новый мир, где предстояло все забыть и все начать сначала.

ЧАСТЬ III

Нью-Йорк

1

1952–1954


В восемь лет Ви Нувель — такую фамилию она теперь носила — казалось, что она всю свою жизнь нянчила младшую сестренку. В пещерах, шалашах и лачугах, где они укрывались, она кормила, умывала, укрывала на ночь одеяльцем эту живую куклу. Все это ей надоело; когда они добрались до Канады, Ви попросила отца завести для Мартины няньку. Он сказал, что постарается это сделать, но никак не мог никого найти.

Только в Бруклине он выполнил свое обещание, но няни, появлявшиеся в доме миссис Мэрфи, не могли справиться с Мартиной и мгновенно исчезали. Ви даже не успевала запомнить их имена. Немного помогала миссис Мэрфи — она оставалась с ними по вечерам, если отец уходил, но старалась поскорей уложить их в постель и уйти в свою комнату. Ви оставалась с сестрой, и ей с большим трудом удавалось угомонить Мартину. В пять лет та уже была не милой куколкой, а сущим чертенком.

Зажигая свет в ванной, Ви пожелала, чтобы Мартина исчезла из дома вместе с перепуганными нянями. Выбранив себя за эту мысль, девочка, сидя на стульчаке, думала, как бы ей снова полюбить младшую сестру, как в те дни, когда та была совсем маленькой. Выйдя из ванной, Ви заметила под дверью отца полоску света, подошла на цыпочках и заглянула в щель. Отец сидел за столом в своем поношенном халате. Перед ним стояли пустая бутылка и стакан. Руки его лежали на столе, он смотрел в большую раскрытую книгу. Дверь скрипнула, Арман вздрогнул, схватил книгу и прижал ее к себе, словно кто-то хотел ее отнять. Увидел Ви, он облегченно вздохнул и положил книгу на стол.

— А, это ты, малышка… Что случилось?

— Мартина снова плакала во сне и разбудила меня.

— Отчего же она плакала?

Ви подошла к столу.

— Наверное, ей приснилось что-то страшное…

Арман нахмурился, и Ви поспешно кинулась на защиту сестренки: — Она же маленькая, папа, поэтому и капризничает.

Арман откинулся на спинку кресла, вытянув ноги; Ви залезла к нему на колени и прижалась головой к плечу.

— А что это за книга?

— Секрет. — Он улыбнулся. — Это волшебная книга, в ней рассказывается, как делать золото. Ви изумленно раскрыла глаза.

— Золото, — повторил он. — Жидкое золото. Из цветочных масел, всяких специй, даже животных — бывают у них такие пахучие железы. И я заточаю это волшебное золото в маленькой бутылочке.

— И что за волшебство от него?

— Обыкновенное волшебство — сбываются все мечты. Капля жидкого золота превращает дурнушку в красавицу. А красавица — какой была твоя мать и какой будешь ты — станет королевой.

— И король женится на ней?

— Да. Она будет царить в его сердце. Куда она ни ступит, везде будут красота и любовь.

Ви посмотрела на книгу:

— И все это здесь, в книге?

Арман показал ей на раскрытую страницу.

— Да, вот в этих магических словах и цифрах — тайна волшебной жидкости. Они называются формулами. По одной из них я сделал духи «Душа», это было давным-давно.

— Сделай духи для меня!

— Когда-нибудь… — сказал он мечтательно. — Я создам аромат — легкий как твои волосы и глубокий как твои глаза. Для твоей матери я сделал аромат «Грация», он был немного похож на нее. Но никакой аромат не был по-настоящему похож на нее. Она была, — голос его дрогнул, — ангел…

— Не плачь, папа, — сказала Ви, гладя его по щеке. — Плакать стыдно.

— Не буду, моя маленькая Ви. Но запомни — ты никому не должна говорить об этой книге. Обещаешь?

— Да, папа.

Он повернул голову к двери, за которой спала Мартина.

— Обещай мне, Ви, что никто не узнает.

— Я обещаю, папа, — серьезно сказала девочка.

— Вот и хорошо. — Он поцеловал ее в щечку. — А теперь — марш в кровать. Тебе завтра в школу.

Натянув до плеч одеяло, Ви лежала с открытыми глазами. Она чувствовала, что произошло что-то важное. Вздохнув, она уткнулась щекой в подушку, взглянула на спящую Мартину. «Когда-нибудь, — подумала она, — я заставлю ее полюбить меня. Все меня полюбят, потому что у меня будет волшебное средство».

Арман Нувель проснулся среди ночи и снова принялся перебирать в уме проекты, идеи, мысли, пытаясь найти или возродить в своей памяти какую-нибудь новую вдохновляющую идею из прошлого. Его душа жаждала возвращения к любимому делу, но никакой возможности не представлялось. День за днем он обходил в поисках работы маленькие конторы, темные унылые склады, убогие лаборатории, везде требовались рекомендации, информация о прежней работе. В одном месте ему предложили место агента по продаже парфюмерных товаров маленьким парикмахерским, но он отказался. Ни одно из этих мест не устроило бы его, такую работу мог исполнять мальчик без квалификации и опыта.

Но месяц истекал, а квартирная плата не была уплачена. Мадам Мэрфи сказала, что может подождать, но вскоре надо было платить и за следующий месяц. Арман перестал платить мадам Мэрфи за то, что она сидела по вечерам с девочками, и она стала невнимательна к Ви и Мартине.

Было два пути — подделать бумаги о прежней работе или согласиться на любое предложенное место. «Решай, мой зайчик! — говорило улыбающееся лицо Анны на фотографии. — Что ты тянешь, дурачок?»

Уж она-то выбрала бы свободу. Ведь бежала она без оглядки из Парижа в поля, благоухающие цветами лаванды! Зачем он не оставил ее в Грасе, на просторе полей! Но тогда бы не родилась Ви… как бы то ни было, Анна до конца оставалась свободным существом. Ее дух не признавал оков. Если бы она была жива, то велела бы ему хранить верность своему призванию, оставаться свободным художником, не зарывать в землю свой талант.

«Да, моя дорогая, ты велишь мне всегда быть свободным, — думал он, — но как я смогу? Вдохновение ушло, я устал, сдался».

«Но ты не должен сдаваться!»

Он услышал ее голос совершенно ясно: «Не схожу ли я с ума? Нет, это мое воображение играет со мной в опасные игры, оно всегда было чрезмерным…»

Арман осознавал, что должен бороться, хотя потерпел поражение решительно во всем: нет работы, нет денег, нет идей новых духов, даже нет няни, чтобы ухаживать за Ви и Мартиной.

Он перепробовал десяток женщин, и каждая хотела спать с ним, со всеми он быстро расставался, сменяя простыни на постели, чтобы забыть их запах. Ни одна не подошла. Он нравился женщинам, некоторые говорили, что влюблены в него, но он относился к ним равнодушно, словно к бифштексу, который без особых эмоций быстро съедаешь, если голоден. Арман закрыл книгу в кожаном переплете и решил, если он за неделю ничего не найдет, то согласится быть агентом по продаже парикмахерских товаров и удовольствуется этой участью. Он спрятал книгу в коробку, положил ее в чемодан, запер его и отнес в чулан. Потом умылся, освежив лицо после бессонной ночи, побрился, приготовил завтрак и разбудил девочек.

Как всегда, он проводил их в школу и отправился на метро в Манхэттен, в контору, где ему назначили встречу по поводу работы.

Через два часа Арман вернулся домой преображенным, не чувствуя, что не спал ночь. Его переполняло ликование, он не мог дождаться, пока придет из школы Ви: ему нужно было с кем-то поделиться. Сбежав по лестнице, он обнял и поцеловал в обе щеки Фрэнсис Мэрфи и сообщил, что с завтрашнего дня будет работать помощником заведующего лабораторией, изготовляющей эссенции для душистого мыла, пенных составов для ванны и стиральных порошков и жидкостей. Она порозовела от смущения и опустила ресницы. Он снова взбежал наверх в свою комнату, схватил с тумбочки фотографию Анны и поцеловал ее. «Может быть, — подумал он, — магия книги в черном переплете подействовала».

Через неделю он потерял работу из-за своего проклятого упрямства.

— Эта смесь пахнет гнилью. Я не могу с ней работать, ее запах ужасен, — сказал он заведующему лабораторией.

— Вас наняли не для того, чтобы выслушивать ваше мнение. Делайте то, что вам приказано.

— Тогда я ухожу, — ответил Арман, снимая клеенчатый фартук.

Дома его радостно встретила Ви, играющая на крыльце с двумя котятами. — Ой, как ты рано, папа!

— Зайди в дом, здесь холодно, — сказал он, вспоминая, как неделю назад радостно рассказывал о своей новой интересной работе. Нет, пусть она пока не знает, почему он рано вернулся домой.

— Нет, папа, я здесь играю в школу. Здесь лучше, чем в комнате. Я — учительница, а Джуэл и Тигр — ученики. Как ты думаешь, кто из них будет лучшим в классе? Наверное, я выберу Джуэла.

— Ну, поиграй еще минут пять, не больше, а не то простудишься — Арман вспомнил, что первым другом маленькой дочки был котенок по имени Ми в доме эксцентричной мадам Клузе и как Ви плакала, требуя забрать его с собой, когда они уезжали из Каркассона.

Когда Ви вернулась в дом, Арман сидел за столом и, жмурясь, глядел на какое-то письмо. Обычно он вынимал из почтового ящика только счета.

— Это из школы, — недовольно сказал он Ви. — твоя учительница хочет поговорить со мной.

Ви увидела на листке в печатном тексте свое имя, вписанное от руки, — Вивьенн Нувель, имя своей учительницы — мисс Майелсон и дату — пятница, восемь часов вечера. Стандартное приглашение родителей для беседы с преподавателем.

— Ты пойдешь, папа? — Ви с надеждой взглянула на отца.

— Нет, я не могу.

Она глубоко вздохнула, но подавила жалобу и кротко спросила.

— Ты из-за своей работы не можешь? Но я попрошу учительницу назначить другое время.

— Нет, не из-за работы, — ответил он коротко. — С работы я ушел.

— Тогда почему же ты не хочешь пойти?! — она подбежала и дернула его за рукав; глазенки горели возмущением.

— Я плохо разбираюсь в этом, Ви, я не знаком с американским образованием. Лучше попросим миссис Мэрфи встретиться с твоей учительницей.

— Но она же не моя мама! — воскликнула Ви, щеки ее пылали гневным румянцем. Она выбежала из комнаты, Арман кинулся за ней. Он извинялся, но она отвернулась от него и глядела в окно. Когда он третий раз повторил, что обязательно пойдет в школу, девочка равнодушно сказала: — Как хочешь. Мне теперь все равно.

Ви знала, что никогда не простит его. Из-за него она почувствовала себя изгоем, не такой как все, и ненавидела его за то, что он иностранец.

Учительница, строгая маленькая женщина, плоская как линейка, сказала Арману, что его дочь прекрасно учится, но плохо контактирует с другими детьми. Он попросил объяснить, что это значит. Мисс Майелсон попыталась: — Она не живет жизнью класса, у нее не наладились социальные общения со сверстниками.

Отец хмуро молчал, и мисс Майелсон объяснила ему, как не знакомому с профессиональной терминологией иностранцу, простыми словами: — Ваша дочь не сходится с другими детьми. У нее нет друзей.

Он печально опустил голову, зная, что у нее не могло быть друзей в детстве, потому что она не общалась с другими детьми, и у нее нет опыта общения со сверстниками. К тому же она унаследовала его гордый, замкнутый характер и темперамент артиста. Он видел свою Ви одинокой, гениальной принцессой, стоящей выше других людей и ни в ком не нуждающейся… Но пока она была ребенком с отчаянной жаждой любви и общения. Не умея взывать о них, она была очень одинока, так же как Мартина. Но младшая дочь хищно вцеплялась в тех, кто был ей нужен, в то время как Ви принимала свое одиночество с печальным стоицизмом.


Арман начал продавать красители для волос, лак для ногтей, кремы, обслуживая парфюмерные магазины Бруклина и Квинса. Сначала он работал сразу для трех фирм, потом был принят к Аламоду, несмотря на свой акцент. Его английское произношение в Париже очаровывало покупателей, но в Нью-Йорке 1953 года звучало как сигнал опасности. Маккартизм был в разгаре, и предубеждение против иностранцев было связано с антикоммунистической кампанией. Покупатель, услышав Армана, способен был заявить. «Вы ведь иностранец, не так ли? Я у иностранцев ничего не покупаю. Красные нам в Америке не нужны»

Арман мог бы улыбнуться иронии судьбы, после обвинений в нацизме он стал жертвой антикоммунистических настроений. Но утешения это не давало, так или иначе он снова попал в атмосферу охоты на ведьм, и к нему вернулись прежние страхи. По ночам ему снились кошмарные сны, а днем он впадал в какое-то оцепенение: с трудом говоря, он молча протягивал покупателям флаконы и рекламные листки. Некоторые постоянные покупатели, принимая его состояние за последствия легкого инсульта, отнеслись к нему сочувственно.

Арман был угнетен сложившейся ситуацией и ощущал ее как продолжение нескончаемой цепи ненависти и насилия, начавшейся во время войны: в Германии нацисты убивали евреев, во Франции участники Сопротивления преследовали и убивали коллаборационистов, в Америке маккартисты создали атмосферу преследований и ненависти.

Много недель Арман почти не спал, едва прикасался к еде, не слышал милой болтовни Ви.

Он вновь ожил после окончания судебного процесса между сенатором Маккарти и американской армией, против которой последний выдвинул дикие обвинения. Арман следил за судебным процессом по телевизору в гостиной у миссис Мэрфи, восхищаясь твердой позицией судьи, умом и выдержкой обвинителя со стороны армии Джоэ Велча и поражаясь бешеным, но безрезультатным выпадам сенатора Маккарти и его советника Роя Кона. Исход суда восстановил доверие Армана к американской демократии, и он подписал документы о натурализации. Вскоре они должны были стать полноправными американскими гражданами. Жизнь казалась ему светлее, вновь появилась вера в свои силы, и он предложил свои услуги большой парфюмерной фирме Маргарет Пирсо, собиравшейся расширять свою деятельность. Через полторы недели пришло письмо от вице-президента фирмы по сбыту Сеймура Леви, выражавшего намерение связаться с ним в ближайшее время.

Целый месяц прошел в ожидании. Как-то в мае, возвращаясь с работы, Арман увидел Френсис Мэрфи, выбежавшую ему навстречу и радостно сообщившую, что звонил мистер Леви и назначил встречу в офисе фирмы Маргарет Пирсон на завтра в три часа дня.

— Я сказала, что вы обязательно будете, — я правильно сделала?

Он весело поцеловал ее и сейчас же позвонил Аламоду, сказав, что завтра не сможет выйти на работу, так как должен вырвать зуб. Купив новую рубашку и надев еще приличный костюм, он утром отправился в Манхэттен на Пятую Авеню, где находился офис Маргарет Пирсон. Он решился войти в здание без двух минут три, поднялся на лифте и вошел в офис шесть минут четвертого. Арману не пришлось ждать в приемной, секретарь тотчас же провел его к мистеру Леви.

— Нувель? — рявкнул Леви, едва он вошел в кабинет. — Ну, выкладывайте, что у вас за душой.

Секретарь неслышно закрыл за собой дверь, Арман опустился в кожаное кресло напротив Леви, глубоко вздохнул и ответил: — Об ароматах я знаю все.

— Ну что ж, для начала неплохо, — одобрительно улыбнулся мистер Леви. Это был совершенно лысый человек среднего роста, лет за сорок. Своим слабостям он явно потворствовал — у него было мясистое румяное лицо человека, любящего вкусно поесть и выпить, но его выражение не было добродушным, и маленькие острые глазки мгновенно и беспощадно сверлили собеседника. Арман сразу почувствовал в нем ум, высокомерие и нетерпеливость.

— Где вы работали?

— Во Франции.

— В Грасе или в Париже?

— В обоих местах.

— На кого?

— На себя. — Этот ответ в их быстрой словесной дуэли вырвался у Армана и вернулся к нему, словно бумеранг, сокрушительно ударивший в грудь — Нет, я хотел сказать, — быстро справился он, — что работал в лабораториях крупных парфюмерных фирм.

— Рекомендации у вас есть?

— Затерялись во время войны. Ну, вы знаете, как это бывало.

— Да, знаю, — нетерпеливо прервал его Леви. Он достал из нагрудного кармана две сигары. — Курите?

— Нет, спасибо.

Леви встал — он оказался ниже ростом, чем думал Арман, — снял целлофановую обертку с сигары, обрезал и бросил в корзину кончик и закурил. Стоя спиной к Арману и глядя в окно на город, сказал:

— Итак, вы знаете запахи. Ароматы фирмы «Пирсон» — классика Америки. Американская женщина покорена нами. «Пылающий лед» — наша вершина, но есть еще «Персик Мельба», «Полночное солнце», «Белая жара». Моя идея — соединение тональностей лака для ногтей и аромата духов. И Я горжусь своим детищем.

Он повернулся к Арману, держа сигару во рту, руки в карманах, и стал мерить шагами комнату.

— Мой стиль работы — наметить путь и не отклоняться с него, иначе затолкают. Мне некогда просиживать задницу. Что вы скажете об этом, Нувель? — он пронзительно взглянул на Армана.

— Надо подумать.

Леви хохотнул и снова сел в свое вращающееся кресло, откинув голову на спинку сиденья.

— Вы удивляетесь, почему я так с вами говорю, не правда ли? Я объясню. Каждый приходит ко мне, приготовив свои блестящие проекты, рассчитывая поразить меня и моментально получить место. Но я не даю ему выложить свой тщательно обдуманный и приукрашенный план, я рассказываю о работе фирмы и о том, что ей требуется. И я наблюдаю, как меня слушают. Так я поступил и с вами, Нувель. Так я могу узнать и понять вас. Потом я думаю и решаю. Конечно, не всех можно раскусить сразу. — Он глубоко затянулся. — С вами я, пожалуй, еще не совсем разобрался, Нувель. Что-то не ухватил. Остаются неясности. Но у нас есть время. — Он уронил пепел с сигары на ковер и рассеянно посмотрел на него. — Мы хотим сделать ставку на что-то новое. Классическая французская парфюмерия загнала нас в тупик. Вернее, она сама зашла в тупик, достигла предела. Таких высот, которые сейчас недостижимы, поэтому надо идти в другом направлении. Вы француз и понимаете, чего достигли Герлэн, Пату, Ленвен. А помните Жолонэя? Это вершина пирамиды, высочайший уровень. Умный как дьявол, он сделал ставку на редкость и изысканность и выиграл — такое было время Его духи словно Кохинор — величайший среди алмазов мира. Кохинор ароматов.

— Знаю. Я работал на него до войны.

— Черт возьми, неужели? — Глаза Леви загорелись интересом.

— Да. За салоном была лаборатория. Там мы сделали «Душу».

— О, подлинная классика! Если бы его фирма существовала после войны, вы стали бы там миллионером и не просили у меня работы. А что произошло со стариком Жолонэем?

— Умер, — почти беззвучно ответил Арман.

— Умер. Ах, да, вспоминаю, говорили, что он стал нацистом. Человека не угадаешь — в прекраснейшей розе скрывается червяк. Но я потрясен, Нувель, тем, что вы работали у Жолонэя.

Они оба помолчали, каждый по-своему думая о таланте и мастерстве Армана.

Леви заговорил снова. — Здесь мы не можем делать ставку на изысканность. Основой производства должен быть одеколон, а не духи, да и то никогда нельзя поручиться, что товар будет распродан. Одеколон должен дать основной тон аромата, повторяющийся в душистом мыле, пудре, дезодорантах, пенах и кристаллах для ванн. Мы создадим аромат «женщины, приверженной фирме Пирсон». Он должен будет соответствовать нашему лаку для ногтей «Полночное солнце» — темно-красному с фиолетовым отливом и создавать образ решительной, смелой женщины, такой, что всегда сумеет заполучить мужчину. Что вы об этом скажете, Нувель?

Арман подумал несколько секунд, хотя Леви глядел на него с нетерпением.

— Ну?

— Я предложил бы корицу, а главной нотой сделал бы жасмин, взяв за основу пряные запахи.

— Тропический сад, аромат пряный и крепкий. — Леви подошел к креслу Армана. — Поломайте-ка голову!

— Что? — нервно спросил Арман.

— Поломаем голову над названием. «Бали хай» — песня об Индонезии? Не пойдет — придется платить парням, которые написали песню. «Солнечный остров»? Тоже не то.

Арман не успевал следить за быстрыми скачками мысли собеседника.

— «Риск» — вот как мы назовем этот аромат! В таком названии есть сила, угроза, вызов. Но мы это еще обсудим, а сейчас Джози отведет вас к Берту Мангелло. Он заведующий лабораторией запахов, вы должны встретиться с ним сегодня. О, вместе с ним вы сочините превосходную музыку ароматов, — сердечно смеясь, Леви сел за письменный стол и кивком попрощался с Арманом.

Арман вышел из кабинета Леви словно во сне, до конца не веря своей удаче. Он будет работать над ароматом «Риск». Какое счастье, что он упомянул о своей работе у Жолонэя. После этого Леви стал относиться к нему как к ровне. Ему откроется другая жизнь, жизнь богатой прославленной фирмы изысканные приемы, элегантные женщины, знаменитые люди. Он вернется в свой прежний мир.

Берт Мангелло, худой и высокий, в белом халате, черноглазый, с изогнутым римским носом, заговорил с Арманом почтительно и любезно, очевидно, считая, что его кандидатура одобрена Леви и им придется работать вместе.

— Извините меня, наша лаборатория находится в Бронксе, и мистер Леви вызвал меня в Манхэттен только для знакомства с вами. Лабораторию вам, наверное, лучше посетить завтра утром.

Лаборатория была изумительна. В распоряжении исследователей было более двухсот ингредиентов запахов, ряды пустых флаконов ждали результатов работы, фарфоровые чашки и мензурки тонкого стекла выстроились на новеньких полках, а пустые книжные стеллажи ожидали будущих брошюр и журнальных статей о новых ароматах. Всюду была безупречная чистота.

— Прекрасно, — сказал Арман. — Все это прекрасно.

— Мистер Леви высокого мнения о вас, — сказал Берт Мангелло. — Он бы желал, чтобы вы начали работу немедленно, но, сами знаете, полагается пройти всю эту бюрократическую волокиту. Ну, анкеты и прочее. К сожалению, иногда это тянется довольно долго.

Через неделю Арман позвонил Леви и попросил передать, что звонил Нувель. Ответного звонка не было. Он позвонил Берту Мангелло — того не оказалось на месте. Он начал звонить по обоим номерам каждый день — безрезультатно. Наконец, Берт Мангелло сжалился над ним и подошел к телефону.

— Сожалею, мистер Нувель, — сказал он. — Вы не подошли.

— Почему?

— Не имею возможности ответить вам. До свидания.

Арман сжимал в руке замолкшую трубку. Он уже догадался об исходе дела, когда они перестали подходить к телефону. Но почему? Наверное, Леви узнал о его прошлом? Этот человек хитер, как лисица.

— Я не получил работу, — сказал он, вешая телефонную трубку, подошедшей Френсис Мэрфи.

— Бедняжка, может быть, это потому, что натурализация еще не окончательно оформлена.

«Если бы только поэтому», — подумал Арман. Но он знал, что дело в другом. Приговор был окончательный и обжалованию не подлежал. Круг замкнулся. Арман оказался в тупике.

2

1958–1959


Револьвер блестел на темно-синем бархате. Мартина дохнула на стекло и протерла его, револьвер еще соблазнительнее заблестел за стеклом витрины. Ее рука тянулась к недоступной изящной полированной вещице, она словно ощущала ее в своих озябших пальцах — перчаток одиннадцатилетняя Мартина не носила, чтобы не прослыть неженкой.

Она жить не могла без револьвера ББ, она должна была его иметь, как и все другие подростки. Хотя на самом-то деле револьверы были только у тринадцатилетних Герцога и Кейси.

Уже почти целый год Марти была в банде подростков. Ее приняли, потому что она, хотя и была самой младшей, отличалась проворством и смелостью и никому не уступала в драках.

Их банда называлась «Святые», враждебная — «Бульдозеры». «Святые» бились и с другими бандами подростков, но постоянные стычки из-за клочка земли около спортивной площадки, где играли в ручной мяч, они вели с «Бульдозерами». В банде «Бульдозеров» было двое цветных, остальные — отчаянные ирландцы и итальянцы. В драках на спорном клочке земли лилась кровь из разбитых носов, трещали головы, синяки и ссадины покрывали тела мальчишек. Главарь банды Кейси не допускал Мартину к участию в кровопролитных драках, заканчивавшихся в полицейских участках. В небольших стычках она дралась только со слабейшими в банде «Бульдозеров» — с рыхлым парнем, настоящим размазней по кличке Профессор и его костлявым рыжеволосым, ничуть на него не похожим братом-близнецом по прозвищу Фрукт.

Банда стала для Марти местом обитания и прибежищем. Ви и отец не могли понять ее и не знали, как она ненавидела родной дом. Не обращая внимания на выговоры и сцены, она возвращалась домой поздно вечером, но охотно проводила бы со «Святыми» всю ночь. Она заявила Кейси, что им всем надо постоянно быть вместе и бросить родителей и школу. Кейси только усмехнулся и сказал, что она маленькая дурочка и не знает закона об обязательном обучении. Марти обиделась и скорчила ему гримасу.

Но вообще-то она обожала Кейси, ибо была уверена, что тот ничего на свете не боится. Он стриг свои темные волосы совсем коротко, но взрослые не осмеливались делать ему замечания на этот счет. Его золотистые глаза глядела на Марти ласково, и хотя он иногда посмеивался над ней и говорил, что ей пора отвыкнуть от детских выходок, Марти знала, что он ее любит. Он понимал ее, не то что скучные тупицы, с которыми ей приходилось жить. Она могла поведать ему свою мечту о револьвере, и он серьезно ее выслушал, хотя под конец заявил: — Это не в моей компетенции. Ты попроси у Санта Клауса. — Насмешка была к сезону — через неделю было Рождество. Вряд ли родные подарят ей что-нибудь интересное, разве что пару теплых перчаток.

В ночь под Рождество «Святые» все вместе пошли в церковь. Вернувшись домой, Мартина обнаружила, что дверь заперта, и побежала к Кейси. Она кидала в его окно снежки, но он не откликался. Когда же она запустила три подряд, он, наконец, выглянул в окно. — Это я, — прошептала Мартина. Он велел ей подождать внизу. Через минуту он был у дверей и повел ее за руку по неосвещенной лестнице. Он запер за ними дверь своей комнаты, обернулся к Мартине и сказал: — Сядь на кровать и закрой глаза.

Открыв глаза снова, она увидела, что он вложил в ее руки коробку, в которой на темно-синем бархате лежал револьвер ББ. Она уставилась на него в оцепенении.

— Счастливого Рождества, малыш, — сказал Кейси. — Но будь осторожнее с этой игрушкой, не то попадешь в беду.

Ему бы следовало предостеречь самого себя — через неделю Кейси попал в тюрьму за кражу со взломом. Герцог — его правая рука — был взят на поруки как несовершеннолетний. Банда распалась.

Аламод ежегодно устраивал рождественский вечер для сотрудников, снимая зал объединенной церкви. Арман не любил такие вечера, так как плохо переносил сигаретный дым и смешанные запахи алкоголя и духов. Он уже хотел уйти, когда к нему подошла миловидная миниатюрная женщина и весело поздравила его с Рождеством по-английски и по-французски.

— Правильно я произношу? Я практиковалась!

— Хелло, Нина! — улыбнулся Арман. — Вы похожи на рождественскую елку.

Вечернее платье плотно облегало изящные формы, а глубокое декольте почти полностью открывало две крепкие как яблоки груди, сияющие на фоне темно-зеленого атласа словно серебряные шары. Каштановые волосы были скручены французским узлом, из-под которого на шею и вдоль щек падали локоны, обрамлявшие личико херувима.

«Головка викторианского рождественского ангела, розовощекого и невинного, на теле соблазнительницы», — подумал Арман. Ему пришлось напомнить себе, что это видение — хорошо знакомая ему Нина Маджоре, которую он часто встречал в одном из салонов Аламода, где она работала маникюршей.

Словно Золушка на балу, она преобразилась из женщины скромной внешности в прелестное создание, не ослепительно прекрасное, но очаровательное, с сияющими глазами и светящейся кожей. От нее исходил аромат смолы еловых шишек. Арман преодолел свое смущение и, войдя в роль Принца на балу, пригласил Золушку на танец. Он увлек ее под звуки «Вальса Теннесси», кружась с ней на европейский лад в одну сторону. Когда мелодия окончилась, она прислонилась к нему, смеясь и разрумянившись: — Ой, голова закружилась!

Потом они танцевали медленный фокстрот — во время этого танца можно было разговаривать. Он улыбался ее веселой болтовне, ему казалось, что слова, как быстрые птички, выпархивали из ее губ. Ему нравились ее ребяческая непринужденность, внезапные взрывы смеха. Она напомнила ему Анну, наверное легкостью нрава, потому что во внешности не было никакого сходства.

— Когда я была еще девочкой, — рассказывала она, танцуя с ним румбу, — мой дружок познакомил меня со своей матерью. Она была очень красивая. А я тогда была неуклюжей толстушкой и мечтала, когда вырасту, стать такой как она. Я не верила, что могу привлечь мальчиков: если они заговаривали со мной, я краснела и молчала, как дурочка. Мне было лет одиннадцать и у меня не было ни одного мальчика, хотя я часто влюблялась.

Держа руку на ее талии, Арман чувствовал, как движутся в такт музыке ее ягодицы.

— Однажды я гостила в доме моего дружка, и его красавица мать пришла ко мне в спальню и научила меня, как пленить мужчину. Она объяснила, что просто надо восторгаться тем, как он одевается. «Мужчины тщеславны, а женщины не умеют этим воспользоваться. Скажите мужчине, что его галстук самый красивый из тех, что вы когда-нибудь видели, потрогайте материал и восхититесь им, и он немедленно решит, что вы очаровательная и умная женщина с безупречным вкусом». Я не сразу сумела воспользоваться ее советом, — закончила Нина, улыбаясь, — но запомнила его навсегда.

Музыка закончилась. Арман выпустил Нину из объятий, поднял ее подбородок и серьезно спросил: — Не выскажете ли вы мнение о моем галстуке?

Она посмотрела ему в глаза, погладила пальцем шелковую ткань и убежденно заявила: — Самый красивый галстук из всех, что я видела в моей жизни!

Он привлек ее к себе и легко поцеловал в губы.

— Вот видите, — сказала Нина, когда они начали следующий танец, — действует безотказно.

— Да, мудрейшая женщина дала вам этот совет!

— Что же вы, Нина, сегодня так и не смените кавалера? Всю ночь с ним протанцуете? — окликнул ее какой-то мужчина.

— Наверное, так… — ответила она, не сводя глаз с Армана.

Когда они, наконец, собрались уходить, Арман выдернул из завесы зелени, украшавшей стены, веточку падуба и, скрутив ее кольцом и прикрепив к ней маленькие позолоченные шишки и гроздь крошечных серебристых колокольчиков, возложил венок на голову Нины. Она со смехом сопротивлялась, но он крепко сжал ее руки и, глядя в глаза, восхищенно сказал: — Вы — Королева Ночи!

— Ну, что ж, будь по вашему, я — Королева Волшебного Сна! И пускай эта ночь никогда не кончится! Я не хочу просыпаться! — мечтательно отозвалась она.

Арман нагнулся и поцеловал ее за ушком. — А я хочу спать и проснуться рядом с вами! — прошептал он.

Нина обвила руками его шею и прильнула к нему, закрыв глаза. Тихо покачиваясь, они скользили по залу в медленном танце. Музыканты уже ушли, а эта единственная оставшаяся в зале пара все кружилась и кружилась в безмолвном зале с потушенными огнями.

На следующий день Нина проснулась после полудня со счастливой улыбкой. Было воскресенье, на работу идти не нужно, и она была влюблена. Ей хотелось весь день пролежать в постели, вспоминая каждую минуту счастливой рождественской ночи.

Но у входной двери прозвонил звонок, и ей пришлось накинуть халатик и сбежать по лестнице. Открыв дверь, она увидела посыльного в форменной куртке с большим пакетом. — Вы Нина Манги? — спросил он.

— Нина Маджоре.

— Распишитесь. — Он вручил ей пакет.

Она внесла его в холл и, развернув на столике, увидела букет бледно-желтых цветов на длинных стеблях, с красивыми листьями в белых прожилках. На карточке было написано: «Спите сладко».

Она зажмурилась от счастья. «Да, — думала она, — к ней явился Принц из Иного Мира и возложил на ее голову корону». Она вспомнила поцелуй и свое желание никогда не отрываться от этих губ и прошептала его имя: «Арман Нувель». Потом произнесла его громко. Ей хотелось повторять его снова и снова. Арман Нувель. Ей было тридцать четыре года, и ни один мужчина не производил на нее такого впечатления.

Проводив до дома, Арман поцеловал ее в шею. Он не вошел с нею в дом, не попросил назначить новую встречу. Но утром прислал цветы! А во время последнего танца прошептал: — Мы будем спать вместе, и я проснусь рядом с вами! — Нина вздрогнула от прилива желания.


С этого дня она не видела Армана, он не звонил и не появлялся. Тогда она позвонила ему сама, он говорил с ней спокойно и вежливо.

— Когда мы увидимся? — решительно выпалила Нина.

— Надеюсь, скоро, — ответил он по-прежнему дружески вежливо.

— Сегодня вечером? — спросила она и закусила губу.

— Боюсь, сегодня не выйдет. Я позвоню вам в ближайшие дни, ладно?

— Конечно, — ответила она уныло, но, призвав на помощь всю свою бодрость, добавила: — Это будет чудесно — снова встретиться с вами! — и повесила трубку, мрачно думая, почему все пошло не так. Что ему не понравилось в ней? И все-таки он замечательный, совсем не такой, как другие мужчины.

Арман боялся дальнейшего развития отношений с Ниной. Она была не так красива, как женщины, с которыми он имел связи в Нью-Йорке, но что-то в ней подействовало на Армана словно электрический разряд. Она разбудила в нем нечто, что он считал похороненным вместе с Анной. Наверное, она напомнила ему Анну живостью, легкостью нрава, светлым веселым смехом. Но Арман был далек от мысли развивать отношения с этой женщиной. У него не было будущего, и он не хотел ворошить пепел надежд. За эти годы Арман привык довольствоваться лишь телом женщины и выбирал тех, которые не требовали от него большего. А здесь могло возникнуть что-то иное. Хотя он страстно желал Нину, он почувствовал этой ночью, что его тянет к ней не только как к женщине. Поцеловав Нину на пороге ее дома, он всю ночь не спал, вспоминая запах ее тела, ее волос; поцеловав ее в шею, он изнемогал от желания, но не вошел к ней. Он мог пойти к ней наутро, но вместо этого послал цветы. Должно быть, это не была только физическая страсть, Нина словно загипнотизировала его. Арман испугался. Маникюрша, женщина, доступная многим мужчинам. Скорее всего так. А он должен будет ввести ее в свой дом, познакомить с дочерьми.

Ви было четырнадцать. По внешности еще девочка, но на редкость развитая и умная; она все поймет, и в ее взгляде, он прочтет упрек. Марти или будет совершенно игнорировать ее, или отпустит какое-нибудь грубое замечание. Последнее время он вообще обходился без секса и даже был доволен тем, что очень редко вспоминает о нем. Он уверил себя, что и в дальнейшем без труда будет игнорировать эту унизительную потребность.

Но Нина Маджоре могла лишить его самообладания. Период штиля в сексуальной жизни был нарушен рождественской ночью: прошла неделя, но Арман не мог забыть ее голоса, запаха ее кожи. Он решил пригласить ее на обед, потом переспать с ней и разделаться с этим так же просто, как это происходило с другими женщинами. Они проведут ночь у нее, или он приведет ее к себе домой. В любом случае ночь любовной акробатики снимет все проблемы, и он снова будет свободен.

Но его сердце сжалось, когда она открыла ему дверь. Она показалась ему такой хрупкой, незащищенной, что он почувствовал желание укрыть ее в своих объятиях, защитив от всего мира.

— Я так рада видеть вас, — сказала она с искренностью ребенка.

— И я тоже. — Они стояли, счастливо улыбаясь друг другу. — «Не красавица, — напомнил себе Арман, глядя на нее. — Но какое милое лицо, почему она меня так привораживает… Не пойму…» — Он хотел бы взять ее лицо в ладони и неотрывно смотреть в глаза.

Они пошли обедать, смеясь, держась за руки, и вернулись рука в руке. Нина пригласила его, но он снова расстался с ней у дверей ее дома.

Арман стал приглашать ее каждый вечер и после обеда в ресторане провожал и целовал у дверей, но не входил в дом.

Каждый раз он все больше узнавал о ее жизни. Родители ее умерли. Отца она не помнила — он бросил жену с ребенком, когда Нине было четыре года. Мать, рано постаревшая, измученная женщина, работала на фабрике одежды. Строгая и молчаливая, она не выносила пьянства и сборищ и питала предубеждение к мужчинам.

— Я думаю, она любила меня, — говорила Нина, — делала для меня все, но никогда своей любви не выказывала. Особенно молчаливой и сдержанной она стала, когда я сошлась с мальчиком совсем перестала со мною говорить. Мне было четырнадцать с половиной лет, Альдо — шестнадцать. Он любил читать книги, и мы читали их вместе.

Она навертела на вилку спагетти и продолжала: — Когда японцы разбомбили Пирл Харбор, Альдо предложил мне выйти за него замуж, прежде чем он уйдет в армию. Мы к этому времени уже два года жили вместе. Я сказала, что лучше подождать, пока он вернется, но он возразил, что этого может и не случиться. — Она вдруг замолчала. — Я говорю что-то не так? Вам не нравится? Вы как-то странно на меня глядите.

— Вовсе нет, шери… — он поправился, — милочка! Вы должны мне все рассказать о себе.

— Вы уверены? — спросила она с сомнением.

— Да, непременно! Итак, вы согласились выйти за него замуж?

— Не совсем, мы нашли компромисс: считали себя помолвленными, а пожениться решили, когда он приедет в первый отпуск. Но он сразу был убит.

— Вот как… — сочувственно кивнул Арман.

— Да, я больше его не видела. И знаете, я никому этого не говорила — ведь я не люблю секс. Это больно, не романтично. Я не хотела выходить замуж и решила разорвать помолвку, когда он приедет. Как хорошо, что этого не случилось. Он был бы огорчен.

— Конечно, — сказал Арман, пожимая ее руку. — Что же с вами было потом?

— О, много чего. Умерла моя мать, я закончила школу и пошла работать к отцу Альдо — у него была парфюмерная лавочка. Продавала шампуни, сторожила магазин — он поселил меня в задней комнатке, была уборщицей. — Она улыбнулась. Официант принес меню десерта, Арман жестом отослал его и, повернувшись к Нине, попросил ее продолжать.

— Вот и все. Потом я стала маникюршей. В шутку говорю, что держусь за жизнь ногтями. — Она принужденно улыбнулась.

— И вам не хотелось изменить свою жизнь?

— Конечно. Многого хотелось. Я надеялась купить лавочку отца Альдо, мистера Вьягги, когда он перестанет работать. Но не вышло, не смогла накопить денег.

Арман подозвал официанта и заказал два омлета по-английски со взбитыми сливками. Нина занялась десертом прилежно и увлеченно, словно школьница, лакомящаяся порцией мороженого с клубникой.

Он смотрел на нее с любопытством и удовольствием, как на медвежонка, вылизывающего медовые соты.

Нина закончила серьезный разговор непринужденно, словно сунула в карман носовой платок. — Знаете, Арман, все, о чем мечтаешь, чаще всего не сбывается, но печалиться об этом не стоит. Такова жизнь. Надо жить моментом, — кончиком языка она облизала ложечку.

— Но иногда только мечты и помогают жить, — возразил он.

Она минуту подумала: — Наверное, вы правы. Но если о чем-то мечтать, а мечта не сбывается, то она превращается в навязчивый кошмар. И о ней лучше забыть, — пуфф! — дунула она, словно сдувая приставшую пушинку.

— Мне бы надо научиться этому у вас, — сказал он, испытывая одновременно страх перед неизбежным и непреодолимое желание проникнуться ее жизненной силой и беспечностью.

Когда они выходили из ресторана, Нина наклонилась к нему и сказала просто: — Я тебя хочу.

Он поцеловал ее на ярко освещенной улице и почувствовал, что ее тело, прижавшееся к нему, нежно молит его о близости и вызывает в нем бурный прилив желания. Они замерли, переводя дыхание, и Нина сказала: — Ты будешь ночевать у меня.

Через три дня Ви разливала после обеда кофе, когда в столовую ворвалась Марти в замызганной и бесформенной бейсбольной куртке одного из своих приятелей-близнецов из банды Она глянула на сестру и отца, остановила взгляд на Нине и саркастически заметила. — Еще одна! Я-то думала, что ты угомонился, старый хрен.

— Марти! — возмущенно закричала Ви.

Марти повернулась к ней, уперевшись ладонями в бока. — Ну, и какая версия на этот раз? Милая мамулечка для бедных сироток?

— Перестань! — вскричала Ви. — Познакомься с Ниной.

— Спасибо, нет. — Она повернулась и вышла.

— Я так огорчен, — начал Арман, положив руки на стол ладонями кверху.

— Не надо, — перебила его Нина, пытаясь сохранить спокойствие. Она повернулась к Ви и сказала. — Ты ведь знаешь, что это не так, золотко. Я не стараюсь быть вам мамой, а хочу стать другом.

Ви пришла в замешательство и ничего не ответила. Она сразу почувствовала в этой женщине что-то особенное. Отец не раз приводил женщин, чаще всего блондинок, холодных и самоуверенных, относившихся к Ви и Марти равнодушно, как к живым куклам или маленьким служаночкам. В Нине чувствовалось что-то теплое и дружеское, как будто вы с ней были давно знакомы.

Ви хотелось повести Нину в свою комнату, показать ей учебники, тетради, платья, даже игрушечного пуделя и другие поломанные детские игрушки. Почему-то Ви хотелось показать Нине всю свою жизнь, в надежде, что та примет и, может быть, изменит ее.

Когда Нина собиралась уходить, Ви робко обратилась к ней:

— Вы придете завтра вечером? Приходите!..

Лицо Нины осветила счастливая удивленная улыбка. — Благослови тебя Бог, Ви… — сказала она растроганно, глядя на Армана и пытаясь понять его выражение. — Я постараюсь. Я приду, — сказала она решительно, нежно поцеловав девочку в щеку.

Когда Арман и Нина ушли, Ви погладила свою щеку. Впервые ее так ласково поцеловала женщина — нежнее и мягче, чем папа, на щеке сохранился аромат фиалок и тепло. Она не будет мыть лицо, решила Ви… Она знала, что полюбила Нину.

Ви проснулась с чувством радости и, собравшись в школу, даже не расстроилась, что Марти куда-то убежала и ей придется ждать, пока она появится и соберет свои вещи. Сегодня Ви было безразлично, что они опоздают на уроки.

Мартина выскочила из кустов на крыльцо и толкнула Ви так, что та уронила ранец и сумочку с завтраком. Два учебника упали на землю, страницы помялись. Разбилась скорлупа крутого яйца и расплющились бананы, приготовленные на завтрак.

— Черт тебя побери, Марти, — сердито сказала Ви.

— Ага, я тебя достала! — победоносно воскликнула Марти.

— Ну-ка, собирай поживей свои вещи, пора идти! — строго приказала Ви. Когда дело касалось школы, Марти приходилось подчиняться старшей сестре.

По пути Марти язвительно высказалась о Нине: — Новая шлюха вовсе не красотка, правда? Но нам-то без разницы. — Она пожала плечами. — Все они ненадолго.

— Много ты знаешь! — крикнула Ви, испытывая обиду за Нину.

— Уж нашего-то старикана я знаю. Ему бы только попрыгать на матрасе с кем угодно.

— Не говори так! Она замечательная. И о папе не смей так говорить!

Марти в ответ снисходительно усмехнулась. Некоторое время сестры прошли в молчании. Потом Ви сказала: — Знаешь, Марти… Иногда мне хочется иметь маму…

— Дура ты.

— А тебе?

— Еще недоставало! Хватит с меня и старшей сестры.

— Я бы хотела…

— Ты бы ее возненавидела.

— Не знаю. Пока что мне хочется, чтобы папа попросил Нину поселиться с нами.

— А знаешь, чего хочу я?

— Да?

— Чтобы ты не называла его папой. Папочка да папочка, словно ты дитя малое.

— Ну и что? — возразила Ви. — Я еще не взрослая.

— Пора уж повзрослеть. — Марти ни за что не призналась бы Ви, что она тоже хотела бы иметь мать и отца. Отец принадлежал Ви, Марти считала, что ее отец ненавидит. Чувствуя себя отверженной, она превратилась в уличного сорванца, найдя дружбу и нежность у таких же изгоев.

Ви подождала, пока сестра войдет в здание, и пошла дальше в свою школу, позабыв о грубых словах Марти и мечтая о новой встрече с Ниной.

«Нина обещала прийти сегодня вечером, и я испеку к ее приходу пирог, — думала Ви, — зажгу свечи. Будет маленький праздник»

Потом они с Ниной сядут в укромном уголке, и она задаст ей женские вопросы, с которыми Ви не к кому было обратиться. Миссис Мэрфи просто старая дура, а отец отвечает сдержанно и уклончиво. Видно, ему неловко, он ведь мужчина. Вот когда недавно у нее была первая менструация, он только сказал, что теперь она становится женщиной. А Френсис Мэрфи несла какую-то чушь о связи женских циклов с фазами луны и противно объясняла, как употреблять «котекс». — Ви даже зажмурилась от омерзения. Нина будет говорить с ней совсем по-другому, Ви была уверена в этом.

Придя из школы, девочка с нетерпением ждала вечера. Она думала, что запомнит его на всю жизнь — она впервые с помощью женщины войдет в женский мир, они будут разговаривать, открывать друг другу свои души, словно мать и дочь.

Ви пришлось ждать до самой весны — только тогда Арман и Нина определили свои отношения.

Колебались оба. Нина была уверена, что любит Армана, но не знала, сможет ли она пожертвовать своей независимостью, ведь еще подростком она стала самостоятельной и привыкла жить одна. Мужчины приходили и уходили, это были мимолетные связи. Она доверилась Арману, открыла ему свою душу, почувствовала себя счастливой и умиротворенной — и все-таки боялась связать с ним свою жизнь. Зарубцевавшиеся шрамы вдруг начинали ныть, как ампутированная нога, и жесткая броня, которой защищала себя Нина в своей одинокой жизни, не размягчалась.

Когда она готова была уступить, сомнения вдруг одолевали Армана. Он начинал говорить, что миссис Мэрфи не позволит Нине поселиться у него, а ее квартира мала для четверых. И Нина, и Арман знали, что это были всего лишь отговорки. Арман боялся брака. Его прежняя жизнь оставила более страшные шрамы в душе, чем у Нины. Недоверие к женщинам выросло у него из ужасного опыта его второго брака. Вспоминал он и безликую череду женщин, прошедших за эти годы через его спальню, — ни одна из них и не подумала дать толику душевного тепла его дочерям. Может быть, после всех этих лет он разучился любить и не сможет дать Нине настоящего чувства. Но он боялся и полюбить ее слишком сильно, предав память Анны. Он не сомневался, что Нина станет прекрасной матерью для Ви. Она была живой и интересной подругой и страстной любовницей. Арман желал связать с нею свою жизнь, а когда она соглашалась, отступал в испуге.

Через три месяца Арман решил положить конец мучительным отношениям. Он сказал Нине, что они не должны больше встречаться.

Узнав об этом, Ви впала в оцепенение. Она не отвечала на вопросы, едва прикасалась к еде. Ви было уже четырнадцать, но Арман вспоминал такое же ее состояние, когда они поселились в Каркассоне; безмолвная двухлетняя крошка пряталась в углу, словно замерший зимой жучок, только тогда она смотрела на все удивленным серьезным взглядом, а сегодня Ви не поднимала глаз и ничего не замечала вокруг. Арман не сообщил Нине о состоянии Ви. Он знал, что она тут же кинется к ней, и боялся этого.

В воскресенье, на девятый день после того, как они расстались, Нина решила с утра до вечера ничего не делать и наслаждаться свободной жизнью. Она прочитала пару детективов, съела половину кофейного торта, от которого ей стало плохо. Тогда она почувствовала, что не испытывает от счастливого безделья ни малейшего удовольствия и, поглядев в зеркало, увидела хмурое лицо и раздраженную гримасу.

В эту минуту внизу раздался звонок. Нина схватила гребень, но всклокоченные волосы не слушались, к тому же под рукой не было бумажной салфетки, чтобы стереть ночной крем. Уверенная, что это Арман, она решила не открывать, потому что не могла показаться в таком виде. Но звонок продолжал дребезжать, и, крепче подвязав поясом халатик и вытирая на ходу лицо найденным полотенцем, она сбежала по лестнице и открыла входную дверь. Перед ней стояла Ви. По ее бледному лицу струились слезы, губы двигались, но Нина не услышала ни слова. Ви прижимала к груди изуродованное, окровавленное тельце котенка. Жакет и руки Ви были в крови.

— Идем, бэби! — ласково сказала Нина и, обняв, повела ее по лестнице. В комнате Ви не села, не отдала котенка и даже не подняла глаз на Нину.

— Он совсем мертвый, черт возьми! — были ее первые слова.

— Ви! — изумленно воскликнула Нина.

— Его машина переехала. Джуэл увязался за мной, когда я пошла к вам. Я велела ему идти домой, но он не послушался. Я нагнулась, чтобы взять его на руки, а он побежал через улицу… прямо под машину. Проклятая машина переехала его насмерть. Подонок. — Теперь Ви плакала, отрывисто всхлипывая, как будто не умея расплакаться по-настоящему. — Убили моего друга. Моего лучшего друга.

— Бэби, бэби, — приговаривала Нина, гладя девочку по голове. — Мы похороним его. Найдем ящик и завернем его в красивый шелк. Ему будет мягко.

Ви кивнула. Нина принесла с кухни ящик и побежала в спальню. Она перебрала платья в шкафу и, выбрав темно-зеленое, в котором была с Арманом в рождественский вечер, оторвала от юбки блестящий лоскут. Ви глубоко вздохнула. Нина вынула из ящика комода ножницы, вырезала прямоугольник зеленой ткани и постелила его на дно ящика. Ви тихо подошла и положила в ящик Джуэла.

— Мой бедный маленький дружок, — всхлипнула она и повернулась к Нине, отдаваясь в ее власть. Нина сняла с нее жакет, помыла под краном руки и повела в ванную. Быстро наполнив ванну водой, добавив пены, она вымыла Ви губкой, промыла шампунем волосы и расчесала их. Вытерев ее большим полотенцем, она надела на нее свою ночную сорочку.

— Теперь мы зароем Джуэла, — спокойно сказала Ви.

— Да, только сначала выпьем чаю, и ты обсохнешь.

Вдруг Ви снова начала плакать. — Ну что ты, что ты, бэби, — беспомощно повторяла Нина.

— Никто никогда в жизни не мыл и не причесывал меня… — всхлипнула Ви. Нина, потрясенная, уставилась на нее, — она ощутила, как рос этот обделенный жизнью ребенок.

— Я пришла, чтобы попросить вас помириться с папой. Я больше не могу, — плакала Ви. Нина тоже заплакала.

Через час они вышли из дома, зарыли Джуэла в саду и положили на могилку несколько крокусов и подснежников, сорванных с клумбы. Нина была тщательно одета и причесана. Она поймала такси и повезла Ви домой.

Арман не протестовал. Он так истосковался по Нине за эти дни, что чувствовал себя полумертвым. Взяв за руку, он повел ее в свою спальню, где они долго занимались любовью. Им было хорошо. Нина любила Армана, но вернулась к нему только из-за Ви.

Они решили договориться с миссис Мэрфи, чтобы за дополнительную плату Нина поселилась у Армана. Свою квартиру Нина решила сдать.

3

1960–1961


В 1960 году Нина стала одной из «виндзорских леди» — замужних женщин, которые, чтобы немного подработать, обходили в субботу и воскресенье дома своего района, предлагая домохозяйкам косметику фирмы «Виндзор».

Это была самая большая косметическая фирма Америки, имевшая лицензии на право торговли в Европе, на Дальнем Востоке и в Южной Америке. Хелена Рубинштейн называла «Виндзор» фирмой дешевых сосисок, но доходы Виндзора были выше доходов фирм Рубинштейн и Элизабет Арден. Не выдерживали конкуренции с Виндзором ни Авон, ни производящие изысканные духи фирмы Ревлона и Маргарет Пирсон. Язвительное прозвище возникло оттого, что «Виндзор» побивал конкурентов дешевизной и масштабностью. Секрет был прост — экономия на рекламе. «Виндзор» не выпускал красочных рекламных проспектов и не печатал дорогостоящих объявлений в газетах. Фирма платила комиссионные своим «виндзорским леди», обходившим клиентов с каталогами товаров фирмы и чемоданчиками с образцами. Домохозяйки выбирали и заказывали товар, а если губная помада или тени не приходились по вкусу, то покупательница могла вернуть их товарному агенту в следующее посещение.

Система себя оправдывала — «виндзорские леди» получали неплохие комиссионные, и это обходилось фирме дешевле, чем широкая реклама товаров. К тому же создавался постоянный круг покупательниц, приверженных «своим леди».

Косметические товары продавались дешевле, чем у других фирм, но цены были не очень низкие, чтобы не дискредитировать фирму. Покупательницы среднего класса не могли выбирать духи или помаду, исходя из принципа «чем товар дороже, тем он лучше», но не хотели и дешевки. Поэтому «Виндзор» никогда не продавал за пятнадцать центов крем для лица себестоимостью десять центов — цена назначалась минимум вдвое выше, что давало акционерам фирмы немалые доходы.

Нина начала работать на фирму в середине ноября, через несколько дней после того, как Джон Кеннеди был выбран президентом. Нина голосовала за него, и Арман тоже, — он впервые участвовал в выборах как полноправный американский гражданин. Они отпраздновали победу Кеннеди дома, с местным вином, так как с деньгами в семье было очень туго.

Нина надеялась, что таким образом сможет помочь семье выпутаться из затруднений. Ей казалось, что работа будет интересной и не трудной, так как многие домохозяйки были преданы фирме «Виндзор» и постоянно заказывали товары у «своих леди».

В субботу Нина вышла с чемоданчиком, наполненным образцами и каталогами, не забыв прихватить широкую улыбку. Вечером она вернулась измученная, но торжествующая, заработав тридцать долларов комиссионных. Ей понравились и работа и женщины, которых она обслуживала. Нина любила делать людям хорошее, а покупка косметики давала утомленным нудной работой домохозяйкам минуты отдыха.

В воскресенье она опять заработала тридцать долларов и пять домохозяек пригласили ее на чай с кексом.

— То, что я не получу в долларах, доберу в фунтах, — шутливо сказала она, целуя Армана в макушку. — Будет у тебя жена с талией в три обхвата. — Хотя Нина устала, но испытывала приятное возбуждение — работа ей нравилась. Этой ночью они с Арманом впервые за несколько недель занимались любовью.

Им всегда было хорошо вдвоем, но за этот год они занимались любовью очень редко. Секс отступил на второй план, каждый был занят своей работой и ее проблемами, и совместная жизнь свелась к обсуждению налогов, счетов и обеденных меню. Они как-то забыли о том, что свело их друг с другом, незаметно утратили что-то важное. Не ощущая этого, они жили повседневной жизнью, забывая, что тело и воображение — тоже часть реальности.

Но в это воскресенье желание вспыхнуло, как прежде, прорвав унылый покров скуки. Нина медленно раздевалась в вечернем сумраке спальни, обнажая свое нежное тело — груди, бедра, ягодицы, плавно поворачиваясь перед Арманом, словно впервые демонстрируя ему свою наготу.

Этот медленный стриптиз все более возбуждал его. Ее тело казалось Арману незнакомым и пленительным. Он забыл, как волнует ее нагота, и, коснувшись груди Нины, вздрогнул в эротическом порыве. Она легла рядом с ним и словно раскрывалась навстречу ему, увлажнившаяся кожа блестела, когда он гладил ее плечи, пышные груди, живот и темный треугольник лона. Он ввел руку в щель, открывающуюся среди рощицы кудрявых волос, и почувствовал тепло и призывный трепет. Он вынул руку, и Нина застонала, умоляя его продолжать. Арман встал на колени, нагнулся над ней и пробежал языком от пупка до темного треугольника, очертив его своей слюной. Потом приник к нему ртом, и сосал ее соки, а она, подавляя стон оргазма, схватила подушку и откинулась в нее лицом извиваясь от наслаждения. Тогда он оторвал от ее тела свои губы, приподнялся над ней, вошел в нее и немедленно кончил.

— О, это было колоссально, — сказала она потом. — Надо это повторять почаще.

— Я боюсь наделить тебя пагубными привычками.

— У меня всегда была склонность к дурным привычкам, — задорно возразила она, — и я не собираюсь меняться.

Он улыбнулся и поцеловал ее в лоб, зная, что ночь любви повторится не скоро.

Причина была в том, что он устал, заработался. Долг висел над ним темной тучей, и непрестанная мысль о нем лишала его сил. Винить он мог только себя, но тем не менее чувствовал постоянное глухое раздражение против Нины. Это она побудила его сделать еще одну попытку. Он похоронил свои надежды после провала в фирме Маргарет Пирсон и не стал бы пытаться вновь. Но Нина с пылом молодой влюбленной женщины стремилась возродить в нем веру в себя, в свой блестящий гений и попытаться еще раз. Она восхищалась им и льстила, убеждая, что он наделен волшебным даром. Вспоминая это, он мрачно улыбался — она сумела возродить его мечты, и это принесло ему гибель. Если бы он не встретил Нину, он работал бы как прежде, получая полное жалованье, а теперь треть его уходила на расплату за попытку осуществить свои прежние безумные фантазии.

Пятьдесят тысяч долларов. Он должен был выплатить их Джуди Гросвенор, захотевшей, чтобы он снова создавал свои изумительные духи. До войны она была одной из его американских клиенток. Он случайно встретил ее с дочерью в магазине на Пятой Авеню, и она его сразу узнала.

— Это же Арман Жолонэй! — радостно воскликнула она. — Маг и волшебник! Весь Париж был от него без ума, Банни, еще до того, как ты родилась.

За чаем в роскошном отеле «Плаза» она рассказала, что ее четвертый муж, Мэтью Гросвенор, недавно умер, оставив ей наследство, и она хотела бы начать какое-нибудь интересное живое дело, например открыть модный салон в Далласе.

Они встретились еще раз, и он узнал, что у нее возник новый замысел, связанный с ним. Она решила, что салон модного платья — ординарная идея, захотела создать магазин редкостей, где можно было бы купить яйца работы Фаберже, старинную золотую парчу, а также духи Армана Жолонэй. В нем должно было быть все самое редкое, изысканное, почти недоступное.

Нина убедила Армана принять предложение. Джуди Гросвенор оказала финансовую помощь. Он снял помещение и устроил лабораторию, пытаясь воссоздать ароматы, созданные им в довоенном Париже, но не смог воскресить свой талант. Чутье исчезло, знаменитый «золотой нос» Армана Жолонэй отказал ему. Через полгода Джуди Гросвенор начала выражать нетерпение, еще через месяц пригрозила процессом. Так возник чудовищный долг, который Арман обязался выплатить. Они стали практически нищими. Арман во всем винил Нину, подогревавшую тщетные надежды. Если бы не эта злосчастная попытка, у них, по крайней мере, было бы хорошее вино к обеду. Эта неудача разрушила Армана, он чувствовал свою несостоятельность, гибель души, таланта, способности любить. Ему казалось, что он ничто, пустая шелуха. Иссякла и его любовь к Нине, и он в последний раз сыграл для нее страсть, как актер, собирающийся уйти со сцены.

Первый уик-энд Нины был самым удачным. Теперь день ото дня ее доходы становились все меньше и меньше и уже не превышали тридцати долларов за день. Ее энтузиазм увял, и хотя деньги были нужны, она так уставала от дополнительной работы, что быстро утрачивала веселость и жизнерадостность.

Дело было не только в усталости, но главным образом в отношениях с Арманом. После восхитительной воскресной ночи он не касался ее. Огонь их любви угас, скудная теплота отношений не согревала души, как водичка комнатной температуры не утоляет жажды.

Была еще Ви, по-прежнему любившая Нину; они были словно две сестры. Но Ви внушала ей тревогу — у нее не было подруг, друзей-сверстников, она ни разу не целовалась с мальчиком. Выросшая красавицей, привлекавшая всеобщее внимание, она совершенно не обращала на это внимания. Однажды Нина взяла ее на вечеринку с танцами, но Ви не хотела танцевать, а на попытки мужчин завести разговор отвечала односложно. В шестнадцать лет — пору цветения — Ви не обладала жизнерадостностью юной девушки. Отстраненность и тяга к уединению, желание замкнуться «в башне из слоновой кости» отдаляли ее от Нины.

Арман переживал депрессию и становился недоступен для Нины. Марти тоже беспокоила Нину, но к этой тринадцатилетней дикарке нелегко было подступиться. Маленькая бунтовщица была тверда, словно бронированный армейский грузовичок. Нина кое-что по собственному опыту знала о необходимости ограждать себя от мира жесткой броней, но не могла бы сказать Марти, что хорошо ее понимает.

Марти редко бывала дома, слоняясь по городу с кампанией пятнадцати-шестнадцатилетних подростков. Арман, Ви и Нина избегали разговоров о ней, словно боялись узнать, как и чем она живет.

Нину начало одолевать чувство безнадежности. Она пыталась сохранить стойкость и бодрость, но это ей не всегда удавалось. Ежедневная, без выходных работа изнуряла, и у нее не оставалось сил заниматься домом.

Она вспоминала прежнее ощущение любви — словно гигантская птица распахивала крылья и уносила ее в небеса.

Арман открыл ей не только мир новых любовных ощущений. Совместная жизнь обострила все ее чувства, расширила мировосприятие. Нина, как многие американки, не любила вино, предпочитая сладкий лимонад. Арман научил ее смаковать вино, пить его маленькими глоточками, ощущая вкус на языке и нёбе. Нина полюбила и оценила его. Арман научил ее разбираться и в еде, улавливать вкус тонких деликатесов и чувствовать отвращение к пережаренным или небрежно приготовленным блюдам.

Вино, еда, одежда… Прилежная ученица Армана, Нина стала изысканно и стильно одеваться, избегая кричащей, дурного вкуса одежды многих американок. А еще он ввел ее в неведомый многим мир запахов. «Обоняние — самое тонкое и индивидуальное из всех чувств», — говорил он ей. И теперь, просыпаясь на рассвете, она испытывала наслаждение, вдыхая ароматы раннего утра, упивалась запахом кожи Армана, похожим на очищенный миндаль.

Любовь угасла, и Нина больше не пыталась искушать Армана. Могучие крылья любви печально опустились. В память о любви, в расплату за нее Нина продолжала тянуть свою лямку. Она начала неудержимо полнеть и не боролась с этим бедствием стареющих женщин — ей стало безразлично собственное тело, больше не пробуждавшее желание у Армана.

Ви не могла понять, почему не чувствует себя счастливой. Как будто бы все было хорошо. Ее мечта осуществилась, — у нее была мать, и даже к лучшему, что не родная — Ви чувствовала себя ровней Нине, они обо всем говорили как подружки-ровесницы. И при этом Ви, наконец, ощущала нежную заботу и ласку старшего: Нина расчесывала ей волосы по утрам, заставляла принимать лекарства во время болезни, убирала постель, если она торопилась в школу.

Ви нахмурилась. Нет, дело не в Нине. Нина идеальна, она — лучшее, что досталось Ви в жизни. Ви нежно коснулась губами лепестков чайной розы, только что купленной в цветочном магазине, — у Нины был сегодня день рождения. Тогда в чем же дело? Что-то было не так. Причина тревоги не Марти. Марти ни при чем, она всегда была посторонней, чужой. Она перестала волновать Ви с тех пор, как появилась Нина. «Не подходит… — повторила про себя Ви и вдруг поняла, — семья! Марти всегда была вне семьи, а вот Ви и Нина связаны семейными узами. Но Арман и Нина… Что происходит между ними? Они уже не подходят друг другу, между ними исчезла душевная связь, сегодня день рожденья Нины, но Ви знала, что Арман не сделает ей подарка. Так разве это семья, если души существуют врозь?»

Тяжелое жаркое лето медленно подходило к исходу. Нина прибавила за полгода пятнадцать фунтов и с трудом переносила жару — одежда теснила располневшее тело, лицо блестело от пота.

В первую субботу сентября Нина взяла с собой к своим покупателям Ви — та давно просила ее об этом. Ви надела свое самое красивое платье — они купили его вместе с Ниной на распродаже — прямую рубашечку без рукавов с маленькими розами на светло-сером фоне, с широкой розовой лентой вместо пояса.

«Словно фарфоровая статуэтка…» — подумала Нина, глядя на Ви, выглядевшую совсем юной и хрупкой. Длинные тонкие руки, нежная шея, светлое лицо без косметики в рамке блестящих волос. Ви была в том возрасте, когда одежда очень меняет облик. В узком черном платье она выглядела бы молодой женщиной, а сейчас — молоденькой девушкой на пороге расцвета.

Постоянные покупательницы знали, что Нина еще молода, чтобы иметь дочь-подростка, и она представила Ви. — Это моя сводная сестра. Правда, мы похожи?

Ви польщенно улыбнулась, не замечая шутливого тона Нины. Ей хотелось, чтобы их приняли за сестер, хотя Ви была высокая и худенькая, а Нина — толстая коротышка, с более темными волосами и более грубой кожей и чертами лица, чем у Ви, лицо которой словно было вылеплено из алебастра.

В бледно-голубой гостиной грузная пожилая женщина приветливо улыбнулась и сказала Нине, показывая на Ви: — Предложите из своих товаров те, что сделают меня похожей на нее!

— Сейчас поищем! — отозвалась Нина, приставляя карандашик к носу с видом глубокого раздумья. Пожав плечами, она улыбнулась: — А вам действительно хочется снова стать шестнадцатилетней, миссис Макколи?

— Да пожалуй, нет. Но неплохо было бы сбросить несколько годочков и избавиться от морщин.

— Вот этого мы сможем добиться! — весело подхватила Нина. Она достала каталог и принялась расхваливать достоинства смягчающего крема, косметических примочек и нового сорта мыла, способствующего раскрыванию и очищению пор кожи. Слушая уверения Нины, что все эти средства возвратят лицу свежесть и мягкость, женщина одобрительно кивала головой. Внимательно наблюдавшая за ней Ви увидела, что на ее усталом лице появилась милая улыбка, и она как будто помолодела.

На пути к следующей клиентке Ви попросила Нину открыть секрет ее успешной торговли.

— Да никаких секретов! — хихикнула Нина.

— Но вы учились этому?

— Фокус несложный. Три правила. Первое — проникнуть в дом. Второе — польстить клиентке. Если она страшна как смертный грех, то хвали ее умение варить кофе, ее мебель, ее канарейку. Третье — воспользоваться ее некомпетентностью и внушить ей то, что ты хочешь.

— Как это?

— Ну, например, ты говоришь, что у нее нежная кожа, но ее совершенно необходимо подпитывать увлажняющим кремом. И небрежно сообщаешь, что фирма только что выпустила крем именно для такой кожи, как у нее.

— Ну и что?

— Обычно срабатывает, — улыбнулась Нина. — Почти все клиентки обнаруживают, что никогда не пользовались лучшим кремом, и заказывают его снова.

— Что-нибудь еще? — настойчиво расспрашивала Ви.

— Подожди, подумаю, — сказала Нина и вдруг прыснула.

— Ну что?

— Понимаешь, бэби, — Нина с трудом сдерживала смех, — мы на этой работе начинаем чувствовать себя врачами, которые обходят больных со своими чемоданчиками и волшебными средствами и возвращают им здоровье и бодрость духа. Они сами внушают нам это! — Нина снова залилась смехом.

— Как странно!

— Я не знаю, почему, но это так. В общем-то было забавно делать эти «врачебные обходы». Да, утомительное лето, но хорошее. Приятно будет вспоминать, — закончила Нина, словно подводя итог. Она уже не смеялась, на ее лице появилось задумчивое, даже печальное выражение.

В следующем доме их окутал властный запах кэрри[13], в котором Ви различила едкость кардамона и остроту кориандра. Их приветствовала темнокожая женщина из Вест-Индии в белом халате медсестры. Нина спросила, как себя чувствует ее больной.

— Не так уж плохо, — бодро ответила та. — Из комнаты не выходит, но кушает исправно. Давайте и мы съедим по кусочку бананового кекса — я испекла к чаю.

— Вы снова за свое, Наоми! — запротестовала Нина. — Сколько раз я говорила, что безобразно толстею.

Толстые люди веселее, возразила та, отправляясь на кухню. Пока Наоми была на кухне, Нина приготовила для нее набор косметики. — Она любит голубой и синий цвета, — объяснила она Ви, раскладывая на столике аквамариновые тени для век, синюю краску для ресниц и карандаш для бровей под названием «Синее небо».

— Какая прелесть! — воскликнула Наоми, вышедшая с подносом. Она поставила на стол кекс и чайник, схватила косметику и, накинув пеньюар, стала краситься перед зеркалом. — Ну, как? — повернулась она к Нине.

— Чудесно!

— Я беру все это, — сказала Наоми, — а теперь выпьем по чашечке чая.

За чаем Ви наблюдала, как, восхищаясь кексом, Нина сумела убедить креолку купить румяна, губную помаду и тени «Мерцание ночи» к вечернему платью.

Глядя на покупательницу, Ви пыталась вообразить, на какой вечер Наоми наденет голубое вечернее платье и наложит косметику, для каких мужчин.

Когда они вышли из дома с пакетиками с банановым кексом, которые Наоми заставила их взять с собой, Нина посмотрела на Ви и сказала. — Я попытаюсь объяснить. Каждая женщина, к которой мы приходим, живет мечтой. У нее тяжелая жизнь, муж, который ведет себя с ней как скотина или не обращает на нее внимания. Она не может справиться со своими детьми. Каждый день одно и то же, и у нее начинает ныть сердце. Она спрашивает себя. «Что же это со мной?»

И тут прихожу я со своим набором фокусов и что-то ей предлагаю. Я оказываю ей внимание, любуюсь, уверяю: «Попробуйте вот это, и вы станете совсем другой женщиной!» В глубине души я не верю, что сумею ее убедить, но она сама хочет мне поверить, потому что ей нужно на что-то надеяться. Наоми живет с паралитиком, а муж миссис Макколи алкоголик.

— Никто не может жить без надежды, — закончила Нина задумчиво.

Они снова входили в обшарпанные двери, сидели в мрачных гостиных или пахнущих прогорклой пищей кухнях. Иногда женщина говорила, что у нее еще не кончился запас косметики, но обычно они покупали.

— Сегодня самый удачный день! Ты — моя «волшебная палочка»! — сказала Нина Ви после двенадцатой продажи. Обслужив еще двух клиенток, она решительно заявила:

— Пора заканчивать! Надо отмстить этот день!

Взяв Ви под руку, она повела ее в кафе «Ленни», где в неоновой вывеске не горела буква «е». Ви ни разу в жизни не была в кафе или ресторане.

— Знаешь, Нина, — сказала Ви, — ты делаешь то же, что папа. Когда он делал духи в Париже и продавал их, он говорил, что женщины приходят к нему покупать мечты.

— Не совсем…

— Ну да, это были другие женщины, знаменитые актрисы, герцогини и тому подобное, но все они хотели купить волшебное средство. Не что-то реальное, подобно куску сыра или ботинкам. В аромате духов они обретали магию, делавшую их другими. То же чувствуют и твои клиентки.

— Ты — дочь своего отца, — сказала Нина, сжимая ее ладонь. — Ты добьешься своего.

— Когда-нибудь я буду дарить волшебство людям.

— Конечно.

— Я добьюсь, Нина! Люди будут себя чувствовать счастливыми и богатыми, словно нашли золотой клад.

— Конечно добьешься! Ты поймаешь солнечный зайчик, — ласково подтвердила Нина, подтолкнула Ви к дверям кафе и вошла вслед за ней.

Ви волновалась, потому что никогда еще не пила крепких напитков и не знала, как они могут подействовать.

— Две «Розовых леди»! — распорядилась Нина, и официант отошел от их столика со скучающим видом, как будто и не расслышал ее слов. Но он сразу вернулся с двумя коктейлями, и Ви осторожно сделала первый глоток. — Колоссально! — сказала она с широкой улыбкой. Вкус был нежный и сладкий, как у крем-соды с мороженым, только лучше.

Нина смотрела на нее, наклонив голову к плечу и словно медлила начать разговор.

— Ну, ты, кажется, хочешь принять у меня эстафету! — спросила она.

— Да, я хотела бы заняться этим делом Оно мне нравится. — Ви посмотрела на серьезное лицо Нины и спросила: — А как же ты?

— Я хочу покончить с этим.

— С «виндзорскими леди»? — спросила Ви, предчувствуя худшее.

— Не только. Не знаю, как сказать. Я люблю тебя, очень люблю. Ты это знаешь, Ви. Но моя жизнь, — она остановилась, у нее перехватило горло, — моя жизнь лишилась смысла. Арман и я любили друг друга, но теперь он меня не замечает. Хотя я стала вдвое толще, — горько пошутила она.

— Ты хочешь бросить нас, — спокойным голосом сказала Ви. Она начала дрожать.

— Ви, через месяц тебе исполнится семнадцать. Ты закончишь школу и сможешь приехать ко мне.

— Никогда!

— Бэби… Постарайся понять меня Я не хочу уезжать от вас, но без личной жизни я через год превращусь в толстую старуху. Будущее закроется для меня… Мне будет сорок, и что тогда? Уже не смогу завести семью, детей…

— Детей?.. — повторила Ви, словно не веря.

— Я даже не знаю, хочу ли я иметь ребенка. Но чувствую, что не имею права упустить шанс, пока еще не состарилась…

— Понимаю! — сказала Ви ледяным тоном и вдруг, вскочив из-за стола, выбежала на улицу. Нина побежала вслед за ней и в вечернем сумраке, прижавшись к ней, прошептала. — Я умру, если не уеду… — Но Ви как будто не слышала.

Нина позвала официанта, расплатилась и потащилась домой, не оглядываясь на Ви, чувствуя себя старой и бесконечно усталой.

Дойдя до дома и вынимая из сумочки ключ, она увидела, что Ви стоит рядом.

— Бэби? — спросила она неуверенно. Ви обвила ее шею руками, отчаянно плача, как в тот день, когда погиб котенок Джуэл и Нина стала жить вместе с ними. — Я люблю тебя, — рыдала она, — я не хочу… не могу понять.

Со сжавшимся сердцем Нина порывисто прижала к себе девочку. Закусив губы, чтобы сдержать рыдания, и зажмурившись. Открыв глаза, она увидела на втором этаже слепое неосвещенное окно спальни, которую делила с Арманом, и поняла, что должна уехать.

— Где бы я ни жила, Ви, там твой дом.

Ви начала приходить в себя.

— Спасибо, — выдохнула она, — спасибо тебе за все. — Она отвела руки Нины и отступила. — Теперь я понимаю: женщина не может жить без мечты.

— Не может… — мягко подтвердила Нина. Они ступили на порог дома, держась за руки. Ви остановилась и сказала: — Мне никогда не было так плохо с тех пор, как умер Джуэл. Но не беспокойся, Нина. Я выдержу. Я знаю, что ты должна уехать, хотя я не могу почувствовать это.

«Она выдержит, — думала Нина, открывая дверь. — Ви сильнее любого из нас».

ЧАСТЬ IV

Ви взбирается наверх

1

1961–1962


— Ты просишь невозможного! — вскричал Арман.

— Я хочу, чтобы ты снова делал духи, — сказала Ви твердым, решительным тоном взрослой женщины.

Они стояли друг против друга в крошечной кухне, между ними закипал кофейник. Глядя друг на друга как враги, отец и дочь, наделенные от рождения удивительными талантами, сцепились в схватке: Ви хотела реализовать свой талант с помощью отца, считавшего, что его собственный талант умер и похоронен, и поэтому он не может откликнуться на, призыв дочери.

— Да, я слышу тебя, но ты ничего не понимаешь. Ты просишь о невозможном.

— Ты ведь делал их раньше, — настаивала она.

— Да, когда-то я был значительным лицом. Когда-то я женился на твоей матери. Когда-то существовала довоенная Франция. Теперь все умерло и похоронено, и я не собираюсь раскапывать могилы.

— Это наша единственная надежда, — напомнила она ему мягко. Они уже три месяца не платили за квартиру и надо было немедленно что-то предпринимать. Положение стало безвыходным. Прежде их поддерживали деньги, которые зарабатывала Нина. Но Ви зарабатывала у «виндзорских леди» сущие пустяки. Женщины ничего у нее не покупали: обычно, ущипнув ее за щечку, говорили, что такая свеженькая мордашка не вдохновляет на покупку парфюмерии. Она не умела завоевать их доверие и в лучшем случае зарабатывала десять — двенадцать долларов в неделю, а иногда только пять или шесть, хотя готова была ходить по адресам с утра до вечера. Арман не получил прибавки к жалованью, которую ему обещали у Аламода. Он еще не выплатил долг Джуди Гросвенор. Через несколько месяцев Ви должна была закончить школу, и тогда она смогла бы работать полную неделю. Получить аттестат было необходимо, обладая им, она могла получить лучшую работу. А пока что денег катастрофически не хватало.

— Папа, разве ты не понимаешь? Нам нечем платить за квартиру. Нас же выставят на улицу.

— Я жил и в лесу, — упрямо возразил Арман.

— Да, и я и Марти были с тобой. Но чего же ты хочешь сейчас? Мы с Марти будем ночевать на скамейке в парке, а по утрам ходить в школу?

Он никогда не видел дочь такой разгневанной.

— Ви, я знаю, что ты тревожишься о нас. Но пойми, я больше никогда не смогу делать духи. Я знаю это. Мое обоняние отказало, и не надо пытаться. Я — законченный неудачник.

— Ну что же. Если это так, то что нам делать?

— То же, что раньше…

— И где мы будем жить?

— Не знаю, посмотрим…

Ви выключила газ и налила кофе в две чашки. Глаза ее сердито блестели. Она подвинула чашку Арману с такой силой, что темная жидкость расплескалась; тогда она схватила эту чашку и поставила ее себе, толкнув к Арману свою, из которой тоже выплеснулось немного кофе.

— Посмотрим? Куда посмотрим? — Посмотри в окно — уже снег лежит. Догадываюсь, что ты надеешься на чудо, но чудес не бывает. Они случаются, да только с теми, кто из кожи вон лезет, чтобы чего-то добиться. Но тебе на все наплевать. — Она отвернулась от него, плечи ее вздрогнули. — Тебе ни до чего, ни до кого нет дела — даже до меня!

Потрясенный Арман поставил чашку, встал и обнял Ви.

— Ви, пожалуйста…

Она резко повернулась: — О чем ты меня просишь? Пожалуйста? Пойми, пожалуйста, что реально, а что нет. Реален снег и возможность оказаться на улице, если ты ничего не предпримешь! Или… — ее голос немного смягчился, — если ты не поможешь мне кое-что сделать… ты должен мне помочь!

Взгляд ее газельих глаз, которые в детстве глядели с такой напряженной серьезностью, сейчас был яростен и неистов. Арман понял, что она нуждается в нем — его дитя, золотоволосая кроха. Незаметно для него она повзрослела и взяла на себя заботы о нем и сестре, а он беспечно допустил это. А теперь ей нужна его помощь, и она требует ее решительным тоном и неистовым взглядом, но выглядит при этом такой хрупкой, юной и беззащитной, словно весенний бутон, раскрывшийся под снегом… Он снова видел в ней свою малышку, свое дитя, ради которого он отринул когда-то мысли о смерти, дочь, судьба которой зависела от него.

Он обнял ее, прижал к себе и долго смотрел ей в глаза, пока их взгляд не смягчился. Ви обвила руками его шею. — Папа, мой большой папа, — теперь ее голос звучал нежно и жалобно, — попытайся еще раз…

Арман улыбнулся, вспомнив, что ласковое и лукавое прозвище «большой папа» Ви изобрела, когда ей было восемь лет, а он все еще продолжал звать ее «малышкой». Она же считала себя большой.

— Малышка, — сказал он, гладя ее шелковые волосы, — я для тебя сделаю все на свете, даже попытаюсь снова делать духи. Но ведь мне понадобится дорогое сырье, много ингредиентов.

Она улыбнулась счастливой детской улыбкой. — Вспомни, папа, как ты мне рассказывал о золотом эликсире, который превращал лягушку в принцессу. Ты обещал сделать его для меня…

— Я обещал тебе? Ви, мой ангел, я сделаю его, если смогу!

— Если у тебя будут ингредиенты, да?

— Да, — подтвердил он умиротворенно.

Дверь распахнулась, и Ви отскочила от отца, как будто они были беззаконные любовники. Марти увидела их в разных углах кухни, каждый молча уставился в пол, словно разглядывая обнаруженных там термитов.

— Где же радостные приветствия? — съязвила Марти.

— Марти, ты явилась обедать.

— Да-а! Паршивый дом, но должна же я где-то набить пузо…

— Приготовила бы обед сама для разнообразия!

— Предпочитаю его съесть!

— На какие деньги я тебе приготовлю обед?

— Не объясняйся с ней, — вмешался Арман. — Что толку? Твоя сестра дикарка.

Марти повернулась к отцу; глаза ее загорелись яростью.

— А ты старая дохлятина! Лентяй, ничтожество! Неудачник! Не можешь добиться успеха, не можешь зарабатывать, не можешь словчить и достать денег. Ты не отец, а чучело!

Арман размахнулся и залепил ей пощечину. — Уймись, шлюха малолетняя! Ты такая же бешеная тварь, как твоя мать! Сумасшедшая! Мне надо было оставить тебя при ней…

— Стоп! — вскричала Ви. — Прекратите оба.

Но Арман не знал удержу.

— Да, — он подступил к Мартине, — лучше бы ты не родилась… Я спас тебя, взяв с собой. Твоя сумасшедшая мать пыталась убить Ви, грозила убить и тебя! — Он опомнился и замолчал, растерянно глядя на дочерей. Они уставились на него с ужасом и любопытством, ожидая продолжения, но он закусил губу, тряхнул головой и вышел из кухни.

— Ты довольна? — вскричала Мартина. — Видишь теперь, как он ненавидит меня! — Голос ее прервался, лицо было залито слезами.

Ви протянула руки к Мартине, чтобы утешить, но та выставила ей навстречу кулак и с силой ударила сестру в грудь. Ви пошатнулась, Марти выскочила из кухни, из-за двери раздался ее крик: — Тебя я тоже ненавижу! Ненавижу!

Ви схватилась за грудь и замерла, потрясенная отчаянием Мартины. Она поняла, что сестра считает ее воровкой, укравшей отцовскую любовь, но что она могла сделать?

Ви перевела дыхание и опустилась на стул. Надо было обдумать, как достать ингредиенты для духов Армана.

Домашнюю работу Ви делала по утрам, а после школы могла отправиться на поиски ключей от входа в пещеру сокровищ Али Бабы — составляющих для будущих духов Армана. Школьные задания она всегда делала наспех, и отметки у нее были средние, но аттестат она должна была получить и большего не желала. Так что Ви могла использовать несколько часов в день для своих розысков и начала с того, что со списком масел, фиксаторов и химических составов обошла все парфюмерные магазины и парикмахерские салоны в окрестностях. Владельцы магазинов и парикмахерских давали ей адреса своих поставщиков, и она записывала их в блокнот. Многие из них знали Ви с детства, другие были тронуты серьезностью хрупкой девочки со светлым личиком в рамке белокурых волос, и все старались ей помочь. Некоторые ошибочно дали Ви адреса небольших парфюмерных магазинов и парикмахерских салонов, — там ассортимент был ограниченный.

Офис первой крупной компании поставщиков парфюмерного сырья «Д энд Г», куда она, наконец, попала, поразил Ви строгой холодной роскошью. Пройдя через холл, облицованный голубовато-серым, словно лед, мрамором, Ви вошла в приемную и храбро подошла к конторке секретарши, дамы с выкрашенной в голубоватый, в тон комнате, цвет сединой, которая посмотрела на девушку с некоторым удивлением.

— Что вам угодно, мисс? — Ви перечислила. — В каких количествах?

Узнав, что нужны небольшие дозы каждого состава, женщина покачала головой.

— Нет, дорогая, боюсь, что вы обратились не по адресу. Мы продаем только фунтами и килограммами. Оптовая продажа.

— Спасибо, — прошептала Ви и выбежала из офиса.

Опыт «виндзорских леди» дал Ви некоторую закалку — она привыкла с улыбкой выслушивать отказы. И теперь ее только сначала подавляло холодное великолепие офисов, с отделанными мрамором холлами, гигантскими приемными, холеными секретаршами. Потом все это скорее раздражало, чем подавляло Ви. В офисе компании «Отто» в Квинсе Ви встретилась с администратором, разговаривавшим с нею приторно любезным тоном и с раздевающим взглядом; мужчины с притворным отеческим добродушием, посмеиваясь, беседовали с ней и в других офисах. Ви, скрывая гнев, держалась холодно, как английская леди, и нередко собеседник менял тон. Но ответ всюду был один: «Только оптовая продажа». Если же где-нибудь соглашались продать небольшие количества, то цены были недосягаемыми для Ви. Все-таки она нередко встречала участие, и ей давали адреса других фирм, где стоит попытаться.

Две недели тщетных поисков почти полностью деморализовали девушку. Отдав Френсис Мэрфи все свои доходы от «виндзорских леди», она заручилась разрешением оставить за собой квартиру до апреля, обещая в дальнейшем платить регулярно и ликвидировать задолженность.

«Никогда нам не расплатиться», — мрачно думала Ви, направляясь в понедельник по очередному адресу через деловой центр города в сутолоке прохожих.

На Тридцать Седьмой улице, расположенной между Пятой и Шестой Авеню, Ви нашла дощечку фирмы «По сути дела» и открыла васильково-синюю дверь. В маленькой комнате со стенами, обитыми полосатой льняной тканью, у нее замерло сердце: она будто попала в волшебную страну ароматов. На полках вдоль стен тесно стояли флаконы с синими, фиолетовыми, оранжевыми, желтыми, зелеными, коричнево-золотистыми жидкостями, радующими глаз радугой чистого цвета и волнующими обоняние многообразным хором ароматов, сильных и томительных. Вспомнив стерильный воздух мраморных холлов и полированных приемных крупных парфюмерных фирм, Ви почувствовала, что сегодня она, наконец, нашла то, что искала. Душу ее наполнил восторг, который она испытывала в детстве в кондитерской лавке мистера Бэйкера рядом со своим домом, где конфеты из жженного сахара, палочки лакрицы, финики и инжир, специи и шоколадные куколки наполняли воздух веселыми ароматами, в которых почти невозможно было различить составные части. В этой волшебной лавке, доставившей Ви много часов радости в те годы, она купила как-то в подарок Нине большую красную коробку в форме сердца с шоколадными конфетами.

— Чем я могу вам помочь, юная леди? — раздался за ее спиной мягкий голос.

Она обернулась и встретила взгляд таких темных глаз, что зрачок почти сливался с радужкой.

— Я хотела бы купить эссенции.

Высокий худой человек приветливо улыбнулся. У него была снежно-белая шевелюра и кожа цвета свежего среза сосны.

— Чандра Гханникар, к вашим услугам, — сказал он, слегка поклонившись. В его голосе было мягкое вибрирование, словно плавное колыхание волн в спокойном море. Его чарующий и значительный облик напомнил Ви виденные ею изображения Махатмы Ганди.

— Мое имя Ви Нувель. — Она достала из кармана лист и протянула незнакомцу. — Вот список материалов, которые нужны моему отцу.

Он внимательно прочитал список, затем кивнул. — Я думаю, что смогу исполнить ваш заказ, мисс Нувель.

Она улыбнулась, но тотчас спохватилась. — А сколько это будет стоить? — спросила она, вспомнив, что средства ее весьма ограничены, а цена может оказаться непомерной, и ее снова постигнет разочарование.

— Сейчас я сделаю расчеты, — серьезно ответил он, держа ее листок в руке, и Ви подумала, что никогда не видела таких поразительно тонких и длинных пальцев, сужающихся к ногтю. Пальцев, с которых должна была бы стекать музыка.

— Сейчас время чая, — сказал он, улыбаясь. — Не согласитесь ли вы выпить со мной чашечку? За чаем мы и обсудим наши проблемы лучше, чем стоя здесь, в выставочном салоне.

Она кивнула в знак согласия и последовала за ним в небольшую, изысканно убранную комнату, где был накрыт к чаю маленький круглый столик, покрытый скатертью камчатного полотна, светились хрупкие чашки китайского фарфора с узором из бирюзовых цветов на фоне цвета слоновой кости, мерцало серебро.

— У меня всегда накрыто к чаю на двоих, — с улыбкой сказал мистер Чандра, — быть в этот час одному неприятно. Так что даже в компании пустого прибора я чувствую себя бодрее, — все же это лучше, чем ничего. Тем более я восхищен, что вы приняли мое приглашение. — За маленьким столиком в небольшой столовой он казался еще выше ростом.

— Как здесь мило! — Ви развернула белоснежную салфетку, и мистер Чандра протянул ей под-носик с усыпанными кунжутом печеньицами. Она улыбнулась, почувствовав себя Алисой в Стране Чудес на чаепитии у Шляпника и Плотника.

— Это «Граф Грэй», — сказал Чандра, наливая чай. — В моей стране любят этот сорт чая, мы унаследовали английские вкусы.

— Вы давно покинули Индию? — вежливо спросила Ви, беря в руки тонкую, как яичная скорлупа, чашечку, которая, казалось, могла треснуть от малейшего прикосновения.

— Мне пришлось уехать в 1956, когда Керала, моя родина, стала независимым штатом. Это печальная история, и я не хочу, чтобы ваши ясные глазки затуманились от грусти.

Слушая живую мелодичную речь, девушка любовалась его словно танцующими руками, которые плавно двигались в воздухе, поднимая чайник и подвигая чашки. Его лицо под белыми волосами, удлиненное и заостренное к подбородку, словно миндалина, поражало тонкостью черт.

— А я думала, что все индийцы — темнокожие, — вырвалось у Ви. Она запнулась и опустила голову, чтобы скрыть замешательство.

— Да, так и есть — большинство. Но у миллионов индийцев тысячи разных оттенков кожи, есть и горсточка светлокожих, как я. Вы читали Киплинга? Ну и хорошо, что не читали. Англичане, которые несли свое «бремя белых» в Индии, внушали нам, что править должны те, у кого кожа светлее. Хотя мы не очень-то нуждались в уроках расизма — задолго до прихода англичан в Индии веками практиковалась дискриминация. Мой отец был махараджа, и я унаследовал от него благородную бледность кожи. Но я незаконный сын и не наследник его владений, поэтому я правлю только в этом крошечном царстве, которое могли обозреть ваши прекрасные глаза, — закончил он с чудесной улыбкой. Он все больше нравился Ви, поэтому она сидела молча, опасаясь выдать свое смущение. Этот человек с мягким голосом и матовыми шоколадными глазами был обаятельнее всех, с кем ей доводилось встречаться.

— Ну, возьмите еще печенье, — ласково сказал он, протягивая серебряный подносик, — и расскажите мне о себе. Вы занимаетесь парфюмерией?

Ви отвечала односложно, но потом, успокоенная приветливостью и добротой Чандры, почти все рассказала ему. Она сказала, что отец ее был известным французским парфюмером, но его изгнали нацисты. — Чандра сочувственно кивнул. — У нее нет матери, и она живет с отцом и младшей сестрой.

Девушка сказала о своей работе «виндзорской леди», о Нине, о том, что после ее отъезда им стало трудно с деньгами и они задолжали за квартиру. Она не рассказала только о книге формул в черном кожаном переплете, листок из которой принесла ему для заказа материалов.

— А почему с заказом пришли вы, а не ваш отец? — мягко спросил Чандра.

Прежде чем ответить, Ви взглянула ему в лицо. Он был иностранцем, чужим, но она почему-то рассказала ему так много о своей жизни. Он выглядел достойным, добрым, даже мудрым, — она чувствовала, что может ему довериться.

— Он… сломался, — прошептала она. — Не верит в себя. Не хочет даже попытаться снова.

— И вы, юная женщина, хотите вдохнуть в него мужество?

— Да, — сказала она убежденно.

Чандра стоял, глядя в потолок. — Знаете, я отлично считаю в уме. Пока мы болтали, я рассчитал ваш заказ.

— Сколько? — спросила она испуганно.

— Не волнуйтесь. Через десять дней вы получите все заказанное. Я предоставлю вам кредит.

— Я не могу принять в подарок!

— Ну что вы, дорогая… — успокоил он ее. — Я не хочу, чтобы вы чувствовали себя обязанной. Я предлагаю вам выплату долга в рассрочку и по частям, в удобные вам сроки. У вас замечательные планы, и я считаю вас вполне платежеспособной. А теперь пойдемте в кладовую ароматов.

Ви с восторгом согласилась. Когда они проходили через маленький выставочный салон, Ви, затаив дыхание, подумала, что в переливающихся яркими цветами флаконах на полках сияет радуга и удивительный добрый волшебник ведет принцессу Ви к ее золотой вершине.

В хранилище ароматов Чандра начал рассказывать Ви о парфюмерии.

— Древнее, почтенное искусство, связанное с искусством любви, эротикой. Ваш отец, наверное, говорил вам, что слово «парфюмерия» происходит от латинского «perfume» — «через дым». Мы, люди Востока, наслаждались ароматами, разлитыми в воздухе, задолго до того, как изобрели и стали применять духи… Наши боги любили ароматы. Вот, понюхайте, — он протянул Ви флакон золотисто-желтого цвета, — это жасминовое масло. — Он открыл пробочку, и Ви вдохнула сладкий пряный запах. — О, вы закрываете глаза, когда нюхаете! — Чандра одобрительно улыбнулся. — Правда, в этом запахе что-то романтическое? Наш бог любви Кама обвивал этими цветами свои стрелы. Когда он выпускал стрелу из лука, аромат поражал чувства прежде, чем стрела вонзалась в сердце. Наш древний бог был мудр, — он знал, где находятся истоки любви. — Чандра завинтил крышечку флакона и поставил его на место. — А вот масло ветивера, — сказал он, открывая и поднося к лицу Ви флакон с красновато-коричневой жидкостью.

— Пахнет свежескошенной травой, — удивилась Ви, глубоко вдыхая аромат.

— Совершенно верно. У вас превосходное обоняние. Это масло из душистой травы, растущей в Южной Индии. Прежде, ею перекладывали белье, укладывая мешочки с травой под простыни, а еще вплетали пучки травы в циновки… — Он поставил ветивер на место. — Попробуйте-ка определить вот это, — он снял с полки бутылочку, наполненную веществом серовато-коричневого цвета.

Ви понюхала и отступила, наморщив носик. — Какой ужасный запах! Что это такое?

— Да, вы гениально чувствуете запахи. Это не масло, а порошок применяемый в виде суспензии и служащий фиксатором. Его используют в самых малых дозах — не больше одного мазка. Мускус — синоним индийского слова, обозначающего мужские яички, — с древности употреблялся, как вещество, возбуждающее половое чувство. Он содержится в мешочке под кожей живота самца мускусного оленя. В Коране описан рай, сотворенный из мускуса, и тела райских дев — гурий — тоже из мускуса.

— Не хотела бы я попасть в этот рай, — отозвалась Ви, все еще чувствуя, как ее ноздри обожгло резким запахом. Чандра засмеялся и продолжал доставать с полок и открывать бутылочки. Один за другим девушка вдыхала запахи, и эмоции накатывали на нее волна за волной. Но вдруг она поняла, что ничего не чувствует. — Что со мной? — тревожно спросила она Чандру, держа очередной флакончик, содержимое которого не издавало никакого аромата.

— Ничего страшного, дорогая! — засмеялся он. — Ваше обоняние великолепно. Оно выдержало огромное количество запахов, — и отказало вам. Ваш талант исключителен, но не необъятен. Знайте же, что вы превзошли всех, с кем я проделывал этот опыт.

— А мое обоняние восстановится?

Чандра успокоительно погладил ее руку. — Через несколько минут. — Прикосновение тонких пальцев словно оказало магическое действие — когда они вошли в маленький выставочный салон, Ви снова чувствовала запахи.

— Ну, что ж, — Чандра слегка поклонился Ви, — для начала хватит. Пожелаете — будет продолжение. Я буду польщен, если вы снова захотите слушать мои рассказы.

— Пожалуйста! Не надо откладывать. Я хочу узнать все!

— О, это невозможно. Никто не знает всего. На сегодня хватит, — повторил он.

Ви посмотрела на Чандру обиженно и восхищенно. Девушка не поверила ему — конечно, он знает все, этот мудрый старый человек, такой красивый и обаятельный. — Благодарю вас, — порывисто сказала она. — Благодарю за все, за все. — Она не могла объяснить за что, но чувствовала, что он открыл ей новый мир, в который она войдет и будет обитать в нем всю жизнь.

Решив ничего не говорить Арману, пока не получит материалы, в среду, ровно через десять дней после первого визита, Ви снова позвонила в васильково-синюю дверь. Чандра дружески приветствовал ее и сообщил, что заказ готов, и предложил для начала чашечку чая.

Ви с радостью согласилась. Ни с кем не поделившись своим секретом, она все эти дни наслаждалась воспоминаниями о чае, о сверкающих флаконах и волне ароматов и, главное, о самом Чандре. Снова оказавшись в его доме, она чувствовала себя как ребенок в сбывшемся сне.

На этот раз вместо посыпанного кунжутом печенья были горячие сдобные лепешки, которые надо было намазывать маслом и малиновым джемом, к ним — тот же чуть горьковатый изысканный чай «Граф Грей». Ви уплетала лепешки одну за другой, а хозяин дома смотрел на нее с явным удовольствием.

— Мне очень приятно, дорогая, что вам нравится мое скромное угощение, — заметил он с улыбкой.

— Ничего вкуснее в жизни не ела! воскликнула она восторженно, словно маленькая девочка. — Я, наверное, слишком быстро ем? — смущенно добавила она. Ви никогда в жизни так не наслаждалась едой. Маленькая комната сияла, словно кукольный домик, мелодичный голос Чандры мягко звучал в ее ушах, и она чувствовала, что достигла уютной надежной гавани, к которой стремилась всю жизнь.

После чая Чандра раскрыл шкатулку, приготовленную для Армана. — Отец расскажет вам об этих ароматах, — сказал он. — Он назовет ноты и сложит для вас чудесную мелодию.

— Расскажите вы, прошу! — взмолилась Ви.

— Пожалуйста, если вы настаиваете, но предупреждаю, что в парфюмерии я — музыковед, а не композитор. Основное положение: любые духи имеют в своем аромате основу, базис и ведущую ноту. Я избегаю технического жаргона и, естественно, упрощаю. «Ведущая нота» — это главное впечатление от аромата. Человек обычно производит впечатление взглядом, выражением лица. Впервые встретив человека, вы кратко характеризуете его: умный, добрый, хитрый, веселый, застенчивый и тому подобное. Какая-то черта бросается вам в глаза, и вы называете ее, предполагая, что она — ведущая нота в его характере. Так же и с запахами, только здесь главную ноту улавливает ваше обоняние. Конечно, для определения ноты запаха используются выражения иного рода, чем при определении характера человека. Каждый парфюмер создает для себя таблицу или гамму ведущих нот, обозначая приблизительно семь сфер. Ну, например, зелень, растительный мир, альдегиды, табак, кожа, папоротник. Словно семь нот в гамме, каждая из семи сфер также имеет более дробное деление.

— Я не улавливаю смысла, — расстроенно сказала Ви. Вчера она понимала, впитывала все, что говорил Чандра, сегодня же его речь казалась ей трудной и непонятной.

— Пусть вас это не беспокоит. Смысл в том, что парфюмеры заимствовали некоторые понятия у музыки. Чтобы дать представление о том, как составляются ароматы духов, они говорят о гармонии и аккорде, даже дерзают толковать духи как симфонию запахов. Но вам ни к чему вся эта белиберда, дорогая, обладая бесценным даром, вы можете довериться своим инстинктам. Если вы решите стать парфюмером, то изучите все это так же легко, как алфавит.

— Вы так думаете? — спросила она с сомнением. Но в ту минуту, когда Чандра сказал, что она может быть парфюмером, Ви с уверенностью почувствовала, что она им станет. — Вы уверены? — настаивала она. — Вы думаете, что я все узнаю о запахах?

— Даю слово, — кивнул он.

Девушка просияла, почувствовав прилив счастья. Она загорелась надеждой: — И вы думаете, что мой отец знает все, о чем вы мне рассказываете?

— Уверен в этом. Отдайте ему это. — Чандра протянул ей ящичек. — Но, прежде чем вы уйдете, вы должны мне что-то пообещать.

— Что именно? — Ви смотрела выжидательно.

— Каждые две недели вы будете приходить сюда на чай.

— О! — Ви готова была обнять его, но не могла — она уже взяла в руки тяжелый ящичек. Она покраснела от радости и подумала, что Чандра — самый замечательный человек в мире.

— Он тебя соблазнил? — вскричал Арман. — Этим ты с ним расплатилась?

У Ви от гнева побелели губы; она смотрела на отца с ненавистью.

Арман и сам знал, что ведет себя отвратительно, но не мог с собой справиться. Вид бутылочек с экстрактами привел его в ужас. Он обманул Ви, чтобы умиротворить ее, когда обещал ей начать делать духи, — он был уверен, что это никогда не произойдет. Он думал, что она не достанет материалов и ему не придется повторять бесплодную попытку. Но ящичек с душистыми маслами и фиксаторами стоял перед ним, и он неистово набросился на Ви, обвиняя Чандру, чтобы под этим предлогом вернуть ему материалы. Ему хотелось, чтобы они исчезли, как будто их никогда не было — и с ними исчезло бы новое мучительное напоминание об утерянном даре, о погибшем гении парфюмера.

— Если ты скажешь еще хоть слово о нем, ты меня никогда больше не увидишь, — твердо сказала Ви.

Арман прочел в ее глазах решимость и опомнился. Дочь добилась невозможного и сделала это для него. А теперь она стоит, застывшая, в другом конце комнаты, а он бранит ее.

Арман открыл ящик и начал его распаковывать, читая наклейки: — Сандаловое дерево… Пачули… Лимонник… Цивитин… Роза Отто…

Не глядя на дочь, Арман произнес дрогнувшим голосом: — Прости меня, Ви. Ты ангел. Я обидел тебя.

— Не только меня, — сказала девушка сухо. Хотя Ви поняла, что гнев отца не направлен против нее, она не в силах была сразу простить его.

Он осквернил счастливейшие часы ее жизни, оскорбил человека, которого она боготворила. Здесь были материалы, которые она не могла вернуть Чандре, — тогда она потеряла бы его уважение. К тому же эти материалы стоят несколько сот долларов. Когда Арман распаковал их, Ви подошла к нему и сказала: — А теперь давай книгу. — И он принес книгу формул в черном кожаном переплете.

Они сели рядом за кухонный стол и стали листать пожелтевшие, местами изорванные страницы с выцветшими записями. — А здесь, — сказал Арман, указывая на белый пропуск, — я нарочно не записал часть формулы, чтобы никто не мог ее украсть.

— И ты забыл ее?! Но ты постараешься вспомнить? — Она увидела опустошенный, испуганный взгляд.

— В голове словно туман, Ви…

— Пожалуйста, постарайся вспомнить!

Ответом было подавленное молчание.

Следующие недели Арман провел в работе, переходя от отчаяния к надежде. Он работал только в те часы, когда дома не было Мартины. Ви знала, что отец выкинул Мартину из своей жизни и запер за ней дверь. Ви он впустил в свою душу, но иногда дочь думала, как много скрыто от нее в душе отца — словно запертые комнаты Синей Бороды. Он поставил крест на своем прошлом, и это делало его загадочным и недоступным. Ви теперь начала понимать, что Нина рядом с ним испытывала одиночество и подавленность.

Марти после памятной ожесточенной стычки жила, как и прежде, в стороне. С отцом она практически не говорила, с Ви была холодна и враждебна.

Во второй половине дня Марти всегда уходила, и Ви работала вместе с Арманом. Он сделал ее своим подмастерьем и ученицей, сообщая ей важнейшие сведения о парфюмерии, которые она уже слышала от Чандры.

— Надо классифицировать запахи, — говорил он, отмеряя пипеткой несколько капель сандалового масла, — чтобы описать их. Вариантов очень много. Сейчас мы говорим о классификации по основным, определяющим свойствам. А были среди них и очень разветвленные. Так, датский химик Заардемакер создал свою систему на основе двадцати пяти категорий. Припоминаю некоторые из них: фруктовый, восковой, камфарный запахи… что еще? Запах фекалий, рыбный… Нет, больше не могу вспомнить.

— Да и не надо, — сказала Ви.

Он улыбнулся. — Ты права, малышка. Каждый из нас, парфюмеров, создаст свою систему, каким-то эмоционально значащим для себя словом закрепляя запах в памяти. Твоя мать для меня воплощала запах лаванды и свежей травы, — эти запахи я называю «Анна». Образ Коко Шанель закреплен в моей памяти ее духами «Шанель № 5», а запах своего отца я не могу выразить в двух словах. Неприятный запах. Запах табака и немытого тела. — Этот запах памятен с детства… — Он растерянно замолк.

— А твой запах — запах книги в кожаном переплете, — бодро сказала Ви.

— Из которой сыплются страницы…

— Нет. Она крепко склеена. И я чувствую запах хорошего клея.

Он взял мензурку и посмотрел на свет. — Ты придаешь мне силы, малышка. Может быть, я вспомню формулу.

Были у них и стычки. Арман нервничал, истратив слишком много масла «Розового Отто», — которого уже почти не оставалось.

— Замени его чем-нибудь, — сказала Ви. Отец взорвался: — Зачем я тебя учу, ты, видно, и не слушаешь! Ничего не способна запомнить!

— Я стараюсь, — кротко ответила она.

— Уходи, не раздражай меня своей тупостью!

Обидевшись, она вышла из комнаты. Отец не появился на кухне и к обеду, и она принесла ему бутерброд, но он даже головы не повернул.

Ночью Ви разбудил громкий шепот. Она очнулась от сна и увидела над собой смутные очертания фигуры отца.

— Идем же, скорее, — шептал он ей на ухо. Она пошла следом за ним, и в своей спальне он поднес к ее лицу листок промокательной бумаги, пропитанной запахом духов. — Я думаю, — еле выговорил он осевшим голосом, — мне кажется… Я восстановил формулу «Души»!

— Папа, ты все-таки добился! — воскликнула Ви, с упоением вдыхая аромат.

Он радостно засмеялся, но потом оживление сошло с его лица, и он сказал: — Материалов осталось на двадцать… ну, на двадцать пять флаконов по одной унции. Назначим цену тридцать долларов за унцию.

Она посчитала: можно будет отдать квартирную плату и выплатить большую часть долга Чандре. Но материалы для дальнейшего выпуска «Души» придется брать в кредит.

— Сколько в них ингредиентов?

— Семьдесят один.

— Так много?

Он кивнул с извиняющейся улыбкой.

— Ничего, мы их достанем. — Надо, чтобы отец сохранил радость победы! — Мы добились своего, мой большой папа! Ты сделал волшебный эликсир, который пообещал мне в детстве…

В субботу Ви капнула «Душу на грудь, за ушами, слегка подушила ноги под коленями. Покупательницы обратили внимание…

— Чем это ты пахнешь, детка? Замечательные духи!

Она достала из сумки флакончик: — Это «Душа».

— Сколько стоят?

— Тридцать долларов за унцию? — воскликнула миссис Макколи. — Ты сошла с ума, детка.

— Запах очень стойкий. Он романтичен.

— Мой муж, — хихикнула миссис Макколи, — в молодости считал, что «романтика» — это напиться и залезть под юбку девчонке. Когда он залез ко мне, вдруг ввалилась его мать и стала меня честить, — ну уж тогда я и задала ей, старой шлюхе!

— Это сделает вас счастливее, — настаивала Ви, — вы будете довольны собой…

— За тридцать баксов, — возразила миссис Макколи, — я могу побывать в ресторане в Манхэттене, там на крыше небоскреба танцуют — вид будь здоров! А ты говоришь «романтические духи». — Миссис Макколи засмеялась. — Нет, я уж лучше куплю ночной крем.

Ви продала ей ночной крем за два доллара и продолжила обход своих клиенток.

Другие женщины реагировали не так эмоционально, как миссис Макколи, но тоже сочли абсурдом идею, что женщина может купить себе духи за тридцать долларов. Ви не могла этого больше выносить. В три часа она села на метро и поехала к мистеру Чандре — единственному человеку, который мог ей помочь. Он был занят с покупателями и попросил ее подождать в чайной комнате. Через несколько минут он вошел и сказал, улыбаясь: — Ваши духи великолепны, дорогая Ви. Старинный, классический, изысканный аромат. Потрясающе!

— Но что мне делать? — простонала она и рассказала все о воскрешении «Души», о своем восторге и радости отца, и о провале своей сегодняшней торговли.

Он заваривал чай и слушал, не прерывая. Когда она закончила, он серьезно сказал: — Дорогая, мой магазин называется «In Essence»[14], что можно перевести «В мире эссенций, духов» или «По существу, в сущности, по сути дела». Это игра слов, каламбур, но подумайте: что такое духи по сути дела? Несколько капель жидкости? О нет. Подобного продукта нет среди тысяч товаров косметики. Это — нечто неосязаемое, невидимое, неуловимое, аромат, создающий атмосферу обещания, ауру надежды. Вы не можете продавать эссенцию как вещь, вы продаете ее сущность.

— Я расскажу вам историю из моего детства, — улыбаясь, продолжал Чандра. Сначала он налил чай в свою чашку, чтобы проверить, настоялся ли он, а уже потом Ви. — Мой дядя пригласил меня на прогулку в горы, но я не хотел ехать, потому что боялся тигров. Прильнув к матери, я плакал и умолял ее не отпускать меня. Мама меня пыталась переубедить, но я дрожал от страха. Тогда она отстранилась, встала — я как сейчас вижу ее светло-оранжевое с серым сари — и вышла в другую комнату. Я ждал ее, думая, что лучше умереть сейчас, чем быть съеденным заживо тиграми в горах.

— Пейте свой чай, дорогая, он остывает. — Ви, словно ребенок, завороженная рассказом, не сводила глаз с Чандры, забыв о чае; она спохватилась и взяла свою чашку.

— Ну, я продолжу. Мать вернулась ко мне, неся в руке золотую бутылочку. «Смотри, Чанди, — сказала она, — здесь эликсир, от которого тигры удирают на другой край света. Завтра утром я помажу твой лоб и запястья, и ни один тигр не посмеет приблизиться. Они будут дрожать от страха и прятаться. Теперь тебе нечего бояться».

Я спал спокойно и на следующее утро поехал с дядей в горы, забыв о своих страхах. Поездка была чудесная, тигров мы не встретили.

Через год я спросил маму, есть ли у нее еще золотой эликсир. Она засмеялась и сказала, что это был всего лишь обыкновенный чай, — закончил с улыбкой Чандра.

Потом он поглядел девушке в глаза и спокойно произнес: — Но если бы это действительно было магическое средство, дарующее отвагу, то люди не пожалели бы золота, чтобы приобрести его. Так неужели они пожалеют тридцать долларов за флакон волшебной жидкости, дарующей красоту и любовь?

Она поняла. Теперь надо было только заключить волшебную жидкость в золотой флакон и произнести магические заклинания.

Но как раздобыть такой флакон и не будет ли он стоить дороже самих духов? Где взять деньги? Ви ворочалась всю ночь, сминая простыни, и заснула только на рассвете. Лучи ослепительного солнца, ворвавшегося в комнату через широкую щель в ставне, разбудили ее в полдень. Машинально проследив дорогу солнечных лучей от окна к двери, она увидела сияющий резной хрустальный шарик старой дверной ручки. Он сверкал, отражаясь разноцветной пляшущей радугой на потолке.

Ви выскочила из постели, подбежала к дверям и отвинтила шарик. Он лежал у нее на ладони, сияя и сверкая. «Если в такой полый шарик налить духи, то поместится ровно унция», — подумала Ви.

2

1962


Ви сидела и ждала вручения аттестата. Она была в черном платье и шапочке с четырехугольным верхом, но смотрела на ненужную ей церемонию, как европеец на туземный ритуал. Оратор говорил о начале самостоятельной жизни, об ответственности. Но Ви просто ждала, когда ей вручат клочок бумаги с печатью, потому что ее вступление в жизнь от него не зависело — оно состоялось в прошлый уик-энд, когда она продала двенадцать флаконов «Души».

— Вы начинаете свой жизненный путь, юноши и девушки, и не должны забывать о препятствиях, которыми он усеян…

Духи в резном хрустальном шаре с полупрозрачной пробочкой, с новым названием… Продажа в прошлый уик-энд принесла доход в 360 долларов! Она получила несколько авансов наличными и сунула их в свой носок. Потом Ви перебирала деньги, как ребенок перебирает подарки из чулка под рождественской елкой, снова и снова пересчитывая их; пять бумажек по десять долларов, четыре — по пять и двадцать — по одному. Она спрятала носок в ящик комода. На следующий уик-энд она уже получила заказы и должна была выручить 260 долларов наличными и чеками.

Стеклянные шарики для дверных ручек, которые она покупала у торговца старым скобяным товаром всего по тридцать центов, выглядели эффектно. Ви наполняла их золотистыми духами, и они сияли в ванной комнате или на туалетном столике в спальне, как маленькие радужные планеты. У Ви замирало сердце, когда она вынимала из флакона пластмассовую полупрозрачную пробочку, как будто освобождала магические тайны хрустального шарика, хотя знала, что это всего-навсего старые, вышедшие из моды дверные ручке.

Таинственная аура окутывала шарик резного стекла, но название духов не звучало для покупательниц Ви магическим заклинанием, к тому же французское «Ам» — «Душа» — искажалось в английском произношении. Нужно было найти новое слово-заклинание, возбуждающее фантазию и рождающее любовные мечты.

Ви подумала о восточных сказках: «Сезам, откройся!», «Алладин». Но они не подходили; в них не было обещания любви, сбывшегося сна. Вдруг она вспомнила о Чандре, волшебнике из Индии, с его чарующей речью и экзотическим обликом, и название вспыхнуло в ее мозгу: «Тадж»! Все знают Тадж-Махал — чудо архитектуры и памятник бессмертной любви индийского падишаха. Женщины, не захотевшие иметь «Душу» в простом флаконе, будут гоняться за «Таджем» в резном стеклянном шарике. Изящные полупрозрачные пробочки были идеей Чандры; он заказал целую партию в подарок Ви по случаю окончания ею школы.

— …Дух Америки вдохновит вас смело идти вперед и завоевывать новые рубежи, а Бог поможет. Благодарю, благодарю вас всех.

Раздались аплодисменты, началось вручение школьных аттестатов. Выпускники школ вставали и подходили к директору школы, сопровождаемые радостными взглядами родителей, братьев, сестер Ви получила шесть пригласительных билетов на торжество, но пришел только Арман. Нина не могла приехать, она прислала телеграмму из Колорадо. Мартина, как всегда, пропадала неведомо где.

— Джордан Нил… Стейси Найзер… Вивьенн Нувель…

Она поднялась на подиум, пожала руку директору и с аттестатом в руке побежала к Арману. Они выпили кофе в ресторанчике. Оба чувствовали грусть от того, что только вдвоем празднуют событие, которое одноклассники Ви весело и торжественно отмечают большими семьями.

Когда они вернулись домой, Ви пошла в свою комнату переодеться. На подушке лежала белая коробочка и бумажка с надписью: «Поздравляю!», выведенная неровным детским почерком Марти.

Ви почувствовала прилив нежности к сестре. Она не только вспомнила, что надо поздравить Ви, но и отложила карманные деньги на подарок. Ви обняла бы сестру, будь она здесь. Они не обнимались много лет. Маленькая белая коробочка призывала к миру — теперь они по-настоящему станут сестрами, мечтала Ви. Конец стычкам и перепалкам… Она осторожно открыла крышку и увидела золотой сияющий круг. Браслет из чистого золота! У Ви перехватило дыхание, она кинулась к комоду, выдвинула ящик и схватила пустой носок. Не в силах поверить, она вывернула носок и уронила его на пол.

Золотой кружок на кровати обратился в прах. Ви закрыла коробочку и сунула ее под матрас.

Ви не к кому было обратиться за советом; она не могла рассказать о случившемся отцу, зная, что он может так вспылить, что Марти навсегда уйдет из дома.

Но как же поступить? Невозможно сделать вид, будто ничего не произошло. Надо заставить сестру признаться, но действовать как можно мягче.

Марти вернулась домой ночью, и Ви сделала вид, что спит. Наутро она заставила себя беспечно обратиться к сестре — Эй, Марти! Спасибо за подарок! Очень красивый браслет. Где ты его достала?

— Купила в ювелирном магазине.

— Видно, стоит уйму денег.

— Не волнуйся. Сестра у меня одна, и школу кончают не каждый день.

Ви собралась с духом и выпалила: — Верни его в магазин!

Марти резко спросила: — Тебе не понравился?

— Очень красивый. Но ведь ты купила его на мои деньги из носка!

— Какие деньги? — холодно переспросила Марти.

— Тс, что лежали в моем носке. Я их выручила за «Тадж». Они нам так нужны! Надо погасить долг за квартиру, расплатиться с лавочниками, купить новые ингредиенты для духов.

— Это твои заботы. — Марти повернулась и пошла к двери, но Ви схватила ее за руку.

— Отстань, шлюха! — закричала Марти, вырывая руку и отталкивая сестру.

— Марти! Я рада, что ты хотела сделать мне подарок. Но нам так нужны деньги!

— У меня их нет.

— Тогда помоги мне достать их!

— Для чего? Сама добывай, или пусть твой папочка тебе поможет.

Ви хотелось закричать, но она сдержала себя и продолжала мягко: — Я не могу пойти к отцу. Он ничего не знает об этом. — Марти взглянула на сестру с удивлением. — Пожалуйста, помоги мне. Это нетрудно — вернуть браслет и получить деньги.

Марти была растеряна — обычно она удирала с легкой совестью, заявляя, что семейные дела не ее забота. Но на этот раз ей стало жаль ограбленную Ви и ее тронула просьба сестры о помощи. Если она достанет деньги, Ви будет любить ее, рассудила Марти.

— О'кей, — сказала она, — я сделаю это. — Но когда Ви хотела обнять ее, Марти отступила и выскочила из комнаты.

Ювелирные изделия были выставлены в закрытых стеклянных витринах, украшения из дерева, стекла, керамики лежали прямо на прилавке, и покупательницы могли брать и рассматривать их, примерять перед зеркалом и класть обратно.

Ви впервые была в знаменитом салоне фирмы «Магдал-Хофман», одном из самых модных и дорогих магазинов Нью-Йорка. В сумочке у нее было два флакона «Тадж», и она хотела встретиться с Филиппой Райт, главной закупщицей знаменитого магазина.

Она пришла сюда без предварительной договоренности, даже без звонка. Отец был убежден, что без связей и знакомств она не добьется приема.

— Но я все же попробую.

— Надо быть реалисткой, дитя мое, — убеждал он ее. — В таких местах не тратят время на маленьких девочек. Было бы лучше пойти мне. Твой индиец сказал, что тебе придется иметь дело с женщиной, а я умею с ними обращаться.

— Наверное, — холодно подтвердила Ви. — Но наш товар — не твое обаяние, а твои духи. И я добьюсь того, чтобы их купили.

— Упрямица! Когда-то и я был таким же. Ты быстренько сложишь крылышки, как бабочка на морозе. Тебя и слушать-то не станут. Сочувствия не жди.

— Мне и не надо сочувствия. Если ты прав и мисс Райт не захочет видеть меня, я приду на следующий день, еще через день. И так буду ходить много дней подряд, пока не поговорю с ней.

— Ты — маленькая дурочка, — нежно сказал отец, вспоминая свое единоборство с Морисом, когда Арман решил покинуть Шанель. Ви унаследовала его упорство, его честолюбие и, может быть, его «золотой нос». Вспомнив непреклонность Мориса, Арман смягчился. — Желаю тебе удачи, — сказал он и, подумав, добавил: — Если ты встретишься с ней и упомянешь обо мне, то скажи, что я изучил свое искусство у Жолонэй.

— Что это?

— Человек, — печально отозвался он. — Человек, который изобрел изумительные ароматы.

Ви посмотрела на отца озадаченно, почувствовав в его тоне какой-то непонятный ей намек.

— Ты не забудешь? Жолонэй.

— Не забуду, — пообещала Ви.

Теперь, в обширном холле магазина фирмы «Магдал-Хофман», она искала табличку парфюмерного отдела. На первом этаже торговали перчатками, сумками, бижутерией, косметикой и духами. Богатство и изысканность царили здесь, но не подавляли чрезмерностью. Ви сразу почувствовала за нарочитой простотой декора могущество власти и роскоши. Юная девушка не знала афоризма о старом и новом богатстве, но ощутила в атмосфере магазина спокойную уверенность. Она поняла, что большинство покупателей пользуются услугами магазина постоянно, зная, что здесь им предложат лучшие товары.

Ее немного смущала мысль, что она выделяется на фоне элегантности и строгого вкуса своим простым черным платьем с ниткой искусственного жемчуга за двадцать пять центов — единственным взрослым туалетом в ее скромном гардеробе. По какому-то внезапному побуждению Ви купила платье и бусы недавно, испытывая чувство вины за трату, и надела этот наряд впервые.

Наконец, Ви нашла прилавок парфюмерии и стояла, разглядывая большие рекламные флаконы модных духов «радость» и «Арпеджио». Продавщица была занята с покупательницей, подавая ей один за другим флаконы разных духов, но та ни на чем пока не остановилась. Это была высокая женщина в зеленом шелковом платье и жакете в тон, с темными волосами, стянутыми в узел на затылке, лицом в форме сердечка, освещенным темными живыми глазами.

— Я хочу что-нибудь новое, Абигайль, — мягко обратилась она к продавщице. — Вы же знаете, что вот уже двадцать лет я пользуюсь духами «Синий час», но мне хочется нарушить традицию. Женится мой старший сын, и я хочу чего-то жизнерадостного, игривого, чтобы отогнать мысли о старости.

— Понимаю, мадам, — сказала Абигайль, подавая еще один флакон. — Вот этот аромат отличается от восточных полутонов «Синего часа».

Клиентка понюхала — Очень мило. Горячий, насыщенный запах, но, пожалуй, это не для меня. Что это?

— «Реплика».

Женщина понюхала снова.

— Да, это не для меня Слишком — как бы это сказать? — знойный, страстный запах. Мне захотелось позволить себе немного безрассудства, но я вовсе не хочу, чтобы меня сочли распущенной женщиной, — засмеялась она.

В этот миг Ви украдкой вынула из сумочки флакон «Таджа» и, мазнув каплю за ушами, сунула флакон обратно, закрыла сумочку и подошла к прилавку. Высокая покупательница повернулась к Ви с рассеянной улыбкой женщины, которой кажется, что она встретила знакомую, и вдруг наклонилась к ней: — Что это у вас за духи? Какой божественный запах.

— «Тадж».

— О, принесите же мне вот это, — обратилась клиентка к Абигайль. — Именно то, что мне нужно.

— Какую марку вы назвали? — спросила продавщица.

— «Тадж».

Та наморщила лоб. — Никогда не слыхала. Простите, мадам, но у нас нет этих духов.

— Так закажите их. Я приду на следующей неделе.

— Да, мадам. — Продавщица растерянно посмотрела на Ви, которая улыбнулась ей и прошла к лифту, чтобы подняться на последний этаж, где находились помещения администрации.

— Филиппа Райт весь день будет занята, — сказали Ви обе секретарши.

— Я подожду.

— Вы сказали, что не договаривались заранее?

Ви кивнула.

— И вы лично не знакомы с мисс Райт?

— Нет.

— Боюсь, что вам придется долго ждать. И не ручаюсь, что мисс Райт примет вас, — предупредила старшая секретарша. Молодость и решительное выражение лица Ви произвели на нее впечатление, и она добавила: — Ну что ж, подождите. Повторите мне свое имя и садитесь здесь на софе. Не хотите ли кофе?

— Нет, благодарю вас. — Ви продиктовала свое имя по буквам.

Она озябла в тонком платье — воздух в приемной был охлажден кондиционерной установкой. Ви поняла, почему в жаркий июньский день женщины надевают жакеты. Она опустилась на софу, обитую темно-серым плюшем, и сидела, глядя на стену над письменными столами секретарш: на серебристом переливчатом фоне по диагонали горели всплески оранжевого и серого цветов. «Словно абстрактная живопись», — подумала Ви, никогда ее не видевшая. Стиль этой комнаты не соответствовал строгому декору нижнего этажа: Ви ощутила в нем приметы сильной индивидуальности с ярким неординарным вкусом. Ви ничего не знала о Филиппе Райт, одной из законодательниц торгового бизнеса в области женской моды. Но едва войдя в офис, она, с ее чутким восприятием и внимательностью к деталям, ощутила силу личности Филиппы Райт.

Пришлось ждать до самого вечера. Иногда секретарши, выходя из кабинета, извинялись: — Мисс Райт, к сожалению, еще не может вас принять. Наверное, вам лучше прийти завтра.

— Ничего, я подожду, — спокойно отзывалась Ви.

Мимо нее вереницей проходили посетители, которым была назначена встреча, — с большими портфелями или кожаными чемоданчиками, наполненными образцами товаров. Они проводили в кабинете главной закупщицы не более четверти часа. Это был как бы парад подданных королевы торговли — Филиппы Райт.

Один раз, когда от Филиппы выходила стройная и гибкая красавица, Ви показалось, что хозяйка кабинета смотрит на нее через открытую дверь. Потом громкий голос спросил: — Эта девушка все еще ждет?

За то время, что она просидела в приемной, Ви узнала из разговоров, что Филиппа Райт не только руководит закупкой товаров, но и является вице-президентом фирмы «Магдал-Хофман».

«Это значит, — подумала Ви, — что решения, которые она принимает — окончательные».

В половине шестого старшая секретарша с довольной улыбкой сказала Ви: — Она все-таки примет вас, дорогая! — и ввела ее в кабинет.

Маленькая темноволосая женщина с резкими чертами лица сидела за столом, заваленным бумагами и фотографиями.

— С чем вы пришли? — спросила она коротко.

Сильный голос, который Ви уже слышала из-за двери, не соответствовал миниатюрности Филиппы Райт.

— Поговорить с вами о духах, — так же коротко и четко ответила Ви.

— О духах? — Филиппа нахмурилась и свела кончики пальцев, сложив ладони гнездышком. Она глядела на Ви, ожидая дальнейших объяснений, но та молчала. Тогда Филиппа кивнула в сторону стула.

— Садитесь!

— Благодарю вас. — Ви села и сложила руки на коленях.

— Мне кажется, вы пришли не для разговоров. Вы хотите продать.

— Да, — согласилась Ви.

— Я вас не знаю, ваше имя ничего мне не говорит, и у нас не было договоренности о встрече. Почему я обязана вас выслушивать?

— Потому что, — сказала Ви, открывая сумочку, — у меня есть что-то очень нужное вашим покупателям.

Маленькая женщина улыбнулась. Она любила прямоту и отвагу. К тому же девушка была необыкновенно хорошенькая.

Ви отвинтила пробочку и передала флакон Филиппе. Та понюхала, и на ее лице появилось удивленное выражение. Потом она одобрительно кивнула: — Совсем неплохо. Да, этот аромат оригинален, но почему я его не знаю? Кто это сделал?

— Мой отец.

Филиппа выскочила из кресла и выпрямилась перед Ви во весь свой миниатюрный рост, глядя на нее в изумлении.

— Как? Сюда приходят люди с тем, чтобы продать мне что угодно и сколько угодно. Я и луну с неба куплю. Но купить духи, которые сделал отец какой-то девчонки, и предложить их дамам Нью-Йорка! Словно ваш отец булочник, и вы принесли мне попробовать ломоть хлеба, который он испек. Духи — товар аристократический.

— Мой отец парфюмер, — терпеливо объяснила Ви. — Он сделал много прекрасных духов во Франции.

— Как его имя?

— Арман Нувель.

— Никогда не слышала, — возразила Филиппа Райт, снова опускаясь в кресло.

Что-то сверкнуло в памяти Ви. — Жолонэй, — сказала она.

— Дом Жолонэй? — удивленно спросила мисс Райт.

— Да, — ответила Ви. Мисс Райт встала и, положив руку на спинку кресла Ви, задумчиво сказала: — Их духи легендарны. Считают, что лучших не было в мире. Ваш отец работал в парфюмерии Жолонэй?

— Да.

— И в этих духах есть что-то из старинной формулы Жолонэй? Они созданы по этой формуле? — спросила мисс Райт, указывая на флакон «Таджа».

— Может быть…

Ви нервничала. Интерес, который пробудило в Филиппе Райт имя Жолонэй, сулил успех продажи, но дальнейшие расспросы были опасны — Ви ничего не знала, кроме имени. Лучше было бы пойти Арману.

— Наверное, это разновидность одного из старых, классических ароматов. Но почему вы думаете, что покупательницы захотят приобрести ваши духи? Мы продаем духи, пользующиеся постоянным спросом. Наши клиентки консервативны, и десятки лет пользуются одним видом духов. Зачем нам затруднять себя, расширяя ассортимент и вводя новые ароматы? Клиентки скорее всего их не примут.

Глаза Ви заблестели, и она рассказала Филиппе об утренней сцене в отделе парфюмерии: — Продавщица Абигайль может подтвердить вам — ее клиентка просила достать ей «Тадж».

Мисс Райт широко улыбнулась. Улыбка смягчила резкие черты, и Ви увидела, что ее лицо красиво и привлекательно. Потом она весело расхохоталась:

— Ну вы и штучка! Рекламировать свой товар моим покупательницам до встречи со мной, являться ко мне без договоренности о встрече! Нет, общение с вами освежает и взбадривает. Вы — самое приятное явление за весь утомительный рабочий день. Да, рабочее время кончается, — сказала она, посмотрев на часы. — Что, если мы продолжим наш разговор в ресторане? Еще рано, найдутся места и без предварительного заказа. Что вы на это скажете?

— Благодарю Вас, — пролепетала Ви. — Я буду очень рада, мисс Райт.

— Нет, называйте меня просто Филиппа — ведь приемные часы уже закончены. И пожалуйста, снимите эту удавку со своей шеи.

Ви густо покраснела и поспешно развязала узкий шарф, она со стыдом почувствовала себя лишенной вкуса глупой школьницей.

— Вот это подойдет, — сказала Филиппа, доставая из ящика секретера шелковый шарф с рисунком из оранжевых и желтых треугольников, пересеченных черными линиями. — Давайте я завяжу вам!

Ви нагнулась к маленькой женщине. Она была на целый фут выше ее. Филиппа красиво повязала и задрапировала шарф.

— Готово, вот и все, что нужно. А свой спрячьте в сумочку. Можете надевать его с длинным прямым свитером. Посмотрите! — она подвела Ви к зеркалу. Ви увидела, что ее внешность преобразилась, и поняла, как одним умелым штрихом модельер придаст облику оригинальный стиль. Ее простое платье выглядело теперь изысканным элегантным нарядом.

— Изумительно! — прошептала она.

— Приятно пойти в ресторан с такой очаровательной спутницей, — с тихим смешком отозвалась Филиппа, окинув взглядом изящную фигурку Ви.

Мы счастливы, мисс Райт, видеть вас снова! — пропел, кланяясь, метрдотель. — Мы всегда счастливы видеть вас! И какая очаровательная молодая леди с вами сегодня! Красавица!

— Я не заказала места, Генри!

— Не имеет значения! Вас всегда ждет ваш столик!

Он подвел их к угловому столу, покрытому сверкающей белизной скатертью, на которой стояла маленькая вазочка с тремя розами: красной, желтой и лиловой.

Они сели, и Генри склонился над ними: — напитки, мадам? Вам как обычно, мисс Райт?

Филиппа кивнула и вопросительно посмотрела на Ви.

— «Розовую леди»? — неуверенно сказала Ви.

— Это же напиток для детей, дорогая, — улыбнулась Филиппа.

— Я пила очень редко, — сконфуженно произнесла Ви. — Закажите мне сами, пожалуйста.

— Джибсон? Нет, здесь нужен опыт. Я пила Джибсон в двадцать пять. Пожалуйста, Генри, джин с тоником! — Она хихикнула: — «Розовая леди»! Вспоминаю давние времена, школьные годы.

Ви вступилась за себя и за Нину: — Я пила это с очень хорошей подругой, — сказала она немного обиженным тоном.

— С подругой вашего возраста?

— Нет, намного старше, как вы… — Ви покраснела и, стремясь загладить невольную грубость, добавила. — Она была самым близким мне человеком немного похожа на вас… — Ви не знала, почему у нее возникла мысль об этом сходстве. Обе черноволосые, темноглазые. Но, наверное, дело было не в физическом сходстве, а в восприятии Ви. Рядом с Филиппой Ви испытывала те же радость и восхищение, что и при первой встрече с Ниной.

— Спасибо, — улыбнулась Филиппа. — Надеюсь, я тоже стану вашей подругой. За ваше здоровье!

— За ваше! — Ви подняла высокий, запотевший бокал с кружком лимона в ледяном напитке. — Как вкусно! — сказала она, отпив глоток, и окинула взглядом зал с красиво расставленными столиками, ожидающими посетителей, хрустальными люстрами под потолком, тележками, нагруженными закусками и аперитивами. — Это грандиозно! Здесь все словно в сказке!

— Включая вас, дорогая! — Филиппа положила свою маленькую руку на руку Ви и сразу отняла ее, откинулась на спинку стула и приказала: — Ну, начинайте вашу сказку. Расскажите мне все о себе до того момента, как вы оказались у моих дверей.

— С чего же мне начать?

— С чего хотите.

Ви стала описывать дом Чандры, разноцветные флаконы на полках, сияющие магией тайны, чаепития в маленькой комнатке и завораживающие речи старого волшебника. Она была счастлива рассказать о том, что до сих пор хранила в своей душе.

— Это замечательно, — задумчиво сказала Филиппа, и Ви почувствовала признательность и нежность к этой маленькой женщине.

Генри принес меню.

— Сегодня особые блюда, мадам, — сказал он — Кулебяка с лососиной, молодая баранина на ребрышках, жареные перепела.

— Я возьму кулебяку, а вы, дорогая? — бросив взгляд на Ви, Филиппа поняла, что девушка понятия не имеет об особых ресторанных блюдах. — Я думаю, бифштекс, — сказала она и повторила по-французски, обратившись к Генри: — Филе миньон, пожалуйста. Среднеподжаренный. И вино, разнос. Я ем лососину, а моя спутница — говядину, значит, по полбутылки красного и белого. Для мадемуазель бургундского, лучше всего марки «Поммар», а для меня — пуйи-фюиссе.

Ви слушала и запоминала, уверенная, что скоро и она будет так же делать заказы в ресторане, обращаясь к своему лакею, как Филиппа к Генри — фамильярно-доверительным тоном. Увидев, что Филиппа не намазывает маслом весь хлеб, а только отломленный от него кусочек, она поступила точно так же. Принесли мясо, таявшее во рту, а густой беарнский соус из французской кухни благоухал ароматами эстрагона и других трав.

Пока они ели, Филиппа продолжала расспрашивать Ви о ее жизни: об отце, сестре, о доме миссис Мэрфи, даже о котятах, с которыми Ви играла в детстве. Нередко Филиппа прерывала ее и расспрашивала о деталях: как выглядит Мартина? Какой ваш любимый цвет? Далеко ли было ходить в школу? Ви отвечала на все вопросы, польщенная интересом Филиппы. Утаила она только свой возраст. Она знала, что в черном платье, с волосами, уложенными в прическу и легким макияжем она выглядит на двадцать один — минимальный возраст для деловых переговоров.

Заказав на десерт сладкие блинчики «креп сюзет», Филиппа повернулась к Ви и сказала деловым тоном: — Если я решу сделать заказ, в какой срок он будет выполнен?

Оживление Ви, вызванное вкусной едой, вином и непринужденной беседой, сразу увяло. Она спросила нерешительно: — А какой заказ?

— Ну, для начала двести флаконов по одной унции.

Ви присвистнула, а Филиппа засмеялась: — Ах ты, моя девочка! Вот такая реакция мне по душе, не то что у этих приверед — моих постоянных клиентов. Что им не предложишь — встретят с хмурым видом.

— У-у! — протянула Ви. — Двести флаконов по тридцать долларов каждый — это же шесть тысяч долларов.

— Ты считаешь, как арифмометр, но не учитываешь некоторые факторы, тридцать долларов — это продажная цена?

Ви кивнула и рассказала о системе продажи «виндзорских леди».

— Но это продажа без посредников, без расходов на рекламу. Если вы продадите партию товара нашей фирме и она будет реализовываться через наш магазин, мы должны получать комиссионные. У нас ведь должна быть прибыль, верно? Во сколько долларов вам обходится унция?

— Я не знаю точно. Конечно, когда мы начнем выпускать большие объемы, расходы уменьшатся. Первая партия обошлась, пожалуй, долларов пятнадцать за унцию. — Она выжидательно посмотрела на Филиппу.

— В таком случае надо назначить цену семьдесят пять долларов за унцию, сорок — за пол-унции, двадцать пять — за четверить. — Ви не отрывала взгляда от Филиппы. — Цены на духи устанавливаются в пределах восьмисот процентов стоимости производственных затрат. Конечно, продажная цена включает упаковку, транспортировку, рекламу. Покупательницы фирмы «Магдал-Хофман» отвернут носы от духов стоимостью в тридцать долларов, — простите мне каламбур. Вы знаете, почему наши духи «Джой» самые продаваемые? Потому что это самые дорогие духи в мире.

Слушая Филиппу, Ви так близко наклонилась к ней, что ощутила запах ее духов — богатый и жизнерадостный. «Наверное, это «Джой»? — подумала она.

— Я вижу, — Филиппа пристально посмотрела в лицо Ви, — что многому должна научить вас, малышка. — Устремив взгляд на губы Ви, она нежно спросила: — Вы хотите этого?

— Хочу, — пробормотала Ви, чувствуя, как румянец заливает ее лицо.

— У вас есть мальчик? Бойфренд?

— Нет.

Филиппа смотрела в глаза Ви, не давая ей отвести взгляд. — Вы очень милы. И очень мне нравитесь. А вы полюбите меня?

Ви почувствовала замешательство, щеки ее пылали. Она кивнула, но вопрос показался ей очень странным. Полюбить? Филиппа изумительная женщина, одна из повелительниц высшего общества. Она обладает безупречным вкусом и огромными знаниями. Ви готова преклоняться перед ней. Учиться у нее всему. Но любить? Это слово как-то не подходит.

Разговор между двумя женщинами прервался — лакеи начали готовить десерт, и это было увлекательное зрелище. К их столику подкатили тележку с ликерами, апельсинами, тонкими блинами и небольшой сковородкой. Два лакея выдавливали сок, а Генри зажег пламя спиртовки под сковородой и растопил в ней масло до янтарного цвета, добавил сахар и апельсиновый сок. От упоительного запаха рот Ви увлажнился слюной. По знаку Генри лакеи влили на сковородку ликер кюрасо и арманьяк, Генри наклонил ее, взметнулось пламя, которое он сбил быстрым движением, потом положил на две тарелки блины, полил их горячим соусом, и два лакея подали их Ви и Филиппе. Когда они съели «креп сюзет», Ви вздохнула: — Я и не знала, что бывают такие вкусные вещи!

Запахи, вкус, нежная мягкость десерта сливались в какую-то симфонию, приводящую в действие все органы чувств. «Это богатство, — подумала Ви, — деньги создают стиль и вкус, порождают мир блеска и наслаждения. Я вхожу в этот мир, — думала Ви, зная, что никогда не захочет его покинуть. — Я стану частицей этого мира, завладею им…»

Филиппа, словно прочитав ее мысли, возобновила разговор:

— Если мы будем продавать по семьдесят пять долларов, то за вычетом сорока процентов вы получите сорок пять долларов за флакон — всего девять тысяч долларов.

Ви засмеялась, не веря своим ушам.

— Мы начнем с этой маленькой партии, — продолжала Филиппа, — чтобы не рисковать, наводнив рынок товаром. Но я распоряжусь выставить пробные флаконы духов в примерочных, салонах новобрачных, парикмахерских нашей фирмы. Да, я постепенно введу в обиход ваши духи через наш магазин, — и она улыбнулась, довольная своей стратегией, и положила ладонь на руку Ви. — Вот увидите, дорогая, я добьюсь для вас успеха. — И она спросила глубоким низким голосом: — А вы будете милы со мною?

— Да, — ответила Ви. И опять вопрос показался ей странным: как она могла иначе ответить Филиппе, которая обещала сделать для нее все?

— Вот и хорошо, — сказала маленькая женщина, щуря глаза. — Пойдемте ко мне домой. — Увидев вопрос в глазах Ви, она добавила: — Выпьем там еще за нашу сделку. Разве вы не хотите побывать в моем доме, дорогая?

— Да, — горячо отозвалась Ви, удивляясь, что замечательный день приносит все новые и новые подарки. Выходя из ресторана с Филиппой, макушка которой едва доставала до ее плеча, девушка вспомнила, как волшебно преобразила Филиппа ее внешность, повязав цветной шарф. Ви почувствовала, что эти руки могут сделать что угодно.

Квартира Филиппы была обставлена еще уютнее и красочнее, чем ее кабинет в офисе. Стены, обитые зеленой японской тканью разных оттенков, серые и бежевые тона декора, оживленные здесь и там оранжевыми, пурпурными, розовыми пятнами. Материалы обивки и мебели контрастировали и дополняли друг друга: мягкий вельвет и тонкий шелк, мех и металл. Филиппа налила арманьяк в две рюмки и поставила их на столик перед собой.

— Садитесь, дорогая, — сказала она, опускаясь на подушку рядом с Ви.

Несколько глотков сразу подействовали на утомленную и возбужденную девушку В полумраке красивой комнаты, на мягкой софе Ви погрузилась в сладкую дремоту. Филиппа обвила рукой ее талию, голова Ви упала на плечо Филиппы, ей было мягко, уютно, дремотно.

— Это правда? Вы купите двести флаконов «Таджа»? — пробормотала она сквозь сон счастливым голосом.

— Правда, дорогая. А теперь расслабься, отдыхай. — Рука Филиппы расстегнула молнию платья на спине Ви и притушила настенный светильник. — Так лучше?

— М-м-м… — Да, так было лучше, удобнее. — Я что, пьяная?

— Да нет, совсем чуть-чуть. Не противься мне, малышка моя любимая, тебе будет хорошо. Доверься мне.

— Спасибо, — сонно прошептала Ви, и голова ее приникла к плечу Филиппы, которая приподняла подбородок Ви и легко поцеловала в губы.

Ви не отозвалась. «Странно, — подумала она, — все сегодня странно». — Губы Филиппы были нежны, словно крылья бабочки.

Филиппа сняла с Ви платье и комбинацию. Та не противилась, она чувствовала себя ребенком в заботливых руках взрослой женщины. На Ви остались только маленькие трусики.

Быстрые горячие губы касались ее шеи, потом круг поцелуев опоясал каждую грудь. Теперь Филиппа приникла губами к затвердевшему соску и начала сосать его, в то время как ее сильные пальцы сжимали другую грудь. Ви застонала, ей было больно и приятно, а внизу между ногами стало горячо. Теперь Филиппа сосала другую грудь, потом ее язык начал массировать грудь вокруг соска, и раза два она нежно укусила ее. В это время рука опустилась на трепещущую нежную плоть между ногами.

— Перестаньте! — вскричала Ви.

— Великолепные груди! Позволь мне целовать их. Малышка… Сосать их…

— Не надо! Вы не должны этого делать!

— Тише, милая, предоставь это мне. Лежи спокойно. — Ее ладони охватили груди Ви, выпустили и начали массировать тело вокруг них; под мышками выступил горячий пот. Ви тяжело дышала, раскрыв рот. Руки Филиппы скользнули по ребрам, сомкнулись на ее талии и быстро сдернули трусики. Глядя на золотистое облачко волос, Филиппа восхищенно воскликнула: — О, какая прелесть! — и сняв трусики до конца с Ви, отбросила их в сторону. Привстав рядом с обнаженной девушкой, она тоже сбросила одежду. Ее тело было моложе, чем лицо — с маленькими грудями, широкими плечами и узкими бедрами. Она прижалась к Ви и начала гладить ее живот; потом пальцы опустились ниже и достигли маленькой золотистой рощи. Очертив линию треугольника, пальцы вдруг властно раздвинули большие губы. Ви вскрикнула, пытаясь вырваться, но пальцы погружались внутрь и уже достигли твердого бугорка клитора. — О, о! — закричала Ви, дергаясь и пытаясь вытолкнуть руку, которую уже обволокла горячая влага. Ви покрылась испариной и чувствовала, что ее словно пронзают электрические разряды. Филиппа обвила Ви обеими руками и неистово поцеловала, зажав ее руку между своих ног.

— Ты чувствуешь? Чувствуешь как там горячо и влажно?

Ви резко вырвала руку, но Филиппа схватила ее за талию, втолкнула в спальню, бросила на кровать и упала сверху.

— Пожалуйста, не надо, — шептала Ви, пытаясь прикрыться ладонями. Филиппа отвела ее руки и стала нежно лизать, нажимая языком на клитор. Ви застонала. В ней пробудилось желание, она хотела, чтобы рот Филиппы прижался еще крепче, поглотил ее тайную плоть. Филиппа сильно охватила губами напрягшийся клитор и начала его сосать. Ви закричала от боли. Филиппа стала сосать нежнее, но так же настойчиво. Ви приподнялась и увидела ее черноволосую голову между своими ногами. Продолжая сосать, Филиппа правой рукой неистово мастурбировала себя.

— Не надо!

Филиппа подняла голову. По ее носу, по всему лицу стекала густая полупрозрачная жидкость. — Разве я сделала тебе больно? — резко спросила она.

— Пожалуйста. Я никогда…

— Что никогда? — прозвучал нетерпеливый вопрос.

— Никогда этого не делала.

— С женщиной?

— Ни с кем.

Эти слова воспламенили Филиппу. Ее правая рука яростно двигалась, рот алчно припал к клитору Ви. Она ввела свою левую руку между малыми губами и большим пальцем стала массировать закрытое отверстие, нежно поглаживая и легонько проникая внутрь.

Ви почувствовала, что ее охватил жар наслаждения. Тело ее напряглось навстречу языку Филиппы. Она почувствовала позыв к мочеиспусканию, удержала его, и вдруг тело ее затрепетало и в конвульсиях страсти она излила жидкость в рот Филиппы.

Когда она открыла глаза, Филиппа смотрела на нее, сияя от гордости. — Все было замечательно, дорогая. А в следующий раз будет еще лучше — вот увидишь!

3

1962–1966


Успех «Таджа» был беспрецедентным — даже Филиппа не рассчитывала на это, хотя доверяла своей интуиции. Через две недели первая партия была распродана. Женщины брали на пробу духи, выставленные в примерочных и парикмахерских магазина, а на следующий день возвращались, чтобы купить еще в главном парфюмерном отделе.

Когда осталась всего дюжина флаконов, Филиппа подписала чек на новый заказ, уже на пятьсот штук: на большее она не рискнула, так как в ее практике были случаи, когда первая волна успеха неожиданно спадала, и товар не пользовался спросом.

Она послала Ви чек — аванс в 4500 долларов — и записку с просьбой прийти к ней. Они не виделись с первой встречи. И сейчас Филиппа нервничала словно девушка-подросток перед свиданием, поминутно раскладывая подушки и поправляя волосы перед зеркалом.

После того как Филиппа занималась любовью с Ви, она испытывала угрызения совести, даже раскаяние. Она думала, что имеет дело с девушкой двадцати двух — двадцати трех лет, и вдруг — семнадцать! Но Ви держалась так уверенно, в ней не было и следа неловкости и застенчивости подростка. Господи Боже! Обольщение тинэйджера!

— Почему ты мне не сказала? — мягко спросила Филиппа, но сердце ее покрылось ледяной корочкой страха. Подросток, черт ее побери! А если она проговорится и Филиппу потянут в суд?

Ви отказалась остаться у Филиппы до утра, и та с трудом уговорила ее взять деньги на такси. Она оделась со спокойным достоинством, и когда Филиппа протянула ей чек на 4500 долларов, положила его в сумочку и сказала:

— Благодарю вас.

Чек был выписан не на счет фирмы, а на личный счет Филиппы — она не могла заключить сделку с несовершеннолетней, не поставив в известность дирекцию фирмы. Немедленной выплатой денег Филиппа надеялась обеспечить молчание Ви.

С тех пор они несколько раз говорили по телефону, а когда секретарша спросила Филиппу, не примет ли белокурая девушка участие в кампании по рекламе «Таджа», Филиппа сухо ответила, что в этом нет необходимости.

Сейчас они должны были встретиться по поводу заказа фирмой «Магдал-Хофман» второй партии духов. Филиппа думала назначить встречу в офисе, но Ви решительно сказала: «У вас на квартире в четыре часа».

Означает ли это, что она хочет продолжать их отношения? Ви — прелестнейшее создание, к которому можно привязаться, даже полюбить… хотя любовь у Филиппы была очень давно, в молодости. Почему же она так нервничает? Глядя на ее дрожащие руки, можно было подумать, что она впервые в жизни ждет любимую девушку.

Ви была одета в легкое платье цвета сливок и жакет того же тона. Она казалась и старше, и моложе, чем запомнилась Филиппе, и выглядела одновременно и незащищенной, и сильной. Войдя в комнату с улыбкой, она держалась прямо и свободно. Филиппа не осмелилась дотронуться до нее, разливая кофе по чашкам, она пролила его на поднос, потому что ее руки все еще дрожали. Потом, набравшись решимости, она обняла Ви за талию.

— Нет, — сказала та спокойно.

— Я вам противна?

— Вовсе нет. Вы самая привлекательная и стильная женщина из всех, кого я встречала. И вы расположены ко мне: благодаря вам «Тадж» имеет успех.

— Да, отличный товар — блестящий успех, — сказала Филиппа, чувствуя, что ее напряжение и тревога ослабевают. — Ведь вручая вам аванс, я, в сущности, не знала, что покупаю — кочан капусты или розу.

Ви засмеялась, но сразу стала серьезной.

— Вы дали мне аванс после того, как… Вот почему я пришла не в офис, а к вам домой, чтобы сказать… сказать… — Она запиналась, как ребенок.

— Чтобы сказать, что это нехорошо.

Ви кивнула, глядя в глаза Филиппе.

— Я слишком молода. И у меня не было… секса. До этого…

— И он возмутил вас.

— Нет, понравился, то есть мне было хорошо. Но я испугалась. Сама не знаю чего… Того, что это было впервые, или… что это было с женщиной… А возможно того, что секс мне понравился. — Она смотрела немного растерянно, пытаясь осознать причину своего смятения. — Но главное в том, что я поняла — это не для меня. И я подумала, если вы мне дали аванс за… я имею в виду…

— За то, чтобы затащить вас в постель?

Ви опустила глаза.

— Да. И я решила, даже если вы разорвете чек, я это не продолжу. — Она попыталась улыбнуться. — Я не хочу сказать, что это отвратительно. Меня не касается, с кем вы спите, с мужчинами или женщинами. Но я… не готова… к… ну, к сексу.

Филиппа подумала, что никогда не видела ничего более трогательного. Ви стояла перед ней, юная и решительная, со слабым румянцем на щеках, золотистые волосы спадали на воротник бледно-золотистого платья. На губах, чуть тронутых помадой, то появлялась, то исчезала слабая, мимолетная, как солнечный зайчик, улыбка. Глаза глядели на Филиппу искренне и доверчиво. И она почувствовала щемящую материнскую жалость, нежность и гордость за девушку. В ее чувстве еще было желание, но она знала, что справится с ним.

— Мы заказываем пятьсот флаконов, — сказала она спокойно и с лукавой усмешкой добавила: — Но эту партию мы разольем уже не в старые дверные ручки.

— Вы знаете… — изумилась Ви.

— А как же! — Они взглянули Друг другу в глаза и смеялись до тех пор, пока не почувствовали глубокого облегчения.

— К черту кофе, — сказала Филиппа, успокоившись. — Мы выпьем чего-нибудь покрепче. И не беспокойтесь, дорогая, я буду сидеть в другом углу комнаты с руками за спиной.

— А как же вы будете пить? — лукаво спросила Ви.

— Как-нибудь. Вот ваш джин с тоником.

Передавая девушке бокал, она сказала:

— Теперь вернемся к тому, что мы обе любим больше всего — к бизнесу. Я думаю, успех «Таджа» предрешен, и вы можете думать о создании своей парфюмерной фирмы. После «Таджа» будут другие духи, и за ними должно стоять название фирмы. Сейчас мы его придумаем.

Ви слушала, не сводя глаз с Филиппы. Она совершенно забыла неловкость, недавно стоявшую между ними, и была польщена и взволнована тем, что Филиппа Райт с таким интересом относится к началу ее бизнеса.

— Лучше всего, если это будет французское имя. Парфюмерия не имеет национальности, но французская парфюмерия сияет особым блеском.

Ви вспомнила, при каких обстоятельствах Филиппа впервые проявила интерес к «Таджу», и робко предложила:

— Может быть, Жолонэй?

Филиппа покачала головой.

— Плагиат. Заимствование. К тому же имя чересчур французское, — надо что-нибудь более короткое и выразительное.

— Но Жолонэй имеют давнюю традицию, — настаивала Ви, вспоминая рассказы Армана. — Несколько поколений парфюмеров. Это частица истории.

— Может быть, но в Америке вы не можете торговать историей. Никто ее не хочет, не доверяет, даже не верит в нее. Нужно короткое, выразительное, запоминающееся имя. Как Шанель, Ланьян, Ревлон…

— Елена Рубинштейн, — ввернула Ви.

Филиппа засмеялась: — А это тоже доказывает мой тезис. Кто думает о духах, слыша такое имя? Подходит разве что для пудры и губной помады. Духи этой фирмы не прославились. Нет, имя должно подходить для рекламы духов. А что если сократить Жолонэй, изменив его на английский лад: «Джо-лэй».

Ви медленно повторила: «Джо-лэй».

— Ударение на первом слоге, — поправила Филиппа, — ведь «лэй» — значит «уложить»… на кровать… — прибавила она с усмешкой.

Под взглядом Филиппы Ви очаровательно покраснела, но не смутилась. Все мучительное, странное, пугающее и влекущее стало эпизодом из прошлого. Она и Филиппа — две деловые женщины, партнеры.

— Ну что ж, — серьезно сказала Ви, — имя звучит прекрасно.

— Подумайте об этом несколько дней, а потом приходите ко мне. Я сведу вас с адвокатами, и они оформят вашу фирму. И сговорюсь для вас с этими чертовыми оформителями упаковки. Пожалуй, они придумают что-нибудь менее громоздкое, чем дверные ручки.

— А вы пойдете со мной? — спросила Ви.

Филиппа посмотрела на нее и снова ощутила теплое, любовное чувство. — Когда и куда угодно.

«Тадж» распродавался с исключительным успехом. Фирма «Пайпер и Страус» создала новые флаконы из тонкого переливчатого стекла в форме капли. Духи сияли в нем, как золото в радуге. Большие флаконы предназначались для больших сумок, которые женщины берут с собой на работу. Маленькие капельки с распылителями были удобны для вечеров и театральных выходов, куда женщины отправлялись с изящными нарядными сумочками. Они были раскуплены мгновенно, так как идеально подходили для маленьких подарков.

Была создана фирма «Парфюмерия Джолэй», членами правления стали Чандра, Филиппа Райт и Арман, имя которого значилось на вывеске фирмы.

Между Чандрой и Филиппой не возникло дружбы, но установились нормальные, хорошие, спокойные отношения равных по уму и деловым качествам людей. Хуже обстояло дело с Арманом: он ревновал дочь к ним обоим и был недоволен своим положением в компании — фактически он являлся всего лишь старшим инженером-химиком, хотя и назывался генеральным директором. Но в конечном счете серьезных трений не возникало. Филиппа называла себя и Чандру «крестными родителями Джолэй». Ви почувствовала, что обрела семью. Они и в самом деле были ее крестными родителями: она взяла себе новое имя — Ви Джолэй, предложенное Филиппой и необходимое ей для бизнеса. Она была еще слишком молода, чтобы ее имя значилось на вывеске фирмы, но должна была официально стать главой фирмы, когда ей исполнится восемнадцать лет.

Чандра нашел для новой фирмы помещение недалеко от собственного хранилища и магазина-салона специй; там Арман оборудовал свою лабораторию.

Прежде это был бар, где подпольно торговали спиртными напитками, и в нем постоянно обнаруживались занятные сюрпризы: то потайная дверь, то ящик с секретным замком. Арману в работе помогал ассистент, а девушка в подсобном помещении разливала духи по флаконам; через полтора месяца им потребовались два ассистента и три работницы.

Через неделю Ви исполнялось восемнадцать, и она отправилась с отцом в банк к чиновнику, которого ей рекомендовала Филиппа. Дональд Гарри-сон, молодой, многообещающий, обаятельный, на взлете успешной карьеры, ведал в банке крупными займами. У него было безошибочное чутье — он знал, кому можно предоставить займ, и ошибся лишь однажды.

Решительность и целеустремленность молодой женщины произвели на него впечатление. Он доверял своей интуиции, а сейчас что-то говорило ему «Поддержи!»

Ви объяснила, что фирма нуждается в срочном займе. «Тадж» заказали парфюмерии Бостона, Филадельфии, Лос-Анджелеса, крупнейшая фирма Юга Америки — «Нейман-Маркус». Для исполнения заказов нужно было приобрести большие партии дорогого сырья.

Дон Гаррисон задал Ви вопрос:

— Вы — глава фирмы?

— Нет, — ответила она, а Арман объяснил: — Ви слишком молода. Она станет главой «Парфюмерии Джолэй», как только ей исполнится восемнадцать.

Изумленный Гаррисон поставил локти на свой письменный стол — ему казалось, что предметы перед ним завертелись, — и уставился на Ви. Ей нет восемнадцати! Он встречал не по годам развитых людей; он и сам был таким, но это явно исключительный случай. Вундеркинд, Моцарт парфюмерии? Может быть!

— Сколько же ей лет? — спросил он Армана, не доверяя ответу, который услышал бы из уст ребенка.

— Через неделю исполнится восемнадцать.

— Хорошо! Мы предоставляем заем! — Он встал и пожал руку Арману, но глаза его были устремлены на Ви.

22 ноября в Далласе был убит президент Кеннеди. Новость достигла Нью-Йорка в час ленча; люди бросили работу. В ресторанах все столики были пусты; на тарелках лежали нетронутые или недоеденные блюда. Молчаливые, притихшие люди возвращались домой, чтобы пережить печальное известие вместе с близкими.

Ви и Арман узнали о происшедшем в лаборатории; один из помощников вбежал и включил радио, и они вновь и вновь слушали официальное сообщение. Они закрыли лабораторию и вернулись в свою квартиру в Вестсайде.

— Смерть настигает каждого, — задумчиво сказал Арман.

Они неотрывно сидели у телевизора, слушая, как снова и снова повторяют бюллетень, и даже не подумали, что надо ужинать. Марти не было дома, и Ви мысленно упрекала ее за то, что та отсутствует в такой момент, когда легче пережить общее горе всей семьей, забыв о раздорах.

Мартины не было всю ночь, не появилась она и на следующий день. Ли Харви Освальд, убийца президента, был застрелен Джеком Руби. Марти не появлялась и не звонила. Не было ее и в школе.

— Вернется, когда проголодается, — безучастно сказал Арман.

— Она не животное, — сердито отозвалась Ви и пошла в полицию с фотографией Марти, заявить о пропаже сестры. Девочке через месяц исполнялось шестнадцать. Ее не было неделю. Каждый день Ви говорила с сержантом Мак-Брайеном, которому поручили вести дело. Он огорченно отвечал, что новостей нет. Ви узнала, что у него трое детей — два сына и дочь возраста Марти.

30 ноября сержант Мак-Брайен позвонил Ви в ее офис при лаборатории.

— У меня возникло подозрение, и я отправил своих ребят в Вашингтон, — сказал он. — Ее там нашли. Привезут сегодня.

Нахлынувшее чувство безмерного облегчения лишило Ви речи.

— Вы слышите меня, мисс Нувель? — спрашивал ее сержант. — Она кивнула, потом прошептала еле слышно:

— Да…

Голос на другом конце провода зазвучал довольно и гордо:

— Я понял, в чем дело. Мои парни тоже сбежали на похороны. Ну, знаете, он ведь был им словно отец. Да благословит Бог его душу.

— С ней все в порядке?

— Да-да. Она будет дома к обеду, часа в три.

В час дня Ви уже собралась домой — она нервничала и не могла оставаться в офисе. Когда она надела пальто и собиралась выйти, прозвенел звонок. Она сняла трубку — это снова был сержант Мак-Брайен.

— Боюсь, что у меня для вас плохие новости, мисс Нувель…

— Она не ранена? — вскрикнула Ви, приготовившись к самому худшему.

— Нет, — медленно ответил сержант. — В этом отношении все в порядке. Но мои парни нашли у нее драгоценности — сапфиры и бриллианты. Очевидно, ворованные. Думаю, мы даже знаем, откуда они. Ведь это не ее драгоценности?

— Нет, — ответила Ви, чувствуя спазм в горле.

— Скорей всего мы не привезем ее домой. Ей предъявят обвинение в воровстве.

Блестящий адвокат с Парк-Авеню добился освобождения Марти на поруки как несовершеннолетней преступницы. Драгоценности были возвращены и дело закрыто.

Арман обещал судье, что определит Марти в закрытую школу, где она все время будет находиться под наблюдением. Школа находилась в Вестминстере. Марти на день освободили из тюрьмы и в сопровождении Ви и адвоката она встретилась с директором школы. Проверка ее способностей по системе Сэндфорда — Бинет показала исключительные результаты — цифры, полученные тестированием, приближались к уровню гения. Марти была принята в школу с платой за обучение в три с половиной тысячи долларов в год.

Во время поездки Ви пыталась добиться от сестры признания в краже, но та невозмутимо молчала. Адвокат же заявил Ви, что он не может ей ничего сообщить по закону профессиональной тайны. Правда, Ви не была уверена, что Марти полностью доверилась адвокату.

Марти провела в школе полтора года, до получения диплома бакалавра. Она не приезжала домой на каникулы, а провела их с группой одноклассников в поездке по Америке, организованной Ассоциацией юных туристов. Деньги на поездку прислала Ви.

Огражденная от влияния улицы, Марти прожила эти полтора года спокойно. Она преуспевала в учебе и была первой ученицей в классе. Особенно блестяще проявились способности Марти в социологии.

Честолюбие и дух соперничества, развившиеся в душе Мартины, были удовлетворены — восторжествовав над одноклассницами, она одержала победу над Ви, у которой всегда были средние школьные отметки. Победой над Ви было и предстоящее поступление в колледж — Марти выбрала Радклиф и написала об этом сестре, надушив письмо «Таджем». Ви немедленно ответила, поздравляя Марти с окончанием школы и подтверждая свое обещание платить за учебу в колледже. Но Ви прекрасно поняла издевку Марти: «Тебе — парфюмерия, а мне — высшее образование». Ви не могла поступить в колледж — ей надо было добывать деньги. Она была расстроена и оскорблена.

Вечер по случаю выпуска первой партии новых духов «Зазу» был в разгаре. Первый этаж магазина-салона фирмы «Нейман-Маркус» в Далласе был превращен в дискотеку и карнавальный зал, который освещали белые шаровидные лампы с черным рисунком, а вокруг центральной розетки развевались длинные бумажные ленты. Это был «бумажный бал» — платья из бумаги только что вошли в моду, и Ви почувствовала в новой моде что-то разноцветное, яркое, легкое. Ви определила тональность духов «Зазу» как неугомонность, неудержимость беззаботной юности, бурлящей весельем. На стенах висели полоски бумаги с девизом вечера: «Зазу» — неугомонность». Продавщицы фирмы «Джолэй» были одеты в хрустящие бумажные платья пастельных цветов — розового, желтого, голубого и сиреневого.

Сама Ви была в прямом, словно колонна из бронзы, коричнево-золотистом бумажном платье до колен. Хоть и из бумаги, но оно стоило сто пятьдесят долларов. Его строгий рисунок и изысканный цвет выделяли ее на фоне продавщиц — девушек в светлых платьях с пышными длинными юбками в девичьих оборках — словно повелительницу юных фей.

— Королева Ви! — воскликнул управляющий фирмы «Нейман-Маркус», преклоняя перед ней колено. Он первый присвоил ей этот титул, но вскоре во всех кругах парфюмерии Америки юная Джолэй именовалась только так.

Звучала музыка «Битлз» и Элвиса Пресли, юные лица танцоров сияли улыбками. Управляющий прошептал Ви, что лучшего вечера в их магазине еще не было!

В одиннадцать Ви нашла укромный уголок, чтобы передохнуть — со вчерашнего утра она не имела ни минуты отдыха и для сна урвала только пару часов. Со вздохом облегчения она опустилась в кресло, едва кивнув сидящему рядом человеку, который представился ей Диком Льюисом из Сан-Франциско. Она, конечно, вспомнила имя — богатый владелец магазинов по продаже предметов роскоши в Калифорнии и Флориде. Товары из «лавочек Дика Льюиса» имели баснословный успех у покупателей. «Надо завязать с ним разговор, он мог бы стать нашим клиентом», — подумала Ви, но она слишком устала и, слегка улыбнувшись ему, откинулась на спинку кресла.

Через мгновение ее грудь была охвачена пламенем. Искра от сигареты, зажженной Диком Льюисом, упала на корсаж ее бумажного платья. Еще через мгновение огонь был сбит — Дик выплеснул шампанское из своего бокала и сразу же прижал Ви к своей груди.

Ви только почувствовала сильное тепло — пламя не коснулось тела, его задержала подкладка платья, но она оказалась полуобнаженной в тесных объятиях мужчины. Быстро оценив ситуацию, Дик выпустил ее и накинул ей на плечи свою куртку, которую она тут же запахнула.

— Благодарю вас, никакого ожога нет, — успокоила она его.

К ним бежали с расспросами о происшествии, но Дик Льюис, обняв Ви за плечи, уверенно повел ее к дверям.

— Я провожу вас, — сказал он.

Она не имела возможности протестовать, потому что не могла вернуть ему куртку, пока не сменит платье. Он довез ее на такси до отеля, и они договорились встретиться через четверть часа в баре. Ви спустилась через полчаса, освеженная душем, снявшим чувство жжения кожи, сделав макияж и надушившись «Таджем», надев свободный черный свитер и прямую бежевую юбку.

Он подвел ее к столику и одобрительно оглядел: — Я должен быть благодарен огню: вы вышли из пламени ослепительнее, чем были!

Ее волосы, высоко заколотые во время приема, теперь рассыпались по плечам, словно золотое покрывало. Она выглядела моложе и соблазнительнее, словно из властной королевы превратилась в юную принцессу.

— Спасибо за помощь, — сказала Ви, возвращая Дику Льюису куртку. — Обычно я обхожусь собственными силами.

— Готов прийти на помощь в любое время, — сказал он. — Только подайте знак.

Ви засмеялась и приняла от него рюмку с коньяком. Она уже пришла в себя и могла думать о делах. Ви не любила пить после обеда, но ритуал деловых переговоров включал напитки, а Льюис был потенциальным клиентом.

Он сообщил Ви, что приехал в Даллас специально для того, чтобы завязать с ней деловые отношения. Она сказала, что хотела бы включить его знаменитые лавки в число «дверей» «Парфюмерии Джолэй» — это было словечко для обозначения магазинов и складов, которым поставляла духи Ви Джолэй. Потом Ви начала рассказывать о способах рекламы товаров, которые она применяет, но обнаружила, что собеседник ее не слушает.

— Не подняться ли нам наверх и поговорить обо всем этом в вашей комнате? — спросил он. — Подальше от этого шума.

В баре не было ни шумно, ни многолюдно. Ви все поняла: она уже сталкивалась с подобными случаями. Она встала.

— Если вы хотите вести переговоры в спокойной обстановке, приходите завтра к «Нейман-Маркусу» в двенадцать тридцать. Я выкрою час для беседы с вами.

Он тупо посмотрел на нее, его лицо выражало такое неприкрытое желание, что Ви немного испугалась.

— Пойдем наверх, бэби, — сказал он хриплым голосом. — Со мной будет хорошо, ручаюсь. И я заключу с тобой самую выгодную сделку. Двадцать «дверей» за одну ночь.

— Всего хорошего, мистер Льюис. Возможно, нам незачем встречаться завтра. — Ви встала и быстро вышла из бара.

Она сомневалась, что Льюис придет к «Нейман-Маркусу». В двенадцать тридцать его не было. Ви знала, что если бы удалось заключить с Льюисом деловое соглашение, это избавило бы ее от затруднений по выплате долгов и жалованья служащим, по оплате сотен счетов. Союз с Льюисом избавил бы ее от постоянных денежных нехваток.

Она не пошла в кафе с управляющим, который приглашал ее на ленч, и ждала до часу. В час тридцать она поняла, что Льюис не придет и она упустила шанс, но не пожалела об этом. Пять лет назад, после ночи с Филиппой, Ви решила, что она никогда не вступит в сделку, за которую придется платить собственным телом.

4

Сентябрь 1968


Частые деловые поездки Ви мешали ей контролировать работу лаборатории, и она положилась на Армана. В офисе было много работы, но здесь она могла полностью доверить Илэйн Смоллетт, идеальной деловой женщине. Секретарша сама разрешала все мелкие вопросы, улаживала дела средней сложности и оставляла для Ви только «самые твердые орешки». «Без вас я бы утонула в бумагах», — говорила Ви, нежно обнимая Илэйн. «А без вас и бумаг никаких не было бы», — улыбалась в ответ Илэйн.

Илэйн принадлежала к редкому роду служащих, которые умеют взять на себя решение серьезных проблем в отсутствие босса, и отступить на задний план при его возвращении. Ви была уверена в деловых способностях Илэйн и во время своих поездок была спокойна за офис. В ее отсутствие все шло совершенно гладко; на крайний случай Илэйн всегда имела номера телефона гостиниц, где Ви останавливалась во время своих поездок. Иное дело было с лабораторией. Когда Ви посетила ее впервые за несколько месяцев, оба помощника Армана обрушились на нее с жалобами на то, что он заставляет их слишком много работать.

— Ваш отец стремится к совершенству, а оно недостижимо, — сказал Питер Твайт, которому постоянный загар придавал сходство с работником спасательной станции на водах.

— Что вы имеете в виду?

— Он загонял нас, как мулов. Мы не видим человеческого обращения, — присоединился к Твайту второй помощник, Вилли Гумперт.

— Но он и сам много работает, — возразила Ви.

— Ну и что хорошего? Он замучил себя работой. Пострадает его здоровье.

Ви нахмурилась. Питер Твайт был компетентным химиком из Калифорнии, беспечным и немного медлительным. Очевидно, его недисциплинированность раздражала Армана, но Ви не могла его уволить: Арман сам нанял Твайта, сделав выбор среди нескольких претендентов. Ви вздохнула. — Я поговорю с ним, — пообещала она.

Она шла через выложенный кафелем коридор к личной лаборатории Армана и думала, что, к счастью, в помещении есть кондиционеры. Сентябрьская жара была невыносимым продолжением лета и удручала, словно докучливые гости, уже стоящие у дверей и никак не решающиеся уйти. Постучав в дверь и услышав хмурый голос Армана «Кто там?», Ви поняла, что ее огорчает не жара, а неизбежный разговор с отцом. Арман выглядел усталым, неухоженным, немытые сальные волосы торчали клоками.

— Поговорить? — брюзгливо сказал он. — Мне некогда разговаривать, ездить в Калифорнию и тому подобное. Я делаю духи.

Она почувствовала несправедливость невысказанного обвинения и ответила сердито: — А я делаю деньги.

Он отвернулся от парфюмерного органа и уставился на нее.

— Деньги! — возразил он саркастически. — Из чего же ты делаешь деньги?

Она смотрела на него ясным взглядом.

— Когда ты была маленькая, я обещал, что мы будем делать золото. Но во что ты превратилась сейчас — только и думаешь о долларах!

Ви глубоко вздохнула и положила руку ему на плечо.

— Папа, все это создал ты, я знаю. Без тебя не было бы ни денег, ни Джолэй. Мы работаем вместе, ты и я.

— Ты уверена?

Она начала снова:

— До войны, во Франции, была другая жизнь. Жизнь в романтическом ореоле, жизнь высокого стиля. Так ты жил… — Перед мысленным взором Ви прошла процессия безликих женщин в вечерних платьях, женщин богатого обеспеченного мира, бездумно предающихся развлечениям… на миг Ви позавидовала им. — Но здесь, в Америке, жизнь не та. Ни одной унции самых великолепных духов не продашь без рекламы. Закон жизни — бизнес.

— Да, — подтвердил он невыразительно. — Другая страна. Для молодых.

Оба замолчали. Потом Арман снова начал говорить тихим голосом, отвернувшись от Ви к своим полкам с флаконами:

— В молодости я верил в себя, следовал своему призванию, и ничто не могло заставить меня свернуть с пути. Я отверг своих родителей, потерял родной дом и любовь отца. Это был трудный путь. Но я верил, Ви! Я верил. — Он тяжело вздохнул. — Теперь я в чужой стране. Моя дочь забыла французский язык. Я необеспечен…

Ви попыталась протестовать, но Арман остановил ее. — Нет, не перебивай меня. Ты должна понять, почему я работаю на износ. Я работаю без отдыха, но не так, как раньше. Тогда во мне горело творческое пламя, теперь во мне тлеет страх. Я боюсь, что мой талант сходит на нет, и однажды все увидят, что я несостоятелен.

Ви хотелось подбежать к отцу и обнять его, но она чувствовала, что он не примет жалости.

— Твой талант не иссяк, — сказала она твердо. — Ты по-прежнему гениален. Это признают все.

Арман опустил голову.

— Ты слишком молода и не понимаешь, что значит сомневаться в себе. Ну, хватит об этом. Мне надо работать.

Ви поцеловала отца в макушку и вышла из лаборатории.

Через шесть лет после создания «Парфюмерии Джолэй» фирма получала на ежегодных распродажах около шести с половиной миллионов долларов. Постоянные клиенты были верны духам «Джолэй», славящимся изысканностью и высоким качеством.

Но в последнее время стали происходить обескураживающие явления. Клиенты возвращали партии товаров, не возобновляли заказы. Ви занялась подсчетами и получила неутешительные результаты. Она пришла поговорить с Арманом.

— Это я, — сказал он, как будто эта мысль преследовала его и раньше. — Это мои ошибки.

Последнее время Арман работал в лаборатории до полуночи и возвращался туда на рассвете, выпив вместо завтрака чашку кофе. Вид у него был изможденный, лет на десять старше своего возраста, и двигался он стариковской скованной походкой Ви не раз просила его отдохнуть, взять хотя бы небольшой отпуск, но он словно и не слышал ее слов.

В следующее воскресенье Ви услышала, что Арман в своей спальне проснулся на рассвете, как в будние дни, и вбежала к нему. Встав перед дверью, она воскликнула: — Я не позволю тебе идти в лабораторию, папа! Ты не даешь себе отдыха! Ты заболеешь!

— Кто же будет работать, если не я? — желчно возразил Арман. — Кругом лентяи.

Ви покачала головой — Оттого, что ты переутомляешься, страдает и твоя работа. — К сожалению, Ви знала, что Арман был прав, обвиняя себя переутомляясь, он допускал ошибки в работе.

— Нет! — взвился Арман — Моя работа безупречна. Портят дело эти безответственные лентяи. Они хотят не работать, а только деньги получать. Я их всех вышвырну, этих негодных помощников, секретарш…

— О чем ты говоришь? — спросила Ви, по-прежнему загораживая дверь.

— Вот о чем: я продам эту чертову компанию людям, которые умеют вести дела! — Арман смотрел на дочь как обвинитель.

Она не верила своим ушам.

— Значит, по-твоему, в ошибках виновата я?

Он пожал плечами. — А что ты понимаешь в бизнесе? Девчонка…

Ви взорвалась. — Да ты бы милостыню просил, если б не я! Ты не хотел даже попытаться… Мы жили на Нинины деньги, потом я начала работать…

— Благодарю вас, мадам, — ответил он с ироническим поклоном. — Но компания «Джолэй» — моя, потому что я делаю духи.

— А я продаю их. Обеспечиваю упаковку, транспортировку, рекламу. Доставляю тебе сырье для работы в лаборатории. Компания — наша!

— Все время ты, ты! Меня тошнит от этого! Где мое имя, мои фотографии в газетах? Всюду белокурая красотка, всюду ты! А ведь твоя мать была красивее тебя! — Он оттолкнул ее и вышел.

Ви прислонилась к двери и закрыла глаза. Было еще только семь часов утра. «Слава Богу, — подумала она, — что Дон Гаррисон посоветовал разделить акции Джолэй между членами семьи». Арман не может продать компанию. Когда Ви в двадцать один год достигла совершеннолетия, она утвердила раздел акций — 40 процентов себе, столько же — Арману и 20 процентов — Мартине, которая получит свою долю, вступив в компанию или достигнув совершеннолетия.

Он не может продать без ее согласия, но это не успокоило Ви. Гнев, вырвавшийся на волю у обоих — у отца и дочери, — мог стать разрушительным. Умышленно или в результате стресса Арман мог погубить все дело.

Необходимо что-то предпринять. Страх и неверие в себя могут привести Армана к стрессу. Надо успокоить его гордость, восстановить веру в себя. Ви застонала. Это ее долг, ее задача, и она должна все немедленно обдумать.

Снова кризис. Она положила кусочек хлеба в тостер и налила в стакан апельсинового сока. Ее жизнь как будто соткана из кризисов, так плотно прилегающих друг к другу, что и нитки не продернешь. Годы и годы у нее не было времени жить для себя, заводить друзей, бывать в обществе. Даже ближайших друзей, Чандру и Филиппу, она видела только на деловых совещаниях. «Нет времени жить, — подумала Ви. — Нет времени для нормальной жизни».

Она не вынула ломтик хлеба из тостера. Сейчас ей нужна только чашка кофе для прояснения сознания, чтобы заняться расчетами… Чтобы обдумывать проект для Армана, — его надо вдохновить, ублажить, уступить его потребности в независимости, восстановить его веру в себя.

«А моя собственная вера в себя?» — думала Ви, сидя за письменным столом в кабинете в ночной сорочке.

Кофе добавил энергии для работы, а умоется и оденется она потом.

Арман сказал, что молодость не знает сомнений… Вот она сидит за письменным столом в семь часов утра и к концу дня, может быть, придумает способ поправить дела. Так зачем же одеваться? Чтобы, выйдя вечером из-за письменного стола, надеть ночную сорочку и лечь спать… одной… в холодной постели…

Нет, отец не прав. Ее обуревают сомнения — она сомневается, так ли живет, как надо У нее нет личной жизни. В двадцать четыре года она все еще девственница. У нее нет времени познакомиться с мужчиной, заинтересоваться… и полюбить его. Она уныло посмотрела на фотографию матери на столе и почувствовала, как молодость и любовь уносятся от нее вдаль со скоростью экспресса.

Кто виноват? Мать, которая умерла? Марти, которую приходилось опекать? Может быть, чтобы возникла способность к любви, надо с детства впитывать ее тепло. Материнской любви Ви была лишена. Мартина? Младшие сестры не любят старших. Арман! Она налила себе еще чашку кофе. Отец был очень нежен с ней, когда она была крошкой. И потом тоже… От него исходило тепло любви, окружая Ви ярким светом. И Нина любила ее…

Но она не впитала этой любви, раз мужчины говорят, что она фригидна. Может быть, у нее что-то не в порядке. Сексуальный опыт был только однажды — с Филиппой… «Нет, что-то со мной не так, — мрачно подумала Ви, допивая вторую чашку кофе. — Может, именно из-за того, что опыт сексуальной жизни начался с женщиной?»

Ви знала, что она нравится мужчинам — почему же они тоже не привлекают? Иногда они даже внушали ей страх, и она шарахалась от них, как от диких зверей.

«Что-то не так», — думала Ви, вспоминая скоропалительную любовь и счастливое замужество Нины. Нина впервые увидела Карлоса под навесом отеля в Сан-Франциско, где они укрылись от ливня. Он пригласил ее в бар, потом на обед, и через шесть недель они поженились. Ви ездила на свадьбу. Увидев Карлоса, она порадовалась за Нину, но подумала, что отец был бы расстроен зрелищем ее счастья. Муж Нины был энергичным преуспевающим дельцом, а не мрачным неудачником, как Арман в дни их союза с Ниной. На лице Нины, когда она смотрела на Карлоса или произносила его имя, появлялось радостное сияние.

Любовь Нины не поблекла за два года замужества, по-прежнему был влюблен в нее и Карлос. Он восхищался ею и засыпал ее подарками.

«Почему бы и мне так не влюбиться?» — думала Ви. Романтическая девочка, живущая в глубине ее души, взывала о Нем, о любви и нежности.

«Хватит! — строго одернула себя Ви, отодвигая пустую кофейную чашку. — Пора браться за дела!»

Когда Ви написала, что хочет приехать, Мартина не поверила и сочла ее письмо скверной шуткой. Потом ей захотелось немедленно ответить: «Не приезжай!»

Марти училась на последнем курсе в Кембридже. Два года она жила в общежитии, а потом, как староста класса, получила крошечную комнатку с такой маленькой ванной, что могла мыть руки, только сидя на стульчаке, и кухонькой, где ей, готовя, приходилось спиной прижиматься к стене. Но она любила свою квартирку, которую ни с кем не приходилось делить. В комнате стояли кровать, кушетка, письменный стол с корзинкой для бумаг, стул и кресло с ручками и самодельный столик из железной стойки и шиферной плиты, которые Марти подобрала на каком-то заднем дворе.

Здесь она ела, спала, работала и принимала парней. Иногда это были одноклассники, пару раз Марти переспала с младшим преподавателем, но обычно — юноши, с которыми она встречалась в барах или в пиццерии. Эта квартирка-голубятня была ее прибежищем, ее святилищем, и она не могла допустить в него сестру.

Чего же хочет Ви, если письмо не шутка? Приехать, чтобы собрать в букет цветочки благодарности «от младшей сестры, которая мне всем обязана»? Марти ухмыльнулась, вспоминая пристрастие Ви к банальным выражениям.

Или она хочет «убедиться собственными глазами, что сестра встала на правильный путь»? Как бы то ни было, приятным, черт побери, этот визит не будет. Когда Марти приезжала в Нью-Йорк, она с первой минуты ощущала напряженность в отношениях с сестрой. Та была приторно вежлива, как старшая сестра из модного телесериала «Две сестрички». Марти невольно отстранялась, потому что не любила притворства и ей не о чем было говорить с Ви. А отец едва замечал присутствие Марти — он-то не притворялся. И все же Марти каждый раз ощущала разочарование. Все эти годы ей казалось, что вдруг их отношения волшебно преобразятся и отец горячо обнимет ее.

Между сестрами больше не происходило ожесточенных стычек, как в детстве. Но тогда еще существовала надежда на сближение, а теперь они принадлежали к разным мирам: Ви — холодная деловая женщина без личной жизни, Марти — пылкая и сексуальная студентка с живым умом, так же жадно поглощающим знание, как тело — любовные эксперименты.

Марти была красива и привлекательна, и ей доставляло удовольствие возбуждать желание в мужчинах. Она и признавала только желание, а о любви и знать не хотела и вела себя свободно и раскованно. У нее был сильный интеллект, но она не пускала его в ход, полагаясь на чувственное восприятие.

Ви и Марти были так далеки друг от друга, что любопытство пересилило желание Марти ответить сестре отказом. Ей все-таки было интересно узнать, чего от нее хочет эта чужая и непонятная женщина. Кроме того, в глубине души Марти признавала, что она обязана сестре столь многим, что не в праве ей в чем-нибудь отказать. И все-таки в свою душу она сестру не пустит, решила Марти. Она отложила намерение ответить Ви сразу и к концу недели нашла выход из положения.

Ее пригласил на уик-энд Клайд, йельский студент, с которым она познакомилась в поезде, когда ехала из Нью-Йорка. Она согласилась с ним встретиться и попросила найти парня для старшей сестры, которая приедет вместе с ней. Клайд заявил, что пригласит отменного парня, Джеффа Вилкинса, третьекурсника (сам Клайд учился на первом курсе).

Тогда Марти написала сестре письмо с приглашением на уик-энд в Нью-Хэвен. Отправляя его, она вдруг вспомнила, что никогда не видела Ви с мужчиной, и хихикнула — впервые перспектива встречи позабавила ее.

— Если мысль об этой встрече так действует вам на нервы, то почему не отменить ее? — спросил у Ви Чандра. Они сидели за столиком китайского ресторана на Пэл Стрит; это была первая неделовая встреча Ви с ранней весны. Официантка налила в тарелки душистый густой суп.

— Потому что я хотела видеть ее в собственной среде, — возразила Ви. После того как в отношениях с Арманом возникли враждебность и отчуждение, Ви поняла, что будущее вступление в компанию Мартины надо обдумать и подготовить. Она хотела предложить ей после получения диплома в колледже закончить курсы бизнеса, и ей казалось, что лучше поехать к Марти, чем вызывать ее в Нью-Йорк. Ви смутно надеялась, что поездка в Кембридж поможет растопить лед и наладить более близкие родственные отношения с Марти, что в Нью-Йорке решительно не удавалось. «Марти покажет мне городок и окрестности, я увижу, чем она живет, и наши отношения станут теплее», — мечтала Ви.

— Но она пригласила меня в Нью-Хэвен, — рассказывала Ви Чандре, глядя, как официантка ставит на столик рыбу в кисло-сладком соусе и ветчину, хотя она и Чандра еще не доели суп. Признание, что Марти, как всегда, отвергает ее, не допуская в свой дом, не сорвалось с губ Ви, и она так объяснила Чандре свое недовольство: — Понимаете, мы не будем с ней только вдвоем… Там какой-то праздник в Йеле, футбольный матч, будут студенческие вечеринки, она собирается меня туда вытащить. Представляете, даже подобрала мне парня. Мы совершенно незнакомы, а я должна буду проводить с ним время…

— Это может быть забавно, — подбодрил ее Чандра. «Ведь тебе нужно общество молодежи, сверстников», — не в первый раз подумал он.

Ви поглядела на него с сомнением: — О чем я буду с ним говорить? Я не училась в колледже, он сочтет меня дурочкой.

Чандра улыбнулся. Маленькая Ви, так отважно явившаяся в его магазин, начавшая деловую карьеру в семнадцать лет, испугана тем, что окажется среди студентов.

— Дорогая, — сказал он, легонько постукивая по ее руке кончиками тонких пальцев, — вспомните-ка о маленьком мальчике, который собирался в горы и боялся тигров! — Она посмотрела на него вопросительно.

— Лекарство от страха, — напомнил он.

— О, вот оно-то мне и нужно — засмеялась Ви. Чандра опустил два пальца в чашечку с чаем и капнул Ви каплю на лоб и по капле за каждое ушко.

— Теперь я ничего не боюсь! — храбро заявила она.

И все-таки, выходя из поезда в Нью-Хэвене, Ви нервничала. Марти стояла на платформе с двумя студентами, которые показались Ви слишком юными. «Я им буду неинтересна», — подумала Ви, словно позабыв, что до сих пор ее заботило, будут ли новые знакомые интересны ей самой.

Марти представила ей своих спутников, не называя имен, как будто это не имело никакого значения: — Это твой парень, — сказала она, — а это — мой.

В квартире, где танцевали несколько пар, атмосфера была такая же: безымянные «подружки» и «парни» были как бы собственностью тех, кто их заполучил на вечер. «Это девчонка Джеффа», — сказал кто-то, показывая на Ви. Она сердито покраснела и отвернулась, но не стала протестовать — в каждой среде свои правила поведения.

Уик-энд начался плохо; дальше стало еще хуже. Ви сразу поняла, что строгий изысканный стиль ее платья здесь совершенно неуместен — все девушки были в дешевых ярких юбках и блузках.

Она танцевала с Джеффом, который тесно прижимал ее к себе, обдавая запахом пива, и, сильно ущипнув за ухо, воскликнул: — Эй, подружка, расслабься, и мы с тобой славно проведем время!

Она оттолкнула его и пошла к дверям, встретив по пути насмешливый взгляд Марти, которая танцевала, скрестив руки на шее партнера и прижимаясь к нему всем телом. С чувством обиды и отвращения Ви вышла на улицу. Стало холодно, а Ви не надела жакет, но ей не хотелось возвращаться. Она сознавала, что приехала напрасно. Марти ни минуты не оставалась наедине с сестрой, и в глазах ее плясали чертики. Она явно забавлялась. «Ну, что ж, уеду», — решила Ви.

— Хелло, вы не озябли? — раздался за ее спиной приятный мужской голос. Ви обернулась; ей улыбался высокий широкоплечий человек с открытым лицом, похожий на футболиста.

— Что, надоело танцевать? — спросил он, снимая куртку.

— Нет, нет, мне не холодно, — запротестовала Ви.

Он пожал плечами и надел куртку. Они шли рядом по улице, и он, приноравливаясь к ее шагу, развлекал Ви разговором; голос был мягкий, добрый:

— Вы впервые в Йеле? Это хорошо, значит, я могу разыгрывать гида, и вы не уличите меня в невежестве по части архитектурных стилей. Итак, вот образец английской готики, напоминающий дом Шекспира, который бессмертный поэт увенчал гениальной строчкой, высеченной на фронтоне: «Кипи, кипи, трудись, не спи!»

Ви засмеялась. Под светом уличного фонаря она увидела, что у ее спутника умные глаза и хорошее лицо, более мужественное, чем нагловатые мальчишеские физиономии юнцов на танцульке у Клайда.

— А за этим зданием, — продолжал он, — вы видите дом, в котором архитектор пытался воплотить дух Генриха VIII, который за завтраком съел коровью тушу, начиненную козлиной тушкой, которая была начинена тушкой поросенка, а поросенок — гусем, а гусь — фазаном… А еще… — он остановился, радуясь смеху Ви. — Меня зовут Майк Парнелл. Я учусь в юридическом колледже.

Она протянула ему руку: — Ви Нувель.

— Вы впервые в Йеле. Наверное, окончили школу и приехали поступать в колледж?

— Нет, — сказала Ви, польщенная тем, что он принял ее за юную школьницу. — Я работаю в бизнесе.

Он одобрительно кивнул и стал расспрашивать. Сначала Ви говорила, слегка запинаясь, потом все более свободно: живые манеры Майка Парнелла располагали к откровенности. Когда она закончила рассказывать ему о «Джолэй», он свистнул: — Вы выглядите моложе меня и ведете большое дело, а я — мальчишка-школьник. Наверное, я нахожусь рядом с гением и потому чувствую себя полным дураком.

— Не одолжите ли вы мне вашу куртку? — весело улыбнулась Ви. — Вы были правы, мне холодно.

Он накинул ей куртку на плечи и легонько сжал их.

— Но мне надо вернуться, — вздохнула она. — Я в гостях у сестры, и она может обидеться.

Пока они переходили улицу, Ви рассказала Майку, как неуютно ей было на вечеринке: — Понимаете, я чувствовала, что я не к месту… — попыталась она объяснить.

Он кивнул: — В данном случае «не к месту» не подходит, скорее «не ко времени». Вы настолько опередили этих юнцов, что им нужно время, чтобы догнать вас.

— Лучше бы мне вернуться назад, мне кажется, что я никогда не была юной.

— Это придет, — сказал он серьезно.

Когда они вошли в комнату, полупьяный Джефф Вилькинс посмотрел на Майка неприязненно, но не смог встать из-за стола. Майк хлопнул его по спине со словами: — Все в порядке, приятель, я и Ви — старые знакомые. — Он наклонился к Ви и прошептал: — Удачи вам! Может быть, когда-нибудь встретимся.

Она вернула ему куртку, и он вышел, слегка раскачиваясь, а Ви осталась среди чужаков.

К ней подбежали Марти и Клайд: — Выпивать! Все идем выпивать!

Ви отказывалась, но все закричали, что она портит другим удовольствие, а Марти промурлыкала: — Соглашайся, Старшая Сестра! Уж мы позабавимся!

На втором этаже посреди стола стоял большой ковш, наполненный жидкостью с резким алкогольным запахом. Ви сообщили, что это смесь рома, шампанского и кленового сиропа.

Вокруг Ви раздавались пьяные крики, происходили стычки, после которых полупьяные бойцы валялись на полу. Какой-то юноша блевал, прижавшись к книжной полке, но, казалось, никто, кроме Ви, не замечал ужасного запаха рвоты. Парочки терлись по стенкам, у девушек уже были расстегнуты блузки, выглядывали бретельки бюстгальтеров. Марти и Клайд прошли мимо Ви в спальню и заперли за собой дверь.

Ви тряхнула головой и, не попрощавшись, выбежала на улицу. Вдруг чья-то рука мягко ее остановила. Она хотела вырваться, но знакомый голос спросил: — Вы в порядке, Ви? — Она узнала Майка Парнелла и вздохнула с облегчением, но потом вдруг подозрительно спросила: — Вы за мной следили?

— Не совсем так, — ответил он с улыбкой. — Просто подумал, что маленькая провинциалочка из Нью-Йорка в таком злачном месте, как Йель, нуждается в телохранителе.

Ви засмеялась и взяла его под руку. — Спасибо.

— Не за что, — отозвался он и спросил с мальчишеской робостью: — Можно вас проводить?

— Пожалуйста! — ответила она и увидела в свете уличного фонаря, что глаза у него темно-синие.

Они снова шли по улице, но на этот раз Майк не балагурил, явно расстроенный за Ви: он понимал, что поездка в Йель принесла ей только огорчения. Майк рассказал Ви о своем детстве в штате Миссури, об отце — замечательном человеке, враче, который каждый год на собственные средства ездил на север лечить эскимосских детей и проезжал там от селения к селению десятки миль на собачьей упряжке, с запасом лекарств в рюкзаке.

— Это удивительно! — воскликнула Ви.

— Да, — согласился Майк. — Отцу шестьдесят три, и он продолжает ездить туда ежегодно. Когда мы были детьми, я, мой брат и сестра никогда не обижались, что отец уезжает от нас. Это заслуга моей матери, она внушила нам, что и мы участвуем в деле помощи людям, помогаем отцу тем, что думаем о нем.

А я с девяти лет решил стать адвокатом. Надо же наладить дела в этом мире, правда?

— Да. — Ви сжала руку Майка. — Я знаю, что вы этого добьетесь, и желаю вам самого большого счастья в мире. — Неожиданно для себя Ви заплакала.

— Эй, что это вы?

Она сразу перестала. — Простите… — Ви хлюпнула носом.

Он вынул из кармана брюк большой носовой платок и подал ей. Она вытерла глаза, высморкалась и вернула ему платок. «Какое счастье, — подумала она, — иметь таких родителей», — но ему сказала другое: — Я до сих пор никогда не говорила по душам со сверстником…

У дверей гостиницы он легко поцеловал ее в губы.

— Наверное, вы завтра уедете?

Она кивнула. Майк спросил, может ли он позвонить ей, когда будет в Нью-Йорке, и она ответила: — Обязательно.

После трех часов сна Ви поехала на вокзал; Майка на платформе не было. Она села в первый же поезд до Нью-Йорка.

5

Октябрь — ноябрь 1968


Считают, что апрель — лучший месяц для Парижа, а для Нью-Йорка это октябрь. Ясные, бодрящие дни, золотое пламя листвы в парках, стаи перелетных птиц в голубом небе.

В один из таких дней Ви отправилась на работу пешком и шла, глядя на золотые деревья, которые в восточной части Центрального парка сменялись удивительным разноцветьем: листва сверкала алмазным блеском и напоминала драгоценные мозаики из аметиста, рубина, топаза и переливчатого опала — камня, соответствующего месяцу рождения Ви.

Во время таких прогулок у нее часто возникали идеи, связанные с работой, и она сразу садилась за стол и записывала их в специальные блокнотики в черных обложках. В таких случаях, входя в офис, она просила Илэйн не обращаться к ней, так как яркие мысли, не записанные сразу, быстро таяли в памяти, как облачка в небе.

Серию блокнотов с записями обрывков мыслей, идей, названий она завела по совету Филиппы, которая назвала их «книги озарений». Ви часто перелистывала их, находя подходящую к случаю запись для решения сегодняшних проблем.

Недавно она удачно разрешила первостепенной важности «проблему Армана». Ви поручила ему особую линию работы, которую он должен был выполнять исключительно собственными силами, без какой-либо помощи и руководства. Арману идея понравилась, он сам предложил название: «линия А» — буква, с которой начинались имена Анны и Армана, и в то же время первая буква алфавита, что подчеркивало чрезвычайную важность направления. По «линии А» производились духи особого качества и неповторимого аромата, не серийно, а в очень небольших количествах; флаконы нумеровались, как бутылки редчайших вин, и на каждом флаконе Арман ставил свою личную подпись.

Сейчас Ви придумала девиз «серии А», который можно будет печатать ниже подписи Армана: «Несравненно». Она предложит этот девиз, когда Арман обратится к ней за советом.

Зазвонил телефон. Ви нахмурилась, удивляясь, почему Илэйн не выключила его; потом, посмотрев на часы, увидела, что уже ровно одиннадцать — прогулка стоила ей получаса рабочего времени, и пора было возвращаться к деловым обязанностям. Вздохнув, она сняла трубку.

— Мадемуазель Джолэй? Говорит Юбер Монтальмон. — Имя прозвучало как колокол, но Ви не могла его вспомнить. Голос был красивый. — Мне нужно поговорить с вами.

Ви стукнула себя по лбу, удивляясь собственной забывчивости. Монтальмоны были ведущими парфюмерами Европы, и их имя звучало не менее громко, чем Шанель. Конечно, Илэйн недаром включила телефон — у нее-то не бывает приступов забывчивости. Председателем компании был старый Анри Монтальмон; звонил, очевидно, его сын и наследник, вице-председатель, работающий под контролем отца, не хотевшего выпускать дело из своих рук, хотя по возрасту давно мог уйти на покой. Память как будто озарилась вспышкой. Арман рассказывал ей историю Жолонэй, на которого он работал в Париже. Монтальмоны в течение столетий были соперниками Жолонэй. Один из них поджег фабрику и магазин Клода Жолонэй, и линия парфюмеров в этом роду прервалась, на трон парфюмерии воссели Монтальмоны. Линию Жолонэй возобновил наниматель Армана, надеявшийся возродить свою династию. Но история повторилась — его фабрика и магазин сгорели дотла во время войны.

— Да? — ответила она в трубку. — Когда вы желаете поговорить со мной?

— Дорогая мадемуазель! — голос вибрировал мягко, как виолончель. — Не окажете ли вы мне честь пообедать со мной сегодня вечером?

— Честь была бы оказана мне, — откликнулась она весело и кокетливо, удивляясь себе, — эта манера была для Ви необычной. — Но, к сожалению, я не могу ее принять. — Она должна была обедать с Филиппой и Мэрреем Шварцманом, которого Филиппа рекомендовала на место заведующего по продаже, уже месяц пустующее.

— Тогда, может быть, мы встретимся завтра за ленчем? Могут я вас пригласить?

— Прелестное предложение, но я вынуждена его отклонить, — ответила она, наслаждаясь шутливо-церемонной манерой, с которой он вел разговор об обычной деловой встрече. — Что вы скажете о встрече в моем офисе после ленча? Скажем, в три часа?

— Увы! Это невозможно. А вечером?

— В четыре часа?

Он вздохнул. — Для вас, дражайшая мадемуазель, я сверну горы.

Она поинтересовалась, почему он настроен так решительно, и он торжественно ответил: — Если вы действительно выглядите так, как на фотографии, то любой мужчина для вас и земной шар перевернет.

— Тогда в три? — лукаво спросила она.

— О! Для этого понадобилось бы перевернуть не только Землю, но также Солнце и Луну. Я буду в четыре.

— Тогда до завтра, — закончила она.

— Я буду считать часы. О'ревуар.

Она повесила трубку, улыбаясь. В ней еще кипело утреннее бодрое оживление, и разговор усилил его. «Какой красивый голос, — подумала она. — Если он так же красив, как его голос, то на него стоит полюбоваться. Может быть, это будет самый интересный человек из всех, с кем я имела дело в бизнесе».

По какому же делу он приехал в Нью-Йорк и зачем просит о встрече?

Она рассказала о звонке Монтальмона Арману, думая, что отцу это будет любопытно. Арман побелел и вцепился в крышку стола судорожно скрюченными пальцами.

На следующий день в четыре часа перед Ви стоял мужчина, при виде которого у нее перехватило дыхание.

Черты его лица были одновременно чеканными и тяжелыми, фигура — атлетической и изящной. В выражении его лица Ви почувствовала отвагу и безрассудство, — что-то от всемирно известного Джеймса Бонда или молодого Эррола Флинна. Казалось, он прямо сошел со страниц книг об этих головорезах. Ви кашлянула и предложила ему сесть. С той минуты как он вошел в комнату, он не произнес ни слова и только неотрывно глядел на нее своими темными глазами. Ее голос словно пробудил его ото сна. Откинув полы своего пиджака английского покроя, он сел в кресло. — Простите, — сказал он глубоким баритоном, — я уставился на вас потому, что поражен вашим видом.

— Надеюсь, не поражены ужасом? — поддразнила она, тоже не сводя с него глаз.

— Я потрясен, потому что мне кажется, что я знал вас всегда.

Оба молчали, не зная, как продолжить разговор. «И я тоже, — хотелось крикнуть Ви, — и я тоже всю жизнь вас знала». Но она опустила ресницы и мягко напомнила: — Вы пришли по делу.

Он потряс головой, словно желая освободиться от наваждения. На лоб упал блестящий черный локон; Ви захотелось его потрогать.

— Да, — согласился он грустно, — по делу. Мы отметили успехи фирмы «Джолэй» и восхищены качеством ваших духов и изяществом упаковки.

— Мы?

— Я имею в виду нашу фирму, но предложение, которое я хочу вам сделать, — моя идея.

Она покраснела.

— Дом Монтальмон, — продолжал он, — как вы, конечно, знаете — одна из старейших парфюмерий Европы. Мы занимались парфюмерным делом несколько веков…

— Да, и вашими соперниками были Жолонэй…

— Вы об этом знаете?

— От моего отца. Он когда-то работал на Жолонэй.

Юбер нахмурился. — Говорят, этот Жолонэй был коллаборационистом. Отец что-то говорил мне об этом.

— А я ничего не слышала. Может быть, у вас длится родовая вражда с этими Жолонэй, как в «Ромео и Джульетте». Как звались враждующие семьи?

— Монтекки и Капулетти. Монтекки похоже на мое имя, — так я буду Ромео, а вы — Джульетта.

— Там печальный конец!

— Но они — самые знаменитые любовники во всемирной истории! — он многозначительно посмотрел на нее. Ви предпочла вернуться к разговору о бизнесе.

— Вы приехали, чтобы сделать мне деловое предложение?

— Да. Дом Монтальмон хотел бы сделать «Джолэй» своим американским филиалом.

— Так. — Она склонила головку к плечу, как бы обдумывая его предложение. Его длинные, красиво изогнутые губы слегка раздвинулись. «Ни к чему, — решила Ви, — давать ему ответ сразу». — Сколько времени вы пробудете в Нью-Йорке? — спросила она.

— Неделю или дольше, в зависимости… — произнес он со значением.

— Ну, тогда у нас есть время обсудить вопрос. — Так мы и сделаем, и начнем сегодня же. Приглашаю вас пообедать в «Ла Фоли», это ресторан рядом с моим отелем.

— А если я откажусь?

— Я вынужден буду принять чрезвычайные меры.

— Вы подожжете мой магазин?

Он посмотрел на нее пристально и сказал: — Нет… не там бы я хотел зажечь огонь…

У Ви загорелись щеки и ярко заалели губы.

— Ну, видно придется дать согласие, — сверкнув улыбкой, уступила она.

— Значит, я жду вас в восемь часов вечера.

Юбер был мастером фехтования. Он был чемпионом, и его мастерство в этом древнем искусстве было известно во Франции и в Америке.

Он рассказывал ей о фехтовальных приемах, наклоняясь над блюдом улиток в восхитительном чесночном соусе: — Выпад надо делать мгновенно, не то противник атакует вас.

Ви была в голубом платье от Ива Сен-Лорана, в ожерелье-воротничке из опалов и бриллиантов. Глаза ее блестели.

— Вы должны научить меня фехтовать.

— Непременно, — ответил он, глядя на ее губы. — Я научу вас парировать мои выпады.

— Вы фехтуете ради удовольствия?

— Фехтование — старинное искусство. Величайшее из военных искусств, — объяснял он ей своим спокойным звучным голосом. — Оно принадлежит Марсу, богу войны, но Марсом владеет богиня любви Венера, его возлюбленная. Фехтовать с вами — это значит вести битву, в которой противник может пронзить твое сердце.

Она сделала гримаску: — Но ведь мы фехтуем словами, а слова не ранят.

— Сначала — словами, потом — более опасным оружием.

— Опасным — для кого?

— Для нас обоих. Мы можем забыть весь мир.

— И бизнес тоже? — с вызовом спросила Ви.

— Кто знает? — Он слегка пожал плечами — чисто французский жест, жест отца Ви. — Может быть. Ведь Ромео и Джульетта забыли о своих враждующих семьях.

— Ненадолго. «Что бы ни произошло между нами, — сказала себе Ви, — «Джолэй» я сохраню». — Но сейчас ей хотелось все забыть ради этого мужчины, и Ви надеялась, что он ее покорит.

Юбер приказал официантам подавать; принесли седло теленка с картофельными тефтелями и салатом. Официант разлил по бокалам «Поммар» 1959 года — густое вино с ароматом подлеска. Вкус, нежность и аромат мяса сливались в такую симфонию, что Ви не могла есть — словно улитка, вынутая из раковины, она сейчас слишком чутко воспринимала воздействие на ее трепещущие обнаженные чувства.

Она извинилась. Ее состояние его удивило и позабавило. Он взял ее руку и, перебирая один за другим тонкие белые пальцы, с улыбкой сказал: — Так вы будете жить только «любовью и свежим воздухом»? — Последние слова он произнес по-французски.

— Не понимаю?

— Извините, я забыл, что вы не знаете языка своих предков. — Он перевел ей.

— Неплохая идея, — сказала она, — а это возможно?

— Попробуем.

Он подозвал официанта и заказал водку. — Вы пробовали? — спросил он и объяснил: — Это «вода жизни», по-французски «о-де ви», то есть «вода Ви». Это ваш напиток, вы должны его попробовать.

— О! — удивленно воскликнула Ви, сделав глоток прозрачной ледяной жидкости с отдаленным ароматом малины. Она быстро выпила, и Юбер заплатил по счету.

— Теперь, — шептал он ей на ухо, когда они шли к дверям, — первая часть эксперимента: свежий воздух.

— Чудесно! — отозвалась она.

Официант хотел вызвать им такси, но Юбер наклонился к Ви и спросил: — Может быть, пойдем пешком? Куда вы хотите прогуляться?

— С вами — куда угодно! — выпалила она. У нее не было любовного опыта, и она не умела выражать спои чувства, но ей хотелось быть с этим мужчиной и она была готова пойти на что угодно, лишь бы добиться этого.

Юбер удивленно посмотрел на нее, крепко взял под руку и повел по улице. На углу Третьей Авеню он остановился и обнял ее; она сразу прильнула к нему.

— Вы самая прекрасная женщина на свете!

— Пожалуйста, замолчите!

Ви, встав на цыпочки, обвила руками его шею и притянула его голову, пока их губы не встретились. Потом губы разжались, и языки стали исследовать горячую, нежную полость рта. Она отпустила его на миг, чтобы перевести дыхание, и снова привлекла к себе. Время остановилось. Она забыла, кто она, где она, чувствуя, как горячий язык скользит у нее во рту и открывая его все шире. Она словно утопала в глубинах моря и вздымалась на гребне волны, или скользила в небе, как воздушный змей. Они были нигде, они существовали в этом мире сами по себе, двое, сплавленные единой страстью. Прохожие на Третьей Авеню обтекали этот островок любви, сочувственно улыбающиеся или раздраженные зрелищем утраченного или неведомого им счастья.

Вдруг их губы разъединились.

— Я хочу вас, Ви, — хрипло сказал он.

— Да, — прошептала она.

Они скользнули в такси; островок любви на Третьей Авеню бесследно исчез.

— Не верю, — рука Юбера нежно обводила контур груди Ви.

Обнаженные любовники лежали на желтом атласном покрывале широкой кровати. — Я не знал, что в мире еще не перевелись девственницы. В Париже их давно нет.

— Тише, — сказала она, любовно гладя его лицо. Она выгнулась дугой, ее грудь была теперь у его губ, и он впился в нее и начал медленно сосать, вбирая в свой рот все глубже и глубже.

Рукой он гладил ее нежный живот. Ви дышала часто и прерывисто.

— Непостижимо, — начал он снова. — Деловая, светская женщина — и нетронута!

— Я ждала тебя, — сказала она просто.

Он посмотрел на нее изумленно. Его руки нежно скользили по ее длинному шелковистому телу, как будто осязая самую хрупкую вещь в мире. Ее кожа отвечала его касаниям, оживала под его пальцами, и тогда его губы проделывали тот же путь. Он мог бы ласкать ее годами — целыми днями гладить шею, плечи, неделями — груди, и месяцами — живот и длинные ноги.

Она затрепетала, раздался тихий стон. Крошечные капли пота блестели на ее лбу и над верхней губой. Сверкали золотые волоски треугольника внизу живота. Он хотел вдавить свое лицо в это золотое гнездышко. Она пахла лилиями, влажной землей, диким розмарином, чебрецом и вереском. Он вдыхал запах ее кожи и пота, выступившего под мышками и между грудей.

— О, Боже, — прошептала она ему в ухо пересохшими губами. — Пожалуйста… пожалуйста…

— Ты тоже хочешь меня? — спрашивая, он уже нежно и властно раздвигал ее ноги, сгорая от желания войти в нее.

— Да. Да. Скорее!

Он начал медленно, направляя рукой, входя нежно, одним кончиком, стараясь не причинить ей боли. Но она рвалась к нему, плакала, притягивала его к себе, и он вошел глубже, уже не обращая внимания на ее крики и плач, потеряв контроль над собой, и входил в нее все быстрее, все глубже, услышал ее стон и увидел искаженное болью и залитое слезами лицо, тогда он застонал сам и извергся в нее.

На следующее утро он вдыхал ее запах, поднимающийся с подушек, смотрел на темное пятно на атласном покрывале и думал: «Такого не было никогда в жизни! Ви, моя жизнь! — Она была словно экзотический цветок, расцветающий раз в тысячелетие… Полная противоречий… Полная волшебного очарования… Маленькое чудо!»

Он встречал тысячи женщин в своей жизни и имел сотни. Юбер Монтальмон снискал репутацию Дон Жуана, которая еще больше привлекала женщин. За ним гонялись красивые, богатые женщины, родители дебютанток и богатых наследниц. У него были связи с замужними женщинами его круга. Он любил женщин; каждая из них была для него словно нераскрывшийся цветок, в ароматную сердцевинку которого он проникал. Он любил аромат женской кожи, голоса женщин, их походку.

За двадцать лет, с тех пор как его, тринадцатилетнего мальчика, соблазнила любовница отца, ему не отказывала ни одна из женщин, которых он желал.

Победы ему наскучили и, покидая Париж десять дней назад, он уже принял решение уступить отцу в вопросе о женитьбе и обзаведении наследниками. Юбер и его отец Анри Монтальмон во многом были схожи — отец был поклонник женщин, любитель поесть и выпить, азартный делец. Он не обладал таким тонким обонянием, как его сын, но был предприимчив и энергичен и превратил старинную солидную фирму в обширную современную корпорацию. В семьдесят четыре года он не собирался удаляться от дел и говорил сыну, что лет через десяток «посмотрит», не передать ли ему фирму. Но отец понимал, что способности сына не разовьются в достаточной мере под его опекой, и счел нужным предоставить ему собственный полигон — Америку, где он должен был действовать самостоятельно.

Юбер понимал, что создание филиала фирмы Монтальмонов в Америке потребует от него много времени и сил, — помимо того, что молодому человеку, привыкшему жить в парижской атмосфере развлечений, придется провести несколько лет в скучной и не сравнимой с прекрасной Францией стране бизнеса. Необходимо устанавливать деловые контакты, подбирать и нанимать служащих, осваивать рынок.

Неожиданно в его уме возник дерзкий план, осуществление которого помогло бы ему избегнуть всех этих существенных для него неприятностей. Узнав, что знаменитую в Америке фирму «Джолэй» возглавляет совсем молодая женщина, он решил купить ее и сделать филиалом Дома Монтальмон и избавиться от хлопот и жизни в Америке. Юбер думал, что добьется успеха, очаровав и соблазнив молодую женщину, до сих пор ни одна не могла перед ним устоять, а потом будет нетрудно подчинить ее своей воле и осуществить свой хитроумный план. Когда он первый раз говорил с Ви по телефону и приглашал ее обедать, он рассчитывал в тот же вечер «сбить ее с ног» и «уложить в койку». Парижский повеса не думал, что ему попадется твердый орешек.

На фотографиях в журналах Ви была очень красива, но Юбер знал, что некрасивые женщины бывают фотогеничны, а красавицы не всегда хороши на фотографиях. Поэтому, входя в кабинет Ви, он думал увидеть хорошенькую, но не особенно интересную женщину. Увидев ее, он испытал шок: такого соединения силы, хрупкости и сияющей победоносной юности он еще не встречал, и понял, что эта женщина войдет в его жизнь.

После первой ночи любви с Ви Юбер чувствовал себя потрясенным и очарованным. Он, несомненно, был первым мужчиной в жизни Ви, а между тем у него было странное чувство, что он подчинился ей, как самец насекомого подчиняется самке, которая использует его, а потом иногда даже съедает. Ви не была агрессивна, но Юбер чувствовал, что при всей своей невинности она независима и тверда как алмаз, а он, мужчина, служит ее наслаждению. Это чувство было волнующе новым, и Юбер жаждал вновь испытать его сегодня же вечером.

Они встретились в ресторане «Рокко», в Вилледже на улице Томпсона. Еще не заказав обед, они пили кампари, и Ви шутливо упрекнула его: — Не надо так часто звонить. Ты совсем заморочил голову моей секретарше.

— Только три раза…

— Четыре.

— Ну, четыре. Всего-навсего через каждые два часа. И ты мне — два слова в ответ, — упрекнул он ее в свою очередь.

— Но я должна работать, Юбер. У меня всегда столько работы, что за день едва справляюсь.

— Что такое работа перед любовью? — спросил он, глядя на белую полоску на ее бежевом хлопчатобумажном свитере. В свитере и юбке она была еще женственнее, чем в изысканном платье из модного салона.

— Как сказать, — решительно возразила она, задумавшись.

Сутки назад она была девственницей и вот подчинилась мужчине, этому мужчине, что сидит напротив. Узнала, что женщина, уступая мужчине, ощущает свою женскую силу и испытывает счастье. Тяжесть его тела, сладкая мука наслаждения… Ей хотелось зажмуриться и не смотреть на Юбера, не вспоминать сейчас. Он звонил весь день, и каждый раз она откладывала в сторону бумаги, прерывала неотложные разговоры, пренебрегая тем, что прежде она считала сутью своей жизни. Значит, она ошибалась? Отдавшись Юберу, Ви открыла, что она — женщина, способная к самозабвенной страсти. Но она сдерживала себя и в течение дня, как обычно, подходя к телефону не больше чем на минуту.

— «Любовью и свежим воздухом» по счетам не заплатишь, — сказала она и, увидев расстроенное лицо Юбера, тут же раскаялась и нежно произнесла: —

Розы. Спасибо за розы, они изумительны. — Она тронула рукой белоснежные лепестки и проказливо сказала: — Правда, когда посыльный принес их в мой офис, я решила, что это ошибка. Такие роскошные букеты посылают в редких случаях, например, когда ваша лошадь взяла первый приз на скачках.

— Моя обожаемая Ви, — сказал он, не слушая ее, — я никак не могу поверить, что действительно нашел тебя.

— Разве я потерялась?

— Давай прекратим фехтование, — я искуснее в этом деле и уложу тебя на месте.

— Да! Пожалуйста, Юбер! Пожалуйста!

— Завтра? Или твоя работа, — он язвительно подчеркнул слово, — помешает?

— Во время ленча! Вместо еды!

Он поцеловал ее. — А сегодня дуэль состоится?

— Но она ведь уже началась! — радостно ответила Ви.

Он начал перебирать ее пальцы, целуя кончик каждого. — Наконец-то я нашел себе ровню!

— Разве это возможно? — засмеялась она. — Ведь ты — несравненный.

— Да, но мне нужен партнер.

Она нежно посмотрела на него. — Только если речь идет не о наших фирмах. Я не хочу, чтобы «Джолэй» стала филиалом Дома Монтальмонов.

— Забудем о бизнесе! — взревел он.

Это было нетрудно сделать — забыть обо всем.

Филиппа, как всегда, позвонила Ви для обсуждения деловых вопросов. — Ну, значит, мы решили назначить Мэррэя Шварцмана заведующим торговыми делами, так?

— А кто это? — задумчиво спросила Ви.

— Бэби, — Филиппа не верила своим ушам. — Мы ведь вчера вызывали его и говорили с ним.

— Ах, да. Конечно, он подойдет.

Филиппа решила, что с Ви что-то неладно. — Ты больна? — спросила она.

— Нет. — Ви не в силах была хранить свою тайну. — Филиппа, я влюбилась!

Голос на другом конце провода показался Ви усталым и тусклым. — Мужчина?

— Да. Самый потрясающий мужчина на свете! — Она не назвала Филиппе имени. — Нет, я тебя не разыгрываю! Я пока не скажу, кто он, но, Фил, дорогая, — теперь я счастлива!

— Ну, тогда все хорошо. Видит Бог, ты это заслужила… Ждала достаточно долго…

— Спасибо, — нежно сказала Ви.

Повесив трубку, Ви громко рассмеялась. Все избитые истины о любви оказались истинными. В самом деле, любовь нагрянула внезапно, и Ви окунулась в нее с головой. И она сразу поняла, что «делать любовь» — самое восхитительное занятие на свете. Бизнес, который до сих пор составлял суть ее жизни, поблек и отошел на второй план.

Юбер продлил свое пребывание в Нью-Йорке на неделю, потом еще на две. Он и Ви проводили вместе все ночи и уик-энды. Ночи были светлые, дни золотые, как мед. «Погода по специальному заказу, я сделал его для нас с тобой», — говорил Юбер.

Они плавали на яхте, взятой напрокат, вдоль берега Лонг-Айленда, и занимались любовью на палубе.

Юбер привел Ви в клуб фехтования и начал учить основам этого искусства. Она осваивала их с поразительной быстротой.

— Эта позиция обычно осваивается за месяцы, а ты овладела ею в пять минут. Чудо! Ты — гений во всех измерениях! Самая изумительная женщина на свете! — восхищался Юбер.

— Покажи мне еще! — просила она. — Как называется этот прием? — спрашивала она, показывая на пару, фехтующую за стеклянной перегородкой.

— Это флеш — атакующий наступает мелкими шагами, очень быстро. Если проводить этот прием с недостаточной скоростью, то подставляешь себя под удар.

Ви была в восторге. Она внимательно слушала, запоминала каждое движение и сразу пыталась его повторить. Благодаря своей цепкой памяти она после нескольких лекций и практических уроков Юбера освоила всю терминологию и знала основные приемы.

— Замечательно! — признал Юбер, целуя ее. — Ты отдаешься фехтованию с таким же пылом, как любви.

— Дело в том, что если я отдаюсь чему-то, то всей душой, — нежно сказала она. — И еще надо быть внимательным.

— Это секрет твоего успеха и в бизнесе, да?

— Я думаю, что так. Единственная разница в том, что в начале пути стимулом самоотдачи была не любовь, а необходимость.

— Они часто совпадают.

— Нет, — осторожно сказала она, присматриваясь к выражению его лица, — когда речь заходила о бизнесе, в ней всегда просыпалась тревога. Она начинала сомневаться, действительно ли Юбер влюблен в нее или его интерес к ней возник, ну, пускай частично, из желания купить ее фирму. Но его блестящие влюбленные глаза рассеивали сомнения.

— Нет, — повторила она, — в одном случае самоотдача рождается из силы, в другом — из слабости.

— Но ты никогда не была слабой, моя красавица…

«Только по отношению к тебе, — подумала она. — Я отдала бы все на свете, лишь бы остаться с тобой».

Они принесли в клуб чемоданы с одеждой и после занятий переоделись и на такси отправились в Рингфилд, штат Коннектикут, куда их пригласил в свой роскошный коттедж один их самых знаменитых модельеров Франции.

Восемнадцать гостей были приглашены провести там уик-энд, и еще несколько десятков явились к ужину. Ви увидела, что почти все гости знают Юбера и дамы флиртуют с ним напропалую.

Еще одно новое переживание вошло в жизнь Ви — она молча ревновала и ей хотелось плакать.

Когда они возвращались в автомобиле в Нью-Йорк, Юбер обнял Ви за плечи и с гордостью сказал: — Какой ты имела успех!

— Я? Ты с ума сошел! — запротестовала Ви, уютно свернувшаяся около него.

— Да, я с ума сошел от любви. Но я видел, что все гости и даже хозяин дома глаз с тебя не сводили!

— Вот чепуха!

В понедельник утром Ви обсуждала с известным модельером, готовящим выставку костюма в музее искусств Метрополитен, его проект надушить ткани выставляемых моделей духами «Джолэй».

В то же самое время Юбер, кроша рогалик на подносе для завтрака, пытался умиротворить своего отца, посылавшего громы и молнии по телефону из Парижа.

— Ты бездельничаешь там неделя за неделей, а я здесь один должен справляться? — бушевал энергичный старец. — Дело, конечно, в женщине, а, мошенник?

— Отчасти, — уклончиво ответил Юбер.

— Так уж и отчасти! — грохотал бодрый патриарх. — Будто я тебя не знаю! Но ты забыл правило: сначала бизнес, потом женщина, — и Анри Монтальмон, наверное, в тысячный раз захихикал над собственной шуткой. — Ты что, забыл, что поехал купить компанию?

— Положение остается туманным, — безрадостным голосом отвечал Юбер, стряхивая крошки с пиджака.

— Голова твоя полна тумана! Двигай это дело. Что я должен все взвалить на себя? Америку я предоставил тебе, и такое дело можно провернуть за неделю. Маленькая американская фирма — да это — пуф-ф! — и готово. Мы Монтальмоны — они должны в штаны написать от радости, получив наше предложение! Дай им пятнадцать миллионов, не больше. Она что, француженка — твоя новая потаскушка?

— Американка.

— Да ты что! Связаться с американкой — все равно что посещать трущобы с благотворительной целью. Они ничего не смыслят в любви, жеманные куколки.

— Ну, перестань! — голосом, напряженным от усилий сдержать раздражение, перебил отца Юбер. — Это серьезно.

Последовала зловещая пауза. Потом снова возник голос Анри, режущий, как бритва: — Ты сказал «серьезно»? Об американке? Самый завидный парижский жених собирается вступить в брак с мисс «Янки-Дубль»? Нет, ты просто слабоумный. Разве ты не знаешь, что самым богатым американцам нечего сказать о своем происхождении?

Побагровевший от гнева Юбер швырнул трубку. Через минуту телефон зазвонил снова. Юбер, не обращая на него внимания, сбросил со стола поднос и выбежал из комнаты.

Ви ничего не сказала Арману. Он спросил ее, видела ли она Монтальмона — как раз в тот день, когда она впервые лежала в объятиях Юбера. Ви ответила, что видела. «Прохвост», — бросил на ходу Арман. Больше Ви не упоминала об Юбере. Сестре она не писала со времени их неудачной встречи в Йеле.

Знала Филиппа, догадывался Чандра, но семья Ви не имела ни малейшего представления о том, что она впервые в жизни влюблена и полна своей любовью.

В их последнюю ночь накануне отъезда Юбера Ви надушила «Таджем» простыни, а сама вошла в спальню обнаженная, ничем не надушившись. Она знала, что пришло время подвести итоги. К полуночи она даст Юберу ответ относительно «Джолэй». Улетит ли он из Нью-Йорка навсегда, канут ли в вечность их золотые, словно мед, счастливые дни? Женится ли он на костлявой Даниэлле с острыми локтями — богатой наследнице, выбранной для него отцом, которая после свадьбы вручит ему в подарок ключи от своего старинного родового замка. (Юбер рассказал об этом Ви.) Ви знала, что Юбер не любит эту женщину, а любовь, возникшая между ними — глубокое чувство, но не развеется ли оно, когда Юбер вернется в Париж? А, может быть, все-таки любовная история была для него битвой за приз «Джолэй»? Тогда, не добившись его, он просто зачеркнет их любовь.

— Выходи за меня замуж, Ви, — услышала она. Он лежал на надушенных простынях на другой стороне кровати и смотрел в ее глаза.

Слезы радости залили ее лицо, потекли по носу.

— Ты согласна, дорогая! — воскликнул он с облегчением и притянул ее к себе.

— Подожди, — прошептала она. — Может быть, это сон. Мы так мало знаем друг друга…

— Столетия. С самого сотворения мира. С момента, как я пришел к тебе…

Она приподнялась на локте, глядя на него сверху вниз сквозь слезы. — Я люблю тебя, Юбер. Так люблю, что это меня пугает. Словно Ви исчезла, и осталась только ее любовь к Юберу… — Он хотел обнять ее, но она еще противилась. — Если я выйду за тебя замуж, я буду жить во Франции. Монтальмон станет владельцем «Джолэй».

— Партнером, дорогая.

— Это увертка. Ты будешь иметь власть и контроль. Ви Монтальмон… — это имя словно облачко дорогих духов сгустилось в воздухе… — Мой дорогой… Я должна буду похоронить Ви Джолэй. Отдать свою независимость, отказаться от всего, что я достигла в жизни…

— Ты говоришь «нет»? — резко спросил он.

Она наклонилась и поцеловала его веки. — Я люблю тебя все больше и больше.

— Так что же тебя удерживает?

— Все, чем я была.

— Я помогу тебе. Мы будем счастливы. Мы любим друг друга.

— Да, — радостно заплакала она. — Да, мы любим. Наверное, это важнее всего. Дай мне немного времени, любимый. Оставь меня одну ненадолго, я спокойно подумаю, и все для меня прояснится.

— А я? — возмущенно спросил он. — Я буду жить словно в аду, пока ты «спокойно подумаешь»?

— Но ведь ты вернешься?!

Ее нежность и хрупкость так растрогали его, что он тоже заплакал как ребенок. — Хорошо, моя Ви, моя жизнь, моя любовь! Я вернусь через месяц, ровно через месяц. — Ви порывисто прижалась к Юберу.

— Но до этого, — сказал он, целуя ее, — мы не будем ни говорить по телефону, ни писать друг другу. Так будет лучше. Я буду жить как прежде, и ты тоже. Если это сон, как ты думаешь, то мы оба проснемся. Или, — сказал он, почувствовав, как она вздрогнула, — поймем, что это не сон, а жизнь.

— Да, — согласилась она, прижимаясь к нему так крепко, как будто хотела слиться с ним воедино. — Это лучший путь. Через месяц мы узнаем. А теперь — молчание.

Это была самая сладострастная из их ночей. Они брали друг друга снова и снова и не насыщались, желание снова вспыхивало с неистовой силой. Ви просила его проникнуть глубже и, хотя и стонала от боли, была счастлива его наслаждением.

Когда она на рассвете проснулась в его гостинице, Юбер уже уехал, не оставив записки. Договор уже вошел в силу.

6

Декабрь 1968


Зима вступила в свои права. Облетели листья, птицы покинули городские парки.

В начале декабря «линия А» вступала в действие. Арман принял совет Ви, и на каждом эскизе флаконов «линии А» сияла золотом надпись «Несравненно» — строгая, благородная реклама фирмы, необходимая в Америке и для самых аристократических товаров.

Отец и дочь словно вернулись в лучшие времена детства Ви — проект «линии А» компенсировал ущемленную гордость Армана и восстановил его доверие к дочери. Он снова называл ее «малышка», она его — «мой большой папочка». Два-три раза в неделю они вместе обедали в небольшом французском ресторанчике или дома. Ви знала, что для нее это последняя возможность побыть вместе с отцом. Она еще не приняла решения относительно Юбера, но томилась по нему день и ночь. Ей хотелось говорить о нем, иметь возможность упоминать его имя, но Арман проявил такую враждебную настороженность к Монтальмонам, что Ви инстинктивно чувствовала опасность.

— Зачем все-таки приползла эта змея? — в который раз спрашивал он у дочери. — Зачем он тебе звонил?

— Почему ты его не любишь? Разве ты с ним встречался?

— Нет, и надеюсь этого никогда не произойдет. Он опасен для меня. Не сын, а отец, этот Великий Инквизитор.

— Что ты хочешь сказать?

— Лучше тебе не знать, — отвечал он загадочно, и она чувствовала его страх и догадывалась, что какие-то тени прошлого омрачают его сознание. Она смутно надеялась, что это всего лишь галлюцинация, развивающаяся в стареющем мозгу, мания преследования, а не отзвук реальных событий прошлого. За что бы ему ненавидеть отца Юбера?

Арман отказывался отвечать на этот вопрос, но снова и снова возвращался к Монтальмонам, словно пес, раскапывающий давно зарытую кость. Накануне возвращения Юбера в Нью-Йорк имя Монтальмонов не сходило с уст Армана.

Он должен был приехать в субботу — в воскресенье истекал назначенный срок. Ви словно была охвачена лихорадкой: она то твердо решала выйти замуж за Юбера, то вдруг чувствовала, что не может отказаться от своей независимости. Еще через некоторое время рисовала в блокноте инициалы «В. М.» и мечтала о жизни с Юбером в Париже. Состояние было мучительным, Ви казалось, что она сходит с ума. Наконец, она решила, что увидит его в воскресенье и сразу все решит.

Во вторник ей позвонил из Нью-Хэвена Майк Парнелл. Он собирался приехать в Нью-Йорк на уик-энд и спрашивал, не может ли она с ним встретиться.

Возвращаясь из Нью-Хэвена после поездки к Марти, Ви вспоминала о встрече с Майком и разговорах с ним и смутно надеялась, что они встретятся еще, и возникшее между ними дружеское чувство, может быть, разовьется. Но с тех пор прошли недели, и Майк совсем исчез из ее памяти, — Ви казалось, что их встреча произошла в далекую эпоху оледенения. Огненный вихрь страсти растопил сковывавший сердце Ви лед, и она забыла обо всем, что было прежде.

— Я сожалею, но не смогу встретиться с вами.

— Я и не надеялся, — прозвучал грустный ответ — Я знаю, вы очень заняты.

Ви вспомнила его доброту, внимательность, и сердце ее сжалось, но прежде чем она успела сказать что-нибудь еще, Илэйн выключила линию Нью-Хэйвена и соединила Ви с заказчиком из Техаса.

В среду Ви зашла в лабораторию Армана, чтобы пригласить его на обед — она хотела отпраздновать с отцом начало работы «линии А». — Прекрасная идея, малышка, — ответил он с веселой улыбкой, — но приглашаю тебя я. Я все устрою. Ты окажешь мне честь, приняв мое приглашение, и я буду кавалером прекрасной дамы, — не все ведь догадаются, что ты моя дочь. — В нем как будто возродилась его былая французская галантность, и глаза счастливо сияли.

Ви вернулась в свой офис. В шесть часов она преобразила свой деловой костюм в вечерний наряд, сняв жакет, надев две тонких золотых цепочки, вдев в уши круглые золотые серьги и повязав талию цветным шарфом. Час она провела в тревожных раздумьях — неизбежно приближалось воскресенье. В семь часов Ви очнулась и позвонила Арману. Никто не ответил, наверное, он выключил телефон. Она сложила на краю стола деловые бумаги, надела меховой блейзер, взяла такси и поехала в лабораторию. Дверь была не заперта, горел свет, но в большой комнате никого не было. Свет виднелся и из-под двери рабочего кабинета Армана. Ви стремительно открыла ее и увидела странно согнувшуюся фигуру отца, сидящего на стуле, голова его лежала на столе.

— Папа! — позвала она. Он не откликнулся.

«О Господи! — в ужасе подумала она. — Удар или сердечный приступ».

Она кинулась к нему и увидела кровь, залившую рубашку, растекшуюся между мензурками и флаконами. Все было залито густой кровью с горячим запахом. Рука отца лежала на столе, в ней был пистолет. Ви увидела, что выстрелом снесло подбородок и челюсть. Ви тронула руку отца; она была холодная, без пульса. Под ладонью с пистолетом лежал клочок бумаги; на нем печатными буквами было выведено два слова: «Арман Жолонэй».

Похороны были назначены на утро субботы. До приезда Юбера оставались сутки.

Оцепеневшая Ви сидела в первой машине между Чандрой и Филиппой — своими «крестными родителями». Ви известила о смерти отца Марти и послала телеграмму Нине. Марти не приехала.

Все были потрясены смертью Армана, казалось, не было никаких причин для самоубийства. Ви никому не сказала о странной записке; подойдя к убитому отцу, она автоматически спрятала бумажку в карман и забыла о ней.

Когда две машины — во второй были Дон Гаррисон, Илэйн Смоллет и Френсис Мэрфи — подъехали к кладбищу, Ви увидела на пригорке седого человека, который глядел прямо на нее и, кажется, махнул ей рукой. Он был ей не знаком, и она пошла прямо к свежевырытой могиле. Гроб Армана уже засыпали землей, когда к кладбищу подъехал лимузин. Из него вышла Нина в шубе из шиншиллы, подбежала к Ви и обняла ее.

— Самолет опоздал, — сказала она. — А где Марти?

Выходя с кладбища, Ви уже не увидела незнакомца — он исчез.

Ее отвезли домой; она не захотела, чтобы Нина или Филиппа остались с ней на ночь.

Утром Ви встала рано, приняла ванну и оделась. Она ждала весь день, медленно ползли минуты, проходил час за часом, — известий от Юбера не было, и он не появился. Она ничего не узнала о нем и в понедельник, и поняла, что больше никогда его не увидит.

ЧАСТЬ V

Путешествие Марти

1969–1970

1

1969–1970


— Делайте ваши ставки, леди и джентльмены. — Женский голос звучал ясно и спокойно. — Делайте ваши ставки. — Игроки, едва видимые в клубах дыма от их французских, американских, турецких и английских сигарет неторопливо выложили деньги на зеленое сукно. Девушка-крупье, повернув темную кудрявую головку, быстрым взглядом подсчитала ставки. На ее лице появилась профессиональная улыбка, которая должна привлекать клиентов за столики казино. Один из игроков впился взглядом в ее губы и красивую грудь. Марти славилась своей легкой рукой среди девушек-крупье в казино скандинавского теплохода «Нордика», совершающего круизы в Гибралтар через Южную Атлантику. Это место нашел ей Джонни Лисбон, бывший капитан теплохода, уволенный за пьянство; он же натаскал ее в игорном деле. Марти познакомилась с ним на мысе Код, где у отставного капитана был свой дом. Она попала на берега Атлантики после смерти отца, бросив колледж, хотя уже в июне должна была получить диплом бакалавра.

Ви сообщила ей о гибели отца по телефону, и обезумевшая Марти кричала: — Если он покончил с собой, виновата ты! Ты всегда принижала его, оскорбляла его гордость, командовала им. И с ним, и со мной ты всю жизнь обращалась словно с прихлебателями!

Потом она долго плакала и кляла отца: — Ты удрал от нас, подонок! Застрелился и горя тебе мало.

После звонка Ви Марти проплакала всю холодную ночь субботы, не поехав на похороны, проплакала все воскресенье, а в понедельник вытерла слезы, умылась, сложила вещи и отправилась на мыс Код. Ей хотелось дышать соленым морским воздухом, бегать босиком по песку высоких дюн, чтобы холодный ветер выдул из ее груди горе и смятение.

Почти все гостиницы, рестораны и кафе были закрыты в этот сезон. Золотой летний загар скрылся под толстыми свитерами. Покинули свои летние домики завсегдатаи мыса Код — психоаналитики, адвокаты и журналисты, вернувшись в свои городские обители; разлетелись бродяги-туристы, теперь показывающие слайды своим знакомым. Мыс Код в декабре принадлежал постоянным обитателям — рыбакам, лавочникам, а также пенсионерам, преимущественно артистам и художникам, которые жили здесь круглый год. Булочник-португалец каждое утро снабжал жителей свежим хлебом, работали прачечная-автомат и небольшой супермаркет на окраине городка, а на пляже обитали чайки, несколько бродячих кошек и собак, да лежали вытащенные на песок лодки.

Еще была открыта закусочная Порки на Коммерческой улице, где Марти ела по вечерам жареную рыбу или спагетти с португальским соусом.

Марти разговаривала со старыми моряками, людьми, которые большую часть своей жизни провели на дощатых палубах среди бескрайнего моря. Задумчивые и доброжелательные, они не раздражали ее, тишина и безлюдье дюн успокаивали, и все же ей хотелось чего-то… чего-то другого… хотелось покинуть Америку и начать новую жизнь, забыв о прошлом.

Эту возможность и предоставил ей Джонни Лисбон. Он подозвал ее согнутым пальцем, на котором блестел крупный бриллиант, и сказал:

— Ты можешь заработать на морс мешок денег.

Деньги у нее были на исходе, и, наслушавшись его рассказов о трансатлантических лайнерах, где она будет иметь каюту и стол, проводить время на палубе, глядя на бескрайний горизонт, а ночи — в неутомительной работе с интересными и богатыми пассажирами, Марти согласилась без колебаний. Джонни Лисбон обучил ее карточной игре, позвонил своим дружкам в Нью-Йорк, и через месяц Марти была нанята на «Нордику». Сыграла свою роль ее выигрышная внешность — смуглая полногрудая брюнетка испанского типа должна была привлекать мужчин из Скандинавии и Англии. За ее столом всегда были заняты все места.

Она приносила казино больше дохода, чем другие девушки-крупье. Это был пятый рейс Марти.

— Игра в «двадцать одно» начинается! — Марти стасовала и сдала карты; от быстрого движения ловких рук слегка колыхалась пышная грудь. Марти любила носить вещи разных оттенков красного цвета, оттенявших ее темные волосы и белоснежную кожу. Красный цвет, словно флажок, привлекал мужчин к ее столику.

Игра началась. Женщины острее переживали удачи и неудачи; мужчины отвлекались от игры, любуясь щедро обнаженными прелестями Марти.

Один из игроков за столом положил свою руку на ее запястье. Она отстранилась — администрация не одобряла фамильярности с пассажирами. Но, глядя в его зеленые глаза, Марти вдруг испытала необычное возбуждение. Кейси — вот кого напомнили ей эти глаза, и не только цветом, но беспечно-дерзким выражением. Так глядел Кейси — словно ничто на свете не может его испугать.

Зеленоглазый мужчина выиграл. — Вам везет, — сказала Марти. Он откинулся на спинку стула и покачивался, глядя на нее с неприкрытым вожделением. Передние ножки стула оторвались от пола. Мужчина наклонился и снова взял ее за запястье. — У вас неплохой видик, особенно вот эти две штучки… Славная парочка…

Марти засмеялась, закидывая назад голову, ее декольте опустилось еще ниже.

— Мисс Нувель! — к столику подошел администратор и, взяв Марти за руку, отвел в сторону: флиртовать с пассажирами в игорном зале не разрешалось. Мужчина с зелеными глазами хотел вмешаться, но Марти сделала знак, что это не нужно. Только разозлит администратора. Видит Бог, она и сама справится.

Через минуту администратор с довольной глуповатой улыбкой кивком отпустил Марти, заручившись ее обещанием выпить с ним сегодня вечером. Марти знала, что он захочет затащить ее к себе в каюту, но ее это не волновало. Если захочется, она согласится, если нет — сумеет уклониться. Секс для нее никогда не был проблемой. Она находила, что это — лучший способ добиться своего.

Марти вышла на прогулочную палубу и медленно пошла к той части, где были прикреплены лодки. Она вдыхала дуновение и соленый аромат морского ветра, очищая легкие от прокуренного воздуха салона. Сияла полная луна; морс тихо вздымалось и опадало, как живот спокойно дышащей беременной женщины. Это было лучшее время, когда Марти чувствовала себя легкой и свободной словно морская пена. В это время ей казалось, что она единственное человеческое существо на свете, а небесный и морской просторы, звезды и луна существуют только потому, что она выпивает их своим взглядом. Услышав звук шагов, она с досадой обернулась.

— Я надеялся, что вы еще не легли спать, и искал вас, чтобы извиниться. — Он стоял рядом, слегка наклонясь, и его губы едва не касались ее щеки. Раздражение Марти исчезло, и она засмеялась. — За что извиниться? Вы доставили мне веселую минуту.

— Если так, очень рад, — он легко поцеловал ее в губы. — Меня зовут Жан-Люк Дельбо. Свое имя можете мне не называть, Марти. Я давно хотел познакомиться с вами.

— Как интересно! — она улыбнулась, надеясь, что он поцелует ее снова, но уже по-настоящему.

— И я хочу заявить, что заставлю вас в меня влюбиться.

— До чего романтично! Я должна это сделать немедленно?

— В ближайшее время. — Он взял ее лицо в ладони, вглядываясь в него в брезжащем свете раннего утра, потом отпустил. — Я знаю вас, Марти.

— Да? Откуда? — спросила она тревожно.

— Я не встречал вас, но знаю, что вы такое и что движет вами. Знаю потому, что вы похожи на меня. Вы будете моей, но не сейчас. Это произойдет, когда я буду знать, что вы хотите и добиваетесь меня.

— Почему же?

— Потому что вы — женщина, способная пленить любого мужчину. Все они становятся вашей добычей без всяких усилий с вашей стороны. А потом вы их отбрасываете, как наспех просмотренную газету. Но я не из таких. Я подожду, пока вы будете добиваться меня, пока вы не захотите меня больше, чем других. — Он улыбнулся.

— Вы чертовски уверены в себе, не так ли?

— В данном случае — да.

Он наклонился, легко поцеловал ее в лоб и ушел.

Марти стояла у поручня, провожая его взглядом. Манеры, одежда, походка — все в нем было первоклассным. Когда он исчез из виду, Марти снова стала глядеть на море. Ее охватили воспоминания об Америке, суетной стране бизнеса, где царила ее сестра. Ви ворвалась в ее память неожиданно, когда Марти накануне своего первого рейса на «Нордике» покупала в магазине в Блуминг-Дэйл чулки золотого цвета. Победоносная улыбка сестры сияла на рекламном щите в витрине магазина. Как она могла так улыбаться после смерти Армана? Но ведь теперь, осознала Марти, Ви — единственная владелица парфюмерии «Джолэй». А она, Марти, покупает чулки для формы крупье и будет работать в казино на теплоходе. Она молча заплакала. «Но погоди, — решила она, — я сгоню это выражение превосходства с твоего лица. Дай только время, я приду в себя и восторжествую над тобой». Марти пошла и заказала телефонный разговор. Она чувствовала, что должна встретиться с Ви во что бы то ни стало. Последнее «прощай», чтобы смягчить горечь разлуки? Импульс, побудивший Марти к встрече с Ви, она теперь истолковала как вспыхнувшее в ее сознании остаточное клише буржуазного общества, мира Ви. «Никогда больше», — обещала себе Марти. Эта ненужная встреча была такой мучительной, что у Марти саднила душа при воспоминании о ней. «Зачем мне это было нужно? — думала она. — Эта бездушная тварь только и умеет, что платить по счетам. Купается в роскоши. Деньгами хочет искупить свою вину передо мной. Да, вину». Образ сестры возник на поверхности моря. Они встретились в «зале короля Коля» отеля «Сент-Реджис» — роскошном баре, где шелестели деньги многих стран. Ви уже была там, и лакей, окаменевший при виде Марти в безрукавке и джинсах, сразу засиял, услышав, кто ее ждет. Ви в кремовом шелковом платье и с золотой цепочкой на шее, нервно поглядывая на Марти, подставила ей щеку для поцелуя, но та уклонилась от родственного приветствия. Ее высокомерие! Ровный, холодный тон, подобие родственной озабоченности поведением опекаемой ею сестры: «Из колледжа сообщают…», «Я вынуждена предпринять некоторые шаги…», «Твоему будущему грозит опасность…» Взбешенная Марти не знала удержу, ей надо было во что бы то ни стало разбить этот «хрустальный» имидж старшей сестры, разбить вдребезги, чтобы зазвенели и во все стороны разлетелись осколки.

— Ты меня совсем не знаешь, Ви. И раньше не знала, и сейчас не пытаешься меня понять. Наши с тобой миры, наши ценности диаметрально противоположны.

— Ценности?

— Да. Что ж ты думаешь, я их не имею?

Марти увидела, что Ви затруднительно найти ответ, и это привело ее в ярость. — Да, ты так считаешь! Ты думаешь, что ценности существуют только для богатых, и вы имеете исключительное право на них как на одежду от знаменитых модельеров. На самом деле у вас нет никаких ценностей, если говорить о ценностях духовных. Вы — соглашатели или предатели, готовые всем поступиться ради денег, вы верите только в бизнес.

Ви вспыхнула гневным румянцем. — Теперь послушай-ка ты меня, сестричка. Ты всегда была эгоисткой, все получая и ничего не давая взамен. Не признавала ответственности не только по отношению ко мне, но и к отцу. — Ви остановилась, надеясь, что Марти хоть что-нибудь скажет об Армане, но та промолчала.

Тогда Ви резко спросила:

— Почему тебя исключили из Рэдклифа?

— Меня не исключили, я ушла сама.

— Да, — подтвердила Ви своим вечным тоном страдалицы, измученной заботами о сестре. — Они написали, что ты ушла по собственному желанию, но тебе грозило исключение.

— За что? — с любопытством спросила Марти.

— За недисциплинированность и агрессивность.

Марти засмеялась. Истеблишмент чутко улавливает угрозу. Стремление к свободе и полноте жизни подрывает устои упорядоченной жизни буржуазного общества. Отсюда страх перед молодежью, ее вольнодумством и вольнолюбием. Марти знала о молодежном движении во Франции, в студенческих кругах Америки, в том числе и в Рэдклифе. Она не будет отвечать Ви — объяснения бесполезны, защищать себя бессмысленно. Они с сестрой находятся по разные стороны баррикады — и понять друг друга не могут. Через минуту они расстались. Ви спросила:

— Какие у тебя планы?

— Отплываю утром на лайнере, — ответила Марти.

Лицо Ви исчезло с серебристой поверхности морской глади и утонуло в глубинах океана. Перед взором Марти возник образ Жана-Люка — она чувствовала, что этот человек изменит ее жизнь.

Он появлялся в казино каждую ночь, но к ее столу больше не подходил. Она постоянно чувствовала на себе его неотрывный взгляд из другого угла комнаты, но он не приближался и не заговаривал. Жан-Люк словно окружил Марти невидимой сетью и тянул ее к себе. И Марти тоже тянулась к нему, но подойти не могла: если бы она это сделала в казино, ее уволили бы. Каждую ночь после окончания работы она ждала его на лодочной палубе, но он не появлялся. Возбужденная и расстроенная, Марти пробовала отвлечься, флиртуя с другими мужчинами. Она делала авансы администратору казино, но не доходила до конца: он был лысый, с брюшком, занимал слишком незначительный пост, — одним словом, это был незавидный трофей.

Тогда она решила атаковать капитана: это поможет ей отвлечься от Жан-Люка и она проучит этого высокомерного наглеца, черт бы его побрал.

Когда в Марти пробуждалось желание, она решительно устремлялась к цели. Она брала от мужчины все, что хотела: радость от победы в поединке полов, чувственное удовольствие и материальную выгоду. Ничего более, по опыту Марти, мужчины дать не могли. В двадцать один год Марти считала, что любовь — волнующий, захватывающий вид спорта; лишь иногда она находила в объятиях мужчины умиротворение и чувство защищенности.

Капитан Сверре Линдблом, высокий блондин, не замедлил пригласить Марти в свою каюту. Они пили светлый рислинг, потом занимались акробатикой в постели, и каждый был доволен на свой лад. Капитану польстило, что он вызвал интерес у темноволосой красотки, которая была моложе его собственной дочери. Марти же пополнила список своих побед главным человеком на судне.

Вернувшись в свою каюту, Марти занялась макияжем для предстоящей ночи в казино. Сидя перед зеркалом, ей вспомнились слова Жан-Люка: «Вы используете мужчин и отбрасываете их, словно отыгранные карты». Что-то в этом роде. Накладывая светлый тон на кожу, сиявшую после секса особым блеском, она подумала, что Жан Люк прав: ей было совершенно безразлично, будет ли она снова заниматься любовью со Сверре Линдбломом.

Но вот Жан-Люка она не может изгнать из своих мыслей, даже сейчас, возбужденная сексом с другим мужчиной «Почему? — спрашивала она себя. — Все мужчины одинаковы. Надо использовать их и не допускать, чтобы они использовали тебя. Почему же этот занимает твои мысли?»

«Почему?» — повторяла она, накладывая на щеки полупрозрачные румяна. Марти нахмурила брови. Она расспрашивала о Жан-Люке у других девушек-крупье, им было только известно, что он богат, холост и подолгу живет на яхте миллионера Софокла Менаркоса, по слухам, такого же богатого человека, как королева Елизавета и Жан-Поль Гетти.

Чем бы он ни занимался на яхте Менаркоса, Жан-Люк бесспорно принадлежал к миру Лучших Людей, — миру, в который хотела проникнуть Марти. Для этого ей предстояло завоевать Жан-Люка. Она наложила серебряные тени на веки и принялась за свои длинные и изогнутые ресницы, накладывая на них тушь темно-синюю, потом зеленую и, наконец, черную. Эффект был поразительный. «Сегодня я завлеку его», — подумала Марти.

Но этого не произошло, и он подошел к ее столу только в последнюю ночь перед прибытием корабля в Касабланку, первую стоянку на пути в Геную.

Он был в белом костюме, со светло-желтой розой в петлице — Марти ревниво подумала, не подарила ли ему цветок женщина.

Она втянула живот, отчего ее груди четко обрисовались под шелком черного платья с глубоким вырезом. Выше локтей блестели массивные золотые браслеты, вокруг шеи — широкое золотое ожерелье.

— Невероятно, — сказал он, глядя в свои карты, но Марти знала, что он говорит о ней. Сбросив карту, он взял у нее другую, даже не взглянув, и прошептал: — Я в вашей власти.

В этот вечер он все время выигрывал и к полуночи его выигрыш достиг восьмидесяти тысяч долларов. Столик окружили зрители. Жан-Люк продолжал выигрывать. Другие игроки за столом Марти прекратили делать ставки — играл только Жан-Люк. Перед ним лежало уже сто тысяч долларов. Выжидательно посмотрев на Марти, он сказал: — Удваиваю.

— Это против правил, сэр, — возразила она. — Вы превысили установленные пределы ставок.

— Тогда я меняю ставки. Если я проиграю, вы получаете все эти деньги, если выиграю — я получаю вас.

Изумленные зрители замерли вокруг стола; Марти с колодой карт в руке молча смотрела в глаза Жан-Люка, потом встрепенулась и произнесла ясно и решительно: — Ставка принята. Она быстро сдала карты, тесно прижавшиеся друг к другу зрители придвинулись к столу. Жан-Люк отвел взгляд от Марти, посмотрел в карты, которые она сдала ему, и глаза его зажглись торжеством.

2

«Аполлон», яхта длиной в 120 футов, развивающая скорость в 48 узлов, была больше и быстрее, чем «Меркурий» Ставроса Ниаркоса — первая яхта, построенная по особому заказу.

Менаркос заказал ее той же английской фирме, что построила яхту его соперника; увеличение размеров и веса потребовало новых расчетов, инженеры представляли придирчивому заказчику один проект за другим, и только пятый получил его одобрение.

Только через три года Софокл Менаркос вышел в море на своем «Аполлоне» — великолепнейшей и самой быстроходной яхте в мире. Стены внутри помещений яхты сияли розовым каррарским мрамором, полы покрывали персидские ковры. В гостиных висели бесценные картины старых мастеров — Корреджо, Тициана, редко встречающегося Джоджоне. Стены библиотеки и кабинета Менаркоса были затянуты гобеленами, а в зале для танцев радовала глаз стенная роспись Джоан Майро. Золотой сервиз, столовое серебро или раковины из китайского фарфора в ванной — все детали обстановки были выдержаны на уровне взыскательного художественного вкуса.

Полки погреба ломились от редчайших вин стоимостью не менее двухсот долларов за бутылку, в огромном холодильнике висели на крюках туши или окорока оленей, шотландских ягнят и аргентинских быков. В секциях огромной кладовой хранились такие деликатесы, как французская земляника и баварские грибы, знаменитый шоколад из Швейцарии, экзотические южные фрукты, сыры из разных стран. Даже самые пресыщенные богачи — гости Менаркоса, объехавшие весь свет, не могли бы заказать блюда, которого в кухне «Аполлона» не смогли бы приготовить и подать.

Марти, ступив с Жан-Люком на палубу «Аполлона», была ошеломлена.

— Вот это ванна! — присвистнула она, забыв парижские уроки хороших манер.

— Да, я здесь живу скромно и непритязательно, — признал Жан-Люк, — но ничего, ты привыкнешь.

— Да ну тебя, сумасшедший! — Марти швырнула в лицо Жан-Люка трусики и бюстгальтер и продолжила распаковывать чемодан.

Жан-Люк кинул кружевные вещицы обратно. — Я говорю всерьез. Тебе придется привыкать. И продолжим парижские уроки. Там ты только начала. Вспомни, какой ты была скромной маленькой мышкой в начале…

— Вот уж нет, — со смехом сказала Марти, — всегда была кошкой-охотницей, а не мышкой.

— Да, кошечка красивая, хочется погладить, — согласился он, подступая к ней. Марти замерла, ожидая его прикосновения. Он научил ее заниматься любовью не в американском спортивном стиле, а медленно, неспешно, ожидая, когда твое тело откликнется на томительную ласку. Он многому научил ее в Париже, поставив себе целью поднять Марти до уровня великосветских гостей Менаркоса, которые все без исключения были светилами искусства или бизнеса.

— Я сделаю из тебя суперзвезду мирового класса, ты будешь одной из самых блестящих женщин в любом светском обществе.

— Зачем? — спросила Марти, охваченная дрожью восторга.

— У тебя такие задатки, что я должен их развить. И еще для Менаркоса.

Жан-Люк Дельбо родился в Касабланке в 1930 году. В пятнадцать лет сбежал из дома и отправился за счастьем. Он выглядел взрослым, был умен и находчив. У Жан-Люка еще в школе обнаружились незаурядные способности к языкам. Со школьным запасом знаний он предложил свои услуги как переводчика с английского на французский американскому командованию оккупационных войск во Франции, приврав, что его отец был капралом в американской армии. Проверять его никто не стал, а за два месяца он овладел английским «как янки».

Мартина догадалась, что он плыл на «Нордике» навестить родных в Касабланке, и спросила его об этом.

— Да, впервые за двадцать лет.

— Почему же ты не сразу уехал? Что случилось?

— Когда я увидел тебя, твою энергию и решительность, я понял, что не к чему возвращаться к старому. Ты и я похожи — мы забываем прошлое, и идем вперед.

— Да, — согласилась она.

Они разговаривали на пути в Париж, сидя в креслах самолета с рюмками бренди в руках. Они еще не были близки — он только поцеловал ее, одобряя ее решимость, ловкость, когда она спрыгнула вслед за ним с палубы «Нордики», и пошутил, что похищает ее, как сказочный рыцарь прекрасную принцессу. Союз был скреплен этим легким касанием губ и пожатием рук.

Они сидели в креслах самолета и рассказывали друг другу о себе — впервые Марти имела дело с мужчиной, который не сразу пускал в ход руки, а вел с ней разговор.

Марти рассказала, что ее мать умерла, когда она была грудным ребенком, и она жила с отцом и сестрой в Бруклине, но фактически не общалась с ними.

— У меня была своя жизнь, — сказала она вызывающе.

— Где?

— На улице. Сестра отдала меня в закрытую школу, а потом я училась в колледже. Но это было не для меня, я удрала на море.

— Отец и сестра по-прежнему живут в Бруклине?

— Старик умер. А она занимается бизнесом, деньгу заколачивает.

Что-то в ее тоне, язвительная горечь, с какой Марти говорила о сестре «она», подсказали Жан-Люку, что больше расспрашивать не надо.

— Мы с тобой похожи, — заключил он. — Идем своим путем. Другие нам ни к чему.

— Правда, их можно использовать, — заметила Марти, чувствуя, что нашла человека, которому может говорить все, что думает.

— Их можно использовать, — подтвердил он и подумал: «Кто же из них кого использует».

Жан-Люку было необходимо утвердить свою власть над кем-то. Много лет он был при Менаркосе, добившись всего, о чем мечтал: богатства, женщин, места наверху, но за это ему приходилось угождать и беспрекословно повиноваться. Теперь он хотел тоже подчинить кого-то своей воле. Марти подходила для этого: он завладеет ею и отдаст Менаркосу, и она поможет ему справиться с деспотом. Боже, как он его ненавидел и как он им восхищался!

Они остановились в отеле «Крийон» на площади Согласия, оставили свои чемоданы и отправились в магазины. — Сначала одежда, — сказал Жан-Люк.

Он начал с белья, вертя в руках трусики и бюстгальтеры и обсуждая их качество и фасон с продавщицей. Марти со своим школьным знанием французского стояла молча, пока он не велел ей все померить. Он вошел в примерочную к Марти вместе с продавщицей, и она под их взглядами почувствовала себя неловко и отвернулась, рассерженная. Он рассматривал ее как манекен в витрине. Она почувствовала себя униженной и взбешенной.

— Мы все берем, — кивнул Жан-Люк продавщице.

Три дня Марти ходила с Жан-Люком за покупками, испытывая и удовольствие, и досаду. Они покупали перчатки, шарфы, сумки в галантерейных магазинах, платья и костюмы в модных салонах и, наконец, в завершение — переливчатый, пятнистый, словно леопард, плащ от Диора. — Меха купим осенью, — сказал он, — когда у тебя выработается стиль.

Они возвращались в отель измученные, и Марти в своей спальне тщетно ждала Жан-Люка, мучаясь подозрением, не гомосексуалист ли он.

Наутро четвертого дня он вошел в ее спальню, когда она пила кофе, и заявил: — Сегодня мы начнем уроки французского.

Они встали и девять тридцать, позавтракали сэндвичами и стаканом вина и занимались до часу дня. На ленч отводилось полчаса, и они вновь приступили к занятиям. В пять часов Жан-Люк закрыл учебник и сказал: — Иди к себе, прими ванну и жди меня.

Когда он открыл дверь, она лежала на кровати обнаженная. Он, стоя в дверях, рассматривал ее тело пристально, опускаясь взглядом от груди к лону. — Раздвинь ноги, — сказал он и стал развязывать галстук.

Снимая одежду, он не сводил глаз с ее обнаженной сокровенной плоти. Его горящий взгляд пробуждал в ней острое желание, и она сдвинула ноги.

— Нет! — сказал он. — Я хочу смотреть.

Ей хотелось съежиться в комочек, но она послушно развела ноги, снова обнажив красную полоску.

Раздевшись, он подошел к ней — тонкий, стройный, почти безволосый; член его уже набух, он поднес его к лицу Марти и излил сперму ей в рот.

Когда он лег на нее, она обхватила руками его бедра, застонала и задвигалась под ним. Он разнял ее руки, прижал ее и заставил лежать неподвижно. — Спокойно, — приказал он. — И молчи. Лежи и сосредоточься. Предоставь все мне — я мужчина. Будь женщиной.

Она подчинилась и, когда он вошел в нее, обвила его руками и прошептала: — Это было чудесно. Как никогда в жизни.

Он положил палец на ее губы. — Спокойно, Марти. Не лги. Это потом тебе будет чудесно, когда я научу тебя. А пока не притворяйся.

— Что ты говоришь? — изумленно спросила она. — До сих пор ни один мужчина не называл меня холодной.

— Любой мужчина заметит, если будет внимателен. Ты ведь никогда не испытывала оргазма?

— Нет. Только во время мастурбации.

Его пальцы скользнули вниз и стали нежно массировать ее лоно. Через десять минут она выпрямилась, потом снова откинулась назад и судорожно схватила его руку. — Не надо, перестань! — взмолилась она.

Он уступил ей, нагнулся и нежно поцеловал ее В губы. — Все наладится, — пообещал он. — Доверься мне, маленькая Марти. Не бойся! Я сделаю из тебя настоящую леди и настоящую женщину. Только доверься мне.

Она обвила руками его шею и заплакала, прижавшись лицом к его щеке.

Пять недель спустя в спальне на яхте Менаркоса Марти стояла перед Жан-Люком, гладившим ее обнаженное тело. Прижав ее к себе, он вошел в нее стоя; они занимались любовью в новом ритме, которому он научил Марти, и она трепетала от наслаждения.

Теперь она была настоящей женщиной и ее принимали за леди. Ее французское произношение было безупречно, хотя запас слов невелик. Он часами терпеливо натаскивал ее, заставляя десятки раз повторять один и тот же звук или слово. Ей пришлось сто семь раз повторить слово «час», пока он не сказал «неплохо». Жан-Люк, француз, идеально владел английским и имел право требовать с Марти такого же совершенства, какого достиг сам. Она понимала это, даже когда жаловалась, и ей льстило, что он безгранично верит в ее способности — не только умственные, но и физические. С тех пор, как они начали заниматься любовью, Марти поняла, что до него никто так не уважал ее тело. Он вступал с ней в любовный поединок как с равной, его мужественность требовала полной отдачи от ее женственности с тем, чтобы их тела в полноценном сексе были гордыми и свободными.

Теперь Марти носила более свободные, менее облегающие платья. Сначала ей было непривычно, потом она почувствовала, что ее груди гораздо соблазнительнее под мягко спадающей тканью, чем если бы они торчали, как ядра.

В первый вечер на «Аполлоне» они сидели за обедом с тремя парами гостей. Менаркоса еще не было на борту, но яхту уже подготовили к отплытию.

За обедом Марти держала себя превосходно, и Жан-Люк с гордостью наблюдал, как легко она режет ножом для рыбы порцию лосося, непринужденно, но сдержанно отвечая на вопросы соседей на английском и французском языке. Парадоксально, но она предпочитала недавно освоенный французский. Здесь произношение Марти было безупречно, а родной язык мог выдать ее с головой: интонации Бруклина, далеко не аристократического квартала Нью-Йорка, все еще звучали в речи Мартины, особенно в произношении дифтонгов. «Вот если бы в моей речи «звучали деньги», — думала Мартина, к которой обратилась дама, сидящая напротив нее, тоже американка. У нее был золотой, звенящий голос с изысканным произношением бостонцев или жителей аристократических кварталов Нью-Йорка. «Это голос Дэзи, героини Скотта Фитцджеральда, — подумала Марти, — «голос, в котором звенят деньги». Когда Марти встречалась с такими собеседниками, Жан-Люк строго напутствовал ее: «Уж лучше, промолчи, не афишируй свой Бруклин!»

Жан-Люк представил ее «женщине с золотым голосом» как Мартину де Нувель. Они вдвоем разработали «легенду» прошлого Мартины: отец, младший сын обедневших французских аристократов, эмигрировал в Америку в начале тридцатых и нажил состояние в текстильной промышленности, его жена, урожденная Руссель, из богатой буржуазной семьи, умерла от дифтерии. — Мартина пожелала изменить дифтерию на пневмонию, оставив сиротой единственную трехлетнюю дочь (братьев и сестер Мартина не пожелала).

Она выросла в Нью-Йорке, а сейчас путешествует по свету, как многие ее сверстницы — богатые американки, присматривая подходящего мужа, а с Жан-Люком они «просто друзья». Сочиняя легенду, Жан-Люк сказал, что их связь нужно только слегка завуалировать, потому что любовник-иностранец часто сопровождает в путешествиях богатых молодых американок, и будущий муж, особенно американец, относится к подобным эпизодам в биографии своей нареченной снисходительно или даже одобрительно — такая связь обогащает американку утонченным сексуальным опытом Старого Света. Так что напрямую говорить об их связи не следует, но можно намекнуть на нее особой интонацией или притворно смущенным покашливанием. В этом нет ничего скандального, просто эпизод сексуального образования девушки из Нового Света в Европе. «Женщина с золотым голосом» понимающе улыбнулась, переведя взгляд с Мартины на Жан-Люка: все ясно, но углубляться не следует.

— Вы в первый раз на «Аполлоне»? — спросила она вкрадчиво.

— Мне его включили в маршрут в бюро путешествий, — вежливо, но со скрытой насмешкой ответила Марти.

Жан-Люк едва не фыркнул в свою тарелку. — «Молодец девчонка! — подумал он. — Отравленные стрелы отлетают от нее как от носорога с толстой шкурой. Дама, конечно, хотела узнать, не является ли Марти бывшей или будущей любовницей Менаркоса».

— Ах, вот как. А вы собираетесь посетить парк Крюгера?

Марти не ответила. Она, не отрываясь, смотрела на огромного человека, который, едва войдя в комнату, тотчас же изменил ее атмосферу своим присутствием. Жан-Люк встал навстречу Софоклу Менаркосу.

Когда ребенка внесли в сиротский приют, монахиня в приемном покое читала «Царя Эдипа» — Софокл был ее любимый писатель. Она подарила это имя подкидышу, как богатая крестная мать, делает подарок своему крестнику.

В двенадцать лет он сбежал из монастырского приюта, бродяжничал, воровал еду и жил впроголодь, пока его не взял к себе отец Доминикос, нашедший мальчишку спящим у церковной двери. Священник кормил его, но заставлял работать в саду, убирать церковь, — парнишка делал все, а служанка только готовила еду.

Через несколько месяцев священник начал учить его грамоте; Софокл быстро все схватывал и быстро развивался физически. В тринадцать лет он выглядел взрослым мужчиной и у него начал ломаться голос. Отец Доминикос счел его созревшим для своих замыслов. У священника был потайной ящик в книжном шкафу, где он хранил коллекцию эротически изображений. Однажды, во время занятий с Софоклом, он запер дверь кабинета, вынул гравюры и начал одну за другой показывать их мальчику. На лице Софокла выступил пот, дыхание участилось. Одну из гравюр он выхватил из рук священника, так как не мог оторвать от нее глаз. Это было изображение женщины, которую насилует орел. Распростертое под огромными крыльями нагое тело с раздвинутыми ногами, обморочное лицо, горящие глаза птицы, терзающей хищным клювом и когтями женские груди и живот, льющаяся из ран кровь, — картина так возбудила Софокла, что член его напрягся и терся об ткань штанов. Священник наблюдал за ним с улыбкой, потом отобрал гравюру и спрятал коллекцию в шкаф.

— Тебе понравилось?

— Замечательно!

— Завтра покажу еще.

Софокл всю ночь не спал, вспоминая изображение. У него горела кожа, ему казалось, что он взорвется; утром он почувствовал эрекцию; едва он дотронулся до пениса, на простыни изверглось семя.

Вечером отец Доминикос спросил, не хочет ли он исповедаться. Софокл побагровел и не ответил. — Картинки, что я тебе показывал, — ты о них вспоминал ночью? — вкрадчиво спросил священник.

Софокл кивнул, не отрывая глаз от пола.

— А хочешь посмотреть их еще?

— Да, очень хочу!

Священник принес свою коллекцию и сел рядом с мальчиком, положив руку на его ногу. Когда член Софокла встал, священник положил на него руку. Софокл заерзал на скамье, член набухал все сильнее, отец Доминикос, тяжело дыша, давил на него. Потом он быстро расстегнул ширинку штанов Софокла и скользнул рукой внутрь. — Чудесно! — сказал он. — Продолжай смотреть картинки. То, что я делаю, будет тебе на пользу, сын мой. — Он наклонил голову, охватил член губами и сжал так сильно, что Софокл застонал. Семя горячей струей хлынуло в рот священника.

Вечером Софокл сбежал с узелком одежды, деньгами, которые он нашел в потайном ящике, и картинкой с изображением орла, насилующего женщину.

С этого дня он жил самостоятельно, зарабатывал, где мог, и воровал, когда не находил работы. Но обычно работу ему давали, потому что он был сильный и крепкий. Скоро он нашел постоянную работу на верфи. Ловкий и сметливый, через два года он из ученика стал мастером, в двадцать лет взял в аренду небольшую флотилию, потом занялся всякими манипуляциями не только в корабельном деле, но и с нефтью, сталью и цветными металлами. К тридцати годам он стал одним из богатейших людей в мире.

Когда через десять лет Жан-Люк Дельбо встретил Менаркоса, тот был уже «человеком легенды» О нем рассказывали множество фантастических и правдивых историй. Он был четыре раза женат на красивых женщинах чувственного типа, титулованных или по крайней мере знатного рода. Менаркос занимался сомнительными сделками, и респектабельность его супруг в какой-то мере служила ему прикрытием.

Все его браки кончались трагически. Труп первой жены был вынесен волнами на берег Миконоса. Вторая попала в сумасшедший дом. Третья пропала без вести, а четвертая умерла в больнице — причины смерти остались невыясненными. Ни от одной жены у него не было детей.

Все знали, что в жизни Софокла Менаркоса было много темного, но он привлекал людей исключительной энергией и каким-то почти гипнотическим обаянием. Хотя обстоятельства его личной и деловой жизни внушали серьезные подозрения, доказательств не было, и люди, сближающиеся с ним, предпочитали не верить слухам. Единственный, кто знал тайны Менаркоса, был Жан-Люк, служивший у него вот уже семь лет.

— Приветствую вас, сэр, — с глубоким поклоном иронически приветствовал Менаркоса Жан-Люк.

Тот ответил ему широкой улыбкой, сгреб в объятия длинными, как у гориллы, руками и дружески похлопал по спине.

— Маленький братец, мы давно не виделись, — прочувствованно сказал он и добавил подозрительно. — А ты не пытался удрать отсюда?

— Никогда, — торжественно ответил Жан-Люк. — Да и как бы я мог? В целом мире не укроешься от вашего острого взгляда.

— Да, это верно, — с довольным видом подтвердил великан. — Мой глаз — словно глаз Господа Бога. Я все вижу. А это кто такая?

Жан-Люк повернулся к Мартине — взгляд Менаркоса был устремлен на нее.

— Мартина де Нувель, — представил он.

— Х-мм. С этой хорошенькой штучкой мы позабавимся, — подмигнул Менаркос.

Глаза Жан-Люка побелели от гнева. Но эти вспышки в их отношениях случались так часто, что он мгновенно сдержал себя.

— Конечно.

Менаркос бросил на него острый взгляд.

— Вижу, вижу. Бедный мальчик влюбился и хочет приберечь девочку для себя самого. Вы просто эгоист, молодой человек. Но это не имеет значения. Решает леди.

«Я хочу и смогу удержать ее», — подумал Жан-Люк. Он успокаивал себя, вспоминая, что он первый настоящий мужчина в ее жизни, после мимолетных встреч и увлечений. В их последнюю ночь в Париже она говорила, что любит его. Она привязана к нему и нуждается в нем. Но хватит ли у нее сил противостоять Менаркосу? Если он поймет, что она хочет уступить, он расскажет ей все о Менаркосе.

Ви была по-настоящему разгневана своей последней встречей с Марти в Сент-Реджисе. Она до того расстроилась, что у нее вдруг пропало всякое желание опекать Марти и отвечать за нее. С детства Ви пыталась возместить Марти равнодушие отца, любимицей которого была она. Много лет ей приходилось выплачивать сестре долг. Больше она не в силах была платить. После смерти Армана и исчезновения из жизни Ви Юбера она впала в депрессию, перестала думать о Марти и чувствовала, что отсутствие сестры ей безразлично, даже если та никогда не появится.

Шло время, и его целительный эффект возрождал душу Ви. Она стала беспокоиться о Марти: где она? Болеет? В депрессии? Ви все еще была подавлена смертью отца и не могла понять, почему на вершине успеха и с возродившейся верой в свои силы, свой талант он покончил с собой. Эти мысли приводили Ви к мрачному предположению: не унаследовала ли Марти склонность к самоубийству?

Когда Майк Парнелл позвонил ей в июне и сообщил, что он окончил колледж и живет теперь в Нью-Йорке, Ви захотела встретиться с ним. Она познакомилась с Майком во время поездки к Марти, и воспоминание о нем было связано с образом сестры. Все это время Ви приятно было вспоминать молодого правоведа, который умел рассмешить ее и с которым она, как с очень немногими, могла быть самой собой. Но с момента их встречи произошли события, которые изменили ее, — она уже не была прежней Ви.

Один человек убил себя, потому что она не признавала его прав, другой отказался от нее, — птица была ранена из двух стволов. Ви была дважды покинута мужчинами, которых она любила больше всего на свете. Теперь она не хотела подвергать риску свое сердце. Нет, только короткая встреча.

— В воскресенье вечером? — спросила она. — Чай в «Плаза».

— Хорошо. — Голос Майка звучал разочарованно. Он рассчитывал, что она согласится на обед, и он проведет с ней весь вечер.

Она почувствовала его разочарование и попыталась подсластить пилюлю: — Там замечательные пирожные!

Майк засмеялся. — Ладно, согласен на чай. Только не вздумайте распускать слухи, что многообещающий молодой адвокат сластена и объедается пирожными.

— Клянусь, никому ни слова!

— Тогда в четыре. Узнаете меня по сияющим глазам и здоровому румянцу.

После чая они прогулялись по Центральному парку. Впервые со времени событий в декабре Ви расслабилась и успокоилась. Она рассказала Майку об исчезновении Марти и своей тревоге. Он предложил разыскивать ее с помощью хорошего частного детектива.

Ви не понравилась эта идея, но на следующий день в банке Дон Гаррисон спросил: — Вы можете найти Марти?

— А в чем дело?

— Ей исполняется двадцать один год. Она должна получить пятьдесят процентов доли Армана в фирме как законная наследница. Хорошо бы разыскать ее.

Ви позвонила Майку, и он обещал, что розыски будут вестись опытным сыщиком строго конфиденциально. Он спросил Ви, сколько она собирается платить.

— Не знаю, — сказала она. — Сколько запросят…

— Но ведь вы, кажется, не дружны с сестрой?

— Она моя сестра, — просто ответила Ви.

— Понимаю вас. Спасибо за вчерашний вечер.

— Это вам спасибо, Майк. Вы вытащили меня из скорлупы впервые за много месяцев. Я чувствовала себя счастливой, как школьница.

— А знаете, чего бы я хотел?

Ви выжидательно молчала.

— Я хотел, чтобы вы были со мной всю ночь.

Ви была рада, что Майк не может увидеть румянца, залившего ее щеки.

— Сами не знаете, чего хотите, — мягко сказала она. — Ведь я храплю.

Рон Драйден, отрекомендовавшийся другом Майка, пришел в офис в среду. Он был молод, деловит, с хорошими манерами. Ви сообщила ему нужные сведения и тут же наняла, выписав на предварительные расходы чек в 1000 долларов.

Сведения для начала розысков были очень скудные: Марти заявила сестре, что покидает Нью-Йорк на морском судне. Драйден все-таки добрался до Провинстауна, но уже началась путина и все рыбаки, знавшие Марти, были в море. Только владельцы закусочной Порки вспомнили, что Марти уехала в Нью-Йорк, где Джонни Лисбон обещал найти ей работу.

Драйден разыскал Джонни Лисбона, но тот не пожелал ничего рассказывать «проклятой полицейской ищейке» и только подтвердил, что был знаком с Марти.

Рон сосредоточил свое внимание на гавани Нью-Йорка. Он просмотрел списки служащих всех теплоходных компаний, вел розыски в Бруклине, надеясь с помощью фотографии Марти найти людей, которые были с ней знакомы и, может быть, до сих пор поддерживали связь. Ви получала ежемесячные отчеты. В конечном счете Драйден получил информацию, что Марти работала в казино на «Нордике», но покинула лайнер в Касабланке.

«В поведении Марти выработался шаблон, — в печальном раздумьи признала Ви. — Она убежала из колледжа. Бросила работу и убежала с корабля. Убегает, спасается бегством каждый раз, когда не может с чем-то справиться». Ви вспоминала десятилетнюю Марти, убегающую с кухни, чтобы спастись от нелюбви Армана, бегство из Нью-Йорка пятнадцатилетней Марти и загадочную историю с украденными драгоценностями. Угроза тюремного заключения укротила ее, несколько лет она спокойно училась в школе и колледже. Но стереотип поведения слишком прочно укрепился в ее сознании, и она бежала от угрозы, опасности, принуждения, не желая противостоять, встретить противника лицом к лицу. Она выскакивала в ближайшую дверь — так она бежала из колледжа и вот теперь с корабля.

Устав от раздумий, Ви набросала текст телеграммы Драйдену с разрешением продолжать поиски за границей и заполнила чек на его имя. Но она была уверена, что Марти уже снялась с якоря в Касабланке и разыскать ее в Европе будет нелегко.

Менаркос был предупредителен к Марти, скорее, это было настойчивое ухаживание. В каюте, которую она делила с Жан-Люком, ежедневно появлялись свежие розы, а за обедом Марти находила на тарелке под салфеткой у своего прибора какой-нибудь ценный подарок: золотую розу с мелкими жемчужинками среди лепестков, серьги из белого коралла в форме водяных лилий, с росинками бриллиантов в сердцевине. Сегодня это был браслет из черного жемчуга с застежкой из кроваво-красных рубинов.

Жан-Люк мрачнел, когда она находила подарки, но сказал, что было бы безумием от них отказываться — каждый стоил целого состояния. Потом в их каюте, среди букетов роз, присланных Менаркосом, он спросил: — Что ты будешь делать, если Менаркос захочет тебя?

— Это исключено. У него любовница на борту.

Все знали о бурном романс Менаркоса с Милой, знаменитой югославской актрисой; она была сейчас на борту «Аполлона», но из каюты не выходила.

— Не увиливай. Отвечай на мой вопрос, — твердо сказал Жан-Люк.

Марти покачала головой: — Зачем ты спрашиваешь? В моей жизни один мужчина. Ты дал мне все.

— И ты признательна мне, — заметил он колко. — Но если я решу отдать тебя ему? Пойдешь?

Она посмотрела на него растерянно. Их любовь для него ничего не значит? Или он готов на все ради Менаркоса? Она смотрела на него, стоя у двери комнаты в белом шелковом вечернем платье, пытаясь понять его взгляд, страстно желая его.

— Нет! — вырвалось у Марти.

Одним прыжком Жан-Люк оказался возле нее и прижал к себе. — Дорогая, — прошептал он. — Марти, моя любовь… Останься со мной…

— Я буду с тобой, пока ты этого хочешь, — ответила она, понимая, что он только испытывал ее, боясь потерять. Она нежно гладила его щеки, когда раздался стук в дверь. Жан-Люк открыл и вернулся к Марти с конвертом в руках. — Это тебе, — сказал он хриплым голосом. Это было послание Менаркоса: он приглашал Марти немедленно прийти в его каюту на ужин. Марти и Жан-Люк обменялись долгими пристальными взглядами. Он отвернулся первый. — Иди, — сказал он глухо. — Тебе ведь этого хочется?

Они снова посмотрели друг на друга, и Марти поняла, что он предоставляет решение ей, потому что не в силах противостоять Менаркосу.

Обнаженные плечи Марти сияли над черной тафтой низко вырезанного платья, рот алел, словно роза. Менаркосу он казался кровавой раной на лице Марти, и он не мог отвести от него глаз.

— Еще глоток кальвадоса, дорогая. Он старше вас.

Менаркос смотрел на губы Марти, пока она пила нежную и крепкую яблочную водку, потом перевел взгляд на ее полную грудь под черным шелком. Он представлял себе белоснежные полушария, темные соски, сгорая от желания кусать их, чтобы они покрылись красными кружками в капельках крови.

Она видела, как глаза мужчины раздевают ее. Марти привыкла к таким взглядам, они ей льстили. Но сейчас, наедине с Менаркосом, она чувствовала грозную опасность. Этот человек был словно ураган, который все сметает на своем пути.

За три дня она уже несколько раз видела приступы его ярости, — он впадал в бешенство иногда от одного неосторожного слова и с грозным ревом могучего водопада обрушивался на виновного. Марти увидела опасный блеск в его глазах и сжалась. Впервые в жизни она оказалась лицом к лицу с силами Зла.

— Покажи мне свои груди, — сказал Менаркос низким угрожающим голосом.

Марти бессильно откинулась на спинку кресла. Менаркос подошел к ней, взял за плечи и поставил на ноги. — Пойдем, — сказал он, показывая на дверь спальни.

Марти услышала легкий стук, и в комнате появился Жан-Люк, вошедший через потайную дверь. Она попыталась повернуться к нему, но не могла двинуться, словно загипнотизированная.

Жан-Люк посмотрел на нее, потом на Менаркоса, кивнул своему боссу и сказал — Извините. — Резко повернувшись, он вышел в ту же потайную дверь.

Менаркос выпустил Марти и лениво улыбнулся. — Ладно, оставь пока платье на себе. Допей своей кальвадос, — сказал он.

Она повиновалась, охваченная дрожью.

Жан-Люк вернулся в свою каюту. Он чувствовал гнев, отчаяние, страх, но больше всего — страх. Все случилось так быстро, что он не успел пустить в ход свое оружие — разоблачение.

Он предназначал Марти для Менаркоса, который питал слабость к полногрудым женщинам; для него он отшлифовал ее манеры, чтобы выдать за женщину из высшего общества. И его план сработал. Но он хотел опутать Менаркоса, а нанес удар себе. Почему он не предупредил Марти и отдал ее во власть чудовища? Она решила сама, но она не знала того, что хотел рассказать ей Жан-Люк. Он узнал о тайне своего патрона, посетив сумасшедший дом, куда была помещена его вторая жена. Жан-Люк хотел понять, почему от богатейшего человека в мире все его жены спасались бегством — в безумие, в смерть.

Роз-Мари, изящная английская леди с тонкими запястьями и лодыжками и непомерной для худого тела грудью, выдала Жан-Люку обе тайны Менаркоса.

— Дети, — шептала она боязливо, — к нему приводили детей. Потом их увозили в большом черном лимузине. Молчаливых, бледных как бумага, словно из них выпили всю кровь, с широко раскрытыми глазами. Благослови их Бог! Потом женщины. — Она схватила Жан-Люка за руку. — Потом я… Другая сторона монеты… Молодые женщины с большой грудью. Тушить об нее сигареты, резать бритвой…

Жан-Люк вырвал свою руку и сбежал. Он знал, что женщина признана безумной и в сумасшедший дом поместила ее собственная семья. Но в последующие годы ему пришлось вспомнить слова Роз-Мари, когда он видел, как к Менаркосу привозили мальчишек-школьников, и не все возвращались из его кабинета.

Жан-Люк никому ничего не рассказал. Менаркос обращался с ним как с младшим братом, обогатил его, защитил против закона. Но Жан-Люк был втянут во многие сомнительные сделки Менаркоса, и тот легко мог раздавить его.

Он был в ловушке и, зная правду о личной жизни Менаркоса, был вынужден таить ее многие годы. Он был уверен, что жены Менаркоса погибли не случайно, но приходилось признать, что этот человек сильнее закона. Жан-Люк надеялся, что сильная и самоуверенная Марти одолеет Менаркоса, и он будет управлять им через нее, а потом сможет покинуть темное царство и, отделавшись от них обоих, начать новую жизнь один. А может быть, вместе с Марти, которую он полюбил, хотя стремился разуверить себя в этом. Но план Жан-Люка провалился, Марти оказалась во власти Менаркоса словно муха в паутине, и Жан-Люк не мог освободить ее. Он уверял себя, что она пошла к Менаркосу добровольно, но в глубине души знал, что предал ее. Он не вернулся в свою каюту, а пошел в бар и осушал одну рюмку за другой, пока у него не закружилась голова. Тогда он встал, с трудом дошел до палубы и упал в кресло.

Он очнулся от тяжелого сна и услышал, что по палубе бегают люди, кричат, суетятся, бросают спасательные круги и спускают лодки. Вслушавшись, он понял, что Марти бросилась в морс.

3

— Наяда! Приплыла морская дева! — воскликнул Джордж Бэрклей, единственный сын лорда и леди Эгзитер.

— Замолчите, ради Бога! — сказала Марти, падая в его протянутые руки. Он дотащил ее до сухой части пляжа, положил на песок, снял спасательный пояс и попытался надеть на нее свой свитер. Он не разобрал, что она пробормотала: «Благодарю» или «Убирайтесь», но понял, что девушка не в обмороке, а просто ослабла от долгого пребывания в воде.

«Красивая девушка, — подумал он, — действительно похожа на наяду». Шлейф ее черного вечернего платья, обвившийся вокруг ног, казался хвостом русалки. Он потрогал ее руку — пульс учащенный. Дыхание выравнивалось, она закрыла глаза, словно погрузилась в сон. Длинные загнутые ресницы вздрагивали; он опустился на корточки, заглядывая ей в лицо. Наверное, она с «Аполлона», великолепной яхты, бросившей якорь невдалеке. Джордж видел ее во время своей утренней пробежки по пляжу, а потом, за завтраком, лакей сказал, что это яхта Менаркоса. Глаза приоткрылись.

— Приветствую вас в Торремолиносе, — сказал Джордж. — Надеюсь, вы приятно поплавали?

Марти улыбнулась. Этот спокойный английский голос звучал так, словно очутиться в морских волнах в вечернем платье было самой обычной вещью в мире.

— Неплохо, только в следующий раз я предварительно научусь плавать. Пока же я совсем не умею.

— Да, это будет полезно. Надо купить купальный костюм. Узнаем, какие этим летом в моде. Меня зовут Джордж Бэрклей, — представился он, протягивая ей руку.

— Мартина де Нувель, — отозвалась она, машинально повторяя свое имя в аристократической форме, придуманной Жан-Люком. Жан-Люк… Ищет ли он ее? — Будьте добры, где бы я могла найти сухую одежду? — обратилась она к молодому англичанину.

— Идемте со мной! Или вас можно понести на руках?

— Нет, я сама, — засмеялась Мартина. Ей было непривычно ступать босиком, и она оперлась на руку Джорджа.

Он привел ее на свою виллу; родителей не было, они путешествовали. Забегали слуги, Мартине приготовили комнату, горячую ванну, напоили ее чаем и виски, и она со вздохом облегчения забралась в постель, рядом с которой на креслах лежали охапки сухой одежды.

Проснувшись вечером, она сразу почувствовала, что голодна. Марти быстро оделась в бриджи из мохнатого сукна, натянула длинные чулки, надела мужскую шелковую рубашку и коричневый шерстяной джемпер. Сунув ноги в кожаные мужские сандалии, она сбежала вниз.

— У вас потрясающий вид, дорогая, — Джордж приветствовал Марти как старую знакомую и глядел на свою находку, одобрительно улыбаясь. — Нам приготовили отличный чай. Но сначала, может быть, капельку шерри?

Марти с волчьим аппетитом поедала превосходный английский ленч: ячменные лепешки с джемом, крошечные сэндвичи со свежими огурцами, кресс-салатом и редиской, сыр. Потом последовали довали горячий пирог со свининой, яйца по-шотландски и в завершение — большой кусок ватрушки с ревенем и кремом.

— Это, значит, староанглийская еда? У нас неплохие вкусы! — признала Марти.

— Неужели вы не были в Англии? — воскликнул юный хозяин, сверстник Марти, глядя на нее прозрачными голубыми глазами. — Удивительное дело! Но тогда я должен показать вам свою страну! Приглашаю вас в гости, папочка и мамочка будут в восторге. Соглашайтесь!

— Я бы с удовольствием, но у меня нет паспорта, — улыбнулась она.

— Не беспокойтесь, меня знают в американском консульстве в Мадриде. Завтра же я все оформлю!

Она кивнула в знак согласия, почувствовав, что может выбраться из ловушки. Если Жан-Люк и Менаркос ее ищут, им и в голову не придет, что она в Англии. Марти вздрогнула, вспомнив о Менаркосе. Он убьет ее, если настигнет, но если ускользнет, он вряд ли будет ее преследовать. Она ничего никому не расскажет, — да и кто бы ей поверил? А если кто-нибудь и поверил бы рассказу о бритве, прижатой к груди Марти, — она с кошачьей ловкостью сумела увернуться, — то кто бы имел охоту начать дело против Менаркоса? Марти была уверена, что, попадись она сейчас в руки этого чудовища, он убьет ее в припадке ярости. Но если она скроется из виду и он забудет о ней. «Но ведь не я одна попала в лапы Менаркоса, где все эти женщины? Наверное, многие из них живы, бродят по свету, подавленные и истерзанные, скрывая стыд и ужас. Они молчат… Молчат», — думала Мартина.

«Я-то спаслась без повреждений. Но ведь Жан-Люк знал, что я попаду в лапы тигра, как же он мог… Не сказал ни слова…» Мартина люто возненавидела Менаркоса, но еще сильнее была ненависть к Жан-Люку. Она его любила, отдала себя в его власть, а он готов был принести ее в жертву минутному удовольствию этого чудовища!»

— Я бы охотно поехала в Англию, — сказала Марти, глядя на идеальный пробор в льняных волосах англичанина. — Хочется переменить обстановку.

«Восхитительное создание! — подумал Джордж. — Ночью выпрыгнула из моря словно наяда, а к чаю ей уже стало скучно на его вилле и она желает переменить обстановку». — У вас такой же характер, как у моей матушки, — сказал он одобрительно. — Она обожает перемены.

Волей случая Марти обрела идеального спасителя. Богач, англоязычный, — будь это испанец или француз, ей трудно было бы объясняться с ним. Мир представлялся Джорджу Бэрклею местом приятных развлечений. Он относился ко всему с царственным равнодушием и восхитительной терпимостью. Ему и в голову не пришло расспрашивать Марти, каким образом она оказалась в море в вечернем платье и не умея плавать. Ей наскучило на корабле, и она решила поискать чего-нибудь более занимательного, решил бы он, если бы вообще задумался о причинах появления прекрасной незнакомки.

Марти удивило, что англичанин не задаст ей вопросов. Сначала она подумала, что он что-то знает о ней и, может быть, знаком с Менаркосом. Но улыбающаяся приветливость его светло-голубых глаз убедила ее, что он воспринимает жизнь как забавную шутку и если иногда не улавливает ее «соли», то это его вовсе не заботит, и разъяснения ему не нужны.

После чая Марти отправилась в свою комнату и проспала шестнадцать часов. Проснувшись, она вышла и накупила в магазинах одежды и всего прочего. Вечером они сложили вещи и утром уехали в Мадрид, а оттуда самолетом в Лондон.

Ни в Касабланке, ни в других городах Марокко следы пребывания Мартины не были обнаружены. Она сошла с «Нордики» вместе с мужчиной, которого Интерпол признал как Жан-Люка эль-Дхауни, рэкетира, действующего под покровительством Софокла Менаркоса под разными именами. На «Нордике» он был записан как Жан-Люк Дельбо.

Драйден сообщил Ви, что его агент вскоре определит местонахождение Жан-Люка Дельбо и Мартины, очевидно, они должны быть у Менаркоса, скорее всего на его яхте «Аполлон», которая сейчас совершает круиз по Средиземному морю.

Издержки по розыскам росли: за десять дней Ви подписала три чека по тысяче долларов. Она выглядела такой расстроенной, что Мэррей Шварцман, придя в ее офис, взял Ви за подбородок и сказал. — Бэби Босс, ты выглядишь так, словно потеряла лучшего друга или истратила последний доллар.

— Так и есть, — отозвалась Ви, — беда с моей сестрой и с моим банковским счетом.

— Расскажи папочке.

— Скверная история, Мэррей. Моя младшая сестра шатается по Европе в кампании каких-то подонков, а я трачу состояние на частных сыщиков, которые никак не могут ее разыскать.

— О-о! — протянул он. — Ты можешь написать об этом роман.

— Даже если я его издам, гонорара не хватит на оплату детективов, — печально улыбнулась Ви.

— Зачем тебе надо ее найти? Ну, если оставить в стороне родственную привязанность.

— Она совершеннолетняя, и ее необходимо ввести в права наследства. Адвокаты уверяют, что нужна ее подпись на документах.

— Я подделаю ее, дорогая. Переоденусь и выступлю в роли твоей младшей сестры.

Она покачала головой: — Никто не поверит.

— Тогда усынови меня. Но если серьезно, Бэби Босс, то я тебе советую: поезжай за ней.

— Зачем? Опытные сыщики ничего не могут сделать. Как же я ее найду?

— Есть инстинкт семьи, крови. Ты ее почуешь, как чует воду тонкая лоза. Когда ты окажешься рядом, заговорит твое нутро.

— С ума ты сошел, Мэррей! К тому же она моя сводная сестра, лишь наполовину родная.

— Тогда заговорит половина твоего нутра.

— Знаешь, Мэррэй, — сказала она, серьезно глядя на него, — иногда я думаю, что, нанимая тебя, находилась в состоянии безумия.

— Так оно и было. Все женщины теряют разум, завидев меня.

— Убирайся! — засмеялась она. Оставшись одна, Ви подумала: почему бы и нет?

Соединить путешествие по Европе, во время которого она сможет случайно обнаружить Марти, с бизнесом. Она посетит своих поставщиков на юге Франции, в Париже и Лондоне, укрепит связи с фирмами-распространителями духов «Джолэй». Во время своей предыдущей поездки Ви умышленно миновала Париж — ей невыносима была мысль увидеть город, где она должна была жить вместе с Юбером. На этот раз агент внушил ей, что посещение Парижа необходимо для бизнеса. А если «волшебная палочка» — голос крови — сработает, то она найдет Мартину. Мэррей и Илэйн вполне справятся за две недели ее отсутствия. Она сняла трубку и попросила заказать ей билет на следующий понедельник и забронировать места в гостиницах Парижа и Лондона.

— Мой дорогой Джордж, — сказала леди Эгзитер, подставляя сыну щеку для поцелуя, — это очаровательно, что ты нашел время приехать. И гостью привез! Ты просто умница, дорогой, у нас не хватает женщин, — как всегда в сезон охоты.

— Это Мартина де Нувель, мамми. Я нашел ее на берегу в мокром вечернем платье, которое она надела, чтобы доплыть до нашего пляжа с яхты Менаркоса.

— О, в самом деле? И как вы сейчас себя чувствуете? Вы спите вместе или дать вам отдельную комнату?

— Отдельную, пожалуйста.

— О, Боже, так я и думала. Мой дорогой Джордж так робок, не знаю уж, от кого он это унаследовал.

Пожалуй, мы поместим нас в комнате «Камелия». Только надо ее проветрить. Никто там не ночевал с тех пор, как бедняга Блэки Стеффорд задохнулся там под одеялом.

— Это ее фантазия или действительность? — удивленно спросила Марти, глядя вслед уплывающей леди Эгзитер.

— О, конечно, не фантазия. Мамми подлинная реалистка, никогда не отрывается от действительности.

Марти ему не поверила.

Познакомившись с остальными гостями, Марти еще больше усомнилась в том, что обитатели замка Эгзитер не отрываются от действительности. Они все словно разыгрывали какую-то пьесу. Каждый согласно своей роли произносил чрезвычайно умные тирады, никто ничего не принимал всерьез, в разговорах было множество намеков, которые Марти не могла уловить. Она знала, что вокруг нее ведется умная беседа, но ее раздражал тон превосходства и снисходительности, с которым к ней обращались. Впрочем, на нее уже перестали обращать внимание, и даже Джордж игнорировал ее, как маленькую глупышку. Она не могла участвовать в охоте, потому что не умела ездить верхом.

Леди Эгзитер посмотрела на нее в остолбенении: — Да где же вы росли, дорогая?

— Нью-Йорк — Гринвич, — повторила она заученную легенду.

— Но ведь там были лошади?

— Нет… То есть да. Но я не училась верховой езде.

— В высшей степени удивительно! — воскликнула хозяйка дома, глядя на Марти словно на инопланетянку.

— Из какой же вы семьи? — спросил лорд Эгзитер.

Марти посмотрела на него, собираясь изложить легенду, сочиненную Жан-Люком, но почему-то не смогла заговорить.

Лорд и леди Эгзитер выжидательно смотрели на нее.

— Я… я не знаю… — выпалила Марти и выбежала из комнаты.

Когда гости и хозяева вернулись с охоты, обнаружилось, что американка уехала в одном из автомобилей Эгзитеров.

— О Боже! — воскликнул отец Джорджа.

— Кажется, она захватила деньги из фарфорового поросенка в кухне, — присев, доложила одна из горничных.

— И две золотых тарелки с углового столика, — добавила другая. — И столовое серебро королевы Анны!

— Какой позор! — воскликнул лорд Эгзитер, пронзая взглядом сына. — Ты привел в дом воровку!

— В самом деле? — удивилась леди Эгзитер. — Но это очаровательно!

Марти гнала большой темно-серый «ровер» через Ланкашир к Лондону. «Если родители Джорджа заявили в полицию, то меня арестуют», — думала она. К тому же у нее не было водительских прав, — ее научил водить машину Джонни Лисбон в Провинстауне. Но никто ее не останавливал, и она, не отрывая глаз от дороги, прибавляла скорость, чтобы уехать как можно дальше от чопорных надменных людей, считавших ее ничтожеством. Она не чувствовала себя обязанной Джорджу — он спас ее в Торремолиносе, помог скрыться от Жан-Люка и Менаркоса. Но она была для него ничем, игрушкой на час, не более того.

А для Жан-Люка она была картой в его игре, он превратил ее в собственность. И использовал в своих целях. «Почему мне так не везет?» — подумала Марти и вдруг заплакала. Слезы затуманили вид дороги. «Перестань такать! — приказала она себе. — Джордж со своей полоумной матерью принадлежит миру богачей. Жан-Люк принадлежит Менаркосу. А я?»

Когда лорд Эгзитер спросил о ее семье, она почувствовала, что хочет найти ответ на этот вопрос. Арман умер. Ви — ее сестра только наполовину. Может быть, надо разыскать свою мать? Ведь Арман никогда не говорил, что она умерла; Мартина как-то сама решила, что ее мать умерла, как и мать Ви, и поэтому отец воспитывает обеих дочерей. Марти поняла, что она никогда в жизни не спрашивала Армана о своей матери.

— Иисус Христос! — громко сказала Марти. Дорога перед ней была свободна и цель ясна — она устремляется за ней как сокол за добычей. Прежде чем наметить свой путь, она вернется в прошлое. Найдет свою мать.

Доехав до города, Марти вышла из «ровера» и оставила его на улице, благодаря судьбу, что ее не задержали в чужой машине. Судьбу не за что было благодарить: Марти не знала, что лорд и леди Эгзитер ни за что не обратились бы в полицию. Это было для них так же немыслимо, как пить кофе в час, когда полагается пить чай. Они рассчитывали, что машину им как-нибудь возвратят, и остальные вещи тоже. Марти оправдала их надежды относительно «ровера», но остальное она оставила себе. Денег и ценностей набралось почти на двести долларов.

Марти направилась в большой универсальный магазин Хэрродса, надеясь оставить там в камере хранения свой чемодан. Проходя мимо парфюмерного отдела, она замерла перед рекламным щитом, с которого улыбнулось ей знакомое лицо: светло-голубые глаза, золотистые волосы. Объявление гласило, что мисс Ви Джолэй 29 марта будет знакомить покупателей Хэрродса с новыми духами своей фирмы под названием «Интрига».

— Не могу ли я помочь вам, мадам? — раздался голос рядом с Мартиной. Какой-то мужчина с удивлением смотрел на застывшую перед щитом женщину.

Марти обернулась так стремительно, что задела его чемоданом. — Эй, — отозвалась она, — бруклинский говор победоносно звучал в ее речи, — мне бы поскорее унести отсюда ноги.

— Бюро путешествий на третьем этаже, — вежливо информировал ее джентльмен, в устах которого английский звучал безупречно.

— Спасибо, парень! — весело засмеялась Марти и опрометью кинулась к лифту. Вышколенный продавец Хэрродса посмотрел ей вслед с удивлением. «Иногда американцы за границей ведут себя довольно странно», — подумал он.

Презентацией «Интриги» у Хэрродса пребывание Ви в Лондоне должно было закончиться. Предположение Мэррея, что голос крови поможет найти Марти, не оправдалось, Ви в розысках Марти не преуспела. Детектив по-прежнему придерживался версии пребывания Марти на «Аполлоне», совершавшем круиз по Средиземному морю. Оставалось ждать, когда Менаркосу заблагорассудится пристать к берегу. Правда, по сведениям, полученным детективом, вход на яхту был совершенно недоступен, но все-таки в любом порту можно было что-то разузнать.

Ви ничего не оставалось, как предоставить Марти плавать по морям, а самой прилежно заниматься бизнесом. Из Лондона она улетела в Париж и, прибыв в номер, заказанный для нее в отеле Георга V, едва не зажмурилась от ярких красок — комната пестрела чудесными букетами. «От моих обожателей, — иронически подумала она, — только поклоняются они не мне, а моему бизнесу».

Коридорный внес ее багаж и повесил плащ — погода еще стояла теплая, и меха Ви были упакованы. — Можете идти, — сказала юноше Ви и начала вынимать из букетов карточки, наслаждаясь красотой и ароматом цветов. Чудесный букет разнообразных полевых цветов восхитил ее; вынув карточку, она прочла: «Нашей Бэби Босс, лучшему цветку лугов и полей. Мэррей, Илэйн» Ви улыбнулась и, нагнувшись, вдохнула тонкие нежные запахи. Служащие фирмы «Джолэй» прислали розы с длинными стеблями. Третий букет был составлен из великолепных орхидей, гладких и крапчатых, радуга цветов светлела от коричневого до белого, но яркого пурпура не было. Ви взяла карточку, вздохнула и уронила ее на пол. Она упала надписью кверху, и Ви прочла: «En garde!» — «К бою», — фехтовальная позиция, которой ее обучил Юбер. Внизу стояла его подпись.

Ви вцепилась в край стола. «Мне придется встретиться с ним. Боже, — взмолилась она, — у меня не хватит на это сил…»

Она знала, что Юбер женился на выбранной ему отцом невесте, богатой аристократке Даниэлле, и получил в приданое ее родовой замок. Она прочла об этом в светской хронике — он не прислал ей ни письма, ни извещения о свадьбе.

Ви села на кровать, охваченная дрожью. Она чувствовала, что не должна была ехать в Париж. Справится ли она с собой? Юбер может позвонить в отель… Вряд ли удастся избежать встречи… Может быть, он вновь будет добиваться слияния их фирм? И неужели все, что между ними было, только ради этого? Нет, решила Ви, это невозможно. Никто не способен на подобное притворство, на такое лицемерие, даже самый гениальный актер не смог бы так сыграть искреннее чувство. Но почему же он порвал с ней так грубо и резко? Голос подсознания подсказывал ей, что это было связано со смертью отца. Ви думала об этом много ночей после самоубийства Армана. Сначала она не поняла записки отца, потом кусочки головоломки стали складываться, и она догадалась: умирая, он оставил ей записку со своим настоящим именем — Арман Жолонэй. Книга в черном переплете содержала формулы рода парфюмеров Жолонэй, а многовековая вражда с Монтальмонами, воскресшая в душе отца после приезда Юбера в Нью-Йорк, побудила его к самоубийству. Наверное, Монтальмоны запятнали имя отца клеймом коллаборациониста. Они распустили слухи, что он мертв, а во время войны сотрудничал с немцами. Но если первый слух был ложным, то и второй мог быть клеветой. Уверенности не было, и Ви не собиралась раскапывать прошлое, — отец таил его, и она не хотела нарушать волю Армана.

Ви поглядела на карточку Юбера, все еще лежащую на полу. Зазвонил телефон, но она не сняла трубку.

Отец был напуган приездом Юбера в Нью-Йорк. Грозные тени прошлого привели в смятение его душу, и он не в силах был этого снести. Уходя из жизни, он оставил дочери записку, объяснявшую причину его самоубийства.

Так ее любовь была принесена в жертву родовой вражде… Недаром они с Юбером когда-то вспоминали о Ромео и Джульетте…

Юбер послал Ви цветы в отель Георга V. Она должна понять, что он помнит о ней, о ее редкой, изысканной, словно орхидеи, красоте. Но из радуги цветов он исключил пурпур — символ их погибшей любви.

Юбер не забыл Ви; ее облик и память о каждой их встрече навсегда остались жить в его душе. Он помнил все — ее слова, аромат ее тела.

Юбер знал, что его первую любовь погубил отец. Анри де Монтальмон был еще жив, в мае ему исполнялось семьдесят пять. Юбер по-прежнему встречался с ним по делам фирмы, это было неизбежно, но полностью исключил его из своей личной жизни. Разрыв между отцом и сыном состоялся после возвращения Юбера из Нью-Йорка. Разговор состоялся в темный дождливый день в Грасе, где они осматривали плантации цветов.

— Эта девушка — Джолэй? — спросил Анри де Монтальмон, остановившись на тропинке среди посадок лаванды.

— Да.

— И эти духи «Тадж», что ты привез из Парижа, — духи фирмы «Джолэй»?

— Да. Они имели большой успех.

— Как же, в тридцатых годах, когда они впервые появились, они тоже имели успех.

— Что ты хочешь сказать? — спросил Юбер. Тучи сгустились, вдали прогремел гром.

— Я имею в виду, что «Тадж» — двойник «Души», знаменитых духов Армана Жолонэй. Отец твоей нареченной — нацистский предатель! — Анри кинул на сына торжествующий взгляд.

— Я знал, что мне знаком этот запах. Я вспомнил, хотя и не сразу, и стал вести расследование в Америке. Оказалось, что предатель еще жив. Он снабжал духами бошей в годы, когда я закрыл наш великий дом Монтальмонов и сражался за славу и честь Франции. Если ты хотя бы взглянешь на его дочь, — угрожающе сказал Анри де Монтальмон, — я все открою и предам их на поругание!

— Ты не посмеешь!

Анри улыбнулся.

С горящим ненавистью взглядом Юбер шагнул к отцу и протянул руки к его горлу. Загремел гром, и руки сына бессильно опустились. Отец стоял, не двинувшись с места; на морщинистом лице застыла улыбка.

В пятницу, через два дня после разговора с отцом, Юбер собирался лететь в Нью-Йорк. В четверг вечером, когда Юбер закончив дела в своем парижском офисе, ему принесли записку. Он узнал почерк отца: «Правосудие свершилось. Предатель мертв».

В тот же миг Юбер понял, что отныне Ви умерла для него.

Ви подняла с пола фотографию. Телефон зазвонил снова. Она сняла трубку и вздохнула с облегчением, это был не тот голос, который она боялась услышать. Звонил ее деловой агент в Париже, месье Совтерр, и напоминал, что вечером она приглашена в прелестный замок XVI века в окрестностях Парижа, владелец которого, маркиз де Сен-Дени, давал прием в ее честь. На приемах маркиза всегда бывала самая разнообразная публика — министры и банкиры, актрисы и писатели. Хозяин дома забавлялся тем, что на его приемах издатели крупных газет болтали с жокеями, лейбористские лидеры с герцогинями, художники с политиканами. Замок был окружен рвом, и роскошные лимузины подъезжали к нему по разводному мосту. Вино и закуски на приемах всегда были самые изысканные.

Ви надела бежевое бальное платье с вышивкой золотой нитью от Оскара де ла Рента, на голову — диадему из белого золота, украшенную жемчугом и опалами, и золотистые бальные туфельки от Роже Вивье.

У входа в зеркальный зал для танцев ее встретил месье Совтерр и подвел к хозяину дома, который склонился над ее рукой со словами: — Я счастлив, что имею честь приветствовать в своем доме королеву.

Она улыбнулась экстравагантному приветствию, и месье Совтерр повел ее к столику с шампанским. Но едва Ви сделала первый глоток, ее увлек танцевать крупный мужчина с лохматыми бровями; месье Совтерр успел шепнуть, что это знаменитый французский физик. Ей не пришлось допить свое шампанское: как только музыканты заканчивали играть, к ней подходил мужчина и с вкрадчивым «Реrmettez?»[15] увлекал ее на следующий танец. Она кружилась без устали весь вечер, и хотя туфельки уже начали натирать ноги, Ви отрешилась от всех забот и чувствовала себя молодой и беспечной.

Неожиданно она услышала звуки твиста — оркестр играл французскую версию мелодии, покорившую Нью-Йорк десять лет назад. Ви поняла, что хозяин дома приказал сыграть этот танец, столь неуместный в старинном замке и в зале, полном танцоров в классических бальных туалетах, в честь американской гостьи. Она благодарно улыбнулась маркизу и с упоением отдалась знакомым ритмам. Тело ее извивалось, Ви задыхалась от быстрого движения, наконец, мелодия кончилась, Ви огляделась кругом и замерла, — прямо на нее глядел Юбер, без кровинки в лице, с пересохшими губами. Они смотрели друг на друга молча, не двигаясь, пока снова не заиграла музыка и вихрь кружащихся в танце тел не заслонил Юбера от Ви.

К Ви подошел месье Совтерр.

— Здесь Юбер Монтальмон с женой. Хотите, я вас представлю? Вам надо познакомиться, он — ведущий парфюмер Франции.

— Нет, — выдохнула Ви, — не надо. Мы знакомы. Но я хочу уехать, я очень устала.

— Ну, конечно, мисс Джолэй. В вашем распоряжении весь завтрашний день.

Но на следующее утро Ви покинула отель, отправилась прямо в аэропорт, взяла билет на ближайший рейс и вернулась в Лондон. Сославшись на чрезвычайные обстоятельства, она отменила через месье Совтерра все парижские встречи.

Ви почувствовала, что ей не по силам встреча с Юбером Монтальмоном, которая была неизбежна в Париже. Она не хотела увидеть лицом к лицу своего делового соперника, человека, которого она все еще любила.

4

Воздушный перелет из Лондона в Париж занимал всего пятьдесят минут. Подлетая к Парижу, Марти высматривала ориентиры столицы, знакомые ей по посещению Парижа с Жан-Люком: Сакре-Кёр, площадь Звезды с триумфальной аркой, Нотр-Дам-де-Пари. Она посетила все эти знаменитые места со своим «учителем», разговаривая по его приказу только по-французски.

«Уж я тебе отплачу, дай срок!» — поклялась Марти, вспомнив Жан-Люка.

Приподняв губку, она оскалилась, с ненавистью думая об этом предателе, влюбившем ее в себя и использовавшем как марионетку. Но Марти не торопилась с расплатой, сейчас она поставила перед собой другую цель. К тому же Жан-Люка нет во Франции, где Марти должна была узнать правду о своем происхождении, о своей матери, которую ненавидел ее отец, боготворивший первую жену. Свое отношение к матери Ви он перенес на старшую дочь-любимицу, а Марти, напоминавшая ему о втором неудачном браке, была обделена отцовской любовью. Марти необходимо было выяснить, кто ее мать, почему Арман на ней женился, как сложились их отношения. Она уже не была подростком, неистовой шальной бруклинской девчонкой, и чувствовала, что обращение к истокам поможет ей понять и даже изменить себя — дочь без вины виноватую, полную ревнивой любви к отвергшему ее отцу.

Из аэропорта она отправилась на метро на Лионский вокзал и заказала билеты на Марсель.

«Это где-то на юге», — сказал ей Жан-Люк, когда она показала ему фотографию. Выцветший черно-белый снимок: Арман — красивый, длинноусый, но с каким-то тревожным взглядом, на его руках годовалый ребенок — это она, Мартина, рядом трех-четырехлетняя Ви. Стоят перед стеной с круглыми амбразурами и двумя маленькими башенками. Мартина всю жизнь носила эту фотографию в сумочке, зная, что снимок сделан в городе, где она родилась и где прошло ее раннее детство. Очевидно, снимала мать — поэтому ее нет на фотографии.

Мать. Одиль.

Имя матери, изображение стены с амбразурами да еще упоминание отца о том, что у Одили была аптека — вот и все сведения, которыми располагала Мартина. С небольшой пачкой денег, двумя золотыми тарелками и столовым серебром, которые надо было продать, предстояло объехать всю Южную Францию — любой городок или большая деревня могли быть тем, что искала Марти.

— Вы интересуетесь пейзажем, — заметил сидящий напротив мужчина, попыхивающий сигаретой «Голуаз».

— Да, я ищу деревню или городок, обнесенный стеной с башенками… или там уцелел кусок такой стены… — Марти рассказала ему о фотографии.

— О, уверяю вас, это Фужер! — обрадованно заявил пассажир. — Я бывал там в детстве. Именно такая стена. Но это в Бретани, надо ехать на север, а вы едете на юг. — Он засмеялся.

Через десять минут Марти вышла из поезда. Ей предстояло вернуться в Париж, а там пересесть в брестский поезд и сойти в Ренне. Марти подумала, что раз уж так сложилось, нужно остановиться в Париже и разжиться деньгами. Она устала и продрогла — пальто, которое ей купила мать Джорджа, было модным, но ничуть не грело.

Прибыв в столицу и заказав в ресторане на вокзале тарелку лукового супа и литр красного вина, Марти решила, что она пробудет в Париже до тех пор, пока не спустит фамильное серебро Эгзитеров. Это ей удалось благодаря сносному знанию французского языка, знакомства с жизнью улицы и смелому флирту. Скупщик краденого дал Марти всего шесть тысяч долларов в разной валюте; она надеялась, что деньги «чистые».

Купив два толстых свитера, большую плитку шоколада и бутылку виски, она сложила все в чемоданчик и села на поезд в Ренн. Доехав до Фужера, она увидела, что город действительно окружен крепостной стеной с башенками, но, обойдя ее, Марти не нашла места, запечатленного на фотографии — дугообразного изгиба стены с двумя башенками по бокам. Магазины уже были закрыты, аптеки тоже. Она сняла комнату в Торговом отеле, с металлической кроватью, умывальником и большим шкафом. Поужинав, она поднялась в свою комнату, бросилась на кровать и проспала до утра.

Когда она спустилась к завтраку на террасу, воздух звенел от птичьего щебета. Со свистом проносились ласточки, звонко тенькали голубые синицы, вертясь на ветвях как акробаты. Мартина позавтракала кофе и булочками с джемом и отправилась в путь, сияющая словно солнечное утро. Но к обеду, обойдя все аптеки и три парфюмерных магазина, она не нашла никого, кто вспомнил бы о прежних владельцах по имени Одиль и Арман, никто не слышал фамилии Нувель. На нее смотрели подозрительно: что здесь нужно парижанке? — и отвечали неохотно.

Она не нашла никаких следов. Не нашла она и места, изображенного на фото, хотя прошла вдоль всей стены, и решила уехать из Фужера. Перед отъездом она посетила замок, где ее приветливо встретил священник, патриот Фужера, увлеченно рассказывавший посетителям об истории своего города. Рассеянно слушая речи маленького лысого человечка, Мартина рассматривала охотничьи трофеи последнего герцога, владельца замка, и вдруг увидела гравюру — вид города, обнесенного крепостной стеной.

— Это Фужер? — спросила она.

— Да разве вы не узнаете Каркассона, мадемуазель? — изумленно отозвался пылкий любитель истории. — Это город на юге, чудо Франции, его история восходит к римлянам и вестготам. Я вынужден признать, что этот великолепный город превосходит наш Фужер. Фужер называют Каркассоном Бретани.

— Где же он находится? — спросила Мартина, внимательно разглядывая гравюру.

— На юге, недалеко от Тулузы, вблизи границы с Испанией.

Поблагодарив за объяснения и внеся скромную лепту на реставрацию замка, она, окрыленная новыми надеждами, вернулась в отель и сложила свой чемодан, чтобы немедленно ехать на юг.

Сев в поезд на Марсель, она поняла, что поездка на север была ошибкой. В памяти Мартины возникло воспоминание — они отплывали в Америку из Марселя. Маленькая Мартина говорила. «Ма Сай», и Марсель представлялся ей толстой «Мамой Сай», которая машет красным платком их кораблю. Она помнила свое детское словечко «Ма Сай», и почему она только сейчас смогла отождествить его с Марселем? На юг, конечно, на юг!

Мартина прибыла в Каркассон в ветреный пасмурный день, необычный для этого времени года. На холме на фоне серебристо-серого неба возвышался темно-серый замок; вьющаяся лента реки Од отделяла нижний город от верхнего.

Каркассон был вдвое больше Фужера, а аптек было, наверное, втрое больше. Предстояло обойти все.

В первой аптеке на улице Верден говорливая женщина сразу вспомнила: — Одиль? А как же! Рыженькая, как морковка, полненькая, веселая. И надо же — такая трагическая история! Муж толкнул ее под поезд. Говорили — несчастный случай, но я-то лучше знаю. У мужа был роман с дочкой мясника. И они поженились через месяц после смерти Одиль, а через полгода у них родился ребенок.

— Когда это было?

— Дайте подумать… До того, как мы переехали на улицу Верден. В 1940? Да нет, в 1939!

Марти выбежала за дверь.

Обойдя десятки аптек, к часу закрытия Марти оказалась на главной площади и, увидев аптеку, заторопилась к ней. Владельцы наводили порядок на прилавке, за ними стояли ряды флаконов с разноцветными жидкостями.

— Простите, — обратилась к ним Марти. — Не знаете ли вы имени Арман Нувель или Одиль Нувель — они работали в годы войны в одной из аптек Каркассона.

— Нувель? — отозвался мужчина с расплывшимися чертами обрюзглого лица. — Нет, не припомню.

Вмешалась его маленькая и живая, как птичка, жена:

— А ведь был такой иностранец, он делал духи. Звали его Арман, а фамилия другая. Да, он жил в Каркассоне, вспомни-ка, мой старичок! — Она повернулась к Марти: — Только это было после войны. Я точно помню.

— Может быть. Пожалуйста, вспомните что-нибудь еще! — встрепенулась Мартина.

Маленькая женщина нахмурилась и, снова повернувшись к мужу, стала рассказывать ему, а не Мартине: — Ты должен помнить, Люсьен, он потом сбежал из города. Такой был скандал! Оказалось, что он немец!

— А, ты говоришь о мужчине, который стал зятем Бенуа? Бенуа, ветерана еще первой войны… Да, теперь я вспомнил, мой зайчонок…

— Да, да, мой Люсьенчик… Инвалид Бенуа, в кресле-каталке. Суарецы купили аптеку у его дочери… Она бросила свое дело, заболела, что ли…

— А через полгода Суарецы перепродали ее нам, — с довольным видом закончил старик.

— Дочь Бенуа звали Одиль, — вспомнила жена.

— А фамилия? Одиль Нувель? — настойчиво расспрашивала Марти. — Она вышла замуж за Армана Нувеля?

— Не помню, — пожала плечами женщина. — Он был немец, выдававший себя за француза. Самозванец.

— Его звали Арман, — вмешался муж.

— Фальшивое имя. Но вот дочь Бенуа действительно звали Одиль, я вспомнила, в честь святой Одиль, покровительницы Эльзаса.

— Расскажите мне о ней! — нетерпеливо настаивала Марти.

— Я вам все рассказала, если вы слушали. Она бросила аптеку, потом ее купили Суарецы.

— Фамилия! Ее фамилия?

Люсьен наклонился, как бы защищая своим телом жену от возбужденной Марти, и сказал очень громко и раздельно, как говорят с глухими: — Мадемуазель, моя жена вам уже сказала: Бенуа! Несколько поколений семьи Бенуа владели этой аптекой.

— А фамилия ее мужа?!

— Да кто ж его знает! — Он повернулся к жене. — А знаешь, что я вспомнил, Лилетт? В подвале были флаконы с зеленой наклейкой: «Зазу», кажется, духи, которые делал этот немец.

— Где они теперь?! — Марти еле сдерживала возбуждение.

Мужчина по-прежнему обращался к жене: — А что мы с ними сделали?

— Да ничего, там и остались.

— Они в подвале? — закричала Марти. Супруги посмотрели на нее неодобрительно, и она, понизив голос, попросила: — Отведите меня туда… Пожалуйста!

— Мы закрываем аптеку, мадемуазель, — строго сказала Лилетт и, посмотрев на часы, добавила: — Мы уже закрылись.

Марти быстро вытащила из сумочки кошелек, — глаза женщины сразу впились в него.

— Если вы хотите купить, тогда пожалуйста. Люсьен, принеси флакон. 50 франков.

«Вымогатели», — подумала Марти, вынимая стофранковую банкноту, но вслух сказала: — Я возьму два.

«А может быть, духи лишились запаха за эти годы», — подумала она.

— Рады помочь вам, дорогая, — медовым голоском пропела Лилетт.

Люсьен принес флаконы, Марти открыла один, понюхала — и перенеслась в свое бруклинское детство. — Я знаю этот запах, — прошептала она. И снова спросила, но уже не резким и требовательным, а умоляющим тоном: — Скажите, где я могу еще что-нибудь узнать об Одиль Бенуа?

Стофранковая банкнота прояснила память Лилетт, и она сказала: — Кажется, она сошла с ума. После того как убежал ее муж.

— Да, сошла с ума, — подтвердил Люсьен. — После такого потрясения…

— Но она не умерла? — спросила Марти.

Лилетт уставилась на нее неодобрительно. — Француженки не умирают, если им попался плохой муж.

— А ребенок… Ведь у Одиль был ребенок? — с трудом выговорила Марти. «И этот ребенок — я! — хотелось сказать ей вслух. — Дочь Одиль, внучка ветерана войны…»

Люсьен посмотрел на нее растерянно. — Этого я не помню. Но вы можете посмотреть записи в мэрии.

— Спасибо, большое спасибо… — Марти схватила флаконы и выскочила за дверь.

На следующий день Марти стояла у дверей мэрии еще до открытия. Клерк принес ей записи актов. Дрожащими руками она положила книгу на стол и пробежала глазами страницы на «Б», пока не дошла до «Бенуа, Шарль». Ее дед? Потом шли имена «Бенуа, Клод», «Бенуа, Маргарита», «Бенуа, Одиль». «Родилась 3 июля 1909 года, родители — Клод Бенуа и Жанна (Даррс) Бенуа. Вышла замуж за Армана Деларю 6 ноября 1946 года. Умерла 17 декабря 1969 года».

Марти была ошеломлена. Три месяца назад ее мать еще была жива! Марти не сводила глаз с даты, как будто думая, что она сейчас изменится на ее глазах. Всю жизнь Марти думала, что ее мать умерла. Мать Ви умерла, и мать Марти тоже, поэтому они обе живут с отцом.

Она должна была сделать передышку. Оставив книгу записей актов на столе, она вышла на улицу, купила «Голуаз» и выкурила сигарету, глубоко затягиваясь, как будто вдыхала марихуану. Потом вернулась в комнату и перелистала книгу до буквы «Д» «Даррс» — не нужно. «Деларю, Мартина. Родилась 6 января 1948 года, отец — Арман Деларю, мать — Одиль (Бенуа) Деларю».

Рождение. Смерть. Мартина почувствовала, будто время остановилось и все поплыло перед ее глазами, словно она курила не табак, а опиум. Увидев, что она сидит неподвижно, уставившись в пустоту, клерк подошел и спросил ее. — Вам уже не нужна книга, мадемуазель?

— Нет, нет, подождите! — встрепенулась она. — Скажите, а у вас хранятся свидетельства о рождении и смерти!

— Да, копии.

— Пожалуйста, — Марти написала два имени и протянула ему листок. — Достаньте мне эти два свидетельства.

Он взял листок, посмотрел.

— Хорошо, я постараюсь. Приходите через три дня.

— Нет, мне надо срочно. Постарайтесь найти их сейчас!

— Невозможно.

Она побоялась предложить ему взятку. Он может взять, а может отказаться, так как это нанесет ущерб его чести, или чести Франции, словом, чему-то, что мелкие чиновники числят на следующем месте после Бога. Она облизнула губы кончиком языка и кокетливо улыбнулась. Потом опустила ресницы и медленно подняла их, поймав его взгляд. — Как вас зовут?

— А-Альбер, — ответил он, заикаясь. Лицо его было покрыто шрамиками от гнойных прыщей.

— Альбер, — сказала она нежно, — мне очень нужны эти бумаги. Не могли бы вы помочь мне и найти их поскорее?

Она взяла его руку и крепко сжала — его пальцы почти коснулись ее груди, а глаза едва не вылезли из орбит. Марти глядела на него, ласково улыбаясь. — Вы сделаете это для меня?

— П-п-после обеда. Приходите в четыре.

Марти повернулась к выходу.

— Вы так добры ко мне, Альбер, — проворковала она. — Я никогда вас не забуду.

Марти подхватила свою сумочку и вышла. Переступив порог, она сразу забыла имя клерка.

Рождение Мартины было зарегистрировано ее матерью и крестным отцом доктором Маллакэном. «Почему не родным отцом? Неужели он отверг младшую дочь с самого момента рождения?» — подумала Мартина. Свидетельство о смерти Одиль Бенуа, умершей три месяца назад, не было еще получено и зарегистрировано в каркассонской мэрии. Клерк потратил немало усилий, но выяснил, что умерла она в приюте для умалишенных в деревне, расположенной в шестидесяти километрах от Каркассона. Он рассказывал об этом, глядя на Марти, как новорожденный теленок на луну, но ожидаемой благодарности не получил.

Она коротко сказала: «Спасибо» и быстро вышла, кивнув ему: «Прощайте, Альфред…»

— Альбер, — жалобно проблеял он ей вслед, но она не обернулась.

Таксист запросил задаток; она недовольно сунула ему деньги и села на заднее сиденье. Через сорок минут они подъехали к каменному зданию, окруженному стеной с башенками, — уродливой пародии XIX века на Каркассон.

— Это убежище для душевнобольных Святой Анны, — сказал шофер. — Вас подождать?

— Ждите.

— Если больше часа, то плата повышается.

— Ладно, мошенник. Ждите, пока я выйду.

— Слушаюсь, мадам.

Марти вошла в мрачный холл и сообщила дежурной сестре, что приехала за свидетельством о смерти. Та проводила ее к регистраторше Мадам Фуке, женщина с пронзительными глазами, взгляд которых как будто пришпилил посетительницу к зеленому креслу, осведомилась у Марти, что ей угодно. Избегая смотреть прямо в глаза, глядя на мочку уха мадам Фукс, Марти изложила свое дело. Та шмыгнула носом и сморщила лицо, как будто вдохнула испорченный воздух.

— Вы сказали, мадемуазель, что ваша мать находилась у нас двадцать лет, и вы ни разу не навестили ее?

— Я считала ее умершей.

— Конечно, вам так было удобнее.

Марти захотелось удушить регистраторшу.

— Я не собираюсь обсуждать с вами свои семейные дела, — процедила она сквозь стиснутые зубы — Мне нужно свидетельство о смерти.

— Вы не смеете говорить со мной таким тоном!

— Почему? Я приехала по делу. Вы должны выдать мне этот документ как законной наследнице. Или вы его не оформили?

— За кого вы нас принимаете? В нашем учреждении документация в идеальном порядке.

— Если бы это было действительно так, то свидетельство о смерти уже находилось в Каркассоне. Прошло три месяца, а вы его до сих пор не отправили.

— Если вы приехали учить нас, как вести дела, то лучше вам убраться отсюда немедленно! — прошипела мадам Фукс.

Марти вышла и попросила дежурную сестру в холле провести ее к директору или директрисе.

— Вам назначен прием?

Марти чувствовала себя на грани срыва, она или зальется слезами, или выбежит из холла и уедет. Но к собственному удивлению, она ответила твердым голосом — Мне не надо договоренности. Я из газеты и должна расследовать, что тут творится в вашей Богом забытой дыре. И я напишу такую статью, что ваше начальство подавится собственными зубами!

Женщина мгновенно выбежала и через пять минут вернулась, чтобы проводить Марти в кабинет директора. Когда Марти вошла, Эжен Граннэф, румяный полный мужчина, потушил окурок сигары. И поправил галстук.

— Добрый вечер, — сказала она приветливо. — Извините, что я явилась в неприемные часы и без договоренности. Я только что прилетела из Вашингтона. — Она наслаждалась собственной импровизацией, чувствуя, что только крепкий галльский юмор, неожиданно возродившийся в крови американской девчонки, даст ей разрядку и освободит от тягостной подавленности. — Меня ждет шофер, времени у меня в обрез. Мне нужно свидетельство о смерти Одиль Бенуа Деларю.

— Ну конечно же! — он кивнул головой сестре.

— Минутку! — Марти остановила женщину. — Принесите заодно и историю болезни. — Она обернулась к директору: — У нас есть сведения, что она умерла в результате отравления несвежей пищей.

Марти чуть не расхохоталась, увидев, как побагровели и без того румяные щеки директора.

— Это невозможно, мадемуазель! Я сам питаюсь здесь, и весь персонал тоже.

Марти пожала плечами. — Мы имеем сигналы. Не только об этой пациентке.

Сестра принесла бумаги. Одиль Деларю скончалась в возрасте шестидесяти лет от обширного инсульта. В истории болезни были записи сиделок и медсестер о состоянии больной, назначения врачей, описание болезни за двадцать лет. Диагноз — паранойя, с фазами депрессии и возбуждения. Ей делали электрошок.

Марти читала страницы, испещренные латинскими фразами и названиями лекарств, и думала: «Это была моя мать, ее пичкали химией и дергали электрошоками. Моя мать, женщина, которая меня родила. И я жила, не зная о ней, пока бездушные руки врачей манипулировали ею как марионеткой».

— Она скончалась спокойно, без страданий, — заверил ее Граннэф.

Марти не слышала его слов. Она продолжала перелистывать страницы, дойдя до последней записи: «Тело взято из больницы доктором Стефаном Маллакэном».

«Кто это? Мой крестный отец или его сын?»

Он жил в Эй-сюр-Буа. Шофер знал этот городок: у него там жила племянница с мужем и двойняшками-сыновьями. О Маллекэнс он не слышал, но предложил отвезти Марти к племяннице, где можно переночевать, а утром предпринять розыски. Марти была тронута неожиданной благожелательностью и немедленно согласилась.

Алан Брис вез Марти по темной дороге, в восторге от пассажирки, которая усмирила это чудовище — Граннэфа — директора страшного «убежища» для душевнобольных, где окончил свои дни его родной брат, вернувшийся с войны с психическим расстройством.

Его симпатия к Марти возросла, когда он узнал, что она американка. Посадив ее рядом с собой, он всю дорогу восхищался американцами, вместе с которыми освобождал Париж.

В Эй-сюр-Буа они перекусили в закусочной, потом Брие сбегал предупредить племянницу.

— Она в восторге, — объявил он, вернувшись, — она просто счастлива принять гостью, которая отделала доктора Граннэфа.

— Почему же? — спросила Марти.

— Ее отец умер в приюте Святой Анны.

«И, наверное, он знал мою мать, может быть, дружил с нею», — подумала Марти и сжала руку Алана. Как легко породниться с незнакомыми людьми…

Племянница Брие помогла ей разыскать Маллакэна. Он жил в полуразрушенном доме на окраине города, стоявшем в полукилометре от других домов. Марти постучала и услышала шарканье. Когда дверь открылась, из комнаты ударила такая вонь, что Марти отступила назад.

Маллакэн вперился в нее одним глазом, другой — стеклянный — глядел поверх ее головы. На нем был засаленный темно-синий халат с приставшими кусочками пищи. Крошки застряли и в небритой щетине на щеках и подбородке.

— Доктор Маллакэн, я — Мартина Нувель. Разрешите мне поговорить с вами.

Живой глаз подмигнул ей.

— Вам нужны мои рецепты? Рассказы о моих любовных историях? Ну-ну, входите.

Она задержала дыхание и вошла вслед за ним в гостиную, где на столах, на стульях и на полу громоздилась немытая посуда, по которой ползали комнатные муравьи.

— Хотите чаю?

— Нет, спасибо. — Она поискала глазами стул почище, убрала с него чашку и села.

— Что вы хотите?

— Я дочь Одиль Бенуа.

— Как? — он подошел и посмотрел ей прямо в лицо. — Вы приехали из Америки?

— Да.

— Ваша мать умерла, — сообщил он.

— Да, я узнала. Расскажите мне о ней. Для этого я и приехала.

Он заложил руки за спину и ходил по комнате, уставясь в пол. Потом остановился, вперившись живым глазом в Мартину и выпалил: — С тех пор как она сошла с ума, она выглядела словно старая швабра!

— А отчего она помешалась?

— Не дурачьте меня, девушка! Вы отлично знаете, отчего. Оттого, что сбежал ее муж, коллаборационист Арман Жолонэй.

— Нет, — сказала Марти. — Она была замужем за Арманом Нувелем, во Франции он называл себя Деларю.

— Это был предатель Жолонэй! — Он смотрел на Мартину невидящим взглядом, словно позабыв, кто она такая. — Этот мерзавец! — он снова начал мерить шагами комнату. — Мы все разузнали о нем, и я и мои товарищи по маки. Ах, дни маки! Это были великие дни, девушка, они уже не вернутся.

Арман Жолонэй. О, я его не забуду. Красавец-мужчина, но продался нацистам. Разливал по бутылкам свои зловонные духи, чтобы ублаготворить бошей. И женился на немке; она умерла от родов до того, как он появился у нас.

Марти слушала как зачарованная «Может быть, он впал в старческий маразм», — думала она, но в глубине души сознавала, что все это — правда.

— Молодая девица, — спросил он вдруг, глядя на нее, — зачем вы пришли?

— Маки! Расскажите мне про маки!

— Да, я был лидером Сопротивления Каркассона. Мы скрывались, но мы знали все. Появился человек с белокурой девочкой. Через год мы узнали, что он предатель и убийца одного из наших.

— Убийца?!

— Не притворяйся, что не знаешь. Он выстрелил ему прямо в сердце, а может быть, в голову. После похорон.

— Кого похоронили? — быстро спросила Марти.

— Его жену-немку. Она умерла от родов. Мы решили захватить предателя на кладбище. Но он вырвал ружье у одного из наших и застрелил его.

— И вы схватили его? — Марти как-то не могла почувствовать, что слушает историю о своем собственном отце.

— Одиль, разве ты не помнишь? — «Он уже принимает меня за мою мать», — подумала Марти. — Ты мертва, вот и память потеряла. Ты же сама просила меня не трогать его, подождать, пока ты подашь знак. Да, ты была ужасная, зловещая женщина. Хуже «черной вдовы».

— Мне очень жаль, — невольно извинилась за мать Мартина.

— Да, а ты, Мартина, была хорошая девочка, ты всегда улыбалась своему дяде Стефану. Бывало, прибежишь ко мне в комнату с семечками подсолнуха в ладошке, а я думаю: вырастешь, женюсь на тебе. Одиль, ведь это должен был быть наш с тобой ребенок…

— Какой ребенок?

— Мало того, что ты умерла, так еще и оглохла? Мартина, моя крестная дочка. Если бы ты родила ее от меня, а не от немца, ты бы не захотела убить ее.

— Убить?

— Да, ты замышляла это. Отравить, или поджечь дом, или расчленить ее на части, как цыпленка. Ты зашла слишком далеко. Ты стала воплощением зла. Ну, убить немецкого прихвостня, а заодно и его дочку, это я могу понять. Но ты хотела убить и наше дитя, Одиль. Наверное, — сказал он, переплетя пальцы рук, — ты сошла с ума.

Мартина не в силах была вымолвить ни слова. Он прошел на кухню, но, очевидно, забыл, что там хотел взять, и вернулся к Мартине.

— Да, ты была ужасна. Твой муж был плохой человек, но оказался лучше тебя. Он спас ребенка.

— Которого?

Он уставился на нее.

— Ты — этот ребенок, Мартина. Ты выросла, и я женюсь на тебе. Сними платье.

— Нет!

— Точь-в-точь как твоя мать. Не хотела, пока свадьбу не сыграем. Ну, сыграем с тобой свадьбу, ладно. А пока раздевайся.

Испуганная и задыхающаяся в зловонной комнате, Мартина рванулась к двери.

Он посмотрел на нее с мягким упреком. — Куда же ты? Я рассказал тебе о твоей матери, как ты хотела. Больше никто на свете не помнит о ней. Она умерла. В декабре, от инсульта. До этого у нее была депрессия с элементами паранойи. А вообще у нее было крепкое здоровье. Мы с ней гуляли каждое воскресенье, я угощал ее обедом в кабачке. В приюте кормили ужасно.

— Так вы ее навещали каждую неделю?

— А как же, ведь она была дочерью моего лучшего друга. Я держал ее в купели. Я чувствовал ответственность за нее. Ну, а теперь мы попьем чаю.

Он пошел на кухню, на этот раз помня, зачем идет, но вдруг выскочил оттуда, взволнованный и рассерженный, и закричал на Мартину, снова называя ее Одилью.

— Ты погубила меня, Одиль. Из-за тебя я живу один в этой грязной дыре. Товарищи не верили мне, они думали, что я щажу этого Жолонэя ради тебя. Но я ждал твоего зова. Л когда ты прибежала ко мне как безумная и мы пошли за ним, он уже скрылся вместе с девочками. И они подумали, что это я помог ему! — По его обвисшим щекам потекли слезы. — Они обвинили меня и накинулись, как собаки на зайца.

— И они схватили вас?

— Как бы не так. Я скрылся, как и этот Жолонэй. А он был неплохой малый. Он сотрудничал с немцами по наивности — он был бизнесменом и считал, что вправе заниматься своим делом. А партизана он убил случайно… Убил, спасая свою жизнь. А ты хотела убить из демонской злобы, Одиль. Убить нашего ребенка! А он спас Мартину. Ты должна быть благодарна ему. Я слышал, что он уехал в Америку. Наша маленькая девочка растет там.

Мартина больше не в силах была слушать.

— Я должна уйти. Откройте дверь, пожалуйста, — сказала она твердо.

Он повиновался, как автомат, и открыл дверь.

— Очень приятный визит. У меня теперь мало посетителей. В следующий раз я напою вас чаем.

Мартина выскочила за дверь. — Спасибо, — сказала она тонким дрожащим голосом и ринулась вниз по лестнице.

— Когда увидите вашего отца, — крикнул он ей вслед, — скажете, что я его прощаю.

Мартина бежала через поле, завывая, словно раненый зверь. Услышав свой голос, она резко остановилась и замолчала. Бежать некуда. Поиск закончен. Надо возвращаться домой.

ЧАСТЬ VI

Сестры Джолей

1973–1982

1

1973–1982


Декан вручил Марти диплом Гарвардской школы бизнеса. Она заняла третье место, и Ви, сжимая в руке сумочку, глядела на нее с гордостью, в то же время испытывая какое-то смятение. Ведь сама Ви окончила только обычную школу, а сестра — колледж и школу бизнеса.

Марти, гордо вскинув черноволосую головку, спустилась с лестницы и направилась к Ви. Сев рядом, она широко улыбнулась и подмигнула ей.

Ви нахмурилась. Она так и не узнала, где Марти раздобыла деньги для окончания колледжа, — у нее она взять не пожелала. В памяти Ви возникло воспоминание — золотой браслет, который маленькая Марти подарила ей по случаю окончания школы, украв ее же деньги. Может быть, и деньги на окончание колледжа она раздобыла таким же образом. Ее поступки непредсказуемы.

В 1970 году Ви прекратила поиски Марти — на яхте «Аполлон» ее не оказалось, Жан-Люк эль-Дхауни, или Жан-Люк Дельбо, уверял, что прожил с ней месяц в Париже и больше не встречался. Он утверждал, что расстался с Марти до своего возвращения на «Аполлон», и другие пассажиры яхты подтвердили, что никогда не видели Марти.

Акции Армана разделили следующим образом: сорок процентов получила Ви, сорок процентов оформили на имя Мартины, и двадцать процентов получили Филиппа и Чандра, которые взяли на себя управление долей Мартины.

Ви надеялась, что Марти подаст весть о себе 7 января 1973 года, в день своего двадцатипятилетия, но только 5 мая Ви услышала по телефону голос младшей сестры, которая приглашала ее на вручение дипломов. Она говорила так спокойно, как будто виделась с сестрой не три года, а неделю назад. На возбужденные, истерические возгласы и вопросы Ви Марти ответила невозмутимо: «Поговорим, когда встретимся».

Расстроенная Ви умоляла Мартину сказать о себе хоть что-нибудь.

— Я переменила фамилию, — сказала Марти. — Теперь меня зовут Мартина Жолонэй.

Ви уставилась на трубку, не веря своим ушам. Что все-таки случилось с Мартиной после смерти Армана?

Алан Брие отвез ее в Каркассон, где Марти села на марсельский поезд. Решив дождаться в Марселе прибытия «Аполлона», она сняла номер в гостинице и стала ждать.

После поездки в Каркассон Марти был ясен ее дальнейший жизненный путь: она вернется в Америку и начнет все сначала. Окончит колледж, потом школу бизнеса, войдет в фирму «Джолэй» и одержит верх над Ви. Она станет главой фирмы и добьется успеха в память отца. Что бы ни делал Арман во время войны, Марти знала одно: он спас ее жизнь. И Марти докажет, что она достойная дочь, докажет покойному отцу, что вовсе не любимица Ви, а она, Мартина, — его подлинная наследница, которая осуществит все его надежды и прославит его память.

Но сначала она должна была дождаться в Марселе яхты «Аполлон» и взять реванш у Жан-Люка. Не отомстить, нет. Он должен заплатить за свое предательство деньгами, которые ей нужны и на которые она имеет право.

Яхта прибыла на третий день, и Марти из окна своей комнаты в отеле, расположенном напротив пристани, увидела, как пассажиры сходят на берег. Спрятавшись в подъезде, она свистнула Жан-Люку, когда он проходил мимо, он тотчас же обернулся и увидел ее в приоткрытую дверь. Она повела плечом, он понял знак и пошел за ней.

Марти привела его в свою комнату. — Слава Богу, что ты жива! — воскликнул он, протягивая к ней руки. Она отпрянула.

— Не тронь! — сказала она резко. — Ишь ты, нежничать вздумал. Ты, вонючий подонок, заплати-ка мне за свою подлость.

Скрестив руки на груди, Марти смотрела на Жан-Люка мрачно и решительно. Он попытался смягчить ее:

— Марти, дорогая моя, мне так жаль…

— Стой, где стоишь. Только посмей подойти ко мне! Когда я спаслась с этой дьявольской яхты, я готова была убить тебя. Теперь это прошло, мне на тебя наплевать. — Она посмотрела на Жан-Люка презрительно-равнодушно. — Ты мне толковал, что я могу стать блестящей женщиной. Я знаю, что многое могу, и обойдусь без твоей помощи. Ты хотел сделать меня шлюхой высокого класса, а я стану деловой женщиной. Но ты у меня в руках, и я возьму с тебя выкуп — на учебу нужны деньги. Ты должен мне тридцать тысяч долларов, срок — до послезавтра, и я сразу уеду в Америку на «Генуе».

— Это очень большая сумма…

— Не торгуйся!

Он посмотрел на нее беспомощно, зная, что придется уступить. Марти стояла перед ним, сверкающая гневом, сильная и смелая маленькая женщина-воин! Он горел желанием схватить ее, бросить на пол, подчинить себе эту амазонку-воительницу. Но он знал, что это невозможно. Он навсегда потерял Марти в ту ночь, когда она бросилась с «Аполлона» в темные воды, которые могли поглотить ее.

Жан-Люк спрашивал всех в Торремолиносе и, наконец, напал на лакея, который видел на берегу женщину в вечернем платье в сопровождении Джорджа Бэрклея. Получив двадцатидолларовую бумажку, лакей описал внешность женщины: маленькая, с короткими черными волосами, белокожая, в черном вечернем платье. Жан-Люк обрадованно улыбнулся и возвратился на «Аполлон». Менаркосу он ничего не сказал.

Узнав, что Марти жива, Жан-Люк не избавился от угрызений совести. Он хотел бы разыскать ее, хотел бы. Но здесь он оказывался в тупике. Он знал Марти и понимал, что она его никогда не простит. Религией и моральным кодексом Марти была личная верность, — кодекс бруклинских подростков (Марти рассказывала Жан-Люку о Кейси). Поэтому она не могла простить предательства. Жан-Люк был уверен, что она любила его, и так же был уверен в том, что Марти вышвырнула эту любовь за борт «Аполлона» в ту ночь, когда он отдал девушку во власть Менаркоса. Жан-Люк знал, что ему грозит отмщение, и, встретившись с Марти в убогой полупустой комнате отеля, он был испуган. Далеко не трус, он знал, как опасна разъяренная женщина. Поэтому Жан-Люк принял ультиматум Марти с чувством невыразимого облегчения. Сумма была огромная, но он мог ее раздобыть, и знал, что Марти можно доверять. Получив 30 тысяч долларов, она исчезнет, и он никогда больше о ней не услышит, она уйдет из его жизни навсегда. Она презрительно отказалась от мести, но никогда эта горячая страстная женщина не будет снова его любовной добычей.

— Убирайся! — повторила Марти. — Послезавтра утром, тридцать тысяч долларов. И без фокусов!

— Ты ведь собираешься вернуться в Штаты? А как провезешь деньги?

— Не твоя забота, — отрезала она. — Я со своими делами сама разберусь, понял?

Открыв перед ним дверь и выставив его, она заперлась в комнате. Марти знала, что послезавтра в семь тридцать утра он принесет деньги, которые обеспечат ей диплом колледжа и обучение в самой престижной школе бизнеса. А уж тогда она одним броском штурмует вершину, занятую ее старшей сестрой.

«Я ничего не знаю о Марти, — призналась себе Ви, слушая как декан называет последние фамилии. — Не знаю, что с ней произошло за эти годы. Кто и какая она теперь?

«А я сама? — подумала Ви. — Что стало со мной? Изменилась ли я?»

Ви должна была признать, что ей эти годы не принесли перемен. Фирма после смерти Армана выросла, сфера ее влияния расширилась. Мэррей Шварцман построил большой магазин-салон, расширился ассортимент духов. Журнал «Форчун», в котором появлялись фотографии всех деловых женщин моложе сорока лет, поместил фотографию Ви на обложке своего приложения — «Деловая неделя». Ви была президентом компании, и ей было всего двадцать восемь лет.

Доходы фирмы росли, Ви была богатой женщиной. Она сняла новую квартиру в аристократическом районе Центрального парка; полированные гардеробы были набиты изысканными туалетами и обувью. Но подлинных перемен не было. Рост успеха и богатства не был неожиданным — они росли по инерции, словно снежный ком, который катится с горы по рыхлому снегу. Но жизнь Ви ни в чем не изменилась. Та же деловая рутина, те же друзья, которых она приобрела в семнадцать лет. Никаких потрясений после смерти отца и разрыва с Юбером, ни одного мужчины, который затронул бы ее сердце.

«Жизнь Марти — как огненная вспышка, — думала Ви, — а в моей жизни за эти годы даже искорка не вспыхнула». Иногда она спала с мужчинами, но это ни разу ее не воспламенило — словно она исполнила с партнером танец — приятное времяпрепровождение, но никаких эмоций.

Для Ви имели значение только мужчины-друзья, связанные с ней деловыми отношениями, — Чандра, Мэррэй Шварцман, Дон Гаррисон. И еще Майк Парнелл.

Майк вступил партнером в крупную адвокатскую фирму на Уолл-стрит и консультировал Ви по юридическим вопросам. Она доверяла ему с первой встречи, он был ей симпатичен. Красивый, прекрасно одетый, веселый Майк был идеальным спутником на унылых деловых и светских приемах, с которых Ви нередко сбегала с ним в простенькие пиццерии «Рэя» или «Джино». Майк шутил, что в своем вечернем костюме он выглядит в этой обстановке нелепо, как пингвин. Ви смеялась — он умел ее рассмешить с первой встречи — и возражала, что он не ходит вперевалочку, как пингвин, а парит как чернокрылая чайка. Действительно, крупный и широкоплечий Майк был стремителен и точен в движениях. Несколько раз за эти годы он просил ее «воспарить вместе с ним». Ви знала, что Майк любит ее, и он нравился ей. Она восхищалась его умом и жизнерадостностью, чувствовала, что общение с ним поднимает ее собственный жизненный тонус. Но сексуального порыва не было, и Ви говорила «нет». Извинялась, целовала его в щеку, но никогда не соглашалась. Майк был только другом, и опасные силы, разбушевавшиеся во время романа с Юбером, в присутствии Майка мирно спали.

«Моя жизнь стала унылой», — призналась себе Ви, слушая заключительные фразы речи декана. Не было больше озарений и в работе. Фирма «Джо-лэй» процветала, у Ви были идеальные помощники, признававшие ее авторитет. Все шло накатанным путем, исчезла радость борьбы и свершений. Ви завидовала Филиппе, которая все время искала в работе что-то новое и бросалась в осуществление делового проекта как в любовную авантюру. Несмотря на возраст, она не утратила живость и яркость воображения, блеск индивидуальности художника. Филиппа понимала, что жизнь ее младшей подруги потускнела. «Ты должна освободиться от нудной черновой работы и отдаться творчеству», — говорила она Ви. Но это значило искать партнера и передать ему часть дел фирмы «Джолэй», — Ви не хотела этого, фирма была ее детищем, наследием отца и достоянием семьи.

Но сейчас в ее душе возникла надежда вовлечь в дело сестру, сделать ее своей помощницей.

Конечно, сначала придется обучить Марти, а потом, если она проявит способности и любовь к делу… Ви остановила себя, подумав, что у сестры могут быть другие планы, а может быть, она уже вступила в какое-нибудь дело.

Церемония закончилась. Ви встала и подошла к Марти — та, окруженная сверстниками и учителями, принимала поздравления. Бородатый мужчина стоял рядом с Марти, поглаживая ее по плечу. Марти улыбнулась Ви и представила ее: — Профессор Глик, это моя сестра Ви Нувель, создательница парфюмерии «Джолэй». Она также и учительница — в стратегии бизнеса.

Профессор оставил плечо Марти в покое и зарокотал:

— Очень приятно познакомиться. Должен сказать, что за многие годы у меня не было лучшей студентки, чем ваша сестра.

Ви улыбнулась в ответ и повернулась к Марти: — Я горжусь тобой. Наверное, это — свершение.

— О, нет еще, — засмеялась Марти. — Ну, идем, я приглашаю тебя на ленч.

Не слушая протестов Ви, которая сама хотела пригласить сестру на обед, Марти крепко сжала ее руку и подтолкнула к такси. В дорогом ресторане Марти вела себя как светская дама. Она выбрала блюда и лучшие вина, прекрасно произнося их названия по-французски. «Как преобразилась бруклинская девчонка-сорванец, откуда что взялось», — думала Ви. Она надеялась расспросить сестру о том, как она жила эти годы, и узнать ее планы на будущее. Вопросы рвались с ее губ, но она начала с самого безобидного: — Где ты так хорошо овладела французским?

Марти пожала плечами: — Так ли уж хорошо?

— Ты жила во Франции?

— Совсем недолго.

Ви задала еще несколько вопросов и убедилась, что разговорить Марти не удается — ответы были так же лаконичны. Она не удержалась и резко спросила: — Ты встречалась с Софоклом Менаркосом?

Марти положила свою вилку. Ви затаила дыхание: она выдала себя. Теперь Марти ясно, что сестра следила за ней, наняв детективов. Но вопрос был задан, — сейчас Марти взорвется.

Марти вновь взяла вилку и невыразительно ответила: — Встречалась. Он маньяк.

Ви смотрела, как сестра доедает утку с рисом. Она поняла, что ничего не добьется от Марти и никогда не узнает об ее прошлом. Но можно спросить о планах на будущее.

— Ты уже договорилась о работе? Надеюсь, что нет. Я хочу, чтобы ты работала со мной.

Марти не проявила ни малейшего признака удивления. — На каких условиях?

— Таких же, как для любой начинающей.

— Но ведь я не «любая», Ви. У меня акции, я вхожу в административный совет.

— Конечно, я уверена, что ты быстро продвинешься. За полгода все освоишь.

Марти кивнула. — Да, ты и не знаешь, как быстро я добиваюсь своего. Я честолюбива.

— И чего же ты добиваешься?

— Места наверху, — ухмыльнулась Марти. — На вершине, которую заняла ты.

— Ты хочешь управлять фирмой? — спокойно улыбнулась Ви. — Приветствую твою инициативу. Попытайся, но у меня за плечами двенадцатилетний опыт. Ты не видела меня за работой, Марти. Я хорошо делаю свое дело.

— Предположим, что это так. Но я претендую на твое место. Не возражаешь?

— Возможно, когда-нибудь мы станем партнерами, — умиротворяющим тоном предложила Ви.

— Кто знает? — возразила Марти. — Случаются и более удивительные вещи.

Они обменялись рукопожатием как равные, но каждая была уверена, что первенство будет за ней.

Марти, вернувшись в Америку, твердо решила добиться поставленной цели. Учеба потребовала сильнейшего напряжения сил, но она справилась. Убедившись, что мир суров, она знала, что все равно завоюет его.

2

В компанию «Джолэй» Марти ворвалась словно бронированный танк. Невидимой броней ее были дипломы школы бизнеса и университетского колледжа. Марта была уверена в победе.

Ви провела ее по офису, показывая все помещения — хранилище новых духов и старых классических ароматов «Джолэй», библиотеку с журналами по парфюмерному делу. Потом она знакомила ее со служащими, которые сидели за своими рабочими столами. — Так вы сестра нашего босса? — сказал Мэррей Шварцман. — Повезло вам.

— Очень скоро я сама стану здесь боссом и буду отдавать вам распоряжения, — вспыхнула Марти.

Мэррей пожал плечами и прошептал на ухо Ви: — Откуда я мог знать, что не должен называть ее вашей сестрой? Ей это, видно, не нравится?

— Она только моя сводная сестра, — сказала Ви, встревоженная взрывной реакцией Марти.

— Ну, а где будет мой офис? — требовательно спросила Марти, когда Ви снова подошла к ней.

Ви думала об этом, но решила пока не предоставлять Марти своего кабинета. — Посидишь за одним из рабочих столов вместе с другими сотрудниками, поучишься, — примирительно сказала она. — Месяца через три получишь свой кабинет.

— Сейчас, — отрезала Марти, в ее голосе зазвучала угроза. Она влетела в кабинет Ви, не поздоровавшись с Илэйн, и закрыла дверь за собой и Ви. — Я получу офис сейчас же, рядом с твоим. Ученичество мне ни к чему, и я не позволю себя контролировать. Мне принадлежит более трети акций фирмы!

— Но рядом с моим кабинетом нет подходящих комнат, — ответила Ви, не касаясь проблемы акций.

Действительно, кабинет Ви был расположен в конце коридора, в стороне от других помещений, — Ви специально выбрала эту часть здания. Дверь кабинета была закрыта, как во время заседаний, так и в то время, когда Ви оставалась одна, — она любила уединение. Посетители входили через маленькую комнатку секретарши, — Илэйн вводила их к Ви через массивную дубовую дверь.

Окна большого кабинета Ви выходили на Пятую Авеню. Мебель была бразильская, из тикового дерева и грецкого ореха, обитая мягкой красной кожей. На светлых стенах висели приглушенных тонов ковры. Маленькие деревца — лимон, пальма и эвкалипт — освежали воздух, а яркие картины и фотографии оживляли строгий декор. Здесь были гравюра Миро, картина Ротко, фотография полки с разноцветными флаконами в салоне Чандры. Общий стиль был сдержанным и изысканным.

— У меня будет свой кабинет. Я не собираюсь сидеть за столом среди младших служащих. И обучать меня не надо — я обучусь всему сама.

— Но ты ничего не знаешь о парфюмерии! — с отчаянием воскликнула Ви.

— И не надо. Зато я знаю бизнес! — Марти яростным взглядом бросала вызов сестре.

— Это нелепо!

— Вот как! — криво улыбнулась Марти. — Почему же?

Ви поискала в уме аналогию, — это был ее способ уяснить для себя проблему. Она сама не знала об этой особенности своего мышления, пока ее не заметила Илэйн, а потом Майк.

Майк объяснял так: это тяготение к аналогиям возникло из ее профессии — обонятельное впечатление парфюмеру приходится переводить на язык образа.

— Ты похожа на генерала, изучившего тактику и стратегию, но не имеющего представления о поле, на котором ему предстоит сражаться, — сказала Ви.

Марти по-прежнему натянуто улыбалась. — А ты не беспокойся, я знаю, где разыграется битва. И тактику сражения разработаю мгновенно, вот увидишь, — закончила она, выбегая из комнаты.

Ви не удерживала ее. Пусть попробует и увидит, что знание бизнеса и знание парфюмерии — не одно и то же. Ее заносчивость как рукой снимет, когда она обнаружит, с каким изменчивым и ускользающим продуктом имеет дело. Здесь требуется тонкое обоняние. Для бизнеса нужна хорошая голова, она пригодится и в парфюмерии, но без носа в парфюмерии делать нечего.

Марти с головой окунулась в работу. Она наблюдала, читала, расспрашивала, работала по восемнадцать часов без перерыва, проявляя способность к предельной самоотдаче и, казалось, не нуждаясь в отдыхе. Ее стремление познать все досконально, восхищавшее профессоров колледжа, блестяще проявилось в парфюмерии.

Она несколько раз посетила все лаборатории и фабрики «Джолэй», наблюдала за процессом синтезирования ароматов. Узнала, что духи содержат двадцать — двадцать пять процентов аромата, а одеколон — максимум шесть. Марти наблюдала за работой смесителей — ингредиенты по стеклянным трубкам сливались в большой сосуд, откуда жидкость поступала во вращающиеся барабаны — смесители, а из них направлялась на дистилляцию. Розлив по флаконам, их запечатывание, упаковка в картонные футляры производилась на других фабриках, которые находились на расстоянии четырех миль. Затем духи помещали в картонные ящики, покрытые тонкой жестью.

После целого дня «полевой работы» Марти по вечерам часами просматривала записи, и ее цепкая память вскоре усвоила все ингредиенты духов и их специфику.

Она вела беседы с агентами по продаже, бухгалтерами, химиками, научилась классифицировать запахи по десятичной системе: цветочный, зеленый, восточный, фруктовый и другие, выявляя в духах ведущую ноту. Она уже знала наизусть основные формулы и освоила научные термины для НАМ (новых ароматических материалов).

Марти использовала в эти месяцы всю свою исключительную энергию, которая позволила ей за пять месяцев в совершенстве освоить французский язык, блестяще окончить колледж и школу бизнеса. За два месяца Марти досконально изучила парфюмерию и знала дела фирмы «Джолэй», как никто, — она была уверена, что уже превзошла и Ви.

За это время сестры почти не виделись. Марти стремилась все изучить сама и обходилась без помощи сестры. Она не избегала ее, просто у нее не было времени на встречи. Ви заняла выжидательную позицию. Она решила, что трения, возникшие в первый день, объясняются тем, что Марти почувствовала себя чужой и заняла оборонительную позицию; когда она «притрется», отношения непременно смягчатся.

Ви со всех сторон слышала об энергичной деятельности Марти.

— Держись начеку, не то она подставит тебе ножку, — сказал Майк Парнелл, когда они отмечали двадцать девятый день рождения Ви в ресторане у Бруклинского моста. За рекой виднелись здания Нижнего Манхэттена.

— Ты никогда не доверял Марти, — заметила Ви.

— Не доверяю и сейчас. Она рвется к власти.

— Может быть.

Майк не убедил Ви. Она продолжала мечтать о совместной работе сестер-партнеров на благо фирмы «Джолэй».

— Но ведь и я честолюбива.

— Она честолюбива по-другому, — настаивал Майк. — Она не успокоится, пока не собьет тебя с ног.

— Ты драматизируешь проблему, — с досадой сказала Ви.

— Хорошо, если так, золотко. Я вовсе не хочу расстраивать тебя, особенно сегодня, в день твоего рождения. За тебя! — сказал он, поднимая бокал. — За несравненную Ви, свет моей жизни.

Ви чокнулась с ним, улыбаясь.

— Преувеличение — в крови у ирландцев, парень. Такие уж вы. Скажешь, нет?

Он ухмыльнулся, пожав плечами, словно школьник, которому выговаривают взрослые, а он знает, что прав. Ви была для него прекраснейшей из женщин, недоступной принцессой с волосами цвета шампанского и глазами, словно топаз. Он был ее рыцарем и всегда горел желанием защитить ее от опасности.

— Марти жесткая, но в то же время добрая. Мы непохожи, хотя и сестры, но можем уважать друг друга. Ты ее не знаешь, Майк, — настаивала Ви. — У нее было трудное детство. Я не заменила ей мать, потому что была слишком юной. Наверное, я обижала ее.

— И всю оставшуюся жизнь ты будешь компенсировать ей эти детские обиды? — резко сказал Майк. У него тоже была сестра, которую он вынужден был опекать с тех пор, как начал зарабатывать.

— Мне не кажется, что я делаю что-то особенное. Родные всегда помогают друг другу, — отрезала Ви. Щеки ее вспыхнули румянцем, и она рассерженно выпалила: — И не суйся не в свое дело!

Он отвернулся, чтобы скрыть свой гнев. Если Ви желает изображать из себя святую великомученицу — пусть! Да ну ее к чертям. — Да, мадам, — пробормотал он притворно жалобным тоном. — Впредь я буду знать снос место.

Она поняла, что обидела его и тотчас раскаялась. Погладив его руку, она сказала: — Прости меня. Ты хороший друг. Я знаю, что ты хочешь защитить меня. Но тебе что-то мерещится. Поверь мне, я знаю свою сестру.

Майк одним глотком осушил бокал и перевел дыхание. — Ладно. Больше ни слова о Марти. Эта тема исключена. Потанцуем сегодня вечером?

Ви хотелось домой — ее ждала работа, а Майк задал вопрос таким тоном, как будто не придавал этому значения, но она почувствовала, что должна согласиться. — Ну что ж, это будет очень мило, — ответила она, и Майк облегченно перевел дыхание.

К концу первого года работы Марти в фирме «Джолэй» продажа товаров возросла, и общий объем производства увеличился на 14 процентов. Марти, сначала работавшая управляющим производством, получила пост вице-президента по производству.

— Ты проделала большую работу, — сказала ей Ви.

— Теперь я могу завести собственный офис?

— Конечно. Найди помещение, и мы выкроим средства из бюджета.

— Я уже это сделала.

— Вот как?! — Ви была удивлена. — Ну что ж, хорошо. Ты ведь знаешь пределы наших финансовых возможностей.

— Да, — согласилась Марти, — но я могу добавить собственные деньги.

«Странно», — подумала Ви, но сказала: — Я надеюсь, это будет не Тадж-Махал и тебе не потребуются такие уж грандиозные затраты. Если тебе нужен мой совет…

— В советах не нуждаюсь. Я все делаю на собственный вкус, — возразила Марти.

Спустя два месяца поздно вечером Ви позвонила Филиппа. В 1970 году она ушла из компании «Магдал-Хофман» и С тех пор работала самостоятельно консультантом по моде. Связь с «Джолэй» была теснее, чем когда-либо.

— Как тебе понравился новый офис Марти? — спросила она.

— Я его не видела. И даже не знала, что он закончен, — удивилась Ви.

— Он больше и роскошнее твоего, — промурлыкала Филиппа. Ей пришлась по душе Марти, которую она называла «Вихрем», или «Госпожой Бурей». Ее энергия и напор напоминали Филиппе ее саму в молодости.

— Откуда ты это знаешь, Фил? — Ви услышала смешок:

— Потому что я делала эскизы.

— Ты?!

— Недооцениваешь свою сестру, дорогая, она умеет найти самого лучшего специалиста.

— И ты оказалась таковым? — холодно спросила Ви. Она чувствовала досаду, даже ревность.

— А как же! В вопросах вкуса я не имею равных.

Ви не удержалась от смеха. В самом деле, почему Филиппа, консультант-профессионал, должна была отказаться от предложения Марти? Дружба дружбой, дело делом. — Надеюсь, Марти тебе заплатила?

Теперь засмеялась Филиппа.

— Я бесплатно не работаю!

Ви повесила трубку и отправилась смотреть офис. Он был великолепен и отражал дерзкую индивидуальность Марти. Полосатые шкуры зебр на стене, антилоп — на креслах, большой черный светильник с ветвями различной длины, напоминающий дерево. — Изумительно! — воскликнула Ви.

Марти просияла: — Тебе в самом деле нравится? Я ждала, когда привезут подушки — они еще не готовы — и сразу бы тебя позвала. Мне хотелось сделать тебе сюрприз.

— Так оно и вышло, — возразила Ви. — Впрочем, я не сомневалась, что все будет превосходно — у Филиппы безупречный вкус.

Детская радость исчезла с лица Марти, как будто Ви ее ударила. — Ах ты, блядь! — прошипела она.

Ви онемела от изумления.

— Ты на всех взираешь с превосходством. Кичишься своим проклятым носом. — Она хрипло рассмеялась. — Застраховала бы этот бесценный нос в страховой компании Ллойда в Лондоне, а не то я его откушу со злости. Всю жизнь тычешь меня им.

— Не пойму, о чем ты говоришь, — растерянно воскликнула Ви. Они стояли друг против друга, напряженные словно боксеры в схватке.

— Где тебе понять! Ты витаешь в мире «букетов», «ароматов», «гармоний» и не знаю чего там еще, а кто-то ведет твои расчетные книги, без которых ты давно бы шлепнулась носом в грязь.

— Мы преуспевали и до того, как ты вошла в фирму, — напомнила Ви. — Дело существует двенадцатый год и обходилось без твоих дипломов.

— Тебе просто повезло. Филиппа помогала тебе, а она деловая женщина экстра-класса. И Мэррей знает свое дело. У тебя отличная команда, они работают на совесть, а ты можешь витать в своем царстве грез. Но я явилась вовремя — без меня ты просвистала бы «Джолэй». Доходы увеличились, потому что я приказала заменить в хранилищах старые бочки, заросшие грязью. Если бы не это, черные цифры доходов в расчетной книге превратились бы в красные цифры убытков.

— Цифры зависят от качества наших духов, а не от состояния контейнеров, — пылко возразила Ви. — Незачем учить меня парфюмерному делу. Я начала его, когда ты с мальчишками по улице гоняла. Ароматы — моя жизнь. Я полюбила их с детства, папа научил меня любить их.

Марти вздрогнула. — А-а! — воскликнула она звенящим голосом. — Ты, папочка и ваша общая любовь.

— Да, — сказала Ви. — Он был артист, художник. Парфюмерия — не просто бизнес. Она требует проникновенного творческого дара…

Марти не дала ей договорить.

— Парфюмерия — бизнес, как и всякий другой. Ты убеждаешь покупателей купить то, что им вовсе не нужно, внушив, что это будет им полезно и выгодно. Если твой товар — еда, ты оперируешь рекламой здоровья и долголетия. Для продажи автомобилей важны мощность и статус. Статус, который придает обладание этой маркой машины. И другие товары — шампанское, духи, модную одежду — покупатели приобретают в интересах своего статуса. Люди тратят миллионы на ненужные им вещи, чтобы доказать, что они богаче и выше своих соседей. — Она отошла от Ви и встала у окна, не глядя на город внизу, слыша бурный стук собственного сердца. «Я покажу ей! — думала Марти с детской яростью. — Я покажу им обоим, ей и отцу».

Она покажет всему миру! За последние годы Марти испытала себя, свой ум, красоту, таланты — от постели до бизнеса — и поверила в свои силы. Теперь она хотела достигнуть вершины — сказочного богатства и власти. Миллионы Менаркоса дали ему все, он мог не считаться с законом и религией, ни в грош не ставить человеческую жизнь. Деньги — это могущество, поняла Марти, поклялась себе стать такой богатой, что она сможет купить весь Бруклин — грязное пристанище своего детства.

— Ты зашла слишком далеко, — спокойно и строго заговорила Ви. — У нас был удачный год, а ты приписала все заслуги себе и учишь меня уму-разуму. Я предоставила тебе все возможности и свободу действий. Но ты никак не осознаешь главного: суть парфюмерии — аромат. Так всегда было, есть и будет. Ты не можешь этого понять, потому что не наделена обонянием.

Марти отскочила от окна и двинулась на Ви с рукой, поднятой для удара. Ви отступила, и в ее памяти как вспышка возникла картина: в бруклинской кухне Марти больно толкает ее в грудь с криком: «Я тебя ненавижу! Ненавижу вас обоих!»

Марти опустила руку. — Да, ты всегда была хорошая, а меня считала мерзавкой, и отцу это внушила.

— Неправда! Я всегда о тебе заботилась, вызволяла из беды. От тюрьмы спасла! Он-то ничего не делал. Я добывала деньги, чтобы платить за школу, за колледж…

— Проклятые деньги! — плюнула Марти. — Деньги давали тебе власть надо мной. Почему Арман убил себя? Потому что ты не щадила его гордость, обращалась и с ним, и со мной, как с прихлебателями.

Ви задрожала. — Перестань, пожалуйста, — сказала она, чувствуя приступ дурноты.

Марти посмотрела на нее пристально. — Ладно, перестану. Но я знаю о нем такое, чего ты не знаешь. И о твоей матери тоже.

— О чем ты говоришь?

— Прежде чем вернуться в Америку, я поехала на юг Франции и собрала там интересную информацию о прошлом нашей семьи. Наш отец сотрудничал с нацистами и твоя мать тоже.

— Нет! Ты с ума сошла!

На лице Марти появилась усталая мрачная улыбка.

— Когда-нибудь я расскажу тебе о прошлом нашей семьи. Некрасивые истории. Но истинные.

— Если ты что-то узнала, расскажи сейчас, — еле выговорила Ви.

— Нет. Я раздобыла эти факты и не собираюсь швырнуть их тебе. Они мои, и я сохраню их для себя, а захочу — использую в будущем. Ну, а если ты очень хочешь знать — поезжай и разузнавай. Ведь и ты дочка своего отца, не так ли?

Она подождала минуту, словно для того, чтобы яд ее слов впитался в душу Ви, потом повернулась к письменному столу и сказала усталым голосом: — У меня много работы, извини…

Ви вышла из комнаты, стараясь высоко держать голову.

Два следующих года продолжался расцвет фирмы «Джолэй». Несмотря на скрытый антагонизм сестер, сочетание их несходных, но ярких талантов принесло замечательные результаты. В газетах и журналах фирма «Джолэй» превозносилась как идеальный образец семейного бизнеса, а для молодых женщин, вступающих на путь бизнеса, имена сестер Джолэй освещали путь к успеху.

Хотя характеры сестер были совершенно несходны, они пользовались одинаковой популярностью среди служащих фирмы. Исключением был Чандра. Ему нравились живость и блеск характера Марти, он называл ее «живое серебро», «ртуть», но Чандра ее невзлюбил. Его отталкивали жесткость Марти, отсутствие у нее тонкости, деликатности и, главное, фантазии. Седовласый волшебник принял в свое сердце Ви, полюбил ее как собственное дитя и готов был защитить от бессердечной и ловкой Марти. Илэйн и Майк не питали особой привязанности к Марти, но к ее способностям относились едва ли не с благоговением. «Если Марти устроит распродажу излишков своего ума, известите меня немедленно», — говорил Майк Ви в редких случаях, когда им случалось говорить о Марти. — Я хочу сделать свою заявку первым».

Филиппа при встречах с Ви неизменно восхищалась новыми выходками «Госпожи Бури». Она держала нейтралитет и не хотела рисковать дружбой с Ви, но признавала Марти восхитительной. У нее возникла опасная тяга к прелестной молодой женщине, но она обуздала себя и с тех пор успешно лавировала между сестрами, применяя хитроумную дипломатию: каждой из них она расхваливала достоинства другой. Ви охотно признавала достоинства Марти, но иногда и Марти соглашаясь с Филиппой, что основать в неполные восемнадцать лет фирму могла только незаурядная женщина, мужественная и верящая в свое призвание. Ви наделена была также гибкостью и приспособляемостью, которой недоставало Марти.

— Классический случай: опыт против образования, — объясняла Филиппа. — Ви продвигалась вперед, приспосабливаясь к обстановке, руководясь только инстинктом и неуклонной верой в свое дело. Ты же приходишь с разработанным планом, желая навязать его действительности.

— Благодарю за комплимент, — ответила Марти с обольстительной улыбкой, — вы наделяете меня могучей созидательной силой Микеланджело.

Филиппу бросило в жар. Марти в облегающем красном шерстяном платье — полногрудая, сияющая жизненной силой была словно праздник для глаз. Филиппа невольно потянулась к ней, но тотчас испытала и раздражение, и облегчение — в комнату вошла секретарша.

Марти-завоевательница использовала все средства, чтобы захватить новые территории и покорить мир бизнеса. Она обратилась в агентство Стивенса Джона, использовавшее оригинальные приемы рекламы и успешно вторгавшееся на неосвоенные еще рынки. Было известно, что Марти платит самые высокие гонорары, и агентство предложило ей своего лучшего агента — Берта Силко. Марти сразу поняла, что это именно тот человек, который ей нужен. Высокий и массивный, с шапкой темных волос и кустистыми бровями, он казался воплощением грубой силы. Запустить во вражеский лагерь такое ядро — значило деморализовать и рассеять соперников. Марти поверила в Берта Силко и отстояла его перед Ви, которая прониклась к нему антипатией. — Он так уродлив, — жаловалась она.

— Тебе же не надо спать с ним, — отрезала Марти.

Силко был нанят и запустил серию телевизионных рекламных роликов: спящая красавица на фоне экзотического пейзажа — Крюгеровский национальный парк в Африке, Непал, водопад Виктория, остров Бали. Появляется прекрасный принц или шейх на белом коне, спешивается, целует спящую красавицу. Она просыпается, устремляет на него восхищенный взгляд. Объятие прекрасной пары, вкрадчивая музыка, по экрану плывет надпись. «Ароматы «Джолэй» сделают ваши сны явью».

На первом просмотре Марти наложила вето.

— Доверьтесь мне, — убеждал ее Силко. — Запустим рекламу на месяц, и если не сработает, я сниму ее. Поверьте мне.

— Уж очень слащаво, — поморщилась Марти.

— Может быть. — У Берта Силко был полный иммунитет к критике. — Но я пришел к выводу, что тяготение к романтике неистребимо. Может быть, ему оставило какой-то зазор женское движение, может, оно рождено унылым состоянием нашего мира, отсутствием идеалов и целей, неверием в будущее. Кто знает?

— Полно шутить, Берт!

— Клянусь, что я вполне серьезен, — ответил Берт, торжественно поднимая руку. — Романтика бессмертна. Исчезают кружева и оборки — увеличивается потребление шампанского.

— Ну ладно, а как быть с диалогом? Вы что, хотите вернуться к немому кино?

— Хочу. Пусть зритель сам мысленно напишет сценарий.

— Не пройдет, — настаивала Марти.

— Доверьтесь мне и в этом. Вам не по душе идея «Зритель, сочини сценарий сам!», но вспомните, сколько людей смотрят программы, выключая звук? Огромный процент, это установлено статистикой. Ей-богу, мне по душе глухие зрители.

— Даю вам месяц, — решительно сказала Марти. — Тридцать дней — и ни дня больше.

Берт мрачно кивнул.

Партия была выиграна — безмолвная романтическая рекламная картинка завоевала целую серию призов, присужденных Берту Силко и его агентству. Марти была вынуждена поздравить Силко, отбросив свой скептицизм по отношению к «слащавой романтике». Проведя подготовительную кампанию в «Харперс базар» и «Вог», Силко создал по модели рекламного ролика «Джолэй» новую рекламу, рассчитанную на культурную элиту, под названием «Великие моменты». Это была серия рекламных картинок, в которых изображались великие люди — Ньютон, Леонардо да Винчи, Эйнштейн, Бетховен, Вольтер — в момент озарения. Каждый гений появлялся на экране в момент свершения величайшего открытия. Форма подачи материала предполагала знакомство зрителя с тем, что ему показывали. Экран льстил образованной элите, предполагая наличие у адресатов передачи широкого культурного кругозора. За изображением «момента свершения» гигантов мировой культуры следовала надпись: «А не настало ли время для вашего великого момента?»

После того как «Джолэй» утвердила свою позицию элитной парфюмерии, производящей дорогие изысканные ароматы, Марти отправила Ви меморандум: «Возможности твоего имиджа мы исчерпали. Настало время перемен».

Ви собрала правление и предложила Марти дать объяснения.

— Мы добились успеха у самых богатых покупателей, — заявила та, — и у тех, кто устремляется в верхние этажи. Пора обратиться к среднему классу. — Марти предлагала добавить к производству духов производство туалетного мыла, пудры, дезодорантов и шампуней и выйти на широкий рынок.

— Категорически нет, — твердо заявила Ви.

Дон Гаррисон, с помощью которого Ви основала фирму, задумчиво сказал ей: — Не торопитесь. Марти безошибочно угадывает новые веяния.

— Я создала эту фирму, — заявила Ви, — и мы всегда производили товары экстра-класса, лучшие духи в мире. Дезодоранты! Женщина, покупающая духи «Джолэй, не потеет.

— Вес же иногда и у них выступает испарина, — шутливо возразила Филиппа.

— Нет, — гневно сказала Ви. — Моя фирма не ринется на широкий рынок. — Заседание было закрыто.

Дух времени работал против Ви. Ассортимент товаров был расширен, и акции фирмы «Джолэй» появились на нью-йоркской бирже.

Ви была вынуждена согласиться на это ее многолетние компаньоны и верные друзья объяснили, что сохранить фирму в ее элитном облике можно только, продав ее одной из крупнейших американских корпораций. Эта альтернатива была исключена для Ви, но новое направление фирмы «Джолэй» повергало ее в отчаяние. Старый друг и соратник Мэррей Шварцман успокаивал.

— «Джолэй» давно пора было выйти на свет из таинственных пещер элитарности, надо было показать публике этот драгоценный камень, скрываемый в тайнике.

— Но поймите меня, Мэррей. Я всегда чувствовала себя частью живого организма «Джолэй». Теперь я — словно искусственная рука.

— Ничего, — засмеялся Мэррей, целуя ее в лоб. — Вот увидишь, детка-босс, розы еще расцветут для тебя.

3

Николо Бенедетти претендовал на пост главного химика в новой лаборатории «Джолэй». Первым этапом собеседований была встреча с Ви, на которую Ник воззрился в безмолвном восторге, он-то думал, что таких женщин классического стиля, леди в подлинном смысле слова, в Америке уже не встретишь.

Тест определения запахов, который она ему предложила, был старинным, но трудным. Она дала ему понюхать одну за другой пятнадцать бумажек, на каждую из которых была нанесена капелька духов, называя при этом марку. Потом надела ему на глаза плотную повязку и начала подносить к его носу флаконы тех же духов, но в другом порядке.

— Если вы узнаете два-три аромата, этого недостаточно, — сказала Ви. — Если определите половину, значит, вы знаете свое дело.

Когда она сняла с него повязку, ее глаза сияли: — Все пятнадцать! Вы определили их все! У вас «золотой нос»!

Ник широко улыбнулся. Он с детства знал про свой дар, хотя никто ему тогда не верил. Обоняние позволяло ему различать двенадцать тысяч различных запахов. Позднее он узнал, что этим редким даром во всем мире обладают только пятьдесят человек, и все они работают в парфюмерной промышленности. Ему стало известно, что люди со сверхчувствительным обонянием наделены так называемым «органом Джекобсона». Но свой дар мальчишка из нью-йоркского предместья Квинс открыл, бегая с оравой голодных сверстников-оборвышей по грязным улицам и вынюхивая запахи пищи. Приятели дали ему прозвище «Нюхало». Он находил пакеты, оставленные бакалейщиками для своих клиентов на крыльце или на ступеньке пожарной лестницы, как-то привел друзей к детской коляске, заполненной коробками с горячей пиццей, а однажды нос вывел Ника на открытый грузовик поставщика провизии, который отлучился от своей машины: сорванцы разжились горячими бифштексами и наелись до отвала.

— Итак, я прошел проверку? — спросил Ник, улыбаясь. — Место за мной?

— Я дам рекомендации, оформите документы, а окончательное решение примет мисс Жолонэй. Она назначит вам встречу.

— Кто это?

— Моя сестра. В бизнесе мы обе приняли фамилию Джолэй, а вообще у нас разные фамилии: моя — Нувель, ее — Жолонэй.

— Почему?

— Мы сводные сестры и вместе управляем фирмой, и прием служащих тоже осуществляем вдвоем. Я первая проверяю кандидата, так как могу выявить дар обоняния. Врожденный или заложенный в генах, это уж как вам угодно.

— Стало быть, вы сами обладаете этим даром. Верно?

Лицо Ви осветила улыбка. Молодой человек был грубоват, но, несомненно, наделен интуицией. И «золотым носом». На взгляд Ви, кандидатура идеальная — она так и напишет Марти.

— Я работала с отцом, мы создавали новые духи, — ответила она на вопрос Ника. — Моя сестра руководит бизнесом и всегда принимает во внимание мои рекомендации. Я зайду к ней после того, как вы у нее побываете. Я безоговорочно рекомендую вас.

Он вскочил и пожал ее руку — Благодарю вас, мисс Нувель. Вы изумительны.

Ей понравилась его прямота и эмоциональность — молодой человек был приятнее других кандидатов, чересчур самодовольных или, наоборот, опасливо настороженных.

Она тоже с улыбкой пожала ему руку. — Не стоит благодарности. Скорее записывайтесь на прием к сестре и очаруйте ее так же, как меня.

Марти приняла его на следующей неделе. Когда он вошел в ее офис, она сразу поняла, что он ей подходит — не как служащий, а как мужчина. Твердая походка, крепкая мужская стать, квадратная челюсть и черные глаза — весь его облик излучал какой-то особый магнетизм. Много лет Марти не встречала такого привлекательного мужчины, бесспорно, очень сексуального. Марти глубоко вздохнула и переложила бумаги на столе, пытаясь обрести равновесие. Она ненавидела начальников-мужчин, принимавших на работу секретарш с хорошенькой фигуркой и голубыми глазками. Марти считала, что при найме служащих надо руководствоваться только деловыми качествами.

— Пожалуйста, садитесь, мистер Бенедетти.

Ник сел, не отрывая глаз от Мартины. «Черт возьми, ее сестра изумительна, но она… просто нет слов. Как подобная женщина может быть корифеем бизнеса? С такими данными ей место не в офисе, а в кино или на сцене», — пронеслось у него в голове. Он собрал всю свою силу воли, чтобы отвести глаза от ее груди и отвечать на деловые вопросы. Через полчаса он ответил на все вопросы, она встала из-за стола и прошлась по комнате. Он впился взглядом в ее соблазнительную фигуру. Какие роскошные груди и круглые ягодицы! Когда она снова заняла место за столом, он прилежно рассматривал свои ногти.

— Ну, что ж, по-видимому, вы знаете парфюмерное дело. И на мою сестру вы произвели впечатление, — Марти улыбнулась, — она пишет мне, что вы — выдающийся химик.

— Итак, место за мной? — спросил он, улыбаясь.

— Решено. Вы будете заведовать лабораторией. Ставка — шестьдесят тысяч в год.

— Назначьте девяносто и считайте, что вы меня заполучили.

— Я уже вас заполучила, — сказала она с дразнящей улыбкой. — Ну, ладно, семьдесят.

— Восемьдесят пять. — Ник не отрывал от нее глаз — Марти напомнила ему первую женщину в его жизни, официантку в кафе — ярко-рыжую, полногрудую, с плоскими розовыми сосками. Его глаза не отрывались от ладной фигурки Мартины.

— Ну, семьдесят пять и поладим на этом, — сказала она, вставая из-за стола и дразнящим жестом охватив ладонями свои ягодицы.

— Еще минуточку, милая леди. Восемьдесят — и я ваш навеки.

— Вы забавный малый. Ну ладно, восемьдесят. Только уж оправдайте затраты.

— Обещаю! Уверяю вас, вы будете полностью удовлетворены.

Марти поняла двойной смысл фразы и ощутила чувственную дрожь. Да, Ник Бенедетти — мужчина ей под стать — умный, честолюбивый, талантливый.

Ник вышел на работу в следующий понедельник. Приколол на стену календарь — приложение к «Плейбою» — и поставил на стол пепельницу в форме вульвы[16]. Сотрудники лаборатории переглянулись, а когда Ник зажег сигарету, сделал пару затяжек и сунул ее в щель вульвы, в комнате раздались возгласы протеста. Ник любил шокировать людей, а затяжка сигаретой восстанавливала его обоняние после работы на парфюмерном органе — поэтому он хотел сразу познакомить новых подчиненных со своими привычками. Среди парфюмеров курение не в обычае, но у Ника было индивидуальное восприятие. Соленая вода, которой обычно прополаскивают нос парфюмеры, чтобы восстановить обоняние, ему не помогала — он, по его словам, «чувствовал себя словно утопленник».

«Пускай покричат, — подумал Ник, — я здесь начальник, и Мартина Жолонэй уже готова есть из моих рук. Через пару месяцев я буду главным человеком в фирме «Джолэй».

Мартина ворвалась в лабораторию как вихрь. Некоторые сотрудники даже не знали ее в лицо — за три года она посетила лабораторию всего раза два.

— Сейчас же выбросьте сигарету! — отчеканила она стальным голосом.

Удивленно, но не теряя спокойствия, Ник с улыбкой объяснил:

— Парой затяжек я восстанавливаю обонян