Book: Тайна острова Химер



Тайна острова Химер

Николь Жамэ, Мари-Анн Ле Пезеннек

Тайна острова Химер

К читателю

Имена, фамилии персонажей и названия мест действия, встречающиеся в этом романе, выбраны по созвучию с ирландскими словами.

Любое сходство с реальными лицами или местами может оказаться чистым совпадением.

Пьер-Жану, моему первому читателю, и с глубокой нежностью — моему отцу.

Н. Ж.

Моим лучшим друзьям — Дорис, Людовику и Леа. Моим горячо любимым родителям — Монике и Жан-Жаку.

М.-А. Ле П.

1

Я поверил в могущество огамов[1] в день, когда они показали мне путь к освобождению.

В субботу будет ровно год.

И не может быть ничего случайного в том, что Мари Кермер выбрала ту же дату, чтобы начать новую жизнь.

У меня все было под контролем, кроме погоды.

Сильные волны затрудняли плавание, так что паром из Роскофа опаздывал на три часа, когда, обогнув башню на мысе Даны, он пришвартовался у причала рядом с доками. День заканчивался, и огни в порту Киллмора зажигались один за другим, словно дружно приветствуя прибытие пассажиров.

Она сошла на берег одной из первых, ей явно не терпелось ощутить под ногами землю Ирландии, где ее зачали.

По блеску в глазах, когда она смотрела на пробегающие по светящимся витринам пабов ряды пестрых рыбацких лодок и чаек, ссорящихся из-за последних рыбешек, по тому, как она втягивала в себя воздух, насыщенный водяной пылью и йодом, я понял, что уроженка Лендсена уже покорена этим островом, так похожим на тот, откуда она приплыла.

Воспоминания не из приятных.

Если бы она в этот момент могла увидеть мое лицо, то сразу бы инстинктивным чутьем сыщика почувствовала опасность, и это заставило бы ее повернуть назад. А ведь я слишком долго ждал этого момента, чтобы так глупо его испортить.

Наверное, я и в самом деле был глуп, хотя многие считали, что я не лишен ума. Но вид ее здесь, почти рядом, так возбуждал меня, что тошнота подкатывала к горлу.

Как же она была красива!

От своей матери-ирландки она взяла длинные русые волосы, которые во Франции называют венецианскими за их редкий оттенок, от отца — волевой, упрямый подбородок.

Наследница Салливанов — так местная «Киллмор трибюн» представила ее, не забыв упомянуть о ее предстоящей свадьбе на острове. А факт, что она выходит замуж за эксперта по раскрытию ритуальных убийств, который помог ей когда-то пролить свет на их истоки,[2] добавлял этому событию некую романтическую перчинку.

Для придания весомости репортер не удержался, чтобы не напомнить о предыстории драм, произошедших на Лендсене прошлым летом. Он вспомнил о расследовании, в ходе которого было установлено, что Мари Кермер — не кто иная, как дочь Мэри Салливан, «неизвестной из Молена», утонувшей в мае 1968 года у бретонских берегов в результате кораблекрушения. Произошло это после того, как она родила девочку, которую впоследствии приютила и удочерила семья рыбаков, давших ребенку свою фамилию: Кермер.

Если газета и обошла молчанием тот факт, что среди молодых людей, виновников катастрофы, были братья Мари, то лишь для того, чтобы не вызвать неудовольствия одного из самых значительных рекламодателей — производителей вина и виски Салливанов, — а не из недостатка такта. К чему омрачать возвращение «блудной дочери» неприятными деталями?

Короткий автомобильный сигнал заставил Мари вздрогнуть. Проложив дорогу среди зонтиков, возле нее остановился лимузин семейства Салливанов. На долю секунды я перехватил взгляд ее зеленых глаз, затем она уселась на заднее сиденье.

Пот прошиб меня, заставив сосредоточиться на единственном, что могло меня успокоить, — бракосочетании, назначенном на субботу. Через два дня.

Для меня это самые длинные дни в моей жизни.

Для нее последние.

Через сорок восемь часов эта женщина умрет, позволив тем самым жить мне.

Так захотели огамы.


Владения Салливанов — гектаров тридцать побережья, две трети которых составляли луга, предназначенные для разведения лошадей — этим занималось семейство. Вторым его занятием было производство солодового виски. Винокурню Эндрю Салливан основал еще до войны, и виски быстро завоевало репутацию не только в стране, но и за пределами Ирландии.

После смерти Эндрю в 70-х годах дело перешло к его вдове Луизе, бывшей на двадцать лет моложе супруга. Ее деловой хваткой восхищались. И хотя сейчас бразды правления находились в руках старшего из ее пасынков, Луиза не оставляла пост члена административного совета и считала свои долгом хотя бы раз в день посетить цеха, чтобы поздороваться с каждым из пятидесяти работников.

Мари ужасно боялась первой встречи со своей бабушкой по материнской линии. Она немного расслабилась, ощутив нежное прикосновение Лукаса.

Другой мужчина, сидевший рядом, тоже почувствовал напряженность молодой женщины. Повернув к ней голову, он успокоительно произнес:

— Не очень-то переживай… Моей матери так же не по себе, как и тебе.

— Она вам это сказала?

— Ну вот еще! — весело возразил он. — Однако уже неделю она не перестает донимать работников, беспокоясь, чтобы к субботе все было сделано на высшем уровне. — Он ободряюще улыбнулся Мари. — А ты перестань мне выкать… Я тебе не чужой.


Ей сразу понравился Эдвард Салливан. Он был из тех мужчин, что идут прямо к цели, обходясь без излишнего многословия.

— Я часто спрашивал себя: на кого была бы похожа Мэри, будь она жива. Теперь я знаю.

Именно такими словами Эдвард впервые встретил ее, напомнив о прошлом, которое она всячески пыталась забыть. Много месяцев прошло после трагических событий, повергших в траур Лендсен, и если боль от них приутихла, чувство горя осталось, притулившись где-то внутри, и готово было выскочить наружу, разбуженное не к месту сказанной фразой, о чем-то напоминающим звуком или запахом.

Телефонный звонок раздался накануне Пасхи. Эдвард Салливан сообщил, что будет в Париже в следующий понедельник и хотел бы ее повидать.

Они условились встретиться в небольшой пивной в квартале Сен-Мишель.

Эдвард направился прямо к ней несколько скованной походкой. Он был дородный, с жесткими посеребренными волосами. Низ его лица закрывала темная, с проседью, борода, делавшая черты жестче. Он недоверчиво и взволнованно пожирал ее глазами. Оробев от этого почти гипнотического взгляда, Мари спросила, что он желал бы выпить.

И только когда он сел напротив, она заметила металлический лубок на его правой ноге. «Неудачно упал с лошади десять лет назад», — лаконично объяснил он, прежде чем заказать кружку пива и прямо высказать цель встречи: Луиза Салливан желает познакомиться со своей внучкой.

Она была готова к такому разговору, но, озвученные, эти слова привели ее в замешательство.

— Моя мать, твоя бабушка, — очень сильная женщина, таких мало. Я никогда не видел ее плачущей, даже в день, когда она узнала о трагической гибели Мэри… и о твоем существовании…

Он прервался, едва уловимо улыбнулся.

— Я обращаюсь к тебе на ты, но если это смущает тебя… — Он не закончил фразу, будто ожидая протеста, которого не последовало. — Ей потребовалось время, чтобы преодолеть свой страх.

Страх. Мари слишком долго надеялась получить весточку от Салливанов, одновременно боясь этого, поэтому не была потрясена.

Ее красивые зеленые глаза подернулись влагой.

— А теперь она больше не боится?

Шумная компания ввалилась в кафе и заняла столик по соседству. Эдвард какое-то время смотрел на молодых людей, словно набираясь духу, затем наклонился к молодой женщине. Глаза его посерьезнели, голос зазвучал глуше.

— Она скоро умрет, Мари. Рак. Врачи дают ей не больше шести месяцев. Правда известна лишь мне да ей. Она проклянет меня, если узнает, что я тебе сказал. Она не подозревает о нашей встрече… Рассчитываю на твою скромность…

В заключение он тогда сказал, что у нее перед ними нет никаких обязательств и что он с пониманием отнесется к ее выбору, каким бы тот ни был. Если ей не захочется продолжения, Луиза никогда не узнает об их встрече, а Мари ничего больше не услышит о нем.

Позже она познакомила его с Лукасом, и они вместе провели вечер. Эдвард обрадовался, узнав, что молодые люди собираются пожениться в мае, и ни разу больше не обмолвился о цели их встречи, предоставив Мари, таким образом, полную свободу в выборе решения. Мари была чрезвычайно ему признательна за его тактичность.

— Подумай, позвони мне, но не мешкай, — сказал он ей при расставании.

Она вернулась в квартиру, где ее ждал Лукас.

Его вопрос ошарашил Мари:

— А какая в мае погода в Ирландии?

— Примерно такая же, как в Бретани, — ответила она, не сводя с него глаз.

Он смешно поморщился.

— Этого-то я и опасался…

Не получив ответа, он подошел к ней и, взяв за плечи, пристально посмотрел ей в глаза.

— Ты сгораешь от желания поехать туда. А им не терпится тебя увидеть, иначе бы Эдвард сюда не приехал. Так в чем же проблема?

— А наша свадьба?

По выражению его лица она поняла, куда он клонит, и сердито замотала головой. Уплыть в Ирландию для встречи с семьей? Это возможно. Но играть там свадьбу…

Неделей позже она получила от Луизы письмо, простые и трогательные слова которого тронули ее до глубины души. Бабушка, узнав о предстоящем замужестве, умоляла Мари позволить ей организовать церемонию бракосочетания, как и подобает, в Киллморе, в родовом поместье Салливанов, в соответствии с семейной традицией.

Эдвард, письмо, страшные воспоминания, позорящие Лендсен, и уговоры Лукаса положили конец колебаниям Мари.

Была назначена дата — 20 мая.

Позднее Мари не раз спрашивала себя, как могла она позабыть, что именно 20 мая утонула мать.


Замок открылся за последним поворотом дороги в странной цветовой гамме. Все было красным: красные живые изгороди из фуксий, красные факелы, вехами обозначавшие тропинки, красные розы, обвившие ярко освещенное старинное строение, словно отогревали строгую, холодную красоту древних камней.

Лимузин поднялся по аллее, окаймленной ухоженными лужайками, которые полого спускались до береговой линии. Юго-западный ветер доносил издалека равномерный гул прибоя.

На подходе к квадратному двору были натянуты большие тенты для защиты приглашенных от возможного дождя. Почти готовы были эстрада и танцевальная площадка. Как потом сказал Лукас, Салливаны не мелочились.

Слева от замка вырисовывались конюшни, амбар с сеном и служебные помещения. Чуть дальше, в парке с вековыми деревьями, угадывались контуры небольшой часовни, примыкающей к родовому кладбищу Салливанов, на котором после окончания следствия в присутствии только членов семьи были погребены останки Мэри. Мари решила забыть о том, что ее тогда не пригласили, и перенесла все внимание на замок.

И тогда-то, любуясь восхитительным кружевом средневековых окон верхнего этажа, в рассеянном свете подсветки, она и увидела ее.

За квадратиками оконных переплетов вдруг возник женский силуэт, окруженный красным сиянием. С необыкновенной грацией он перемещался от окна к окну, потом растворился, словно поглощенный темнотой.

Встревоженная этим мимолетным видением, Мари позабыла о своих страхах.


— Ты так похожа на свою мать…

Старая женщина, держащаяся прямо, как буква «i», стояла на крыльце. Для своих восьмидесяти пяти лет выглядела она очень хорошо. Не будь при ней трости, не похожей на палку слепого, мутность в ее зрачках могла бы сойти за обыкновенную катаракту.

Луиза Салливан была слепой.

Кончики ее пальцев пробежались по лицу внучки, чутко уловив мельчайшие детали черт, которые, может быть, не рассмотрели бы и острые глаза.

— Спасибо, Мари, — сдавленным от волнения голосом выговорила она. — Спасибо за то, что вернулась…

Как и у Эдварда, ее французский был безупречен. Но Эдвард говорил на нем с детства, и в произношении чувствовался едва уловимый ирландский акцент, а Луиза была урожденной француженкой.

Ей было двадцать лет, когда в 1942 году ее родители погибли под немецкими бомбами. У Луизы не осталось никого, кроме крестной матери, которая и забрала ее с собой, укрывшись от войны в Киллморе, где у нее была вилла. Там девушка познакомилась с Эндрю Салливаном, вдовцом, старше ее лет на двадцать, отцом троих сыновей — Эда, Тома и Сина. После освобождения Луиза осталась в Ирландии и вышла замуж за Эндрю. В 1947 году у нее родилась девочка с русыми венецианскими волосами и зелеными глазами — Мэри.

Луиза тяжело переживала исчезновение Мэри, и у нее еще долго теплилась надежда увидеть ее живой, но сейчас мысль о том, что отныне останки дочери покоятся на маленьком семейном кладбище, несколько смягчала горе матери.

Счастье вернулось к ней вместе с Мари, к которой Луиза испытывала чувство бесконечной благодарности. С согласия членов семьи она решила перераспределить родовую вотчину Салливанов, чтобы ее внучка вступила во владение частью, которая принадлежала бы Мэри, будь та жива.

Мари отказалась от наследства, уверив всех, что в Ирландию ее привело лишь желание узнать свою семью.

Однако Луиза была не из тех, кому указывают, как поступать, и она твердо стояла на своем. К величайшему удивлению Лукаса, с интересом следившего за столкновением двух сильных характеров, Мари в конце концов уступила. Поступила она так главным образом ради того, чтобы не вызвать недовольства бабушки, которой осталось недолго жить, Лукас об этом не догадывался. Мари осталась верной обещанию, данному Эдварду.

Луиза собиралась удалиться, когда Мари спросила ее о женщине в красном, которую заметила в окнах верхнего этажа. Необъяснимая тень не сходила с лица слепой, пока она пыталась разубедить внучку.

— Вот уже много лет, как этот этаж заколочен… Там жила Мэри. Больше сорока лет туда не входит никто посторонний, — усталым голосом проговорила Луиза.

Но Мари, не разубежденная, поклялась себе, что не будет игрушкой обманчивых иллюзий.



2

Первое происшествие случилось на следующий день. Сначала все было прекрасно. Мари чувствовала себя легкой и свободной в ласковом майском воздухе, наполненном солнечными брызгами. Покачиваясь в унисон с энергичными движениями мускулистого англо-арабского скакуна, она наслаждалась запахами срезанной травы, вспаханной земли, прикосновениями к шерстистым бокам лошади, когда давала шенкеля, понукая ее. Она не отрываясь смотрела на Лукаса, который только что остановил свою лошадь на вершине холма. Он повернул к ней улыбающееся лицо с упавшими на лоб прядками волос, и сердце Мари переполнилось счастьем от любви к этому мужчине.

Когда она подъехала к нему, у нее перехватило дыхание от красоты вдруг открывшегося перед ней пейзажа.

— Как в сказках о феях… — восхищенно прошептала она.

На сколько хватало взгляда, с высоты простирались вперемежку зеленые луга и торфяники, скалистые уступы, красноватые от взбирающихся по их склонам фуксий, серые утесы, круто обрывающиеся в море, обозначая береговую границу полоской охряного песка.

Но центром этого пейзажа несомненно являлся остров, названный местными жителями островом Химер. Небольшой кусок суши с деревьями, скалами, скрывающимися за густой листвой, связывался с Киллмором длинным, прямым песчаным перешейком, который исчезал во время прилива, на несколько часов в день превращаясь в маленький иллюзорный островок — отсюда и его название.

Чуть дальше, в открытом море, сторожевым постом возвышалась каменная башня, окруженная рифами. Если верить путеводителю, это были остатки средневековой крепости, возведенной Даной, первой кельтской королевой, больше известной как Алая Королева — отчасти из-за кроваво-красного цвета ее платьев, отчасти по причине ее жестокости.

— В сказках принц кладет к ногам любимой свое королевство, — пошутил Лукас, — а не наоборот.

Но Мари уловила в его словах нотку сожаления. Однако эти земли были ей дороги лишь потому, что до нее по ним ступала нога ее матери. И ничем более.

— Тебе я обязана тем, что я здесь, — нежно сказала она. — Спасибо, что заставил меня согласиться.

— Ты и вправду не жалеешь? — спросил Лукас.

Ее с самого начала очаровали его ореховые глаза, нежно-ироничный взгляд, которым он взирал на мир, вещи и людей. Правда, вначале он иногда раздражал ее философским складом ума, в котором находилось место особому отношению к различным верованиям и суевериям. Однако Лукаса и Мари объединяла общая страсть — любовь к выбранной профессии полицейских. Ну и взаимная любовь, конечно. Для Мари это было чудом, для него — очевидностью. Хотя они и прожили вместе год, все сведения о Лукасе она почерпнула от его отца, Марка Ферсена, и немножко от его матери, Элен, делившейся своими воспоминаниями, когда болезнь Альцгеймера на время отпускала ее.

Лукас шутил, что Мари знала о нем только лучшее, а о худшем узнать никогда не поздно.

Пока молодая женщина была непоколебимо уверена в том, что этот мужчина имеет над ней власть, заставляя терять голову, и завтра она станет его женой.

Она наградила его лучезарной улыбкой.

— Ты был прав. В Лендсене невозможно вступать в брак — там слишком много призраков прошлого.

Чтобы не дать мрачным воспоминаниям испортить эти мгновения, она резко пришпорила лошадь, галопом направив ее по пологому скату к перешейку.


Тяжелые тучи нависали над островом. Лошадь Лукаса, обогнав Мари, неожиданно вздыбилась. Сброшенный с седла, Лукас пролетел по воздуху и с размаху упал на влажный песок. Смех застрял в горле Мари, когда она увидела неподвижное тело. Она быстро соскочила с седла и бросилась к нему. Ее испугали его застывший взгляд и мертвенная бледность.

— Ты ушибся? Ответь мне, Лукас! Лукас! ЛУКАС!

Охваченная тревогой, она сильно встряхнула его и облегченно вздохнула, увидев, как сходит бледность с лица и оживают зрачки.

Мари помогла Лукасу подняться. Он не был ранен, вот разве что самолюбие… А еще вывалянная в песке одежда.

Лукас посмотрел на небо.

— Гениально… Похоже, сейчас разверзнутся хляби…

Мари спросила себя, что могло так напугать лошадь, чтобы она вдруг встала на дыбы, и в поисках ответа осмотрелась.

От перешейка, петляя и пропадая в кустарниках, вела каменистая дорожка, вырубленная в скале. На прямоугольнике отсыревшей фанеры, прикрепленной к ней, можно было разобрать надпись: «ЧАСТНОЕ ВЛАДЕНИЕ. ВХОД ЗАПРЕЩЕН».

Взгляд Мари переместился на два вертикально стоящих гранитных монолита, охранявших доступ. Менгиры поросли мхом, почему-то не тронувшим бороздки глубоко высеченного орнамента на каменном фронтоне, представлявшим собой три спирали с заостренными концами, обвивающими единый центр. Молодой бретонке такой мотив был давно знаком — в данном случае речь шла об одном из символических знаков явно кельтского происхождения. Точно таких ей не доводилось видеть, и назначение его ей было неизвестно, но зато она знала, что направленная вправо спираль была символом безмятежности, спокойствия, а направленная влево означала порчу, плохое. Здесь же у всех спиралей было левое направление.

Дрожь пробежала по ее телу.

Охваченная внезапным желанием покинуть это место, Мари повернулась к Лукасу и заметила, что тот тоже дрожит. Она обняла его, прижалась всем телом, чтобы согреть. И тут ей послышался глухой, тоскливый звук колоколов, шедший из глубины островка. Вдруг возникшее видение было для нее как удар хлыста: перед ее расширенными глазами океан и островок исчезли в пламени гигантского костра. Из глубины извивающихся красноватых языков пламени вздымался отчаянный женский крик. Потом видение взорвалось, взметнув мириады искр и водяных брызг.


Первые капли дождя вывели молодую женщину из оцепенения.

— Что с тобой? — Лукас смотрел на нее с озабоченным видом.

Мари тряхнула головой, выныривая из состояния, которое она не смогла бы описать — настолько все было стремительным и необъяснимым. Она приготовилась было успокоить жениха, но от сухого восклицания они застыли на месте.

— Надеюсь, вы умеете плавать!

Молодые люди одновременно обернулись и увидели приближающегося всадника. Это был Фрэнк Салливан, сын Эдварда.

— Море здесь поднимается со скоростью скачущей галопом лошади. Минут через тридцать тут будет трехметровый слой воды с мощными течениями, так что поторапливайтесь!

Опьянев от скачки, ни Лукас, ни Мари не обратили внимания на прилив, безжалостно затапливающий песчаную косу, которая связывала их с Киллмором.

Фрэнк уже повернул лошадь, но Мари остановила его вопросом:

— Кому принадлежит этот островок?

— Химерам, — иронично бросил он и, увидев выражение ее лица, разразился смехом. — Ладно уж… Монахиням монастыря. Наша семья подарила его им в конце шестидесятых.

Мари отметила, что колокола замолчали. Фрэнк с вожделением уставился на нее, когда она садилась в седло.

— Я наблюдал за вашей скачкой. Недурно… Если еще раз захотите посетить остров, я с удовольствием сопровожу вас, так будет безопасней.

Этот тип начал действовать Лукасу на нервы.

— Я не виноват, что моя лошадь встала на дыбы! — пробурчал он.

— Виноват всегда упавший. Должно быть, ее чем-то напугали.

Мари предпочла прервать начавшуюся перепалку:

— Эти знаки на менгирах… Что они обозначают?

— Это эмблема Даны, Алой Королевы.

— Она жила здесь?

Фрэнк ухмыльнулся и ответил, почему-то не спуская глаз с Лукаса:

— Нет, она довольствовалась тем, что ссылала сюда неугодных… Увидимся дома, — бросил он Мари и пришпорил лошадь, с умыслом заставив ту ударить копытами по воде так, чтобы забрызгать Лукаса.

— Паяц! — процедил сыщик сквозь зубы.

Мари не приняла вызов, провожая глазами всадника, любуясь его посадкой — он словно слился с лошадью, и создавалась иллюзия скачки по морю, волнующимся покрывалом накрывающему перешеек.

Решительно остров Химер оправдывал свое название.

— Жаль пропускать такое зрелище, но я, кажется, отсырела, — произнесла Мари и помчалась вслед за Лукасом.


Ветер стих, оставив вместо себя тяжелые черные тучи, остановившиеся над островом и погрузившие его в полумрак, в котором березовый лес вдруг стал напоминать армию воинов, а простые бледные расплывчатые силуэты были похожи на процессию призраков. Они шли друг за другом, изо всех сил стараясь не потревожить тишину. После них на влажной песчаной почве береговой полосы оставались отпечатки медленных, размеренных шагов.

Вода озера была удивительно неподвижной, поблескивающей отражающими лунный свет черными чешуйками, и, казалось, ничто живое не должно нарушить ее покой.

Легенда гласила, что в полнолуние колокольня древней часовни показывалась из воды, как статуэтка, и достаточно было протянуть руку, чтобы дотронуться до нее.

Когда странный кортеж исчезал под покровом пышной листвы, от расплывчатого свечения, идущего из глубины, на поверхности возникала едва уловимая зыбь, легкое дрожание, усиливающееся по мере того, как явственнее становился свет. Одновременно под водой появлялись два отдающих зеленым гало,[3] подобные двум глазам, взирающим из бездны. Они уже достигали поверхности, когда вдруг невидимый смерч образовывал на воде концентрические круги.

Через мгновение черная вода в этом месте как бы воспламенялась, являя взору три огненные спирали, вращающиеся влево, что служило знаком появления королевы.


Фрэнк Салливан сразу пожалел о том, что Мари приходится ему кузиной.

Любитель красивых женщин, неисправимый ловелас, при других обстоятельствах он охотно пополнил бы романом с ней коллекцию своих побед.

У тридцатипятилетнего Фрэнка было две страсти: лошади и женщины.

Худощавый и жилистый, мускулистый от многолетней верховой езды, с черными непроницаемыми глазами на худом лице, с орлиным носом, недлинными волосами рыжеватого цвета, типичного для ирландцев, Фрэнк не являлся красавцем в полном смысле этого слова, но в нем был убийственный шарм.

Алиса говорила, что ему стоит лишь время от времени нагибаться, чтобы подбирать женщин, падавших, словно спелые плоды, и что, надкусив, он отбрасывает их. Она добавляла, что из-за его неуемного желания иметь всех у него не оставалось ни одной. В этом она ошибалась.

На самом деле он жаждал лишь тех, кто принадлежал другим. И мысль, что Ферсен мог свободно распоряжаться великолепным телом Мари, порождала в нем желание убить его. Ко всему прочему, эта девка отняла у него часть наследства. Когда Луиза объявила о своем решении, он открыто не взбунтовался по трем причинам. Во-первых, ему доставляло удовольствие бешенство Алисы. Во-вторых, бабушка не спросила его мнения. В-третьих, он твердо решил не позволить этой бабе обобрать его. Как бы красива она ни была.

От приступа ненависти у него почти перехватило дыхание, когда показался замок. Чтобы прогнать ее, он сконцентрировал свои мысли на приятном видении: Ферсен на четвереньках в воде, к примеру. Вновь увидев эту сцену, Фрэнк недобро рассмеялся.

В тот раз он был на холме, когда заметил двух всадников, скачущих по перешейку к островку, и видел падение сыщика с лошади. Не будь там Мари, он охотно позволил бы приливу утопить Лукаса. Но у него были свои планы, касающиеся красавицы кузины, и планы довольно соблазнительные, не требующие много времени для их осуществления.


Обычно ничто не нарушало настроения Алисы Салливан. Но когда она встала у окна гостиной, то при виде суматохи, ворвавшейся в строгую упорядоченность парка, ее безупречная, высокая фигура напряглась. Рабочие возводили большие белые навесы, прибивали доски, безжалостно вытаптывали лужайку, хозяйничали среди ее дорогих роз…

Две горькие складки утончили ее губы, под ровно подстриженной челкой сузились глаза. Волна ненависти захватила ее… И все это ради свадьбы пришлой девчонки!

И пусть Луиза пожелала познакомиться со своей внучкой, пусть она настояла на ее свадьбе в Киллморе, пусть даже отдает ей долю наследства своей покойной дочери… Со всем этим, наверное, можно смириться. Наверное. Но зато она никогда не простит Мари взгляда, которым смотрит на нее Эдвард, ласкового взгляда, которого ни разу не удостоилась она сама! Охватившее Алису чувство несправедливости было таким сильным, что вынудило ее упереться ладонями в стекло, чтобы не покачнуться.

Еще в детстве она постоянно ждала если не проявления любви, то хотя бы немного внимания со стороны отца, но всегда наталкивалась на безразличие или раздражение.

И все-таки, чтобы понравиться ему, она всегда старалась быть послушной, благоразумной, хорошо учиться. Она даже отказалась от увлечения рисованием и взвалила на себя обязанности по управлению винокурней.

Хуже того: она безропотно вышла замуж за мужчину, которого ей подсунули, за эту свинью Бентона.

Вторая волна ненависти захлестнула ее при воспоминании о грубости этого жалкого, развращенного аристократишки.

Однако она никогда не жаловалась.

Будучи беременной, она с отвращением чувствовала, как в ней растет и шевелится отродье грубого мужлана. В довершение всего она опять разочаровала своего отца, произведя на свет не продолжателя рода, а обыкновенную девчонку, к которой Эдвард отнесся как к последнему щенку.

Как же после этого привязаться к ребенку? Как полюбить бедняжку Жилль, появившуюся на свет в атмосфере отвращения? А через несколько месяцев после рождения дочери муж наконец-то подарил ей долгожданную радость — он умер. Алисе пришлось разыгрывать горе. Единственное, что она умела хорошо делать всю свою жизнь, — это притворяться и лгать.

В этот раз она остро чувствовала опасность.

Маска бесстрастия, которая не сходила с ее лица из года в год, износилась, наступил предел ее способности обуздывать и скрывать свои чувства. И лишь план, созревший у нее, заставлял Алису сохранять спокойствие и хладнокровие. От него-то она уже ни за что не откажется, несмотря ни на какие препятствия.


Она чуть не вскрикнула, почувствовав руку на своем плече, но не пошевелилась и проглотила слезы, вызванные душевной болью, узнав голос отца.

— Прошу тебя быть поприветливее с твоей кузиной Мари. Я хочу, чтобы церемония прошла без осложнений.

Алиса резко повернулась и прямо посмотрела ему в глаза.

— Ты можешь мне сказать, к чему такое пышное торжество? Когда я выходила замуж, ты и половины не сделал.

Впервые Эдвард осознал, сколь велика душевная боль его дочери. И это его вдруг опечалило.

— Ладно, дочка, прости, я был не прав.

Эти слова, которых она не ожидала услышать, привели ее в замешательство, и у нее сразу зародилось подозрение, что он играет комедию, чтобы добиться ее расположения по отношению к Мари.

Она его запрезирала еще больше.

— Ты смешон! Эта девица будет вить из тебя веревки!

— Она ничего у меня не просила, — возразил Эдвард.

— Этого еще не хватало! Да она дергает тебя за ниточки, как куклу! — Алиса саркастически засмеялась.

— Я понимаю, папа. В ней есть все, чтобы околдовать любого… — послышался голос только что вошедшего в гостиную Фрэнка.

Алиса метнула в брата убийственный взгляд.

Свежевыбритый, после душа, он надел белый пуловер, который ему очень шел. «Соблазнитель готов действовать», — с отвращением подумала Алиса.

Она язвительно улыбнулась Эдварду.

— Скажи своему сынку, чтобы он не волочился за молодой, если не хочешь осложнений!

— Прекратите!

Тон Луизы, сидевшей в кресле, повернутом к камину, свидетельствовал о том, что его владелица всю жизнь командовала и привыкла к повиновению.

— Я не потерплю таких разговоров! Напоминаю, что только благодаря Мари и Лукасу Ферсену мы смогли достойно похоронить мою любимую Мэри.

— Беглянку, любовницу убийцы, наводчицу? Хорошенькая родословная! — проскрипела Алиса. — Если Мари Кермер унаследовала это, грош цена будущему нашей семьи.

— Я запрещаю тебе!.. — повысила голос старая дама, стукнув в пол своей палкой.

— Ты много лет запрещала нам упоминать о твоей любимой дочери, а теперь мы должны молиться на нее? Нет уж, только не я!

Луиза собралась было ответить, но тут дверь гостиной распахнулась, впустив девушку-подростка, угольный макияж которой подчеркивал бледность лица.

Красная прядь свисала на одну половину ее лица, остальные волосы, каштановые, небрежно удерживались длинной стальной заколкой. Тяжелые сапожки со шнуровкой усиливали ее худобу и подчеркивали невысокий рост. В довершение всего на ее бровях и в крыльях носа был пирсинг, а ногти покрывал пурпурный лак.

«Хорошо еще, что ее прабабка слепа», — подумала Алиса, без удовольствия меряя глазами дочь.

— Приветик… — бросила Жилль, плюхаясь на канапе.

— Поздоровайся с бабушкой!

Ледяной тон Алисы и ненавидящий взгляд, которым ее окатила дочь, лучше всяких слов говорили об их отношениях.

Девушка небрежной походкой подошла к бабушке, потом опять, зевая, уселась на канапе.



— Напоминаю, что у нас будут гости. Где ты шлялась?

— У меня есть дела поважнее… А лизать сапоги двум сыщикам вы можете и без меня.

— Не заговаривайся! — вмешался Эдвард, отметивший короткую удовлетворенную улыбку, адресованную матерью дочери.

— Я хочу, чтобы вы встретили наших гостей уважительно и пристойно, — продолжила Луиза.

— Кров, стол, свадьба, наследство… И улыбки к тому же! — едким тоном бросил Фрэнк.

— Сносить обиды — семейная традиция, тебе это хорошо известно, — поддержала его Алиса.

Луиза категоричным тоном положила конец словесному бунту:

— Мари — моя внучка. Мое решение предоставить ей место в семье, на которое она имеет право, бесповоротно!


Голос старой дамы, приглушенный эхом, раздался этажом ниже, в просторной сводчатой кухне, где священнодействовала экономка.

Шестидесятилетняя Дора, нервными движениями протирая графин, стояла возле каменного камина, труба которого сообщалась с трубой гостиной и служила хорошим резонатором.

Лицо ее напряглось. Вслушиваясь, она старалась не упустить ни слова.

— Мари — Салливан, как и вы!

Графин выскользнул из рук Доры и разбился на каменных плитах.

С лицом, побледневшим и искаженным от бессильной злобы, она медленно нагнулась и, не переставая вслушиваться, по одному стала подбирать осколки.

Доносившиеся до нее слова вонзались в сердце, как острые стекла, которые она методично собирала.

— Пусть все знают, что тому, кто не способен это принять, нет больше места в Киллморе!


После поставивших точку леденящих слов в гостиной воцарилось тяжелое молчание.

Жилль нервно колупала пурпурный лак на своих ногтях, кидая быстрые взгляды на мать, которая, казалось, превратилась в соляной столб. Она подыскивала способ незаметно смыться, когда створки застекленной двери, выходящей в парк, с шумом распахнулись. В гостиную ворвалась очень возбужденная сорокалетняя женщина.

Ее растрепанные волосы покрывал красный с зеленым шарфик. Она по одному смерила взглядом членов семейства Салливанов.

— Как вы осмелились? — с упреком проговорила она. — Завтра годовщина ее смерти, а вы в этот день устраиваете торжество?

Эдвард собрался ответить, но Фрэнк опередил его, раздраженно сказав:

— Это неприятное дело прекращено, мадемуазель Варнье. Оно нас больше не касается. Кстати, оно нас никогда и не касалось.

— Вы все виноваты! Все! И вы дорого заплатите за все, что сделали!

Со слезами на глазах она указала рукой на парк, где заканчивались приготовления.

— Я не хочу, чтобы эта церемония когда-нибудь состоялась! Я проклинаю эту свадьбу! Я ее проклинаю!

Застекленная створка со звоном захлопнулась за ней.

Снова наступило вязкое молчание.

На этот раз нарушила его Луиза.

— Ни слова Мари и Лукасу, — приказным тоном произнесла она. — Я не желаю, чтобы это омрачило праздник.

— Действительно, это было бы глупо, — не удержалась от иронии Алиса.


Не зная о проклятии, только что наложенном на их свадьбу, Лукас и Мари спешились перед конюшнями.

Из тени вышла молодая женщина, которая внимательно посмотрела на Мари. Ее длинные рыжие завитые волосы огненным ореолом окружали фарфоровое личико с темно-зелеными глазами. Но выдающийся подбородок, выпуклый лоб и чувственный рот не давали намека на какую-либо претенциозность.

Мари стало не по себе от ее пронизывающего взгляда, и чувство неловкости заставило ее заговорить первой:

— Вы, должно быть, Келли, управляющая конюшнями?

— Богачи вечно забавы ради выдумывают напыщенные титулы слугам!

Неожиданный цинизм этих слов растворился в широкой улыбке молодой женщины. Мари заметила, что была она адресована только Лукасу. И по тому, как тот пригладил волосы, она, вдруг ощутив укол ревности, поняла, что шарм Келли не оставил ее жениха равнодушным — он улыбнулся рыжей красотке.

— Давно вы здесь работаете?

Та рассмеялась:

— Просто любопытство или профессиональное? Я родилась в Киллморе, и, более того, я внебрачная дочь Доры.

Она резко повернулась к Мари.

— Между нами есть общее: мы обе — дочери служанок.

— Я никогда не считала мою приемную мать прислугой… — холодно возразила Мари.

Не ожидая продолжения фразы, Келли взяла поводья лошадей и, насвистывая, исчезла в темноте конюшни.

Изумление на лице Мари развеселило Лукаса.

— Довольно непосредственная эта Келли! Очень мила, нет?

Но Мари не слушала его. Взгляд ее был прикован за деревья парка, к крыльцу замка: она увидела выбежавшую на крыльцо крайне возбужденную молодую женщину. Лукас также заметил ее, увидел, как та, подбежав к своему внедорожнику, рывком тронулась с места, а ее развевающийся красный с зеленым шарфик прищемило дверцей. Не обращая внимания на рабочих и бордюры из зелени, она промчалась через парк, проскочила перед их носом и исчезла в направлении дороги.

— Ей словно перцу сыпанули под юбку! Кто это?

Мари недоуменно пожала плечами.

У входа в гостиную они столкнулись с Дорой, которая несла поднос с чайными приборами. Она едва взглянула на них и проигнорировала приветствие Лукаса, но все же не преминула бросить недовольный взгляд на грязные следы, которые тот оставил.

— Несчастный случай, — извинился он. — Я хотел войти в королевство Даны, но моя лошадь воспротивилась.

— Не шутите с этим! — проворчала Дора.

Мари уже поднялась на первые ступени, ведущие в помещение. Приостановившись, она задрала голову к запретному этажу, но, почувствовав на своих ягодицах руку Лукаса, смеясь и протестуя, бегом преодолела остаток лестницы.

3

Лукас принимал душ, когда она услышала шаги.

Кто-то ходил над их комнатой. На проклятом этаже. У Мари сразу проснулся инстинкт сыщика. Нерешительно взглянув в сторону ванной, она выскользнула из комнаты, прошла по коридору до лестницы, ведущей наверх, и тихо поднялась.

Последняя ступенька скрипнула, когда она ступила на лестничную площадку, которая заканчивалась тупиком с тяжелой дубовой приоткрытой дверью. Не будь скрипа, Мари поклялась бы, что слышала тихий звук, словно кто-то напевал.

Она толкнула дверь, и внутрь проник слабый свет из коридора, обнаружив довольно просторную комнату, в которой время, казалось, остановилось сорока годами раньше. На всем лежал тонкий слой пыли. На полу отпечатались следы, ведущие к окну. Она проследила их взглядом и вздрогнула: у окна застыла женская фигура, стоящая к ней спиной. Одетая в широкое алое платье, доходящее до пола, незнакомка сосредоточенно созерцала парк.

Мари дала знать о своем присутствии, легонько постучав пальцами по створке двери, но женщина с длинными волосами, теперь различимыми под красной кружевной мантильей, похоже, не услышала ее. Мари приблизилась и, удивленная ее неподвижностью, осторожно коснулась ее плеча.

Молодая женщина вмиг повернулась лицом к ней, устремив странно неподвижные глаза в глаза пораженной Мари.

Манекен.

Восковой манекен, так похожий на нее, что на долю секунды ей показалось, что она смотрится в зеркало. Копия с нее самой в натуральную величину, облаченная в роскошное красное платье, удивительно не запыленное! Оправившись от шока, Мари пробежалась кончиками пальцев по восковому лицу и тут же вспомнила о волнении своей бабушки, недавно проделавшей то же самое с ней самой.

Затем она внимательнее осмотрела комнату. На стенах были прикреплены фотографии, напоминавшие о шестидесятых годах: «Бич бойс», «Твигги», «Битлз», «Роллинг Стоун»…

Взгляд упал на лежащую посреди кровати раскрытую книгу, будто Мэри оставила ее там, чтобы продолжить чтение по возвращении.

История Алой Королевы.

Отсутствие пыли на картонном переплете заинтриговало Мари. Но особенно поразило изображение орнамента, мотив которого был идентичен мотиву на менгирах острова Химер. Знак Даны.

Сгорая от любопытства, Мари взяла тяжелую книгу, смахнула пыль с покрывала и, сев на кровать, стала перелистывать страницы.

При виде первой иллюстрации мурашки пробежали по ее спине: коленопреклоненная женщина в красной одежде, с искаженным лицом, казалось, выла от боли, а мужчина в монашеском одеянии с капюшоном прижимал к ее обнаженной груди раскаленное железо, клеймя ее знаком Алой Королевы.

Мари углубилась в чтение легенды.

— Что ты тут делаешь?

Мари вздрогнула от неожиданности при звуке голоса Лукаса.

— Какого черта… Сюда запрещено входить!

— Взгляни, потрясающе, нет?

Она показала на восковой манекен. Лукас недоуменно поморщился.

— Ну вот если ты умрешь, мне не придется набивать тебя соломой. Забавная мысль — слепить изображение твоей матери в натуральную величину. Ну и юмор!

— Послушай вот это…

Пока он обследовал со всех сторон манекен на подставке, она пересказала ему только что ею прочитанное.

— У Алой Королевы был сын по имени Дрест, которого она любила до такой степени, что стремилась уберечь его от всего и от всех. Она клеймила раскаленным железом и отправляла на остров Химер всех, кто мог ему навредить. Она даже убила своих пятерых пасынков, дабы Дрест стал единственным наследником королевских сокровищ.

— Держа его в одиночестве, она превратила его в идиота, я полагаю.

— Хуже того, в убийцу! Став королем, он отомстил этой чудовищной матери, заклеймив ее и заточив навечно в башне Даны.

Неожиданно Лукас выхватил из рук Мари книгу и кинул ее на пол с силой, ошарашившей женщину.

— Ты что?..

— Не знаю! Осточертели мне эти истории, и я не в восторге, что ты копаешься в них! Мы здесь для того, чтобы пожениться, нет?

— Ты от этого психуешь?.. Еще сомневаешься?

— Сомневаюсь? — усмехнулся он, опрокидывая Мари на кровать и расстегивая ее блузку. — Ты действительно думаешь, что я сомневаюсь? — Он сладострастно впился в ее грудь.

Заскрипела дверь, и Лукас сразу поднял голову.

На пороге стояла Дора, глядя на них серыми блестящими глазками.

Одновременно вскочив, они встретили презрительный взгляд экономки.

— Мадемуазель, ваша бабушка хочет вас видеть, она ожидает вас в своей комнате.

Лукас попытался шуткой сгладить неловкость, но экономка лишь бросила взгляд на книгу, валявшуюся на полу. Она была открыта на картинке, где женщина в красном корчилась в пламени костра. Затем она поочередно взглянула на Мари, застегивающую блузку, и на красное платье манекена.

Лукас поклялся бы, что ее губы скривила циничная ухмылка.


Луиза нервно постукивала по полу палкой, с которой никогда не расставалась. Слепота сделала ее характер еще тверже, сильнее проявлялось нетерпение. Болезнь ее прогрессировала. За несколько лет она уже привыкла к вечной темноте, а остальные ее чувства развились чрезвычайно. Она спокойно ходила по замку без сопровождения, великолепно улавливала любое постороннее присутствие или малейшее движение.

Среди воспоминаний самыми важными для нее были те, что запомнились ей в живых красках. Зато она не могла бы сказать, на кого походили Алиса, Фрэнк и даже ее пасынок Эдвард, к которым она никогда не испытывала нежности. Безразличие делало их для нее безликими.

Она услышала быстрые, уверенные шаги Мари, и лицо ее осветилось взволнованной улыбкой. Внучка вошла, извиняясь за то, что заставила ждать.

— Не важно, ты уже здесь. Подойди поближе.

Она еще раз пробежалась кончиками пальцев по лицу Мари.

«Возродившаяся Мэри», — подумала она. Мэри, вернувшаяся и, слава Богу, невредимая после всех разлучивших их драм. Луиза прекрасно осознавала, что это всего лишь иллюзия, но она доставляла ей удовольствие. Женщина догадалась, что Мари рассматривает большую фотографию своей матери, стоящую на каминной полке. Мать же мечтательно смотрела на нее. Луиза достала из кармана ключ, вложила его в руку внучки.

— Он от двери комнаты твоей матери. Отныне все, что там есть, принадлежит тебе. Я запретила входить туда с того дня октября 1967 года, когда Мэри сбежала с твоим отцом…

— Вы знали его?

Старая дама отрицательно покачала головой и устало откинулась на спинку кресла.

Она не успела. Когда Мэри объявила о своей любви к Патрику Райану, Эндрю, ее отец, пришел в бешенство. Не только потому, что для дочери намечались другие партии, но больше оттого, что этот Райан был другом их двух молодых сыновей, что осложняло дело. Ведь Син и Том фактически порвали отношения с семьей, примкнув к бунтарям из ИРА.

Насторожившись, Луиза замолчала, и в это время вошла Дора.

Экономка буквально утопала в ворохе тюля и красных кружев. Мари вздрогнула, узнав пышное алое платье с манекена, изображавшего ее мать. Когда она свалила ношу на одно из кресел, Луиза жестом отпустила ее.

Дора скользнула взглядом по Мари и скрылась.

Луиза протянула Мари трясущуюся руку, та взяла ее обеими руками. Изменившимся голосом Луиза продолжила:

— Я не сумела защитить твою мать. Воспротивься я Эндрю, она бы не сбежала…

Голос ее надломился. Мари чувствовала, как дрожит рука в ее руках, и сердце ее сжалось, остро ощутив душевную боль бабушки.

— Моя дочь очень гордилась бы, что выйдет замуж за любимого мужчину здесь, в платье Салливанов. Мари, мне очень хотелось бы… — Луиза, казалось, наткнулась на какую-то внутреннюю преграду. — Я была бы так счастлива, если бы ты надела это платье на свадьбу…

Вереница образов промелькнула в голове Мари: восковое лицо манекена, картинка из «Алой Королевы», бежевый костюм, который она подобрала себе… Она промолчала.

— Внученька, прошу тебя, как просила бы тебя мать, умоляю, не отказывай мне в этой последней радости…

Голос ее стал тихим-тихим, на ресницах повисли слезинки. Боль Луизы из-за того, что ее жизнь подходила к концу, сломила неясное сопротивление Мари, причины которого она и сама толком не понимала. Потрясенная до глубины души, она поднесла к губам руки бабушки. Ее согласие вылетело из уст как выдох.


Могилу Мэри Салливан убрали свежими цветами. На новой мраморной плите золотыми буквами было начертано ее имя с датами: 12 декабря 1947 — 20 мая 1968. Мари, застывшая у плиты, читала и перечитывала надпись, пытаясь вызвать в памяти образ живой матери. Тщетно. Она была для нее чужой, ее место заняли Жанна и Милик. А к этой женщине, погибшей в волнах в двадцать лет, она испытывала только сострадание.

Мари почувствовала облегчение, подумав, что никогда раньше не подозревала о драмах, которые пережили ее родители. Когда-то она дорого дала бы, чтобы узнать, кто она и откуда. Но теперь для нее всего важнее было построить свое будущее с Лукасом.

И в качестве логического завершения своих размышлений она сняла с шеи золотую цепочку с медальоном.

Ее отец, Патрик Райан, дал его ей перед тем, как броситься в океан с маяка Лендсена. Она удивилась своему горестному чувству, еще раз подумав об отцовской любви, читавшейся в его глазах. А ведь за все время они провели вместе только несколько часов. Впоследствии она лучше узнала его по романам, написанным в тюрьме. По ним она оценила его остроумие, страсть к морю и присущий ему романтизм, разбавленный иронией.

Мари знала, что он совершил убийство. Этого она ему не простила, но какая-то ниточка между ними протянулась.

Она раскрыла медальон. С фотографии на нее смотрели ее родители, и это ее взволновало — их любовь окончилась так трагически. Она положила медальон на могилу матери с уверенностью, что именно там его место, и с чувством, что она освободилась от слишком тяжелых для нее оков.

Мари выпрямилась, уже успокоенная, и, с удовольствием вдохнув душистый майский воздух, оглядела небольшое семейное кладбище Салливанов. Здесь не было ничего зловещего. Благодаря изобилию цветов оно больше походило на ухоженный английский садик, обнесенный тщательно отделанной железной оградой.

С облегчением повернувшись, Мари вдруг почувствовала чье-то присутствие. Она еще раз быстро огляделась, но не увидела ничего беспокоящего. От легкого ветерка временами шелестели и поблескивали листья развесистого клена, а издалека доносился равномерный шум моря — и ничего больше. Она улыбнулась, сказав себе, что ее бретонский характер, разбавленный ирландским происхождением, доведет ее до того, что она станет суеверной и ей повсюду будет мерещиться нечистая сила. Она вышла с погоста, закрыла за собой скрипучую дверцу и по высокой траве пошла к замку. Ей не терпелось увидеть Лукаса, который должен был ждать ее с книжкой перед накрытым столом.

На этот раз она не придала значения дурным предчувствиям.


День клонился к вечеру, когда Клер Варнье, проехав по перешейку, миновала гранитные монолиты, обозначавшие границу острова Химер.

Она остановила машину в кустарнике, решив дойти до озера пешком, чтобы лучше почувствовать свою связь с Франсуа. По дороге она нагнулась, чтобы сорвать несколько диких цветков, при этом ее муслиновый шарфик зацепился за ветку. Она отцепила его и накинула на плечи, вздрагивая от прохладного воздуха, шедшего из потемневшего леса.

Когда она подошла к краю озера, то, как и всегда, прониклась уверенностью, что именно это место было свидетелем последних минут жизни ее жениха.

Она лишь знала, что он в последний раз погрузился сюда в поисках следов, подтверждающих легенду об Алой Королеве. Его повышенный интерес к мифам никогда не нравился Клер — она была очень впечатлительной. Франсуа даже показал ей план древнего поселения, поглощенного озером, но когда стал рассказывать о могилах пяти убитых Даной пасынков, она больше ничего не захотела знать.

Франсуа пообещал ей, что это погружение будет последним. Через несколько дней они должны были пожениться. Что тогда произошло? Очередные козни Салливанов? Франсуа исчез бесследно. Все поиски оказались безрезультатными.

Клер отважилась ступить на трухлявые мостки, на несколько метров уходившие в озеро. Подобравшись к краю, она стала на колени и по одному бросила цветочки в темную воду. Со слезами на глазах она смотрела, как они медленно поплыли.

Вначале Клер не заметила водоворотиков, начавших тихо морщить воду в центре озера, и лишь несколькими секундами позже свела брови, глядя на два зеленоватых фосфоресцирующих луча, поднимающихся из глубины, подобно двум странным глазам. Зачарованная, она наклонилась пониже, и шарфик, соскользнувший с плеча, коснулся воды.

Глаза остановились примерно в метре от мостков и медленно повернулись к ней. Сгустившиеся сумерки мешали различить что-либо другое, кроме двух зеленых зрачков, вонзившихся в нее.

Шарфик весь оказался в воде, и Клер непроизвольно опустила руку, чтобы поймать его. Вдруг какое-то щупальце, высунувшееся из воды, обвило ее запястье и с необычайной силой потянуло за него. Клер упала и мгновенно исчезла под водой. Через мгновение она вынырнула на поверхность, отчаянно от чего-то отбиваясь, рот ее раскрылся в беззвучном крике, глаза были выпучены от страха… Потом она опять скрылась под водой.

Водоворотики пропали, лопнуло несколько воздушных пузырей на поверхности, на мгновение забурлила вода под мостками, один цветок мягко выбросило на берег… И снова поверхность воды стала ровной и спокойной, словно ничего не произошло.


Этой ночью Мари и Лукас почти не спали. Они были во власти какой-то смутной тревоги, природу которой не могли понять. Они абсолютно не сомневались в своем желании соединить судьбы, а Эдвард лез из кожи вон, предусматривая каждую мелочь и избавляя их от всех хлопот. Все было готово, оставалось только встретить их семьи. Однако мысли Мари упорно обращались к Лендсену и ее приемным родителям, к моменту, когда она сказала им, что выходит замуж…


— Хочешь устроить подлянку, Мари Кермер?

Она резко вздрогнула от грубых слов, которых никогда не ожидала услышать от своего отца, и впервые за прошедший год осознала, как постарел Милик.

Едва свернув расследование в Лендсене, Мари перевелась в департамент криминальной полиции в Париже, чтобы быть поближе к Лукасу, и с головой окунулась в работу. Напрасно она искала себе оправдания, ей хорошо было известно, что это продиктовано стремлением держать призраки прошлого на расстоянии. И хотя она умышленно не взращивала в себе вину, все же иногда проскальзывала мыслишка, что ничего бы не было, не вернись она в Лендсен, чтобы обручиться с Кристианом.

Ее страшила перспектива выйти замуж за Лукаса в том же месте. Конечно, это был неразумный шаг, и она полагала, что отец, чертовски суеверный, тоже понимал это. Но слишком уж близко принял он все к сердцу.

Смешавшись от жестокости Милика, Мари повернулась к матери, которая без лишних движений толкла листья вербены для настойки.

На вид Жанна не постарела, но выражение ее лица было безрадостным, а глаза потускнели. Она будто со всем смирилась.

— Ты ничего не скажешь?

Жанна чуть приподняла голову.

— Со дня, когда ты узнала, что мы не настоящие родители, я всегда была готова к тому, что сейчас происходит.

Мари незаметно вздохнула, расслабилась, но Жанна не закончила.

— Не обманывай себя, Мари, это меня не радует, но я по опыту знаю, что никто тебя не остановит, когда ты что-то вбила себе в голову. — Она замолчала, ополоснула кипятком заварной чайник и продолжила: — И еще я подумала, что лучше будет, если ты сначала узнаешь этих людей, вместо того чтобы идеализировать их.

— Так пусть они приедут сюда на свадьбу! — пробурчал Милик. — И тогда, как сказала мать, выйдет по-твоему. — Он тяжело встал. — Но это будет без меня!

Мари отшатнулась, будто от оплеухи. Она инстинктивно ждала поддержки у матери, но увидела, как Жанна лишь помрачнела и снова принялась за работу, демонстрируя тем самым нежелание вмешиваться.

Слезы отчаяния и обиды подкатили к глазам.

— Ты обманул мои надежды, папа… Так обманул…

Голос ее оборвали приглушенные рыдания, и гнев Милика опал, как пена.

Ему нестерпима была мысль, что его дочь поведет к алтарю кто-то другой, но будь он уверен, что Ирландия поможет Мари обрести покой, он бы смирился.

Согласно обычаю, соединение двух душ должно происходить на земле, откуда родом одна из них, иначе союз распадется. А ведь душа Мари, хочет она того или нет, принадлежит Лендсену.

Никак не Ирландии.

Слезы уже ручьем стекали по щекам Мари.

— Все это сказки, папа, их рассказывают детям, пугают их. Но это неправда…

Он только перекрестился, пробормотав:

— Смилуйся, Господи…


Пронизывающий ветерок вынудил Мари поднять воротник куртки. Внутренний озноб она отнесла на счет недосыпания, но знала, что это не так. Сопровождающий ее Эдвард искоса посматривал на ее напряженное лицо, ее глаза не отрывались от причаливавшего парома. Он взял ее за руку.

— Я счастлив, Мари, встретиться с твоей семьей… Уверен, что церемония будет чудесной и твои родители останутся довольны…

Она признательно улыбнулась ему в благодарность за поддержку и снова стала вглядываться в поток пассажиров, начавших спускаться на набережную.

Первым она увидела идущего вразвалку Пьеррика — грузная фигура, добродушное, вечно улыбающееся лицо. К груди он прижимал свою тряпичную куклу. Сияющая Жюльетта и ее муж Ронан с младенцем на руках шли следом. Совсем молодые супруги, они приняли на себя заботу о тридцативосьмилетнем парне, который сам считал себя младенцем.

Мари помахала им рукой. У нее потеплело на сердце, когда она увидела их радостные улыбки, обращенные к ней. Она повернулась к Эдварду и показала на своих кузенов.

Пока они горячо обнимались, а она представляла их Эдварду, Мари продолжала всматриваться в последних пассажиров. Ронан заметил ее разочарование, когда матросы перекрыли трап.

— Ты знаешь Милика, он так и не решился покинуть свой остров, а у Жанны не хватило духу оставить его одного…

Но напрасными были все слова, которыми они старались смягчить нескрываемое огорчение Мари.

Ведь они не приехали!

Милик не поведет ее к алтарю, Жанна не благословит ее, не прижмет к сердцу.

— Зато здесь я, — проворчал Пьеррик, смачно поцеловав ее в щеку.

Мари нежно улыбнулась ему, вздернула подбородок и внутренне подтянулась: ее приемные родители не захотели приехать, тем хуже для них, теперь-то уж ничто и никто не запретит ей выйти замуж.

Она энергично занялась укладкой багажа в фургон Эдварда, но знакомый голос заставил ее вздрогнуть.

— Че-о-о-рт побери!

Глаза ее расширились, когда она узнала Пьера-Мари, ее дядю по отцовской линии. В Киллморе он был уже два дня, вкушая радости жизни в маленьком портовом отеле.

— Я ни за что на свете не пропустил бы свадьбы племянницы! — заверил он, поворачиваясь к Эдварду.

— Пьер-Мари, мой дядя, брат Патрика Райана… Он отец Жюльетты и дедушка…

— Дедушка?.. Ни за что! Он будет меня звать ПМ, как и все… — принялся разглагольствовать Пьер-Мари, которому хватило всего нескольких фраз, чтобы Эдвард пригласил его пожить в замке.

Отвлекшись завязавшейся беседой, Мари не сразу заметила шхуну, маневрирующую при заходе в порт.

Она тем не менее с первого взгляда узнала двухмачтовое суденышко Кристиана Бреа, а потом разглядела и его самого: глаза его поблескивали мрачным огнем, нижнюю половину лица покрывала двухдневная щетина, лицо отвердело и осунулось. Красавец шкипер так и не утешился, потеряв Мари Кермер, так и не простил Лукаса Ферсена за то, что тот увел у него невесту. И вот он прибыл в Киллмор.

Утром, в день свадьбы.

4

Гидроплан заходил на посадку.

— Все в порядке, дорогая? Если закладывает уши, делай глотательные движения, вот так, понятно?

Отец Лукаса всегда окружал супругу вниманием и нежностью. Болезнь Альцгеймера, уже несколько лет неумолимо разрушавшая мозг его жены, нисколько не повлияла на его чувства к ней. Он боялся, что она откажется от поездки, но ему удалось убедить ее. Он не представлял себе, как их сын женится без них.

Гидроплан приводнился на полосу пены и подплыл к понтонному настилу. Марк Ферсен спустился с борта, и его лицо просветлело при виде сына. Он помахал рукой, призывая его к себе. Лукаса всегда охватывало волнение, когда он вновь видел отца после разлуки. Брюнет, высокий, начавший лысеть шестидесятилетний, приятный на вид мужчина, он ничем особенным не выделялся, был самым обыкновенным, но для Лукаса — самым лучшим. Они горячо расцеловались.

— Помоги мне, милый, твоя мать не совсем в форме, ты знаешь…

Лукас поднялся в самолет и увидел Элен, скорчившуюся в своем кресле. Глаза ее были пусты. В шестьдесят семь лет она была еще красива, и он проклинал болезнь, рвавшую все узы и все дальше отдалявшую ее от него.

— Мама?

Она смотрела на сына, не узнавая. Лукас подавил поднявшуюся в нем печаль. Решительно, он никогда к этому не привыкнет.

— Вставай, дорогая, — вмешался Марк, протягивая ей руки, — нужно выходить…

Элен отрешенно посмотрела на него и наконец согласилась выйти. Поддерживаемая Марком, глядя под ноги, она осторожно сделала несколько шагов по настилу, потом подняла голову, всматриваясь в открывшийся перед ней пейзаж. Вдалеке угадывались очертания острова Химер.

Элен внезапно остановилась, лицо ее напряглось.

И тут послышался доносившийся издалека басистый звон колокола. Элен вдруг затряслась всеми членами, словно от приступа сильнейшего страха. Дыхание ее участилось, она закрыла глаза, закачалась, словно ей стало дурно.

Отец и сын, одновременно кинувшись поддержать ее, испуганно переглянулись.

— Такое не в первый раз, — вздохнул Марк, приободряя сына.

Они в молчании довели Элен до машины, а колокол вдалеке продолжал назойливо звонить.


Красная волна из тюля и кружев с шелковистым шорохом скользнула по телу Мари.

Роскошное платье прекрасно облегало ее.

Она затянула шелковую шнуровку корсажа, красиво подчеркнувшего грудь, повернулась перед высоким зеркалом и должна была признать, что она великолепна. Волосы, которые она оставила распущенными, с боков были закреплены двумя бриллиантовыми заколками, подаренными ей Луизой. Она кокетливо улыбнулась своему отражению, подумав о впечатлении, которое произведет на Лукаса в таком наряде.

Бросив взгляд на небольшие каминные часы, она удивилась тому, что он еще не вернулся со своими родителями.

В холле Пьер-Мари в безупречном, хотя и несколько старомодном костюме поправил галстук-бабочку и тоже послал зеркалу довольную улыбку.

В сорок семь лет дядя Мари выглядел хорошо, несмотря на образовавшуюся лысину, которую он старался замаскировать несколькими оставшимися прядями. Увидев входящего Эдварда, Пьер-Мари поспешил к нему. У него скопилось столько вопросов, касающихся замка, его архитектуры, его прошлого…

Эдвард, скрывая недовольство, вручил ему бокал шампанского и с облегчением услышал звук дверного звонка. Он оставил ПМ, чтобы открыть дверь. Тот без смущения направился к Луизе, пересекавшей холл под руку с Дорой, и завязал разговор, посматривая на новоприбывшего.

Это был вышколенный молодой человек, который спрашивал Мари Кермер.

— Ах, вам надо поспешить, если хотите ее увидеть! Самое большее через пару часов она исчезнет и превратится в Мари Ферсен! — возбужденно проговорил Пьер-Мари.

— У вас к ней дело? — поинтересовался Эдвард.

— Я представляю нотариальную контору Робина в Руане и должен вручить ей лично один документ.

— Она сейчас занята, можете вы его доверить мне?

— Ни в коем случае. Мне очень жаль, месье, но у меня строгие указания.

— Может быть, вы скажете, о чем речь, чтобы я передал племяннице?

— Этот конверт был сдан на хранение в контору моего отца 20 мая 1968 года некой Мэри Салливан.

Эдвард озабоченно замолчал.

— Что он сказал? — вмешалась Луиза, в ее голосе слышалась тревожная настороженность.

Нотариус повторил свои объяснения. Старая дама попросила его приблизиться и, в свою очередь, попыталась получить конверт, но молодой человек был непреклонен. По его словам, он обнаружил его после смерти отца, когда унаследовал контору. Распоряжения, оставленные Мэри Салливан в 1968 году, были однозначны: этот документ должен быть вручен только ее ребенку. После недолгих поисков и благодаря газетным вырезкам, в которых освещалось расследование, проводимое на Лендсене прошлым летом, он нашел следы дочери Мэри Салливан. Теперь только она одна могла вступить во владение этим посмертным посланием.


Мари услышала треньканье звонка. Она быстро сунула ноги в «лодочки», уверенная, что наконец-то пришел Лукас, и решила появиться перед ним подобно кинозвезде, спускающейся по широкой лестнице в холл.

Лукас только вошел, когда она сбегала по ступенькам в ореоле алого муслина. Ее встретила тишина, и она решила, что все замолчали, очарованные ее красотой. Казалось, время на мгновение прекратило свой бег перед видением сказочной феи. Лукас испытал шок, он был горд и восхищен. Марк Ферсен, ПМ и нотариус стояли с открытыми ртами. Эдвард, похоже, был абсолютно потрясен. Никто из них не заметил, как Элен отвернулась — ее сотрясала мелкая дрожь.

— Мари Кермер? — наконец пролепетал молодой нотариус, пришедший в себя.

— Да, это я.

Ему с трудом удавалось сохранить профессиональный тон, когда он излагал этой величественной молодой женщине цель своего прихода. Тишина вокруг них была осязаемой, Мари нарушила ее лишь для того, чтобы удостоверить свою личность, прежде чем расписаться в его книге записей и поблагодарить бесцветным голосом.

В день свадьбы судьба прислала ей послание от так давно умершей матери. Она сожалела, что не получит благословение Жанны, но зато получила нечто подобное от Мэри…

Она неуверенной рукой взяла тщательно запечатанный тяжелый конверт и почувствовала взгляды, устремленные на нее. Сдерживая волнение, Мари как ни в чем не бывало подошла тепло поцеловать Марка, протягивавшего ей руки.

— Я восхищен! Я горд тем, как повезло моему сыну!

Мари хотела поцеловать Элен, но та спряталась за спину огорченного Марка.

— Не обижайся, она не узнала даже Лукаса.

Чтобы прервать чувство неловкости, Эдвард любезно перезнакомил гостей, однако взгляд его все время возвращался к большому конверту, который прижимала к груди Мари. Он внимательно прислушивался и к короткой беседе Луизы с внучкой, которую она попросила при первой возможности поведать, что собиралась доверить Мэри своему ребенку, еще не родив его.

Лукас предложил Марку проводить их в отведенную комнату, чтобы Элен могла передохнуть, но тут истошный вопль заставил присутствующих похолодеть.

— На помощь! Пожар на третьем этаже! Быстрее!

Бросив конверт на сервировочный столик, Мари первая ринулась к лестнице. Она быстро скрылась из глаз, оставив Лукаса и Марка с цеплявшейся за них Элен, Луизу, которую Дора приняла от Пьера-Мари, и Эдварда, который названивал пожарным, не спуская глаз с конверта.


Приподняв платье чисто женским жестом, в котором тем не менее проглядывало профессиональное движение сыщика, Мари взбежала на запретный этаж.

Дым валил как раз из комнаты Мэри. Дверь была приоткрыта. Она толкнула створку и от неожиданности остановилась как вкопанная: прямо перед ней стоял еще нетронутый огнем манекен. Он словно саваном был накрыт белой простыней, заменившей алое платье, которое теперь было на ней. В комнате горели шторы и мебель.

Она собралась было оттолкнуть манекен, когда вдруг увидела на восковом декольте огненный язычок, за секунду нарисовавший эмблему Алой Королевы. Прежде чем Мари смогла опомниться, изображение вспыхнуло. Восковая фигура начала плавиться, Мари с ужасом смотрела, как искажается лицо, так похожее на ее собственное, как корчатся его черты.


И второй удар ожидал Мари.

В холле с сервировочного столика исчез конверт с последним посланием Мэри Салливан.

Пожарные прибыли быстро, но тушить уже было нечего, так как огонь погас сам собой. Пока Лукас шарил в почерневшей от копоти комнате, пытаясь понять, как могло возникнуть возгорание, Мари опрашивала кого могла. Конверт пропал, и никто понятия не имел, куда он делся, кто мог его взять. Луиза, казалось, тоже была этим огорчена, как и Мари, которая в прострации сидела в большой гостиной. Мари едва слышала обращенные к ней слова утешения и только один раз подняла глаза на Алису, которая после нескольких общих фраз обронила, что на ее месте она отказалась бы от свадьбы в Киллморе. И тем не менее назначенное для бракосочетания время приближалось, и Лукасу понадобилось все его красноречие, чтобы убедить Мари взять себя в руки: ведь жила она до сего дня без послания матери, так что не стоит позволить прошлому омрачить настоящее. К тому же ему очень хотелось, чтобы свадьба состоялась, как они и планировали, чтобы она стала наконец его женой.


Лукас нервничал, стоя у алтаря. Еще полчаса назад Мари должна была появиться под руку с Эдвардом. Уже все собрались в маленькой семейной часовне, не хватало только невесты. Чувствовалось всеобщее нетерпение.

Луиза, восседая в первом ряду, еще принимала поздравления разодетых гостей, большей частью представителей местной знати. Фрэнк, великолепный в костюме из льна и шелка, пришел со своей очередной подружкой, художницей-пейзажисткой из местных, красивой сорокалетней блондинкой с короткой стрижкой. Она не сводила светло-голубых влюбленных глаз с Фрэнка, что не мешало тому разглядывать присутствующих женщин. Ронан без удовольствия перехватил оценивающий взгляд, которым тот окинул его молодую жену. И вправду, в Жюльетте с улыбающимся младенцем на руках, была утонченная красота мадонны. Ронан с видом собственника обнял ее рукой за плечи.

Начавший не на шутку тревожиться Лукас не спускал с двери глаз. Подметил он и нарочитый вздох Алисы, подчеркнуто посматривавшей на свои часики. «Она была бы красивой, — подумал он, — не будь такой холодной, да и строгая прическа каре и строгий костюм ей не идут». Алиса легонько шлепнула Жилль, которая ковыряла ногти. Та сразу окрысилась.

— Отстань от меня! — услышал он. — Тебе недостаточно, что я вырядилась как провинциальная мещаночка?

— А ты и есть провинциальная мещаночка и ведешь себя так же! — нанесла ей удар мать.

Поймав взгляд Лукаса, Алиса холодно улыбнулась ему. Тогда жених перевел свое внимание на родителей, беспокоясь за Элен, показавшейся ему подавленной. Марк ободряюще подмигнул ему, и это его успокоило. Он провел пальцем за воротником белой сорочки, все больше давившем на шею, и вновь устремил взгляд на настежь открытую дверь часовни, выходившую на луг.

Обстановка становилась необычной, и ему было непонятно, что происходит с такой пунктуальной Мари.


На крыльце замка Эдвард помогал молодой женщине справиться с длинной кружевной фатой, доходившей до пола. Почувствовав ее лихорадочное возбуждение, он взглянул ей в лицо.

— Дай мне руки, Мари.

Удивившись, она вложила свои руки в его ладони. Он твердо и одновременно нежно сжал их. Она уловила в его глазах какую-то почти магнетическую силу и сразу почувствовала себя спокойной.

— Пусть будущее принесет тебе все, что я тебе желаю…

Сила убеждения, исходившая от него, была такой, что захватила ее и уже не давала ей оторваться от него.

— Эй, все ждут вас! — крикнул появившийся ПМ. — Что вы тут толчетесь?

Мари тотчас пришла в себя.

— Она готова, мы идем, ступайте, объявите о нашем приходе! — крикнул в ответ Эдвард, не сумевший скрыть раздражение, и подал Мари руку.

Она было взяла ее, но тут сообразила, что чего-то у нее не хватает.

— Мой букет…

Она вернулась в холл, взяла со столика цветы, обвязанные красными лентами, и вышла.

Когда она брала под руку Эдварда, ее взгляд упал на букет. Она нахмурилась, увидя среди цветов сложенный бумажный лист. Недоуменно взглянув на дядю, она заметила, что он, похоже, удивился не меньше ее. Мари вытащила записку, развернула и с изумлением прочитала: «Скажи „нет“. Ты еще не знаешь Лукаса Ферсена!» Опешив, она протянула записку Эдварду.

— Кто мог написать это? Что все это значит?

— Плохая шутка, — бросил он, заметно взволнованный.

— Пожар, пропавшее письмо, а теперь вот это! Можно подумать, что кто-то пытается помешать нашей свадьбе. Но кто? И почему?

— Не знаю. Не понимаю, Мари… — Не окончив, он с серьезным видом посмотрел ей в глаза. — С самого начала именно я настоял, чтобы твое бракосочетание прошло здесь, и я за это в ответе. Я хочу, чтобы ты была свободна в своем выборе. Не считай себя связанной ни обещанием, которое дала бабушке, ни предстоящей церемонией, ни приглашенными… Если у тебя есть хоть малейшее колебание, малейшее сомнение, нужно все отменить, и немедленно.

Мари почувствовала, как ее затягивает водоворот смятения, усиленный срочной необходимостью принять очень важное решение. Она подумала о Лукасе, который в этот момент ожидал ее у алтаря. Кто мог бросить на него тень сомнения? И именно сейчас! Кто бы это ни был, такой поступок возмутителен.

— Я полностью доверяю Лукасу, — твердо проговорила она. — Правда и то, что я не могу помешать себе думать о Лендсене. О том, что произошло до моей помолвки с Кристианом, о приметах, которые я предпочитаю не знать в такой момент… А если все опять начинается!..

Эдвард вздохнул.

— Я полагаю, эта записочка не помешает тебе сделать то, к чему тянется сердце, нет?

Ей захотелось поцеловать дядю, но она лишь одарила его улыбкой, подобрала свой алый шлейф и протянула ему руку, чтобы он помог ей спуститься с крыльца.


Гул восхищения прокатился под сводом часовни, когда появилась Мари — ослепительная, в красном ореоле. Она медленно шла под руку с Эдвардом под звуки свадебного марша.

Вся тревога Лукаса вмиг улетучилась. Встретив взгляд своей суженой, он прочитал в нем о силе ее любви, нерушимости клятвы, которую она произнесет вместе с ним. Он сказал себе, что эти мгновения навсегда отпечатаются в их душах, и страстно возжелал, чтобы они длились как можно дольше.

Он горько пожалел об этой мысли, когда после произнесения им торжественного согласия священник повернулся к Мари, задавая ей тот же самый священный вопрос. Он увидел, как раскрылись ее красивые губы, но она не успела произнести желаемого слова, так как непонятный шум у входа в часовню заставил ее посмотреть в ту сторону…

На фоне хлынувшего в распахнувшуюся дверь потока солнечных лучей вырисовывался силуэт мужчины. Мари сразу узнала его и поняла, что сейчас может произойти непоправимое, потому что саму ее мгновенно захватила волна волнующих образов. Кристиан… Их первый поцелуй в слепящем утреннем свете… Предложение вступить в брак, сделанное в аббатстве Лендсена… Потом ярость от ее обмана… Его удары и ругательства, когда он орал, что она будет его женой, хочется ей того или нет!

— Нет! — завопил он от входа в часовню.

Этот хриплый крик будто вырвался из его нутра, оглушил и заставил пораженных гостей повернуть головы.

И прежде чем кто-либо успел среагировать, Кристиан Бреа — шкипер и бывший жених Мари — заговорил со всей силой своей любви, убеждая ее отказаться от брака с Лукасом Ферсеном:

— Ты не можешь позабыть обо всех клятвах, которые мы давали друг другу, ты не можешь отдать ему то, что обещала мне! Вспомни о наших детских мечтах, Мари! Вспомни о наших телах, которым была нестерпима разлука! Я люблю тебя, как не способен любить ни один мужчина на Земле, я дам тебе все, что способен дать человек, до самой смерти я буду заботиться о тебе, ловить малейшее твое дыхание, ты будешь моим светочем, моей надеждой! Мари, умоляю, не бросай меня, ты не можешь выйти замуж за этого мужчину, которого ты совсем не знаешь! Мари!

Слезы текли по щекам молодой женщины. Кристиан пробудил в ней эмоции, которые много значили в ее жизни. Но последняя фраза, касающаяся Лукаса, заставила ее вздрогнуть: она была из записки, найденной в букете невесты.

Она растерянно поглядывала то на молящее лицо Кристиана, то на пылающее лицо Лукаса. Сделанное ею усилие показалось ей самым болезненным из совершенного в жизни. Она повернулась к священнику и дала ему знак продолжать. Озадаченный кюре неуверенно продолжил, то и дело кидая беспокойные взгляды на Кристиана.

Мари всем существом ощущала, как пронзают ее его глаза. Но она знала, что одним лишь словом распнет его. И понадобилась вся ее воля, чтобы произнести «да», кинжалом вонзившееся в сердце шкипера. Она услышала его удаляющиеся шаги, глухой стук двери, закрывшейся за ним.

— Объявляю вас мужем и женой, — не без облегчения закончил священник.

У нее еще нашлись силы улыбнуться Лукасу и прошептать:

— Поцелуй меня, любовь моя, поцелуй меня.


Лукас, как и Мари, счастлив был окунуться в атмосферу разудалой музыки и праздника. Не расставаясь ни на минуту, они танцевали, пили, смеялись, вновь танцевали… Никто из приглашенных, весело снующих между парком и замком, казалось, и не вспоминал об инциденте в часовне. На танцевальной площадке влюбленная Вивиан кружила в объятиях Фрэнка, а рыжеволосая красотка Келли в облегающем платье в одиночестве играла бедрами. Дора, вся в хлопотах, неодобрительно посматривала на дочь и наконец призвала ее к порядку, сунув в руки поднос с грязными рюмками.

Чуть вдалеке под звуки ирландской музыки извивалась в танце молодежь. Жюльетта сошла с танцплощадки, чтобы лучше слышать бебифон, с которым не расставалась, чтобы не пропустить, когда ребенок заплачет. Она знаком показала Ронану, что поднимется к их сыну. Едва она повернулась спиной, как Жилль, красивая, но необычно накрашенная, буквально прильнула к Ронану, открыто посягая на него. Сначала тот старался сохранять дистанцию, но наглость Жилль явно не оставляла его равнодушным.

Молодые танцевали, нежно обнявшись, когда к ним подошел обеспокоенный Марк. Не видели ли они Элен?


Первым ее нашел Пьеррик.

Утомившись от множества людей, он пошел прогуляться по парку и спустился до частной бухточки, где тихо покачивался гидроплан, причаленный к понтону.

Мать Лукаса была там, она стояла на дощатом настиле лицом к открытому морю.

Легкий туман накрывал море белесой вуалью.

Пьеррик молча подошел к ней и, очутившись рядом, заметил, что ее трясет. Растроганный видом этой женщины, похоже, потерявшейся в этом мире, как и он сам, он снял пиджак и неумело накинул его на хрупкие плечики.

Элен вытянула вперед руку, пальцем указывая на север.

— Огонь… Огонь…

Голос ее звучал глухо и испуганно. Глаза лихорадочно блестели.

Заинтригованный Пьеррик всмотрелся в сумерки, стараясь различить огонь, о котором говорила Элен. Но на сколько хватало глаз, виднелись лишь туман, море и далеко-далеко — ближний берег острова Химер.

Как мог, Пьеррик попытался успокоить тревогу, природу которой не понимал.

Вдруг мать Лукаса вцепилась в его руку, сжав ее с неожиданной силой.

— Надо уходить… Быстро… Быстро… Лукас.

Тогда он легко взял ее за руку. Она не оказала ни малейшего сопротивления, и он ее повел туда, где продолжалось празднование.

Позднее, когда Элен спала, Лукас вновь обнял Мари, решив позабыть обо всем, что произошло.


— Еще пинту! — велел Кристиан низенькому официанту, чья рыжая шевелюра была еле видна над подносом, уставленным кружками с шапками пены.

Рыжик многозначительно покосился на картонные квадратики, накопившиеся под последней кружкой клиента. Еще одну пинту он, пожалуй, выдержит и способен будет расплатиться. Кристиан неуверенным жестом раздавил сигарету так, что сдвинулась пепельница. Он большими глотками допивал кружку и не заметил, как в паб вошла какая-то женщина. Она оглядела окутанный табачным дымом зал, увидела его и с выражением отчаяния и скрытого гнева на лице подчеркнуто умышленно села рядом, неодобрительно буравя его взглядом. Кристиан, хотя и оглушенный алкоголем, поднял голову.

— Анна… Какого черта ты здесь делаешь?

— А ты? В Ла-Рошели все ждут тебя на регате, а ты без предупреждения удрал!

— Как ты меня нашла?

— За дурочку меня принимаешь? Пропустить соревнования ты можешь только по одной причине — Мари.

Анна говорила с ним жестко, но хотела лишь одного: обнять брата, приласкать, утешить, развеять тоску. С отчаянием в голосе он пробормотал:

— Мари… Она сказала ему «да».

Анна, разделяя горе брата, погладила его по голове.

— Тебе нужно ее забыть, ты…

Она не успела договорить. Возбужденный алкоголем Кристиан грубо оттолкнул ее.

— Никогда! Я ни за что не допущу, чтобы она вышла замуж за этого типа! Я убью его, этого гада, убью!

— Остановись, замолчи!

— Отстань от меня! Ты не сможешь понять! Даже ее я предпочел бы видеть мертвой!


Мари расхохоталась над какой-то шуткой Лукаса, затем, запыхавшаяся и слегка под хмельком, покинула танцплощадку и села рядом с Эдвардом, предупредительно протянувшим ей бокал. Через два стула от них Алиса с горечью наблюдала за тесным согласием, установившимся между ее отцом и Мари. Она схватила с подноса бокал и одним глотком осушила его, заливая разгорающийся в ней гнев.

Лукас тоже присел за стол. Он оказался в плену у своего горячего поклонника Ангуса, шестидесятилетнего здоровяка, местного жандарма, очень ценившего его, как знатока преступлений на ритуальной почве. Усадив Лукаса за стол, он забрасывал его вопросами.

Громкий смех, донесшийся от места, где находились Эдвард и Мари, явился для Алисы последней каплей, детонатором. Годы душевного одиночества, огорчений, несправедливости, забытости вырвались наружу взрывом, бросившим ее к Мари. Крича и трясясь от ярости, она осыпала ее оскорблениями, повергнув присутствующих в состояние шока. Мари попыталась успокоить ее, чтобы не позволить ей испортить праздник. Но от этого неистовство Алисы только возросло. Она бросилась на Мари, требуя немедленно отдать ей платье Салливанов, обзывая ее узурпаторшей, вестницей несчастья, посягательницей на наследство… Эдвард обхватил дочь за плечи, но Алиса, заливаясь слезами, выплеснула накопившуюся злобу на своего отца.

— Не тронь меня! Ты мне отвратителен! В первый раз ты прикоснулся ко мне, да и то чтобы защитить ее! А ведь я твоя дочь, твой ребенок, но тебе на это наплевать, ты никогда меня не любил! Никогда!

Опустошенная, она с ненавистью бросила Мари последние слова:

— Я не позволю тебе здесь хозяйничать, Мари Кермер! Я избавлюсь от тебя, вот увидишь!

Резко повернувшись, она выбежала в парк. Шокированная Мари подошла к Лукасу, который попытался пошутить насчет взрывной смеси из алкоголя и ревности и попробовал уговорить ее не принимать близко к сердцу этот инцидент и угрозы Алисы. Но все-таки последняя фраза зловеще резонировала в ней.

Пока явно расстроенный Эдвард прилагал усилия к продолжению торжества, подгоняя слуг и оркестрантов, Дора, несмотря на полученные указания, не двигалась с места. Как и всегда, ничто не ускользнуло от ее острых глаз. Она быстро перехватила собиравшуюся удрать Келли, но ее дочь отбилась и исчезла вслед за Алисой. ПМ, ни слова не упустивший во время стычки, тоже незаметно удалился.

Видя, что присутствовавших уже не расшевелить и гости по одному расходятся, Эдвард предложил желающим продолжить праздник дегустацией лучшего напитка Салливанов. Винокурня находилась всего в трех километрах, и он сердечно всех пригласил туда.

— У меня другой план, — шепнул Лукас на ухо молодой жене.

— Неужели? — рассеянно отозвалась прижавшаяся к нему Мари.

Лукас уловил ее сдержанность. Мари призналась, что выходка Алисы вызвала у нее неприятный осадок и было бы крайне неблагоразумно и неосмотрительно оставить все как есть. За выплеснутой яростью и оскорблениями проглядывало страдание, и только этим можно было извинить эту крайность. Лучше всего — не позволить возникнуть осложнениям и откровенно переговорить с кузиной. Они просто обязаны помириться. Лукас признал, что устами Мари говорит сама мудрость, и согласился с предложением отправиться на винокурню, с тем чтобы Мари присоединилась к нему чуть позже. Свое соглашение они скрепили поцелуем, но тут появился Ангус, поклонник майора Лукаса Ферсена.

— Я подвезу вас? Право, это мне доставит удовольствие… Нет, кроме шуток…

Мари отказалась, но зато доверила ему самое дорогое — своего мужа. Польщенный жандарм оказал честь своему кумиру, пригласив того в старенький фургончик, пол которого покрывал слой из оберток от сандвичей, старых газет, раздавленных бутылок, пустых сигаретных пачек…

— Я перешел к селективному отбору мусора: здесь у меня пластик и бумага!

Лукас на прощание взглянул на Мари в зеркало заднего вида — он уже начал о ней скучать. Он увидел, как она входит в замок, и это его успокоило.

А напрасно.


Мари долго бродила по дому в поисках Алисы, спрашивала о ней встречавшихся слуг, но нигде ее не нашла. Она решила ненадолго подняться в свою комнату, чтобы немного привести себя в порядок, а уже потом продолжить. Никогда она так легко не сдавалась, если что-то задумала.

Подходя к своей двери, она услышала шумок позади и обернулась, но не заметила в неосвещенном коридоре того, кто подсматривал за ней, не спуская глаз.

Она вошла в комнату и замерла: на кровати, явно выставленная напоказ, лежала книга об Алой Королеве. Мари приблизилась, озадаченная, но еще больше ее озадачило то, что книга была раскрыта на картинке, где женщина в красном горела в пламени костра. Прошуршав кружевами, она отошла, открыла дверь и внимательно оглядела коридор. Там было пусто и тихо. Отметила она лишь полоску света под дверью на другом конце. Комната ПМ, вспомнила она.


ПМ действительно находился в своей комнате. Он только что открыл чемоданчик, из которого достал какие-то бумаги и тщательно разложил их на столе с почти детским выражением заговорщика на лице. Он вызывающе посмотрел на книгу, лежавшую на углу стола: роман Патрика Райана. На обложке было и фото писателя, его старшего брата, погибшего год назад. Шорох, донесшийся из коридора, привлек его внимание. Он быстро убрал бумаги, подошел к двери, приоткрыл, прислушался и заметил валявшийся на полу листок бумаги. На куске кальки было изображение знака Алой Королевы.


Другой лист бумаги, сложенный вдвое, с легким шорохом проскользнул под дверь комнаты Мари, чуть ли не в метре от ее длинного красного подола. Несколькими минутами позже фигура новобрачной, облаченная в алое, удалялась в направлении парка, пока не скрылась в темноте.

За песчаным перешейком, за двумя каменными столбами, отмеченными знаками зловещей Королевы, за дорогой, пересекающей лес, с озера доносились равномерные всплески. По черной воде скользила лодка, подгоняемая короткими размеренными гребками весел. Потом плеск прекратился, и после нескольких секунд плотной тишины, освещаемой лишь слабым светом электрического фонарика, послышался сильный, сопровождающийся дождем брызг всплеск. Гребки весел возобновились, лодка направилась к берегу.

Мужчине, сидевшему на веслах, было на вид лет шестьдесят. Не выбросив изо рта потухшую сигарету, он удивленно заворчал, почувствовав, как стала покачиваться его лодка. Потом он выругался, потому что качка все усиливалась. Он замер, ясно увидев два фосфоресцирующих зеленых пятна, поднявшихся из глубины и превратившихся в два глаза. Он зачарованно смотрел, как они приближаются к нему.

Охваченный паникой мужчина лихорадочно заработал веслами. Когда лодка уткнулась в песок, он выпрыгнул из нее и оглянулся, лишь отбежав на несколько метров.

В центре озера все еще светились зеленые глаза. И тут его внимание привлекло необычное движение на вершине нависшего над озером утеса. Он только успел разглядеть в призрачном лунном свете женскую фигуру в длинном красном платье и в тот же миг увидел, как она наклонилась и упала в черную воду.

Пораженный мужчина протянул было руку к карману, собираясь достать фляжку с водой, но рука его застыла, не дотянувшись: из озера полыхнуло пламя, на мгновение изобразившее знак Алой Королевы.

Ужас охватил его, и он бросился бежать, ни разу не оглянувшись.


Машины приглашенных были беспорядочно припаркованы перед винокурней. Все производственные цеха были ярко освещены, показывая изящество металлических устройств, от работы которых ритмично подрагивали высокие стены из красного кирпича.

«Ангус уже созрел», — сказал себе Лукас, пытаясь высвободиться из рук жандарма, который, утирая слезы, выступившие от смеха, никак не мог дойти до конца рассказываемого им анекдота. Эдвард, видя, что Лукасу не удается освободиться от опьяневшего жандарма, пришел к нему на помощь и под каким-то предлогом увел того в сторону.

— Ему случается перебарщивать, но это очень хороший полицейский… Сожалею, что ваш отец не смог прийти…

— Он тоже, я в этом уверен, но ему лучше не оставлять мою мать.

— Полагаю, они живут в провинции?

Эдвард, внимательно слушавший ответы Лукаса, задавал вопросы о нем самом и его семье. «Экзаменовка новобрачного», — подумал Лукас, отвечая на них без утайки. Впрочем, что он мог сказать — единственный сын дружных и любящих родителей…

Со стаканчиком виски к ним подошел ПМ, чтобы чокнуться за здоровье молодых.

— А я думал, вы уже спите, — удивился Лукас.

— Да что вы! Я просто поднялся к себе сменить обувь, а когда спустился, все уже уехали, тогда я решил идти пешком. Вы не поверите, но я заблудился! На перекрестке, видите ли, который…

Но Лукас уже отошел. После анекдотов Ангуса и вопросов Эдварда у него не было желания выслушивать болтовню ПМ. Ему все больше не хватало Мари, и он с нетерпением ожидал ее, удивляясь, почему она до сих пор не приехала. Только он собрался позвонить ей по мобильнику, как дверь цеха с треском распахнулась. Вбежал какой-то мужчина, явно не в себе, и бросился к Ангусу.

— Вы мне нужны! Произошло нечто ужасное…

Крайне возбужденный пережитым, незнакомец (а это и был тот самый мужчина с лодки) сбивчиво рассказывал сгрудившимся вокруг него гостям произошедшую с ним историю. Сам он служил садовником монастыря на острове Химер и был известен пристрастием к браконьерству и выпивке.

Взрывы хохота сопровождали его рассказ, настолько все это казалось неправдоподобным, но он стоял на своем.

— Да клянусь вам, когда я собираюсь ставить верши на креветок, я и капли в рот не беру! Мне совсем не чудилось… я видел, как она упала с вершины утеса и сгорела, когда коснулась воды… Это была она… Боже праведный… я в этом уверен!

— Кто это она? — машинально спросил Лукас.

— Да Алая Королева! Пламя нарисовало на воде ее знак…

Вдруг заинтересовавшийся ПМ забросал его вопросами, на которые садовник ответил не задумываясь:

— Она была как та, из легенды, вся в красном, с ног до головы…

Лукас, до этого слушавший несколько скептически, внезапно побледнел при упоминании о платье и принялся настойчиво звонить Мари по мобильнику.

Механический голос равнодушно отвечал, что абонент недоступен…


Мари не объявлялась.

Ронан, Марк, ПМ и даже Фрэнк, приехавший с опозданием, пришли на помощь Лукасу, тревога которого все больше возрастала.

Эдвард, проверивший конюшни, вернулся, крича:

— Нет одной лошади! Дьябло… Нет ни его седла, ни уздечки…

Последняя фраза повисла в воздухе, так как все услышали приближающийся конский топот. В затянутом легкой туманной дымкой свете фонарей, освещавших парк, показалась лошадь, быстро скакавшая к конюшне.

— Дьябло! — выдохнул Эдвард.

Сердце Лукаса на мгновение остановилось. Как и все, он различил лежавшую на спине животного красную фигуру. Он сразу узнал свадебное платье Салливанов.

— Мари!..

Он первым рванулся к ней, однако Фрэнк уже успел перехватить лошадь. Лукас подбежал, когда тот лихорадочно отвязывал подпругу, удерживавшую на седле обмякшее тело, с которого стекала вода. Оно безжизненно рухнуло на землю лицом вниз.

Подоспевший Эдвард быстро перевернул тело и обессиленно опустился на колени.

Страх Лукаса сменился изумлением.

То была Алиса. Смерть восковой бледностью уже окрасила ее лицо.

5

Жилль, еще бледнее, чем обычно, съежившись, сидела прямо на полу в углу гостиной. Эдвард тщетно пытался ее утешить, но до девушки не доходили ни слова, ни жесты. Ее мучила мысль, что сотню раз в порывах гнева она желала смерти своей матери. Теперь ей казалось, что самое страшное произошло по ее вине, исполнилось ее желание, а она даже не подозревала, каким горем это может обернуться для нее самой.

Тело Алисы лежало на канапе в глубине гостиной. Луиза, будто уменьшившаяся в размерах в своем большом кресле, смотрела, не видя, в сторону бледного трупа, который принялся осматривать Ангус.

Лукас, прикованный к окну, всматривался в темный парк — его сильно тревожило, что Мари до сих пор не объявилась.

К нему подошел Ангус.

— Майор, мне нужна ваша помощь.

Лукас промолчал.

— Эта смерть как-то связана с легендой, это вне сомнения… но это не по моей части… а вы специалист…

— Во Франции — да, а если что-то подобное случается в Ирландии, я не имею права вмешиваться.

Ангус не успел привести какой-либо довод, потому что все взгляды вдруг устремились к открывшейся двери гостиной. С усталым лицом, одетая в джинсы и куртку, Мари восприняла гнетущее молчание как некое обвинение. Она только что узнала от слуг о трагической смерти Алисы.

Растерявшись, она поискала глазами Лукаса и в его взгляде прочитала облегчение. Он подошел к ней и обнял ее.

Они не успели произнести ни слова, так как Жилль разъяренной фурией подскочила к Мари.

— Что ты сделала с моей матерью? Отвечай! Что ты с ней сделала?

— Ничего. Я повсюду искала ее, все могут подтвердить, я…

— Вас обеих не было несколько часов! Ты нашла ее и убила! Зачем? Зачем ты сделала это? — выла она. — Где ты была?!

Фрэнк обхватил Жилль за талию, стараясь оттащить ее. Он ощущал, как сотрясается все ее хрупкое тело.

— Отвечай!

И казалось, вопросы эти были у всех на устах. Мари подобралась, зная, что сейчас вызовет к себе неприязнь, а может, и враждебность. Но больше всего ее уже мучила необходимость нанести удар Лукасу.

— Я была с Кристианом Бреа, — созналась она.

Ей плевать было на всеобщее неверие. Она не спускала глаз со своего мужа, ожидая его реакции, словно приговора.

— О Боже! — послышался возглас Ангуса.

Склонившись над трупом, он округлившимися глазами рассматривал что-то необъяснимое, во что невозможно было поверить.

Все тотчас подбежали к нему. В глубоком вырезе платья, освобожденном от прилипших кружев, они увидели вздувшуюся от ожога отметину, в которой узнали изображение печати Алой Королевы.

Дора помогла уложить тело и вышла из гостиной. Ее тяготила скорбная атмосфера. Погруженная в мрачные мысли, она вздрогнула, когда с шумом распахнулась дверь холла. Растрепанная и запыхавшаяся, Келли бежала к гостиной. Дора перехватила свою дочь, сжав ее руку, словно тисками, и заставила остановиться.

— Тебе нечего здесь делать!

— Пусти меня!

— Чтобы ты продемонстрировала свое горе перед телом Алисы? Ты и так уже причинила немало зла Салливанам!

— Несешь какую-то чушь! Пусти, я хочу ее видеть!

Она всячески старалась вырваться из железной хватки матери.

— Ты уже довольно насмотрелась на нее вчера вечером.

— Что?

Келли сразу перестала вырываться.

— Я следила за тобой этой ночью, видела, как ты была с ней, я все знаю.

Они смотрели друг другу в глаза. Страшное осуждение, которое Келли прочитала во взгляде матери, привело ее в растерянность.

— Твое место на конюшне, лучше приведи в порядок Дьябло и старайся быть незаметной… Уверена, ты понимаешь, что я хочу сказать…

Пощечина оказалась бы менее болезненной, чем этот презрительный тон. Рядом с матерью Келли перестала быть рыжей красоткой. Подбородок ее задрожал, глаза наполнились слезами, она быстро повернулась и вышла.

Из Доры будто вышел весь воздух, она сразу показалась подавленной и постаревшей на несколько лет.


Луиза последней приблизилась к телу Алисы, оттолкнув Эдварда, попытавшегося ей помешать, и провела ладонью по лицу покойной.

— Кто же ее так напугал? — пробормотала она, будто обращаясь к себе.

Потом пальцы ее спустились к груди. Коснувшись рубца, она живо отдернула руку, словно обожглась.

— Дана! Клеймо нежелательных… Кому же эта бедняжка Алиса так помешала?

ПМ, сидевший в своем углу, словно паук, ткущий паутину, ничего не упустил из происходящего. Он не мог удержаться от восклицания.

— Патрик Райан! Не Дана это поставила, а Райан! Убийство, сценарий, написанный по старой легенде, это — он! Я уверен! Так и есть, я чувствовал это с самого начала!

Эдвард сухо оборвал его, заметив, что его вмешательство совсем некстати, и попросил уважать горе Салливанов. Ангус одобрительным ворчанием поддержал его, добавив, что Райан мертв и у него не было причин желать зла Алисе.

— Не Алиса была целью, — убежденно прозвучал голос Лукаса, — а Мари.

Он жестом пригласил новобрачную и Ангуса пройти с ним в другой конец гостиной. Эдвард, Фрэнк и ПМ пошли за ними. Даже Жилль незаметно проскользнула, чтобы подслушать, о чем будут говорить взрослые. Полицейский вынул из кармана лист бумаги, якобы найденный в их комнате, когда, вернувшись из винокурни, искал Мари. Развернув лист, он зачитал послание:

— «Если ты хочешь узнать тайну Салливанов, встреться со мной в конюшне».

Находясь спиной к камину, сыщик мог видеть всех членов семьи Салливан. И от него не укрылось их смущение. Фрэнк запротестовал первым, остальные более-менее решительно присоединились к нему. Только Луиза, все внимательно слушавшая, даже не шевельнулась.

Лукас спокойно объявил, что все они без исключения должны предоставить себя в распоряжение полиции.


Когда жандарм и оба полицейских вышли на крыльцо, Ангус с облегчением заметил, что Лукас, похоже, всерьез занялся расследованием и что следует немедленно начать это франко-ирландское сотрудничество. Мари уточнила, что она тоже займется этим делом, так как оно касается в первую очередь ее самой. Она покосилась на не сводившего с нее взгляда Лукаса. Судя по всему, он ждал ее объяснений.

— Этой записки не было в комнате, когда я поднялась переодеться, чтобы догнать тебя в винокурне. Было без четверти час, это точно. Я посмотрела время на мобильнике, когда он зазвонил…

Ну а признаться во всем остальном было труднее.

— Звонила Анна Бреа, сестра Кристиана, ей было очень неловко звать меня на помощь, но она не знала, что делать… Кристиан пришел в такое отчаяние, что ей казалось, он готов убить себя…

— Неплохая идея! — бросил Лукас, не в силах удержаться от сарказма.

Мари неодобрительно взглянула на него и добавила, что в комнате она оставалась не больше трех минут, этого времени ей хватило, чтобы быстро переодеться.

Ангус из сказанного сделал вывод, что Алиса, должно быть, вошла туда вскоре после ухода Мари, увидела записку и спустилась в конюшню поискать того, кто мог открыть тайну Салливанов. Лукас продолжил размышлять вслух:

— Автор записки ждал Мари, Алиса же надела красное платье, чтобы сойти за нее, ну и вышло, что ее убили, спутав…

— Похоже, что так, — одобрил Ангус.

— А ты, ты поспешила на помощь к несчастному Кристиану… Не предупредив меня? Ну и доверие…

Мари в голосе мужа отчетливо слышала злость и ревность. Она возмутилась и раздраженно напомнила ему, что тем утром оказала ему самое большое доверие, выйдя за него замуж. И потом она не нарушила клятвы — если и не предупредила Лукаса, то лишь для того, чтобы он не помешал ей заняться Кристианом.

Почувствовав, что назревает семейная сцена, Ангус ускорил шаг и, оторвавшись от них, двинулся по направлению к конюшням. Он втянул голову в плечи, поздравляя себя с тем, что не расстается с холостяцкой жизнью. До него донесся голос Лукаса, с жесткой иронией говорившего:

— Ну и как твой экс? Умер или ты спасла его, чтобы он продолжал нам надоедать?


Ангус задыхался от возмущения, когда супруги нагнали его в конюшне.

— Как? Вы помыли Дьябло?

Келли только что повесила шланг. Усталая, она повернулась к нему.

— Вымыла и вычистила, да, а в чем дело? Это моя работа. — Она поставила на место свои инструменты.

— Да она уничтожила все следы! Нарочно или как?

Взрыв гнева Мари шокировал Лукаса. Вмешавшись, он допросил Келли с мягкостью, крайне раздражившей его жену.

Келли жила над конюшней. Она ушла спать немного спустя после скандала, устроенного Алисой, примерно около полуночи. Проходя через конюшню, чтобы подняться к себе, она не заметила ничего необычного, а проснулась на рассвете из-за суматохи, поднятой после обнаружения трупа. Вспомнив это, она, казалось, разволновалась. Лукас выждал немного, чтобы она могла прийти в себя.

Единственное, что потом выяснилось, — это то, что, очищая копыта Дьябло, Келли обратила внимание на наличие в раздвоениях красноватой грязи — глины с острова Химер, а точнее, с берега озера.

— Это сходится с бредовым лепетом садовника в винокурне: Алая Королева, бросившаяся в озеро, которое загорелось, — пробормотал жандарм.

— Какой лепет? Какой садовник? Почему ты ничего мне не сказал? — воскликнула Мари, обращаясь к Лукасу. — И еще говоришь мне о доверии?!

Ангус прокашлялся и поспешил вмешаться, заявив, что нужно немедленно вызвать криминалистов в конюшню и в комнату супругов. Он сейчас позвонит своему молодому помощнику аджюдану[4] Броди, чтобы тот занялся этим.


Красная липкая глина острова коварно проникла в подошвы туфель Пьера-Мари. Пропадет, пожалуй, последняя пара от Огана. Он отвалил за нее уйму денег, а учитывая нынешнее финансовое положение, таких он купить уже не сможет, если только не удастся быстро обделать какое-нибудь дельце.

Он с отвращением счистил глину, подумав при этом, что по сравнению с тем, что он претерпел в психиатрической лечебнице, все это ерунда.

Пьер-Мари почти год убеждал врачей из Сент-Геноле, что он не совсем чокнутый. Однако двенадцать месяцев заточения в четырех обитых войлоком стенах сведут с ума самого уравновешенного человека.

Но с ним такого не произошло.

Его желание выйти было настолько сильным, что он сумел выдавить из себя качество, которого ему не хватало все сорок пять лет: сообразительность. Медицинская комиссия, изучив его дело, признала его нормальным. Все бы так, да вот только была у него проблема с фамилией. Он наотрез отказывался ее носить. И даже произносить. С тех пор для всех он был только Пьер-Мари.

Он вздрогнул при звуке приближающихся голосов и, присев в густой кустарник, увидел Мари, Лукаса и Ангуса, осматривавших берег озера.


Отсутствие следов копыт свидетельствовало, что Дьябло здесь не было. Они тщательно обследовали хижину садовника и убедились, что тот не появлялся в ней после того, как стал свидетелем печального события.

Мари осмотрелась и вслух заметила, что лесная светотень, темная вода озера и особенная атмосфера этого места удивительно сочетались со страшной легендой. Лукас посмеялся над ее чисто бретонской привычкой делать из мухи слона.

— Такое воображение больше подходит садовнику, — пошутил он.

Ангус вспомнил об алмазных копях, которые в давние времена обогатили семью, правящую на Киллморе. Ныне затопленная деревня жила этими разработками, пока не иссякла жила. Ну а потом все это затопили, так как лабиринт из шахт, галерей и провалов стал представлять опасность. Место это было официально запрещено для прогулок, но лучше, чем щиты с объявлениями об опасности, охоту гулять здесь отбивала старая легенда, согласно которой в период апрельских заморозков терзаемая душа Королевы появляется из озера в виде языков пламени, чтобы утащить в глубину живых.

— А сейчас как раз время апрельских заморозков, — добавил он, хитро взглянув на Мари.

Лукас прибавил шаг, решив побывать на нависшем над озером утесе, с которого, по словам садовника, упала женщина в красном.

И тут их внимание привлек металлический блеск за кустами.

Свернув, они обнаружили припаркованную там машину. Мари и Лукас сразу узнали внедорожник женщины с муслиновым красно-зеленым шарфиком, которая накануне выбежала из замка и, сев в машину, резко рванула с места.

— Клер Варнье, — определил Ангус, доставший из подпанельного ящичка документы на машину. — Она мне вроде бы знакома, — пробормотал он и, с удовлетворенным видом закурив, поведал, что около года тому назад Клер Варнье должна была выйти замуж за одного журналиста. Но парень таинственно исчез после того, как нырнул в озеро в поисках сокровища Алой Королевы…


Пытаясь спрятать рыжую шевелюру под блестящей неопреновой шапочкой с маской, аквалангист из бригады криминалистов заканчивал облачаться, поглядывая на коллег, копошащихся на берегу и вокруг автомобиля. Другой аквалангист, с трудом застегивавший пояс со свинцовым грузилом вокруг талии, округлившейся из-за пива, рассказывал Мари и Лукасу об особенностях озера, его подводных течениях на глубине, сила которых меняется в зависимости от приливов и отливов.

Лукас, который тоже готовился к погружению, объяснял им, что искать будут не только возможную утопленницу, но и следы явления, описанного садовником. Оба аквалангиста согласно кивали: во всех портовых пабах уже знали эту историю.

Ангус, от которого не отставал его помощник Броди, настойчиво рекомендовал им соблюдать осторожность, хлопоча, как старая несушка над своим выводком. Молодой помощник, с которым они познакомились накануне, поддакивал своему патрону. Тридцатилетний, долговязый, с румяным лицом, Броди не отличался многословием, в остальном же он был хорошим парнем.

— Будь осторожна, — напутствовал Лукас Мари.

Но она уже закусила свою трубку и опрокинулась в зеленую воду вслед за двумя аквалангистами. А затем и Лукас исчез под поверхностью.

Косые лучи солнца пронизывали воду озера, высвечивая высокие водоросли. Медленно работая ластами, они группой опустились до этого зеленого колышущегося занавеса. Неожиданно за длинными водорослями, наискось ниже их, открылся почти фантастический вид затопленной деревни. Мало-помалу привыкнув к мутноватости воды, они различили силуэты домиков и церквушки с еще сохранившейся частью колокольни.

Оба профессиональных аквалангиста отвлекли Мари и Лукаса от зачаровавшего их зрелища и знаками позвали следовать за ними в другом направлении. Лукас повиновался, а Мари, не удержавшись, остановилась, разглядывая это поселение, в котором, как она представила себе, несколько веков назад кипела жизнь. Ныне оно казалось необитаемым, однако это было не совсем так.

Из-за остатков развалившейся стены на Мари уставились два зеленых глаза. Они почти незаметно приближались к ней через водоросли.

Потом странное существо вдруг замерло: возвращался Лукас, чтобы позвать ее. Щупальца шевельнулись и исчезли вместе с глазами. Лучи фонарей прощупывали неровное дно, когда луч фонарика Мари отразился от чего-то красного, то появляющегося, то пропадающего. Она быстро поплыла к нему и осветила нечто, напоминающее колеблющиеся в воде языки пламени. И только оказавшись в двух-трех метрах над ним, поняла: это была всего лишь полоса красной ткани, которая зацепилась одним концом за пучок водорослей. Другой ее конец, колыхаясь, втягивался ко входу в галерею. Повернувшись к другим ныряльщикам, она позвала их.

Нескольких движений ластами оказалось достаточно, чтобы вплотную приблизиться к странно колышущейся вуали.

Но было уже слишком поздно.

Когда она схватила ткань, течение неумолимо повлекло ее в горловину, увлекая в бездну.

Мари ухватилась рукой за пучок водорослей, но он оторвался, уцепилась было за камень, но он рассыпался… С энергией отчаяния она боролась со втягивающим ее течением. Она видела, как быстро работают ластами плывущие к ней аквалангисты, но уже наполовину исчезла в горловине. Она чувствовала, как заглатывает ее чудовищная пасть.

В последний момент Лукас смог схватить ее руку, отчаянно цепляющуюся за край узкой горловины. Потребовались усилия трех мужчин и весь их опыт, чтобы вырвать Мари из смертоносной воронки.


— Тебе захотелось оставить меня вдовцом через сутки после свадьбы? — нервничал Лукас.

Упрекам не было конца: ее неосторожность казалась ему непростительной.

Она оправдывалась тем, что не могла пройти мимо того, что увидела. К тому же она якобы узнала свою свадебную фату, которой не было на Алисе, когда лошадь принесла ее тело, но которой не было и в замке…

Лукас старательно сохранял неодобрительный вид, чтобы, не дай Бог, не дать вырваться шутке: мол, когда Мари даже неоспоримо не права, она скорее даст себя распилить, чем признает свою неправоту. И женщину с таким характером он мог полюбить!

Перешли к куску ткани, уже выжатой и расправленной. Здесь оба они сошлись во мнении: это был тот самый шарфик, который развевался вокруг головы Клер Варнье, когда та выбежала из замка.

Дискуссия продолжалась, пока они шли вдоль берега, чтобы выйти на тропинку, ведущую к вершине утеса.

Ангус был уверен, что Клер покончила жизнь самоубийством, бросившись в озеро вблизи зоны древних галерей, там, где водоворот был наиболее сильным, — сердито уточнил он специально для Мари. Подтверждением тому — бесследное исчезновение Франсуа Марешаля, жениха Клер, произошедшее ровно год назад — день в день.

— Да, но это совсем не объясняет загадочное явление, описанное садовником, — возразила Мари.

Лукас хмыкнул: разве сама она не видела языки пламени под водой?

— Если Клер спрыгнула с утеса, — заметил он, — садовник, вероятнее всего, увидел плавающий в этом месте большой красный шарф… Добавьте к этому винные пары и его воспоминание о легенде — вот вам и готовое блюдо…

Молодой полицейский повел бровями, его не очень убедил такой вывод.

— А пламя, вырывающееся из воды? Полагаю, и на это у тебя есть весьма разумное объяснение?

Ангус вращал глазами справа налево, словно следя за мячиком пинг-понга. Он боялся, как бы их пока мирный диалог не перерос в новую семейную сцену.

— В воде существует примерно такой же феномен, похожий на блуждающие огни на земле, — с ученым видом, за которым скрывалась ирония, заявил Лукас. — Газ от гниющей растительности воспламеняется при контакте с кислородом воздуха. Он может вырваться из глубины после попадания на дно какого-либо тяжелого предмета. Что-то вроде гнилостной отрыжки, — уточнил он. — Это не так эстетично, как выдох вашей Алой Королевы, и не так забавно, как Несси с зелеными глазами и красными плавниками, согласитесь.

Ангус присудил ему очко и даже посчитал, что матч им выигран, если судить по восхищенному взгляду, которым он одарил полицейского.

Что касается Мари, то она хранила молчание. Легкая гримаска, хорошо знакомая Лукасу, свидетельствовала, что его рассуждения ее совсем не убедили.

Но тут они увидели небольшой деревянный домик, наполовину скрытый камышом. Его терраса на сваях выдавалась в озеро. Ангус поведал им, что домик, хотя и расположен на земле монастыря, принадлежит семье Салливан и используется для рыбалки, охоты или галантных развлечений Фрэнка…


На каменистой почве утеса, падающего отвесно в черную воду, не сохранилось никаких следов.

Ангус поторопил обоих полицейских. Для очистки совести он хотел посетить монастырь. Может быть, сестры видели или слышали что-либо необычное. Но Лукасу хотелось непременно видеть место, с которого Клер, возможно, бросилась в воду. Он приблизился к самому краю утеса. У Мари закружилась голова, когда она увидела, как он стоит над бездной.

В этот момент похоронным звоном зазвонил колокол находящегося совсем рядом монастыря.

Лицо Лукаса было мрачным, он пристально и как-то отрешенно смотрел в пучину под собой. Мари, обеспокоенная неподвижностью мужа, тронула его за плечо.

Ее вновь охватило странное и неожиданное ощущение: вдруг показалось, что в огромном костре лопается брошенное туда стекло, разбрасывая острые осколки, водяные струи, бесформенные призрачные тени…

Потом перед ее глазами возникло расплывчатое видение деревни, на площади которой пылал костер, а в центре его корчилась охваченная пламенем женщина. Затем вдруг слой воды накрыл деревню, и все застыло в неподвижном спокойствии.

Похоронный звон не прекращался.

Неведомый страх охватил ее, она схватила Лукаса за руку, чтобы оттащить его от края, рассказать ему о только что нахлынувших ощущениях.

Он резко повернулся к ней, у него под носом виднелись капельки крови.

— Я… Что с тобой? У тебя кровь…

Он рывком выдернул руку, покоробив ее грубым жестом, и быстро пошел к Ангусу, вытирая нос и бормоча, что, видимо, поранился зажимом маски.

Огорченная Мари оставила при себе труднопередаваемый рассказ о мимолетном и необъяснимом видении.

6

Единственный проем в высоких каменных стенах, ощетинившихся колючей ежевикой, был закрыт тяжелыми сводчатыми монастырскими воротами с ржавыми шляпками кованых гвоздей. В такой же древней калитке одной из створок ворот имелось узкое смотровое оконце, забранное решеткой и закрытое толстой деревянной крышкой.

Она с глухим стуком сдвинулась после того, как Ангус энергично подергал ржавый стержень, соединенный с дверным колокольчиком.

За решеткой показалось безмятежное личико монахини лет пятидесяти. При виде удостоверения, сунутого ей под нос Лукасом, на ее лице отразился испуг. Оконце сразу закрылось. Трое следователей недоуменно переглянулись.

По ту сторону ворот сестра Анжела, прижавшись спиной к калитке, пыталась прийти в себя, подавить нежданно возникшую панику, о которой свидетельствовали ее затрудненное дыхание и бледность пухленьких, обычно розовых щечек.

Она перевела дух, сосредоточилась, вновь обрела выражение безмятежности и открыла оконце.

Скромно опустив глаза, скрывая тем самым страх снова увидеть лицо, виденное ею только что, она представилась и попросила посетителей войти и подождать, пока она предупредит настоятельницу.

Место за древними стенами, где она их оставила, поражало тишиной. Здесь, казалось, застыло время. Иногда белые тени бесшумно скользили под аркадой галереи, окружавшей хоры. Хорошо ухоженный палисадник занимал центр территории монастыря, который, как шепнул Ангус, стоит здесь с XII века. С давних времен здесь обосновался орден воинствующих монахинь, после последней войны его сменил миролюбивый орден. И вот уже десятки лет монастырь давал приют мирным монахиням, большинство которых исполняли обет молчания, а некоторые полностью изолировали себя от мира.

— Стая чудачек… намаешься с ними, пока допросишь, — буркнул Лукас.

Его сарказм, словно хлыстом, пресек взгляд черных глаз привратницы. Сестра Анжела вернулась сказать им, что настоятельница готова их принять.


Мать Клеманс накануне не видела и не слышала ничего особенного.

Монастырь закрывался, как и всегда, вечером перед мессой, на которой присутствовали все сестры, за исключением затворниц. Но и те получали благословение в своих кельях незадолго до мессы.

Она с сожалением добавила, что уставом не разрешено допрашивать монахинь, если только не возникают какие-либо форс-мажорные обстоятельства, и что она лично несет за них ответственность и служит гарантом.

Трудно было определить возраст настоятельницы по ее лицу, испещренному тонкими морщинками. На нем лежал отпечаток доброты, кротости, сочувствия, усиливавшие впечатление спокойствия, исходящего от ее высокой фигуры в белом монашеском облачении. И кабинет ее был под стать ее облику — светлый и тихий. Одну стену закрывал широкий, высокий шкаф с книгами, а религиозные символы были представлены только одним начищенным распятием и красивой раскрашенной статуэткой, изображающей Святую Деву с младенцем.

Слушая вопросы и ответы, Мари одновременно пыталась разобрать заглавия на корешках книг, большей частью богословских. Внимание ее привлекла черно-белая фотография за застекленной дверцей.

Ей показалось, что она уже видела то, что было на ней изображено: утес, у его подножия — старая деревня с домиками и церквушкой, вход в глубокие шахты.

Внизу справа тонким пером была сделана надпись: «Киллмор, 1946».


Почти веселая улыбка тронула губы настоятельницы при упоминании о горящем озере. Ей, разумеется, была известна легенда об Алой Королеве, но она хорошо знала и о пристрастии садовника к алкоголю. Одним словом, она нисколько не поверила в эту историю, порожденную винными парами, считая ее обычным мракобесием языческих времен.

— Стало быть, озеро над деревней образовалось не так давно? — спросила Мари, показывая на фотографию.

Ангус подтвердил, что оно существует с 1968 года.

— Хотя и запрещалось входить на полуостров, все же почти каждый год там происходили несчастные случаи, — дополнила мать Клеманс. — Дети приходили играть в заброшенных галереях. Двое чудом избежали смерти. И слава Богу, наконец-то приняли решение дать родниковым водам затопить всю эту зону.

— Однако же пропал здесь Франсуа Марешаль в прошлом году, а теперь вот и его невеста Клер Варнье.

На безмятежном лице настоятельницы появилось неприкрытое удивление. Конечно же, она слышала о том журналисте, но не знала, что его невеста тоже пропала…

Она перекрестилась и, казалось, отвлеклась молитвой.

Лукас всматривался в морщинки, ловя малейшее выражение на лице кроткой старой дамы, но видел лишь сочувствие.

Он был бы немало поражен, если бы увидел, как после их ухода оно сменилось страхом, а кротость — серьезностью и как непринужденно беседовала она с сестрой Анжелой.

— Это ужасно, я знаю, — согласно сказала мать Клеманс возбужденной сестре-привратнице. — Тем более следует удвоить осторожность: ничто не должно быть раскрыто.


Тело тщательно было разложено на столе. Обнаженное.

Мужчина с защитной маской на лице педантичными движениями настраивал маленькую электрическую пилу. Услышав ровное гудение моторчика, он удовлетворенно хмыкнул. Резать он начал под подбородком, медленно и расчетливо опуская инструмент вдоль трахеи.

Неожиданно из-под лезвия пилы послышалось пронзительное ненормальное звучание. Мужчина выключил пилу, озабоченно наклонился над трупом и заметил нечто, привлекшее его любопытство. Пинцетом он извлек какой-то предмет и осторожно положил его в металлическую кюветку. Сняв защитную маску, он склонился над ней, чтобы рассмотреть находку.

Это оказался плоский камешек, диаметром около трех сантиметров; на нем был выгравирован непонятный геометрический знак.

Немного спустя Мари, Ангус и Лукас вошли в морг, где их ждал судебно-медицинский эксперт, который должен был производить вскрытие тела Алисы.

Все трое внимательно рассмотрели огам, положенный в пластиковый мешочек. Священные письмена кельтов…


— Я еще не приступил к поиску возможных отпечатков, но, судя по всему, этот камень засунули в глотку после смерти, — сообщил медик. — У Алисы Салливан сломаны шейные позвонки — вероятнее всего, от сильного удара в затылок.

Ангус взглянул на Лукаса и отметил озабоченность на его лице.

— Проделки сумасшедшего, нет?

— Или убийство, замаскированное под проделку сумасшедшего.

Мари направилась к еще влажному красному платью, висевшему на плечиках. Она прогнала от себя мысль, что все пошло наперекосяк из-за ее ошибки, когда она решила приехать на бракосочетание в Киллмор.

Приемный отец предупреждал ее. По-своему.

Затем она осмотрела обувь Алисы — элегантные туфельки, расшитые блестками.

— Никаких следов красной глины… Ни на обуви, ни на платье, ни на теле, ни под ногтями, — дал предварительное заключение эксперт.

Зато он нашел в волосах мельчайшие частицы соломы. Что до шрама, то он походил на ожог от раскаленного железа, примерно такие остаются после клеймения животных.

Лукаса обеспокоил способ действия, напоминавший легенду об Алой Королеве. Он еще надеялся, что это всего лишь имитация для сокрытия единичного преступления, но оставалось опасение: речь идет о серийных убийствах.

— А огам — это первая подпись? — спросил Ангус.

— Серийные убийцы часто получают удовольствие от своих черных игр и гордятся ими, демонстративно подписываясь под своими убийствами, — согласился полицейский.

Он объяснил, что, по кельтскому преданию, друиды использовали огамы, чтобы угадать имя убийцы. Возможно, Алиса повинна в каком-то убийстве, а огам разоблачил ее и отомстил?

— Ты думаешь о пресловутых тайнах Салливанов? — вмешалась Мари. — Если бы речь шла об убийстве, совершенном Алисой, то можно его связать с исчезновением журналиста?

Ангус вывел ее из заблуждения. Следствием по делу Франсуа Марешаля установлено, что преступления не было, а произошел несчастный случай во время погружения с аквалангом. Салливаны в этой истории были ответственны лишь за то, что предоставили в распоряжение журналиста дом на озере, не подозревая, что тот воспользуется старым аквалангом Фрэнка.

По мнению жандарма, тайну Салливанов, если она и была, следовало искать в другом месте.

— Хотелось бы, чтобы вы оказались правы, — вздохнул Лукас. — Но я продолжаю думать, что целью являлась Мари.


— Жауан! — вдруг ликующе воскликнула Мари.

Ангус поперхнулся и раздавил свою сигарету в переполненной пепельнице, которая больше подходила не кабинету начальника жандармов, а квартире старого холостяка.

— Что?

— Одного из пасынков Даны звали Жауан!

— Ну и что? — бросил Лукас, поднимая голову от бумаг, лежавших перед ним.

Для Мари все стало на свои места.

Часами они изучали все огамы, составляющие кельтский алфавит. Было их двадцать четыре, разделенных на три группы, каждая из которых связывалась с определенным божеством. Первая — с богом плодородия, мира и материального благополучия; она символизировала связь человека с нравственными правилами, определяющими земную жизнь. Вторая относилась к богу света, огня, к неконтролируемым событиям и символизировала судьбу и душу. Третья посвящалась богу войны и победы, взаимоотношению полов и олицетворяла разум и озарение.

Они всячески ломали голову, силясь понять, в какую порочную игру вовлекал их убийца. А пока они были уверены в одном: огам на камне, найденном в теле Алисы, соответствовал букве «J» латинского алфавита.

— «J», как Жауан, — настаивала Мари. — Имя одного из пасынков Даны! И знаешь, как она от него избавилась? Его нашли умирающим на спине черной лошади!

Лукас восхищенно присвистнул: его жена, возможно, нашла первую зацепку, которая позволит проникнуть в извращенный мозг убийцы. Это стоило того, чтобы взбодрить себя свежим пивком, и, потягиваясь, они вышли из прокуренного кабинета. Такие моменты, когда лучик понимания вдруг прорывал тьму расследования, были самыми приятными в их профессии.

Но не долго длилось это удовольствие.

В коридоре Мари нос к носу столкнулась с Кристианом Бреа.

Красавец шкипер только что подписал свои показания в кабинете Броди и как раз выходил оттуда. Притворясь, что совсем не подозревает о присутствии Лукаса, он взял руку Мари, нежно поцеловал ее, любовно улыбнувшись. Лукас отреагировал незамедлительно и резко — не стесняясь в выражениях, он посоветовал сопернику убираться куда подальше.

Кристиан с ироничной вежливостью возразил, что заслуживает признательности, если не любезности.

— В конце концов именно благодаря мне Мари избежала смерти. Как любезно разъяснил мне молодой Броди, не приди она ко мне, ей пришлось бы встретиться с убийцей.

— Идите вешаться в другом месте, и как можно дальше от моей жены!

Кристиан широко улыбнулся:

— Мне, право, очень жаль, но согласно вашему приказу, я не могу покинуть Киллмор до окончания следствия, мне так сказали. Глупо, не правда ли?

Мари видела, как закипает Лукас, и, чтобы утихомирить мужчин, призвала Кристиана к спокойствию.

— Сожалею, — ответил он ей с нескрываемой нежностью, — ты мне дорога, и пока я не узнаю, что тебе ничто не грозит, не успокоюсь.

Он удалился, оставив за собой парящее в воздухе тягостное чувство неловкости.


ПМ отомстит, он был в этом твердо уверен.

Он к этому долго готовился. Узнав, что его племянница решила сыграть свадьбу в Киллморе у Салливанов, он сразу начал собирать все документы, имеющие к ней отношение.

И еще целый год он думал, как бы наказать человека, из-за которого с самого рождения терпел столько унижений, — своего старшего брата Эрвана, более известного под псевдонимом Патрик Райан.

Блудный сын, любимчик в семье, он пошел против их отца, за что и был изгнан из дома. Он убил полицейского, потом много лет провел в тюрьме и за это время написал несколько бестселлеров.

ПМ ненавидел брата всеми фибрами души. Ненавидел настолько, что отказывался признать его мертвым. Ненависть стала частью его сущности, однако чувство это уживалось и с восхищением, поскольку он ценил гений, талант, с которым брат провернул то дельце в Лендсене.

Только здесь он ошибался — Райан задумал этот план не для того, чтобы отыскать сокровища затонувших кораблей. Как и все, кто никогда не был любим, ПМ не способен был представить, что его брат действовал так, чтобы отомстить за единственную в его жизни женщину — Мэри Салливан — и найти свою дочь Мари.

Мари — идеальная приманка.

ПМ было наплевать на ее свадьбу, но он знал, что у Райана не оставалось ничего, кроме дочери, что он был без ума от нее. Будь он жив, ничто не помешало бы ему прибыть на ее бракосочетание. ПМ решил, что у него все карты на руках, все условия для появления брата: свадьба, угроза жизни его дочери и сокровище Алой Королевы.

При этой мысли он оживился. Сложив все вырезки из газет, все написанное об изысканиях Франсуа Марешаля и его исчезновении, ПМ развернул досье Алой Королевы и углубился в него, ища отрывок, который хотел проверить.

Легенда гласила, что пятеро пасынков Даны наконец-то поняли, что их ужасная мачеха вознамерилась их ограбить ради своего собственного сына. Дреста. Они пожаловались королю, который для их спокойствия согласился отныне хранить королевскую казну в месте, известном им одним. Суверен вручил каждому из сыновей отдельный ключ, так что для открытия казны все ключи должны быть объединены. Но получилось так, что первый принц погиб, упав с лошади…

На этом он прервал чтение, посмотрел на окно…

Алиса была лишь первой жертвой.


Позвякивание ложечек в изящных кофейных чашечках становилось назойливым — настолько тяжелым было молчание в гостиной.

Обед прошел не лучшим образом.

Жюльетта дулась со вчерашнего дня, потому что Ронан вел себя как последний идиот. Она была убеждена, что он позволял Жилль заигрывать с ним, не понимая, что хитрая девушка-подросток пользовалась его сочувствием забавы ради.

Они с Жилль обменялись колкими замечаниями, а Мари, желая потушить ссору, вмешалась совсем некстати. В результате Жилль вылила на нее всю желчь, беззастенчиво осыпав ее оскорблениями.

Лукас строго попросил девушку извиниться перед Мари, а это задело Фрэнка.

— Извиниться? За что? Как только вы поселились под нашей крышей, начался хаос! Алиса мертва, мы не может шагу ступить отсюда. В чем вы нас подозреваете? Что мы убили ее?

Жилль была уязвлена: неужели их подозревают в убийстве члена семьи?

Неосторожное замечание Жюльетты добавило масла в огонь.

— Кажется, ты говорила Ронану, что ненавидела свою мать…

— Паршивка! Если хочешь знать, у меня-то уж железное алиби! Я была с Ронаном до трех часов утра! Бен, скажи ей! — повернулась она к молодому человеку, на погрустневшем и покрасневшем лице которого и так читался ответ.

Не дожидаясь продолжения, Фрэнк, не мешкая, исчез, отправившись к Вивиан. Марк Ферсен быстро поднялся к Элен, которая почти не покидала их комнаты.

В салон перешли только Луиза, Эдвард, Мари и Лукас.

Чтобы оживить беседу, Мари попыталась вступиться за свою кузину: Жюльетта выросла без особого тепла в строгом родовом замке. Любовь к Ронану была для нее всем, и подозрение, отныне повисшее над их отношениями, было для нее непереносимым.

Эдвард раздраженно передернулся и мрачно кивнул. Что может быть хуже подозрения? Его самого шокировало, что Мари могла подумать, будто кто-то из членов семьи хочет ее убить. Ему не понятно, как могла она вообразить такое после того, как все настаивали на ее приезде в Киллмор и согласились поделиться с ней наследством…

Лукас перебил его, увидев, что жена оказалась в затруднительном положении:

— Допустим, что записка, адресованная Мари, означает, что у Салливанов есть какая-то тайна. Если бы Алиса в это не верила, она бы не постаралась сойти за Мари.

Вновь воцарилось молчание, еще более тягостное.

Упавшая духом Мари подумала: как просто было бы бросить все это и уехать с Лукасом заниматься расследованием дел, которые их лично не затрагивают. И тем не менее, несмотря на все неприятности, в ней твердо угнездилось желание узнать правду. Она знала по себе, что чем непонятнее тайна, тем она разрушительнее, ядовитее, губительнее для тех, кого касается, тем больше разъедает тех, кто ею владеет. А сейчас даже атмосфера гостиной отравлена ею.

— Эдвард, — решилась она, — я слишком страдала от ужасов, порождаемых тайной. Алиса уже стала ее жертвой, и мы лишь хотим, чтобы их больше не было. Если кто-нибудь из вас хоть что-то знает, надо сказать.

Послышался усталый, но твердый голос Луизы:

— Она права. Надо им сказать ради Келли.

7

Дору вдруг затошнило. Разговор в гостиной доходил до нее по каминной трубе.

Она испуганно взглянула на слуг и приказала им убираться.

Оставшись одна, она живо поставила тарелку, задрожавшую в ее руках, но ее испуг превратился в страх после того, что она услышала.


Луиза тяжело дышала: дорого обошлось ей признание. Она даже не старалась скрыть своего презрения.

Том, самый младший из ее пасынков, бездельник, для которого нет ничего святого, переспал с молоденькой горничной Дорой. В результате родилась девочка, бастард.

— Значит, в Келли кровь Салливанов? — не удержалась Мари. — Как у меня?

До полицейских сразу дошло чувство вопиющей несправедливости, которое испытала Келли, видя, как всеми признана незаконнорожденная дочь Мэри, как ее ублажают, как ее восстановили в правах наследования, тогда как к ней самой, законной носительнице фамилии Салливанов, относятся как к слуге.

Мари подумала, что эта тайна отчасти объясняет смысл подсунутой ей записки. Она продолжила рассуждать вслух:

— В таком случае все свидетельствует против Келли. Она вымыла лошадь, чтобы уничтожить следы, она утверждала, что в копытах застряла красная глина, чтобы направить нас на ложный след на полуострове, у нее нет настоящего алиби, и к тому же она якобы ничего не слышала, хотя живет как раз над конюшней. А теперь обнаружилась и серьезная побудительная причина: ревность.

— Надо было мне прогнать Дору, — выдохнула Луиза.

Лукас признал, что следует построже допросить Келли и что она должна найти весьма веские аргументы, чтобы ее не обвинили в убийстве.

Дверь с грохотом распахнулась. Подобно фурии, в гостиную ворвалась Дора.

— Келли здесь ни при чем! — истерично завопила она. — Она никогда не знала, что Том Салливан ее отец! Никогда!

Сохранив хладнокровие, не обращая внимания на нервный срыв экономки, обычно такой бесстрастной, Мари тут же перешла в наступление: как Дора может доказать невиновность Келли?

Лукас повторил вопрос более спокойно: ему, мол, понятно, что экономка хочет защитить свою дочь, но какие у нее есть для этого аргументы?

Дора была похожа на загнанного зверя. Ее пронзительные глазки перебегали с одного из присутствующих на другого, она отчаянно пыталась найти выход из положения. Наконец, испустив крик яростной беспомощности, полная решимости, она повернулась к Луизе.

Ее ненависть, приумноженная годами молчания и послушания, вылилась на старую даму. Дора кричала, что у нее нет больше сил выносить презрительное безразличие Салливанов! Всю жизнь она преданно служила им, а взамен получала лишь высокомерие и обиды! И если она и сносила все это молча, то только ради того, чтобы у Келли была крыша над головой чтобы ее дочь получила хоть какое-то образование. Но ни разу Луиза не обратила внимания на маленькую Келли, на свою собственную внучку! Почему Мари удостоилась ее нежности и благодеяний, хотя тоже была бастардом, как и ее дочь?

— Это я сунула под дверь записку, чтобы заманить Мари в конюшню, — задыхалась Дора. — Я хотела ее убить! Убить ее! Ее! Не Алису! Клянусь вам, не Алису…

Выбившись из сил, Дора покачнулась. Эдвард и Лукас подхватили ее, довели до стула, на который она рухнула, не переставая повторять, что не хотела убивать Алису.

Лукас опустился перед ней на корточки и продолжил спрашивать:

— А красное платье, лошадь, глина на копытах… к чему вся эта инсценировка?

Почти теряя сознание, Дора пролепетала, что она все устроила так, чтобы это как можно больше было связано с легендой, что Келли здесь совсем ни при чем, совсем, пусть оставят бедняжку в покое…


— Я любил эту женщину, — пробормотал Ангус. Подавленный, он с трудом поднял глаза на бледную, осунувшуюся, со свисавшими в беспорядке волосами Дору, которая, как автомат, ставила закорючки под признаниями в виновности.

Они были ровесниками, и Ангус знал Дору с очень давних пор. Сейчас, видя эту высохшую служанку, трудно было представить, что когда-то она была очаровательной девушкой. Но так было. Жандарм долго сожалел, что она даже не захотела его слушать, когда он сделал ей предложение. Он знал, что она беременна, но не желал знать, какой подонок оставил ее в таком состоянии. Он мечтал, что она согласится стать его женой, а он будет отцом ребенку, которого она вынашивала.

Теперь ему понятен был ее отказ. Когда она забеременела, Том и его брат Син порвали с семьей и покинули замок. Возможно, она еще верила, что Том вернется и узаконит их отношения… И тогда она предпочла остаться на службе у Салливанов, может быть, тешила себя иллюзией, что ее девочка хоть немного одна Салливанов. Только из-за дочери продолжала она жить в этом доме.

— Почему же тогда Келли была так жестока со своей матерью?

Мари, как и все, кто видел, как Дору сажали в фургон жандармерии, была шокирована агрессивным поведением Келли, узнавшей, что ее мать убила Алису. Она смешала ее с грязью, обозвала чудовищем… Находившаяся в прострации Дора никак не реагировала, и понадобилось вмешательство Ангуса, чтобы оторвать от нее дочь.

И Мари, и Лукас смутно чувствовали какое-то несоответствие в этой истории… Слишком уж быстрые признания и чересчур сложная инсценировка для такой простой женщины, как Дора…

Но в конце концов — как говорил Ангус, лучше знавший ее, — вполне возможно, что экономка тронулась умом из-за несправедливого отношения к своей дочери, ради которой пожертвовала всем.

Лукас взял факс, вылезший из аппарата.

Результаты лабораторных исследований… Вода с красного платья не имеет ничего общего с водой озера…

— Стало быть, Алиса не падала с утеса, — заключил он.

— Есть все основания думать, что Алису убили где-то в пределах владения, — поддержала его Мари. — Убить Алису, привязать ее к спине лошади, измазать копыта красной глиной, намочить платье и, выдержав время, отпустить лошадь в три утра… Не исключено, что где-то есть тайное убежище, нет?

Лукас возразил, что полиция ничего не нашла в конюшнях. Что же до следов копыт, то они терялись на дороге к побережью.

— Надо бы проверить…

— А отчет о расследовании исчезновения Франсуа Марешаля?

— Оставляю его тебе, а я выйду глотнуть воздуха.

Схватив свою куртку, она вышла.

— Куда это она? — спросил Ангус.

— Послушайте, старина, кто женат на ней — вы или я?


Из двери старого сеновала в конце конюшни Келли мрачно наблюдала, как Мари удаляется галопом верхом на Дьябло.

Всадница остановилась, любуясь заходящим на горизонте солнцем. В косых лучах, окаймлявших облака, ирландский пейзаж приобретал позолоченный рельеф. Она втянула в себя воздух, отыскивая запахи моря, потом, пришпорив лошадь, направилась к прибрежной дороге.

В начале каменистой тропы, где полиция потеряла следы копыт, она заставила Дьябло остановиться, затем положила поводья на гриву и, изредка понукая его голосом, предоставила ему свободу передвигаться по собственному усмотрению.

Пощипав травку на обочине, он сам сошел с тропы. Ухватывая пучочки травы, он спокойно двигался вперед, сворачивая то направо, то налево. Наконец, после одного из поворотов, Мари заметила старую постройку сухой каменной кладки. Дьябло прибавил шагу.

Мари спешилась, зажгла фонарик, собираясь войти в источенную червями полуоткрытую дверь, но Дьябло ее опередил. Он явно чувствовал себя здесь как дома и сразу, протянув морду к яслям, захрумкал початой охапкой люцерны. Мысль Мари заработала: лошадь хорошо знакома с этим местом.

Она сразу обнаружила на земляном полу многочисленные следы копыт, принадлежавшие Дьябло, и приступила к тщательному осмотру.

Искорка, мелькнувшая в луче фонарика, тотчас напомнила ей о расшитых блестками туфельках Алисы, которые она осматривала в морге. Собирая в пластиковый мешочек разноцветные чешуйки, Мари заметила на земле бороздку, прочертившую пыль.

Несомненно, это след недавно открывавшегося люка.

Она энергично толкнула в бок Дьябло, прервав его звонкое хрумканье, чтобы сдвинуть его с деревянной доски, которую легко приподняла. В погреб уходила деревянная лестница. Мари посветила вниз. Он был пустым и тесным. Но что-то в углу привлекло ее внимание. Она спустилась, но нашла только самое обычное пластмассовое ведро.

Однако на дне его оказалось нечто не совсем обычное: остатки красной глины…


— Оставьте меня в покое! — раздраженно выкрикнула Келли, раньше чем Лукас обратился к ней.

Она остановила садовую качалку, на которой сидела в одном из уголков парка. Уже почти стемнело, когда он ее заметил и сразу подошел к ней, отметив про себя, что глаза у девушки покраснели. Лукас завязал разговор, несмотря на раздражение, которое Келли и не думала скрывать.

Он заметил, что она очень уж агрессивна, после чего сказал, что удивлен ее злостью по отношению к собственной матери.

— А вы хотели, чтобы я поздравляла ее?

— Но вы даже не подозревали, что она способна на такой чудовищный поступок. Любопытно, не так ли? Почему?

Келли, казалось, не слышала его. Она оттолкнулась ногой от земли и, отвернувшись, нервно возобновила качание. На ее ресницах появились слезинки, и она с досадой вытерла глаза.

— Вы когда-нибудь думали о том, чем было вызвано любопытство Алисы к тайне Салливанов?

Молчание.

— О ком вы плачете, Келли? — мягко спросил Лукас, придвигаясь к ней поближе.

Она рывком отодвинулась. Он тотчас придвинулся ближе, зажав ее в углу скамьи.

— Не трогайте меня!

Крик ее был инстинктивным, а в движении, с которым она от него отпрянула, чувствовалось отвращение. Лукас схватил ее за запястье и прижался к ней, лицом ища ее лицо. И тут он понял, что его догадка верна…


Очень довольный он вернулся в комнату, где его ждала Мари, но не успел выговорить ни слова.

— Ну и как тебе Келли? Она в твоем вкусе?

Он расхохотался.

— Не пытайся отнекиваться, я видела, как ты на нее навалился!

Она вроде бы и вправду разъярилась, но Лукас даже не пытался ее перебить.

— Получил что хотел?

— Естественно. Она ненавидит мужчин.

— Хватит врать!

— Если уж шпионишь за мной, то хотя бы иди до конца… это тебя убедит? — Он показал ей щеку.

Она недоверчиво замолчала, только сейчас заметив на щеке Лукаса явный след от пощечины.

Вот чего он добился. Пощечины и уверенности в неприязни Келли ко всем мужчинам. Она отбивалась, пока он не убедился в правильности своего вывода о ее отношениях с Алисой. Келли тогда залилась слезами и с чувством облегчения исповедуемого поведала об их страстной взаимной любви, длившейся больше двух лет.

Мари перебила Лукаса, от ее скептицизма не осталось и следа.

— Ты догадался и ничего мне не сказал?

— Я не был уверен… надо было ее спровоцировать.

— Физически, хочешь сказать? Какое признание…

— И это еще не все, — продолжил он, уловив нотку язвительности в словах Мари и заметив блеск в ее красивых зеленых глазах. — Если Келли ни на секунду не сомневалась в виновности матери, то только потому, что Дора застала их в недвусмысленном положении в вечер смерти Алисы. После ее стычки с тобой Келли пошла к ней. Она нежно утешала ее… нежно, а мать застала их. Похоже, Дора отвратительно вела себя с Алисой, оскорбляла ее, обвиняла в том, что та развратила ее дочь, и говорила, что прощения ей не будет. Алиса возмутилась, твердо заявив, что во всем перед всеми признается и они будут открыто любить друг друга.

— Представляю себе… Значит, Дора убила любовницу своей дочери ради…

Она вдруг подняла глаза к потолку… Лукас тоже услышал.

В запретной комнате слышались шаги.

Кто в этот час мог быть в той комнате?


Они тихо поднялись. Дверь комнаты Мэри была приоткрыта. Изнутри доносился шорох.

Не сговариваясь, они одновременно достали пистолеты, вошли в комнату и застыли на пороге.

Мать Лукаса с отрешенными, будто направленными внутрь себя глазами мурлыкала считалку. Она была поглощена ковырянием кусочка стены с остатками обгоревших обоев. Обреченно вздохнув, Лукас спрятал оружие. Он подошел к Элен, нежно обнял ее за плечи.

— Мама? Пойдем, я отведу тебя в твою комнату…

У Мари сжалось сердце, когда она смотрела, как они вместе выходили из комнаты. Не глядя на сына, Элен, витающая где-то далеко, продолжала напевать свою считалочку.

Тоже убрав оружие, Мари обратила внимание на опустошенную пожаром комнату. Обгоревшую мебель убрали, и теперь все здесь было голо и черно, за исключением относительно светлого места на стене, которое методично расковыривала Элен.

Мари приблизилась к нему, стараясь понять странное поведение Элен. Почему она поднялась сюда? Что искала?

Она тщательно осмотрела то место в стене, которое интересовало ее свекровь, и нахмурилась, заметив, что под обрывками обоев проглядывал небольшой ящичек.

Мари быстро очистила его от остатков бумаги, в голове вертелся вопрос: что за случай привел Элен к этому месту, похожему на тайник? С возбуждением и тревогой она осторожно вынула ящичек и открыла его.

Там лежали письма, или, точнее, сложенные в несколько раз листки. Она взяла один, развернула. Он был исписан быстрым сжатым почерком.

Подпись, которую она разобрала, повергла ее почти в состояние шока: Райан.

Письмо задрожало в ее руке. Сдерживая дыхание, страшно взволнованная, Мари прочла чудесное любовное письмо, адресованное ее отцом Мэри Салливан весной 1967 года…


Элен держала в своей руке руку сына и поигрывала с ней, рассматривая ее, словно непонятный предмет. Сидя на краю соседней кровати, Лукас растерянно смотрел на мать. Марк Ферсен, тронутый замешательством сына, положил руку ему на плечо.

— Лучше будет, если я ее увезу, — вздохнул он.

Почувствовав колебание Лукаса, он стал приводить доводы. Конечно, ему известно, что никто не имеет права покинуть остров, но здесь, несмотря на все старания, слишком трудно обеспечить постоянный уход за Элен, поведение которой становится все более непредсказуемым, так что он настоятельно просит разрешить им уехать.

— Уехать? Я не могу уехать без моего мальчика, — неожиданно твердо заявила Элен, начиная возбуждаться. Она умоляюще, беспокойно, пристально посмотрела на сына. — Пожалуйста, скажите, где он…

На вопрос, отрицающий его присутствие, Лукас был не способен ответить. Он обнял ее, прижал к груди, впав в отчаяние от того, что потерял любовь своей матери и стал для нее чужим.

Элен высвободилась с удивившей его силой, она обхватила руками голову Лукаса и внимательно ощупывала ее взглядом. Лицо ее вдруг прояснилось, словно она вновь нашла его.

— Мальчик мой, ты здесь, милый! — громко прошептала она. — Он не сделал тебе ничего плохого?

— Мама, о ком ты говоришь?

— Не обращай внимания… он где-то здесь… это чудовище… я не хочу, чтобы он причинил тебе зло… я так тебя люблю…

Она прижалась к нему, не осознавая, что заставляет его страдать своим поведением и бессвязными словами.

Обескураженный, он взглянул на отца, который с состраданием смотрел на них.

— Вы можете уехать, — уступил он.

Но тут Элен встала, поочередно глядя на обоих мужчин.

— Нет, я не уеду, пока мой сын будет здесь!

Ее удивительно ясный и решительный голос поразил их, как и проблеск ее здравомыслия.

— Лукас, поклянись не отправлять меня против моей воли.

Мужчины недоуменно переглянулись. Элен притянула к себе лицо сына.

— Поклянись, милый…

— Клянусь…

Она нежно улыбнулась ему и по-матерински поправила прядку, упавшую на лоб сына.

— Спасибо.

Отвернувшись, она направилась к окну, по дороге слегка задев Марка.

— Пардон, месье, — рассеянно извинилась она.

С порога на них смотрела Мари.

Встретив ее взгляд, Лукас уцепился за него, как тонущий за спасательный круг, и быстро вышел. В коридоре он обнял жену и прижал к себе.

— Как же ты нужна мне, — с напряжением в голосе прошептал он.


Мальчонке, сидевшему перед Ангусом, явно стоило большого труда оставаться на месте — его руки, ноги, голова, туловище находились в постоянном движении. Кевину не было еще и четырнадцати. Глаза его рыскали из-под шапки русых, давно не знавших расчески волос. Он жадно посмотрел на сигарету, которую прикуривал жандарм.

Подозреваемый в воровстве в вечер свадьбы, он уже час отрицал свою виновность, и Ангус, уставший от ощущения, что перед ним не человеческое существо, а дикий хищный зверек, посчитал нужным покончить с допросом, тем более что алиби мальчишки оказалось гораздо интереснее, чем вынужденное признание.

— Броди, передаю его вам! — крикнул Ангус.

Жандарм только что увидел входящих Мари и Лукаса и не отказал себе в удовольствии доложить им, о чем рассказал молодой Кевин…

Замыслив воровство, подросток воспользовался суматохой, вызванной свадебным торжеством у Салливанов, что давало возможность стибрить что-нибудь в замке. Его едва не застукали, и он вынужден был спрятаться в одной из служебных комнат, куда, к большому невезению, почти сразу вошла ее хозяйка — Дора.

Злоумышленнику пришлось ждать почти два часа, затаившись, словно крыса, пока экономка готовила себе настойку, потом разделась, легла, долго ворочалась в постели и наконец уснула. Лишь утром, часа в три, он смог улизнуть.

Напрашивался вывод: Дора не убивала Алису, и теперь она должна была сказать им, почему себя оговорила.

Она лежала на койке спиной к вошедшим и даже не отозвалась на осторожный оклик Ангуса.

Войдя в камеру, он чуть было не споткнулся о поднос с почти нетронутой едой, стоявший на полу. Он потряс спящую за плечо, и та сразу свалилась на пол. Все трое изумленно вскрикнули: на искаженном, синюшном, как от удушья, лице таращились два безжизненных глаза.

8

Ярость, печаль и сознание вины от того, что не уследил за Дорой, владели Ангусом, который, как медведь в клетке, кружил по маленькой комнате со стеклом без амальгамы, откуда они с Мари наблюдали, как Лукас допрашивает Келли.

Рыдания спазмами сотрясали молодую женщину. Она только что узнала о самоубийстве матери и ее невиновности в преступлении, за которое она так сильно ее упрекала. Горе ее усугублялось при воспоминании об оскорблениях, которыми она осыпала мать во время ареста; это были последние слова, услышанные Дорой, и никогда уже Келли не сможет попросить у нее прощения. Она ненавидела себя за то, что не догадалась раньше о самопожертвовании матери. Почему же та не открыла ей правду о ее отце? Они бы вместе защищались с самого начала, и все, возможно, было бы по-другому…

Слишком потрясенный смертью Доры, Ангус больше не мог вынести пассивности Лукаса, который только слушал молодую женщину. Он ворвался в комнату для допросов и сразу набросился на Келли. Будет ли она теперь обвинять свою мать во всех грехах, раз сама обо всем молчала?

Досталось и Лукасу.

— Чего ради выслушивать это подлое существо, чудовище, способное уничтожить собственную мать, способное убить любящую женщину и, уже мертвой, засунуть ей в горло камень вроде этого?

Красный от ярости, он положил перед Келли огам, помеченный буквой «J». Та подняла на Ангуса такие опустошенные глаза, что видно было: она совсем не понимает, о чем он говорит.

— При вскрытии, — нанес ей удар жандарм, — пришлось разрезать гортань Алисы, чтобы извлечь камень!

Глаза Келли, округлившись от ужаса, закатились. Тело ее содрогнулось, и она без чувств рухнула на руки Лукаса.


Фрэнк осознал, что его трясет от ярости.

Но почему вместо Алисы не подохла эта девка? Приезд ее всем испортил жизнь! А то, что произошло у нотариуса, было для него похлеще, чем удар хлыстом, как, впрочем, и для остальных членов семьи.

— Салливаны идут ко дну! — бушевал он перед Вивиан, которая сочувственно слушала его.

Вскрытие завещания Алисы не только выявило ориентацию его сестры, но превратилось в настоящее сведение счетов. И в присутствии трех полицейских к тому же!

Алиса, не удовлетворившись тем, что завещала половину своего состояния Келли, своей тайной любовнице, на нескольких страницах перечислила все претензии к собственной семье. Она упрекала Эдварда в том, что тот был никчемным отцом и против ее желания выдал ее замуж за глупого и грубого мужчину. Обвиняла она и свою бабушку Луизу в том, что после развода родителей, они с братом никогда не могли видеться с матерью. На Фрэнка же она напала за его цинизм и неблагодарность по отношению к ней, потому что, когда он был ребенком, она заменяла ему мать…

Только Жилль имела право на некоторые смягчающие обстоятельства, но Алиса все-таки лишила свою дочь половины наследства. Фрэнк на чем свет клял Келли, которая побледнела и, сохранив хладнокровие, выслушала отказ по завещанию и тут же молча вышла, не дождавшись окончания процедуры.

И в довершение всего — совершенно непостижимая реакция его отца! — Эдвард стал противоречить Луизе, когда та сказала, что это завещание нужно оспорить. Он даже встал на защиту Алисы, настаивая, чтобы уважали ее волю — Келли имеет право носить фамилию Салливанов. У него прямо мания какая-то — признавать всех бастардов! Он решительно впал в детство после того несчастного случая, что произошел несколько месяцев тому назад…

Вивиан с сокрушенным сердцем принимала на себя лавину горечи своего любовника. Только с ней одной он мог так говорить. Она слушала его, как всегда, терпеливо, что не помешало Фрэнку направить свою злость и на нее.

— Как же ты, подруга Алисы, не поняла, что она была лесбиянка?

Художница попыталась оправдаться:

— Алиса всегда хорошо ко мне относилась… но и только… она никогда со мной не откровенничала. Вот разве что…

Она сейчас вспомнила, что в утро бракосочетания Алиса обмолвилась, что у нее есть тайная страсть, которой она хотела бы положить конец.

— Не знаю, кого она имела в виду, когда сказала, что боится, как бы чего не вышло после разрыва отношений…

— А следующей ночью ее убили! — воскликнул Фрэнк.

Ему сразу припомнилась одна деталь в словах нотариуса.

Накануне смерти Алиса попросила нотариуса встретиться с ней, но не сказала зачем.

— Вообрази, что Келли узнала о предстоящем разрыве и изменении завещания.

Глаза Вивиан стали величиной с блюдечко, и она пробормотала, что, может быть, следовало рассказать об этом в полиции…

Когда трое полицейских выслушали подружку Фрэнка, Ангус возликовал.

Он же говорил им, что не сомневается в виновности Келли! Жандарм попросил Ферсена позволить ему самому допросить молодую женщину.

Лукас воспротивился:

— Вы уже наломали дров… Из-за вашего деликатного вмешательства она больше часа провела в обмороке.

Мари предложила свои услуги, считая, что обойдется без грубости Ангуса, хотя и поддерживает версию о виновности Келли.

Лукас не согласился со своей женой.

— Поведение Келли у нотариуса убедило меня, что ей ничего не было известно о наследстве. А ее отчаяние, когда она потеряла Алису, было вполне искренним, готов поклясться…

Мари почувствовала раздражение — в который уже раз он вступился за рыжую красотку!


Когда все трое подошли к расположенному за пределами парка коралю, где Келли гоняла на лонже по кругу кобылу, Мари заметила выражение сочувствия на лице мужа. Она обожгла Лукаса взглядом, но он уже перелез через деревянное ограждение и почти дружески положил руку на плечо Келли. Мари с мелочной удовлетворенностью констатировала, что внешность Келли заметно изменилась не в лучшую сторону: глаза потухли, движения утратили живость, да и сама она казалась какой-то отсутствующей, обмякшей.

Тусклым голосом она отвергла утверждения Вивиан. Если даже им и приходилось спорить, Алиса никогда не заговаривала о разрыве, и ей непонятно, почему Вивиан могла заподозрить подобную нелепость.

Ангус не удержался и напомнил Келли, что у нее не только нет алиби, но зато есть два самых древних побудительных мотива: любовь и деньги.

— Уж коль Дора взяла всю вину на себя, — добавила Мари, — то лишь потому, что у нее были веские причины считать вас виновной в убийстве.

Келли, подавленная, в отчаянии посмотрела на Лукаса:

— Почему вы позволяете им так меня мучить? Ведь вы знаете, как я любила Алису…

Лукас смутился, но Ангус был категоричен. Он полагал, что набралось достаточно улик, чтобы передать дело Келли в суд.

Жандарм шагнул было к ней. И вдруг с неожиданной живостью, заставшей всех врасплох, Келли подбежала к кобыле, ловко вскочила на нее, пришпорила и направила прямо на ограду, через которую лошадь без труда перескочила.

На неистовом галопе, перепрыгивая через встречающиеся преграды, всадница с развевающимися огненными волосами за несколько секунд исчезла за первыми начавшими покрываться листвой деревьями.

За всеобщим оцепенением последовал вопль Ангуса — бегство Келли означало ее виновность! Лихорадочно набрав номер на своем мобильнике, он пообещал, что далеко она не уйдет: он сейчас поставит на ноги все дорожные службы, организует слежку в портах и на аэродромах острова.

Пока он возбужденно отдавал приказы по телефону, Мари задумчиво смотрела на Лукаса. Впервые она засомневалась в его профессионализме. Он угадал, о чем она подумала, и вымученно улыбнулся ей.

— С такой организацией арест Келли — вопрос нескольких часов, нет? А поскольку вы так уверены в поимке преступницы, дело можно считать закрытым, и дня через два мы отправимся в свадебное путешествие. Супер…

Сбитая с толку Мари спросила себя, какова доля юмора в его словах.

— Ты не собираешься участвовать в расследовании?

— Я полностью доверяю бригаде Ангуса. Но пока досье не закрыто, я хочу изучить его от А до Я. — Он обнял ее за талию и повел к машине. — Скажи честно, ты подумала, что я могу бросить это дело, прежде чем Келли окажется под замком?


Мари познабливало, когда она шла через парк к замку — то ли воздух повлажнел к вечеру, то ли сказывалась усталость от многочасовых допросов. А может быть, ее свербило неутихающее беспокойство от того, что впервые засомневалась она в мужчине, женой которого только что стала.

Она оставила его в жандармерии, где он с головой углубился в изучение всех досье Киллмора. Беспокойство перешло в тревогу от возникшей вдруг мысли: не старается ли Лукас этим усердием загладить свой промах — ведь он позволил Келли сбежать… Сомнение все росло и росло. Двумя часами позже оно все еще не давало ей уснуть. Напряжение ее было столь велико, что, когда зазвонил телефон, Мари вздрогнула и буквально подскочила.

Взяв трубку, она услышала нежный голос Лукаса, и все сомнения тотчас улетучились. Голосом влюбленного он спрашивал, не будет ли она против, если он пойдет с Ангусом пропустить по стаканчику, и что он сделает все возможное, чтобы не задерживаться надолго — он и так заставил ее ждать себя. А ведь он так хочет ее.

Со счастливой улыбкой Мари отключилась. Он назвал ее «мой ангел», и это было очень приятно. Такое случилось впервые.


Мигающие разноцветные вывески пабов отражались на мокром асфальте портовых улочек. ПМ вышел из бара, опытной рукой пригладил длинную прядку, которой, как ему казалось, он маскировал лысину, и направился к следующему бистро. Здоровый парень в рубашке с закатанными рукавами фамильярно схватил его за плечо. Смахивая чужую руку кончиками пальцев, ПМ с интересом вслушивался в его пьяные слова: здоровяк подумал, что повстречал типа, который размахивал оружием в каком-то пабе. Это как раз у меблирашек, уточнил он, махнув куда-то неуверенным жестом.

ПМ поблагодарил широкой улыбкой и поплелся в указанном направлении.


Смотря на неоновые отблески под ногами и не видя их, Кристиан Бреа тоже петлял по портовым улочкам. В дождевике с поднятым воротником, кулаки засунуты глубоко в карманы, глаза опущены, взгляд отрешенный, он таскал свою печаль из бара в бар.

Переходя улицу, известную своими домами свиданий, он вздрогнул от пронзительного смеха, заставившего его поднять глаза. У входа в один из притонов стояла, не решаясь войти, парочка. Девица тряхнула рыжими волосами и томно взяла мужчину под руку.

Кристиан резко остановился. Он узнал бы этот силуэт среди тысяч подобных.

Скользнув в тень, чтобы его не заметили, он по-кошачьи двинулся вперед, дабы убедиться, что не ошибся. Парочка повернулась, чтобы войти в небольшой отель, лицо мужчины осветилось неоном вывески. Пораженный Кристиан переводил взгляд с мигающей вывески на беспорядочно освещаемое лицо. Самые безумные предположения переполняли его.

Он узнал своего злейшего врага — Лукаса Ферсена.


— Лукас не у тебя… Долго же придется тебе его ждать…

Голос Кристиана не сразу дошел до затуманенного сознания Мари, которая в одежде спала на кровати. При первых сигналах телефона она поднесла его к уху, уверенная, что услышит голос мужа, но никак не Кристиана.

Взгляд, брошенный ею на электронный будильник, окончательно разбудил ее: два часа ночи. Разглагольствования шкипера, пытавшегося убедить ее встретиться, были такими сумбурными, что она подумала, будто он здорово пьян, однако упоминание о рыжих волосах сразу отозвалось в ней предупредительным сигналом.

Минут через пятнадцать она уже шагала по туманному парку к выходу из поместья Салливанов. На ходу она еще раз набрала номер Лукаса и опять попала на автоответчик. Послание, которое она оставила, было еще более требовательным, чем предыдущие, и на этот раз в нем отсутствовали вежливые формулировки. Он должен ей позвонить, и это срочно.

На дороге Мари заметила свет фар только что остановившейся машины. Она прибавила шагу, потом увидела квадратный силуэт Кристиана — он вылез из машины и направился ей навстречу. Мари остановилась, как только различила черты своего бывшего любовника. Лицо его, отмеченное печалью, недвусмысленно кричало о любви.

С сильно бьющимся сердцем он приблизился почти вплотную к Мари, с горечью сдерживаясь, чтобы не обнять ее.

Она уловила его по-прежнему знакомый запах. Оказалось, еще не забыты очертания его губ. Она сразу заметила несколько горьких морщинок — свидетельство страданий последних месяцев. Подавляя невольное волнение, Мари принудила себя сохранять холодность — она знала, как больно это ранит. Если она и здесь, то только из-за Лукаса и чтобы узнать, что крылось за намеками, больше похожими на шантаж с целью вынудить ее согласиться на это рандеву.

Кристиан уже довольно настрадался, и у него не было сил сердиться на нее. Она была здесь, и этого достаточно. Со всем пылом любви и волнующего убеждения он принялся умолять Мари бежать с ним сейчас же. Он был твердо уверен, что Лукас не сделает ее счастливой. Она ничегошеньки не знает об этом типе…

По гневу, вызванному этими последними словами, он понял, что задел за живое.

— Все, что ты говоришь, — низко, подло! Если тебе больше нечего сказать, убирайся! Убирайся ко всем чертям!

Он смотрел, как от гнева меняется цвет ее губ и щек, и думал: как же он обожает ее, если даже гнев ее ему мил. Но он должен сделать ей больно, очень больно. Он с отвращением подумал, как Мари будет страдать, когда он вонзит в нее кинжал, рассказав о сцене перед домом свиданий.

Она выслушала его не перебивая, словно превратясь в ледяную статую. Ветер шевелил волосы на ее голове, подчеркивая неподвижность и трагичное выражение глаз — она смотрела прямо на Кристиана, не отрываясь. И тут он почувствовал, что в этот момент — верила она ему или нет — она его ненавидела.

— Ты любила меня, Мари, ты была уверена, что ничто и никто не может нас разлучить. А сегодня я тебе отвратителен. Но теперь я знаю, что с Лукасом у тебя будет то же самое. Прошу тебя об одном: не забывай, что я всегда буду рядом, если тебе станет трудно.

Он вгляделся в глаза на обожаемом лице, и ему показалось, что посеянные им семена дают всходы — она начала сомневаться.

— Что касается Ферсена, — четко выговорил Кристиан, — если он окажется на моей дороге, я буду беспощаден.

Мари смотрела, как он уходит не оборачиваясь. И только когда пропали в тумане красные огоньки задних фонарей его машины, она осознала, что ее трясет.

Первая связная мысль, пришедшая в голову, — Кристиан сошел с ума. Она пошла обратно к замку, вспоминая то, что доверила ей Анна Бреа: ее брат медленно сходил в ад после их разрыва. Рассказанное им настолько невероятно, что может быть одним из признаков его сумасшествия. Лукас с минуты на минуту вернется и рассеет кошмар, в который поверг ее Кристиан, чуть не заставив ему поверить, и она сердилась на себя за возникшие на краткий миг сомнения.

Вернувшись в невыносимое одиночество своей комнаты, Мари не вытерпела и набрала номер Ангуса.

По голосу полицейского она поняла, что разбудила его, и сомнения вновь нахлынули. Ангус был удивлен: нет, он и не предлагал Лукасу пропустить по бокальчику, да и расстались они около полуночи…

Мари поспешно извинилась и, опустошенная, отключилась. Потом она взяла пистолет, удостоверение полицейского и вышла.


Через полчаса она оказалась перед неприглядным фасадом небольшого дома свиданий, какое-то время постояла под мигающей неоновой вывеской. Ледяной рукой проверив наличие оружия, вошла.

Пятидесятилетний рыхлый мужчина за стойкой, методично опустошавший бутылку виски, поднял на нее мутные глаза. Скривив рот в циничной усмешке, он оценивающе, словно барышник, окинул взглядом фигуру Мари. Однако резкий тон, которым она потребовала отвечать на вопросы, сунутые под нос удостоверение и фото Лукаса быстро смыли с его лица порочную ухмылку.

— Надо было сразу сказать, — проскрипел он. — Если это тот тип, которого вы ищете, он там… ну да, в двенадцатом номере. С рыжей… настоящей бомбой.

Мари вдруг затошнило, но ей удалось овладеть собой. Она приказала хозяину притона взять запасной ключ и пройти вместе с ней.

В конце грязного коридора хозяин остановился перед дверью и деликатно постучал. Ответа не последовало. Тогда он вставил ключ в замок и приоткрыл дверь.

Мари, бывшая на грани обморока, позволила ему войти первым.

— Черт подери! — выругался он, зажигая свет.

Мари вошла следом. Комната была пуста.

Она невольно бросила взгляд на смятую постель: простыни в беспорядке свисали до пола. Один стул был опрокинут, перед распахнутым окном колыхались нечистые шторы.

Хозяин попытался навести видимость порядка в грязной комнате, ворча на клиентов, смывающихся втихую.

— Мне-то наплевать, они заплатили вперед, но так не годится! — возмущался он.

Тут он умолк, вдруг заметив, что Мари уже исчезла.

В смятении от непонимания и тревоги, Мари долго бесцельно бродила по портовой набережной, тщетно пытаясь понять, что делать дальше.

Издалека она увидела шхуну Кристиана, стоявшую у одного из причалов. В темноте она прислонилась спиной к стенке какого-то ангара, силясь проглотить слезы унижения, подступающие к глазам. Пересилив себя, она наконец решилась направиться к судну.

Приблизившись, она различила фигуру Кристиана, сидевшего на корме, — он словно ожидал ее, словно знал, что она придет. Он встал, и его встревожило застывшее маской лицо Мари. Глаза их встретились, он сразу понял, что она была в том отеле. Он не сделал ни движения, чтобы пригласить ее подняться на борт, но по беспокойству и сочувствию, которые Мари прочитала в его глазах, она поняла, насколько кричащим должно было быть ее страдание.

Из последних сил она подошла к нему и, когда он с бесконечной нежностью раскрыл объятия, окунулась в них.

Он нежно покачивал ее, успокаивая, пока она не обрела дар речи:

— Как мог он так поступить со мной?

Кристиан пробормотал, что и ему непонятно, как мужчина, которому привалило счастье быть любимым ею, мог повести себя так подло. Он ощутил, как от рыданий содрогается ее тело. И опять он стал покачивать ее, нашептывая, что готов уехать с ней, увезти ее, куда она захочет, как можно дальше, лишь бы она захотела, и даже прямо сейчас… яхта готова сняться с якоря.

Она затихла, но не отвечала.

Мобильник завибрировал, и по телу Мари пробежала судорога, как от электрического разряда. Кристиан разжал объятия.

— Не отвечай. Я не хочу тебе плохого…

Позывные сотового не прекращались. Не устояв, Мари взглянула на светящуюся панель: Ангус.

Не обращая внимания на умоляющий тон Кристиана, она нажала кнопку.

— Где вы? — послышался мрачный голос жандарма.

— В порту…

Она не успела договорить, он попросил ее встретиться с ним у входа на мол, и срочно. И тут же отключился.

Она посмотрела на Кристиана и заметила, что тот уже повернулся, собираясь спуститься в каюту.

Все в ней дрожало, она вынуждена была уцепиться за стойку релинга, чтобы перешагнуть через него, спрыгнула на сходни, которые запружинили под ее быстрыми шагами.

И срочно…

Значительность в голосе старого жандарма резонировала в ней, но она запретила себе думать о чем-либо.

Когда показались синеватые огоньки мигалок машин жандармерии, она со всех ног бросилась к молу. Навстречу ей шел дородный Ангус. Тяжело дыша, она остановилась перед ним, и тут ей бросилась в глаза бледность на его лице. Он положил ей на плечи тяжелые руки и тщетно пытался что-то сказать, но хриплым голосом выдавил из себя только одно слово:

— Мари…

Она бросила взгляд за его спину, разглядела небольшую группку людей. Рывком высвободившись, она побежала… Несколько докеров склонились над накрытым брезентом человеческим телом.

Мари грубо оттолкнула их и упала на колени.

Не до конца натянутая ткань позволяла видеть при скудном свете фонаря лицо трупа с остекленевшими глазами, темные завитки волос, слипшихся на лбу.

Лукас.

9

Этот кретин никогда не должен был бы стоять на моем пути. Из-за него я бы многое потерял. Даже сам факт, что я недооценил его, был ошибкой, недостойной меня. Моей гениальности.

Если даже смерть его и оставляла меня нечувствительным, как и его труп, лежащий на набережной, она самым серьезным образом препятствовала моим планам, и мне делалось больно от самой мысли о том, что я теряю контроль над событиями.

Я думал о том чертовом красном платье, явившемся причиной путаницы. Не будь его, Мари не стала бы вдовой. А если горе убьет ее? А если она покончит с собой, вынудив меня проявлять новые чудеса изобретательности для достижения намеченной мной цели?

Губы мои были сухи, а ладони и подмышки влажны от пота.

Я сглотнул слюну вроде бы неслышно, но получилось какое-то квохтанье.

Я трясся от безудержного смеха, глядя, как отступает море, и думал о том разбитом, что оставляло оно за собой на песке. В том числе и о химерах…

Скоро взойдет солнце.


Безжизненные глаза охладили его.

Кристиану пришлось решительно преградить дорогу Мари, которая, словно робот, двигалась вдоль набережной. Наконец она остановилась.

С палубы своей шхуны он видел, как она опустилась на колени подле тела, которое — он это уже знал — когда-то было Лукасом. Она не вскрикнула, не проронила ни слезинки и даже не взбунтовалась, когда Ангус попробовал ее удержать. Она просто пошла, движимая чем-то, что было сильнее ее.

Отчаяние.

Кристиан проклял судьбу, ополчившуюся против него. Против нее. Против них.

Заодно он проклинал и докеров, обнаруживших тело, Ангуса, позвонившего слишком рано, метеослужбу, без которой он уже был бы далеко. Вместе с ней. И вопреки логике он бы и не подумал, что страшное известие рано или поздно дойдет до нее.

Он положил руки на плечи Мари и всматривался в ее глаза, ища в них хоть какое-то движение. Ничего. Одна пустота. Бездна, в которую медленно проваливалась женщина, которую он любил больше всех на свете.

Вспышка ненависти к тому, кто сотворил с ней такое, почти ослепила его. В этот миг Кристиан убил бы Лукаса, не будь тот уже мертв. Ему даже была противна мысль, что этот негодяй, предавший свою молодую жену, еще обладал властью, заставляя ее страдать.

Если бы только он так не любил Мари, он напомнил бы ей, что привело ее на борт его шхуны, — неужели время это исчислялось буквально минутами? Но он хорошо изучил ее и знал, что она возненавидит его, посмей он сказать что-нибудь плохое о покойном.

Он мягко привлек ее к себе, обнял, осознавая, что руки ее остаются в бездействии, безвольно свисая вдоль тела.

Она не оттолкнула его, и это дало ему некоторую надежду.

— Уйдем со мной, Мари, — прошептал Кристиан ей на ухо.

Молчание. Никакой реакции. Нет даже дыхания. Он не слышал, как она дышит, хотя и прижимал ее к себе. Даже сердце ее, прижатое к его груди, и то, казалось, перестало биться.

Он приблизил губы к ее виску и слегка дохнул на него. Она не шевельнулась. Ему захотелось увидеть в этом новый, ободряющий знак.

— Я увезу тебя домой, милая… На Лендсен…

Тело, бывшее в его объятиях безвольным, неуловимо напряглось, словно само название острова ощупью прокладывало дорогу из глубин бездны.

Кристиан решил пойти дальше, добавив:

— К твоей семье.

Почувствовав, как Мари начинает освобождаться, он понял, что проиграл.

Слова, которые она произнесла, почти не шевеля губами, окончательно развеяли его надежды:

— У меня больше нет семьи.

Сказано это было просто, вялым голосом. Она будто поделилась очевидностью, которую уже ничто не может изменить: ни любовь Кристиана, ни его умоляющий вид. Мари была слишком далеко, и он теперь не мог до нее достучаться.


Анна готовилась к отплытию, когда Кристиан вернулся на шхуну.

— Мы остаемся.

По выражению лица брата она догадалась, что он не изменит своего решения, как бы она его ни уговаривала. А еще она испугалась, что он опять дорого заплатит за свою любовь к этой девке.

Уму непостижимо, как это женщина может иметь такую власть над мужчиной! Но что может знать о любви та, что лишь продает о ней книги?.. Так ответил бы ей Кристиан, вздумай она высказать свое недоумение вслух.

У Анны осталось расплывчатое воспоминание о первом мужчине, сумевшем вызвать в ней какое-то волнение. Вот из-за него она могла бы потерять голову, не погибни он, бросившись в море с маяка Ти-Керн. Она подавила горькую усмешку, подумав, что в некотором роде именно из-за Мари Райан прибегнул к такой крайности.

— Ты совсем спятил, — пробормотала она.

Кристиан смотрел, как уменьшается и вконец исчезает в одной из улочек порта силуэт Мари. Да, он сошел с ума.

Он без ума от нее.


Эдвард привык вставать с рассветом, поэтому неудивительно, что Ангус позвонил ему и сообщил о смерти Лукаса.

Он уже подумывал, как поставить в известность о случившемся Ферсенов, когда пришел конюх, который сказал, что мадемуазель Мари ведет себя как-то странно. Он чуть не выругался, сразу поняв, что она намеревается ускакать на Дьябло, и поспешил к конюшне. Глухая к крикам, доносившимся до нее ослабленным эхом, как в тумане, Мари ладонью погоняла лошадь, оставив замок далеко за собой. Затем она предоставила животному идти, куда тому заблагорассудится. Лошадь направилась на север, к дорожке, тянущейся по побережью.

Полулежа на спине Дьябло, на котором не было седла, а поводья свисали свободно, Мари миновала бухточку и частный причал, у которого стоял на якоре гидросамолет, и, сама того не заметив, обогнула постройку, откуда начиналась общественная дорога.

Погрузившись в воспоминания, в которых не было места горю, она не заметила, что Дьябло мало-помалу отклоняется от тропы, чтобы погарцевать среди папоротников, дав себе отдых после галопа, которого его лишила полиция, заперев в конюшне после смерти Алисы.

Она не отрываясь смотрела вдаль, мысленно уходя за границы Ирландского моря, где далеко, очень далеко находился Лендсен.

Время растянулось, унеся ее на год назад.

Тогда она была с Лукасом на пароме, и он попросил ее руки, а сейчас она не почувствовала, как усилился ветер при приближении к океану и заиграл ее волосами, рассыпая их по лицу. До нее не дошло, что Дьябло уже двигался по крутому обрывистому берегу.

Берег этот был известен своими провалами — тридцатью метрами ниже в его основание с силой били волны, поднимая тучи пены, оседающей на скалах.

Полностью разнузданный, Дьябло мчался прямо к одному из них.

Ширина провала достигала нескольких метров, и он ни за что не смог бы перепрыгнуть через него.

Провал этот из-за неровного берегового рельефа и колышущихся под морским ветром папоротников обычно открывался только в последний момент.

Не чувствуя опасности, не замечая поразительной красоты окрестностей, освещенных первыми лучами солнца, Мари сейчас была с Лукасом, в гроте морских разбойников, где он впервые признался ей в любви.

«Почему все кажется возможным, когда все становится невозможным…»

Расстояние до провала неумолимо сокращалось; Дьябло, ноздри которого дрожали от встречного ветра, перешел на аллюр.

Мари тоже дрожала от ласк Лукаса, которые заставляли забыть себя, осталась только всепоглощающая любовь к нему. Мари была в его объятиях, волна желания возносила ее, когда он занимался с ней любовью, и она утопала в его ореховых глазах, содрогалась от наслаждения, когда он прерывистым шепотом выдыхал ее имя.

Имя, которое странным образом эхом раскатилось по обрывистому берегу, надуваясь ветром.

Мари! МАРИ!


Всадник во весь опор мчался по диагонали наперерез Дьябло.

Это был мужчина, отчаянно пытавшийся привлечь ее внимание, — в длинном пыльнике цвета хаки и шляпе, надвинутой на глаза.

Искусный наездник, он одной рукой укоротил поводья, другой быстро снял с луки седла моток веревки и закрутил его над головой, не останавливая скачки.

До провала оставалось всего несколько метров, когда, просвистев в воздухе, лассо ловко опустилось на голову Дьябло. Рассчитанный натяг — и внезапно остановившаяся лошадь встала на дыбы, опрокинув наездницу, тяжело упавшую в папоротники буквально в нескольких шагах от пропасти.

Всадник соскочил на землю и бросился к ней.

Оглушенная Мари машинально приняла протянутую ей руку и поднялась.

Солнце слепило глаза, и она видела только квадратную челюсть и волевой подбородок — остальную часть лица скрывала тень от шляпы. Если незнакомцу и не удалось вывести ее из оцепенения, в котором она пребывала с самого рассвета, то грубость, с которой этот тип выдернул ее из приятных воспоминаний, произвела эффект электрошока.

— Вы что, спятили? Вы могли меня убить! — со злостью выкрикнула она.

Но через мгновение увидела зияющий провал и окаменела.

Если бы солнце в этот момент не скрылось за облаками, Мари, несомненно, пролепетала бы извинения тому, кто только что спас ей жизнь.

Но слова замерли на губах, когда ей открылись его черты.

Это лицо… Эти глаза, излучавшие любовь… Нет, такое невозможно. Ведь он мертв! Все это ей почудилось, и все исчезнет, как только она откроет глаза.

— Я так испугался, что больше никогда тебя не увижу.

Этот голос с нежными модуляциями никак не мог принадлежать призраку. Он принадлежал лжеирландцу и истинному бретонцу, вору и убийце.

Это был голос ее отца.

Райана.


Мари съежилась под взглядом голубых глаз, которые он не сводил с нее.

В мгновение ока она перенеслась на год раньше на верх маяка Ти-Керн, со сжатым сердцем став беспомощной свидетельницей прыжка Райана. Она увидела, как смыкается над ним пенный водоворот двадцатью метрами ниже, и аквалангистов, тщетно обшаривающих дно.

Ее зеленые глаза потемнели.

Изумление, вызванное неожиданным открытием, сменилось безудержной яростью. Она прорвалась, порожденная непереносимой мыслью о том, что на всех драмах лежала его печать, как и предполагал ПМ.

Она набросилась на Райана с кулаками, молотя ими куда попало с единственной целью — причинить ему боль, такую же, какую испытывала она сама.

— Почему я не послушалась его? Почему не поверила? Почему ты повсюду тащишь за собой смерть? Почему? Почему? ПОЧЕМУ?!

С силой нанесенная пощечина отозвалась на ее щеке плотным звуком.

Руки Райана крепко схватили ее плечи.

— ПМ прав только в одном: я ни за что на свете не мог пропустить твоей свадьбы, — с нажимом произнес он.

«Свадьба…» От этого маленького слова соскочил замок, который она прочно навесила на слишком тяжелое горе.

— Лукас умер, — потерянным голосом маленькой девочки вымолвила она.

С болью в душе, переживая ее горе, Райан с тоской смотрел на бледное лицо, на нежной коже которого отпечаталось красноватое пятно от пощечины. Широко раскрытые зеленые глаза, устремленные на него, казалось, выпрашивали какую-то несбыточную надежду, которую он при всем желании не мог ей дать. Сердце его сжалось при мысли, что она, может быть, хотела умереть. Он медленно опустил голову.

— Я знаю, моя дорогая, я знаю… Мне очень жаль…

Руки его вновь сомкнулись за ее спиной и поглаживали ее, когда она уткнулась лицом в его грудь, выплескивая долго сдерживаемые слезы.


Никто и не заметил его появления.

А ведь ПМ до прихода в гостиную долго репетировал перед зеркалом различные скорбные выражения лица, уместные в сложившихся обстоятельствах. Однако он напрасно потерял время.

Только Луиза повернула к нему незрячие глаза.

— А, это вы, Пьер-Мари, — устало вздохнула слепая, откидывая голову на спинку кресла.

Старая корова! Ее отношение к нему, как к ничтожной вещи, живо напомнило ПМ отца. Черт бы побрал его душу! Удержавшись от детского желания состроить слепой гримасу, ПМ раздвинул губы в лицемерной, хотя и бесполезной улыбке, подошел к ней и мягко похлопал по руке.

— Эдвард ищет ее, Фрэнк и слуги уехали на лошадях. Они приведут ее, — шелестел он. — Не беспокойтесь.

— А если уже поздно? — с тоской проговорила Луиза.

ПМ подавил в себе неприятное чувство, подумав, что это нарушило бы все его планы. Усилием воли он отогнал эту мысль.

— Выбросите это из головы! Она крепкая, умеет владеть собой. В прошлом она не раз это доказывала… — не без доли горечи добавил он.

В душе ПМ возненавидел себя за неумение обуздывать свои чувства, но слепая уже отрешилась от него. Старая ведьма! Он выпустил ее иссохшую руку, мягко упавшую на подлокотник, и повернулся к остальным.

Марк Ферсен стоял у канапе, на котором в прострации лежала Элен. Пьеррик с непринужденным видом сидел у изголовья, держа на коленях свою тряпичную куклу. Немного подальше притулившаяся в углу Жилль упорно старалась поймать взгляд Ронана, но неизменно натыкалась на враждебный взгляд Жюльетты. И только Вивиан, переходившая от одного к другому, слегка оживляла гнетущую атмосферу.

ПМ вежливо отказался от песочного печенья, подумав при этом, что оно не такое аппетитное, как она сама, и мысль эта взволновала его. Потом он подошел к Марку и, положив ему руку на плечо, с отмеренной дозой эмоций и сочувствия выразил соболезнования от себя лично.

— Хороший он был, его нам будет не хватать, — заключил он, с удовлетворением увидев, как увлажнились глаза отца Лукаса.

ПМ хотелось бы, чтобы его супруга видела, с каким достоинством держится он в роли удрученного дядюшки, но эта шлюха Армель потребовала развода под предлогом, что семья по уши в долгах и теперь по его милости она вынуждена загнивать в какой-то конуре, а ведь у нее было достаточно средств, чтобы предложить ему комфортную жизнь во дворце. ПМ не был таким уж неблагодарным, он не забыл, что только Мари и Лукасу обязан он тем, что его поселили в замке.

Смерть этого гнусного сыщика была лишь неотвратимостью.

— Кто умер? О каком Лукасе говорят?

Все недоуменно уставились на Элен, задавшую вопросы тоненьким голоском. Вздох Марка, хотя и легкий, казалось, разорвал воцарившуюся тишину.

Еще раз вздохнув, он дотронулся до ее плеча.

— Я говорил тебе, дорогая, — мягко проговорил он вполголоса. — Наш сын…

— Какой сын? — сухо оборвала она, недобро взглянув на него. — О ком ты говоришь? У тебя нет сына!

Ее супруг досадливо поморщился. Ощущая охватившую всех неловкость, он быстро обошел канапе, взял жену за руки и тихо сказал:

— Успокойся, Элен, успокойся.

Она порывисто приподнялась и оттолкнула его. На ее скулах выступили два красных пятна. Вот-вот начнется приступ.

— Не считай меня сумасшедшей, Марк! Кто он, этот Лукас? — свистящим голосом повторила она. — Почему ты так несчастен? Не лги мне, я чувствую это по твоему голосу.

Она обежала комнату безумным взглядом, задержав его на Луизе, выпрямившейся в своем кресле.

— А вы все почему ничего не делаете? Почему вы здесь, а не ищете его?

— Но кого, миленькая, кого? — озадаченно пробормотал он.

— Да его… Моего мальчика… Где мой мальчик? Приведите его ко мне, моего мальчика…

Голос ее, дойдя до высшей ноты, превратился в истеричный, а все ее тело затряслось.

Луиза была мертвенно-бледна. Ее потухшие глаза были устремлены на Элен, которая повторяла, задыхаясь: «Отдайте мне моего мальчика… Отдайте моего мальчика…»

На этот раз Марк не выдержал. Широким шагом он вышел из гостиной, оттолкнув пытавшегося его удержать ПМ. Дверь с шумом захлопнулась за ним.

А приступ Элен внезапно прекратился.

Она хлопала ресницами, будто проснувшись после глубокого сна. Полностью выбитая из колеи, она растянулась на канапе и обвела присутствующих взглядом удивленного ребенка.

— Почему он рассердился? Что вы ему сделали?

Пьеррик ей мило улыбнулся и как можно мягче попробовал объяснить, почему так огорчен Марк.

— Лукас… Вы помните Лукаса?

По его смущенному виду, по тому, как старательно разглаживал он юбочку на коленях, было ясно, что он очень стесняется своего вопроса. Она нахмурилась, напрягая мозг в поисках ответа, и медленно опустила голову. Потом, осмотревшись исподлобья и убедившись, что на нее больше не обращают внимания, мать Лукаса с заговорщическим видом подалась к Пьеррику и прошептала:

— Он не умер… Он только притворяется…

И приложила к губам указательный палец.

— Тсс…


Райан проводил Мари до западных ворот парка и остановил свою лошадь под кронами деревьев. Он намеревался уехать на другой день после свадьбы, но смерть Алисы, убитой вместо дочери, нарушила его планы. Убежденный, что убийца на этом не остановится, он решил остаться, чтобы защитить ее.

— Я не верю тебе, — выдохнула Мари. — Почему я должна верить? В прошлом ты только и делал, что лгал.

С горечью в голосе она добавила, что для нее это никогда не имело значения, а теперь тем более.

Он не дал ей продолжить:

— Ты не имеешь права так говорить!

— А у тебя есть на это право? — возмутилась она. — У тебя, пережившего смерть Мэри?

Голубые глаза потемнели, голос стал более хриплым.

— Мне нужно было знать, кто ее убил, и это помогло мне продержаться все тридцать пять лет. Мы с тобой одной закалки, Мари. Пережив удар, ты воспрянешь, ты захочешь узнать, кто убил Лукаса и почему.

Райан пристально посмотрел ей в глаза.

— А я помогу тебе, сделаю все, что в моих силах.

Уже без горечи она смотрела на него.

— Неужели? А как ты сделаешь это, раз тебя ищет полиция? Кстати, как тебе удалось выпутаться после прыжка с маяка?

И хотя ситуация была неподходящая, он позволил себе усмехнуться:

— Если я скажу тебе, что вплавь, ты мне не поверишь…

Рокот мотора вдалеке заставил его поторопиться. Он достал медальон, тот, который она несколькими днями раньше положила на могилу.

— Меня очень тронуло, что ты поместила мое фото рядом с фотографией Мэри.

— Я думала, что ты мертв, — пробормотала она.

Он предпочел не спрашивать, рада ли она, что все вышло наоборот.

— Всякий раз, когда я тебе понадоблюсь, клади его на то же место… Я постараюсь как можно быстрее связаться с тобой.

Мари не протянула руку, чтобы взять медальон.

— Мне никто не нужен, а особенно — ты.

— Хочется верить в обратное, — мягко возразил Райан и быстрым движением, словно накидывая лассо, он, наклонившись, ловко водрузил медальон на ее шею. — Это на всякий случай, если ты передумаешь.

Вместо ответа Мари пришпорила Дьябло и поскакала к замку, ни разу не обернувшись.


Луиза думала, что упадет в обморок, пока дойдет до своей комнаты, и почти пожалела, что отказалась от руки, поспешно предложенной этим фатом ПМ.

Закрыв за собой дверь на ключ, она прислонилась к косяку, чтобы привести в порядок свои чувства. Закрывать глаза уже стало частью ее ритуала, от которого она не отказалась, став слепой. Но в этот раз успокоение не пришло.

Ничто не могло ее успокоить.

Этот голос, возникший из прошлого, словно эхо боли, которую она считала навсегда похороненной, пригвоздил ее. Такое невозможно. Господь не мог сыграть с ней столь жестокую шутку! Она ведь уже заплатила такую тяжелую дань…

А если она ошиблась? Не будь этой проклятой слепоты, она могла бы все выяснить. А сейчас следовало позвонить той единственной, кто в состоянии это сделать.

Слепая направилась к телефону, лежавшему на ночном столике, и быстро набрала номер кнопками с выпуклыми цифрами. Пока монотонно звучали звонки вызова, она повернула голову к портрету Мэри.


Мать Клеманс молилась, когда раздались настойчивые звонки ее прямой линии.

Многим был известен этот номер, однако мать-настоятельница шестым чувством угадывала, кто именно в данный момент звонит. А сейчас, не исключено, это имело прямое отношение к визиту полицейских в монастырь.

Она ни разу не перебила Луизу, и старая дама на другом конце услышала, как монахиня подтвердила то, что слышала своими ушами.

Последовало молчание, после которого обе пришли к одному и тому же выводу.

— Надо избавиться от нее как можно быстрее.

Вынеся этот приговор, не подлежащий обжалованию, мать-настоятельница отключилась.

Amen.

10

Мари немного постояла на пороге, ожидая, что каким-то чудом увидит Лукаса выходящим из ванной комнаты, увидит его обычно ироничный взгляд и его жестикулирующие руки…

Его свитер небрежно висел на спинке стула.

Кашемировый, цвета лаванды… Она подарила его в начале весны, еще до того как Эдвард приехал в Париж. До письма Луизы. До решения о бракосочетании здесь и гнева Милика.

Все это было до…

Она поднесла свитер к лицу, нюхая шерсть, чтобы насытиться запахом того, кого потеряла.

«Соединение двух душ должно происходить на той земле, откуда родом одна из них, иначе союз распадется…»

О, как мучительно звучали эти слова сегодня. Почему она не послушалась своего отца?

Своего отца…

«Мы с тобой одной закалки, Мари. Пережив удар, ты воспрянешь, ты захочешь узнать, кто убил Лукаса и почему».

Как же хорошо знал ее этот человек, о котором она знала так мало!

Когда наконец она подняла голову, в ее глазах не осталось и следа от пережитых волнений.

Все замолчали, когда Мари спустилась в холл.

На лицах, обращенных к ней, читались печаль и сострадание. Странно, но только ПМ, казалось, понял, что сейчас не время для выражения сочувствия. Этот вздернутый упрямый подбородок, этот решительный взгляд, этот блеск в глазах! Боже! Да это вылитый Райан! И он тотчас увидел главное.

Главное заключалось в том, что она не уедет.

Таким образом, он первым отреагировал, когда Жюльетта, уверенная, что молодая вдова не захочет оставаться в Киллморе, предложила зарезервировать билеты на ближайший паром до Франции.

— Ты вернешься с Ронаном и ребенком, — сказал он дочери.

Краем глаза он заметил неловко переступающего с ноги на ногу Пьеррика и с трудом подавил гримасу.

— Он тоже едет. А я останусь с Мари, пробуду с ней, сколько потребуется, — заявил он с властностью, поразившей его дочь.

Если бы Ронан незамедлительно не возразил, что он тоже остается, и если бы Жюльетта не перехватила облегченный и повеселевший взгляд Жилль, она, без сомнения, поинтересовалась бы у своего отца, с чего вдруг у него возникли родственные чувства.

Но, пристально глядя на соперницу, она безапелляционным тоном отозвалась:

— В таком случае мы остаемся все.

Даже если проявление подобного участия и тронуло Мари, она предпочла бы, чтобы родственники оказались подальше, в безопасности. Она собралась сказать им это, но подошедшая Элен обратилась к ней, застенчиво улыбаясь:

— Простите, мадемуазель… Этот Лукас — он ваш друг?

«Ну вот, начинается», — подумал ПМ.

Горло Мари сжалось.

— Да, — сдавленным голосом тихо сказала она. — Это очень близкий друг.

Элен, похоже, удовлетворил ответ, и она отошла, мурлыкая под нос и кутаясь в слишком большую для нее шаль.

На долю секунды Мари поймала себя на том, что завидует свекрови, которую ужасная болезнь освободила от ударов непереносимой реальности.

Возвратившись в салон, Пьеррик обнаружил пропажу своей куклы, что немного всех развеселило.

Мари собралась было сесть за руль, когда рядом остановился пикап. С ловкостью, необычной для человека с плохо гнущейся ногой, Эдвард вышел из машины и поделился с Мари своим огорчением. По-своему и прямо:

— Если бы я не настоял на проведении свадьбы здесь, Лукас был бы жив…

— Алиса тоже…

Оба заплатили дань, и добавить тут нечего.

Коротко обняв Мари, Эдвард ощутил на ее правом боку утяжеленную выпуклость «хольстера» и отстранился.

— Не знаю, радоваться ли мне, что ты займешься расследованием. Но даже если ты это делаешь в первую очередь ради Лукаса, я благодарен тебе от имени моей дочери.

— Это моя профессия, — просто ответила Мари, чтобы не поддаться эмоции — она не была уверена, что справится с ней.

— Ты смелая. Это у тебя от Мэри.

Он смотрел на резко тронувшуюся с места машину, из-под задних колес которой вылетели камешки гравия, и вздрогнул, услышав за спиной голос ПМ:

— Смелость — черта характера, присущая нашей семье. А еще — упрямство. Мы никогда не отступаем. Так что я не успокоюсь, пока не докажу, что Райан жив… И что он убийца.

У Эдварда возникло искушение прогнать болтуна. Но с другой стороны, нельзя было пренебрегать вероятной информацией, какой бы нелепой она ни казалась.

— Допустим, что Райан жив. Допустим, — повторил он, увидев, как просиял ПМ. — Допустим также, что он прибыл на остров в связи со свадьбой. Но допустить, что он убил Лукаса, доставил горе дочери… — С красноречивым скептицизмом на лице Эдвард развел руками.

— Однако Лукас не готов был прижать его к стене. Надо ли уточнять, что важнее для Райана — его зять или сам он с его эгоизмом?

— Вы и вправду его ненавидите…

Эдвард бросил ключи слуге, попросив того отогнать пикап в гараж, и направился ко входу в сопровождении ПМ, которому наконец-то повезло найти свежего слушателя, и он не собирался так просто лишить себя подобного удовольствия. К тому же он нуждался в Эдварде.

— Этот тип сеет несчастье, — продолжил он обвинять брата. — Это у него с детских лет. Он не задумываясь убил своего отца, а обвинил меня.

— Похоже, это так.

На миг опешив, ПМ сбился с шага, и ему пришлось перейти на галоп, чтобы нагнать Эдварда на верхней ступеньке.

— Ах нет, нет и нет! Но похоже, это так! Это чистая правда. И чудо, что я сумел выжить. А знаете, что помогло мне? Я сказал себе, что он не умер и что в один прекрасный день я отыщу его и заставлю за все расплатиться.

После паузы он тихо добавил, что день этот близок.

— Почему вы так думаете? — спросил Эдвард, придерживая дверь. — Раскопали что-то новенькое?

ПМ вошел в холл и наморщил нос, будто учуял неприятный запах.

— Я знаю… Я чувствую… Скажите, Эдвард, — в упор спросил он, — в этом замке, я полагаю, есть подземные ходы?

Приведенный в замешательство таким поворотом, тот машинально покачал головой:

— Почему вас это интересует?

— Если эта крыса Райан здесь, то затаился именно под землей.

— О… Сожалею, но дом построен на осушенных торфяниках.

— Вы в этом уверены? — вымученно улыбнулся ПМ.

Его теория разваливалась, и вместе с этим ухудшалось настроение.

— Абсолютно. Но зато, — добавил Эдвард, на секунду задумавшись, — под винокурней находится целая сеть старых погребов и винных складов. Настоящий лабиринт, ныне заброшенный.

До воспрявшего духом ПМ дошло, что где-то должны существовать планы, схемы.

Лабиринт. Крысы! Райан был там. Он это чувствовал!


Машина остановилась перед небольшим кладбищем Салливанов.

На сиденье для пассажира лежали письма Райана к Мэри, написанные в 1967 году, и записка из недавнего свадебного букета.

Когда Мари доставала свой пистолет, лежавший в одном из ящиков комода, ей вдруг пришло в голову сравнить их.

Около сорока лет разделяло эти почерки. Второй казался более удобным для графической экспертизы, однако особенность написания буквы «е» была идентична в обоих случаях.

Что необычного мог знать Райан о том, за кого она выходила замуж, раз рискнул появиться в замке и почти на глазах у всех вложить в букет это предостережение?

Именно этот вопрос и привел Мари к могиле матери.

Ход ее мыслей нарушил звонок телефона.

Ангус. Затаив дыхание, она слушала его отчет о найденных и идентифицированных отпечатках на теле Лукаса. Глаза ее сощурились, когда он сообщил ей имя подозреваемого.

— Что касается Ферсена, если он окажется на моей дороге, я буду беспощаден.

То, что казалось ей лишь бахвальством, словами, брошенными в приступе отчаяния, неожиданно приобретало зловещий смысл.

— Еду, — просто сказала Мари и отключилась.

Она подвесила медальон на холодный камень стелы и, не задерживаясь более, покинула кладбище.

Облава началась.


Анна сразу поняла, что визит этот далеко не дружественный.

Она поспешила навстречу Мари, которая поднималась на борт шхуны в сопровождении Ангуса и еще двух ирландских жандармов.

Глядя на бледное, замкнутое лицо возлюбленной своего брата, Анна с лихорадочной поспешностью изливала сожаления в связи с постигшим ее трауром, оправдывая вместе с тем Кристиана, который никоим образом не мог быть замешан в случившемся. Однако никто и не требовал от нее оправданий, и срывавшиеся с ее губ сбивчивые слова обвиняли Кристиана вернее, чем признания.

— Он не отходил от меня весь вечер, — блестя глазами, заверила Анна. — Я могу в этом поклясться.

Мари довольно долго была знакома с Анной и знала, что та пойдет до конца, чтобы защитить брата. Да и как ее в этом упрекать? Он был ее героем, старшим братом, опекавшим ее после смерти матери, защищавшим от отца-алкоголика. Мари все было известно о выпавших на их долю испытаниях, когда они были детьми, и о том, как все это их сплотило.

Однако сейчас было не до воспоминаний и не до разных уловок.

Она собралась было заговорить, но услышала глухой хриплый голос Кристиана:

— Хватит, Анна, ни к чему сейчас вранье…

Он вышел из рубки. Под его голубыми глазами обозначились синие круги. Видно было, что он не сомкнул глаз.

— Как ты мог так поступить? — с горечью проговорила Мари.

Глубокая складка пересекла лоб шкипера.

— Я часто желал ему смерти, я мог бы его убить. У меня были и случай, и повод, и желание, — без обиняков признался он. — Но клянусь тебе всем самым для меня дорогим, что я здесь совсем ни при чем.

«…если он окажется на моей дороге…»

— Ты встретил его этой ночью, — то был не вопрос, а прямая констатация.

Кристиан и не думал отпираться. Расставшись с Мари около двух часов ночи, он вернулся в порт и прошелся по барам. К четырем он уже прилично набрался, и из последнего хозяин его просто-напросто выставил. Пошатываясь, он шел вдоль доков, где и увидел Лукаса: какой-то тип лежал на набережной ближе к молу лицом вниз. Он подумал, что это пьяный матрос.

— Я узнал его, когда перевернул. На виске виднелся след от удара. Я знал, что заподозрят только меня, и запаниковал. Я решил засунуть его под брезент поддона, готового к погрузке.

Мари и глазом не моргнула.

— Я тебе не верю.

— Ты не поверила мне, когда я сказал тебе о доме свиданий и той рыжеволосой, и все же ты пошла проверить… Знаешь, что я не соврал.

— Какой дом? Какая рыжая? — недоуменно спросил жандарм.

— Позже, Ангус, потом…

Он не стал настаивать и приказал Кристиану продолжать. Тому больше нечего было добавить. Он вернулся на шхуну и решил отплыть как можно быстрее. Потом пришла Мари. На долю секунды ему захотелось поверить, что боги сжалились над ним.

— В это время позвонили вы, — сказал он Ангусу.

А дальше рассказывала Анна.

Разбудил ее звонок Мари. Она едва успела накинуть на себя кое-какую одежду и выйти, а та уже спускалась по сходням. Анна озадаченно повернулась к Кристиану, желая спросить, зачем Мари приходила к ним, и увидела, как лицо брата исказилось от страдания.

— Я хотела побежать за тобой, Мари, — с горечью пробормотала Анна, — сказать тебе, что он довольно настрадался и чтобы ты навсегда ушла из его жизни. Но он мне помешал, потому что сейчас не время, ведь случилось нечто ужасное… И он все мне рассказал. — Она подошла к Мари. — Прошу тебя, не дай горю ослепить себя.

Взволнованная Мари заставила себя трезво взглянуть на факты. Но с какой бы стороны она ни рассматривала их, они представлялись бесспорными уликами.

— Будь он виновен, Мари, неужели ты думаешь, он остался бы только из любви к тебе?

И тотчас ей вспомнилось все, что Кристиан мог сделать из любви к ней. Его ложь, его предательство. А теперь еще и это!..

«Ты моя жена, понятно? Моя жена! Я никогда не соглашусь тебя потерять! Ты — моя!»

Твердым голосом она ответила Анне:

— Да.

И она позволила своему ирландскому коллеге арестовать Кристиана, даже не подарив тому возможность еще раз встретиться с ней взглядом.


Около десяти часов некая супружеская пара из туристов заметила автомобиль, застрявший двадцатью метрами ниже на скалах одной бухточки после падения с горной дороги в северной части острова.

Поднялся ветер, и жандармы отчаянно пытались закрепить веревки, чтобы по ним можно было спуститься.

Но Мари это не заботило.

Стоя над обрывом, она все еще была в том заведении, где несколькими часами раньше перевернулась ее жизнь. Хозяин позеленел от страха при виде заполонивших его притон полицейских. И уж совсем он впал в панику, узнав, что типа, снимавшего двенадцатый номер, только что нашли убитым в каких-нибудь двухстах метрах отсюда.

По его словам, рыжеволосая была шлюхой, недавно высадившейся на остров, — такую бомбу трудно забыть, однако он колебался перед фотографией Келли, сунутой ему под нос Ангусом.

— Не уверен, что узнаю эту мордашку, — осторожничал он, избегая уточнять, что, разглядывая ее, обратил больше внимания на фигуру. — Что-то похожее есть, но поклясться не могу. А вот он — точно из новеньких, можете мне поверить!

Из последовавших далее объяснений следовало, что Лукас вытащил из кармана приличную пачку купюр, когда расплачивался за номер, и это было крайне неосмотрительно с его стороны.

— По-моему, шлюха грабанула его, они подрались, она выскочила в окно, он поймал ее возле доков и…

Лицо его расплылось в натянутой гримасе, когда он, разведя руками, добавил, что клиенту просто не повезло.

— Надеюсь, он успел выстрелить до того, как отдал душу.


Мари пошатнулась.

Если бы Ангус не бросился к ней и не поддержал, она бы наверняка рухнула вниз… недалеко от той машины.

— Не стоит вам так переживать. Возвращайтесь во Францию. Я вам обещаю, что Бреа так легко не отделается, — убежденно заявил он.

Мари подумала о том, чьей женой была и кто обычно говорил, что она знала о нем только хорошее и что у нее будет время узнать о нем плохое.

«Ты ничего не знаешь о нем…»

А если худшее еще впереди?

Решительно вздернув подбородок, она спокойно заявила, что не покинет Киллмор, пока все не выяснит.

— Не надо меня уговаривать, Ангус… пожалуйста.

Не дожидаясь его ответа, она стала спускаться по крутому откосу, за ней с трудом следовал пожилой жандарм, проклинавший и свои года, и свою намечающуюся полноту.

Перевернутая машина была похожа на выброшенное морем и оставленное на скале ушедшим отливом нелепое ракообразное. Между колес прицепились водоросли; одно колесо еще медленно вращалось.

Мари сразу узнала автомобиль, предоставленный им Эдвардом по прибытии, которым Лукас пользовался накануне. Она потянула за дверцу, втиснулась внутрь и уже заканчивала осмотр, когда наконец к ней присоединился обливающийся потом, запыхавшийся Ангус.

— Бреа, возможно, сбросил ее в море, а приливом ее выбросило на берег, — заявил он, пытаясь восстановить дыхание. — Вылезайте, это небезопасно.

Мари беспрекословно повиновалась, тем более что быстрый осмотр внутри кузова ничего не дал. Не здесь должна она найти ответ на свои вопросы. Их и так было немало, а отныне добавился еще один — виновность Кристиана.

— Он разбирается в течениях, — убежденно сказала она. — Если бы он не хотел, чтобы машину нашли, то поступил бы иначе, можете мне поверить.

— Он был в панике… Он засунул тело под брезент, а ведь мог…

— Сбросить его в море.

Ангус медленно кивнул. И в самом деле странно, что он избавился от машины, а не от трупа. Любопытно и то, что Лукас разгуливал с приличной пачкой купюр. По выражению лица жандарма Мари догадалась, что высказала свои мысли вслух.

— А эти деньги, вы нашли их?

Ангус с сожалением признался, что не подумал обыскать труп, и помрачнел, поняв, что она сама сделает это.


— Мои соболезнования, мадам Ферсен.

«Мадам Ферсен…» От этого слова сжалось сердце. Ведь прошло так мало времени… Что за чудовищная несправедливость!

Стол для вскрытия стоял в центре помещения, и мощный неоновый свет кидал бледные тени на белую простыню, которой был накрыт неподвижный силуэт.

«Пока смерть не разлучит нас».

Укрывшись за профессиональным автоматизмом, Мари для разговора с судмедэкспертом непринужденно выбрала обезличенные термины: «тело, жертва». Как и Ангус, тот понимал, что это единственное средство сохранять необходимую дистанцию.

Врач показал на одежду, сложенную в углу.

— При нем ничего не было — ни документов, ни денег.

Удивленный Ангус спросил себя: а не хотел ли Бреа выдать все за убийство с целью ограбления? Но это не укладывалось в рамки поведения человека, охваченного паникой.

От размышлений его отвлек судмедэксперт, показавший кожаный кошелек на шнурке, который жертва, как он сказал, носила на шее в качестве талисмана.

— Ваш подарок, без сомнения.

К такому выводу судебно-медицинского эксперта, конечно же, привела находившаяся в нем прядка русых «венецианских» волос, правда, немного потускневших.

— Я никогда не дарила ему этого, — в замешательстве пробормотала Мари.

Тень мечтательной улыбки промелькнула по лицу Ангуса. В молодости он сре́зал прядку с головы своей возлюбленной, когда та спала…

Чуть покраснев при этом воспоминании, он, чтобы скрыть смущение, попросил эксперта провести анализ на ДНК. На всякий случай.

— Что еще вы можете нам сообщить? — спросил он, вдруг поспешив вырвать Мари из этой нездоровой атмосферы.

Судмедэксперт слегка пожал плечами. На данной стадии он мог только предполагать, что жертва, вероятнее всего, скончалась от внутреннего кровоизлияния, без сомнения, вызванного сильным ударом в висок. Больше он узнает после вскрытия.

Звук был почти невесомым, похожим на легчайший шорох ткани.

Труп будто возмутился от того, что его будут кромсать, и его левая рука, выскользнув из-под простыни, повисла сбоку, заставив вздрогнуть обоих мужчин, часто имевших дело с мертвыми и привыкших к некоторым непроизвольным движениям post mortem.

А Мари увидела лишь одно: отсутствие обручального кольца. Это кольцо она сама недавно надела на палец Лукаса.

— Бреа, наверное, снял его, чтобы разорвать вашу связь, — предположил Ангус не убежденно, а лишь бы что-нибудь сказать.

Мари, казалось, не слышала его.

Взяв руку, она собралась было спрятать ее обратно под простыню, но тут заметила, что ладонь была почерневшей.

— Да, я видел… — сказал судмедэксперт в ответ на ее вопросительный взгляд. — Это похоже на копоть. Результат я сообщу вам после анализа.

Она положила руку на место и немного отогнула край простыни с лица жертвы. Увидев, как она вздрогнула, Ангус понял, что возникла неожиданная проблема. Он приблизился и взглянул через ее плечо.

— Почему ему обрезали волосы? — не оборачиваясь, спросила она.

— Ничего подобного не было, — поспешил заверить врач.

Ангус чуть было не выругался. Каштановые локоны покойника оказались намного короче. А ведь он должен был видеть это. Определенно утрачивается навык. Но что же это могло значить?

Мари уже подбежала к столу с одеждой Лукаса и принялась лихорадочно перебирать вещи.

— Этого на нем не было вчера вечером! — вскричала она.

Жандарм подошел и нахмурил брови. И в самом деле…

— С ума можно сойти…

Сдавленное восклицание судмедэксперта заставило их одновременно повернуться к нему.

Широко раскрытыми, выпученными глазами он уставился на вход, рот его был открыт, он будто силился сделать глоток не хватавшего ему кислорода.

И правда, воздух в помещении как бы внезапно сгустился.

Человек, чье появление так ошеломило патологоанатома, был не кто иной, как Лукас.

Лицо его осунулось от усталости, одежда вся заляпана подсыхающим песком.

Но он чихнул, а мертвые не чихают.


Первым побуждением Мари было броситься к нему и покрыть поцелуями, пока он не запросит пощады.

Она пожирала его глазами, а его орехового цвета глаза лукаво заискрились.

— Если бы я знал, что меня ждет такой прием, то сразу сказал бы что-нибудь веселое…

Знакомый нежный и ироничный голос вернул Мари на землю.

— Если ты — это ты, то кто же другой? — язвительно спросила она.

Улыбка Лукаса постепенно сползала с его лица, пока он подходил к столу.

Глядя на своего мертвого двойника, полицейский впервые почувствовал, что не знает, что сказать.

11

Он расстался с Ангусом в полночь и отправился в поместье. Тогда-то и позвонила ему Келли. Испуганным, еле слышным, отрывистым голосом она сказала, что знает убийцу Алисы, что нашла улику, и умоляла Лукаса как можно быстрее приехать к ней.

— В дом свиданий? — процедила сквозь зубы Мари.

Одетый в сухой мундир жандарма, Лукас озадаченно повернул голову к своей молодой жене, положившей локти на спинки двух передних сидений. Она криво улыбнулась ему и попросила продолжать. Машина в это время ехала по перешейку.

— Нет, возле озерного домика. И если я тебе ничего не сказал, — добавил он, — то потому, что она взяла с меня обещание, что я буду один. — Он дружески положил руку на плечо Ангуса, сидевшего за рулем. — Сожалею, что воспользовался вами в качестве алиби.

— Да ладно уж… Главное, вы живы. Что она вам сказала?

— Я не виделся с ней. Я и трети не проехал по перешейку, как у меня спустила шина.

Лукас стал развинчивать гайки, чтобы поменять колесо, но поддавались они туго, а прилив поднимался гораздо быстрее. Вода дошла уже до колен, когда он попытался завести машину. Все напрасно. Мотор залило, да и телефон перестал работать. Он решил возвратиться пешком. Но течение оказалось сильным, и ветер дул в лицо, и вскоре он перестал ощущать под ногами дно. Стало понятно, что до суши вплавь не добраться.

Тогда ему пришлось уцепиться за один из толстых шестов, расставленных вдоль перешейка специально для попавших впросак кретинов вроде него.

И тут он увидел, как волны несут машину, и она двигается прямо на него. Лукас понял, что его либо раздавит, либо он захлебнется, либо то и другое вместе. Но в последний момент машину пронесло мимо.

— А теперь мне хотелось бы все узнать, — сказал он, глядя на Мари в зеркало заднего вида. — Прежде всего, что это за история с каким-то домом свиданий?


Когда они подъехали, одни полицейские уже обшаривали территорию вокруг домика, другие обыскивали его внутри. Позволив ирландскому жандарму опередить их, Ферсен искоса взглянул на жену.

— Ты и вправду подумала, что я затащил Келли в этот бордель, чтобы переспать с ней?

— То, что она предпочитает женщин, не значит, что она не любит мужчин! — уколола его со злорадством Мари.

— Напоминаю, что я женатый мужчина, мадам Ферсен.

На этот раз сердце ее подпрыгнуло всего лишь от двух слов, но складывать оружие еще было рано.

— Ты уже был им, когда обхаживал ее в прошлый раз! — брюзжала она, не желая сдаваться.

Лукас машинально поприветствовал жандармов, стоявших у входа.

— На моем месте тогда был только полицейский.

— Неужели? Воображаю себе, что только полицейский помчался спасать рыжую красотку и при этом так нагло врал мне!

Он слегка поморщился и придержал жену за руку, когда та собиралась переступить порог.

— Ты не сказала мне, как узнала о моем двойнике и доме свиданий.

— Инстинкт полицейского… — ответила Мари, входя в дом.

Он возвел глаза к небу и последовал за ней.


В интерьере удачно сочетались теплые тона дубовых панелей и тускло поблескивающих медных накладок и бра.

Камин с литой чугунной решеткой в центре отделял угловую гостиную от кухни-столовой. В мезонин вела деревянная лестница. Широкие наружные застекленные двери выходили на террасу с видом на озеро. Вообще здесь было очень уютно, и находиться здесь при других обстоятельствах, наверное, было очень приятно.

Протяжно зазвонили колокола монастыря, когда Мари обнаружила зажатый между плинтусом и вплотную лежавшим на полу ковром кусочек ткани. Клочок красного кружева цветом сливался с пурпурной бахромой, поэтому полицейские и не заметили его.

То, что Мари осторожно держала между большим и указательным пальцами, оказалось фрагментом фаты, пропавшей одновременно с платьем.

Ее свадебная фата!

Она захотела показать свою находку Лукасу, но не увидела его в доме.

Он стоял спиной к ней, облокотившись о перила нависшей над озером террасы. Колокольный звон ширился по мере того, как она приближалась к нему, заглушая ее шаги. Погрузившись в созерцание зеленоватой воды, он не дрогнул, когда она мягко обняла его за талию и уткнулась подбородком в ямочку под затылком. Грех упустить такой момент!

И тут неожиданно на нее навалилась глухая тоска. Инстинкт шепнул ей, что надо бежать. Но тело не послушалось.

Слишком поздно.

Перед ее широко раскрытыми глазами озеро вдруг исчезло. Гулко и часто застучало сердце, а сама она будто погрузилась в наводящий ужас мрак. Бежать. Скорее! Ее участившееся дыхание смешалось с приглушенными рыданиями. Стены вокруг нее начали сочиться. Стала подниматься надгробная плита. Чередой проплыли какие-то тени. Быстрее, еще быстрее! И вот она уже в лесу. Ветки хлещут по лицу, коварные корни цепляются за ноги, а тени позади все ближе и ближе… Не-е-ет…

Приглушенный стон сорвался с губ Мари в момент, когда умолкли колокола.

Лукас повернул к ней раздраженное лицо.

— Можно подумать, ты увидела призрак! — сердито буркнул он.

Первое, что ее поразило, — выражение его глаз, он будто злился на нее за то, что она выдернула его из тайных мыслей.

Второе: полоска крови под его носом.

Увидев ее побледневшее лицо, он вдруг подумал о том, другом, в морге, и рассердился на себя за неуместное замечание.

— Извини, — вздохнул он. — Я давно не спал… Что случилось?

Вместо ответа она провела платочком под его носом. Он пожал плечами, увидев оставшиеся на нем пятна крови.

— Всю ночь я мок и чихал. Простудился, и ничего более.

— Ну да, сначала шина, теперь насморк…

— Полагаю, у тебя есть другое объяснение? — язвительно отреагировал он.

Она предположила, что это запоздалая реакция на стресс, причиной которого явился тот двойник.

— Признаюсь, вопросов на сегодня предостаточно.

— А пока что я все время спрашиваю себя: что могло произойти с Келли и что это за улика, о которой она упомянула?

Мари подумала, что надо бы дать мужу время привыкнуть к мысли о близнеце, и перестала его подкалывать. Она показала ему клочок ткани, найденный в доме.

— Это, может быть, и есть начало ответа.

Он согласился, но это никак не объясняло присутствие в том доме свиданий типа, в точности похожего на него. И потом — ведь кто-то убил его близнеца, приняв того за него, Лукаса.

— На последний вопрос можно ответить, — заявил появившийся за их спинами Ангус.

Увидев как вспыхнула Мари, ирландец понял, что допустил промах: она еще ничего не сказала мужу.

— Скажем так: есть подозреваемый, — поспешно поправился он.

При имени шкипера легкая улыбка тронула губы Лукаса. Бреа под стражей. День плохо начался, зато блестяще заканчивается.


А если он так упился, что убил Ферсена и ничего не помнит?

Эта мучительная мысль не давала покоя Кристиану с тех пор, как его посадили в камеру. С тех пор как Мари поднялась на борт. С тех пор как она не выказала ни малейшего сомнения в его виновности.

Дрожь пробирала его, когда он прокручивал в голове предшествующие события — начиная с ухода от Свана до набережной, по которой он брел, шатаясь и спотыкаясь.

А потом это тело, лежавшее вниз лицом… И зачем ему понадобилось перевернуть его?

Какая темная сила толкнула его подойти? Морская солидарность? Мысль, что на его месте мог быть он сам? Или это просто злой рок?

Он присел на корточки возле мужчины, увидел место удара и удивился, узнав полицейского, которого ненавидел. А затем на какой-то миг его охватила примитивная радость от сознания, что наконец-то избавился от соперника.

— Хороший денек, нет?

Этот голос! На секунду Кристиану показалось, что он окончательно сошел с ума. И тут он увидел его, стоящего за прутьями решетки и смотрящего на него с вызывающим омерзение удовольствием. Примерно такое же чувство испытал он сам накануне на набережной.

Лукас Ферсен! Живой!

Кристиан ошеломленно смотрел на него.

— А кто же? Конечно, я! — с иронией воскликнул полицейский, глядя ему в лицо. — Потрясающе, не правда ли?

Кристиан спешно приводил мысли в порядок, и вдруг одна ярко вспыхнула в его голове: Ферсен жив, а это значит, что он его не убивал. Полицейский медленно покачал головой.

— Жаль тебя разочаровывать, но труп-то есть.

Он сделал паузу, чтобы усилить эффект.

— Ты перепутал Лукасов, — вкрадчиво добавил он. — Дурацкое положеньице, нет?

Кристиан, казалось, окаменел.

— А знаешь, что говорят? — продолжил полицейский, не спуская с него глаз. — У каждого есть свой двойник. Так вышло, что мой оказался в доках прошлой ночью, и он имел несчастье встретиться на твоем пути.

Шкипер зажмурился, словно от очень сильного удара, потом с ужасом вгляделся в лицо полицейского.

— Я никого не убивал, и вам это хорошо известно, — глухо проговорил он.

— Мне точно известно одно: я засажу тебя за решетку лет на двадцать… Как минимум…

— Гадина…

— О большем свадебном подарке я не мог и мечтать! — докончил Лукас, проигнорировав оскорбление. — Мне искренне жаль…

Кристиан смотрел ему вслед.

Издалека, из глубины памяти, отрезвленной арестом, голос, похожий на голос Лукаса, но более сдержанный, произносил другие слова: «Чудовище… убил…»

Нужно было срочно предупредить Мари о нависшей над ней опасности.


Взгляд Тэдди остановился на даме, приближавшейся к прилавку, за которым он стоял в расслабленной позе. Его весьма удивил не возраст этой женщины — около шестидесяти, — а ее элегантный костюм в сочетании с застенчивой и в то же время похотливой улыбкой.

Чего только не бывает в наши дни, подумал молодой человек, инстинктивно подтянувшийся, словно в присутствии учительницы или, того хуже, своей матери.

— Мне, пожалуйста, один эклер… посвежее, — попросила Элен тихим голосом.

Несколько опешив, Тэдди сказал себе, что извращения можно встретить везде, а особенно там, где их меньше всего ждешь. Но эклер? Он мысленно пробежался по полкам, хотя наверняка знал, что подобного товара в магазине нет и никогда не было. А выбор здесь на любой вкус.

Он повнимательнее посмотрел на даму, продолжавшую мило улыбаться. Ему очень хотелось ей угодить, но при всем желании он не мог посоветовать ей пойти в другое место.

«Love Island» был единственным секс-шопом на острове.

Да и откуда ему, молодому, тридцатилетнему, знать, что этот магазинчик в 60-е годы был одним из самых изысканных чайных салонов Киллмора?


Молодая рыжеволосая женщина с приметами Келли была замечена при отплытии из порта на небольшом катере около двух часов ночи. По мнению Ангуса, это совпадало со свидетельскими показаниями хозяина притона. Он повернулся к Лукасу.

— Однако это не объясняет, почему она позвонила вам около полуночи и назначила свидание в озерном домике.

— А может быть, эта рыжая совсем не Келли?

— А тот близнец, может быть, вовсе не твой двойник! — парировала Мари, досадуя, что он все еще защищает Келли.

Не поддавшись на провокацию, Лукас едва заметно улыбнулся, чем вызвал крайнее раздражение жены.

— А если она пыталась тебя устранить тогда, во время прилива?

— Она не могла знать, что у меня спустит шина!

— Согласна, но она знала, что из-за прилива ты будешь ждать ее очень долго.

— И все это ради того, чтобы провести время с моей слабой копией? Смешно!

Мари метнула в него убийственный взгляд:

— Не смешнее, чем попросить тебя приехать одного! Почему она не позвонила в жандармерию, раз действительно узнала убийцу Алисы?

— Потому что доверяет мне, я полагаю.

— Или потому что хотела развязать себе руки и добиться успеха там, где она потерпела неудачу… в день нашей свадьбы.

Ангус, до сих пор хранивший молчание, при этих словах оживился.

— Вы думаете, что она убила Алису, приняв ее за вас? У нее не было на это причины.

— Это не я сказал, — заявил Лукас.

— Келли всегда знала, что она дочь Тома Салливана, и не стерпела, когда я заняла место, на которое она никогда не имела права, — запальчиво произнесла Мари.

Ирландец присвистнул. И правда, если смотреть под этим углом…

— А близнец? Какую роль он играет? Дублера? — озадачил их Лукас.

— Пешка… Она встречает его в порту, принимает за тебя, впадает в панику и под каким-нибудь предлогом завлекает его в отель. Там она понимает, что ошиблась. Происходит драка. Ему удается бежать, Келли нагоняет его у мола и убивает, потом смывается на катере.

Саркастический смех Лукаса задел Мари — она раздраженно передернула плечами.

— Не вижу, что здесь смешного.

— Ты не видишь? Она не видит, — повторил он, поворачиваясь к Ангусу, который с притворным интересом уставился на свои ботинки, не желая быть третьим в их споре.

Когда Лукас вновь обратился к Мари, он уже не смеялся:

— Ты права. Нет ничего смешного в твоей попытке выгородить Бреа.

— Не вижу ничего общего, — возразила она, взбешенная тем, что он в какой-то степени прав, и тем, что она уже упрекала себя, позволив горю себя ослепить.

К большому облегчению Ангуса, конец спору между двумя полицейскими положил приход Марка Ферсена, который буквально бросился к Лукасу. Новость о том, что его сын жив, уже дошла до поместья.

— Это чудо, — со слезами на глазах, запинаясь, проговорил он.

Вид отца вернул Лукаса в реальность, но он не был уверен в том, что готов вынести последствия.

— Чуда нет. Просто произошла ошибка, — поправил он суше, чем ему бы хотелось. — В морге оказался тип, с которым мы похожи как две капли воды. Полагаю, у тебя есть логическое объяснение…

Вместо ответа Марк лишь сказал, что пропала Элен.

Почти в это же время некий Тэдди позвонил в жандармерию, сообщив о появлении в его заведении какой-то ненормальной.


Луиза слегла. Ни от кого не укрылось, что ее недомогание случилось сразу после известия о том, что Лукас жив, а вместо него убит некто, удивительно на него похожий. Однако это никому не показалось странным. По правде говоря, все были потрясены невероятной новостью, и все ждали появления виновника этого чуда.

Все, кроме Жюльетты и Жилль.

Инцидент произошел после того, как супруга Ронана заметила вышедшего из одной из комнат второго этажа Пьеррика, который быстро спрятал что-то за спину.

— Нашел свою куколку, — промямлил он с гримасой, означавшей улыбку. Веко его дергалось в сильном тике.

Он попытался было удрать, но не поддавшаяся на обман Жюльетта заставила его показать то, что он прятал за спиной. Это оказалось нечто хлопчатобумажное, свернутое в рулончик, ничего общего не имеющее с комком грязных тряпок, с которыми он никогда не расставался.

Она сразу узнала бумажный свитер, принадлежавший Ронану.

От свитера взгляд Жюльетты поднялся к Пьеррику, затем отклонился в сторону комнаты, из которой тот только что вышел, словно вор.

Она рывком распахнула дверь и застыла на пороге. Бесполезно и спрашивать, чья это комната! Безвкусно обставленная, она могла принадлежать только одному человеку…


Драка женщин была в разгаре — с явным перевесом Жюльетты, — когда семейство Ферсенов возвратилось в поместье.

— Я займусь ими, — шепнул своей жене Лукас, радуясь передышке, которая позволяла ему на время отложить неприятные объяснения. — Помоги отцу проводить ее в комнату, — добавил он, показав на Элен. — Я скоро буду. — И он направился к двум фуриям, избравшим местом битвы розарий. Неожиданное появление виновника чуда положило конец безобразной сцене и заткнуло обеим рты.

Полицейский расхохотался при виде размазанного по лицу Жилль макияжа.

— Живо умываться! Иначе вместо призрака твоя семья увидит вампира!

Дочь Алисы, презрительно выпятив нижнюю губу, удалилась, а Лукас крепко удерживал Жюльетту, рвавшуюся за ней.

— Возможно, есть лучший способ вернуть себе мужика, чем лупить эту бедную девушку!

Супруга Ронана собрала остатки самообладания.

— Не понимаю, о чем ты говоришь.

Пожав плечами, он собрался было уйти, но она тихим голосом остановила его:

— Какой способ?

Улыбаясь, Лукас вернулся и прошептал на ухо Жюльетте несколько слов.


Несколькими минутами позже ему было не до смеха.

— Тебе было шесть лет, когда я встретил твою мать.

Лукас ожидал всего, кроме этого.

Признание того, что он не его отец, нелегко далось Марку. Он познакомился с Элен одним сентябрьским днем 1968 года в Париже.

Молодая женщина почти бросилась под колеса его машины, пытаясь поймать вырвавшегося ребенка. Ее только оглушило, и она отказалась от предложения отвезти ее в больницу. Он довез ее до Бельвиля, где они с сыном жили в небольшой двухкомнатной квартире. Узнал он о ней лишь то, что она медсестра, а ее муж умер вскоре после рождения сына.

— Ты не пытался узнать побольше? — жестко спросил Лукас.

— Она сказала только, что семьи у нее больше нет, что ее прошлое умерло вместе с мужем.

— И этого оказалось для тебя достаточно?

Подобие мечтательной улыбки появилось на лице того, кого он больше сорока лет считал своим отцом.

— Она сказала, что если я ее люблю, то не должен задавать ей лишних вопросов. Я безумно любил ее и никогда ни о чем не спрашивал.

Лукас разочарованно поморщился, подумав, что единственным человеком, способным ему сказать что-нибудь о близнеце, лежавшем в морге, была женщина, пораженная болезнью, необратимо иссушившей ее память.

И все же вместе с Мари он пошел в комнату Элен. Он всячески пытался нащупать тропинку в сложной и непрочной архитектуре больного мозга, пользуясь ключевыми словами, которые могли вызвать хоть какой-нибудь отзвук.

Но ничто, никакое имя, казалось, не доходило до сознания его матери.

Погрузившись в глубокое молчание после возвращения из секс-шопа, она будто обратила свой взор внутрь себя, в свое прочно закрытое для всех прошлое.

Лукас терял терпение, и, не будь здесь Мари, он, может быть, начал бы трясти ее, чтобы вырвать хоть намек на ответ.

— Мы получим его по-другому, я тебе обещаю, — прошептала ему жена.

После их ухода Элен еще долго пребывала в прострации. В какой-то момент она вышла из нее, опустилась на колени возле одной из двух кроватей и, вытащив из-под кровати комок грязноватых — когда-то белых — тряпок, прижала его к сердцу.

Мурлыкая колыбельную песенку, она баюкала куклу Пьеррика.

12

Ночь опускалась на Киллмор, и в морге было пустынно.

Внутри помещения только слабый свет ночников дырявил темноту, образуя в промежутках зеленоватые тени. В обложенном кафелем коридоре царила мертвая тишина — увы, в буквальном смысле слова.

Двери анатомички, где производились вскрытия, бесшумно отворились.

В глубине комнаты находилось что-то вроде алькова с десятком холодильных камер, расположенных в два ряда. На торце каждого ящика имелась этикетка, где записывались имена временных постояльцев. Сейчас все они были чисты. Все, кроме одной.

Большими буквами на ней было написано: БЛИЗНЕЦ. Легкий парок поднялся от ящика, заскользившего на полозьях.


Над островом Химер висела луна. В черной воде озера отражалось звездное небо.

Призрачная фигура размеренно передвигалась вдоль берега, перебирая четки, которые, словно метроном, отмеривали ее шаги.

Зернь — шаг. Зернь — шаг…

Обычно привратница возлагала на себя обязанность два раза обойти озеро, как другие — три раза прочитать «Pater» или четыре — «Ave».

Обычно ничто не нарушало этого ритуала, который она совершала с полузакрытыми глазами, дабы теснее быть в единении с природой и ее Создателем.

Но в этот раз ноги ее, обутые в сандалии, наткнулись на препятствие.

Она подумала, что это всего лишь толстая сухая ветка, упавшая на берег, и в простоте душевной нагнулась, чтобы взять ее и отбросить в сторону.

Позже она вымаливала у Бога прощения за то, что позволила ничтожному порыву возобладать над благочестием.

Но тогда она икнула от ужаса и выронила то, что приподняла, — нечто холодное, безжизненное и волосатое.

Человеческая нога!


Тело покоилось в монастырской часовне.

Мать Клеманс осторожно приподняла покрывало и молча смотрела на лицо близнеца. Губы ее поджались, слившись в одну черту, когда она заметила темное пятно гематомы на посиневшей коже.

Тот факт, что мужчина был наг, а одежда его лежала рядом на берегу, для настоятельницы монастыря означало только одно: он пришел купаться вопреки запрещению, нырнул и наткнулся на обломок скалы.

— Другого объяснения не должно быть, — постановила она.

Привратница медленно кивнула, моля небо, чтобы это оказалось правдой в устах настоятельницы. Однако обе не могли подавить засевшую в них тревогу.

— Мы похороним его на рассвете, до того как проснутся сестры. А теперь оставьте меня, прошу вас.

Оставшись одна, мать Клеманс, скрестив руки, положила их на сложенные руки близнеца и попросила у него прощения за то, что не смогла уберечь его, как обещала.

Глаза ее наполнились слезами, когда она наклонялась, чтобы благоговейно запечатлеть поцелуй на холодном лбу.

Бедный малыш Пьер!..


Приподнявшись на локте, Мари неотрывно смотрела на вытянувшегося рядом мужчину. Ее невольно завораживала ритмично вздымавшаяся в такт дыханию грудь. Она еще переживала те чудесные мгновения, которые он ей подарил. И в то же время ей было немного тоскливо, потому что она чувствовала, что будущее их туманно.

На миг образ мужчины, лежавшего в морге, наложился на образ Лукаса.

Кем же он мог быть?

Близнецом, как это предполагал Лукас? Братом, с которым его разлучили при рождении и о котором отказывалась говорить его больная мать?

Вполне возможно. Мари понимала, как ужасно ничего не знать о своих настоящих родителях, и хотела побольше поговорить с ним об этом, но он воспротивился.

— Элен — моя мать, у меня нет никаких сомнений. Что касается Марка, то все связывающее нас не может сводиться к одним сперматозоидам.

— Значит, ты не попытаешься узнать истину?

— Ну отчего же? Хотя мне и не по душе копаться в жизни матери. Пока что главное для меня — найти Келли и узнать, что же такое она обнаружила.

Имя той, к которой она так ревновала мужа, на этот раз не вызвало у Мари никакой реакции, и она не стала настаивать.

Коснувшись губами щеки мужа и уже закрыв глаза, она услышала звук шагов.

Кто-то опять ходил в комнате Мэри.


Мари бесшумно вставила ключ в замочную скважину тяжелой дубовой двери, осторожно повернула его и, проскользнув в комнату, обежала ее взглядом, благо от светившей в окна луны в ней было не так темно. Ничего. Никого.

Недоумевая, она собралась было повернуть обратно, когда вдруг из тени вышел Райан. Он поморщился, увидя, как она инстинктивно поднесла руку к правому бедру, ища оружие, которое и не подумала взять с собой.

— Я просто хотел убедиться, что Лукас не с тобой.

Он знал. Откуда? И как ему удалось проникнуть в комнату, ключ от которой был только у нее?

Она бросила подозрительный взгляд на плотно прикрытые окна.

— Стар я для таких эскапад, — усмехнулся он. — Мэри дала мне ключ… очень давно… Вам удалось установить причину пожара? — спросил он, оглядывая закопченные стены.

Его самоуверенность привела ее в негодование.

— Что ты здесь делаешь?

Он показал ей медальон, который она положила на могилу в то утро, и повесил его ей на шею.

— Ты хотела меня увидеть.

В этот безумный день, когда мертвые, как сговорившись, возвращались в мир живых, она совершенно забыла о том, что оставила медальон на кладбище.

Но не о том, почему она это сделала.

— Зачем ты сунул записку в букет? Почему хотел помешать мне выйти за него замуж? Что ты о нем знаешь? И не лги. Я сравнила почерк с тем, которым написаны твои письма Мэри. Он один и тот же!

Райан нахмурился: слишком тяжелы были воспоминания.

— Если бы ты знала, как трудно было тогда переписываться. Без помощи Доры мы никогда бы…

— Я здесь не для того, чтобы выслушивать повесть о твоей жизни. Почему ты написал ту записку?

— Я кое-что разузнал и…

— Что именно?

— До сегодняшнего дня ты, как и все, была уверена, что Марк Ферсен настоящий отец Лукаса. Мне же стало известно обратное в утро твоей свадьбы.

Чувство гнева, порожденное интуитивным предположением, что «кое-что» имеет продолжение, захватило молодую женщину.

— По какому праву ты роешься в жизни Лукаса?

— Скажем, мне захотелось узнать побольше о мужчине, который берет в жены мою дочь, — мягко ответил он.

Она знала, что будет досадовать на себя за следующий вопрос. И все же она его задала:

— И что ты еще нашел?

Райан задумчиво смотрел на вытянувшееся к нему напряженное лицо, и спрашивал себя, сколько ударов сможет выдержать она. На краткий миг возникло желание солгать.

— Элен Моро никогда не существовало, — произнес он наконец. — Так же, как и Лукаса…


Темная фигура тихо приблизилась к Марку Ферсену, убедилась, что тот спит, затем направилась к его жене, которая лежала на соседней кровати, и наклонилась над ней. В правой руке вошедшего было нечто похожее на заостренный стержень.

Элен, будто почувствовав опасность, открыла глаза и заморгала, когда левая рука опустилась на ее губы. Рот ее раскрылся в сдавленном крике. И тогда стержень вошел в ее глотку…

Стона оказалось достаточно, чтобы разбудить Марка, мозг которого находился в постоянном бодрствовании. Приподняв веки, он бросил беспокойный взгляд на жену, мечущуюся в постели меньше чем в двух метрах от него.

Он не заметил фигуры, растянувшейся на полу вдоль кровати.

«Беби умер, чудовище…»

Элен тихо постанывала, невнятно бормоча между стонами бессвязные слова. Его пронзила и поразила мысль, что она намекала на близнеца. Какого же страшного прошлого стал он невольным сообщником?

Марк было встал, чтобы спросить, что с ней, но она уже закрыла глаза. По успокоившемуся дыханию жены он понял, что она заснула, забытьем отделяясь от своих мучений. Решив поступить так же, он перевернулся на другой бок и не видел тихо уходящей фигуры.

А ведь это был не кто иной, как Лукас.

Очутившись в коридоре, он прислонился спиной к стене и перевел дыхание, словно после длительного бега.

Стерженек, который он осторожно вставил в пробирку, оказался приспособлением для отбора слюны на анализ ДНК.


Элен и Лукаса формально не существовало…

Это было настолько невероятно, что Мари невольно захохотала. Смех этот явился рефлекторной защитной реакцией, как и всякий другой рефлекс. Однако он быстро прекратился, уступив место аргументам.

— Он полицейский! Если документы его фальшивые, это давным-давно обнаружилось бы.

Райан был другого мнения. И не без причины. Он сам многие годы жил с чужим паспортом, таким подлинным, что обманывал всех — как полицию, так и правосудие.

— Не забывай, что у него не было никакого повода для того, чтобы усомниться в том, кто он на самом деле, и еще меньше — не доверять матери.

Мари знала, что Райан прав. Знала и то, что больше не может молчать. Она не хотела утратить доверия Лукаса. Ей нечего было скрывать, да и разрушительный эффект долгого умалчивания был ей хорошо известен.

— Я должна сказать Лукасу, что ты жив.

Райан удержал ее:

— Если ты это сделаешь, он попытается меня арестовать.

Мари захотелось сказать в ответ, что это логично и что он на самом деле виновен, но он не дал ей говорить.

— Я не вернусь в тюрьму, Мари. Никогда.

Она сразу поняла намек, у нее ни на секунду не возникло сомнения в искренности Райана. Она даже подосадовала на себя за то, что еще недавно подозревала его в низком шантаже.

— Если ты его любишь, не делай его ответственным за мою смерть, — настаивал Райан. — Ваша любовь этого не переживет.

Ей вспомнились слова Милика о терзающихся душах, и она содрогнулась. Она какое-то время смотрела на отца, к которому, несмотря ни на что, испытывала непонятное влечение, и вдруг возненавидела его за то, что он поставил ее перед жестоким выбором.

Не произнеся ни слова, она вышла.


Две руки легли ей на плечи, едва она вошла в свою комнату. Она приглушенно вскрикнула, но тут же обмякла, когда из-за ее спины показался Лукас.

— Я думала, ты спишь.

Он закрыл дверь.

— Я проснулся. Смотрю — тебя нет, тогда я пошел тебя искать. Где ты была?

На мгновение ей вновь представилось лежащее на набережной тело близнеца, его безжизненные ореховые глаза, лицо, скованное смертью. Почувствовала она снова и безграничную пустоту, глубокое одиночество и душевную боль от сознания безвозвратной потери.

А сейчас, видя нежные глаза мужа, она поняла, что ни за что не допустит терзания их душ, и потому выбрала полуправду.

— Мне послышался шум в комнате Мэри.

— И?

Она тихо покачала головой:

— И ничего.

Любопытно, но ложь сняла с нее тяжесть, и тогда ей подумалось о Жанне, ее приемной матери, которая стояла перед таким же выбором, и она лучше поняла женщину, которая предпочла молчать.

Лукас развязал пояс ее пеньюара, который скользнул на пол, и обнял ее.

— Я тебя хочу.

Сильное, все сметающее на своем пути желание поднялось в ней. Улетело все: мертвецы и фантомы, вопросы и сомнения, тайны и ложь. Она бы умерла от одной мысли, что потеряла его. Под его ласками тело ее раскалилось, наполнилось неистребимой жизнью.

В то время как они предавались страсти, где-то в ночи луна мельком осветила силуэт Райана, потом он растворился в темноте парка.

13

Над островом занимался рассвет, прогонявший химер.

Из склепа под часовней доносилось приглушенное монотонное чтение заупокойной молитвы.

Лестничный пролет из каменных ступенек вел к захоронениям, среди которых были такие, что относились ко времени, когда монастырь служил лепрозорием, и насчитывали несколько веков.

Десятки свечей отбрасывали колеблющийся свет на своды и колонны, вырубленные прямо в скале, превращая тени матери Клеманс и сестры Анжелы в призрачных плакальщиц.

Отодвинутая резная плита позволяла заглянуть внутрь гробницы, где заняли свое место останки близнеца. И лишь искушенный глаз по выступающим тут и там саванам мог определить, что он не был здесь единственным.

Настоятельница подумала, что Эрван Благочестивый не посчитает богохульством то, что малыш Пьер разделит с ним последнее пристанище.

— О Всемилостивейший, прими душу раба твоего в рай. Да будет так. Аминь! — Монахини осенили себя крестом, затем, поднатужившись, задвинули резную плиту.

И лицо близнеца поглотил мрак.


Лукас состроил Мари рожицу в зеркале, перед которым брился.

— Согласен. Моей матери не существует, меня тоже. Я даже не знаю своего настоящего имени, но допускаю, что оно могло быть и похуже. Лукас Ферсен. Это звучит, нет?

Солнце стояло уже высоко, когда он проснулся, недовольный от того, что она позволила ему так долго спать. Мари воспользовалась этим временем, чтобы проверить утверждения Райана, хотя и знала уже, что они обоснованны.

Тщательно подбирая слова и не упоминая о своем отце, она сказала об этом Лукасу. Оправившись от шока, тот отнесся к известию с характерным для него чувством юмора, однако ему не удалось развеселить молодую жену, и он пожал плечами:

— Вообще-то люди меняют имена, когда не хотят, чтобы их нашли. Может быть, мать так поступила, спасая наши жизни?

Мари медленно кивнула:

— Может, да… Или чтобы избежать чего-то…

Рука с бритвой повисла в воздухе, Лукас произнес:

— Очень уж ты рассудительна с утра.

— Мой отец потому и надел личину Райана, что находится в розыске как дезертир французской армии.

Бритва опустилась на щеку и слегка порезала ее, Лукас шепотом выругался.

— Уж не думаешь ли ты, что моя мать — разыскиваемая преступница? Тогда и мы к этому причастны, — огорченно добавил он. Увидев, как Мари поежилась, он тут же виновато процедил: — Прости. Получилось как-то грубо…

Она слишком хорошо почувствовала смятение Лукаса, чтобы упрекать его в переходе к оборонительной тактике.

— Я просто хотела сказать, что надо рассмотреть все версии.

Лукас смыл водой остатки пены и посмотрелся в зеркало. Глаза его неожиданно расширились, словно от пришедшего озарения.

— Алжир! Я должен был подумать об этом раньше!

— При чем здесь Алжир?

Схватив полотенце, он с силой вытер лицо.

— Я родился в 1961 году в самый разгар событий.[5] Можно предположить, что моя мать согрешила с арабом — это уже считалось преступлением в то время, — и, чтобы избежать позора, порвала со своей семьей и поменяла имя.

Он с наигранно лукавым видом остановился перед женой.

— Ты не находишь, что во мне есть что-то арабское?

Его принужденный смех натолкнулся на нежное неодобрение Мари.

— Вполне нормально, что ты боишься узнать, кто твоя мать на самом деле.

Он поднял глаза к потолку:

— Расплачиваться за грехи приходится мне!

Мари проявила настойчивость:

— Надо сделать запрос обо всех женщинах, умерших или пропавших между 1960 и 1968 годами. И о детях, родившихся в 1961-м.

Лукас кинул полотенце на постель.

— Ладно, занимайся. В конце концов, ты не ждала меня, чтобы начать расследование.

Мари уловила язвительность в его голосе, но не обиделась. Она знала: что бы он ни говорил, все ее гипотезы шиты на живую нитку, и ему от этого было не легче. Ей захотелось обнять мужа, но тут заиграл его мобильник. Мари увидела, как он помрачнел, едва услышал то, что ему сообщили. Затем он сказал, что они выезжают, отключился и озабоченно бросил:

— Украли мой труп!


Холодильный ящик был пуст. Одежда исчезла. Двери не были взломаны, никаких следов. Никто ничего не видел и не слышал, и не без основания. В период между закрытием в 19 часов и открытием в 9 во всем здании не было других свидетелей, кроме мертвецов.

Лукас безумно нервничал, так что Ангус из осторожности оставил при себе свои суеверия коренного ирландца, касающиеся призраков, проходящих сквозь стены.

— Он не мог сам одеться и уйти! А сигнализация? Видеонаблюдение?

Судмедэксперт с любопытством посматривал на него, словно полицейский нес несусветную чушь, а потом сообщил о полном отсутствии системы защиты.

— Обычно трупы не крадут. На моей памяти это первый случай.

Мари решила разрядить обстановку:

— Главное — вы произвели вскрытие.

По испугу, промелькнувшему в глазах врача, она поняла, что главного-то и не было. Он как раз собирался заняться вскрытием, когда обнаружил пропажу.

— Но какого черта вы здесь делали вчера? — кипятился Лукас. — Вы что, завалены работой?

— После вашего приезда сюда без работы я не сижу! — запротестовал врач. — К тому же вчера… возникли кое-какие помехи… у меня дома чуть не случился пожар…

— Можно подумать, что кто-то действительно не хочет, чтобы вы установили причину смерти.

— О, ее-то я знаю, — возразил врач, ничуть не обидевшись на упреки.

Он включил светящийся экран, быстро прикрепил к нему серию рентгеновских снимков и прокомментировал каждый из них, особенно задержавшись на небольшом темном новообразовании вблизи левой височной доли.

— Покойный скончался от медленного внутреннего кровоизлияния после сильного удара в висок. Приблизительное время смерти — четыре часа утра плюс-минус пятнадцать минут, — не без гордости уточнил он.

Напряжение Лукаса слегка спало, он даже одобрительно кивнул.

— Это подтверждает виновность Бреа, который ушел от Свана незадолго до четырех часов, — высказался он тоном, в котором чувствовалось некоторое удовлетворение.

Мари запомнилась одна деталь.

— Медленное… Вы сказали о медленном кровоизлиянии. Почему?

— Потому что он умирал больше двух часов, а ударили его между половиной второго и двумя. Во всяком случае, не позднее двух.

Ангел вдруг влетел в это место приюта мертвых. У ангела были полинявшие голубые глаза и улыбка морского волка, принадлежавшие не причастному к делу шкиперу.

Не было необходимости напоминать Лукасу, что в два часа ночи Бреа находился в поместье в компании с Мари. И все же она сделала это, стараясь говорить безразличным тоном. Ее невысказанное облегчение не укрылось от Ферсена, и он обрушил свою злобу на судмедэксперта, выразив сомнение в его выводах и ссылаясь на то, что исчезновение тела лишало их возможности провести подробное исследование.

Врач холодно взглянул на него.

— Я никогда и ничего не утверждаю, если не уверен. В данный момент я уверен не только в правильности диагноза, но и в невиновности Бреа — он не мог выкрасть труп, так как находился в камере.


Лукас накинулся на Броди, которому было поручено расследование дела по исчезновению близнеца:

— Я заметил две камеры видеонаблюдения на перекрестке недалеко от морга. Чего вы ждете? Почему до сих пор не просмотрели видеозапись? Ее ведь сотрут после отведенных двадцати четырех часов.

— За… запись? Но… для чего?

— Тот, кто унес тело, обязательно проехал там на машине. Если только вы не думаете, что он ушел через пустырь с трупом на спине! — добавил разъяренный Лукас.

Потом он увидел Кристиана, который направлялся к Мари, и закрыл выход чувствам.

— Я был твоим алиби после смерти Алисы, а ты стала моим из-за этого двойника. Можно подумать, что судьба изощряется, стараясь нас связать, — услышал он слова шкипера, обращенные к Мари.

Лукас встал между ними и холодным тоном произнес:

— К сожалению, я вынужден просить вас остаться в распоряжении правосудия, пока идет следствие. Но я не обязан выносить ваше присутствие. Убирайтесь!

— Я и не намеревался покинуть остров, — тем же тоном ответил Кристиан. — Я никогда не намеревался уехать без нее.

Мари не нужно было смотреть на Лукаса, она и так знала, что он готов вцепиться в горло соперника.

— Кристиан, прошу тебя…

Бывший любовник повернулся к ней:

— Я люблю тебя дольше, чем он, Мари. Но это не дает мне преимущества. Однако до вчерашнего дня я не рассчитывал и на тень удачи. Но это было до того, как я узнал…

— Узнал что? — резко перебил его Лукас.

Моряк прямодушно посмотрел на него.

— Этот близнец выскочил из той же шляпы… Похоже, у вас серьезные проблемы, Ферсен. Но может быть, это врожденное? — с сарказмом добавил он.

— Хватит! — воскликнула Мари. — Уйди, прошу тебя.

— Я, конечно, не ангел, но ты знаешь обо мне и плохое, и хорошее. Ты изучила меня, и тебе известно, что нет бретонца упрямее меня. Особенно когда речь о тебе.

Затем, подчинившись ее умоляющему взгляду, он наклонил голову, быстро коснулся губами ее щеки, что-то шепнул ей на ухо и удалился.

Она старалась остаться невозмутимой, но последние слова Кристиана сверлили барабанные перепонки: «Остерегайся Лукаса…»


Эдвард Салливан не противился, когда после смерти Эндрю мачеха взяла в свои руки управление винокурней, которая, однако, принадлежала ему по праву. Он никогда не лез на рожон и стал помогать Луизе, терпеливо дожидаясь, когда возраст завершит подрывную работу, сделать которую он не был способен.

Слепой было уже больше восьмидесяти, когда наконец она выпустила бразды, и все-таки Эдварду недолго удалось радоваться и занимать директорское кресло. Через несколько месяцев он неудачно упал с лошади, и тогда во главе предприятия встала Алиса. Она так хорошо справлялась со своей ролью, что он, встав на ноги, оставил все как есть.

«Винокурня Салливан и сыновья» — вывеска над решетчатыми воротами вызывала невольную улыбку.

Эдвард остановил машину во дворе и проводил Пьера-Мари до большого кирпичного здания, по углам которого возвышались, подобно донжонам, четыре внушительные силосные башни.

Грохот оглушил ПМ, когда он вошел внутрь — словно град барабанил по железной крыше ангара. Не переставая здороваться с суетящимися рабочими, Эдвард, нос и рот которого прикрывала защитная маска, повысил голос, чтобы его было слышно:

— Они заполняют башню номер два.

Едкая пыль проникла в горло, и ПМ закашлялся. Эдвард увлек его в глубину здания, провел по коридору, явно предназначенному для других целей, и остановился перед старинной дверью, которая до модернизации винокурни когда-то вела в погреб и винные склады.

К удивлению Эдварда, дверь отворилась легко. Петли и замок были недавно смазаны маслом, а ведь вход был закрыт уже многие годы. Для возбужденного ПМ это явилось хорошим знаком.

Он посмотрел на деревянную лестницу, уходившую в темноту, и включил заранее припасенный фонарик.

— Дайте мне планы, — попросил он, горя нетерпением.

Эдвард не без отвращения протянул их ему.

— Не очень-то удачная мысль — идти туда одному. Если вы правы и Райан действительно затаился под землей, лучше бы предупредить полицию.

— Чтобы меня опять послали куда подальше? А еще хуже — засадили в дурдом? И речи быть не может.

— Если бы только эта проклятая нога не мешала мне пойти вместе с вами! — проворчал Эдвард.

— Не расстраивайтесь, старина! Я уже большой мальчик!

Эдвард задержал его, когда он уже поставил ногу на первую ступеньку.

— Подождите… Возьмите на всякий случай это…

Не без некоторого колебания и с напутствиями он протянул ПМ пистолет и предупредил, что если он не вернется через два часа, то вызовет полицию. Но ПМ уже скрылся.


Часом позже ПМ впал в уныние.

Единственными живыми существами, встреченными им в воняющем плесенью и селитрой подземелье, были пауки и крысы, размеры которых поражали. Он рассматривал план, определяя место, где мог бы находиться, когда его фонарик вдруг погас и что-то коснулось его.

ПМ почувствовал, как его охватывает паника, возникло сильное желание закричать, но тут он увидел это…

Слабый свет мерцал вдалеке — свет от фонаря, становившийся отчетливее по мере приближения.

Большая тень нарисовалась на стене, окончательно поразив ПМ. Он вжался в какое-то углубление в стене и дрожащей рукой достал оружие, которое ему дал Эдвард.

Он зажмурился, когда луч осветил пол у его ног, с ужасом ожидая, что его вот-вот обнаружат, и осторожно открыл глаза, только услышав, как удаляются шаги.

Свет отклонялся вправо. Не долго думая и соблюдая почтительную дистанцию, он двинулся за незнакомцем, почти не дыша, прижимаясь к сочащимся стенам старых хранилищ. Крался он так, наверное, минуту, которая показалась ему часом, и вскоре увидел просторный зал, где свет остановился.

Положенный на пол фонарь освещал высокий свод. При виде походной кровати и спального мешка ему вспомнилось, как год назад Райан скрытно обосновался в подземелье другого замка. «Вот это да! — внутренне возликовал он. — Какой я молодец!»

Стоя к нему спиной, человек, склонившись над сундучком, рылся в нем.

ПМ наставил на него пистолет и, постаравшись придать голосу властность, приказал ему поднять руки, положить их на затылок и медленно повернуться. Очень медленно.

Хотя он и ожидал этого, но он чуть было не смалодушничал, увидя лицо Райана, попавшее под луч фонаря. Оно напоминало кролика, захваченного светом фар.

— Я знал! — взвизгнул он. — Я знал это! Я знал, что если ты еще жив, обязательно будешь здесь! Я знал, что если ты и скрываешься где-то, то только под землей, как крыса! Крыса ты и есть!

Ослепленный лучом, бившим прямо в глаза, Райан заморгал. ПМ разразился смехом.

— Огорошил я тебя, братец, не так ли? Похоже, на этот раз положеньице у тебя аховое!

Отец Мари поморщился.

— Право, я уже стар для таких упражнений.

— Нет… Признайся, что взялся за дело, которое тебе не по силам. А теперь все кончено, кончилось времечко, когда ты ни во что меня не ставил. Конец! Теперь я веду игру. Ты расплатишься за все, что я вытерпел из-за тебя, сволочь! Целый год среди сумасшедших… И все из-за тебя! Я засажу тебя в тюрьму! Я хочу, чтобы ты до конца своих дней сгорал на медленном огне. На медленном огне…

С выпученными глазами, словно какая-то демоническая сила пыталась заставить выскочить их из глазниц, с безумным взглядом, судорожно сжимая пистолет, ПМ, казалось, готов был выстрелить, когда произнесенные Райаном слова пробили его перевозбужденный мозг.

— Если ты сделаешь это, то никогда не найдешь сокровище Алой Королевы.


Броди недовольно сморщился, глядя, как Лукас вставляет ленту видеозаписи в считывающее устройство. Сам он несколько раз просматривал ее, и его покоробило, что француз ему не доверяет.

— Сотня машин пересекла этот перекресток между семью часами вчера и девятью часами этим утром. И ни одна машина не направлялась к моргу.

— Ладно, проверим, — бросил Лукас.

На экране появились изображения перекрестка. Броди пожал плечами:

— И не надейтесь на чудо.

После нескольких минут невыносимо монотонного просмотра малооживленного перекрестка Лукас увеличил скорость прохождения пленки. На экране высветилось время: 21.17, когда ему удалось уловить деталь, ускользнувшую от Броди. Он немного перемотал пленку назад.

— Фургончик проехал через перекресток как раз перед…

— Какой еще фургончик? — пробормотал вдруг забеспокоившийся Броди.

Ферсен принялся по одному останавливать кадры. Стало ясно видно, как буксировщик, сворачивавший с перекрестка к порту, на три четверти закрывал собой фургон, который двигался прямо. Броди еще долго будет спрашивать себя, как это он такое пропустил.

— Он мог направляться только к моргу, — сделала вывод Мари. — Промотай вперед… По всей логике, он должен еще раз пересечь перекресток, но в другом направлении.

Лукас продолжил просмотр, а минут через пятнадцать зафиксировал кадр, на котором фургон опять проезжал перекресток.

Ангус разочарованно вздохнул.

— Не видно номерного знака.

— Правильно, но зато смутно виден водитель… Или, скорее, за рулем сидит женщина! — воскликнула Мари.

— Вот и ваше чудо, Броди, — с издевкой добавил Лукас.

За боковым стеклом обозначался профиль, выступающий из белизны монашеской вуали.

— Монахиня?

Наступила очередь Ангуса взволноваться.

Не считая того, что он не представлял себе, как это женщина в одиночку могла вынести труп весом в семьдесят килограммов, ему непонятно было, зачем сестрам понадобилось тело. Непонятно было и то, как они узнали о его существовании, если информированы были только близкие Лукаса.

Последний иронично произнес:

— Им, возможно, был голос свыше…


Слово «сокровище» заставило Пьера-Мари насторожиться, и он потребовал объяснений.

— Пропавшего журналиста убили Салливаны, потому что он обнаружил местонахождение клада. А сегодня кто-то по одному устраняет членов семьи, чтобы завладеть им.

ПМ рассмеялся.

— И этот кто-то — ты! Я знал это! Я это знал!

— У тебя прямо мания какая-то — вешать на меня все убийства на земле. Уже на Лендсене…

Райан не докончил. Заметив, что ПМ опять занервничал и стал потрясать оружием, он слегка пошевелил руками, как бы говоря: «Очень жаль, я замолкаю». Деланно невинным тоном он добавил:

— Этот кто-то пользуется моими методами, но довольно неудачно мне подражает. Можешь смеяться, но я даже подумал, что это ты. — Почувствовав, что ПМ готов возмутиться, он продолжил: — Я должен найти этого невидимку и обезвредить его. Проблема в том, что мне трудно сделать это в одиночку.

— Тебе не удалось найти сообщника? Дряхлеешь, Райан, дряхлеешь, — соизволил пошутить ПМ.

— Я действительно не предусмотрел всего. К тому же я не был уверен, что могу оказать тебе доверие.

«Доверие?!» — слово это взорвалось в мозгу ПМ, произведя разрушения, худшие, чем все пропитанные химией смирительные рубашки, прописанные ему психиатрами. Впав в бешенство, он стал изрыгать бессвязные слова, из которых смутно следовало, что он доверился Райану, а тот его предал. Как осмелился тот сказать это слово? Конец монолога потерялся во взрыве истеричного смеха — одновременно внезапного и короткого.

Затем ПМ презрительно посмотрел на своего брата.

— Позволь отгадать… Ты предложишь поделить сокровища? Поровну?

— Что-то вроде этого.

— Ты и впрямь принимаешь меня за недоумка.

— А если я докажу тебе свою искренность?

Брат подозрительно взглянул на него и почти нехотя бросил:

— Докажешь? И как же?

— Согласно легенде, пять пасынков Даны, не доверявшие ей, спрятали сокровище в месте, известном только им…

— И должны соединиться пять ключей, чтобы открыть захоронку, — скептически продолжил ПМ. — Скажи что-нибудь новенькое, чего я не знаю… для разнообразия.

— Сказать нельзя, но показать можно. Могу я опустить руки?

ПМ подумал, что здесь какая-то ловушка, но вместе с тем ему придавало уверенности наличие оружия. Сила была на его стороне.

Он качнул стволом.

— Только потихоньку. Если попробуешь провести меня, я колебаться не стану. С такого расстояния даже слепой не промажет.

Райан медленно опустил руки, сунул правую в карман и вытащил, протянув ладонь.

Вопреки своей воле ПМ приблизился.

На правой ладони Райана поблескивал маленький золотой ключик.

— Я нашел его, когда обыскивал комнату Алисы. Не хватает еще четырех.

Он пока не знал, что у Луизы, Фрэнка и Жилль хранилось по одному. Но зато он узнал, что один ключ есть у Эдварда.

— Где он? — жадно спросил ПМ.

— На его шее. Он никогда его не снимает.

Ладонь Райана сжала ключ в момент, когда ПМ протянул руку, чтобы схватить его.

— Я дам его тебе при условии, что ты объединишься со мной. Так что у тебя будет гарантия, что я не смогу один справиться с кладом.

Что-то похожее на кудахтанье вырвалось из горла ПМ.

— Не тебе диктовать мне условия. Зачем мне делить с кем-то сокровище, если я могу забрать все?

— Потому что без меня тебе его ни за что не найти. Потому что, если ты не согласен, я сейчас уйду. Потому что, чтобы арестовать меня, тебе придется меня убить. А раз ты меня убьешь, то попадешь в тюрьму.

— Ишь какой ты стал говорливый! Ты ничего не получишь, слышишь! Это видел?! — сделал он неприличный жест.

Райан двинулся к ПМ, игнорируя его предупреждения и приказ не двигаться.

Он был уже почти в метре от него, когда раздался выстрел. Пуля угодила ему прямо в грудь. Озадаченный ПМ увидел, как брат, будто в замедленной съемке, валится в пыль.

Он посмотрел на человека, лежащего на земле, потом на дуло пистолета, из которого еще поднимался дымок, затем на кровь, брызнувшую из раны на груди, и вдруг отбросил от себя оружие, как будто стрелял не он, а оно выстрелило само.

Губы Райана шевельнулись. Он, видимо, хотел что-то сказать, но слова застряли в забулькавшем горле. Струйка крови потекла из уголка губ, голубые глаза стекленели. Окончательно.

Потеряв самообладание, ПМ бросился к Райану и попытался уловить дыхание, нащупать пульс. Все напрасно.

Вопреки ожиданиям глаза его наполнились слезами, страх, жалость и гнев смешались в одно, и он принялся яростно упрекать своего брата в том, что тот вынудил его так поступить.

14

Сестра-привратница только что прикрыла тяжелую калитку и испуганно вскрикнула, увидев, как та распахнулась от толчка Лукаса Ферсена.

— Сейчас время молитвы, — поспешно прошептала она.

— О нет, сестра, сейчас время исповеди. Через две минуты все должны собраться в часовне, не мешкая.

Она выкатила глаза:

— Все?

— Все, — повторил Лукас. — Даже затворницы!


У специалиста по расследованию ритуальных убийств никогда не было более внимательной и более дисциплинированной аудитории.

Все тридцать монахинь гуськом вошли в часовню и привычно расселись по двум рядам скамеек.

Несмотря на призывы к молчанию, когда он сказал о похищении трупа из морга, прокатился испуганный шепот. Многие стали осенять себя крестом, когда Ангус передал им фотографию близнеца. Лукас покончил с недоверчивыми взглядами и перешептываниями:

— Речь, разумеется, не обо мне, а о мужчине, похожем на меня как две капли воды.

Перешептывания возобновились, когда Мари упомянула о фургоне, за рулем которого была монахиня. В этот раз призвала свою паству к тишине мать Клеманс, несколько раз сухо хлопнув в ладоши.

— Вы, должно быть, ошибаетесь. Все сестры служили именно здесь вечерню, а потом монастырь закрыли на ночь.

— А вечерня — это приблизительно в какое время?

Сестра-привратница окинула неверующих шокированным взглядом.

— В шесть вечера, конечно.

— Может такое быть, что кто-то из сестер в это время тайно покинул обитель?

Гипотеза показалась довольно нелепой и вызвала у некоторых возмущенное квохтанье без единого ответа.

— Хорошо. Мы будем всех опрашивать по одной, как на исповеди. Хочу напомнить, что ложь не только грех — она преследуется законом, потому что считается пособничеством преступлению. За нее полагается от двух месяцев до двух лет заключения. Можете поверить: по сравнению с тюрьмой здесь просто рай!

Пока Ангус с помощниками организовывал опрос, Лукас с женой присоединились к настоятельнице. Мари, проникнувшись волнением сестер, выждала некоторое время.

— Возможно, было похищено одно из монашеских одеяний. Вы нам очень поможете, если проверите наличие тех, что хранятся в монастыре. Не считая тех, что на вас.

— Почему подозрение падает на нас? — оскорбленно спросила мать Клеманс.

— Мир зол, — насмешливо ответил Лукас. — У вас есть фургон?

Монастырь располагал тремя транспортными средствами, стоящими в гараже за огородами: трактором и двумя фургончиками. Ни одно из них не соответствовало тому, что попало в поле зрения камеры на перекрестке.

Затем проверили одеяния. У каждой сестры имелось два комплекта. Пересчет был быстрым, но бесполезным: все комплекты оказались на месте.

Они покидали монастырь, когда Ангусу позвонили. Звонок его сильно взволновал, несмотря на всегдашнюю флегматичность. Он догнал Мари и Лукаса у машин, лицо его словно вытянулось.

— Это судмедэксперт.

— Тело вернулось?

Ангусу было не до смеха.

— Только что получен анализ ДНК…

— Каков результат? — оборвал его сразу насторожившийся Лукас.

— Это касается пряди волос, найденной при умершем.

— Я и позабыл о ней. Ну и как?

— ДНК похожа на вашу, Мари.

— Как так похожа? — взорвался Лукас. — Она ее или не ее?

Смущенный Ангус объяснил, что там содержались идентичные признаки.

— Это волосы Мэри Салливан.

Специалист по расследованию ритуальных убийств хохотнул:

— Ну вот, продолжается! Близнец знал мать моей жены! Вскоре выяснится, что я приехал на Лендсен вести расследование не по воле случая, а по иронии судьбы, написанной наперед!

Ангус подождал, пока он успокоится, и выдвинул предположение, заранее извинившись за то, что оно, возможно, абсурдно.

Лукас с саркастической ухмылкой его приободрил:

— Мы уже всякого наслышались. Говорите, Ангус.

Ирландец помедлил, словно набираясь духу.

— А если Пьер-Мари был прав? Если Райан жив, и именно он украл конверт, который вам передала Мэри? Если в нем содержалась тайна Салливанов и если именно он убийца? Может оказаться, что он хранил прядь волос своей возлюбленной и… — Он остановился, увидев, как мертвенно побледнела Мари, и проговорил: — Я чувствовал, что мне бы лучше промолчать.

Неверно истолковав причину бледности жены, Лукас отнес это на счет ее естественной склонности верить в иррациональное.

— Неужели ты поверишь? Эта прядь — всего лишь инсценировка. Луиза наверняка хранила волосы дочери, а кто-то украл их и нарочно повесил на тело, чтобы запутать следы.

— С последним пунктом я согласен, — поддержал его Ангус. — Чтобы запутать…

Но Лукас уже сел в машину и закрыл дверцу.

— Сожалею. Не думал я, что он так воспримет…

— Вы здесь ни при чем, у него нервишки пошаливают.

Еще не придя в себя от слов жандарма, Мари коротко поведала, что они узнали о прошлом Элен. Ангус посочувствовал Лукасу. Менее чем за сутки узнать, что у тебя есть близнец, что отец — вовсе не отец, а мать как бы не существует — от этого и свихнуться можно…


По возвращении в жандармерию Мари нашла на бюро список детей, объявленных убитыми или пропавшими между 1961-м и 1968 годами, и вопросительно взглянула на сидевшего напротив Лукаса.

— Я не думала, что ты занялся расследованием.

— Ведь ты хотела этого, нет?

— Да, но…

Он метнул в нее двусмысленный взгляд.

— Просто необходимо время от времени удивлять тебя, иначе мы погрязнем в рутине. — И он погрузился в изучение списка, давая понять, что тема эта на сегодня закрыта.


Прошел час. На листах, над которыми работала Мари, появились обведенные фломастером фамилии. Среди прочих — фамилия супругов Рейно, ребенок которых — шестилетний мальчик — погиб вместе с родителями в авиакатастрофе накануне 1967 года. «Изучить», — пометила она на полях и два раза подчеркнула.

Она сидела на телефоне, справляясь о новорожденном, исчезнувшем из парижской клиники осенью 1961 года, когда к ней подошел Лукас с чашкой кофе в руке.

— Во что ты играешь? — спросил, когда она положила трубку. — Не думаешь ли ты, что моя мать выкрала меня младенцем?

— Нет. Но такое случается… К тому же это хороший повод для смены фамилии…

Дернув губами, он вроде бы согласился с ней, хотя и представить себе не мог, что это могло касаться Элен. Тут же он напомнил, что у него ее глаза, словно это сходство могло оградить его от всего.

Она чуть было не сказала, что нос у него как у отца, но решила не спешить.

— Тест на ДНК не помешал бы.

— Тебе не кажется, что мы и так потеряли много времени из-за этого? Нам что, делать больше нечего?

Несколько капелек кофе попало на список, когда он ставил чашку на бюро. Мари хотела возразить, что поиски Келли дошли до мертвой точки и что дело об исчезновении близнеца внезапно приняло новый оборот, но тут заиграл ее мобильник.

Она нажала кнопку и напряглась, услышав голос Кристиана.

— Не отключайся, это очень важно, — быстро проговорил он. — Мне нужно видеть тебя. Одну.

Стараясь сохранять невозмутимость, она ответила, что номер набран неправильно, но Кристиан настаивал.

— Никому ничего не говори, особенно Лукасу. Ты не знаешь…

Она так никогда и не услышит, чего именно не знала, потому что отключилась.

— Что там еще? Еще один младенец, украденный своей матерью? — язвительно проскрипел Лукас.

Почему она посчитала себя обязанной повторить, что кто-то ошибся номером? Интуиция полицейского вдруг подсказала Лукасу, что она лжет.

Прежде чем она успела ему помешать, он вырвал у нее из руки мобильник и нажал на кнопку автоматического повтора последнего вызова.

Будто налитая свинцом, Мари увидела, как перекосилось лицо Лукаса, узнавшего ненавистный голос.

— Нет, это не Мари, подонок!

Он бросил мобильник на стол, смахнув на пол списки, и быстрым шагом вышел, провожаемый сокрушенным взглядом жены. Она было привстала, чтобы задержать его, но бывший свидетелем этой сцены Ангус отговорил ее:

— Ему надо побыть одному, остыть…

— А если он пошел искать Кристиана, чтобы избить его?

— Ну и что? Это им обоим пойдет на пользу!

Мобильник опять заиграл. Кристиан. Мари дала отбой.


«Вы позвонили Мари Кермер… (смешок) Ферсен. Мари Ферсен. Оставьте сообщение после сигнала».

Моряк горько усмехнулся, подумав, что она могла бы зваться Мари Бреа. Случилось бы это ровно год тому назад — день в день. Год, равный веку.

Вернувшись с продуктами, Анна услышала, как брат настойчиво уговаривает Мари не доверять Лукасу.

— Ты не знаешь, на что он способен. Я должен тебя увидеть.

Он отключился и слегка поежился под испытующим взглядом сестры.

— Ты и впрямь думаешь, что вернешь ее, унижая ее мужа?

— Тебе не понять, — проворчал он.

— Да ты только посмотри на себя, черт подери! Целыми днями ты бесцельно бродишь, как шелудивый пес, и еще надеешься, что она снизойдет до тебя. Открой глаза! Ведь все кончено! Конец!

Она положила покупки на палубу.

— Твой спонсор хочет с тобой встретиться. На будущий месяц он выбил для тебя приглашение на участие в гонках Трансат с двойной оплатой.

Она хотела добавить, что, учитывая последние результаты, это приглашение пришлось бы очень кстати, но он не дал ей договорить.

— Я не могу уехать. Не теперь. Если есть хоть ничтожный шанс вернуть ее, я его не упущу.

— Тогда стань тем, кого она полюбила: корсаром, покоряющим моря и океаны… А не забулдыгой, который таскается по барам, надеясь найти забвение на дне пивной кружки.

Голубые глаза сузились, рот недобро перекосился.

— Ты ради себя стараешься… Не ради нее… Тебя устраивает, что она меня бросила… Ты больше не одна в этой дерьмовой жизни!

Внезапная бледность Анны заставила его понять, что он зашел слишком далеко. Но она не дала ему извиниться.

— Я сделала все, что могла, чтобы ты оставался на плаву, но если ты упорно стремишься пойти ко дну, то тони… Без меня! — выпалила она на одном дыхании. — Я возвращаюсь на Лендсен.

У Кристиана не нашлось слов, чтобы остановить ее.

Когда Анна, собрав вещи, покинула яхту, Кристиан вдруг осознал, что потерял единственного человека, которого по-настоящему любил. Он осиротел.


Лукас сидел на оконечности мола. Мари подошла и села рядом.

Он вновь и вновь мысленно прослеживал путь от дома свиданий до доков, где нашли близнеца. Делал он это больше в надежде прогнать мысли, цеплявшиеся за его полицейские будни, чем силясь открыть нечто более ощутимое, осязаемое. Она не нарушила его молчания и, как и он, принялась смотреть на суетню рыбацких лодок, флиртующих с грузовыми судами.

— Подумать только! Я предпочел жениться здесь, а не на Лендсене… полагал, что это не так обременительно, — горько пошутил он.

Она положила свою руку на его, ощутила под пальцами контуры обручального кольца.

Боже, как же любила она этого мужчину! И в горе, и в радости.

— Мне очень жаль, — выдохнул он. — Я виноват… Хотел тебе позвонить, да забыл взять сотовый, — смущенно добавил он.

Она протянула ему мобильник, сказав, что звонили из лаборатории. Таких лабораторий развелось много — они предлагают сделать любой анализ за двадцать четыре часа, в том числе и тесты ДНК, гарантируя почти стопроцентную достоверность.

Лукас искоса взглянул на Мари и медленно пожал плечами.

— По твоему виду могу предположить, что результат отрицательный.

— Тест подтверждает, что Элен твоя мать.

От Мари не ускользнуло крайнее облегчение, разгладившее черты мужа. Покаянная улыбка тронула его губы.

— Знаю, что должен был тебе сказать, но… — Он неопределенно повел рукой.

— Ты не только все сделал втихую, но даже нашел смешным мое предложение о тесте, а сам уже взял пробу слюны Элен, — упрекнула его Мари.

— Не тест я нашел смешным, а мысль, что она не моя мать.

— О… И все же ты сомневался.

Лукас резко встал, словно закрывая неприятную для него тему.

— Согласен, я дал маху. Это ты хочешь от меня услышать?

Она тоже встала, стараясь говорить мягче.

— Я просто хочу, чтобы ты доверял мне. Если уж ты не будешь делиться своими сомнениями со мной, для чего тогда мы поженились?

— Когда тебе стало известно, что ты дочь Райана, ты промолчала.

— Тут другое. В то время я еще плохо знала тебя и… — Она замялась. Лукас докончил фразу за нее:

— И тебе кажется, что не знаешь и по сей день, правильно?

Мари отчаянно подыскивала слова, которые убедили бы Лукаса в обратном. Он нежно сжал ладонями ее лицо, зрачки его впились в ее глаза. Чувствовалось, что его переполняли любовь и смятение.

— Я уверена только в одном: я тебя люблю и никому никогда не позволю дать тебе повод в этом усомниться.

Он прижал ее к себе, а взгляд Мари перенесся на вырисовывающуюся вдалеке шхуну.


— Ничто из того, что ты сможешь сказать или сделать, не подорвет моего доверия к нему. И перестань меня преследовать.

Она взошла по сходням незамеченной Кристианом и теперь стояла лицом к нему на этом судне, изображение на носу которого имело человеческие черты. Увидев Мари совсем рядом, Кристиан почувствовал желание броситься к ней, взять на руки, отнести далеко отсюда, ото всех, от другого. Однако он не двинулся с места и только смотрел на нее.

— Я хорошо тебя изучил, Мари. Если бы у тебя не осталось никаких вопросов, ты бы не пришла.

Она хлестнула по нему взглядом и уже было развернулась, но произнесенные им слова пригвоздили ее к палубе.

— Уверен, что именно Лукас убил своего близнеца.

Она круто повернулась к нему, глаза ее гневно сверкнули.

— А еще уверяешь, что любишь меня? — презрительно бросила она. — Ты жалок…

В два прыжка Кристиан оказался позади Мари, чтобы вынудить ее выслушать его.

— Я сказал, что он был мертв, когда я нашел его, но это неправда. Он еще дышал, у него было время сказать… В тот момент я не понял, на что он намекал. Я думал, что передо мной Лукас и что он бредит. Слова обрели смысл после того, как я узнал о существовании двойника.

В нее будто налили свинец. Она вспомнила, как судмедэксперт утверждал, что жертва умирала больше двух часов.

— Какие слова? — резко спросила она.

— «Мой брат… чудовище… убил…»

Мари отказалась слушать дальше.

— Ты плохо понял. Или, еще хуже, ты лжешь! Дай мне пройти! — Она попыталась оттолкнуть Кристиана, но он крепко взял ее за руку.

— Я очень хорошо понял. И не стал бы врать. Особенно в таком деле.

— Уж будто! Ты на все готов, лишь бы удалить меня от Лукаса! И ты всегда был способен на плутовство ради победы.

Намек на трюк с аварией во время пересечения Атлантики прошлым летом, когда Кристиан проигрывал гонку, был более чем прозрачен. Он не стал вилять:

— Я не могу ни помешать тебе так думать, ни заставить тебя верить мне, сказав, что я изменился. Да, это правда, я готов на все ради того, чтобы тебя вернуть. Но если бы я хоть на йоту поверил, что ты с ним будешь счастлива, я бы отступился. — Он выдержал ее взгляд. — Вначале я только чувствовал опасность, а теперь боюсь за тебя.

Искренность в его словах тронула Мари, но она не сдалась, упрямо повторила:

— Пропусти меня, прошу тебя!

Он повиновался, но спросил, верит ли она в судьбу. Он — да. Как тогда по-другому назвать случай, который привел к яхте умирающего близнеца, словно для того, чтобы передать ему последнее послание?

Мари уже поставила ногу на сходни, но остановилась. Согласно свидетельским показаниям, близнеца обнаружили у доков, ниже мола, в двухстах метрах от яхты.

— Я перенес тело, — сообщил Кристиан, будто угадав, о чем она подумала. — Но не это главное. Важно, что́ именно он сказал перед смертью.

Может, это и так, но не для Мари, которая отложила значимость сказанного на потом, предпочтя уцепиться за нечто конкретное — законность содеянного.

— Поступив так, ты, возможно, лишил нас основных следов преступления. Покажи, где точно ты его нашел.

Здесь она уже была на своей территории.

Кристиан показал на небольшую нишу в стенке, огораживавшей причал, меньше чем в десяти метрах от парусника.

— Он был тут.

Мари осмотрела наваленные как попало корзины для омаров.

— Где точно? Возле корзин? За ними?

— В ту ночь корзин не было — только старый дырявый мешок из-под угля и рассыпанный уголь. Близнец лежал за ним.

Уголь.

Мари вновь увидела испачканную чем-то черным ладонь близнеца. Она начала лихорадочно переставлять корзины.

Они были здесь, грубо нарисованные на бетонном покрытии — схематичный набросок угольным карандашом. Или куском угля.

Пять различных символов. Пять огамов.

И среди них один с буквой «J», как на камешке, найденном в горле Алисы.


С палубы яхты Кристиан наблюдал, как полицейские огораживали пестрой лентой пространство по периметру, фотографировали место преступления под всеми углами и обыскивали прилегающую территорию в поисках возможных следов.

Его голубые глаза потемнели, когда он увидел подошедших к Мари Лукаса и того ирландского жандарма. Он не мог слышать их разговор, но по тому, как старательно Мари избегала смотреть в его сторону, догадался, что она делала все, чтобы не осложнить ситуацию.

Близость Кристиана сильно раздражала Лукаса, ему приходилось сдерживать себя, чтобы не наброситься на того с кулаками.

Ангус почувствовал это и углубился в разглядывание символов. Больше для того, чтобы заполнить молчание, чем по необходимости, он напомнил, что друиды пользовались ими, когда нужно было указать на виновного в убийстве.

— Какое же имя сложилось из этой комбинации? — поинтересовался Лукас не без сарказма. — Может, нам повезет и через час мы засадим в тюрьму убийцу, а потом уберемся из этой гнилой дыры!

Видя, что француз вот-вот взорвется, Ангус из осторожности промолчал.

— Ты в аптеке узнала, что тело было перенесено? — обратился Лукас к жене. — Или твои кельтские корни подсказали?

— Мне сказал Кристиан, — призналась она.

Ферсен окинул шхуну и ее владельца холодным взглядом, не сулившим ничего хорошего.

— О, неужели? И что же он еще сказал?

«Мой брат… чудовище… убил…»

Посчитав, что момент явно неподходящий для откровений, Мари лишь отрицательно покачала головой. Однако Лукасу этого оказалось мало. Ангус поспешил уйти, не желая быть свидетелем того, что, по его мнению, выходило за рамки полицейского расследования.

— Почему ты одна вернулась допрашивать его? — отрывисто спросил Лукас.

— Я пошла не как полицейский, — без обиняков ответила Мари. — Я увиделась с ним, чтобы попросить его покинуть остров.

Выражение лица Лукаса, похоже, смягчилось. Он посмотрел на яхту, все еще стоящую у причала, и коротко бросил:

— Судя по всему ты проиграла.

15

За спиной Ангуса на доске были обведены кружочками пять букв из огамического алфавита, нацарапанных близнецом. Он обреченно вздохнул.

— Они распределяются по трем гнездам слов. Даже с учетом присущих каждому из них символов здесь нет никакой логической связи.

К нему подошел Лукас.

— Я только что говорил с криптографами. Они составили из пяти огам различные логические комбинации… Это ни анаграмма, ни аббревиатура. Может, к этому есть какой-то код, но им не удалось его вычислить.

— Эксперт, который мог бы нам помочь расшифровать послание, сейчас находится в Азии. Надо бы найти кого-то другого…

— Оставьте, Ангус… Ведь все до смешного просто! — воскликнула Мари, подойдя к ним с книгой об Алой Королеве в руке. — Это всего-навсего инициалы пяти пасынков Даны.

Схватив маркер, она начертила на доске подряд все пять огамов. Затем написала над каждым пять соответствующих букв.

— «J» — Жауан, «F» — Фергаль, «О» — Орин, «S» — Сеамус, «Z» — Золейг.

Губы Лукаса растянулись в саркастической улыбке.

— Жила-была одна злая королева… Полно, Мари, — с некоторым превосходством сказал он, — нельзя строить теорию на случайности.

— Случайность? А оказывается, Жауан умер, упав с лошади, — напомнила она ему. — И если убийца таким образом хотел намекнуть, что Алиса погибла так же, это уже преднамеренность.

— Или способ запутать следы, показав, что он ошибся жертвой.

Ангус молча следил за словесным поединком, завороженный легкостью, с которой Мари и Лукас забыли о том, что они супруги и партнеры, ради того, чтобы одни аргументы одержали верх над другими. Ну и упрямцы, две ослиных головы, честное слово ирландца!

— Не мне тебя учить, что, оживляя легенду, двумя случаями из пяти серийный убийца пытается прежде всего поведать историю, которая по какой-то причине близка ему, — не успокаивалась Мари.

— А три остальных случая касаются обычного убийцы, который развлекается игрой на нервах следователей.

Ангус вздрогнул.

— Серийный убийца? Вы думаете, будут и другие жертвы?

— Еще рановато делать такой вывод, — признался Лукас.

— Разве что близнец нарисовал пять огам потому, что знал план убийцы и хотел предупредить, что не остановится, — быстро возразила Мари.

— Или он и есть убийца, — парировал Лукас, — и преступления на этом прекратятся.

— Да, но в таком случае он…

Увлекшись рассуждениями, она чуть было не выложила слова, произнесенные близнецом перед смертью.

— Он — что? — не отставал Лукас. Глаза его блестели от возбуждения.

Позднее Мари спросит себя, почему она ничего ему не сказала. Может быть, потому, что видела его таким, каким любила: ироничным и возбужденным. А может быть, ей не хотелось видеть, как омрачаются его орехового цвета глаза.

— Он бы не попал в ловушку в доме свиданий, — жалко выговорила она, не найдя ничего лучшего.

Ее супруг, показалось, удивился слабому выводу, но его мужское самолюбие одержало верх, и он решил не упускать случая оставить за собой последнее слово.

— Десять против одного, что произошедшее с Алисой было единичным актом.

Мари вроде бы согласилась, но все в ней кричало об обратном.


Найденная на близнеце прядка волос Мэри повергла Луизу в состояние крайнего возбуждения, так что ее внучка настояла, чтобы Лукас прекратил расспросы и пощадил чувства слепой, которая неизменно отвечала, что никогда не хранила волос погибшей дочери. Увы.

После их ухода, несмотря на поздний час, Луиза позвонила в монастырь и поставила в известность мать Клеманс об этой новой детали.

Монахиня положила конец упрекам, которыми осыпала ее Луиза. У нее были некоторые соображения по поводу того, как эта прядка оказалась у близнеца, но она не хотела перевозбуждать собеседницу.

— Он умер и унес свою тайну в могилу.

— Это не помешает Мари и Лукасу искать истину.

— Искать — может быть. Найти — никогда. Не беспокойся, Лулу, у меня все под контролем.

«Лулу». Очевидно, и настоятельница была сильно взволнована, раз назвала ее этим уменьшительным именем, которым не называла Луизу со времен их молодости.

Луиза положила трубку и сделала то, чего не делала уже много-много лет. После той драмы, произошедшей накануне 1967 года, она впервые помолилась.


Мрамор тихо поблескивал под луной. Было тепло, а благочинное спокойствие этого места способствовало сосредоточенным размышлениям.

Мужчина, преклонивший колени у могилы, не молился.

Он не верил ни в Бога, ни в фей и еще меньше — в призраков. И тем не менее, почувствовав за спиной чье-то присутствие, он сильно вздрогнул.

Мари посмотрела ему в лицо.

— Скажи, что это неправда… — выговорила она.

Он встал и какое-то время отряхивал пыль с костюма, прежде чем начать оправдываться.

— Я подумал о возможном осквернении могилы, — уступил он наконец. — Волосы продолжают расти в течение нескольких лет после смерти. Вполне возможно, что кто-то… Но нет, здесь ничего не тронуто.

Она знала, что от разочарования недалеко и до смятения.

Впервые после Лендсена они совместно вели расследование, и каждый невольно привлекал к нему кого-то другого. Мари неожиданно спросила себя, хватит ли у нее сил дойти до конца, и ощутила насущную потребность в помощи единственного человека на свете, который мог бы ее оказать.

Когда они покинули кладбище, на стеле остался лежать медальон.

Уже дома она подумала об Элен, о ее странном поведении по прибытии на остров.

— А что, если не случайно оказалась она в комнате Мэри? Если не случайно оторвала кусок обоев? Ведь не случай привел ее в тот секс-шоп, в бывший чайный салон, чтобы попросить пирожных?

Лукас отказался следовать за ней по этой опасной наклонной плоскости. Его мать была больна, и болезнь уже десять лет разрушала ее мозг.

— Я и раньше замечал за ней чудачества, в которых не было никакого смысла.

Мари настаивала. Чем больше она об этом думала, тем больше убеждалась, что стоит на верном пути. Вот если Элен уже была здесь раньше, если была знакома с Мэри, то, напротив, многое приобретало смысл.

— Будь это так, Эдвард, Дора или Луиза узнали бы ее. Или ее голос. Но никто не отреагировал на ее появление.

Мари с сожалением уступила, хотя так соблазнительна была мысль о том, что, возможно, очень давно, когда Лукас еще был маленьким, а сама она еще не родилась, их матери могли встретиться и что там, на Лендсене, их свела сама судьба…

Лукас же считал дело закрытым и, словно уведомляя об этом жену, принялся ее раздевать. Его руки искали ее тело с горячностью, которую год совместной жизни лишь удесятерил. Губы его прильнули к ее губам. И постель приняла их, переплетенных, влюбленных, с лихорадочной страстью сбрасывающих последнюю одежду, не прерывая поцелуя.

Но что за хитроумная система передач, ведающая ходом мыслей, вдруг вынесла на поверхность слова именно в этот момент, внеся в ее сознание смуту?

«Мой брат… чудовище… убил…»

Не теперь, молило тело, содрогавшееся под ласками Лукаса. Однако разум ее уже погряз в сомнениях. А что, если он не провел ту ночь, вцепившись в шест на перешейке? А что, если он выдумал тот звонок, тот зов Келли? И был ли он в порту? А что, если…

После жестокой борьбы разум взял верх над телом — тело замкнулось.

— Говорят, супружество убивает желание, но чтобы так рано… это рекорд.

Склонившись над Мари, Лукас с некоторой досадой смотрел на нее. За его неудовлетворенностью она уловила страх, в котором он не мог признаться. Страх, о котором он пытался забыть в ее объятиях и который она не сумела изгнать.

Он оторвался от нее и протянул руку за брюками. Но она удержала его, решив не позволять больше сомнениям вклиниваться между ними. Зеленые глаза недвусмысленно бегали по обнаженному телу, стоящему перед ней, и с похотливостью, возбудившей его, она стала медленно опускаться, легко касаясь губами его кожи, пока не достигла предмета своего вожделения. Губы ее сомкнулись на нем…

По содроганиям, потрясшим тело Лукаса, она поняла, что скоро к нему придет умиротворение.


В нескольких метрах от них другой мужчина изнемогал от желания, воспламененного изощренными ласками Жюльетты, к которым та доселе не прибегала.

Тонкие ленточки пояса для подвязок поскрипывали под лихорадочными движениями пальцев Ронана. Все это разжигало его чувства до такой степени, что он с усилием сдерживал себя, чтобы не взять ее тут же, немедленно.

Заплакал бебифон.

«Не сейчас!» — закричало все в Жюльетте. Но плач усилился и быстро перешел в требовательный вопль годовалого тирана, привыкшего к появлению матери при первом же хныканье.

— Прошу тебя, не останавливайся, — уткнув нос в шею мужа, шептала она, — он скоро успокоится.

Но Ронан уже оторвался от нее, отрезвленный, погасший. Под разочарованным взглядом жены он натянул трусы.

— Она лучше занимается любовью, так?

Ей стало еще горше, когда он недоуменно посмотрел на нее. Она вскочила, бросилась к шкафу, резко выдвинула ящик и, порывшись в нем, швырнула ему в лицо бумажный свитер. Тот, который Пьеррик нашел в комнате Жилль.

— Ты хорошо знаешь, о ком я говорю!

Он вздохнул.

— Иди лучше спать, не говори глупости. Я займусь Зебом.

Он прошел в смежную комнату, где успокаивался младенец, которому будто того и надо было — разлучить родителей.

Покинутая женщина осмотрела свое отражение в напольном зеркале и подумала о Лукасе, посоветовавшем ей пустить в ход все средства. Тонкое белье, оказывается, не обладало силой, которую тот ему приписывал. Она вдруг показалась себе уродливой и всхлипнула, готовая разрыдаться, но из бебифона послышался голос мужа, напевающего колыбельную песенку.


Здание с силосными башнями было погружено в темноту, когда ПМ вылез из подземелья с перекинутым через плечо телом Райана. Кряхтя от натуги, он донес его до башни номер четыре и свалил на землю, затем открыл небольшой люк, чтобы убедиться, что башня пуста.

В глазах Райана, которые ПМ не осмелился закрыть, казалось, читался последний вопрос: почему? От этого Пьеру-Мари стало так нехорошо, что только с третьей попытки он смог протолкнуть тело в отверстие.

Он был весь в поту, когда наконец закрыл люк.

Развязав шейный платок, он вытер верхнюю губу, потом лоб и направился к пульту, с которого приводился в действие механизм заполнения башни. Рукой в перчатке он наугад нажимал кнопки. После нескольких попыток механизм включился. В башне водопадом посыпалось зерно.

Грохот был такой, что ПМ сначала впал в панику при мысли, что его, должно быть, всюду слышно, потом нервно квохтнул, вспомнив, что винокурня находится далеко от всего.

Позволив автомату продолжать свою работу, он не долго думая удалился и даже не обернулся на башню, внутри которой сыпался ячмень, покрывая тело Райана охряной пылью и неумолимо погребая его под собой.

16

Утренний туман, подобно влажному дыханию, поднимался с озера, раздергиваясь на ватные завитки, и первые солнечные лучи, косо падая на утес, усиливали пурпурный цвет камня.

На берегу колыхались от ветерка дикие травы.

Мари и Лукас первыми прибыли на место.

Из сновидений, наполненных фантомами, Мари выдернул на рассвете стук копыт.

Движимая мрачным предчувствием, она бросилась к окну и сразу узнала Догана — коня, на котором ускакала Келли, когда ее собирались арестовать.

Бока Догана были мокры от пота, ноздри еще дымились, копыта запачканы красной глиной. Однако на влажном от росы берегу не было следов подков.

— Либо Доган здесь не побывал, либо он…

Она недоуменно повела рукой.

— Прилетел? — язвительно предположил Лукас. — Как Пегас?

Мари поежилась, почувствовав легкий озноб, хотя и было тепло.

Здесь было тихо и спокойно. Слишком спокойно. Можно подумать, что все живое покинуло это место. В воздухе витала угроза.

— Даже птицы не поют, — поддавшись густой тишине, прошептала она.

— Может быть, птички еще спят… — Лукас было собрался продолжить в том же духе, но от ее вскрика поднял голову.

С вершины утеса, темневшего в ореоле света, падала красная фигура.

Падение, казалось, растянулось во времени, замедленным кадром отражаясь в их расширенных от ужаса зрачках. Сноп воды взметнулся к небу, когда тело ударилось о поверхность, и взорвался мириадами заблестевших на солнце капелек.

Потом тело скрылось под водой, и только расходящиеся концентрические круги свидетельствовали, что все это не было галлюцинацией.


Аквалангисты вынырнули на поверхность, таща за собой труп женщины с длинными рыжими волосами, который помощники Ангуса выволокли на берег.

Мурашки пробежали по спине Мари — она узнала свою красную кружевную фату. По заполнявшим ее камням она поняла, почему она не всплыла на поверхность.

Руками в перчатках Лукас раздвинул края вуали с лица женщины — он уже знал, что это Келли.

— Ну и мрачное зрелище, — проворчал Ангус, с трудом подавляя дрожь в голосе. — Хорошо, что Дора не видит этого.

Поверхностного осмотра, произведенного Лукасом, оказалось достаточно, чтобы установить причину окоченелости трупа.

Келли умерла задолго до падения с утеса!

Черты Лукаса исказились от глухой ярости, порожденной сознанием своей вины.

— Она знала, кто ее убьет, она сказала мне! Она была тут, ждала меня, а я… — Голос его сорвался.

— Ты не виноват, ты не смог встретиться с ней, — тихо проговорила Мари. — И ничто не доказывает, что ты мог ее спасти.

— Но нет и доказательств обратного.

Ей хорошо было знакомо такое угнетенное состояние, когда мучаешься от того, что куда-то вовремя не успел, и она не стала удерживать мужа, когда тот уходил.

Рассматривая камни, заполнявшие вуаль, она выделила один, который был меньше других и более плоский.

Камешек с выбитым огамом «F».


Она подошла к Ангусу, который нервно отдавал приказы своим людям.

— «F» — это принц Фергаль, один из пяти пасынков Даны.

Тень набежала на лицо ирландца.

— Утоплен в пруду…

— Тот, кто сбросил Келли в озеро, пытается следовать легенде. Почему?

Ангус тем временем задавался другим вопросом:

— Если она уже была мертва, как вышло, что вы не видели, кто столкнул ее?

Мари тоже интересовало это, но ответа она не находила.

Приглушенный ропот позади заставил их обернуться. Люди Ангуса, собравшиеся уложить тело на носилки, с некоторым ужасом смотрели на него.

На посиневшей коже чуть ниже плеча выделялся рубец в виде трех спиралей, вращающихся вокруг единого центра.

Опять эта метка Королевы!

— Теперь я уверен в серийном убийстве, — убежденно сказал Ангус.

Он взглянул на Лукаса, как бы прося разъяснений у специалиста, но тот вряд ли мог что-либо сказать.

Он углубился в созерцание озера, его лихорадочно блестевшие глаза сосредоточенно обшаривали поверхность, словно пытались проникнуть вглубь.

Кровавая ниточка протянулась от его носа к губе.

Тело Келли только что увез фургон морга. Ирландские жандармы продолжали обыскивать утес и берег вокруг озера, когда вдруг послышались мелодичные звуки.

— Это мобильник Келли! — изумленно воскликнул Лукас.

— С чего ты взял?

— У него такие же позывные, как у моего. Я даже как-то сказал ей, что есть что-то необычное в одинаковом выборе музыки.

Он бросился к месту, откуда предположительно доносились звуки мелодии. Мари и Ангус — за ним.

Звук исчез.

Тогда Лукас достал свой сотовый и набрал номер, который, очевидно, знал наизусть. И хотя не время было обращать внимание на такую деталь, Мари все же отметила ее, но не изменилась в лице. Лукас поспешил объясниться:

— Я записал номер, когда она мне позвонила.

Вновь послышалась мелодия — она доносилась из озерного домика.

Сразу организовали поиски, Лукас, не прекращая, набирал номер.

Мари наконец удалось обнаружить телефон под деревянной террасой — он лежал на слое мха и лишайника.

Обследование этого места было затруднено из-за узости пространства под террасой, пришлось обшаривать его на четвереньках.

Луч мощного фонаря Лукаса высветил несколько рыжих волосинок, запутавшихся во влажном мху на земле. Чтобы не испортить следы, пришлось вырезать приличный квадрат мха. И то, что вначале они принимали за скальный обломок, оказалось каменной стелой.

На надгробном камне был выбит тот же символ, что и на камешке, найденном в горле Алисы: огам «J».


Фрэнк Салливан прошел в озерный дом и с любопытством, но довольно неприветливо посмотрел на Мари. Ему очень не понравилось, что кузина прислала за ним полицейских, чтобы те привезли его на остров для допроса. Ей достаточно было позвонить, и он охотно ответил бы на все вопросы.

И особенно ему не понравилось, когда Ферсен спросил, где он находился в ночь убийства близнеца.

— У одной женщины. Не у вашей жены, к сожалению, — с издевкой ответил он, чтобы позлить Лукаса.

Однако он несколько поутих, узнав о насильственной смерти Келли. Мари на миг показалось, что в его глазах промелькнула печаль, но столь мимолетная, что она подумала, будто это ей почудилось.

Гнев вновь овладел Фрэнком, когда он понял, что его подозревают в убийстве.

— По словам криминалистов, Келли звонили с вашего мобильного номера, — сказал Ферсен.

— Вполне возможно. Я потерял телефон дня два назад.

— Как это удобно!

— Вовсе нет. — И он продемонстрировал новенький «Нокиа», который купил взамен утерянного.

— Можете справиться у перекупщика. Мне даже пришлось поменять номер, чтобы получить скидку.

— И не аннулировали старый?

— Отец всегда упрекает меня в беспечности…

Мари решила, что пора перевести разговор в другое русло:

— Женщина, с которой вы были позавчера… Она может подтвердить, что вы провели ночь с ней?

— Если она не сделает это, то продемонстрирует неблагодарность, — заявил Фрэнк не без красноречивого намека на то, как они провели ночь. — А Вивиан может быть какой угодно, только не такой.

Лукас предъявил маленький обрывок от красной кружевной вуали, найденный в салоне. Он рассчитывал увидеть замешательство Фрэнка, но ничего не вышло. Брат Алисы заверил, что не он один пользуется домом, дверь которого открыта всем друзьям.

— Ключ лежит под третьей ступенькой, и это не секрет.

— Когда вы приходили сюда в последний раз?

— Четыре дня назад. С женщиной.

Улыбка, которой он ударил Мари, когда уточнял, что речь идет не о Вивиан, была с оттенком чувственности, и ей стало не по себе.

— А Келли? — сухо спросил Лукас. — Она бывала здесь?

— Случалось, — холодно улыбнувшись, ответил он. — До того как она предпочла мне мою сестру.

К большому сожалению Лукаса, пейзажистка-флеристка, с которой поговорил по телефону Ангус, незамедлительно подтвердила по всем пунктам алиби Фрэнка.

Последний не отказал себе в заключительном провокационном акте.

— Подумать только, я почти почувствовал к вам симпатию, когда узнал, что вы умерли…


Лукас провожал Фрэнка глазами, пока тот садился в машину жандармерии, которая должна была отвезти его в замок. В его взгляде читалось отвращение — без лишних слов было ясно, какого он мнения о сыне Эдварда.

— Двуличный какой-то. Он просто смеется над нами.

Мари задумчиво потупилась.

— Нами кто-то манипулирует, это несомненно, но я не думаю, что именно Фрэнк дергает за ниточки.

— Не говори, что поддалась его фальшивому шарму!

— Полицейские вчера прочесали весь дом, — не поднимая головы, продолжила Мари. — Внутри и снаружи. Если бы мобильник Келли находился под террасой, они бы его нашли.

— По-вашему, его подложили после? — нахмурился Ангус. — Но с какой целью? Чтобы подозрение пало на Фрэнка?

— Частично — да, но не только. Кому-то очень хотелось, чтобы мы обнаружили надгробный камень и решили, что существует связь между смертью Алисы и смертью Келли.

— Разве недостаточно положенных на их тела огамов?

— Убийца — игрок, и он устанавливает правила. Огамы — всего лишь указания на смертельную игру. «J» Алисы указывает на надгробие, рядом с которым была принесена в жертву Келли. Огам «F» Келли объявляет о следующем жертвоприношении. Действуя так, преступник дает понять, что нам его не задержать раньше нового убийства.

Ирландец с недоверием отнесся к этой гипотезе.

— Она была отличницей в школе, — наставительно произнес Лукас.

Но улыбка, обращенная к Мари, показывала, как он ею гордится.

— Итак, место следующего жертвоприношения находится вблизи надгробного камня принца Фергаля, — подвел итог Ферсен. — Нам необходимо как можно быстрее определить его — тогда, возможно, удастся побить убийцу в его собственной игре.

Ангус помрачнел.

— Королевское кладбище было разграблено во время войны. Никто не знает, что стало с надгробиями принцев. Неизвестно даже, сохранились ли они здесь, на острове.

— Стало быть, этот помешанный здорово нас опережает, — проговорил Лукас, глядя, как грузят в фургон стелу с огамом «J».

Понадобилось больше часа, чтобы очистить ее поверхность от мха и земли.

Ангус дал отбой своим людям.

— А я еще пошарю на утесе, — сказала Мари.

— Мои люди уже обследовали каждый квадратный сантиметр. Там больше ничего нет.

— Да что вы, Ангус… Может быть, кто-то подложил туда что-нибудь, чтобы очернить бедного Фрэнка! — не удержался от сарказма Лукас.

Мари пожала плечами:

— Келли не сама упала с вершины утеса. И все же мы видели только ее. Я просто хочу понять…

— Значит, ты больше не веришь в фантомы?

Лукас беспомощно развел руками, глядя на ее удаляющуюся фигурку.

— Никогда не берите в жены даму из полиции, — бросил он Ангусу, собираясь пойти за ней. — Особенно если она бретонка!

С утеса видны были желтые ленты, опоясывающие террасу озерного домика, — только они напоминали о произошедшей драме. А вдали виднелись лишь море и перешеек, еще на несколько часов освобожденный от прилива. Удаляющиеся мигалки полицейских машин постепенно становились светящимися точками.

— И все-таки меня не оставляет мысль, что Фрэнк лучше всего подходит на роль виновного, — убежденно сказал Лукас. — И не только потому, что мне не нравится, как он на тебя смотрит, — добавил он, обнимая жену.

Прижавшись к нему, Мари полузакрыла глаза.

Поверх плеча мужа она углубилась в созерцание острова, который открывался перед ней во всем своем великолепии.

В монастыре начали служить вечерню. Зазвонили колокола.

Глаза Мари невольно остановились на древнем аббатстве, защищенном высокими каменными стенами, наполовину заросшими ежевикой.

Потом все исчезло — монастырь, ежевику, утес и озеро словно поглотила тьма безлунной ночи. Под глухие удары обезумевшего сердца возобновился ее бег. Быстрее, еще быстрее! Не оглядываться. Вперед и только вперед. Ветер бьет в лицо, солоноватые слезы стекают по ее щекам. Сердце стучит так, словно хочет вырваться из груди. Рыдания застревают в горле. Бежать! Не оглядываться! И вдруг — ничего больше. Только бездна. Утес. Приближающиеся фантомы с вытянутыми руками, похожими на щупальца, готовые схватить, и земля, уходящая из-под ног…

— Мари! Мари!

Он подхватил ее раньше, чем она начала падать, встревожился, увидев странное выражение, с которым она вглядывалась в темную воду тридцатью метрами ниже. Собрался было спросить, что с ней, но озеро вспыхнуло.

Огненные круги нарисовали на воде знак Алой Королевы.


День клонился к вечеру, когда садовник вышел из монастыря.

Обычно он ночевал в маленькой хижине, предоставленной в его распоряжение сестрами, но после того ужаса, которому он был свидетелем, садовник приобрел небольшую лодку с мотором и теперь каждый вечер уплывал в Киллмор, независимо от погоды.

Обходя утес, чтобы спуститься к бухточке, он заметил обоих полицейских, влезавших в неопреновые комбинезоны, и подумал, что только совсем ненормальный может погружаться в такое время в озеро. Ускорив шаг, он поспешил к своей лодке.

Вечер обещал безлунную ночь. Но о том, чтобы отложить задуманное, не могло быть и речи.

Лукас проверял клапаны и баллоны, и тут ему вспомнилось, как год назад оба чуть не утонули в гроте морских разбойников.

— Будь у нас тогда такое снаряжение, я бы не сдрейфил.

— Да, но именно тогда ты наконец признался мне в любви.

Лукас включил фонарь, Мари — свой. Они словно сговорились.

Прежде чем скользнуть в воду, казавшуюся непроницаемой в сгущающихся сумерках, он взял у жены обещание не отставая плыть за ним.

Она шутливо коснулась двумя пальцами его лба.

— О’кей, я позволю тебе самому победить чудовище.

— Это приказ, Мари, — серьезно сказал он. — В противном случае я пойду один.

— Шеф, yes, шеф!

Он вздохнул и провалился в воду.


Опустившись метров на двадцать, они проскользнули среди длинных водорослей, поднимавшихся со дна озера, и очутились перед сюрреалистической картиной руин старой деревни.

Мари послушно плыла за Лукасом в двух метрах от него и, последовав его примеру, нырнула глубже за остатки стены, туда, где, судя по всему, когда-то была часовня.

Они миновали неф и поплыли к алтарю, во внушительной массе которого, покрытой слоем ила, угадывался долмен.

Вода сразу замутилась, когда Лукас провел по нему рукой, чтобы убрать ил, и на несколько секунд они потеряли друг друга из виду. Потом взвешенные частицы развеялись, вода опять стала прозрачной, и их глазам во всем королевском величии предстал знак, вырубленный в центре камня.

Печать королевы.

Лукас проскользнул под каменную глыбу, покоившуюся на гранитных опорах, и, вновь появившись, отрицательно помотал головой, прекрасно зная, о чем подумала Мари. В противоположность алтарю в Ти-Керне в чреве этого долмена не скрывался хитроумный механизм.

Он поднял вверх палец, показывая на колокольню, шпиль которой обрушился после образования озера, и заработал ластами. Мари было последовала за ним, но вдруг очень остро ощутила присутствие чего-то постороннего, словно кто-то пристально следил за ней.

Она оглянулась и успела заметить два зеленых флуоресцирующих глаза, скрывшихся, будто застеснявшись, в этот момент за одним из центральных столбов. Она застыла на месте. Глаза осторожно показались из-за столба и стали наблюдать за ней. Они то ли дразнили ее, то ли заигрывали с ней.

Мари посмотрела в сторону Лукаса, потом — на глаза, которые опять начали прятаться за столб. В ней шла борьба между данным обещанием и желанием последовать за странным феноменом, который уже стал удаляться.

Любопытство взяло верх.

Зеленые светлячки увели ее из часовни, исчезли, вновь появились — уже подальше, постепенно уводя ее от Лукаса, а она, зачарованная, даже и не подумала повернуть обратно.

Мари озадаченно нахмурилась, потеряв их из виду, но затем опять увидела их уже у старинного кладбища. Потом глаза скрылись за склепом с полуоткрытой дверью. Она огибала склеп, когда вдруг к ней протянулось щупальце. Сразу вспомнилось страшное видение, посетившее ее, но у нее отлегло от сердца, когда она сообразила, что это всего-навсего угорь, напуганный не меньше ее самой.

Глаза повисли над наклонившейся стелой, будто поджидая ее. Потом они повели ее от могилы к могиле до лачуги с наполовину провалившейся крышей, где опять скрылись, словно играя в прятки.

Проникнув внутрь через пролом в крыше, Мари заметила их зовущий взгляд в проеме бывшего окна.

Она поплыла к ним, но тут на нее тяжело опустилась балка, которая сорвала детендер, а ее прижала к грунту, почти утопив в иле.

Прижатая балкой, лишенная воздуха, Мари полуприкрыла глаза. Главное — не запаниковать. По давящей на нее тяжести она уже знала, что освободиться ей не удастся и что всякая попытка, сопряженная с усилием, окончится тем, что она еще глубже погрязнет в иле.

Детендер не должен был отлететь далеко, но взбаламученный ил окутал ее непроницаемой мглой. Пару минут она еще смогла бы продержаться не дыша. Всего две минуты. А Лукасу потребуется гораздо больше, чтобы ее разыскать.

Мари немного воспрянула духом, увидев свой зажженный фонарик. Если бы только дотянуться до него, она смогла бы подать им знак Лукасу. Ведь он уже ищет ее, она была в этом уверена, и, должно быть, он ругает ее на чем свет стоит за ослушание.

О, как же горько она теперь сожалела об этом! Она почти задыхалась, когда вдруг увидела его. Детендер.

До него было около метра. Целая вечность.

Сосредоточив все мысли на этом предмете, Мари как можно дальше вытянула руку.

Кончики пальцев коснулись наконечника трубки. Появилась надежда.

Она знала, что другого шанса у нее не будет — воздуха в легких осталось на считанные секунды, — и все вложила в эту последнюю попытку. Во имя веры в Лукаса, во имя любви.

Только бы опять увидеть его. Только бы глянуть…

Но пальцы ее ухватили пустоту. На глазах, затуманенных от нехватки кислорода, наконечник тихо отодвигался, словно его тянула некая рука в черной перчатке.

Если не случится чуда, она пропала.

Но чудеса бывают только в книгах.

Тогда она открыла рот, вода ворвалась в горло, в легкие, блеснули в свете фонарика вырвавшиеся пузырьки последнего оставшегося воздуха… Глаза Мари широко раскрылись… Она захлебнулась…

17

В потемневшей воде Лукаса привлекло гало, исходящее из-за уцелевшей части разрушенной стены. Надеясь обнаружить там след Мари, он энергично заработал ластами, проплыл сквозь бывшее окно, подплыл к бездвижной женщине. За очками ее маски он увидел неподвижные, лишенные жизни глаза. И тут же заметил свет фонарика, а за ним — присоединившегося к ним таинственного аквалангиста.

Тот знаком показал Лукасу ухватиться за другой конец балки, которую сам он пытался приподнять, чтобы освободить ныряльщицу. Вдвоем они легко сделали это. Лукас схватил Мари под мышки и с помощью незнакомца быстро поднял ее на поверхность.

Оба аквалангиста вышли из воды. Лукас положил свою ношу на песок.

Тот, второй, негибкой походкой подошел к ним.


Лукас сорвал с себя маску, стянул капюшон. Лицо его было искажено от горя. Он буквально задыхался, словно сраженный видом безжизненного тела Мари.

Другой мужчина тоже освободился от своего снаряжения, открылось его лицо: Эдвард. Не теряя ни секунды, он склонился над племянницей, дернул молнию ее комбинезона, обнажив торс.

— Что вы делаете, разве не видите, что все кончено? — завопил Лукас.

— Вода озера очень холодная, она охладила кровь, и сердце остановилось. Если произошло переохлаждение, то еще есть шанс заставить его заработать! Найдите что-нибудь теплое, да пошевеливайтесь же, ради Бога!

Пришедший в себя Лукас заметил старого садовника, стоящего в нескольких метрах от них. Он бросился к нему, содрал с него куртку, прокричал ему, чтобы тот немедленно нашел одеяла, и накинул куртку на жену, а Эдвард уже сильными нажатиями скрещенных ладоней на грудную клетку массировал ей сердце.

— Растирайте ей ноги и руки! — приказал Эдвард, не прекращая массаж и приготовившись делать искусственное дыхание «рот в рот».

Лукас упал на колени подле жены, и оба мужчины принялись лихорадочно возвращать Мари к жизни. Лукас перевел взгляд на мертвенно-бледное лицо с поблекшими губами, заострившимся носом и, не в силах больше вынести это печальное зрелище, повалился на песок. Тело его сотрясли безудержные рыдания.

— Слишком поздно… Мари…

Но Эдвард продолжал упрямо возвращать утопленницу к жизни. Он в последний раз отчаянно нажал на инертную грудь.

И вдруг звук, похожий на икание, вырвался из горла Мари, потом еще один, и под недоверчивыми взглядами мужчин она начала кашлять и выплевывать воду. Эдвард сразу перевернул ее на бок, облегчая выход поглощенной жидкости, и резко обратился к Лукасу, который пожирал Мари глазами, не осмеливаясь поверить в чудо:

— Кислород, быстро!

Лукас опомнился и поспешно вставил наконечник между губ Мари. Лицо ее мало-помалу розовело.

— Мари, любовь моя…

Пока она вдыхала кислород маленькими порциями и к ней медленно возвращалось сознание, он завороженно смотрел на нее, словно увидел впервые. Он вздрогнул, услышав агрессивный голос Эдварда:

— Какого черта вы здесь делали? Где вы были, когда она тонула? При погружении никогда не разделяются! Вы не знали этого?

Уязвленный Лукас возмутился:

— А вы какого черта здесь делали? Вы где были?

Одним словом, адреналин превратил страх в гнев, мужчины яростно переругивались, каждый винил другого в случившемся. Ругань прервал слабый голосок:

— Это моя вина… я не поплыла за Лукасом…

Мгновенно прекратив перепалку, Эдвард и Лукас посмотрели на беднягу, но она уже обессиленно закрыла глаза. Они молча укутали ее одеялами, которые только что принес садовник. Лукас первым прервал молчание.

— Как вы объясните ваше присутствие здесь, ведь дорога перекрыта приливом? — с ноткой подозрения поинтересовался он.

В ответ Эдвард кивнул назад. Тогда только Лукас заметил гидроплан, приводнившийся у мостков домика Фрэнка.

Они без слов донесли до него Мари. Лукас уложил ее на заднее сиденье, Эдвард отдал швартовы и уселся на место пилота. Ощущая на себе недоверчивый взгляд полицейского, тот охотно объяснил, что садовник монастыря видел, как они готовились к погружению, и позвонил ему. Зная, что в озере полно сифонов, зародившихся в колодцах старых шахт, он, кляня их неосторожность, воспользовался летательным аппаратом, так как начавшийся прилив отрезал их на много часов. Погрузился он вскоре после них, готовый прийти на помощь.

— Какая интуиция… — насмешливо произнес Лукас.

— Обычный здравый смысл, — сухо возразил Эдвард. — В этом озере уже пропали два человека, да и Мари чуть не погибла. Этого вам недостаточно?

Лукас, похоже, подыскивал контраргументы и вновь атаковал немного спустя, сказав, что ему кажется странным, что садовник позвонил не в жандармерию, а Эдварду. Занятый заполнением путевого листа, Эдвард раздраженно ответил: да, он лично после смерти Алисы попросил садовника сообщать ему обо всем подозрительном.

— Должен ли я напомнить вам, что сейчас убивают членов моей семьи? И что всякий раз это связано с озером? Не понимаю, что вы находите странного в моем поведении, — раздраженно сказал он.

Послышался охрипший от пережитого голос Мари. Стычка мужчин вконец ее измотала. Она положила руку на руку Лукаса, чтобы утихомирить его, и повернула голову к дяде.

— Мы тебя даже не поблагодарили, — выговорила она.

Лукас понял намек и скрепя сердце выдавил из себя благодарственную фразу, которую заглушил рев моторов.

Мари с беспокойством взглянула на мужа: его озлобленность в отношении Эдварда казалась ей чрезмерной, и она спрашивала себя, чем ее можно объяснить. Ведь именно на нее он должен был излить свое недовольство за допущенную ею беспечность, однако он, вероятно, щадя ее, отыгрывался на ее дяде. Она предположила, что муж, должно быть, опять страшно испугался за нее. Растрогавшись от этой мысли, она покрепче прижалась к Эдварду и улыбнулась, заметив, что он, хотя и сильно был взволнован, напускал на себя суровость.

Он кашлянул, прочищая горло, и смерил ее взглядом.

— Что тебя дернуло выкидывать трюки под водой?

Она инстинктивно подалась к иллюминатору, словно озеро, над которым они как раз летели, притягивало ее, подобно магниту.

— Что-то необычное вело меня. Два зеленых глаза, светящихся, как глаза Алой Королевы…

Внутренне она готова была держать пари, что сейчас ее муж начнет иронизировать.

Пари проиграно: Лукас лишь пожал плечами и крикнул ей, стараясь перекрыть гул моторов, что она плетет невесть что.


Эдвард быстро пришвартовал гидроплан к частному причалу, кинул Лукасу ключи от своей машины, попросив его поскорее отвезти Мари в замок, где ее уже ждал врач. Она было заупрямилась, заявив, что они поедут все вместе, но дядя, который был явно не в духе, категорично приказал прислать машину обратно. Ему нужно было закрепить аппарат, так как метеослужба дала штормовое предупреждение…

Мари почувствовала себя ребенком, которого только что отругали. Лукас поднял ее на руки, чтобы отнести в машину, — напрасно она протестовала, говоря, что чувствует себя совсем хорошо. Он отказался опустить ее. Она смирилась и воспользовалась своим положением, чтобы поцеловать его в ямочку на горле, и заодно убедилась, что это ему приятно, хотя он и пытался сохранить каменное выражение лица.

Когда у Лукаса во второй раз заглох мотор, она откровенно рассмеялась, видя, что ему с трудом удается сохранять хладнокровие.

— Нервничаешь?

— А кто во всем виноват? — процедил он сквозь зубы.

Промолчав, Мари нежно дотронулась до его руки.


Пока они ехали по дороге, ведущей к замку, Лукас, казалось, был погружен в тяжкие раздумья. Мари сделала ему замечание и сразу пожалела об этом, настолько живы были подозрения, которые он испытывал в отношении Эдварда. Ему не давало покоя его «ниспосланное провидением» появление на озере. К тому же под водой произошло нечто, вызвавшее эти подозрения.

— Когда я проник в разрушенную лачугу и нашел тебя, твой дядя был уже там, копошился возле тебя. Могу поклясться, что видел, как он что-то от тебя отодвигал. Ты не помнишь? Что случилось до того, как ты потеряла сознание?

Мари прикрыла глаза. Последнее, что она помнила, — балка, неожиданно свалившаяся на нее, а после, до того как захлебнулась, отчаянные попытки дотянуться до наконечника детендера, что ей почти удалось. И тогда ей казалось, что он двигался, отдалялся от нее.

— А что, если отодвигала его та штуковина с зелеными глазами?

Лукас саркастически засмеялся:

— А почему бы не чудище Лох-Несси?

Мари задумчиво посмотрела на него. Не имел ли он в виду, что Эдвард умышленно сбросил на нее балку? А потом отодвигал детендер и, увидев Лукаса, сделал вид, будто очутился там, чтобы спасти ее?

Лукас утвердительно кивнул.

— Не могу в этом поклясться, но Эдвард — один из Салливанов, и он заинтересован в гибели лишней наследницы.

— Это не выдерживает никакой критики, — раздраженно возразила Мари. — Тем более что они с Луизой все сделали, чтобы я унаследовала свою долю и свои права! Больше того, он не мог убить свою собственную дочь: в ночь убийства Алисы он был с гостями на дегустации в винокурне!

— А я напоминаю, что у него нет алиби в ночь убийства Келли и близнеца. И не удивлюсь, если Фрэнк и Эдвард действуют сообща…

Мари промолчала. Об этой гипотезе она не подумала. То ли ей не хватало сообразительности, то ли она попала под влияние своей новой семьи. Разбираясь в собственных сомнениях, она сознавала, что ее убежденность была прямо противоположна рассуждениям Лукаса. Что бы он ни утверждал, его подозрения в отношении Эдварда ее беспокоили.

Она прямо-таки предчувствовала, что есть нечто, упорно от нее ускользающее.


Когда они подъехали к замку, то сразу увидели Элен, одиноко стоящую перед розарием. Она что-то кидала в цветущие кусты. Любопытно, что Лукас продолжал вести машину, не обращая внимания на мать.

— Ты не остановишься? Ты ее не видел?

Он резко затормозил и бросил взгляд в сторону матери. Лицо его было бесстрастным, он, судя по всему, не собирался выйти из машины и подойти к ней. Мари вздохнула — ей понятно было его неприязненное отношение к Элен, которая скрыла от него его прошлое.

— У нее наверняка были причины молчать о том, что было. Не зная, нельзя судить. А теперь она безнадежно больна, ты не можешь относиться к ней как к чужой…

Не сказав ни слова, Лукас отвернулся. Больше опечаленная, чем раздосадованная, Мари вышла из машины и направилась к свекрови.

Приблизившись, она смешалась, увидев, как Элен размеренными движениями продолжала бросать на кусты хлебные крошки.

Заинтригованная Мари какое-то время наблюдала за ее действиями, затем осторожно взяла ее за руку.

— Элен! Ваш сын здесь, пойдемте…

— Мой сын?

Лицо ее просветлело, но счастливая улыбка исчезла, когда она заметила Лукаса, наконец решившегося выйти из машины. Он позволил ей обнять себя и нежно погладить свое лицо, однако сохранил безразличие, несмотря на адресованные ему ласковые слова:

— Мой мальчик, мой милый мальчик, мой мальчик…

Он почти раздраженно повел головой и поспешил усадить мать на заднее сиденье. Мари удержалась от упреков, вспомнив, как сердилась на свою мать за то, что та лгала ей по поводу ее рождения.

В зеркало заднего вида она с любопытством посмотрела на розарий, подумав при этом о новой странности в поведении Элен.


Волоча плохо гнущуюся ногу, явно уставший, Эдвард прошел через холл к своей комнате и приостановился, услышав голос ПМ — тот по телефону в вестибюле справлялся о времени отплытия паромов. Эдвард направился к нему.

— Ну как? Похоже, вы не нашли того, кого искали?

ПМ натянуто улыбнулся, безуспешно пытаясь скрыть свое паническое состояние. Дрожащей рукой он положил трубку и попытался побыстрее уйти, бормоча сбивчивые извинения: у него, мол, совсем нет времени на разговоры. Но Эдвард взял его за руку и попросил уделить ему несколько минут.

— Одна из силосных башен винокурни оказалась открытой, и необходимо срочно проверить все механизмы, а для этого нужны рабочие руки, поэтому я мобилизовал всех смельчаков. Уверен, вы не откажетесь мне помочь.

ПМ побледнел.

— Только механизмы? А башни опорожнять вы не будете?

— Почему же? Непременно, — заверил Эдвард. — В первую очередь… Что-то не так? Вам нехорошо?

ПМ, казалось, был на грани обморока.

— Нет… словом… мне нужно… Могу я с вами проговорить? Здесь, сейчас, конфиденциально?

Приведя ПМ в свою комнату, Эдвард предложил ему сесть и с любопытством смотрел на него. Не зная, с чего начать, чтобы признаться в неумышленном убийстве, француз совсем запутался во фразах.

Учтиво дожидаясь, когда он выпутается, Эдвард выбирал во что переодеться. Он извинился, вышел в ванную комнату, но оставил дверь приоткрытой, добавив, что так удобнее для ПМ, которому, может быть, легче будет собраться с духом для, очевидно, щекотливого признания.

Оставшись один, Пьер-Мари начал кружить по комнате, проворачивая в голове самые разные фразы, потом вдруг решился:

— Умоляю, обещайте мне сохранить в тайне то, что я вам доверю.

— Вы сомневаетесь в моем честном слове, дорогой друг? — отозвался из ванной Эдвард.

— Что вы! Нисколько, нисколько…

ПМ чувствовал себя так, словно балансировал на доске, нависшей над кишащим акулами морем. По ту сторону двери Эдвард цинично улыбался, и улыбка эта была пострашнее акульих челюстей. Чтобы осужденный прыгнул, он кольнул его кинжалом.

— Полагаю, вы хотите поговорить о Райане? — Стоя перед зеркалом, Эдвард начал раздеваться. — Вы хотя бы обнаружили его след? — продолжил он.

— Э… э… да, но… Это не так просто… Это… Как бы сказать?..

— Невероятно? Неправдоподобно? — развлекался Эдвард, который как раз в этот момент вытворял нечто поразительное.

Запустив пальцы в свои жесткие волосы, он снял с себя скальп. Его шевелюра сползла вперед, затем рассчитанным движением он снял маску с лица, и в зеркале отразилось совсем другое лицо — лицо Райана.


А в комнате ПМ все силился поведать, как он был вынужден убить того, к кому сейчас обращался…

— Он набросился на меня! Это была законная самооборона, он хотел меня убить, клянусь, это сумасшедший, если бы вы только знали его!

ПМ изощрялся в деталях, приукрашивал, нес отсебятину, оправдывался, не ведая привкуса, который придавали повествованию его измышления.

Райан чуть было не прыснул, но сдержался и принялся вытирать пот с лица и смазывать кремом и опрыскивать пульверизатором внутреннюю часть маски. Он с ликованием вынудил своего брата сказать, где тот спрятал его собственное тело.

— Как раз в одной из башен! — жалобно признался ПМ и рухнул на стул. — Надо непременно отменить эту чистку, я не хочу окончить свои дни в тюрьме! — Он вдруг взорвался: — И все из-за вас!

Райан собрался было опять натянуть маску, но остановился.

— Из-за меня?

— Если бы вы не всучили мне оружие, ничего бы не было!

— Да, но вы описали брата таким чудовищем…

Последний взмах расчески — и внешность изменена. Он осмотрел себя, поправил воротничок, приоткрыл его настолько, чтобы видна была тонкая цепочка с маленьким золотым ключиком. Удовлетворенный Райан слегка ссутулился, и… из ванной комнаты вышел Эдвард Салливан.

Взгляд ПМ сразу остановился на изящной вещице. Блеск сокровища Алой Королевы молнией пронзил его мозг, одновременно вспомнились слова Райана. Этот пес сказал правду!

Как по книге, прочитал Эдвард мысли своего брата, угадал по его растерянному виду силу терзающего его соблазна.

— Я догадываюсь о ваших мучениях, это ужасно. Да и подобный скандал не пойдет на пользу винокурне, — добавил он и, чтобы подчеркнуть свое великодушие, протянул ПМ руку, словно скрепляя пакт. — Я не могу оставить вас в такой ситуации. Я сделаю все необходимое, чтобы труп Райана исчез.

— Каким образом?

— Чем меньше вы будете знать, тем лучше для вас. И лучше будет, если я избавлю вас от всех неприятных деталей. Вам и так досталось, ведь непросто убить собственного брата, не так ли?

ПМ горестно кивнул и с признательностью взглянул на Эдварда.

— От всего сердца благодарю вас. Человека вроде вас я очень хотел бы видеть своим братом.

— Можете меня им считать, Пьер-Мари.

18

Фрэнк Салливан бесшумно вошел в большую гостиную. Он какое-то время рассматривал Мари, прилежно корпевшую над документами, разложенными на столе. Жаль, что эта девица служит в полиции.

Опытным взглядом он прошелся по изгибам ее тела и подумал, что похож на медведя, облизывающегося перед горшком с медом. Затем, сообразив, что она изучает планы поместья, он подошел к ней.

— Оцениваешь долю, которая перейдет к тебе после смерти Алисы?

Она резко встала и, шокированная, пристально посмотрела на него.

Он покаянно улыбнулся:

— Мне очень жаль… Я на всех кидаюсь, мне нет прощения. Я был на ножах с Алисой. Всегда критиковал ее, не понимал, что ее наставительный тон шел от желания защитить меня…

С трудом скрывая волнение, он упрекал себя за то, что не сдержался, узнав из завещания о ее противоестественной склонности. Келли была единственной, кто мог одарить любовью Алису, тогда как в семье сестра встречала только непонимание и безразличие. Можно представить, как страдала она среди своих. В детстве она заботилась о нем, как мать, пытаясь по-своему заменить ее, и именно это он всегда ставил ей в упрек.

— Никогда бы я не подумал, что мне так будет ее не хватать…

Мари, тронутая этой тщательно скрываемой душевной мукой, сделала едва уловимый жест сочувствия и постаралась продлить возникшую с кузеном близость, чтобы попытаться побольше узнать о нем.

Так ей стало известно, что их мать, Ализон, американка, не прижилась здесь и вернулась в свою страну.

— Без своих детей? — удивилась Мари.

Фрэнк увильнул от ответа. Он никого не хотел осуждать, особенно Луизу, которая все сделала, чтобы дети позабыли о матери, и запретила Эдварду вновь жениться. Когда же они с Алисой подросли настолько, что смогли потребовать свидания с матерью, та уже вторично вышла замуж, и у нее была новая семья. Связь оборвалась.

Пока Фрэнк говорил, с его лица не сходила улыбка разочарования — возможно, для того, чтобы держать под контролем свои эмоции. Мари же колебалась между сочувствием к нему и недоверием: не забывались слова Лукаса. Фрэнк и Эдвард сообщники? Они причастны к убийству Алисы и Келли? Что за немыслимая, ужасная причина побудила их убить такого близкого члена их семьи?

Фрэнк будто проник в ее мысли, и в его взгляде появилось недоверие.

— Почему ты откровенно не расскажешь мне, что ищешь?

Ответ в форме вопроса застал его врасплох.

— Розарий давно существует?

Он удивленно посмотрел на нее.

— Нет… Когда-то на этом месте был большой пруд, в нем водились рыбы. Я чуть не утонул там, когда мне исполнился год. Отец сразу распорядился засыпать его и на этом месте посадить розовые кусты. К чему такой странный вопрос?

— Потому что я… Просто меня заинтересовала необычная форма этого массива, размещенного посреди парка…

Фрэнка ответ не устроил.

— Жаль, что ты мне не доверяешь, Мари. — Он нежно дотронулся до ее щеки. — Как бы то ни было, я бесконечно счастлив, что ты жива.

Тронутая таким проявлением нежности, которой она в нем не подозревала, Мари взяла руки Фрэнка и сердечно пожала их.


Ревность завладела Жюльеттой в момент, когда Жилль положила глаз на Ронана. С тех пор это чувство коварно отравляло отношения молодой четы, и Ронану с большим трудом удавалось убедить свою молодую жену, что все это одна видимость и что к Жилль он не испытывает ничего, кроме сочувствия.

Но в уязвимом сердце Жюльетты сомнение и опасения оказались сильнее.

Умом она понимала, что ее подозрительность и упреки приводят лишь к тому, что Ронан постепенно отдаляется от нее, но ничего не могла с собой поделать.

Она решила действовать.

Незаметно проникнув в коридор противоположного жилого крыла, она довольно долго следила за дверью в комнату Фрэнка. Как только он вышел и звук его шагов затих на лестнице, она проскользнула туда. Достав из-под куртки микрофон своего бебифона, Жюльетта выбрала наиболее удачное место, спрятала его там и тщательно замаскировала.


Из ревности или из соображений стратегии — если только здесь не соединилось и то и другое — Лукас атаковал Фрэнка прямо в лоб:

— Я уверен, что вам многое известно о Франсуа Марешале! Смерть Алисы и Келли связана с его исчезновением и с его поисками сокровища Алой Королевы. Когда в последний раз вы видели этого журналиста?

Удивленный взгляд Мари, брошенный ею на Лукаса, не остался Фрэнком незамеченным — он почувствовал поддержку и посчитал нужным возмутиться:

— Я разочарован, Ферсен! Вы готовы повесить на меня все убийства, потому что вам непереносима мысль о содружестве, увы, очень невинном, которое я могу завязать с Мари…

Сказав так, он пересек гостиную и, прежде чем выйти, повернулся к Лукасу.

— Ваши действия не очень-то профессиональны. Надо полагать, что брак не пошел вам на пользу, — заключил он и, нежно улыбнувшись Мари, вышел.

— Дрянь… — выругался Лукас.

— А мне нравится, что ты ревнуешь, но твой блеф с журналистом… Не перегибаешь ли ты палку?

— Я не ревнивый, а здравомыслящий, — нанес ей удар Лукас. — Но судя по всему, придется быть и тем, и…

Она прыснула.

— Ну и артист! Надеюсь, ты не считаешь, что я приму тебя всерьез?


Мари в короткой шелковой комбинации сидела перед зеркалом и щеткой расчесывала свои длинные волосы, прежде чем закрутить их узлом на затылке. Муж, вышедший из ванной с полотенцем, повязанным вокруг бедер, внимательно ее слушал. Она по-прежнему колебалась — рассказать ли ему о сделанном открытии, касающемся бывшего пруда с рыбками, превращенном в розарий, и об объяснении Фрэнка?

— В то время ему был год, стало быть, превращение датируется 1968 годом. Жесты Элен не случайны, она уже была здесь раньше, это ясно.

Лукас, заканчивая одеваться, некоторое время раздумывал.

— Будь это так, Эдвард узнал бы ее, да и Луиза тоже — по голосу.

— Либо, — продолжала Мари, — они узнали ее, но у них есть веские причины ничего не говорить…

— Какие веские причины?

Гримасой она показала, что не знает, но предположила, что, может быть, это имеет отношение к пресловутой тайне Салливанов, упомянутой в записке, сунутой под дверь в ночь убийства Алисы…

Завибрировал мобильник Лукаса. Пока он принимал вызов, Мари открыла флакончик духов и стеклянной пробочкой провела по горлу до основания груди. Лукас что-то буркнул и отключился.

— Звонил Броди. Кто-то пытается побольше узнать о моей матери. Это началось со дня нашей свадьбы.

Мари замерла. «Райан!» — подумала она, и сердце ее ёкнуло. Чтобы скрыть охватившую ее тревогу, она прошла в ванную.

— Как он думает, кто бы это мог быть? — спросила она оттуда.

Беззаботность, которую она вложила в свой голос, контрастировала с напряженным выражением ее лица, отразившемся в зеркале. Она немного расслабилась, когда Лукас ответил, что Броди уже завел дело по идентификации личности интересующегося.

— Но мне и так все ясно, — сухо сказал Лукас. — Им может быть только близнец.

Мари вскинула брови, удивленная как словами, так и жесткостью тона. Она вернулась в комнату и не обнаружила в ней Лукаса.

Дверь была открыта. Мари взяла пеньюар и только успела надеть его, как услышала громкий отрывистый голос. И крик.

Элен!

Она выбежала из комнаты.


Когда она ворвалась в комнату Ферсенов, Лукас как обезумевший безжалостно тряс за плечи свою мать.

— Я хочу знать! Говори, да говори же, ради Бога! Кто ты? Кто я? Ты лгала мне всю жизнь, с меня хватит!

Элен испуганно съежилась, видно было, что она ничего не соображает, не понимает, что происходит. Мари бросилась к Лукасу, вцепилась в него, приказывая отпустить мать.

— Ты ополоумел или как? Думаешь силой вернуть ей память?

Он повернул к ней перекошенное гневом лицо и грубо оттолкнул:

— Не лезь! Это тебя не касается, не твое это дело!

От такой грубости Мари побледнела, а разгневанный Лукас быстрым шагом вышел из комнаты, на ходу толкнув спешащего к жене Марка.

— Что происходит? Мари, ответьте! — умоляюще вскричал тот, заметив бледность невестки и отупелое состояние жены.

Бесцветным голосом Мари посоветовала Марку увезти Элен подальше отсюда, вернуться домой, чтобы дать время Лукасу успокоиться.

И вдруг они услышали ясный и властный голос Элен:

— Я не поеду. Мой сын обещал мне, что никто не разлучит меня с ним.

Мари вопросительно посмотрела на Марка.

— Лукас обещал ей, это правда.

Вернувшись в свою комнату, Мари почувствовала, что от возмущения, вызванного поведением Лукаса, ей стало как-то нехорошо, появилось разочарование, которое трещиной пролегло между ними. Ей и в голову не приходило, что он до такой степени может потерять хладнокровие. И такая неспособность владеть собой, впервые обнаружившаяся в нем, породила в ней чувство неуверенности, но она предпочла не растравлять себя.


Лукас находился в ванной. Слышался шум воды, сильной струей бьющей из до конца отвернутого крана. Заглянув туда, она увидела, как Лукас, наклонившись и подставив голову под струю, ожесточенно тер руками лицо. Он выпрямился, вода стекала с его волос, а на лице читалось страдание — таким она его еще не видела. Она подумала, что лучшего способа спрятать слезы он не мог придумать, и это ее растрогало. Ложь Элен и Марка, несомненно, глубоко ранила Лукаса и подорвала его веру. Она подошла к нему, отметив, что он избегает смотреться в зеркало, чтобы не видеть свои глаза.

— Я в отчаянии… В отчаянии… — закрыв лицо руками, пробормотал он.

Такое признание в слабости высвободило в сердце Мари волну нежности, которая смела все ее мрачные мысли. Как могла она сомневаться в нем, когда он так в ней нуждался?

Она обвила руками шею мужа, поискала его губы, потом начала расстегивать пуговицы на его рубашке. Ей необходимо было пригреть его, вновь ощутить его кожу. Она почувствовала, как задрожало тело Лукаса, но он не принял ее ласк, лицо его оставалось печальным.

— Я никак не могу простить себе то, что случилось на озере. Я чуть было не потерял тебя. В этом моя вина. Я уже подумал, что ты мертва… Эдвард прав… Мне никогда не надо оставлять тебя одну… никогда…

Мари мягко перебила его, повторив, что виновата во всем она одна — ведь это она нарушила главное правило аквалангистов.

— Но как видишь, мой час еще не пришел, — с легкой улыбкой пошутила Мари. — Да и в гроте тоже не настал наш час, помнишь?

— О чем ты говоришь? — раздраженно бросил Лукас.

Она подумала, что он шутит.

— О гроте морских разбойников! Когда прилив замуровал нас там… Я никогда не забуду, что ты сказал мне в самый роковой момент…

Тогда они уже прощались с жизнью. И все же это было одним из самых прекрасных воспоминаний, потому что под видом признания в любви он в тот момент вполголоса произнес фразу, ставшую их талисманом: «Почему все кажется возможным, когда все становится невозможным…»

Но глаза Лукаса остались безучастными. Он даже раздраженно дернул головой, чем привел жену в растерянность. И вновь он стал упрекать себя: ведь он поклялся всегда заботиться о ней, защищать ее, а сам нарушил клятву… Ему нет прощения.

Она старалась снять с него чувство вины, приободрить его — все напрасно. Лукас был таким же подавленным, он чувствовал себя настолько недостойным ее, что даже не воспринимал ее ласки. Он лишь тихо проговорил, что ему нужно время, чтобы самому простить себя. Затем он умолк и молчал все время, пока они переодевались к ужину.


Неизменно хорошее настроение Пьеррика и его отменный аппетит только подчеркивали напряженную атмосферу за столом.

Ронан с беспокойством поглядывал на свою жену, которая, сидя слева от Фрэнка, пила больше, чем следует, и кокетничала с соседом. ПМ, явно не в своей тарелке, почти не притрагивался к еде. Он вздрагивал всякий раз, как открывалась дверь: его беспокоило отсутствие Эдварда. Последний заявился лишь к концу ужина. Извинившись за опоздание, он объяснил, что возникли проблемы с одной из силосных башен винокурни.

ПМ мгновенно побледнел. Эдвард, помучив его немного, заверил, пристально глядя на него, что он лично ликвидировал проблему и теперь все в порядке. ПМ облегченно вздохнул, заулыбался и жадно набросился на разложенные на блюде сыры. Одновременно к нему вернулся и его вызывающий тон. Он поднял бокал за здоровье племянницы, сказав, что счастлив видеть ее живой и невредимой и что она в последний момент избежала трагической участи того бедняги журналиста, отправившегося на поиски сокровища…

Фрэнк раздраженно поспешил замять эту тему:

— История с сокровищем довольно забавна и больше подходит детишкам из детского сада!

— А Франсуа Марешаль говорил другое! — вдруг убежденно возразила Жилль.

Изумившись, Мари и Лукас повернулись к ней, не преминув отметить раздражение Фрэнка.

— Что ты об этом знаешь? — быстро спросил Эдвард.

Девушка заметно удивилась. Решительно, ее дедушка не походил на себя после несчастного случая в Южной Америке!

— Вспомни, он приходил к нам на обед и рассказывал, что хорошо изучил легенду и теперь знает, что каждый из пяти пасынков Даны был похоронен с одним из ключей от клада.

Слова Жилль насторожили ПМ: они подтверждали сказанное Райаном.

— Он еще говорил, что ему удалось найти могилы пяти принцев, — продолжала девушка, — и у него были ключи от тайника с сокровищем, ему оставалось только разыскать этот тайник.

— Задолго до своего исчезновения он говорил это? — вмешался Лукас.

— Нет, как раз за несколько дней… — Жилль запнулась и резко встала, словно пораженная страшной мыслью. — А если Клер, невеста журналиста, была права? Помните, она приходила нам угрожать? — возбудилась она. — Она кричала, что Франсуа Марешаля убил кто-то из нашей семьи! Чтобы завладеть сокровищем!

Луиза попыталась вмешаться, чтобы унять правнучку, но девушка уже истеричным голосом продолжала:

— А если наша семья расплачивается за то, что сделал один из нас? Сначала — мама, потом Келли, а сегодня утром Мари. Кто следующий? И кто это делает? Кто?

— Жандармерия и полиция занимаются этим, Жилль, успокойся! — Эдвард крепко обнял внучку, пытаясь ее утихомирить.

Лукас не спускал глаз с Фрэнка, и тот, чувствуя на себе упорный взгляд, тоже резко встал, бросил на стол салфетку и накинулся на полицейского:

— Почему вы так на меня смотрите? Это беспочвенное подозрение уже невыносимо! — И он вышел из комнаты, сильно хлопнув дверью.

Как и Лукас, Мари наблюдала за присутствующими членами семьи Салливан. «Что ж, пойдем дальше», — сказала она себе и прервала молчание, наступившее после ухода Фрэнка:

— Я видела, как Клер Варнье выбежала отсюда с разъяренным лицом… Я была с Лукасом, это произошло накануне нашей свадьбы! — И продолжила, вглядываясь в каждого из них: — Почему вы не сказали нам раньше об этой угрозе Клер? Чего вы ждали? Чтобы стало побольше трупов?

— Это я попросила всех молчать о визите и словах той женщины! — непререкаемым тоном отрезала Луиза. Затем, повернувшись к Мари, уже тише добавила: — Я не хотела испортить твою свадьбу.

Почувствовав, что аргумент, хотя и слабый, произвел впечатление на жену, Лукас поинтересовался:

— А почему не сказали об этом после смерти Алисы?

Луиза удрученно осела в своем кресле. Эдвард пришел ей на помощь:

— Вы забываете о шоке после этого злодейства. Зверски убили мою дочь, мать Жилль, сестру Фрэнка, внучку Луизы! Мы даже и не вспомнили о бреде бедняжки Клер.

— Трудно поверить в такую коллективную забывчивость, — возразил Лукас. — Признайтесь, если бы вы захотели выгородить себя, по-другому вы бы не действовали…


Мари во второй раз вытряхнула переполненную пепельницу Ангуса и в который уже раз принесла горячий кофе.

Они составили список всех вопросов, преподнесенных этим делом. Мари пыталась перегруппировать их. Она выделила три главные оси: заключалась ли тайна Салливанов в убийстве журналиста одним из них с целью завладеть сокровищем? Что за тайну о прошлом могло открыть украденное письмо, которое Мэри Салливан оставила у нотариуса для передачи своему ребенку? Почему его украли, если не для того, чтобы скрыть его содержание?

Третья загадка касалась пребывания Элен в Киллморе до 1968 года. Связь с таинственным близнецом казалась очевидной. Если бы его не убрали, он, без сомнения, открыл бы тайну Элен…

— Я сам займусь всем, что касается моей семьи, — решительно заявил Лукас. — А ты, — добавил он в ответ на вопросительный взгляд Мари, — собирай сведения о Салливанах.

Лицо Ангуса выразило сомнение.

— А я бы поменял вас местами… Трудно быть объективным, когда речь идет о собственной семье.

Голос Лукаса стал металлическим, не терпящим возражений.

— Ни у кого, кроме меня, не может быть больше причин узнать, кто я есть на самом деле.

Категоричность тона исключала малейшее возражение. Ангус отказался от дальнейших попыток. Лукас несколько смягчился, поцеловал волосы Мари.

— Пойду поговорю с отцом.

Она было встала, чтобы пойти с ним, но он жестом остановил ее.

— Я предпочитаю говорить с ним с глазу на глаз. Кто знает, может быть, он что-нибудь припомнит, какую-нибудь существенную деталь.

Мари смотрела, как он уходит, и у нее опять появилось ощущение отдаленности, незаметно устанавливающейся между ними.

Отбросив нехорошую мысль, она еще раз углубилась в изучение фрагментов легенды.


Часом позже в жандармерию вся в слезах вбежала Жюльетта. Она бросилась к Мари, припала к ее плечу и, всхлипывая и заикаясь, пожаловалась, что ей некому больше довериться. Мари подала ей стакан воды и помогла успокоиться.

— Я окончательно разрушила свою семью! — прерывающимся от горя голосом убежденно проговорила Жюльетта. — Я поступила как идиотка!

И она разразилась рыданиями. Мари все же удалось выяснить, что, желая отомстить Ронану за его заигрывания с Жилль, Жюльетта с умыслом спровоцировала Фрэнка. Она проникла в его комнату и разыграла сцену обольщения, зная, что Ронану все слышно через замаскированный ею микрофон бебифона. Однако она не предусмотрела, что Фрэнк не поддастся на уловку и решит преподать ей урок.

— Он сорвал с меня совсем новое белье, повалил на кровать, набросился на меня и… Когда Ронан как сумасшедший ворвался в комнату, Фрэнк меня… Это отвратительно, он обращался со мной как с последней шлюхой!

Представив себе всю сцену, Мари еле удержалась от смеха, но Жюльетта зарыдала с новой силой.

— Он никогда меня не простит!

Мари протянула ей салфетку, потом набрала номер Ронана. Разговор, судя по всему, вышел серьезным, и немного спустя он примчался с маленьким Себастьеном на руках, чрезвычайно довольный тем, что получит обратно свою молодую жену.

Они ушли, а Мари с тоской призналась себе, что не предполагала, до какой степени может ее разволновать любовь молодой четы, оживленная этим забавным инцидентом. Она закрыла свои папки и решила найти Лукаса.

Ей тоже нужно было, чтобы кто-то ее успокоил.


Сухой стук в дверь напугал ПМ.

Он как раз укладывал свои вещи, рассчитывая без предупреждения покинуть Киллмор.

Он решил не открывать, но свет из-под двери выдавал его присутствие, к тому же ему любопытно было узнать, кому он понадобился в такой поздний час. Приоткрыв дверь, он увидел Эдварда. ПМ не успел воспользоваться заготовленной фразой с извинением, так как тот уже протиснулся мимо него в комнату.

Эдвард нахмурился при виде почти заполненного старенького чемодана, лежащего на кровати.

— Собираетесь уехать?

В вежливо заданном вопросе уже слышался запрет, поэтому ПМ решил быть непреклонным.

— Я все обдумал. Завтра я сажусь на первый же паром. Нет, не пытайтесь мне помешать, Эдвард… Я благодарен вам по гроб жизни за все, что вы для меня сделали… И мне вас будет очень недоставать, да, да! Но я должен подчиниться своей интуиции, и ничто не заставит меня изменить свое решение.

Эдвард с досадой покачал головой, и это обеспокоило ПМ.

— Ваш отъезд совсем некстати, — вздохнул он. — Я хотел попросить вас об одной услуге…

«Лучше бы не знать», — подумал ПМ. Для него главным сейчас было как можно быстрее и дальше скрыться от места преступления, затаиться в своем замке на Лендсене. Однако решающую роль сыграло мгновенно пришедшее в голову воспоминание о мрачном строении из серого камня, об ожидавшем его ужасающем одиночестве, нарушаемом лишь визитами кредиторов.

— Какой услуге? — услышал он свой голос.

— Мари и Лукас правы, — спокойно продолжил Эдвард. — Журналиста, конечно же, убили из-за того, что он обнаружил сокровище. Бедняга, он слишком много говорил. Но его поиски не оказались напрасными… для остальных…

Он прервался и будто случайно поднес руку к месту, где под рубашкой угадывался ключик.

— Неприятно только, что полицейские начнут следить за мной, все наше семейство у них на подозрении… Это плохо… очень плохо…

— Почему?

Эдвард оценивающе посмотрел на ПМ, будто спрашивая себя, можно ли ему довериться. Потом подошел к нему, положил ему на плечо руку и понизил голос, вложив в него оттенок дружеского соучастия:

— Только объединив все надгробные камни, можно определить место, где спрятано сокровище, и открыть тайник. Я давно занимаюсь поисками и уже близок к цели, но…

Выражение жадного любопытства на лице ПМ побудило его продолжить.

— Из-за всех этих подозрений у меня связаны руки. Мне нужны вы, ПМ. Вы единственный, кому я могу доверять, — добавил Эдвард, скрывая волнение. — Если вы согласны мне помочь, половина добычи — ваша. Через несколько дней вы разбогатеете.

Все в ПМ перевернулось. Раздираясь между искушением и недоверчивостью, он зашагал взад-вперед по комнате. Слова Эдварда и Жилль подтверждали сказанное Райаном и заставляли поверить в легенду о сокровище. Одновременно он вспомнил, как год тому назад попытался обмануть своего брата, чтобы самому завладеть слитками из грота морских разбойников. Этот неудачный опыт тревожным огоньком помигивал в его мозгу. Нехорошие воспоминания захлестнули его.

— Послушайте, все это очень мило с вашей стороны, я польщен вашим доверием, но билет на паром уже заказан, и завтра я должен отплыть.

— Не считая того, что вы делаете большую ошибку, — разочарованно вздохнул Эдвард, — у вас, ко всему прочему, просто нет выбора. — И с этими словами он предъявил ему пластиковый пакет с револьвером, из которого ПМ убил Райана. — Хорошенько подумайте, мой друг, — прошелестел он. — На револьвере есть отпечатки ваших пальцев, к тому же я слишком много знаю, чтобы вы смогли отказаться от моего предложения…

Не отрывая глаз от оружия, ПМ весь сжался от приступа давящей тоски, но все-таки собрал остатки мужества, чтобы восстать. Ему показалось, что он гневно и протестующе закричал, но это был всего лишь жалобный и отчаянный вскрик зайца, захлебнувшийся на высокой ноте.

— Это угроза?

— Это предоставление вам шанса, дорогой друг, — произнес Эдвард и, сердечно улыбаясь, добавил: — Вы мне очень нравитесь, Пьер-Мари, говорю искренне. Из нас выйдет превосходная команда.

Теперь, когда у него не осталось выбора, ПМ с удивлением обнаружил, что его злоба сменилась возбуждением.

— И вы знаете, что это за клад?

— Судя по документам, речь идет о королевской казне. В ней в основном золото и алмазы из копей полуострова.

Эдвард увидел, как заблестели глаза ПМ. А Райану, скрывавшемуся за маской, мгновенно вспомнился его брат, совсем еще ребенок. Вспомнил он и о слишком коротких годах их беззаботного детства и остро пожалел о том, что братская близость исковеркана такими разными судьбами.

— Я тоже кое-что разузнал, — воодушевился ПМ. — Я знаю, что во времена Алой Королевы королевское кладбище находилось рядом с монастырем, который вначале был аббатством. Его много раз грабили начиная с 1845 года и во времена Великого голода.

— А в монастыре имеется крипт, — дополнил Эдвард, — с него-то вы и начнете…

— Я? Мне проникнуть в монастырь? Этого я не могу сделать!

— Мне это кажется намного менее рискованным, чем встреча с тем безумцем, Райаном, — не без иронии сказал Эдвард. — И потом, дорогой компаньон, половина такого клада стоит того, чтобы…

19

Лукас бесшумно открыл дверь комнаты.

Сидя к нему спиной, Мари искала в Интернете сведения о захоронениях королевских наследников, и только что она наткнулась на сайт, который заинтересовал ее.

Она углубилась в чтение и не почувствовала присутствия Лукаса, который крадучись приблизился к ней. Когда он положил ей руки на плечи, от неожиданности она ойкнула, круто повернулась, и лицо ее осветилось счастливой улыбкой при виде мужа. Она привлекла его к себе.

— Я уже заскучала… Ты пахнешь ветром и морем, где ты был?

— Мне надо было пройтись. Ты нашла что-нибудь?

Она показала на строчки на экране, касавшиеся исторического прошлого острова. В них, в частности, упоминалось о могилах пасынков Даны. Они были восстановлены монахинями острова Химер задолго до Великого голода.

— Увеличивается количество следов, ведущих в монастырь. Я уверена, стоит пойти по этому пути…

Вместо ответа Лукас погасил экран. Жена посмотрела на него с удивлением.

— Послушай, Мари… Я чуть тебя не потерял, я против того, чтобы ты продолжала подставлять себя, хочу, чтобы ты устранилась от расследования.

— Что ты плетешь?

Он обнял ее и, глядя прямо в глаза, серьезным тоном сказал:

— Я боюсь за тебя, потому что несу за тебя ответственность и хочу всегда быть уверен, что ты в безопасности.

Ей потребовалось время, чтобы понять, настолько невероятным казалось все сказанное им.

— Ты просишь меня отказаться от расследования?

Он кивнул и еще крепче прижал ее к себе, но задетая за живое Мари с силой высвободилась из его объятий и, вне себя, встала перед ним.

— Как только ты мог подумать? Неужели ты и в самом деле считаешь, что я соглашусь с тобой? Я полицейский, я всегда рискую, — с пылом продолжила она, — такой ты меня встретил, такими больше года были ты и я! Ты что?

— Я видел тебя умирающей, Мари! Не хочу повторения! Ты теперь моя жена!

Глаза Мари загорелись яростью.

— Брак не дает тебе права командовать мной! Ни ты, ни кто-либо другой не помешает мне делать то, что я хочу! Не ожидала услышать от тебя такое!

Она развернулась и вышла.


Мари долго ходила по парку, пока ей не удалось полностью подавить гнев. Ей никогда и в голову не приходило, что он посмеет требовать, чтобы она отказалась от расследования. Ведь именно риск их объединял. К ней вдруг пришло сознание того, что, помимо гнева, ее начинало отдалять от Лукаса и глубокое непонимание его самого. Если она не хочет, чтобы они погубили себя, необходимо разгадать, что же происходит в его душе.

Она вновь подумала о его жестокости к матери.

Лукас уже не знал, кто он, и сейчас, в этом временном отрезке неуверенности, сомнений, единственной поддержкой для него была она, его жена. Мысль о том, что он мог ее потерять, была, наверное, для него непереносима настолько, что у него возникла потребность любой ценой защищать ее, даже от нее самой. Придя к такому умозаключению, она успокоилась.

Мари была недовольна собой. Ее вспыльчивость иногда одерживала верх над рассудком, и тогда она обижала тех, кто ей противоречил. Она не сомневалась в своей любви к Лукасу и все же хлопнула дверью при первом же проявлении непонимания. Повторяя себе, что он очень в ней нуждается, она пообещала себе отныне быть более терпимой к чужому мнению.

Она уцепилась за эту первую здравую мысль, единственную, которая помешает ей зациклиться на словах Кристиана и той записке из букета: она и вправду ничего не знает о Лукасе.

Мари не заметила, как ноги привели ее на маленькое семейное кладбище — вдруг на нее дохнула ночная свежесть, ее окутали сладковатые запахи цветущих кустов. Скрипнув железной ажурной дверцей, Мари направилась прямо к могиле матери, Мэри Салливан.

Она присела и стала шарить в темноте рукой по мраморной стеле, ища медальон, который положила туда сама. Его не было.

И вдруг на уровне ее глаз вспыхнул огонек фонарика, который держала чья-то рука.

Рука Райана!

Она резко выпрямилась.

— Я тебе нужен?

Мари онемела от неожиданности, пораженная его способностью появляться в местах, где его меньше всего ждали. Уж не следил ли он за ней?

— Я оберегаю тебя, — улыбнулся он. — Я чувствую, когда ты во мне нуждаешься.

Она преодолела в себе странное смешение влечения и подозрительности, которое он каждый раз пробуждал в ней, и по возможности холодно изложила Райану гипотезу ПМ, согласно которой он, Райан, является автором всех убийств.

Он задохнулся от смеха, потом извинился: его брат действительно мог так думать, неудивительно, что она прислушалась к нему.

— Ну и какие же, по-твоему, у меня должны быть на то причины?

— Если предположить, что именно ты похитил письмо Мэри, ты стал обладателем некой тайны, которую она хотела передать своему ребенку. И если она обвиняла свою семью, от которой сбежала — не знаю уж, какое ужасное открытие заставило ее так поступить, — ты вполне мог начать мстить за нее Салливанам.

— Единственный из этой семьи, кого я охотно убил бы, — вздохнул Райан, — это Эндрю, муж Луизы. Но это сделала вместо меня его болезнь…

— В чем он виноват?

Райан глубоко вздохнул и закрыл глаза. Видно было, что ему доставляет боль возвращаться в годы, возможно, самые счастливые в его жизни: он страстно любил Мэри, и она любила его с такой же страстью.

— У Эндрю Салливана были другие планы касательно будущего своей дочери, и в конце 1967 года он не колеблясь насильно лишил ее свободы, чтобы нас разлучить…

— Неправда, — перебила его Мари. — Луиза сказала мне, что Мэри сбежала к тебе.

— Она солгала. Либо Эндрю все устроил без ее ведома. Мэри знала, что ее семья никогда не согласится на наш брак…

Мари почувствовала, как в голосе ее отца зарождается глухая ярость, разрастающаяся по ходу повествования, как бередит она его раны.

— Мэри действительно решила сбежать ко мне, мы даже назначили свидание… Я ждал ее, ждал много дней… Она так и не пришла. Чем дольше, тем больше я сходил с ума от беспокойства. Не выдержав, я пришел к Салливанам. Эндрю повел себя ужасно, его поведение было оскорбительным. С явным удовольствием он сказал, что поместил дочь в надежное место и я ее больше не увижу. Не будь он ее отцом, я бы его убил.

Она заметила, как в глазах отца молнией мелькнул холодный блеск, свойственный тем, кто способен убить без угрызения совести одним ударом. Но сразу же его выцветшие голубые глаза заволокла безграничная печаль.

— Я перевернул небо и землю, чтобы отыскать ее. Однако через несколько недель она вдруг объявилась! Моя красавица, счастье мое, она была со мной…

Мари, зачарованная нерастраченной силой любви, которую все еще испытывал Райан к Мэри, увидела, как он ушел в себя. Лицо его словно засветилось от захвативших его воспоминаний. Ей пришлось повторить вопрос, чтобы он опять вернулся к ней.

— Что же с ней случилось?

— Я сотню раз спрашивал Мэри об обстоятельствах ее исчезновения, но она не хотела мне говорить.

— Что ей мешало?

Райан сделал над собой видимое усилие, чтобы поведать дочери о самом горестном из своего прошлого.

— Она пообещала все рассказать потом, позже… Она сказала, что если я узнаю правду о том, что сделала с ней семья, я захочу мстить… Все, что она хотела, — это побыстрее убежать от своих родственников, из этого места… Я не стал настаивать…

— А она прожила слишком мало и не успела открыть свою тайну… Вот разве что в письме, которое она оставила для меня, но которое у меня похитили…

Райан улыбнулся своей дочери и достал из внутреннего кармана куртки крафтовский конверт, исчезнувший в день свадьбы.

— Это ты его украл?

— Я просто взял его. Пойми, это все, что у меня осталось от нее…

Из конверта он вытащил блокнот, попорченный плесенью и сыростью. Странички его так слиплись, что образовали негнущийся кусок картона с пятнами расплывшихся чернил. Невозможно было разобрать ни слова.

Райан отдавал его на исследование в лабораторию, но, увы, не осталось ничего от свидетельства Мэри. Зато…

В лунном свете, к которому они уже попривыкли, он испытующе всматривался в лицо Мари. В его зрачках она прочитала колебание и беспокойство, чувствовалось, он боится говорить, боится за нее.

— Было что-то еще?

— Да, настолько невообразимое…

— Говори, — твердо потребовала Мари.

Тогда Райан вынул из конверта довольно помятый лист, заключенный в пластиковую обложку, и, не сводя глаз с дочери, протянул его ей.

Взгляд Мари словно приковался к документу, пришедшему из прошлого, она не верила глазам своим… Это было непостижимо…

То был нарисованный пастелью портрет мужчины, бывшего не кем иным, как Лукасом. Ее Лукасом, тридцатилетним!..

— Это невозможно! — взорвалась она. — Как Мэри Салливан могла передать этот рисунок в нотариальную контору в мае 1968 года? Лукасу в то время только исполнилось шесть лет!

Райан перевернул лист и показал дочери на несколько строк на обратной стороне. Определенно рукой Мэри была написана фраза: «Этот человек — чудовище, то, что он породил, — чудовищно».

Бездна разверзалась под ногами Мари. Растерянность, замешательство овладели ею, тревожная тоска сжала сердце.

Она уже знала, что худшее впереди.


Во сне черты Лукаса расслабились, на лбу рассыпались локоны темных волос, и впервые за последние дни лицо его было кротким и даже счастливым.

«Чудовище». Навязчивая фраза вертелась в голове Мари, пока она смотрела на спящего мужа. Нет, он не мог быть чудовищем. Но вот его биологический отец… Они с Райаном это допускали.

Почему Мэри постаралась так точно его нарисовать и передать портрет своему ребенку, которого еще носила в себе? Где она встретила этого человека, как две капли воды похожего на Лукаса? Рассуждая над этим, Мари подумала, что если уж Мэри знала отца Лукаса, то могла видеть и маленького мальчика, которому в ту пору было лет шесть. Выходило, ее мать, Мэри, возможно, знала того мужчину, которого любила Мари!

Так что какими бы поразительными ни были эти умозрительные построения, им тем не менее не удавалось стереть страшную фразу.

«Этот человек — чудовище».

— Когда я обнаружил этот портрет и особенно слова, — сказал Райан своей дочери, — то попытался тебя предостеречь и в последний момент вложил записку в твой свадебный букет. И сегодня я заклинаю тебя, Мари, будь осторожна, остерегайся…

В тот раз она вспылила, с горячностью утверждая, что полностью доверяет Лукасу и любит его.

А сейчас, глядя на спящего, она не могла уклониться от утверждения, которое оставила ей мать.

«То, что он породил, — чудовищно».

Неужели Лукас тоже чудовище, как его отец?


Мари издалека увидела его. Одетый в черное, он стоял лицом к морю на самой высокой скале Киллмора. Она приблизилась и тихо окликнула:

— Лукас… Лукас?

Он не шевельнулся. Слышал ли он ее?

Она крикнула:

— Лукас!

Он не среагировал, словно она для него не существовала. Мари вцепилась в него, вынудила повернуться, и ей стало страшно: глаза Лукаса были закрыты, у него было бледное лицо, как у мертвеца, из носа капала кровь.

Она опять выкрикнула его имя, и в этот раз веки его раскрылись. Она завопила от ужаса: у него были зеленые, фосфоресцирующие глаза, взгляд, устремленный на нее, был ужасен.

Одним движением он обмотал ее красным кружевным саваном, она забарахталась, но саван неумолимо стягивался на ней…

Запутавшаяся в простынях, Мари проснулась вся в поту, сердце колотилось. Было уже поздно, место на постели рядом с ней пустовало.

Она рассердилась на Лукаса, и это помогло ей избавиться от впечатления чего-то сине-зеленого, оставленного кошмарным сном.

Почему Лукас не разбудил ее, не взял с собой? Если он и в самом деле хочет отстранить ее от расследования, то война между ними неизбежна.

После хорошего душа, смыв с себя налипшие остатки кошмара, она решила действовать по-своему и прошла в комнату бабушки. Ей во что бы то ни стало надо было получить другие сведения о заточении Мэри и возможном пребывании Элен в Киллморе до 1968 года.


Старая дама, еще удобно лежавшая в своих подушках, несмотря на слепоту, хорошо почувствовала возбужденное состояние внучки. Вопросы явно были ей неприятны, и она с горячностью ответила:

— Если уж и было такое, что Элен находилась здесь до 1968 года, я бы знала об этом и не скрыла бы!

Чтобы не раскрывать источник информации, Мари сказала, что якобы случайно нашла конверт, предназначенный ей матерью.

Луиза ужаснулась, когда узнала, что ее муж Эндрю мог так цинично солгать ей.

— Он сказал мне, что Мэри сбежала, забрав свою одежду и личные вещи. Он клялся, что долго и тщетно искал ее!

Старушка сильно разволновалась, но вынуждена была согласиться, что муж ее действительно спрятал Мэри.

— Она, должно быть, считала, что я обо всем знала и ничего не сделала, чтобы ее защитить. Мой ангел, доченька, она умерла, думая, что я ее предала…

Безутешное страдание отразилось на лице Луизы, она уткнулась в подушки. Мари больше не удалось вытянуть из нее ни слова, и она вышла, чувствуя себя виноватой. Она не только не узнала ничего нового, но и неосторожно разворошила в душе своей бабушки притихшую было скорбь.

Однако она бы меньше винила себя, если бы могла видеть Луизу после своего ухода.

Убедившись, что Мари удалилась достаточно далеко, старейшина семьи Салливан решительно встала, направилась прямо к секретеру и открыла один из ящичков. Уверенной рукой она достала из него пачку черно-белых фотографий с зубцами по краям.

Так же решительно она кинула ее в камин. Фотографии, потрескивая и обугливаясь, скручивались в лизавшем их пламени.

На одной из них угадывался замок Салливанов.

На его фоне молодая темноволосая женщина с мальчиком лет шести бросали кусочки хлеба рыбкам в пруду.


Лукас отошел от окна, увидев Мари, подходящую к зданию жандармерии. По ее лицу и походке было заметно, что настроение у нее не из лучших. Он ухмыльнулся.

— Выспалась? — бросил он, как только жена вошла.

— Почему ты меня не разбудил?

— Я пытался, но ты так крепко спала…

Она пристально посмотрела на него, стараясь угадать, что прячется за его холодностью, и не удержалась от прямого вопроса:

— Ты намерен всегда мешать мне работать?

— Ну, если только это, — вздохнул он, — то напомню, что я выше тебя по званию, я твой начальник, и мне достаточно приказать…

Она уже готова была взбунтоваться, но он весело улыбнулся:

— Знаю, что должность мужа не дает мне такого права, но право на любезное приветствие я имею… Может быть, кофе для начала?

Опомнившись, Мари выругала себя за агрессивность и подошла к мужу, стоящему у кофеварки. Он протянул ей обжигающий стаканчик.

— Мне очень жаль, я так скверно спала, я…

— Это мне надо извиниться за вчерашний вечер. Я наговорил тебе разных глупостей…

Он так нежно посмотрел на нее, что она почувствовала, как начала таять.

— Ничто на свете не должно служить оправданием такого жесткого разговора между тобой и мной, — добавил он, наклоняясь, чтобы поцеловать ее.

— А, ч-черт! — с досадой процедила Мари, услышав покашливание Ангуса, которым тот пытался дать знать о своем присутствии, — он помешал состояться их страстному поцелую.

— Я только что от криминалистов, — заявил ирландец, делая вид, что наводит порядок на своем столе. — Вскрытие подтверждает, что Алиса скончалась в результате перелома шейных позвонков, но еще до того, как смогла позвонить Лукасу. В озеро ее сбросили лишь через двое суток после смерти. Кто-то использовал ее голос или подражал ему, чтобы заманить вас на полуостров, — заключил он, повернувшись к Лукасу.

— Странно, — заметила Мари, — убийца так все устроил, чтобы мы поверили, будто убийство Алисы тоже произошло у озера: сцена, разыгранная для садовника, мокрое красное платье, красная глина на копытах лошади…

— Есть и другое, — продолжил Ангус. — В лаборатории сделали анализ воды из озера. В ней обнаружилось четыре необычных элемента: селитра, нефть, сера и горная смола. По словам специалистов, они являются ингредиентами так называемого греческого огня — огненной воды!

Он кратко рассказал им об этом грозном оружии, особенностью которого являлось воспламенение при контакте с водой. С 960 года оно применялось для поджога вражеских военных судов, пользовались им и в XIV веке.

— Следовательно, — сделал вывод жандарм, — и у Алой Королевы он вполне мог иметься.

Это открытие придавало феномену, наблюдавшемуся на озере, реальность, которая обострила у Мари чувство тревоги.

— Но неизвестно, кто сегодня мог вытащить на свет божий это чертово изобретение, — нарушило тишину ворчание Ангуса.

Мари покачала головой.

— Кто-то образованный, изобретательный, фанатичный, смелый… чудовищный.

— Убийство, окруженное ореолом необычайных феноменов, — это вернейший способ привлечь вас туда, — согласился Ангус.

— Конечно, если бы в жертву предназначалась я, а не Алиса, — добавила Мари.

Лукас раздраженно прервал их:

— Вы совсем заговариваетесь. Если бы меня хотели убить — сделать это проще простого, а не городить огород! К тому же нет побудительной причины! Убийца с самого начала морочит нам голову, — пришел он к заключению и встал. — Начну все с нуля.

Ангус недоуменно взглянул на Мари и прикурил сигарету.


Пришлось вытряхнуть несколько пепельниц, пока на столах наконец не были разложены в определенном порядке тщательно просмотренные досье, относящиеся к расследованию. Стены конторы запестрели пришпиленными к ним кнопками иллюстрациями, вырванными из книги. На них были изображены сцены убийства всех пяти королевских наследников. Под каждой из гравюр Лукас нарисовал огам с инициалами принцев, убитых Алой Королевой.

— Согласно легенде, — уточнила Мари, — все надгробия королевских наследников были помечены их огамами.

— И загадочный близнец Ферсена перед смертью начертил эти пять букв… — добавил Ангус.

— Алису убили в поместье в ночь на 20 мая, — начал с самого начала Лукас. — Сцена смерти была разыграна так, будто она упала с лошади, как в случае с принцем Жауаном. При осмотре трупа нашли камешек-огам с буквой «J». Через несколько дней с утеса было сброшено тело Келли. В фате новобрачной, в которую ее завернули, находился огам «F», что значит Фергаль — имя второго наследника, утопленного. Мобильник Келли заиграл под террасой дома Фрэнка, что позволило обнаружить древнее надгробие с огамом «J». Любопытно, — подчеркнул он, написав красным фломастером имя Фрэнка, — что частенько найденные следы ведут к Фрэнку Салливану.

— Когда была убита Алиса, он находился на винокурне, — возразил Ангус, — а в ночь убийства Келли он был с Вивиан, она подтвердила его алиби.

— Я хочу опять ее допросить, — твердо сказал Лукас.

Мари озадаченно посмотрела на него и, поколебавшись, решила высказать то, о чем думала:

— Все эти улики против Фрэнка… слишком уж они выпячены… Мне лично кажется, что тут заранее подготовленная комбинация…

— А сколько надо улик, чтобы открыть тебе глаза?

Резкий тон замечания покоробил ее. Она собралась было так же резко ответить, но Лукас уже говорил по телефону с Броди, требуя от него срочно предоставить подробную объективку на Фрэнка Салливана.

— Ты уже запрашивал ее! — недоуменно воскликнула она.

— Вот именно! Недопустимо, что это еще не сделано!

Раздраженный тон, которым это было сказано, неприятно поразил как ее, так и Ангуса. Они удивленно взглянули друг на друга, но Мари оставила при себе возникшее чувство тревоги. Она почему-то была уверена, что Лукас сейчас поступил злонамеренно. Решительно, такой резкий тон прорезался у него все чаще и чаще, да и память его вроде бы стала не такой, как раньше.

Она окунулась в работу, словно для того, чтобы притупить сверлящую ее мысль.

Звонок от Жюльетты вернул ее к другой реальности. Та напомнила ей об их отъезде из Киллмора и настойчиво просила Мари встретиться до посадки на паром. Она хотела обнять ее на прощание.

А еще ей хотелось бы сказать Мари кое-что, что должно было ее заинтересовать.


Объятия с молодой четой и их малышкой были горячими. Пьеррик плакал еще и потому, что его кукла так и не нашлась. Мари пообещала ему во что бы то ни стало ее отыскать.

Жюльетта попеняла пришедшему их проводить ПМ, что он не возвращается вместе с ними. Тот, положив руку на плечо Мари и приняв грозный вид, с пафосом заявил, что как человек долга он честно выполнил свои обязанности и не оставит в беде дорогую племянницу.

— Я сумею оберечь и защитить ее, в чем клянусь здесь, перед вами, — напыщенно закончил он, не подозревая, что его длинный редкий зачес приподняло ветром и теперь он вопросительным знаком покачивался над розоватым черепом, лишая его заявление серьезности.

Обе женщины прикусили губы, чтобы не расхохотаться, потом отошли в сторонку.

Жюльетта рассказала, как она, совсем позабыв о микрофоне бебифона в комнате Фрэнка, случайно услышала включившийся автоответчик.

— Это был голос Вивиан, я в этом уверена. Она была в панике и оставила Фрэнку сообщение, чтобы сказать ему, что больше не хочет лгать и покрывать его и что им нужно срочно встретиться.

Мари поблагодарила ее. Внутренне она подосадовала на себя за то, что усомнилась в проницательности Лукаса, который не без основания почувствовал необходимость повторного допроса Вивиан.

Женщины расцеловались. Мари попросила передать Милику и Жанне, что по-прежнему нежно любит их.

— Только не говори им о том, что здесь происходит, я не хочу, чтобы они за меня переживали, обещаешь?

Когда отъезжающие поднялись на борт парома, Мари уже известила Лукаса о сказанном Жюльеттой.

Она посмотрела в сторону шхуны Кристиана, стоявшей у причала на другом конце пирса. Мелькнула мысль — навестить его, но Мари не остановилась на ней. Она вынуждена была признаться себе, что, несмотря ни на что, в ней сохранилось не тронутое временем чувство, зародившееся еще в годы их детства.

Тут к ней подъехала машина жандармерии. Она села рядом с Лукасом и отвернулась, когда они проезжали мимо шхуны.

Она, возможно, увидела бы Кристиана, который, стоя у входа в каюту, настороженно наблюдал за машиной с мигалкой.


Когда машина скрылась из виду, он спустился в каюту, где его ждал необычный посетитель — Эдвард Салливан.

Пока тот рассказывал об обстоятельствах, при которых чуть было не утонула Мари, Кристиан не переставал спрашивать себя: куда клонит этот человек?

— Что вы хотите от меня? — наконец недоверчиво поинтересовался Кристиан.

— Обещайте мне заботиться о ней. Защищать ее от ее мужа.

— Я не понимаю… Вы уговорили свою племянницу прибыть в Киллмор, хотя почти не знали ее, вы организовали свадьбу с Лукасом, а теперь вы просите меня, бывшего любовника, защитить ее от него? Что за игру вы ведете?

И тогда дядя Мари понял, что ничего не добьется от Кристиана, если не раскроет ему себя.

— Я не Эдвард Салливан.

Сиплость пропала, Райан заговорил своим голосом:

— На свете нет ничего дороже для меня, чем жизнь и счастье моей дочери.

Он выждал, пока смысл сказанного дойдет до Кристиана.

— Райан?! — изумленно воскликнул моряк. — Но каким образом…

— Мари в опасности, — нетерпеливо уклонился от ответа его собеседник. — Мой обман мешает мне оберегать ее, как хотелось бы… Вы единственный, кто может мне помочь.

— Почему вы так боитесь Лукаса? — спросил Кристиан.

Тогда Райан поведал ему, что считает мужа Мари способным на очень плохое и у него есть причины думать, что Мари с ним небезопасно. Кристиан задумчиво покачал головой. Думая так же, он поведал Райану, что его не оставляет навязчивая мысль о словах, сказанных ему перед смертью тем таинственным близнецом. Похоже, тот обвинял Лукаса. Поэтому после обнаружения огамов, начертанных умирающим, он решил сам выяснить все обстоятельства, относящиеся к этим знакам-символам.

Мужчин объединяла любовь к Мари, так что Райану не составило труда заручиться поддержкой Кристиана.

20

В бывшей оранжерее викторианской эпохи, где стенами и потолками служили большие двойные застекленные рамы, среди изобилия горшков с растениями, Вивиан устроила уютную и экзотическую квартирку.

Молодая полненькая блондинка, одетая в длинный садовый передник с рукавами, испуганным голосом и со слезами на глазах отвечала на вопросы Лукаса Ферсена.

— Клянусь вам, я говорила правду, — повторяла она. — В ночь убийства Келли я с девяти вечера была с Фрэнком! Утром я проснулась в семь… Он лежал рядом!

Но разумеется, она не могла утверждать, что во время ее крепкого сна Фрэнк всю ночь оставался возле нее…

— Где он сейчас? — напористо спросил Лукас. — Я уверен, вы знаете, где он скрывается!

Действительно, с прошлого дня Фрэнк не появлялся в замке. Ангус только что пришел в оранжерею и сообщил, что они с Броди искали везде, но все поиски оказались безрезультатными: Фрэнка нигде не нашли.

— Пьер-Мари был последним, кто его видел вчера, — закончил ирландец. — По его словам, Фрэнк выходил из замка, чтобы пойти к Вивиан.

— Ко мне? Вовсе нет! — возмутилась та. — Он не приходил, мы даже не договаривались… Вы думаете, с ним что-то случилось?

Трое полицейских обменялись многозначительными взглядами.

— Может быть, он почувствовал, что все следы ведут к нему, и сбежал? — предположила Мари.

Лукас не ответил. Пока его жена старалась успокоить Вивиан, он осматривал квартиру. Обнаружив около кровати крошки красной глины, он удовлетворенно хмыкнул.

Мари, сидевшая напротив подружки Фрэнка, уловила ее замешательство. Она мгновенно отреагировала и пристально глянула ей в глаза.

— Вы лжете, и лжете плохо! Вы знаете, что Фрэнк уходил ночью.

Слезы ручьем покатились по круглым щекам, и Вивиан пробормотала, что, проснувшись утром, она действительно заметила следы красной глины на туфлях Фрэнка…

Лукас, посмотрев на Мари, не мог удержаться от торжествующей улыбки.


«Ф. Марешаль».

На странице, которую Мари выудила из размельчителя бумаг в кабинете Фрэнка, имелась только эта пометка, написанная каракулями. К ее большому разочарованию, почти весь блокнот превратился в аппарате в тонюсенькие бумажные ленточки. А обыск в комнате сына Салливана не дал ничего нового.

Она протянула подошедшему Лукасу неповрежденный листок.

— Смотри, это форзац. Он написал здесь его фамилию.

Вместе они склонились над остатками листов, застрявших или упавших в корзинку размельчителя. С огромным трудом им удалось расшифровать небольшой абзац, в котором указывалось на местонахождение надгробного камня, найденного под террасой озерного домика.

— Чтобы восстановить весь текст из этой лапши, — раздраженно сказал Лукас, — нужны недели работы бригады криминалистов, и еще неизвестно, что из этого получится! Во всяком случае, у нас уже есть доказательство виновности Фрэнка.

Мари задумалась.

— Что еще? — не утихал Лукас. — К тому же он сбежал, что тебе еще надо?

Мари подавила в себе раздражение и спокойным голосом уточнила, что пока еще рано с уверенностью говорить о бегстве, — скорее можно говорить об исчезновении.

— И опять мне кажется странным, что единственная информация, которую мы почерпнули из уцелевших остатков блокнота, оставлена как бы нарочно с целью разоблачить Фрэнка, — добавила она.

— А если он не сбежал? — сделал за нее вывод Ангус. — Если все это подстроено, чтобы его обвинить?

— И вы туда же? — разгорячился Лукас. — Мари, я тебя не понимаю! Можешь ты мне объяснить, почему ты все время опровергаешь все, что инкриминируется Фрэнку?

Это было сильнее ее: она встала перед ним и тоже повысила тон:

— Я кончу тем, что поверю в то, что прав именно он! А ты утратил всякую объективность в этом деле!

Лукас побледнел. Неужели она хочет сказать, что он плохой полицейский?

Ангус, чувствуя себя все более неловко по мере того, как обострялся спор, отошел и тихо направился к двери. Услышав металл в голосе Лукаса, он втянул голову в плечи.

— Ты вступаешься за своего кузена с момента убийства Алисы! Если бы ты меня послушала, Фрэнк уже был бы изолирован! А Келли, может быть, была бы жива!

Оскорбленная столь серьезным обвинением, Мари не смогла сдержать негодования.

— Если бы ты не стал разыгрывать из себя рыцаря после звонка Келли, все пошло бы по-другому!

Спор переходил в сведение счетов. Ангус набрался смелости и, отказавшись от бегства, твердо вмешался, чтобы погасить огонь. Лукас развернулся и широким шагом пошел к выходу, громко крикнув на прощание:

— Делайте что хотите! Я один займусь Фрэнком!

В наступившей тишине Ангус загрустил, увидев навернувшиеся на глаза Мари слезы.

— Всегда так бывает, когда вы работаете вместе? — рискнул спросить он.

Мари медленно покачала головой. Они часто спорили из-за расхождения во мнениях, но такой приступ ярости она видела у Лукаса впервые.

— У него есть скверные черты в характере, но вы неплохо защищаетесь, — сказал Ангус, с доброй улыбкой ища ее взгляд. — Уж я-то знаю, поверьте ирландцу.

— Вы говорите так, чтобы сделать мне приятное…

Жандарма тронуло усилие, сделанное Мари, чтобы пошутить, но видно было, что все происшедшее ее глубоко потрясло. Он дружески похлопал ее по руке.

— Виновен Фрэнк или нет, все равно его нужно побыстрее найти. Ну же, смелее! Надо срочно установить заградительные посты, привлечь подкрепление, прочесать окрестности! — убежденно произнес он, чтобы отвлечь ее от мрачных мыслей.


— Идите скорее! Здесь что-то непонятное!

Мари выходила из замка, когда к ней с испуганным лицом подбежала Вивиан.

— Я только что из конюшни, — лепетала пейзажистка, — лошадь Фрэнка оседлана для прогулки, но его самого нигде нет! Мне страшно! Я боюсь, что с ним случилось несчастье, как с Келли!

По дороге к конюшне Мари пыталась ее успокоить, но Вивиан дрожала и не переставала причитать:

— Если бы я только знала, где он может укрываться! Но он такой скрытный… Он уходит, уезжает на лошади и никогда не говорит куда…

Когда они вошли в стойло кобылы Фрэнка, та спокойно хрумкала своим овсом. Она была под седлом, взнуздана, а по ее бокам свисали дорожные сумки.

Мари без колебания открыла их. Здесь не было ничего, кроме сменной одежды, в которой Вивиан признала вещи своего любовника.

Мари порылась в них.

— Судя по всему, он приготовился к бегству на лошади. Интересно, почему он передумал?..

В этот момент из одного из карманов выпал какой-то предмет. Мари присела, чтобы подобрать его, и застыла.

Камень. С выгравированным огамом!


«Как принц Золейг, — подумала она. — Золейг, найденный мертвым в каменном мешке, в подземной тюрьме!»

Встревоженная Вивиан вывела Мари из раздумья.

— Его захватил убийца, когда он собрался уехать, так? — простонала она.

Не отвечая, Мари попросила ее сходить за Ангусом, который все еще находился в замке. Подружка Фрэнка ушла, а Мари принялась обыскивать конюшню. Едва войдя в соседний бокс, она вдруг услышала крик. Выскочив в центральный проход, Мари увидела Вивиан, выброшенную неведомой силой из одного из боксов. Врезавшись в стену напротив, та замертво сползла вниз.

Мари инстинктивно выхватила из кобуры пистолет и приблизилась к боксу с распахнутой дверцей. Она уже входила в него, когда сильный удар обрушился на ее затылок.

Последнее, что она заметила, теряя сознание, был подол красного платья.

Алого.

Нестерпимая боль просверлила череп Мари, когда она немного очнулась. Рот ее раздирал кляп, запястья стягивала прочная веревка, а животом она ощущала что-то холодное, похожее на камень. Она осознала, что лежит на земле, на краю пропасти, впереди — пустота. Сделав нечеловеческое усилие, она приоткрыла глаза и с ужасом поняла, что смотрит в черный бездонный колодец.

Вдруг кто-то с силой разорвал блузку на ее спине. В нос ударил едкий запах, природу которого ей не удалось определить, но по жару, становящемуся обжигающим по мере приближения к ее плечу, она в мгновение ока догадалась, что сейчас произойдет.

Клеймо раскаленным железом!

Она отчаянно задвигалась, но раскаленный металл безжалостно прилип к ее коже.

Потом ее толчком сдвинули с места, и головой вперед она полетела в пустоту. Вопль ужаса застрял в кляпе. Мари инстинктивно свернулась калачиком, чтобы тело не отскакивало от стенок.

Десятком метров ниже она столкнулась с тошнотворно пахнущей стоячей водой, которая частично смягчила удар отпадения.

Задыхаясь и выталкивая через нос попавшую в нее илистую воду, она изгибалась, барахтаясь, пока ногой не наступила на что-то твердое. Тогда только она взглянула вверх.

Светлый кружок отверстия колодца постепенно исчезал под задвигаемой плитой. Остался лишь узенький серпик. Затем послышалось поскребывание вил, и по заволакивающемуся свету Мари поняла, что кто-то накрывал плиту сеном.

Бессильные рыдания разрывали ее грудь. Отчаяние охватило ее всю без остатка.


Лукас искал Мари.

Все больше тревожась, он встретил во дворе Ангуса, который отдавал распоряжения прибывшему подкреплению. Они тщательно осмотрели все помещения замка, расспросили прислугу.

Наконец от одного из слуг они узнали, что тот видел Мари, которая вместе с Вивиан направлялась к конюшням минут тридцать назад. По вдруг помрачневшим глазам Лукаса Ангус понял, что у того зародилось нехорошее предчувствие.

Они поспешили туда.

Вид Эдварда, склонившегося над неподвижным телом Вивиан, нисколько их не успокоил. Лукас бесцеремонно оттолкнул дядю Мари и, в свою очередь, склонился над Вивиан, к которой, похоже, возвращалось сознание. Лукас сразу начал тормошить ее, призывая ответить на его вопросы. Пейзажистка приоткрыла глаза и что-то невнятно проговорила. Они разобрали лишь несколько слов.

— Королева… Золейг… Камень… Мари… Найти Мари…

— Что случилось? Где Мари? Ответьте же! — кричал Лукас.

Ангусу потребовалось вмешаться, чтобы Ферсен позволил бедняжке прийти в себя. По мере того как Вивиан приходила в чувство, к ней возвращался и пережитый страх, но тем не менее ей удалось совладать с собой и слабым прерывающимся голосом кое-что рассказать.

Оказывается, в одной из переметных сумок лошади Фрэнка Мари нашла камень-огам, как сказала она, и попросила Вивиан сходить за Ангусом, но едва та сделала несколько шагов, как ее сильно ударили…

Окончательно встревожившись, Лукас посмотрел на Эдварда. Кровь бросилась ему в голову, и он набросился на него:

— Что вы сделали с Мари? Где она?

Ангусу потребовалось применить силу, чтобы оторвать полицейского от почти придушенного Эдварда. Но Лукас продолжал кричать, что тот только сделал вид, что нашел Вивиан без сознания. Эдвард выпрямился.

— Лукас, я понимаю вас и разделяю вашу тревогу за Мари, но мой сын тоже пропал. Не будем терять времени на драку — будет лучше, если мы побыстрее разыщем обоих.


С помощью подоспевших жандармов они до изнеможения обшаривали все уголки конюшен и вокруг них.

Ангус, беспомощный свидетель страданий Лукаса, увидел, как тот прошел в сарай, где вилами стал раскидывать тяжелые кипы сена.


А в десяти метрах под ними Мари, ворочаясь в метровой толще воды и в темноте, к которой уже привыкли глаза, слышала царапанье вил над собой. Появилась надежда. Она попыталась крикнуть, но кляп заглушил крик, и до нее быстро дошло, что стоны ее слишком слабы: они не донесутся до верха закупоренного колодца. И тогда она с остервенением, обдирая кожу на руках, принялась перетирать о камень веревки.


Ангус позволил Лукасу продолжать тяжелую работу, осознавая, что изнурительный труд — лучшее средство от отчаяния.

Полицейский подошел к нему, чтобы сказать, что, судя по следам снаружи, Мари выволокли из конюшни через заднюю дверь.

И вскоре Ангус наткнулся на зацепившуюся за куст цепочку. Лукас выхватил ее у него из рук.

— Это браслет Мари, он был на ней утром, — удрученно проговорил он.

— За полчаса ее не могли оттащить далеко… Мы ее найдем, — заверил Ангус.

Ему просто необходимо было приободрить и себя тоже.


Кристиан Бреа неутомимо бродил по улочкам порта и городка, переходил из паба в паб, заглядывал во все магазины и лавочки, останавливал прохожих, задавая им один и тот же вопрос об огамах.

Время и усталость уже мало для него значили, он знал, что не откажется от дальнейших попыток, пока не найдет ответ или хоть какой-нибудь след.

В одном из баров к нему подсел старик лет семидесяти с лишним. Звали его О’Мэйли, и он слышал, что шкипер интересуется огамами. Кристиан недоверчиво посмотрел на него. Потом достал из кармана куртки лист бумаги, на который скопировал знаки, начертанные на набережной близнецом. Старик молча переводил взгляд с бумаги на шкипера и обратно. Последний снова недоумевал, затем, поняв, вынул из своего кармана несколько купюр. Старик живо схватил их и сунул в свой, после чего вдруг обрел дар речи:

— Возможно, я уже видел где-то такие штуки, да…

— Где? Я хочу знать — где?!

Старик издал что-то вроде бульканья, что, вероятно, означало смех.

— Да весь остров напичкан ими, если хорошенько смотреть!..

— А я ищу надгробные камни, на которых выбиты такие огамы, — добивался ответа Кристиан.

Старик медленно опустил голову и замолчал, играя на нервах шкипера. Потом он протянул грязный палец к бумаге и ткнул в один из знаков, соответствующий букве «F», которая была изображена на камешке, найденном на трупе Келли.

— Вот этот мне о чем-то говорит… Да, я видел его на одной старой каменной плите лет этак… двадцать назад. В то время, — невозмутимо и неторопливо продолжил он, — я нанялся делать работу на сеновале в каком-то сарае… Помнится, тогда нас удивило, что вода, которую проливали, быстро уходит в землю. Мы постарались узнать почему… и оказалось, что уходила она под плиту, которая закрывала бывший колодец…

— Что за сарай? Где он находится?

Старик пожал плечами и, казалось, потерял всякий интерес к Кристиану. Он только косо поглядывал на свою пустую пивную кружку.


Когда Мари удалось перетереть веревку, понятия времени для нее уже не существовало. Она лихорадочно выдернула кляп изо рта и стала кричать, не зная, что наверху уже прекратились поиски. От бесполезных криков надорвался голос, тогда она предприняла попытку взобраться по стенке, цепляясь за малейшую щелочку между камнями. Она поднялась на несколько метров, но осклизлая поверхность свела на нет ее усилия, и она свалилась в густо заиленную воду. Выбившись из сил, отчаявшись, она прикрыла глаза, чтобы перевести дух.

И тут ей пришла мысль пошарить на дне колодца, попытаться найти там что-нибудь, чтобы вставить в щели для опоры. Преодолев отвращение, она до плеча погрузила руку и принялась шарить в жидкой грязи. Рука наткнулась на что-то дряблое, непонятное. Мари потянула находку кверху. Неожиданно от нее отделилась какая-то часть, которая, всплыв, оказалась прямо перед глазами женщины. Она схватила ее обеими руками… и завопила от ужаса, различив в темноте человеческую голову… голову Фрэнка!

Прижавшись к стенке, чтобы как можно дальше отодвинуться от всплывшего вслед за головой тела, Мари оцепенела. Сердце ее готово было вырваться из груди. В какой-то момент она предпочла скорее потерять сознание, пойти ко дну, захлебнуться в черной жиже, скорее умереть, чем продолжать жить рядом с этой мерзостью. Сколько часов, дней сможет продержаться она в этой гнусной могиле рядом с разлагающимся трупом?

Рядом… Отважиться на худшее, чтобы выжить… Возникла мысль, но потребовалось много минут на преодоление отвращения, для того чтобы воплотить ее.

Обыскать труп Фрэнка.

Осмелившись, она решила действовать методично… Обшаривать карман за карманом. Складной нож явился первой победой. Приободрившись этой находкой, но дрожа от отвращения, она перевернула тело и на ощупь продолжила обследование. Пальцы ее наткнулись на какой-то металлический предмет… Портсигар. Открыв его и обнаружив в нем зажигалку, она чуть было не вскрикнула от радости, но тут же осознала всю нелепость этого чувства в создавшемся положении. Большим пальцем она крутанула колесико, однако намокший кремень не дал искры. Она пробовала еще и еще, потом не без цинизма сказала себе, что ей остается только одно — медленная смерть. Тогда, собрав всю свою волю, она стала дуть на зажигалку, не переставая при этом нажимать на колесико. И огонек появился, высветив труп Фрэнка. Тошнота подкатила к горлу Мари, и она чуть было не выронила зажигалку, увидев на полуобнаженном торсе мертвеца свежий рубец знака Алой Королевы.


Опустившаяся тяжелым покрывалом ночь лишь усилила подавленность поисковых бригад, вернувшихся ни с чем.

Ни малейших следов ни Фрэнка, ни Мари.

Ангус сказал, что рано утром прибудут полицейские собаки, которые возобновят поиски, приостановленные на ночь.

— А я буду искать и ночью! Уверен, что Мари где-то рядом, я это чувствую! — несмотря на усталость, твердо заявил Лукас.

Эдвард, хотя и чувствующий, что Лукас не доверяет ему, поддержал его. Он тоже не мог смириться с бездействием и попытался нащупать след путем рассуждения, напомнив способ, которым были убиты три последних королевских наследника.

— Принц Сеамус захлебнулся в иле, Орин был отравлен, а Золейга бросили в каменный мешок…

— Камень с огамом «Z» находился в сумке Фрэнка, — заметил Ангус.

Эдвард продолжил свою мысль:

— А Мари таинственным образом исчезла за какие-то тридцать минут… Для меня совершенно очевидно: где-то поблизости есть каменный мешок!


Цепляясь левой рукой за неровности, Мари опять стала взбираться по стенке колодца. Правой она вставляла нож Фрэнка в щель, обеспечивая себе точку опоры, затем, найдя за что уцепиться, вынимала его, чтобы вставить в следующую щель, и так поднималась, преодолевая камень за камнем.

Когда наконец она добралась до верха, то, едва осмеливаясь дышать из страха сорваться, как это уже случалось десятки раз, осторожно развязала шейный платок. Затем принялась кончиком ножа миллиметр за миллиметром проталкивать ткань в щель между плитой и краем колодца, пока не убедилась, что она частично вышла наружу.

Сморщив лицо, сосредоточившись, как можно тщательнее контролируя движения мышц, которые начинали дрожать от перенапряжения, Мари медленно достала зажигалку, чиркнула и поднесла пламя к кончику платка. Огонь осветил плиту, закрывающую колодец.

В глаза бросилась выбитая в камне буква. Огам «F».

Надгробный камень одного из королевских наследников! Фергаля!

От неожиданности она вздрогнула. И этого оказалось достаточно для потери равновесия. Мари полетела вниз, больно ударяясь о стенки.


Кристиан на полной скорости вел машину к замку.

Чуть раньше ему позвонил Эдвард, сказавший только, что Мари пропала.

А в это время Лукас, Ангус и ПМ безуспешно изучали все планы поместья, ища малейший знак, указывающий на присутствие тайного убежища, хотя бы отдаленно напоминающего каменный мешок.

На подъезде к замку шкипер нахмурил брови, заметив дым, клубами поднимающийся над местом, где, похоже, располагались конюшни и сарай. Нажав на газ, он направил машину туда.

Ворота сарая были распахнуты, и приток воздуха раздувал огонь, который перескакивал с одной кипы сена на другую. Пренебрегая опасностью, Кристиан подскочил к валявшимся на земле вилам, схватил их и начал раскидывать горящие кипы, от которых огонь перекинулся дальше. И тут он заметил догорающий лоскут шейного платка, торчащий из-под какой-то плиты.

Орудуя вилами как рычагом, он отодвинул плиту в сторону и, нагнувшись над отверстием колодца, направил вниз луч фонаря, громко выкрикивая имя Мари.

Далеко внизу ему удалось различить неподвижную фигуру женщины. Быстро оглядевшись вокруг, он заметил длинную лестницу. Но ее уже охватило пламя, которое теперь подбиралось и к нему.


Свет в ночной темноте привлек Ангуса к окну гостиной, в которой Лукас и ПМ все еще просматривали планы.

— Пожар в конюшнях! — закричал жандарм.

В тот же момент Лукас показал на точку на плане.

— Взгляните сюда! Это колодец! Тот самый каменный мешок! В сарае, в нескольких метрах от конюшен!

— Вы что, оглохли? Он горит! Сарай! — кричал Ангус, уже вызвавший пожарных.

Лукас выбежал вон.

Все поместье теперь было освещено пожаром, перекинувшимся на конюшни, из которых доносилось отчаянное ржание обезумевших животных. Нескольким лошадям удалось вырваться, и они метались вблизи. Китайскими тенями метались и силуэты конюхов, спешащих выпустить остальных.

Бегущий к сараю Лукас приостановился, увидев несущуюся на него тучу объятых ужасом лошадей, освобожденных в последнюю минуту. Он отскочил, упал, и они чудом не затоптали его. К нему подбежал запыхавшийся Ангус, который крепко обхватил его и держал, не давая приблизиться к огню.

— Вы ничего не сможете сделать, слишком поздно!

Лукас, потрясенный зрелищем вздымающихся языков пламени, вынужден был признать очевидность: строения превратились в огромный костер… И тут перед его расширенными глазами возникло другое видение: Кристиан, буквально выходящий из огня с Мари на руках.


На молочно-белой коже рдел отпечаток проклятого клейма, оставленного раскаленным железом.

Пока врач очищал рану, Лукас с бледным, отвердевшим лицом смотрел на истерзанное плечо Мари. Кристиан тоже не мог оторваться от него. Он кусал губы, видя, как любимые черты сводило от боли.

Почувствовав немое беспокойство обоих мужчин, Мари встретилась взглядом с Кристианом и, пораженная силой любви, ясно читавшейся в нем, быстро отвернулась.

Чтобы не поддаться боли и разрядить атмосферу в комнате, куда время от времени доходили отблески затухающего пожара и мигалок пожарных машин, Мари поспешила окончить рассказ о том, что с ней случилось, когда вместе с Вивиан она вошла в конюшню.

Вивиан же, узнав о смерти Фрэнка, забилась в угол и тихонько плакала.

Выслушав жену, Лукас повернулся к Кристиану, который не проронил ни слова за все время повествования. Полицейский смерил глазами шкипера, чья одежда местами обгорела, а лицо было испачкано сажей.

— А теперь мне очень бы хотелось узнать, каким чудом вы оказались там, когда вам следовало…

Он не мог подавить сарказм в своем голосе.

Эдвард опередил Кристиана:

— Это я предупредил его об исчезновении Мари.

Лукас холодно взглянул на него. Затем, повернувшись к Кристиану, он, сделав над собой усилие, поблагодарил его за спасение жены.

Потом обратился к Эдварду:

— А вы еще раз посчитали меня неспособным защитить Мари?

— Как доверять тому, кого собственный брат-близнец перед смертью назвал чудовищем и убийцей? — вдруг резко проговорил моряк, глядя прямо в глаза полицейского.

Проигнорировав выпад, Лукас повернулся к Мари. По выражению ее лица он понял, что та была в курсе.

— Как это? — удивился Ангус.

Не входя в подробности, Кристиан кратко передал содержание разговора с О’Мэйли, бывшим наемным работником Салливанов.


Приглашенный на следующее утро в жандармерию старик в присутствии Эдварда подтвердил слова шкипера. Он добавил, что за работами тогда наблюдал Эдвард Салливан и что ему должно было быть прекрасно известно о существовании колодца и плиты.

— Ложь! — не скрывая удивления, возмутился дядя Мари. — Этот человек ошибается! Не будете же вы обвинять меня в убийстве собственного сына, в том, что я сбросил его в колодец! Разве бы я спас Мари, когда она тонула, чтобы потом поступить с ней так же? Абсурд!

Мари промолчала, растерявшись от его неподдельной искренности.

— На этот раз я не стану рисковать. Отныне вы будете под арестом, — холодно уведомил Лукас Эдварда.

— Он не может быть объявлен виновным! — порывисто встал Кристиан.

Все посмотрели на него. Жандарм не скрыл своего удивления.

— Почему вы так утверждаете?

Шкипер бросил взгляд на дядю Мари, который неуловимым движением бровей приказал ему молчать.

Кристиан, обезоруженный, промолчал — теперь он не мог сказать, кто перед ним на самом деле.

Лукас прервал молчание, велев Броди отвезти подозреваемого в камеру. Садясь в машину, Эдвард, оступившись, оперся на шкипера.

— Следи за ней, — шепнул он ему.

21

Утро выдалось серое. Под мелким и плотным дождиком поблескивали балки и обгорелые остатки того, что когда-то было сараем. Пожар усмирили несколько часов назад, но от едкого специфического запаха саднило горло. Мари и двое мужчин шлепали по клейкой жиже, в которую превратилась вода, смешавшаяся с пеплом. Они остановились у каменной плиты, отодвинутой жандармами, чтобы освободить отверстие колодца.

Двое из них спустились в него, чтобы вытащить труп Фрэнка. Мари, которую еще мучила колющая боль от ожога, рассматривала букву, выбитую на обратной стороне перевернутой плиты.

«F» — та же, что на камешке, прицепленном к вуали Келли.

Подтверждалась теория, согласно которой огамы предвещали место будущего убийства. Да и наследники Салливанов как раз были убиты способами, похожими на те, что использовала Алая Королева, избавляясь от пасынков.

Как и она, убийца клеймил жертвы раскаленным железом.

Мари достала пакетик, куда положила камень, найденный в переметных сумах лошади Фрэнка. Камень с огамом «Z». Следовало срочно бросить все силы на поиск надгробия, отмеченного таким знаком.

— Это будет местом следующего преступления, — сдержанно высказала предположение Мари.

— Вероятнее всего, серии теперь пришел конец, поскольку Эдварда изолировали, — возразил Лукас.

— У нас есть только предположения, основанные на вероятности, — поправил Ангус. — Я же призываю к осторожности, предпочитаю побыстрее найти остальные надгробия и следить за ними на случай, если…

Он добавил, что, если верить легенде, два вида убийств еще не осуществлены: смерть в грязи и отравление. Он немедленно прикажет контролировать еду, подаваемую последним наследникам Салливанов, то есть Жилль, Луизе и Мари…

Лицо Лукаса вдруг замкнулось. Мари проследила за его взглядом. К ним тихо подошел Кристиан, который спокойно сказал:

— Ферсен, вам тоже надо остерегаться. Женившись на Мари, вы вошли в число наследников Салливанов, так что вы потенциальная жертва. Или преступник. В конце концов, кто может подтвердить, что в ночь убийства Келли вы действительно несколько часов провели у шеста на перешейке?..

— Кристиан, прошу тебя, — немедленно вмешалась Мари, — я никогда не забуду, что ты спас меня от того кошмара и что я обязана тебе жизнью, но…

— Ты в опасности, — настойчиво продолжил он, и его глаза засветились такой сильной любовью, что на мгновение между ними восстановилась прежняя близость.

— Теперь я в безопасности, — пробормотала она, избегая смотреть в его пылкие глаза. — Позволь нам работать, я обещаю тебе быть осторожной.

Он поколебался, отметив задумчивое выражение лица Лукаса, затем с сожалением повернулся и ушел.

Мари несколько секунд смотрела вслед его удаляющемуся силуэту, двигающемуся как неприкаянная душа.

Повернувшись к Лукасу, Мари осознала, что он наблюдал за ней. На его лице читалось страдание, взволновавшее ее, и она подумала, что сейчас он чем-то напоминает покинутого ребенка. Стараясь успокоить мужа нежнейшей улыбкой, она взяла его руку и крепко сжала ее, когда они подошли к мужчинам, поднявшим тело Фрэнка.

Один из жандармов прервал молчание, в котором все смотрели на печать Алой Королевы, оставленную на мускулистом торсе:

— Есть еще останки на дне колодца. Человека.

Мари, Ангус и Лукас изумленно переглянулись.

Еще один труп?

Жандармы согласно кивнули. Судя по всему, он довольно долго гнил на дне…


С наступлением ночи дождь усилился, но супруги уже вернулись в замок. По дороге от жандармерии они говорили только о работе, стараясь держаться подальше от личных проблем.

Мари позвякивала льдинками в своем стакане с виски, пытаясь этими звуками смягчить чувство неловкости, воцарившееся в гостиной.

Она знала, что назрел откровенный разговор, способный внести ясность в их отношения. Но как облечь в слова все смутные сомнения, которые крадучись проникали в нее? Что осязаемое могла она поставить ему в упрек, кроме приступов ярости, в общем-то понятных? Рухнули все ее устои, остались одни колебания.

Мари отдавала себе отчет в том, что ее ранила и поселила в ней сомнения забывчивость Лукаса. Как мог забыть он слова, сказанные им во время самого значительного эпизода их любовной истории: «Почему все кажется возможным, когда все становится невозможным?»

— О чем думаешь? — вдруг спросил он.

Вопрос-ловушка.

— О гроте на Лендсене. О том, что ты сказал мне в тот день. Мне опять хочется услышать это.

Лукас пристально посмотрел на нее:

— Во что ты играешь?

— Я не играю… Скажешь тоже…

— Мари, с меня хватит! — взорвался он. — Чего ты добиваешься? Подвергнуть меня тестам? Думаешь, я не замечаю твоего недоверия ко мне? В чем ты меня подозреваешь? Скажи, ну!

— Я тебя не подозреваю…

— Знаешь, что я думаю? Ты сожалеешь, что вышла за меня. Ты пользуешься малейшей возможностью, чтобы встретиться с Кристианом, ты готова верить всему, что он говорит с целью уничтожить меня в твоем сознании. А этот бред, якобы произнесенный близнецом перед смертью! Почему ты мне ничего не сказала?

Чувствуя свою вину, Мари извинилась. Ей было искренне жаль, что он услышал те слова не от нее, а от Кристиана.

— Надо, чтобы ты мне верил, я лишь хотела тебя уберечь, я думала, что и так на тебя достаточно свалилось… с Элен и…

Лукас прервал ее, вдруг схватив за плечи. Он заставил ее выдержать свой взгляд, сделался очень серьезным.

— Я хочу знать, подумала ли ты хоть на мгновение, что я мог быть убийцей, поверила ли ты, что я был способен убить своего близнеца?!

Пораженная силой, с которой руки Лукаса впились в ее плечи, она через долю секунды ответила:

— Нет. Кристиан, должно быть, истолковал слова твоего близнеца по-своему… Из ревности, конечно, — закончила она, высвобождая больное плечо, и прибавила, словно убеждая саму себя: — Если близнец действительно произнес слова «чудовище», «брат», «убил», он, может быть, хотел предупредить, что какое-то чудовище намеревалось убить его брата… Нет?

Лукас продолжал смотреть ей в глаза, но она почувствовала, что он уже успокаивается.

— Ты единственная, на кого я могу рассчитывать. Если ты сомневаешься во мне, любовь моя, я погиб…

Он наклонился и с неожиданной горячностью приник к ее губам. Она прижалась к нему, желая вновь ощутить страстность их объятий.

А за омываемым дождем стеклом угадывался в темноте расплывчатый силуэт.

Вивиан с обескровленным лицом пристально смотрела на молодых супругов.


В слабом утреннем свете Лукас любовался телом Мари.

Он не устоял перед желанием вдохнуть ее запах, губами ощутить теплую мягкость кожи, восхититься еще раз твердыми линиями ее рта. Ладонь его проскользнула во впадинку между округлыми и теплыми грудями и замерла, вслушиваясь в биение ее сердца.

Она очнулась от крепкого сна только тогда, когда он несколько раз шепнул ей в ухо ее имя. Приоткрыв глаза, она увидела, что он сидит на краю кровати, одетый и, судя по всему, готовый уйти.

Он улыбнулся, заметив, как она поморщилась от легкой боли в висках. Нежно погладив ее по щеке, прошептал:

— Почему все кажется возможным, когда все становится невозможным?

Она удивленно взглянула на него. Лукас все еще улыбался, не сводя своих ореховых глаз с зеленых глаз жены.

— Как могла ты подумать, что я позабыл хоть слово из сказанного нами в гроте морских разбойников?

Не отвечая, Мари притянула его к себе и страстно обвила руками. Он позволил нетерпеливым рукам раздеть себя и на этот раз пошел навстречу ее желанию. Однако его поспешность не утолила ее голода.

На полу у кровати, среди разбросанной одежды, лежали туфли Лукаса. В канавках подошвенного орнамента виднелись остатки красной глины…


Поднятые из колодца кости были разложены на столе судмедэксперта в определенном порядке, позволявшем воспроизвести скелет. Медик в белом халате, с аппетитом поедая сандвич с мортаделлой,[6] разговаривал по телефону, с довольным видом посматривая на свою работу.

— Это мальчик! — весело сообщил он, будто неся радостную весть о рождении ребенка. — Лет тридцати… Смерть наступила от перелома шейных позвонков… Еще немного — и смогу сказать побольше… С Фрэнком Салливаном — легче… Он свеженький… Причина та же… Перелом шейных позвонков… Да, часов сорок восемь, не больше!..

Он положил трубку, собрал с колен крошки от сандвича, бросил их в рот и потер руки.

Два мертвеца сразу… Настоящий праздник!


Лукас открыл окно. Он уже с трудом выносил дым вонючих сигарет Ангуса, который упорно игнорировал таблички, запрещающие курение в определенных местах.

Стараясь придерживаться сослагательного наклонения, Ферсен все же не мог избавиться от категоричности, ясно свидетельствующей о его убежденности.

— Я считаю, что кости, найденные в колодце, принадлежат Франсуа Марешалю. Журналист, должно быть, погрузился в озеро, нашел сокровище, после чего его ограбили, убили и бросили в колодец. Несомненно, это работа одного или нескольких членов семьи Салливанов, которые, вероятнее всего, разодрались между собой именно из-за клада.

Ангус согласился — такая версия подтверждала обвинения Клер Варнье.

Мари перехватила взгляд, брошенный Лукасом в сторону камеры, где находился Эдвард.

— Я убежден, что мы задержали преступника. Не верится, что убийцами могли быть старая слепая Луиза или девчонка Жилль.

— А я не представляю себе Эдварда убийцей собственных детей, — умерила его пыл Мари.

Лукас доставил себе удовольствие напомнить ей, что Алиса публично — да и в своем завещании! — обвиняла отца в равнодушии и холодности по отношению к ней. Что же касается Фрэнка, то никто не слышал более трех фраз, которыми он обменялся с отцом.

К большому облегчению Ангуса, боявшегося повторения словесной баталии, появился Броди с новой информацией. Установлена подлинность надгробного камня колодца. Как и тот, что обнаружен под террасой, он относился к эпохе королевы Даны.

Молодой инспектор предоставил фотографии едва различимых надписей на гэльском языке. Переводчику удалось с трудом расшифровать их и перевести. Надгробная надпись и огам «F» указывали, что в данном случае речь шла о надгробии принца Фергаля.

Мари положила рядом фотографии плиты Фергаля и принца Жауана, то же самое сделала с переводами надписей и повернулась к Лукасу.

— Помнишь, что я нашла в Интернете? Могилы королевских наследников с самого начала находились на кладбище королевского аббатства, то есть современного монастыря. Так что начинать надо оттуда. Надо проверить, осталось ли там что-нибудь от могилы Золейга.

Лукас задумался. Мари настаивала:

— Напомню, кстати, что именно монахиня похитила труп близнеца! Одной причиной больше, чтобы обыскать монастырь.

— Бретонка и ирландка, — засмеялся Лукас. — Ладно, сдаюсь, упрямая ты башка!

Одним словом, он согласился нанести визит монахиням, но не смог удержаться, чтобы не добавить, что, по его мнению, лучше было бы нажать на Эдварда и найти против него улики.


Когда раздосадованная Мари покинула ни с чем монастырские постройки, Лукас тихо торжествовал.

— По крайней мере с этой стороны мы можем быть спокойны. В обители не укрывают надгробий ни принцев, ни близнеца!

Вместе с бригадой жандармов, на которых неодобрительно косились сестра-привратница и мать Клеманс, они до этого обыскали все строения.

Безмятежное лицо настоятельницы таким и оставалось. Когда они вошли в крипт, она продолжала тихо читать молитвы, пока жандармы трудились до седьмого пота, поднимая одну за другой все плиты древних гробниц.

В лучшем случае они находили там пыльные саваны, под которыми угадывались скелеты. Когда они добрались до захоронения с надгробным памятником с розеткой и сдвинули плиту, которая отошла со зловещим скрежетом, глазам их открылись лишь древние останки Эрвана Благочестивого.

Мать Клеманс могла спокойно молиться под своей вуалью: труп близнеца испарился.

Они уже собирались уходить, когда появился Ангус с альбомом в руках.

— Взгляните, это интересно…

Он перелистал альбом — в нем хранились фотографии, рассказывающие об истории монастыря.

Жандарм показал одну из них.

— Это мать Клеманс, когда она была послушницей и только что приняла монашеский постриг.

Из подписи видно было, что она навсегда расставалась с именем Терезы Рейно, чтобы стать сестрой Клеманс.

— Удивительно, нет? — сказал Ангус.

Мари сразу все поняла, но промолчала.

— Не вижу ничего удивительного, — вмешался Лукас, — у всех монахинь до пострижения были имя и фамилия.

Мари недоуменно взглянула на него.

— Что еще? — раздраженно бросил Лукас.

— А ты не припоминаешь список женщин и детей, пропавших до 1968 года? В нем значился некий Жак Рейно с супругой Франсуазой и их сыном Квентином в возрасте шести лет… Вся семья погибла в авиакатастрофе в Ирландии в конце 1967 года… в рождественскую ночь…

— Вполне возможно, что мать Клеманс, настоятельница монастыря, является родственницей Жака Рейно, — докончил за нее Ангус. — Вот что любопытно…

— А если Элен и жена Жака Рейно — одно и то же лицо? Это объяснило бы факт пребывания твоей матери на острове…

Мари умолкла. Увидев исказившееся лицо Лукаса, она упрекнула себя за то, что увлеклась, позабыв о его крайней чувствительности к этой теме. Да и забывчивость Лукаса служила тому доказательством — его очень угнетало открытие истинного лица матери.

Жандарм был менее щепетилен в своих рассуждениях:

— Ваша матушка, к несчастью, не может нас просветить, но у матери Клеманс наверняка есть что нам сказать.

Лукас хранил молчание, видно было, что эта тема ему неприятна. Мари взяла его руку и мягко произнесла:

— Лучше уж все сразу узнать. Поверь, нет ничего ужаснее, чем терзаться сомнениями, которые иногда хуже реальности.

Легкая улыбка признательности тронула губы Лукаса. Мари почувствовала твердое пожатие его руки, и он сам повел ее вслед за Ангусом к бюро настоятельницы.


Не изменившись в лице, мать Клеманс призналась, что она действительно была сестрой Жака Рейно.

Мари молча протянула ей фото Элен. Заметная тень набежала на степенное лицо монахини: хотя и прошло уже сорок лет, она сразу узнала Франсуазу Рейно.

Весь ее вид выражал недоумение, растерянность.

— Я не понимаю… Я была уверена, что Франсуаза погибла вместе с моим братом Жаком и их сыном, маленьким Квентином!

Тут Клеманс повернулась к Лукасу, долго и испытующе смотрела на него.

— Квентин… — взволнованно пробормотала она. — Вы Квентин?

Побледневший Лукас не мог выговорить ни слова. Мари пришла ему на помощь, попросив настоятельницу изложить им все, что та знала.

Мать Клеманс, казалось, внутренне собралась, взгляд ее стал отсутствующим, словно обращенным в прошлое, о котором она и поведала с волнением.

Франсуаза, бывшая на последнем месяце беременности, находилась в ту пору в Киллморе вместе с Жаком. Роды начались неожиданно. Везти роженицу в больницу было уже поздно, и Жак, сам врач, взял на себя роль акушера.

— Роды были трудными, — вспомнила Клеманс, — ведь у Франсуазы оказалась двойня…

Она уточнила, что малыш Квентин вышел первым — чудный младенец, здоровенький, — потом появился Пьер — копия Квентина, — вот только он не дышал…

— Мой брат не мог допустить гибели ребенка, он ожесточенно боролся за жизнь второго младенца. Когда же дыхание мало-помалу восстановилось, в мозгу его брата уже произошли необратимые изменения. Бедненький малыш Пьер…

Клеманс не скрывала своего волнения. Она слегка поколебалась, преодолевая себя. Видно было, что продолжение давалось ей с трудом.

— За год до этого Франсуаза и Жак потеряли дочь, — все же продолжила она, осеняя себя крестом. — Они очень тяжело пережили это испытание, наихудшее из всех… Нервы моей свояченицы не выдержали, и она впала в депрессию… Когда Жак вложил ей в руки безвольное тельце Пьера, у нее возникло такое отвращение, что… что она попыталась убить младенца… — Клеманс, похоже, отрешилась, углубившись в молитву. Она склонила голову, видна была только ее белая вуаль. Тогда Лукас, сдерживая дыхание, тусклым голосом обратился к монахине:

— Продолжайте, прошу вас.

Она коротко кивнула и вновь ушла в воспоминания.

Ее брат Жак решил доверить ей ребенка, чтобы она заботилась о нем и берегла. Но когда семья Рейно погибла в авиакатастрофе в рождественскую ночь 1967 года, мать Клеманс с изумлением узнала, что погибшим посчитали Пьера.

— Я боялась, как бы у меня не отняли малыша… ведь это все, что осталось от брата, а я так привязалась к ребенку…

Она в отчаянии взглянула на Ангуса.

— Знаю, что это противозаконно, но он был сиротой, и я не хотела, чтобы его поместили в учреждение для умственно отсталых… И я ничего не сказала. Я вырастила его здесь, он рос в любви, я опекала его вплоть до дня, когда он сбежал… десять дней назад.

— Но почему вы ничем не выдали себя, увидев Лукаса, который похож на него как две капли воды? — удивилась Мари.

Настоятельница, очевидно, была в шоке от их совершенной похожести. Она призналась, что поначалу ее охватила паника, но, поразмыслив, она осознала, что Лукасу, судя по всему, ничего не было известно о существовании близнеца, и тогда она приняла решение никого не посвящать в свою тайну.

Лукас сидел в одном из старинных кресел. С отрешенным взглядом он медленно осознавал то, что только что узнал. Мари продолжала расспрашивать монахиню:

— Почему Пьер сбежал? Он уже убегал?

Вуаль качнулась слева направо.

— Никогда.

— Может, он узнал о существовании Лукаса?

Мать Клеманс опять качнула своей красивой головой в белом ореоле: она не знала, ни кто предупредил его, ни каким образом. Она не понимала, что могло произойти в больном мозгу Пьера.

— И почему он, в жизни не взявший ничего чужого, перед побегом выкрал из моего секретера шкатулку, где я хранила наличные деньги?

Лукас вышел наконец из прострации и повернулся к Мари. Все сказанное подтверждало версию, согласно которой имело место убийство с целью ограбления. Заезжая проститутка сначала заманила Пьера, потом ограбила…

— Единственное, что нашли при нем, — вмешался Ангус, — это — вот уж что совсем непонятно — прядку волос Мэри Салливан.

Подавив удивление, монахиня сказала, что в украденной шкатулке, кроме денег, она держала несколько мелких сувениров, среди которых была небольшая кожаная ладанка с волосами Мэри.

— Еще девчушкой она всегда сопровождала Луизу, которая приходила сюда раз в неделю, — объяснила она. — Как и многие девочки, она была очарована сестрами, особенно их облачениями. Однажды она отрезала у себя прядь волос, дала мне ее и сказала, что станет послушницей.

Ностальгическая улыбка мелькнула на губах настоятельницы при этом воспоминании.

Ангус не дал ей расчувствоваться и спросил о краже трупа: он был похищен какой-то монахиней, об этом говорят записи видеонаблюдения.

Мать Клеманс, шокированная подобным кощунством, затруднилась дать хоть малейшее объяснение.

Однако Мари тоже не осталась в стороне:

— Перед смертью Пьер оставил послание, связанное с убийствами, а ведь вы утверждали, что он никогда не покидал острова Химер. Отсюда следует, что о планах убийцы он мог узнать только в монастыре…

— Но каким образом? Это невозможно! — возмутилась Клеманс. — Разве что вообразить, что убийца — одна из нас!

Наступило неловкое молчание, которое прервал Ангус, попросивший настоятельницу показать место, где жил Пьер.

— Это совсем рядом, — заявила мать Клеманс, направляясь к незаметной двери.

Открыв ее, она жестом показала комнату, оказавшуюся обычной кельей, но более просторной, уютной и совсем пустой, если не считать матраса на полу и распятия на стене. Мать Клеманс пояснила, что велела вымыть помещение и убрать вещи Пьера, когда узнала о его смерти.

Обеспокоившись выражением растерянности на лице Лукаса, стоявшего позади, Мари обняла его рукой за талию, потянулась к его уху.

— Все в порядке? — нежно спросила она.

Он с усилием улыбнулся ей и тихо кивнул.


Тяжелые монастырские ворота с глухим стуком закрылись за Мари, Лукасом и Ангусом. Мать Клеманс с облегчением вздохнула. Теперь на ее лице читались усталость и досада. Но что-то вроде иронии оживило его, когда к ней подошла взволнованная сестра-привратница.

— Просто чудо, что тело Пьера исчезло из той гробницы!

Настоятельница перекрестилась, помянув Святого духа.

— Мне позвонили и предупредили о приходе жандармов… У меня было время избавиться от тела Пьера.

— Звонок? От кого?

— Не знаю… Не понимаю, кто дергает за ниточки. Пьер мертв, Лукас Ферсен, похоже, в неведении, а чудовище под контролем… Вы проверили?

Сестра-привратница утвердительно кивнула.

Лицо матери Клеманс приняло решительное выражение.

— Время действовать.

Зашелестела ткань, обе монахини повернулись, и их силуэты быстро растворились в темноте монастырского двора.

Несколькими минутами позже, освещая себе путь фонариками, они углубились в подземелье.

22

Открывшаяся правда потрясла.

Марк Ферсен, влюбившись в Элен с первого взгляда, покорно принял ту часть тайны, в которую она его посвятила. Расплачиваться за это он начал, когда Лукас и Мари досказали ему остальное.

Он вознегодовал:

— То, что Элен — Франсуаза Рейно, допускаю, и это мне совершенно безразлично! Но то, что она хотела убить своего младенца только потому, что у того не в порядке мозги, — нет! Такое невозможно!

И он с горячностью стал приводить доводы: достаточно было видеть, как Элен сразу подружилась с Пьерриком. Она к тому же в течение многих лет была членом Общества в защиту умственно отсталых детей. Сколько труда она вложила!

Мари робко заметила, что этим Элен, может быть, искупала свою вину, но Марк упорствовал. Он знал свою жену, и его не убедить, что она была способна сделать то, в чем ее обвиняла мать-настоятельница… Он накинулся на Лукаса:

— Как ты мог подумать такое о своей матери?

— А разве я мог подумать, что ты мне не отец? — печально возразил он.

Марк посмотрел на него с безграничным страданием во взгляде и тихо сказал, что любовь к сыну и разделенное счастье значили для него больше, чем биологическое родство, и он надеется, что Лукас тоже этого не забудет…

Мари, тронутая горем Марка, ободряюще погладила его по руке. Лукас опустил голову и, не сказав ни слова, отошел к Элен, сел рядом и принялся ее расспрашивать.

Терпение его подверглось тяжкому испытанию. Мать, казалось, совсем не понимала, о чем говорит сын. С таким же безразличием она отнеслась и к попыткам Мари.

Однако был момент, когда, как показалось, разорвалась пелена слышимых ею слов. Этим моментом оказалось произнесенное Мари имя: Жак.

— Жак… — повторила Элен, сведя брови, словно пытаясь извлечь что-то из запутанных мыслей.

Они не отрывали глаз от ее губ, но услышали только одно последующее за этим слово.

— Монстр… — выдохнула она. Глаза ее вдруг расширились от какого-то внутреннего видения, познать которое им не довелось, так как она опять замкнулась в упорном молчании.

Немного спустя Элен, отгородившись от всего, тихо замурлыкала одной ей ведомый мотивчик.

Лукас выдавил из себя циничную усмешку:

— Ну вот, сначала мой близнец сказал, что я монстр, а теперь оказалось, что им был мой отец. Прибавим к этому полусумасшедшую мать…

Не в силах докончить, он вдруг повернулся и покинул комнату. Мари выбежала следом.

Она пыталась как-то утешить мужа, когда позвонил Броди, который подтвердил наличие свидетельства о рождении Квентина Рейно, а также документа о мертворожденном близнеце.

— Клеманс, — или я должен называть ее тетей, — насмешливо произнес Лукас, — сказала истинную правду: моя мать — детоубийца… А мой отец — монстр, чудовище. Лучше бы мне ничего этого не знать…

Мари нежно прижалась к нему, как бы молча напоминая, что в этой беде он не один, что она разделяет его мучения.

Но он с черным юмором продолжил:

— Мне повезло, что я родился нормальным, иначе бы и я отдал концы… может быть, оно было бы и лучше…

Мари не успела запротестовать, потому что он тотчас пустился в рассуждения, предположив, что близнец, узнав о его существовании и присутствии на острове по случаю свадьбы, должно быть, убежал из монастыря, чтобы попытаться встретиться с братом.

— Беднягу убили вместо меня… Мы даже не смогли познакомиться, — горестно добавил он и вдруг уткнулся лицом в плечо Мари. — Худшее для меня — беспомощно смотреть, как угасает мать… Мы обожали друг друга…

Мари показалось, что Лукас всхлипнул.

— Трудно представить, что она вынесла, когда была Франсуазой, если решилась сменить личность и стереть свое прошлое, — продолжал он. — Мой биологический отец, наверное, и вправду был порядочной сволочью, если толкнул ее на такую крайность…

Чувствуя, что Лукас сейчас изливает душу, Мари подумала, что не может больше скрывать от него все, что знает, включая содержание письма, оставленного Мэри. Но Лукас обхватил ладонями ее лицо.

— Без тебя, Мари, без твоего доверия, мне кажется, я сойду с ума…

Отказавшись от своего намерения, она лишь улыбнулась ему и переключила его внимание на страдание другого.

— Марку тоже досталось. Он убит тем, что узнал, и он нуждается в тебе.

— Ты права. Но пока что у меня нет сил ворошить все это… Мне не хватает воздуха…

Они договорились, что она одна поддержит дух Марка, а Лукас пройдется пешком до жандармерии, где Мари присоединится к нему для допроса Эдварда.

Она смотрела, как удаляется Лукас, отмечая, что походка его стала увереннее, а фигура не такой поникшей. Острое чувство сострадания пронзило Мари, когда она подумала, сколько же усилий прилагает ее муж, чтобы так держаться и продолжать работать над делом, так глубоко его ранящим. В других условиях она бы удивилась отсутствию у него в данный момент профессионального рефлекса. Следовало немедленно приступить к расспросу Луизы. Но сейчас она даже не намекнула на это, предпочтя обойтись без него.


Старая дама выглядела усталой, она была в мрачном настроении, когда Мари попыталась припереть ее к стенке. Франсуаза Рейно неоднократно приезжала в поместье — теперь это было очевидно. Луиза не только не отрицала это, но и прибавила, что знала также и маленького Квентина, который был не кем иным, как Лукасом.

— Почему вы мне солгали? — в лоб спросила ее Мари.

Луиза печально покачала головой, явно задетая обвинением:

— Я не лгала. Когда я в первый раз услышала голос Элен, то засомневалась. Ведь для меня Франсуаза умерла вместе с мужем и сыном в 1967 году. Невозможно, чтобы она была матерью Лукаса, мужчины, собиравшегося жениться на тебе.

Осознавая, чего это стоит ее бабушке, Мари тем не менее заставила ее рассказать все, что та знала о семье Рейно.

— Давно это было… — неуверенно начала Луиза. — В 1942 году, когда мои родители погибли во время бомбардировки. Их близкие друзья Жозеф и Мадлен Рейно вместе с детьми уехали подальше от войны на Киллмор… На острове Химер у них был дом. Мадлен была моей крестной… Они взяли меня с собой…

Она непроизвольно вздохнула, когда упомянула об Эндрю Салливане, которого тогда встретила. Потом она вышла за него и поселилась в его замке. Сын супругов Рейно, Жак, моложе ее на десять лет, часто заходил к ним. Став врачом, он однажды привел свою жену, Франсуазу. Она только что потеряла их первого ребенка, девочку, и уже впадала в депрессию.

— Через год она родила Квентина. Вместе с Жаком они продолжали время от времени навещать Клеманс, которая приняла постриг.

Старушка замолчала, роясь в своей памяти.

— В последний раз Жак, Франсуаза и Квентин вернулись сюда в 1967 году, чтобы отпраздновать Рождество. Жак сказал мне, что с его женой не все в порядке, но я не придала этому значения… Вплоть до кануна Рождества, когда у нее случился нервный припадок… Она хотела убить мужа и улететь с сыном на гидроплане, которым даже не умела управлять. Жак успел вскарабкаться в аппарат в момент, когда ей удалось кое-как оторваться от воды… Никто не знает, что произошло на борту, но немного спустя гидроплан взорвался… над морем. — Воспоминания утомили Луизу. Она протянула руку к внучке. — Мари, пойми меня… когда мне показалось, что я узнала голос Франсуазы, твердой уверенности у меня все же не было, и я ни в коем случае не могла сказать тебе, что ты, возможно, возьмешь в мужья сына буйной сумасшедшей, женщины, которая пыталась убить собственного мужа! А так как никто, казалось, не знал о прошлом, я решила, что обманулась. Сама Элен потеряла память — чего ради вытаскивать на свет такое тяжелое прошлое? Да и было ли у меня право нарушать ваше счастье?

Мари молчала, взволнованная.

— Теперь тебе решать, внученька, — вытаскивать его или нет…

Сразу вспомнились слова Лукаса: «Я предпочел бы ничего не знать». Она еще раз столкнулась с вопросом: до какого предела вскрывать истину? На память пришли ее упорное расследование на Лендсене и страшная цена за это — жизнь ее родственников… А сегодня — отрыв от тех, кто отдал ей всю свою любовь, от приемных родителей, Жанны и Милика. Как же теперь поступить?

Раздумья не покидали Мари, пока она шла к небольшому кладбищу Салливанов. Обойдя свежий холмик на могиле Алисы, она остановилась у могилы матери. Положила на нее несколько сорванных на ходу цветков, а также медальон, который достала из кармана. Она бросила взгляд вокруг, словно надеясь, что и на этот раз неожиданно появится Райан. Но кладбищенское спокойствие ничем не нарушилось.


Ужин проходил в угрюмой атмосфере. Приглашенных в этот раз было только четверо: Марк и Элен, Лукас и Мари, которая исподтишка поглядывала на своего супруга. Тот жевал нехотя, но не от недостатка аппетита — он все еще был под впечатлением неудачно проходившего допроса Эдварда.

Под взглядами ирландских жандармов, наблюдавших за действом через стекло без амальгамы, Лукас кружил вокруг подозреваемого, засыпая его вопросами.

Эдвард, впав в мнимую прострацию и обхватив голову руками, меньше всего был озабочен наскоками полицейского — его больше беспокоило состояние маски, местами уже начавшей отклеиваться от лица. Бывший активный участник Ирландской республиканской армии, бывший заключенный… Опыт Райана позволял его персонажу Салливану выдерживать натиск Лукаса Ферсена. На вызывающие вопросы он отвечал со спокойствием и учтивостью, выводящими полицейского из себя.

Дошло до того, что Лукас, не сдержавшись, схватил его за воротник и с силой толкнул в стену. Райан почувствовал, как отрывается маска под его седоватым париком, и у него не было другого выбора для сохранения личины, кроме единственного радикального решения: ударом прямой справа он послал полицейского в нокаут.

Прежде чем Лукас очухался, Ангус и Броди ворвались в комнату для допросов и водворили Эдварда в камеру. Как раз вовремя — тот смог кое-как ликвидировать наиболее видимые повреждения своей маски.

Унижение еще больше привело Лукаса в крайне скверное настроение.

Озабоченность не покидала Мари во время затянувшегося ужина, на котором не было Луизы — из-за усталости она не смогла спуститься, — Жилль, у которой прогрессировала анорексия, и ПМ, так и не появившегося. Никто, впрочем, не был этим обеспокоен, поскольку, по его словам, он занимался детальным изучением Киллмора.

Гнетущая тишина нарушалась лишь терпеливыми подбадриваниями Марка, уговаривавшего Элен хоть немного поесть.

Мари задумчиво наблюдала за свекровью, крошившей кусочки хлеба вокруг своей тарелки. Крайне раздраженный Лукас, не выдержав, схватил руку матери, чтобы та остановилась. Элен другой рукой вцепилась в руку сына, поднесла к глазам и, поглаживая, нежно смотрела на нее.

И вдруг черты ее исказились, она подняла глаза на Лукаса и с испугом посмотрела на него, будто увидела чужое лицо.

— Где Лукас? — испуганно воскликнула она. — Что ты с ним сделал? Где мой сын?

Это уже было свыше его сил. Он грубо выдернул руку и, побледнев, с выражением разочарования на лице быстро встал из-за стола.

Мари попыталась его удержать, но он грубо оттолкнул ее.

— Отстань! — бросил он с таким раздражением, что она застыла на месте, пока он широким шагом шел к двери.

— Я заказал билеты на завтра, на первый паром, — подавленно пробормотал Марк.

Мари со слезами на глазах молча кивнула.

Она вдруг осознала, сколь велико ее одиночество. Больше, чем когда-либо, она нуждалась сейчас в друге, в совете, но Райан не подавал признаков жизни.


В сумерках она опять пришла к могиле матери, взглядом поискала медальон и с беспокойством и разочарованием констатировала, что лежал он там, куда она его положила.

Она долго ходила по цветущим лугам поместья. Июньские запахи, пение птиц, окружавшие ее, грациозная красота резвящихся вокруг нее лошадей не умиротворяли, а лишь усугубляли ее отчаяние. Вот уже несколько дней, как она вышла замуж за любимого мужчину, ей бы наслаждаться этими счастливыми мгновениями в жизни, но каждый час, не принося радости, наносил роковые удары. Несмотря на терпение и понимание Мари, Лукас не допускал ее к своим страданиям, ей казалось, что он становился все более чужим, хотя они и поклялись делить и радость, и горе. Что-то в этом мужчине ускользало от ее понимания, сея лишь сомнения. Она невольно должна была согласиться, что плохо знала того, с кем только что связала жизнь.

Мари подняла глаза к окну их комнаты. Света там не было. Она нехотя вошла и после душа, нисколько не смывшего с нее тоску, скользнула в большую пустую кровать.


Она провалилась в тяжелый и беспокойный сон, а в это время хрупкая фигурка, облаченная во все черное, продвигалась в ночной темноте по дороге, ведущей к морю, таща за собой чемодан на колесиках.

Элен приостановилась, посмотрела в сторону пришвартованного гидроплана, затем, не спуская с него глаз, направилась к аппарату.

Она остановилась на краю понтона и долго пребывала в неподвижности, уставившись куда-то отсутствующим взглядом. Целиком погруженная в загадочные мысли, она не услышала за своей спиной шагов, — кто-то тихо ступал по деревянному настилу.

Человек остановился как раз за ней и без слов, с бесстрастным лицом положил руки на ее плечи.


Мари барахталась в своих сновидениях. Лукас, только что прилегший рядом, повернулся к ней и долго смотрел на нее.

— Спи, моя красавица, спи… — прошептал он.

Он взглянул на пустой стакан и графин, стоящие на прикроватном столике. Затем снова посмотрел на молодую женщину, осторожно положил ладонь на ее горло и пальцами стал сжимать его. Она застонала, ловя воздух, вытянула руки, которые, встретив тело Лукаса, притянули его к ней. Он немного ослабил нажим, закрыл глаза, какое-то время борясь с собой, потом сдался и приник к теплому и мягкому телу Мари, вжался в него, по-детски уткнув лицо в шею.

Они спали, тесно сплетясь, когда Марк, взволнованный и запыхавшийся, вбежал в комнату, разбудил их и сообщил об исчезновении Элен.


День занялся. Они призвали на помощь подкрепление и после долгих поисков обнаружили оставленный на понтоне чемодан и плавающее под водой тело Элен.

Два жандарма вытащили его на берег. Лукас ни разу не отвел глаз от ужасного зрелища.

С беспокойством поглядывая на него, Мари удивлялась его странно безучастному выражению лица. И у нее сами собой возникли другие образы. Как в калейдоскопе, они быстро чередовались и накладывались друг на друга: ледяное лицо Лукаса, безразлично смотревшего, как мать кидает крошки в розарий… его жесткая необузданность, когда он пытался заставить ее говорить… пугающее выражение его лица, когда она не узнала его руку…

Мари с трудом отталкивала от себя ощущение, что он ненавидел Элен.

«Худшее для меня — присутствовать при умственном упадке матери…» На этот раз она позволила проясниться этому чувству, и при виде холодности, с которой Лукас рассматривал труп своей матери, в ней мелькнула мысль, что именно он вполне мог ее убить. Мысль промелькнула, оставив на ее лице отпечаток. И в этот момент муж повернулся к ней, застав выражение подозрительности, с которым она на него смотрела. Он взорвался:

— Знаю, это моя вина! Один я во всем виноват! Я не должен был стараться узнать о ней правду, никогда!

Он отвернулся, плечи его содрогались. Устыдившись своих отвратительных мыслей и тронутая этим криком отчаяния, Мари извинилась:

— Я тоже перестаралась, прости… я не должна была…

Но он уже уходил быстрым шагом, не сказав ни слова, даже не ответив своему отцу, который звал его, протягивая руки.

В полном смущении Мари поддержала Марка. Ее свекор пошатывался, видя, как тело любимой женщины, которая была для него дороже всего на свете, грузят в машину для отправки в морг. Он посмотрел в сторону острова Химер, угадывавшегося вдали.

— Я не должен был настаивать на ее приезде сюда, я был не слишком внимателен к ней… Этот остров наводил на нее ужас…


Одна в своей комнате, Луиза дрожащей от страха рукой лихорадочно набирала номер телефона.

— Соедините меня с матерью Клеманс… Луиза Салливан, да.

Голос ее оставался властным, в нем слышалось нетерпение. В ожидании ответа она тяжело опустилась в кресло. От сильного волнения дыхание ее было прерывистым.

— Клеманс?.. Франсуаза мертва. Теперь все кончено, не осталось никого из прошлого.

Она собралась положить трубку, но вздрогнула при словах собеседницы:

— Как это нет?.. Объяснись!.. Ты не можешь мне… Понятно, да, сейчас приеду.

Она положила трубку. Потрясенная, она провела ладонью по лицу, бормоча что-то непонятное, потом набрала две цифры и приказала шоферу подать машину.

В холле, сгорая от нетерпения, она громко позвала замешкавшегося водителя.

А на лестнице, как раз над ней, ПМ слушал, как она отчитывает шофера и велит ему как можно быстрее отвезти ее в монастырь. Он мгновенно спустился и незаметно выскользнул во двор.

Наконец-то ему представился долгожданный случай тайно проникнуть к сестрам! Его первая попытка провалилась, когда накануне он с большим трудом взобрался на монастырскую стену. Он тяжело свалился в сад древнего аббатства прямо под ноги дородной монахини, которая угрожающе посмотрела на него, затем крепко ухватила за руку и потащила к выходу.

Когда монастырские ворота открылись, пропуская машину с сидящей на заднем сиденье Луизой, никто и не подумал обыскать багажник.

Ворота закрылись, Клеманс помогла Луизе выйти из машины. Когда они скрылись в здании, крышка багажника слегка приоткрылась. ПМ какое-то время выжидал, прислушиваясь, затем вылез и, пригнувшись, побежал к часовне.


Марк рухнул в объятия Мари. Она дала ему излить свое горе, потом велела принести ему в библиотеку чай, всячески оттягивая момент, когда он должен оказаться один в комнате, где вещи Элен еще больше будут указывать на ее безвозвратное отсутствие.

Горе Марка, контрастирующее с холодностью его сына, вновь пробудило сомнения Мари. Он почувствовал это и попытался вместе с ней понять, что случилось с Лукасом.

Мари призналась, что очень беспокоится за своего мужа. Ей тоже были непонятны изменения, которые, как она видела, происходили в нем почти ежедневно.

— У него бывают провалы памяти, он становится раздражительным, все более агрессивным, с приступами жестокости, которой я в нем не замечала за год совместной жизни.

— Он почти отдалился от меня, — эхом отозвался Марк. — В нем нет прежней нежности. Он злится на меня за то, что я якобы скрыл от него правду… И я думаю, что он так и не простил матери историю с тем братом-близнецом, который погиб из-за того, что хотел встретиться с ним. Все это, конечно, окончательно вывело его из равновесия.

В наступившем после этого молчании витало общее для них ощущение того, что, несмотря на все усилия понять и оправдать Лукаса, что-то в нем постоянно ускользало от них. Марк постарался приглушить тревогу Мари:

— Ему очень трудно, страдание меняет его, он очень нуждается в твоей помощи, я в этом уверен.

Мари набрала на мобильнике номер мужа.


Лукас шагал по тропинке через густой лес острова Химер. Впереди показалось озеро. Вблизи он различил фигуры двух жандармов, стоявших на посту. От скуки они топтались на месте. Завибрировал его мобильник. Бросив взгляд на экран, он увидел появившееся на нем имя: Мари. Не ответив, он отключил телефон. Продолжив спокойно идти, он поравнялся с коллегами и поздоровался.

— Я побуду здесь какое-то время, мне надо поразмышлять. Так что я сменяю вас, возвращайтесь часа через полтора, идет?

Те не заставили себя упрашивать и с довольными лицами обрадованно согласились уйти с этого неприветливого места. Они поблагодарили Ферсена и поспешили к служебной машине, чтобы отправиться в ближайший от перешейка паб.

Лукас встал на краю озера и начал пристально вглядываться в темную воду. Странный огонек зажегся в его глазах. Убедившись, что машина жандармерии исчезла из виду, он решительным шагом пошел вокруг озера.

Несколькими минутами позже он уже смотрел на свое отражение в зеркале абсолютно белой ванной комнаты, в которой не было ни одного оконца.

Он зачесал мокрые волосы на затылок, удовлетворенно улыбнулся своему отражению, затем повернулся и прошел в смежную комнату.


В просторном без окон помещении не было ничего лишнего, внимание привлекали только две стены. Одна была почти целиком закрыта стеллажами, уставленными книгами — самыми разными и разного формата, на другой было что-то вроде экспозиции технических устройств на кронштейнах, новейшие стерео- и видеосистемы, компьютеры…

Лукас пересек комнату с легкостью, указывающей, что здесь ему все знакомо. Он направился к другому концу помещения, где в глубине алькова угадывалась жилая часть.

Остановившись на пороге и засунув руки в карманы, он не отрываясь смотрел на большое вращающееся кресло, стоявшее к нему спинкой. Ледяное выражение его лица, на котором заиграла горделивая улыбка, ясно говорило о каком-то садистском веселье. Он приблизился к креслу, толчком ноги заставив его повернуться.

Перед ним оказался мужчина, дряблый, апатичный, с прилипшими к потному лбу каштановыми прядками волос. Он поднял на него отупевшие глаза.

Их черты были идеально схожи, но на лице одного читалось трогательное бессилие, в то время как вся внешность другого выражала твердую надменность. Последний, подняв своего двойника, встряхнул его, грубо бросил обратно в кресло и с жестокой усмешкой спросил:

— Как поживаешь, Лукас Ферсен?

23

Он явно боролся с собой, чтобы сделать сосредоточенным взгляд, ставший расплывчатым от наркотиков, которыми я регулярно пичкал его в течение нескольких дней.

Через несколько секунд, самое большее через минуту, на него обрушится ужасающая правда. И тогда я смогу прочитать страх в его глазах, так похожих на мои, и наконец-то рассчитаюсь за все, что мне пришлось так долго выносить.

Сорок лет.

Сорок лет я провел здесь в одиночестве. И если бы не почти чудодейственное упрямство одного журналиста и не горсть огамов, я так и гнил бы в четырех стенах этой спрятанной от мира тайной тюрьмы.

Меня зовут Аксель Рейно.

Наш отец Жак, ученый, гениальный и одержимый исследователь, продолжил работы своего отца Жозефа по делению эмбриональной клетки.

Это были первые опыты с оплодотворением…

Наша мать послужила подопытным кроликом и произвела на свет тройню.

Трех абсолютно идентичных мальчиков — внешне по крайней мере.

Но очень быстро оказалось, что у двоих были серьезные отклонения в развитии. Пьер родился умственно отсталым, неспособным к взрослению и самостоятельной жизни. У меня же, наоборот, обнаружился чрезвычайный, почти дьявольский интеллект. Диагноз был окончательным: психопатологический тип, асоциальный, крайне опасный.

По диаметрально противоположным причинам оба мы стали нежелательными. Для общества. Для ближних, от которых мы отличались.

Для нашей матери.

О ней у меня не сохранилось никаких воспоминаний — я даже не уверен, что знал ее, хотя меня убеждали в обратном, — так же, как я не помню и третьего из нас.

Квентин.

Наверное, добрые феи склонились над его колыбелькой, и он единственный снискал милость нашей матери.

Единственный, кто обрел право на ее исключительную любовь.

Подобно Алой Королеве, заботившейся о защите своего любимца, эта чудовищная женщина решила заточить нас, Пьера и меня, на острове, оставив на попечение монахинь.

Дебильный, но совсем не злой Пьер жил в монастыре. Во время прилива остров становился его садом.

Я же с клеймом «жестокий и чрезвычайно опасный» был заточен в это подземное жилище, где мать Клеманс и сестра Анжела по очереди кормили меня два раза в сутки. Их не трогали мои крики, слезы или мольбы. Их невозможно было провести, растрогать или умилостивить.

Все последующие годы я утешался единственной мыслью, что мать сполна заплатила за свое злодеяние.

По крайней мере я так думал до тех пор, пока в прошлом году не узнал из газет, освещавших дело на Лендсене, о существовании Лукаса Ферсена.

Взгляд его наконец стабилизировался.

На лице выразилось удивление.

«Кто он, этот мой двойник, который носит мою одежду и поигрывает моим пистолетом?» — казалось, вопрошали его расширенные глаза.

А я, привыкший к раздвоенности, прежде чем ощутить в себе тройственность, знал, что удар будет разительным для того, кто всю жизнь считал себя единственным.

Я наслаждался этим мгновением, пределом моих желаний, и позволил его воображению дойти до понятия, означаемого словом «ужас».

Прежде чем сказать ему, что теперь я был им.


Стоявший на коленях мужчина не молился.

Шаря по полу лучом фонарика, ПМ тщательно осматривал каждую из плит центральной галереи монастырской часовни в надежде обнаружить надгробную надпись.

Скрип отворяющейся тяжелой двери неожиданно оторвал его от исследования.

Распластавшись на холодном каменном полу, он ужом пополз между рядами скамеек, силясь удалиться от направляющихся к нему шагов. Шаги были разными: одни легкими, другие — более тяжелыми, но они сопровождались звуком ритмично постукивающей по полу трости.

Мать Клеманс, ведя под руку слепую Луизу, шла к нефу.

Прижавшийся к полу ПМ чуть было не выдал себя, почувствовав, как ткань скользнула по его волосам. Он затаил дыхание, ожидая, что сейчас его коснутся обутые в сандалии ноги монахини, но тут же до него дошло, что ткань эта — не край подола, а всего лишь полог исповедальни.

Он проскользнул в кабинку.

Обе женщины прошли в нескольких метрах от него, не подозревая, что он наблюдает за ним в щелочку, и направились к задней части придела, откуда лестница вела в крипт. Прежде чем ступить на нее, настоятельница быстро оглянулась, чтобы убедиться в отсутствии посторонних, и они начали спускаться.

Все в их поведении указывало на присутствие какой-то тайны.

Темнота уже поглотила их, когда ПМ наконец решился покинуть свою клетку и последовать за ними.

Луч фонарика высветил каменные ступени. От невесомой пыли щекотало в носу, пока он по одной преодолевал их. В воздухе витал аромат благовоний и воска. Запах смерти.

Легкая вибрация, сопровождаемая глухим скрежетом, заставила его замереть на половине спуска.

Дыхание почти остановилось, на лбу выступила испарина. Только неимоверным усилием он преодолел желание повернуть обратно и выбежать.

Трясущейся от страха рукой он достал из кармана тюбик, с трудом открыл его, высыпал на ладонь две таблетки и поспешно сунул их в рот.

С трудом проглотив их, он немного пришел в себя и продолжил спуск.

Крипт оказался пуст.

Обе женщины словно растворились.


Плазменный экран последнего поколения занимал приличную часть стены, оборудованной под домашний кинотеатр, усовершенствованный и дорогостоящий.

Вдоль двух прилегающих стен разместилась внушительная библиотека. Третья была полностью закрыта опущенными шторами.

Просторная смежная комната насчитывала добрую сотню квадратных метров.

Озадаченный этой выставленной напоказ техникой, Лукас, которого его безумный двойник привел сюда под дулом его собственного пистолета, позволил себе наскоро обойти помещение.

Шлюзовая камера с двойными стеклянными дверями, находящаяся в левом крыле, казалось, была единственным выходом из этой подземной тюрьмы.

Аксель учтиво подтвердил это:

— Трехслойное бронестекло. Разбить невозможно. Можешь мне поверить, я пробовал. Механизм открывания надежно защищен, снаружи недоступен.

За стеклянными дверями Лукас заметил начало слабо освещенной галереи.

— Другого выхода нет, — добавил Аксель.

Лукас посмотрел на него. Глаза его вновь обрели былую зоркость.

— Если не считать озера, — проговорил он.

Он снова увидел себя в часовне затопленной деревни, когда после обследования колокольни убедился, что Мари там нет. Он уже собирался отплыть, но тут заметил свет фонаря.

Он быстро подплыл к нему и обнаружил начало лестницы, уходившей под часовню. Включенный фонарь лежал на нижней ступеньке. В полной уверенности, что это фонарь Мари, Лукас вплыл в проход.

Когда он понял, что положенный фонарь служил приманкой для того, чтобы поймать его в ловушку, было уже поздно. Проход над ним закрылся, отрезав путь назад.

У Лукаса не осталось другого выхода, как продолжить плыть по галерее, полого уходящей вниз.

Метров через сто от нее вертикально вверх отходила шахта, и он вплыл туда.

Поднявшись на пятьдесят метров, он вынырнул и оказался в гроте, напомнившем ему грот морских разбойников.

От сильного удара сзади он потерял сознание.


По телевизору передавали новости.

Еще не оправившись от потрясения, вызванного известием о втором близнеце, Лукас слушал Акселя, продолжающего свой угрожающий рассказ об их родстве и о своем заточении. Будь это в других условиях, он посочувствовал бы тому, кто пережил ад одиночества.

— Спутниковое телевидение — самое лучшее для меня, не считая прессы, — ведь это мое единственное окно в мир. Именно по телевизору я увидел репортаж о деле на Лендсене. Представь мое лицо, когда тебя показали в двадцатичасовом выпуске! — Он выключил телевизор и повернулся на кресле к Лукасу. — Ты знаешь о Железной Маске, полагаю… С этого дня у меня была только одна цель: найти способ завлечь тебя сюда и занять твое место. Я чуть не упал в обморок, когда узнал, что ты собираешься бракосочетаться в Киллморе. Мне оставалось лишь устроить так, чтобы затащить тебя в озеро.

Детали головоломки начинали складываться.

— В таком случае все паранормальные феномены, убийства, весь этот зловещий спектакль с Алой Королевой были только приманкой?

— На которую специалист по расследованию ритуальных убийств клюнул как новичок.

— Вот разве что не Алиса должна была умереть, а Мари! Ну конечно! Лучший способ завлечь меня и потом занять мое место — убить женщину моей жизни! Но ты этого не учел! Пробел в твоем дьявольском интеллекте!

Внезапный приступ ярости охватил Акселя.

— Эта идиотка Алиса спутала мне все карты, но я сумел выпутаться! Короче, нет худа без добра, потому что это позволило мне узнать Мари…

Тон, которым было произнесено имя его жены, заставил Лукаса вздрогнуть.

Он вдруг сник, сраженный неодолимой тоской, но тут же глухим голосом резко спросил:

— Что ты с ней сделал?

Акселю очень хотелось ответить, что она мертва, — как же ему не терпелось насладиться еще одним страданием такого ненавистного брата! — однако он подумал, что есть кое-что пострашнее смерти. Муки ревности.

— Еще час тому назад она была в моих объятиях, — твердо заявил он. — Обнаженная и изнемогающая от желания.

Боль пронзила тело Лукаса, заставив его зажмуриться от точно нанесенного удара.


Недоумевая, куда могли подеваться обе женщины, ПМ принялся обшаривать лучом фонаря внутренность крипта, однако ему открывались лишь неподвижные останки в гробницах. Он задрожал при мысли, что какой-нибудь труп вдруг встанет, явив ему окровавленные клыки.

Уже собравшись уходить, он в последний раз прошелся лучом по стенам и в дальней неожиданно увидел два одинаковых открытых прохода, которые разделяли всего несколько метров.

Правый вел на новую лестницу, крутые каменные ступени которой уходили далеко вниз.

Левый же выходил в небольшое помещение — несколько квадратных метров, — ниши которого засверкали от света фонаря.

Блеск золота возбудил ПМ. Алчность заставила позабыть все — и страх, и осторожность.

Приблизившись, он с возрастающим возбуждением взирал на десятки дароносиц. Некоторые из них, инкрустированные драгоценными камнями, были верхом совершенства.

Не устояв перед зовом драгоценностей, он протянул руку к одной из заполненных чаш и схватил ее.

Вибрация. Глухой скрежет.

За его спиной из торца стены медленно выползала каменная перегородка, неумолимо закрывая выход из комнаты с реликвиями.

Завороженный дароносицей, ПМ не среагировал сразу, и промедление это оказалось для него роковым. Когда он резко повернулся, узкий проход был уже на три четверти закрыт, и все попытки притормозить движение стенки не принесли результата.

В безумной надежде, что всему причиной явилась чаша и достаточно поставить ее на место, чтобы дверь вновь открылась, ПМ быстро сунул ее в нишу.

Содрогание прекратилось. Глухой скрежет тоже.

«Это уже слишком!» — подумал он, оборачиваясь. Но проход оставался плотно закрытым. Значит, причина была не в этом.

Он достал свой мобильник, однако связь с внешним миром отсутствовала.

Он попал в западню!

ПМ почувствовал, как у него подгибаются ноги. Истеричный смех вырвался у него, сотрясая все тело, даже его успокоительные таблетки не подействовали.

Крыса! Он попался, как крыса в крысоловку!

Он орал, молотил кулаком по стенке, в кровь обдирая костяшки пальцев, потом в панике, раскинув руки, принялся тыкаться во все стены, надеясь найти другой выход, пока не наткнулся на выложенные вдоль одной из стен черепа, зловеще сверлившие его пустыми глазницами.

Уронив фонарь, он упал, теряя сознание. Луч покатившегося по полу фонаря осветил каменную стенку, преградившую проход. Она была не чем иным, как надгробной плитой с выбитым огамом «О».

В могильной тишине крипта стена обрела свой первоначальный вид.


Холодная ярость, разгоревшаяся в Лукасе, была настолько нестерпимой, что ему пришлось собрать всю свою волю, чтобы не вцепиться в горло Акселя, не доставить тому такого удовольствия.

— Мари не обманется заурядной копией. При малейшем воспоминании о чем-то личном она тебя разоблачит.

Губы Акселя скривились в злой улыбке.

— «Почему все кажется возможным, когда все становится невозможным?»

Лукас выдержал удар. А его двойник расхохотался, он был в восторге от этой игры, до крайности возбудившей его.

— Ты, я полагаю, спрашиваешь себя: откуда мне известна эта фраза? Это проще простого. Ты сам любезно произнес ее, когда мне это было нужно. Чего только не узнаешь в наши дни с помощью наркотиков!

Лукас невольно вздрогнул, ему показалось, что перед ним два Акселя, но взор его туманился, и он подумал, что видит кошмар.

Аксель засмеялся:

— Это и есть кошмар, разве что теперь он твой.

— Если ты причинишь ей хоть малейшее зло, — сквозь зубы процедил Лукас, — я…

— Что ты? Что он сделает, этот суперполицейский? Полетит на помощь к своей красотке? Тсс… Тсс… Не беспокойся, теперь там я! Обещаю не убивать ее. Не сразу… Хочу попользоваться ее пышной попочкой как можно дольше… И насладиться теми штучками, которые она выделывает своим ротиком…

Лукас сдержался отчаянным усилием.

— Ты когда-нибудь выдашь себя. Забывчивость, ошибка…

— Она без ума от меня, а все провалы в памяти и перемены настроения относит на счет стресса, который я переживаю после открытия темного прошлого нашей дорогой мамочки.

У Лукаса мелькнула мысль об Элен, чья глубоко запрятанная память ничем не сможет ему помочь. Вот только удивительный материнский инстинкт…

Словно читая его мысли, Аксель кивнул. Вопреки своей болезни мамуля — Аксель с садистским удовольствием произнес это слово — по какой-то мельчайшей детали на его ладони догадалась, что он не ее любимый сын.

Лукас сразу понял, что сейчас за этим последует, и ему страстно захотелось заткнуть уши, чтобы ничего больше не слышать.

— В этот момент чокнутая старуха подписала свой смертный приговор, — подтвердил Аксель и с яркими подробностями описал, как он организовал самоубийство Элен.

Убитый горем Лукас обозвал его чудовищем. Тот вскочил, с ненавистью глядя на него.

— Это она сделала из меня чудовище, она должна была заплатить за это! Впрочем, она даже не сопротивлялась!

Черты Лукаса исказились ужасом, а его близнец уже спокойно объяснял, как поднял Элен и некоторое время держал ее над водой, прежде чем разжать руки.

— Мне даже не нужно было держать ее голову под водой, она без единого жеста пошла ко дну.

Он умолчал о взгляде, которым все время смотрела на него Элен. Взгляд этот напомнил ему одну из любимых в детстве книжек. В ней были слова о глазах, взирающих из могилы на Каина.

Кровь бросилась к голове Лукаса, и, не обращая внимания на оружие, направленное на него, он рванулся к Акселю. Но его встретил хороший апперкот, отбросивший его на толстое стекло шлюзовой камеры.

Аксель быстро вынул из кармана маленький духовой пистолет и, подойдя к стонавшему на полу Лукасу, выпустил ему в плечо маленькую стрелку. В последнем порыве Лукас попытался вытащить ее, но силы уже его покидали.

Аксель присел на корточки возле него и пошлепал его по плечу.

— Я пока что рассчитался с той, которая почти сорок лет назад приговорила меня к затворничеству. Теперь же пришла твоя очередь провести здесь остаток своих дней.


Стены подземной галереи, вырубленной в скале, влажно отсвечивали при свете фонаря. Обе женщины дошли до развилки, откуда ответвлялась другая галерея, в конце которой мягко светилась шлюзовая камера.

Клеманс поддержала Луизу, споткнувшуюся о камень, и подбодрила:

— Мы почти пришли…

Поддерживая под локоть слепую, она повернула на север, оставив камеру далеко позади.

Луиза уже начала подавать признаки усталости, когда настоятельница наконец остановилась перед тяжелой дверью, врезанной в скальную стену, и открыла ее.

Помещение походило на келью, слабо освещенную тощим пламенем свечи.

В дальнем углу притаился внушительный силуэт какого-то существа, поза его выражала готовность к прыжку. Оно слегка подвинулось к женщинам, стоящим на пороге.

В полумраке блеснули два зрачка, и замогильный голос протянул:

— Луиза…

Глаза старой женщины расширились от ужаса, черты лица исказились. Если бы Клеманс не поддерживала ее, она бы рухнула на пол.


Мари смотрела на чемодан на колесиках, который один из людей Ангуса только что поставил на стол перед ней. Но ей противно было его открывать. Казалось, что она вторгнется в интимную жизнь, если будет рыться в вещах Элен в отсутствие Лукаса.

Она в который раз попыталась дозвониться ему, оставила сообщение и, озабоченная, отключилась. Прошло уже около двух часов после обнаружения безжизненного тела его матери и после того, как он ушел бог знает куда. Стоило ли удерживать его, не оставлять одного?

Будто прочитав эти мысли, Ангус ободрил ее:

— Сейчас никто ничего не может для него сделать. Кроме него самого. Хотите, я открою этот чемодан?

Не ответив, она открыла замочки и подняла крышку.

Глаза ее округлились от удивления, как и глаза жандарма.

В чемодане лежал только рулончик грязноватых, когда-то белых тряпок, с торчащей из них пластмассовой головкой.

Кукла Пьеррика.

Мари взяла ее в руки и пристально смотрела на нее, словно этот неодушевленный предмет мог подсказать ей причину, которая побудила Элен бежать, взяв с собой эту куклу.

Для Ангуса это было проявлением обычного умопомешательства, но Мари не разделяла его мнение.

— Болезнь Альцгеймера не сводит с ума, она разрушает память. И в какой-то извилине мозга Элен эта кукла сохранила свой смысл. Я в этом уверена.

Ангус скептически поморщился и тяжело опустился на стул.

— Идентифицировали скелет из колодца. Он принадлежит Франсуа Марешалю. По словам экспертов, в колодце он пробыл не больше месяца.

Мари нахмурила лоб.

— А они знают, где он находился до этого?

— Еще нет. Для этого они проведут более тщательный анализ. Самая вероятная гипотеза — журналист нашел место, где хранятся сокровища Алой Королевы, и был убит одним или несколькими членами семейства Салливанов, желающими сохранить их для себя.

— Будь это так, зачем перемещать тело? Что-то здесь не стыкуется, Ангус, разве что цель заключалась в том, чтобы бросить тень подозрения на семью.

Он пожал плечами:

— Если бы вам не удалась ваша штука с пожаром, мы бы никогда его не нашли. Так же, как и тело Фрэнка.

Старый полицейский поостерегся добавить, что и Мари была бы там погребена.

— Я так не думаю, — сказала она. — Даже считаю, что все произошло наоборот. Убийца так устроил, что его обнаружили в выбранный им момент. Кстати, что насчет страниц из блокнота?

— По чернилам и бумаге установлено, что они были исписаны ранее 70-х годов. А Франсуа Марешаль родился в 1975 году.

— Значит, блокноты не его… Необходимо узнать, кто этот Ф. Марешаль… Не исключено, что один из родственников.

— Я уже поручил это Броди.

Мари последний раз взглянула на куклу Пьеррика и положила ее в чемодан. Она закрыла крышку с неприятным чувством присутствия на похоронах.

Мурашки пробежали по ее спине.


А совсем неподалеку молодой служащий ресторана в куртке с аббревиатурой фирмы Resto-Rapid собирал подносы. Еду жандармерия из практических соображений заказывала, чтобы кормить своих сотрудников, а при необходимости и клиентов, временно содержащихся под стражей.

Сидя на скамье в одной из камер, сквозь прутья решетки которой просматривался холл, Эдвард, обхватив голову руками, внимательно наблюдал за парнем, ставящим подносы один на другой вопреки всем законам равновесия. Тот явно ленился лишний раз пройтись туда-сюда. Эдвард видел, как он направляется к выходу, неся на руках неустойчивое сооружение, и вздрогнул, когда застекленные двери, автоматически открывшись перед служащим, задели уголок одного из подносов, опасно покачнув всю стопку.

На долю секунды показалось, что все рухнет как карточный домик, но привычным движением бедер молодой человек установил хрупкое равновесие и продолжил идти.

Однако он не заметил конверта, упавшего с подноса, который, подхваченный сквозняком, очутился в холле.

Минуту спустя его подобрал полицейский, пришедший в управление. Затаив дыхание, Эдвард увидел, как тот прочитал фамилию адресата, бросил взгляд вокруг, пожал плечами, положил конверт на стойку дежурного и ушел.

Эдвард выругался сквозь зубы:

— Вот говнюк!

И, ощупывая свою маску, один из краев которой продолжал неумолимо отклеиваться, спросил себя, сколько же времени осталось ему ждать, пока не раскроется обман.


Оба жандарма, стоявшие в карауле у озера, не видели ничего особенного в том, что майор Ферсен предложил заменить их на время, пока они пойдут перекусить. Они знали, какое тяжелое испытание опять легло на плечи француза, и им хорошо было понятно его желание побыть одному, к тому же их угнетала мысль о продолжении наблюдения за пользующимся дурной славой озером.

Именно потому они не задавали себе лишних вопросов и не очень-то спешили вернуться.

Машина Ферсена стояла на месте, но самого его у озера не было. Наверное, он обходил его…

Будь полицейские понаблюдательнее, может быть, они и заметили бы пузырьки воздуха, лопавшиеся на поверхности вблизи мостков, примыкавших к озерному домику. Заметили бы, как из воды выходит аквалангист и тихо пробирается за дом. Застали бы Лукаса, когда он меняет неопреновый комбинезон на обычную одежду.

Его неожиданное появление из-за спины застало их врасплох. Они было начали произносить слова приветствия, но он, оборвав их, попросил немедленно сообщить ему обо всем подозрительном и удалился.

Позже один из них скажет, что его удивили мокрые волосы Ферсена. Но это будет позже. Слишком поздно.


— Отец Франсуа Марешаля был врачом-генетиком. Он ассистировал Жаку Рейно с 1962 по 1967 год. После смерти патрона он впал в глубокую депрессию, и его надолго госпитализировали. По выходе из больницы он открыл свой врачебный кабинет общего профиля, хотя, по словам коллег, у него было многообещающее будущее в области генетики.

Ангус и Мари, не перебивая, выслушали Броди. Одобрительным кивком Мари поблагодарила его, чем вогнала молодого жандарма в краску.

— «F» — это Фрэнсис, а не Франсуа. Блокноты принадлежали отцу журналиста. И не является совпадением тот факт, что последний высадился на острове через несколько месяцев после кончины отца. Хорошо поработали, Броди. Надо бы прощупать и его окружение.

— Жена его скончалась два месяца назад. Рак.

— У него, конечно же, были друзья, любовница, может быть… Нам нужно знать все. Я на вас рассчитываю.

Поощренный доверием Мари, Броди кивнул и пошел к выходу. У двери он столкнулся с дежурным, который принес для Мари конверт.

— Он лежал в приемной. На нем ваше имя.

С первого взгляда Мари узнала почерк и отошла в сторонку, чтобы прочитать письмо.

В нем содержалось лишь несколько слов и подпись: Райан. «Эдвард невиновен, не он пытался убить тебя на озере, а Лукас».


Он в упор посмотрел на молодую женщину, только что стремительно вошедшую в камеру с вопросом на губах, и недовольно нахмурился.

— Кто вам это рассказал? Я никому об этом не говорил!

Мари махнула рукой. Голос ее стал резким.

— Не важно… Объяснитесь!

Он прикрыл глаза, словно припоминая детали того дня, потом поднял голову и пристально посмотрел на нее.

— Я был метрах в двадцати от той развалины, когда увидел, как вы силились дотянуться до детендера… И тогда я заметил тень пловца вне поля вашего зрения, который умышленно отодвигал от вас наконечник. Когда я подплыл, Лукас кружил вокруг вас.

— Он сказал мне то же самое, но про вас.

— Он лжет.

— Почему я должна вам верить?

Он слегка пожал плечами.

— Вы казались мертвой, когда вас вытащили на берег. Лукас хотел помешать мне вас оживить, он говорил, что уже слишком поздно. Если бы я послушался его, вы бы не вернулись к жизни.

Его слова отголоском извлекли из глубин ее сознания нечто похожее, то, что, как ей казалось, она слышала, когда боролась за жизнь.

Нет, такого не должно было быть, это неправда.

Он видел, как она прилагает усилия, чтобы не упасть духом, и рассердился на себя за то, что вынужден был выложить ей горькую правду. Но у него не было выбора.

— Если я промолчал, то только потому, что у меня не было доказательств… И еще потому, что я знал — вы мне не поверите. Мне и самому трудно понять, почему Лукас хотел вас убить. Если только…

— Что именно?

Он выдержал ее испытующий взгляд.

— Если только он вдруг не сошел с ума.

Через несколько минут Мари вернулась к Ангусу, который, находясь в большом затруднении, мог лишь подтвердить необузданность Лукаса в отношении Эдварда, проявленную накануне во время допроса.

Жандарм поискал было слова, оправдывающие своего французского коллегу.

Но не нашел ни одного.

24

Сумасшествие. Он сойдет с ума, если немедленно не выйдет из этой западни!

Лукас принялся тщательно обследовать застекленную камеру, внешняя дверь которой из бронестекла выходила в ответвление подземной галереи. До него быстро дошло, что механизм открывания, находящийся по ту сторону, был недоступен.

Плюща нос о стекло, он лихорадочно вглядывался в полумрак и вдруг увидел их!

Две слегка ссутулившиеся фигуры медленно шли плечом к плечу и, похоже, поддерживали друг друга. Они прошли в десяти метрах от него, не заметив…

На сгибе локтя одной из них висела клюка.

В безумной надежде он закричал, застучал по стеклу кулаками и ногами. Но тройная толщина стеклянной перегородки не пропускала звуки. Тогда Лукас кинулся в комнату, схватил стул и вернулся в камеру, где с удесятеренной отчаянием силой начал бить по стеклу, пока стул не разлетелся на кусочки, оставив в его руках спинку.

Фигуры исчезли.

Лукас покрылся ледяным потом. Не поддаваться панике. Думать. Логически. Обязательно должен быть другой выход. Воздух обновлялся, значит, он откуда-то поступал. Обязательно должны быть какие-то отверстия… окно, вентиляционная труба.

Он вернулся обратно, осмотрел закрытые жалюзи, сквозь которые просачивался слабый свет.

Резко дернув, он поднял их.

Его ореховые зрачки расширились от изумления.

Светильники, вставленные между скальной стеной и застекленными пролетами, испускали искусственный свет, создавая убийственную иллюзию летнего дня.

Но что его ошеломило, так это десятки и десятки статей, посвященных делу на Лендсене, которыми его душевнобольной двойник обклеил стекла от пола до потолка.

Хотя он и навидался разного рода проявлений психических отклонений с тех пор, как стал специалистом по расследованию ритуальных убийств, сейчас экспозиция безумца вызывала в нем только омерзение.

Одержимость в чистом ее проявлении.


Машина Лукаса уже пересекла границу владений, когда вдруг перед капотом встала на дыбы лошадь, вынудив водителя ударить по тормозам.

Сидящая в седле Вивиан сухо спросила открывшего дверцу Лукаса:

— Почему ты не отвечаешь на мои звонки?

Он без слов взял лошадь за повод, повел ее под деревья и там, грубо стащив женщину с седла, с силой прижал ее к шершавой коре дуба.

— Никогда больше так не делай, а то убью!

Вивиан съежилась под сузившимися от гнева глазами. Но ревность возобладала над страхом.

— Я видела тебя с ней, — выдохнула она. — Видела, как ты ее целовал…

Вопреки всем ожиданиям Лукас выпустил ее. Двусмысленная усмешка тронула его губы.

— Ты уже шпионишь за мной? Все лучше и лучше… И все-таки напомню, что если бы ты не ошиблась мишенью, сейчас я был бы вдовцом… и не пришлось бы играть в эту отвратительную игру и всех обманывать.

— Похоже, тебе было не очень противно прошлой ночью.

Горький упрек вызвал взрыв. Звонкая оплеуха прозвучала под кроной.

Глаза Вивиан наполнились слезами, тогда как глаза Лукаса отвердели.

— Ты должна была ее убить, прежде чем сбросить в колодец! — жестко сказал он. — Не кидать ее живой! И нечего упрекать меня — я должен теперь исправлять твои глупые промахи!

Вивиан резко отшатнулась, когда Лукас опять поднял руку, но на этот раз он только погладил ее по щеке, словно стирая след от нанесенного удара.

— Мари — всего лишь пешка, Вив, такая же, как и Фрэнк. Думаешь, мне приятно было воображать тебя в постели вместе с ним? Но я терпел. Терпи и ты.

— Слишком долго… — прошептала она. — Нам бы уехать…

— Неужели? И как ты себе это представляешь? Я требую развода, чтобы уйти с садовницей. Ты и вправду думаешь, что Мари этому поверит? Мы уедем, когда закончится расследование. Эдвард под арестом, остается только вовремя нанести удар. Уничтожив Салливанов, я приберу к рукам все. И мы с тобой прекрасно заживем, как я и обещал.

— Слишком многого хочешь… можно все потерять…

Он взял ее за плечи, вперил взгляд в ее глаза.

— Если я скажу, что Мари следующая в списке, это тебя немного успокоит?

Вивиан растворилась в лучах устремленных на нее ореховых глаз.


В первый раз она растворилась в них в конце прошлого лета, когда они оказались вдвоем. Это случилось лунной ночью. Очень быстро озеро стало их сокровенным садом для тайных свиданий, когда они вырывали у своих тюремщиков драгоценные мгновения.

Вивиан никогда не верила в Бога, но той ночью на нее снизошло откровение. Ее неспокойной судьбе наконец-то открылся выход в будущее, казавшееся ей невозможным.

Никогда она не откажется от этого мужчины. Сделает для него все, что он попросит, так что заданный вопрос был принят ею без колебаний.

Заиграл мобильник Лукаса. Бросив взгляд на дисплей, он, не спуская с Вивиан глаз, нажал кнопку.

— Да, я знаю… Очень жаль… Сейчас приеду.

Отключившись, он быстрым поцелуем коснулся губ молодой женщины.

— Жена меня ждет.


Его ослепил яркий свет.

Так, значит, это он, знаменитый свет в конце туннеля, промелькнуло в оглушенном сознании ПМ. Но где же тогда чувство умиротворения и любви, о котором говорят все, вернувшиеся «оттуда» и бывшие на ты со смертью?

Сам он испытывал жуткий страх и дрожь во всем теле.

Глаза его заморгали.

Фонарь. Яркий свет оказался всего лишь лучом его фонаря, упавшего на пол и светившего ему прямо в лицо, возвращая к страшной реальности: он похоронен заживо!

Весь в холодном поту, он уже начал сожалеть о своей обитой войлоком палате в психиатрической больнице и был готов заключить с дьяволом любой договор, лишь бы тот вытащил его из этого кошмара и из этой зловещей комнаты, заселенной приводящими в ужас черепами.

От неожиданного звука клацанья ПМ вздрогнул, но тут же до него дошло, что звук этот издала его собственная челюсть. Он сжал зубы, взял фонарь и, стараясь не попадать лучом в пустые глазницы черепов, стал спокойно обследовать свою тюрьму.

Ирония судьбы предстала перед ним во всем своем блеске, когда луч прошелся по надгробной плите и эпитафии, выгравированной в память Орина, четвертого пасынка Даны.

Судорожное квохтанье, вырвавшееся из горла ПМ, заглушилось рыданием. Сдохнет он здесь, как последний дурак, так близко от цели… И единственный, кто может прийти ему на помощь, находится под арестом!

Чувство глубочайшей несправедливости, смешанное с отчаянием, вконец сразило его.

И тот, кто кичился тем, что упорство является его фамильной чертой, обмякнув, повалился на пол, ища в памяти молитвы, которые его заставляли читать в детстве. Вдруг он вздрогнул, услышав гудение своего мобильника.

Зрачки его расширились, он лихорадочно ощупал карманы, вытащил мобильник, но по мерцающему изображению на экране понял, что то был всего-навсего звуковой сигнал, извещающий, что телефон разрядился.

Он уже собрался вдребезги разбить трубку, когда содрогание возобновилось. За ним послышался глухой скрежет.

Прижавшийся к задней стене ПМ увидел, как плита начала скользить вбок, освобождая выход, углубляясь в стену. Углубляясь! Унося с собой текст. Текст!

Он вскочил как ужаленный, направил луч на надгробную плиту, на миг оживил свой мобильник и быстро сфотографировал эпитафию.

Путь теперь свободен.

Он с сожалением взглянул на чашу, инкрустированную драгоценными камнями, которая, лежа в нише, казалось, подсмеивается над ним, затем, больше не оглядываясь, покинул место, чуть было не ставшее его гробницей, пересек крипт, споткнувшись о надгробный памятник в виде лежащей фигуры, и, не спрашивая себя, что за чудо открыло проход, бегом взлетел по лестнице…

Эхо его шагов уже затихло, когда мать Клеманс, поддерживая Луизу, вышла из другого прохода.

Лицо слепой было цвета воска, как у мертвой.


Луиза положила худую руку на одну из молитвенных скамеечек и попыталась забыть то, что увидела, хотя и знала, что это напрасный труд.

Прикосновение матери Клеманс к ее руке произвело эффект укуса. Она грубо отдернула руку и повернула к монахине скорбное лицо. Бесцветный голос ее был еле слышен.

— Зачем ты лгала мне все эти годы? И почему сказала мне правду только сегодня?

Выражение сочувствия слетело с лица Клеманс, сменившись маской ненависти. Голос стал шипящим. Змея.

— Я могла бы оставить тебя в неизвестности, это правда. Но я хочу, чтобы ты заплатила за все зло, которое причинила раньше. Я хочу, чтобы ты тысячу раз умерла, думая о том, кто мог бы жить, но не жил. Я хочу, чтобы ты искупала свою вину в оставшиеся тебе годы.

Старая дама нервно потрясала палкой, словно намереваясь ударить монахиню, но та опередила ее движение, вырвала палку и забросила в часовню, где та срикошетила с металлическим звуком.

— Жизнь всех, кто тебя любил, ты превратила в ад, Луиза. Настала твоя очередь пожить в таком аду. Да простит меня Бог!

Она удалилась, оставив слепую лишенной всех ориентиров. Обреченной.

Луиза упала коленями на молитвенную скамеечку и обхватила голову руками. Но напрасно смеживала она веки: голос из преисподней беспрерывно повторял ее имя.


Держа Мари за руку, убийца Элен в своей низости дошел до того, что позволил себе задрожать от радости при виде тела своей матери, вытянувшегося на столе морга.

Марк Ферсен повернул к Лукасу покрасневшие от слез глаза, однако на лице его читалось невыразимое облегчение. Он тоже упрекал себя за то, что позволил сыну переживать свое горе в одиночестве.

Судмедэксперт тихонько кашлянул.

— Все говорит за то, что смерть наступила в результате случайного утопления.

Лукас подверг его тщательному допросу, чтобы исключить всякую другую возможность. Вопросы были короткими и точными, ответы врача — такими же.

— Нет следов насилия, следа от удара, нет отметин давления на плечи или затылок. Абсолютно никаких отпечатков.

Лукас прикрыл глаза, словно давая себе время переварить мысль о самоубийстве матери. Тронутая смятением, неподдельным горем мужа, Мари нежно сжала его руку.

Марк подошел к нему.

— Элен знала, что болезнь осложнялась. Думаю, она не хотела быть для нас обузой.

— Вместе с ней утонула и надежда узнать о моем прошлом, — печально пробормотал злодей.

— Но не безграничная любовь к тебе…

Неожиданно слезинки повисли на ресницах Лукаса.

— Я зол на себя, что был так груб с ней как раз перед… Я хотел помириться… Я всегда думал, что буду рядом, когда она…

Образ Элен, исчезнувший под водой, чуть было не испортил великолепное представление, которое он давал им всем. Тогда он предпочел рухнуть в объятия отца, и рвавшееся из него веселье сошло за рыдание.

Мари с волнением смотрела, как отец и сын объединились в горе. Она поблагодарила судмедэксперта, когда тот предложил взять на себя улаживание формальностей, для того чтобы тело Элен могло покинуть Киллмор уже завтра.

Чуть позже, выходя из морга, Лукас поделился с Мари желанием как можно быстрее закончить расследование и вместе с ней уехать с этого острова.

— Не хватает только признаний твоего дяди, чтобы закрыть дело.

Перед ее глазами заплясали слова, написанные Райаном, и она недовольно поморщилась.

Лукас ошибся по поводу ее недовольства.

— Знаю, что ты его очень любишь, Мари, и тебе трудно вообразить его убийцей. Но вспомни, что произошло на озере. Не будь меня… Предпочитаю не думать, что бы могло с тобой случиться, — добавил он, прижимая ее к себе.

Во впадинке его плеча зеленые глаза потонули в нахлынувшей волне бесконечных вопросов.


В то время как супруги садились в машину, чтобы вернуться в жандармерию, Эдвард попросился в туалет.

Броди сопроводил его, предварительно сняв наручники с рук сзади и наложив их на руки спереди, и толкнул дверь одной из кабинок.

Эдвард усмехнулся, кивнув на оконце, забранное решеткой.

— Думаете, я смогу через него просочиться?

Не отвечая, Броди пожал плечами и выжидающе встал перед кабинкой, поставив ногу между дверью и косяком.

Эдвард насмешливо посмотрел на него и повернулся спиной.

Броди углубился в рассматривание граффити, украшавших дверь, и вздрогнул, услышав шум спускаемой воды.

Одновременно распахнулась дверь.

От увиденного он вытаращил глаза, но не успел ни сделать замечание, ни крикнуть.

Сильный удар кулаком в лицо заставил его проглотить вопль, который он было собрался испустить.


В холле приемной жандармерии ПМ нервно постукивал пальцами по стойке, за которой стояла девушка-жандарм с угреватым лицом.

— Только на минутку, — умолял он. — В конце концов, я член этой семьи!

Девушка не стала говорить, что в нынешнее время фамилия Салливан не в почете.

— Эдвард Салливан арестован, — повторила она. — Все посещения к нему запрещены… Даже членам семьи.

Она иронично улыбнулась, когда ПМ, досадуя на это препятствие, попросил ее хотя бы передать ему записку.

— Если речь идет не о плане побега…

Младший брат Райана принял оскорбленный вид и, покусывая карандаш, принялся подыскивать наиболее безобидные слова, чтобы предупредить Эдварда о важном открытии, сделанном им в крипте.

— Могу передать устно, — уточнила угреватая.

Карандаш повис в воздухе, ПМ наморщил лоб. Он так был поглощен обдумыванием, что не заметил проходящего через холл жандарма, который тщательно старался не подволакивать негнущуюся правую ногу.

— Передайте Эдварду Салливану, что я занимаюсь подготовкой к похоронам бедного Фрэнка и что я нашел нужный надгробный камень, — сказал ПМ, когда мужчина проходил меньше чем в двух метрах от него.

Раздвинувшиеся автоматические двери впустили струю воздуха, взлохматившего волосы девушки.

— Будет сделано.

Она нахмурилась, увидев, как ПМ переступает с ноги на ногу.

— Еще что-нибудь?

Чрезвычайно смущенный, подбирая слова, он сказал, что был бы весьма признателен, если бы ему позволили воспользоваться туалетом жандармерии.

Девушка закатила глаза и показала ему на коридор, из которого только что вышел прихрамывающий жандарм.

ПМ поспешил туда.


Машина, за рулем которой сидел Лукас, уже подъезжала к жандармерии. Мари воспользовалась поездкой, чтобы рассказать ему о последних данных, касающихся семьи Марешаль и пресловутых записных книжек.

— Франсуа был журналистом, научным обозревателем. Его отец Фрэнсис был специалистом в области прикладной генетики и работал с Рейно. Чем больше я думаю, тем сильнее у меня сомнения, что журналист прибыл сюда ради сокровища Алой Королевы. Мы должны узнать, зачем он в действительности пожаловал на остров и почему Фрэнсис впал в такую депрессию после смерти Рейно.

— Потерять руководителя, друга и работу… Все сразу… Есть от чего свихнуться.

— И даже забросить исследования, чтобы стать врачом-терапевтом?

Лукас сбавил скорость при подъезде к зданию и слегка вильнул, чтобы пропустить машину с мигалкой, стремительно рванувшуюся с места.

Мари, успев разглядеть профиль водителя, не веря своим глазам, воскликнула:

— Тот, за рулем! Это Эдвард!

Лукас побледнел, быстро развернулся и погнался за машиной жандармерии, пока Мари вызывала Ангуса, прося прислать подмогу.

Ни он, ни она не заметили следовавшего за ними мотоцикла.

Примерно в это же время ПМ, спешивший облегчить свой мочевой пузырь, обнаружил Броди, сидящего без сознания на унитазе.


Обе машины мчались к порту. Мари, державшая связь с Ангусом, вздрагивала всякий раз, когда Лукас, не снижая скорости, заезжал колесами на тротуар, стараясь не отстать, и чуть было не задавил женщину с детишками.

— Давай сменю! Ты убьешь невинных!

Не отрывая взгляда от машины жандармерии, направляющейся к докам, он, казалось, не слышал ее.

Вжавшись в сиденье, Мари издалека заметила, как грузовик с прицепом, выехав из переулка, остановился, потом стал маневрировать и, пытаясь повернуть в сторону порта, перегородил всю улицу.

— Он застрял. Тормози!

Машина Эдварда была уже в нескольких метрах от преграды, неожиданно она сделала резкий поворот и помчалась в обратном направлении с включенной мигалкой и завывающей сиреной.

Словно в замедленной съемке, Мари увидела, как едущие перед ними машины уступили дорогу машине жандармерии, которая теперь по расчищенной дороге мчалась прямо на них.

— Он не остановится! Посторонись!

Вместо ответа Лукас нажал на газ.

Она мгновенно увидела безумные глаза, сжатые челюсти, руки, судорожно вцепившиеся в руль, побелевшие костяшки пальцев.

— Ты убьешь нас! Посторонись! — закричала она.

Капоты машин разделяли всего несколько метров, и Мари отчетливо разглядела за ветровым стеклом лицо Эдварда…

Оно исказилось, когда он узнал молодую женщину, сидящую на пассажирском сиденье.

Мотоциклист, не отстававший от них, сдержал ругательство, увидев, что обе машины вот-вот столкнутся, подобно рыцарям в кольчугах на турнире.

За слегка тонированным окошечком каски голубые глаза Кристиана наполнились тоской.

Столкновение было неизбежно.

Облицовки радиаторов почти соприкоснулись, когда Эдвард сильно крутанул руль, резко отклонив свою машину, а Мари почти одновременно дернула на себя ручку тормоза машины Лукаса.

Под испуганными взглядами прохожих машина жандармерии снесла указатель остановки и закончила гонку, влетев на тротуар: звук сирены оборвался на фальшивой ноте. А машину Лукаса занесло, и она врезалась в фасад.

От удара воздушная подушка водителя мгновенно вспузырилась, буквально прилепив его к спинке сиденья. Мари, сконцентрировавшаяся в предвидении удара, вылезла из машины, не обращая внимания на площадную ругань Лукаса, зажатого воздушным пузырем.

Она подбежала к машине жандармерии, которую Эдвард уже разворачивал, и навела на него пистолет.

— Бегство не лучшее доказательство невиновности! Выходите! Медленно, руки за голову!

Хлопок выстрела застал ее врасплох, люди в панике стали разбегаться — это взорвалась подушка безопасности Лукаса.

Он открывал дверцу, когда чья-то рука крепкой хваткой схватила его и скинула с сиденья.

Кристиан.

Хороший апперкот в подбородок бросил его о кузов. Не чувствуя боли, разъяренный Лукас вскочил на ноги и вцепился в горло шкипера.

Завязалась беспощадная драка.

— Вам бы лучше разнять их, пока они не поубивали друг друга, — подсказал Эдвард.

— Выходите! — повторила Мари, косясь на дерущихся.

— Ты и вправду думаешь, что я мог тебя убить там, на озере?

Этот голос. Нет… Округлившимися глазами Мари уставилась на Эдварда, который только что говорил голосом Райана.

И сразу все обрело смысл.

Его появление в Париже, чтобы убедить ее приехать в Ирландию. Гордость, с которой он вел ее к алтарю. Его неподдельное счастье, когда он вырвал ее из рук смерти…

И слова, оправдывающие Эдварда.

Металлический лубок лежал на полу под сиденьем пассажира.

— Что случилось с настоящим Эдвардом Салливаном? — спросила она, еще не отправившись от шока. — Ты его убил?

Гримаса печали появилась на лице в маске.

— Почему ты всегда веришь только в то, что видишь, Мари? Как и на озере… Когда ты поймешь, что Лукас опасен?

Все еще держа Райана под прицелом, Мари невольно оглянулась и помрачнела при виде упавшего на асфальт Кристиана.

— Бреа — единственный человек, которому ты можешь доверять, — сказал Райан. — Ну и мне, конечно.

Мари собралась было ответить, но увидела, что Лукас выхватил из кобуры пистолет и прицелился в силившегося подняться моряка.

— Он пристрелит его, если ты ничего не сделаешь.

Она приняла решение раньше, чем Райан включил зажигание. Не вложив оружие в кобуру, она спрятала его за спину и побежала к мужчинам.

— Остановись, Лукас! — крикнула она за несколько метров от него.

Не повернув головы, он сухо посоветовал ей оставаться там, где она была, но она продолжала приближаться, призывая его к спокойствию.

Еще не поднявшись, Кристиан повернул глаза к Мари и, игнорируя нацеленный на него пистолет, умоляюще произнес:

— Теперь ты знаешь, Мари… Ты знаешь, что он ненормальный. Ты должна его покинуть.

Палец Лукаса вжался в курок, он был готов выстрелить.

— А я покинула тебя… год назад, — холодно возразила она. — Когда наконец ты поймешь, что ты мне безразличен, Кристиан? А мужчина, которого я люблю, — это он!

Палец немного ослаб, нерешительный взгляд, брошенный на нее мужем, выражал подозрительность и недоверчивость, но зато утратил неподвижность. Глаза шкипера, напротив, расширились от изумления.

— Опомнись, Бога ради! Он принесет тебе зло!

— Ты один раз спас меня, тогда, в колодце, и я всегда буду тебе благодарна. Но ты должен дать мне возможность жить, как я хочу. А моя жизнь связана с ним.

— Ты не думаешь, что говоришь, ты…

— Хватит! — прервала она его ледяным тоном. — Убирайся, Кристиан! Убирайся с острова и из моей жизни! Так будет лучше для всех.

Разочарование, потом презрение прогнали недоверчивость.

— Анна была права. Ты не лучше его. Когда я думаю о времени, которое потратил на тебя, мне становится тошно!

Звуки сирен приближались. Посланное Ангусом подкрепление было на подходе. Возбужденный беспомощностью шкипера и убийственными для него словами Мари, Лукас вложил пистолет в кобуру, не заметив, что его жена тайком сделала то же самое.

— Слышал, что тебе сказала дама, Бреа? Так что поскорее поднимай паруса, пока я тебя не арестовал за пособничество в побеге.

Кристиан поднялся и пошел, не взглянув на Мари.

Обернись он, то увидел бы, как та пятится от подходящего к ней Лукаса, и тогда, может быть, он засомневался бы в искренности сказанных ею слов.

Но он не обернулся. В этот раз он твердо решил вычеркнуть Мари из своей жизни.

Лукас посмотрел на жену, которая вела себя так, будто он собрался ее ударить, и лицо его омрачилось.

— Ты сказала, что любишь меня, но ведь ты меня боишься.

Прибытие Ангуса избавило ее от ответа. И пока Лукас описывал ему ситуацию, Мари не могла себе помешать провожать глазами мотоцикл Кристиана, направлявшегося в порт.

Сердце ее сжалось: он так и не понял, что все это было сделано, чтобы спасти его.

25

Броди издалека увидел приближающегося Лукаса и поспешил укрыться в своем кабинете, чтобы избежать нового потока сарказма, который наверняка выльет на него этот высокомерный полицейский за то, что он позволил убежать Эдварду.

— Не знаю, что и сказать, — жалобно лепетал он. — Когда он вышел из сор… из туалета, у него… как бы это сказать? У него голова была наоборот…

— С каким удовольствием я бы поставил наоборот твою! — гневно перебил его Ферсен.

И тут Мари стало понятно, как Райан, переставив маску с лица на затылок, смог ошеломить и скрутить Броди.

Лукас шел от кофеварки, когда услышал, как Ангус предупреждает Мари, что обеспечит ей охрану.

— Вы тоже боитесь, что я ее обижу? — сухо спросил он.

Ирландец почувствовал, что теряет самообладание.

— Побег Эдварда ставит под угрозу жизнь вашей жены, как и других членов семьи Салливан, — таким же тоном ответил он.

Лукасу не было необходимости смотреть на Мари, чтобы догадаться, что он допустил промах. Он должен был срочно исправлять положение и в дальнейшем контролировать свои слова.

— Он постарается побыстрее убраться с острова. Не думаю, что он отважится на другие убийства.

— Возможно, — согласился Ангус, — но если у меня есть сомнения, то я предпочитаю осторожность.

— Мы должны продолжать искать недостающие надгробные камни, — сменила тему Мари. — Камень Золейга, умершего в подземной тюрьме, камень Орина, отравленного, камень Сеамуса, затянутого зыбучими песками.

Украдкой взглянув на Лукаса, она как бы невзначай напомнила о бухточке Аркуэ. Там он чуть было не погиб в песках в прошлом году. Но ее муж никак не отреагировал. Было совершенно очевидно, что он совсем не помнил об этом случае, однако она почувствовала, как он насторожился.

Чтобы притушить его подозрительность, она подошла к щиту, на котором были приколоты кнопками фотографии двух надгробных камней, уже находящихся в их распоряжении, и углубилась в чтение обоих текстов, переведенных на французский.

Глаза ее округлились.

Некоторые слова вдруг показались ей ключевыми, не лишенными логики.

Схватив карандаш, она быстро обвела их, одновременно объясняя Лукасу и Ангусу действие предполагаемого кода, близкого к тому, что использовала Жорж Санд, чтобы замаскировать откровенно эротические мысли невинным на первый взгляд текстом.

Потом она повернулась к ним, глаза ее возбужденно блестели.

— В легенде об Алой Королеве говорится, что, «только собрав вместе пять ключей, можно открыть секрет». А если ключи в действительности являются отрывками посмертных закодированных посланий, открытых в каждой эпитафии?

Она вслух прочитала начало фразы, составленной из обведенных слов обеих надписей:

В этом королевстве верующих,

опозоренном дочерью Дагды…

— В кельтской мифологии Дагда является отцом Даны. Значит, Дана, знаменитая Алая Королева, была язычницей, то есть неверной. Или неверующей.

Лукас посчитал, что его молчание может показаться подозрительным.

— Следовательно, она не посещала церковь или любое другое место для богослужения, — сказал он, явно перегнув палку.

— Верно. А единственная средневековая часовня не на острове находится в озере. Готова держать пари, что ход к сокровищам ведет из часовни.

Ангус умерил ее пыл:

— Мы ищем не клад, а преступника.

— Знаю, Ангус, но журналист вначале погрузился в озеро, а уж потом умер.

— Если твоя теория верна, нам нужно найти другие тексты, — заключил Лукас.


ПМ возвратился в поместье, вконец измотанный допросом, которому подвергли его ирландские жандармы, убежденные, что он в какой-то степени причастен к побегу Эдварда.

Факт, что именно в это время ему приспичило пойти в туалет, показался им крайне подозрительным, так что ПМ, который так и не облегчил свой мочевой пузырь, попытался помочиться прямо во время допроса, чтобы убедить их, что не лжет. Еле сдерживаясь, чтобы не взорваться в полном смысле этого слова, он заявил, что нужно быть совсем дурным, чтобы добиваться свидания с Эдвардом для организации побега.

Он тотчас пожалел о сказанном, увидев подходившую к ним девушку-дежурную. Зачем он это сказал? Почему? Она сейчас расскажет об упомянутом им надгробном камне, они свяжут его с расследованием, сокровищем, королевой…

Он едва не упал в обморок, услышав, как та говорит:

— Он только хотел сказать Эдварду Салливану, что занимается подготовкой похорон его сына.

Приободрившись, ПМ чуть было не доставил себе удовольствие одернуть девушку, опустившую половину послания. Но вовремя заткнулся.

Он уже собирался покинуть жандармерию, когда в одном из кабинетов увидел Мари, обводящую слова на эпитафиях надгробных камней. Он попробовал подойти поближе, но его заметили, и он поспешил уйти.

Битых два часа, запершись в своей комнате, он корпел над текстом.

По количеству черновиков на столе и на полу видно было, что он перебрал все возможные комбинации, чтобы найти тайный смысл слов, спрятанный в каждой эпитафии. Видно было и то, что это ему не удалось.

Он пристально смотрел на разложенные перед ним переводы, словно гипнотизируя их, когда вдруг листки бумаги начали дрожать, жужжать и периодически светиться.

ПМ резко отпрянул, чуть не свалившись со стула, но тут же до него дошло, что в этом не было ничего сверхъестественного. Просто под листами лежал его мобильник, который вибрировал, экран дисплея светился.

Он взял трубку и окаменел. Эдвард.

— Так я все-таки получил ваше послание, — услышал ПМ. — Мне очень нужен этот текст. Принесите мне его вечером в винокурню.

ПМ запротивился. Он, видите ли, не станет сообщником типа, разыскиваемого за убийство.

В трубке каскадом прокатился саркастический смех Эдварда.

ПМ не видел ничего смешного. Он только что целый час просидел в жандармерии и… Эдвард оборвал его:

— Это обычный круговорот вещей, нет? В конце концов, я являюсь вашим сообщником в убийстве Райана.

ПМ поморщился, услышав, как тот добавил, что скверно будет, если полиция найдет труп и оружие с отпечатками пальцев, и приказным тоном заключил:

— Сегодня вечером в 22 часа, башня номер четыре.

Эдвард отключился, но к Кристиану повернулся уже Райан. Шкипер мрачнее тучи как раз входил в каюту, обшитую красным деревом. Он вкратце изложил, что произошло между ним и Мари, пока Лукас держал его на мушке, готовый выстрелить.

— Я не могу защищать ее от нее самой, — вздохнул Кристиан.

— На ее месте я бы сказал то же самое, чтобы не возбуждать к тебе ревность Лукаса, — возразил Эдвард.

Кристиан пожал плечами. Может быть, да…


А в нескольких милях отсюда, на островке, где все было химеричным, настоящий Лукас, выйдя из оцепенения, перевернул вверх дном свое жилище. И только за рядами книг, спутников молодости Акселя, он обнаружил вентиляционную решетку, закрывавшую довольно широкое отверстие — предположительно такой же должна быть и труба, по которой вполне возможно взбираться.

Вооружившись ножом, Лукас отвинтил решетку и начал подниматься, подсвечивая себе найденным фонарем.

Он прополз метров пятьдесят, пока не уперся в новую решетку, которую просто выбил ударом ноги.

Луч осветил каменные стены подземной галереи, лежащей двумя метрами ниже. Уцепившись руками за край трубы, Лукас повис над полом и разжал руки. Он чуть не вывихнул себе лодыжку, приземлившись на старый рельс, оставшийся от времен, когда шахта еще эксплуатировалась.

С чувством погружения во время он выбрал направление к северу и медленно углубился в чрево Земли.

Первое ответвление показалось через несколько минут. Поколебавшись, Лукас решил обследовать правую галерею и оставил метку на пыльном полу.

Новый проход оказался узким и более сырым.

Фонарь уже явно разряжался, а Лукас все продвигался, когда вдруг пол перед ним исчез. Он по инерции наклонился, руки встретили пустоту. Пропасть, казалось, вот-вот проглотит его, но неимоверным усилием ему удалось выпрямиться и не упасть.

Колодец. Старый штрек для подъема породы, глубину которого он вычислил приблизительно, бросив туда несколько камней. Когда до него донесся звук ударившихся о дно камней, у него похолодела спина.

Свет вдруг ослаб. Надо было возвращаться, скрестив пальцы и надеясь, что где-нибудь в жилище найдутся новые батарейки, которые позволят продолжить обследование подземного мира.

Ответвление, казалось, было то же самое, но метка исчезла. Даже Мальчик-с-Пальчик и тот хитрее специалиста по расследованию ритуальных убийств! Он уже собрался было решить, куда двигаться, подбросив монету, но тут фонарь погас.

Тогда он стал медленно двигаться, ведя рукой по мокрой стене, и у него вновь вспыхнула надежда, когда он увидел свет, исходящий из другого вентиляционного отверстия.

Он быстро расправился с решеткой и, несколько раз поскользнувшись, смог втиснуться в трубу.

По мере продвижения свет становился ярче. Вновь появилась надежда. По всей логике эта труба должна рано или поздно вывести на свежий воздух!

Вскоре на пути оказалась еще одна решетка. Ее контуры были резко очерчены ярким светом. Цель близка!

В узкой трубе не развернуться ногами вперед, поэтому, собрав все силы, Лукас надавил на решетку ладонями. Та легко поддалась, а он, сделав порывистое движение, полетел головой вперед и тяжело упал на что-то мягкое.

Диван.

Он почувствовал, как разум его покидает, и одновременно понял, что опять очутился в жилище.

Возвращение в тюрьму.


Опоздавших к ужину не было. Но Луиза удалилась, сославшись на усталость. За ней ушел и Марк Ферсен, сказав, что не в состоянии есть, а Жилль просто закрылась в своей комнате.

Что касается Лукаса, то он остался в жандармерии, чтобы, как он сказал, еще раз просмотреть досье. Прекрасно зная, что на самом деле он боялся оказаться с ней наедине. Мари, которую не покидала мысль о новом провале в памяти мужа, забывшего о зыбучих песках, вернулась в поместье одна.

В тишине гостиной раздавались лишь пощелкивания клавиш, которые она лихорадочно нажимала.

Мари работала с ноутбуком, последовательно открывая страницы сайтов Интернета.

«Болезнь Альцгеймера — первые симптомы — потеря памяти…»

Сосредоточившись на чтении, она осознала, что Лукас вошел в комнату, только когда он был в нескольких метрах от нее.

Быстро набрав пароль, Мари открыла сайт, посвященный надгробным камням. Она успела до того, как Лукас положил ей руки на плечи.

— Хочешь выпить?

Еще не восстановив дыхание, она лишь кивнула и отпила большой глоток янтарного напитка, гордости Салливанов.

Кровь побежала быстрее.

Они смаковали виски в молчании, много говорящем о чувстве неловкости, установившемся между ними.

Мари первая нарушила его:

— Помнишь, когда я слишком много выпила в тот вечер на Лендсене, то взбеленилась, потому что ты на руках понес меня в мою комнату? — с полуулыбкой спросила она.

Он сощурился, будто силился понять, куда она клонит.

— Я обвинила тебя в том, что ты собираешься воспользоваться моим состоянием, и ты меня отпустил. Никогда не забуду, что ты мне тогда сказал. Помнишь? «Подумаешь, недотрога!»

Лукас неторопливо поставил стакан на стол и с враждебностью посмотрел на нее.

— Твои подколки начинают становиться смешными! Знаю, что ты больше мне не доверяешь, знаю, что ты думаешь, не схожу ли я с ума, как моя мать!

Он вдруг смахнул рукой свой стакан и принялся смотреть, как янтарная жидкость впитывается в ковер.

— И я не могу тебя винить! Не могу!

У него был такой несчастный вид, что она тут же упрекнула себя.

— Мне очень жаль… Просто мне страшно…

— Страшно за себя, я знаю.

Она тихо качнула головой, обхватила ладонями его лицо и вынудила смотреть себе в глаза.

— Страшно за тебя.

Он горько усмехнулся и освободился от ее ладоней.

— Неудачно лжешь, Мари. Если и есть что-то, чего мне от тебя не надо, так это твоей жалости! Сегодня я буду спать в другой комнате.

Не дожидаясь возражений, он ушел.

Глубоко опечаленная Мари хотела пойти за ним, но ноги ее подкосились. Она тяжело опустилась в глубокое кресло, чтобы прийти в себя.

Все вокруг нее закружилось, стало расплывчатым. Она сопротивлялась, однако веки были такими тяжелыми, такими тяжелыми…

Глаза ее закрылись.


ПМ вошел в ангар с силосными башнями и направился к номеру четыре, думая, что Эдвард не очень-то хорошо поступил, назначив свидание в таком месте.

Встревоженный царившей здесь мертвой тишиной он несколько раз окликнул Эдварда и немного расслабился, услышав в ответ его голос.

— Где вы? — хрипло спросил он. — Я вас не вижу!

Снова послышался голос. ПМ пошел на него и очутился перед силосной башней, но Эдвард все еще оставался невидимым.

— Это уже не смешно! К тому же я чертовски устал. Ну и денечек был… вы не поверите!

— Я здесь, Пьер-Мари.

Голос бы странно раскатистый, словно эхо.

— Да покажитесь же, черт побери! Надоело уже!

ПМ отскочил, увидев открывающийся люк. Остолбенев, он не мог оторвать глаз от двух появившихся ног, обутых в сапоги. Эти сапоги… он уже видел похожие… Только не мог вспомнить ни где, ни когда, казалось лишь, что это связано с чем-то неприятным.

Перед ним материализовался Райан.

Выпучив глаза, охваченный паникой, ПМ пятился и пятился, бросая взгляды во все стороны и жалобно вытявкивая имя Эдварда, пока не споткнулся о какую-то тачку и не упал навзничь.

— Это невозможно! — лепетал он. — Райан мертв! Я это знаю! Я его убил! Эдвард тоже знает! Он сам спрятал труп! Эд! Эд!

Он съежился, увидев Райана во весь рост, и завопил, когда тот твердой рукой схватил его, чтобы поднять. У призраков не бывает такой силы, значит, Райан не призрак.

— Где Эдвард? Что ты с ним сделал? Эд!

Райан принял скорбный вид:

— Эдвард стал бесполезным, я отделался от него.

Сначала недоверчивость, затем возмущение отразились на лице ПМ.

Желудок внезапно налился свинцом, и ПМ все забыл, даже шантаж Эдварда. Слезы навернулись на глаза, и сдавленным голосом он выплеснул свою ненависть на Райана:

— Это был мой друг, даже больше, чем друг… Он был мне старшим братом, каким ты не был никогда. Он любил разговаривать со мной, умел слушать, он помог мне, защитил… А ты отнял его у меня, как всегда отнимал все, начиная с любви нашего отца. Я ненавижу тебя, Райан!

Тот подавил улыбку и уже голосом Эдварда произнес:

— Я бесконечно тронут… мне повезло, потому что благодаря Эдварду я по-настоящему сблизился с тобой.

Открыв рот, ПМ с глупым видом смотрел на него.

Потом рот его скривился, и из него вырвался истеричный смех, эхо которого раскатилось в пустом ангаре.


Женская фигура появилась из-за розария и прокралась вдоль стен замка до застекленных дверей гостиной.

Скрытая темнотой, женщина всматривалась в Мари, спавшую в одном из глубоких кресел.

Она собиралась войти в помещение, но тут вернулся Лукас. Он направился прямо к Мари, не заметив тихо закрывшейся двери. Сдерживая дыхание, женщина прижалась к внешней стене. Вивиан.

Глаза ее блестели от сдерживаемой ярости. Лукас пообещал, что Мари будет следующей в списке, но, похоже, не очень-то он спешил. Почему так случилось, что он появился как раз в момент, когда она готовилась действовать?

Она видела, как он взял Мари на руки, и провожала его напряженным взглядом, пока он пересекал холл, чтобы подняться на второй этаж.

Мысль о том, что он, может быть, ляжет под одеяло рядом с этой девкой, была столь непереносима, что Вивиан чуть не завыла.

На этаже зажегся свет.

Лукас раздел Мари догола.

Какое-то время он оценивающе разглядывал ее обнаженное тело, затем накрыл ее одеялом, на что она никак не отреагировала, и нагнулся над ней.

Поднеся руку к ее лицу, он пальцем приподнял веки, убедился в неподвижности зрачков и, уверившись, что она забылась тяжелым сном, покинул комнату.


ПМ уже не смеялся. Положив локти на стойку для дегустаций и пропустив не один стаканчик отменного виски, он слушал Райана, который объяснял ему, почему вынужден был так поступить.

— Твоя навязчивая идея всюду повторять, что я жив, могла бы в конце концов все осложнить. Единственным способом убедить тебя в моей смерти было заставить меня убить. Вот почему я… то есть Эдвард дал тебе пистолет, но заряженный холостыми патронами. Мне оставалось только вынудить тебя выстрелить… Ну а дело довершила незаметно раздавленная ампула с клюквенным соком… — Он остановил ПМ, потянувшегося за бутылкой. — Потом ты засунул меня в силосную башню. Я подождал твоего ухода и вылез.

— А если бы я долго там оставался? А? Несладко бы тебе пришлось!

— Я мог спорить на что угодно, что ты не задержишься.

— А после ты опять влез в шкуру Эдварда, вызвал на откровенность и предложил спрятать труп…

— Ну да. С этого момента я тебя укротил. Очень жаль, братишка, но мне и вправду нужна была твоя помощь.

— Я не тебе помогал, а Эдварду, — возразил удивленный ПМ.

Райан налил ему стаканчик, из которого тот сразу отпил.

— Эдвард, я… Какая разница? Главное, мы нашли друг друга, не так ли?

И чокнулся своим стаканом с наполовину опустошенным стаканчиком ПМ.

Минут через тридцать атмосфера стала непринужденной. Алкоголь сделал свое дело. ПМ повеселел.

— Прекрасно! Отлично! — У него прорвалась детская веселость, он радовался Райану, который здорово поводил его за нос.

Надо же, Райан, оказывается, всегда был рядом с момента его прибытия на остров, и он, ПМ, не видя его, ощущал его близость. Подумать только — ради того, чтобы помочь Эдварду, он рисковал жизнью в крипте монастыря! И все это из-за каких-то текстов и сокровища, которого никогда не существовало!

Райан вывел его из заблуждения:

— Сокровище существует, а тексты пяти надгробий позволяют подобраться к нему, это и есть знаменитые ключи, о которых говорится в легенде. В каждом тексте есть слова, которые приведут к тайнику.

— Бла-бла-бла! — пьяным голосом изрыгнул ПМ. — Все это вранье! Я искал и ничего не нашел! Ты не мертвый! А я невиновен! Эдвард больше не сможет меня шантажировать… И я ухожу…

Райан пожал плечами:

— Я не могу удерживать тебя против твоей воли, но все же подумай… Не каждый день выпадает шанс нагнать упущенное время.

ПМ мрачно взглянул на него.

— Ты и я, Пьер-Мари, — продолжил Эдвард. — Если бы ты только знал, сколько раз я просил небо предоставить мне случай помириться с братом.

ПМ громко рыгнул.

— Еще бы… Тебя интересует только сокровище. Мы найдем его, и ты помашешь мне ручкой.

— Не могу помешать тебе так думать, — вздохнул Райан. — Жаль…

Он отошел от бара и уже сделал несколько шагов, когда ПМ окликнул его.

— Если я тебе помогу, где гарантия, что ты не заберешь все себе?

Райан повернул к нему голову, изобразив разочарование.

— Ты еще не понял, что единственное сокровище, которое меня интересует, — это Мари. Ты не понял, что если я и занял место Эдварда, наложил металлическую шину на ногу, обрек себя терпеть это семейство, то ради нее, чтобы быть поближе к ней. Мне плевать на золото, ты можешь взять его себе, если хочешь. У меня же только одно желание: обезвредить убийцу и увидеть ее счастливой.

Впервые ПМ почувствовал искренность в словах брата и разволновался.

— Она полицейский, она тебе не позволит…

— Это мои проблемы.

Райан вернулся к ПМ:

— Ты принес третий текст.


Вивиан видела, как погас свет на втором этаже.

Картины, одна другой постыднее, рисовались в ее затуманенном ревностью воображении, и она никак не могла от них избавиться. Захотелось убежать, все бросить, но она оставалась на месте, точно собака, ждущая своего хозяина.

Она превратилась в рабыню!

Она лишь поплотнее забилась в тень, но в это время Лукас вышел из замка. Вивиан с удивлением увидела, как он подошел к своей машине и тронулся с места.

Куда понесло его в этот час?

Молодая пейзажистка не стала теряться в догадках. Главное, его не было с Мари и Спящая красавица теперь оказалась в ее власти.

Она вышла из тени розария и проскользнула в дом, как только машина Лукаса выехала за границу владения.

Лестница на второй этаж была свободна.

Вивиан тихо повернула дверную ручку и проскользнула в комнату Мари.

В это самое время Лукас остановил машину. Противоречивые, неведомые ранее чувства раздирали его.

Он видел, как Вивиан проникла в дом, и ему точно было известно, что у нее на уме. Смерть Мари была неизбежной, однако мысль о том, что ее нежное, чувственное тело скоро превратится в холодное мясо, была ему очень неприятна.

Мари олицетворяла саму жизнь, и эту жизнь он держал в своих объятиях, когда занимался с ней любовью. Ему не хотелось, чтобы угасла эта жизнь.


Полиэтиленовый пакет зашуршал, когда Вивиан вынимала его из кармана и разворачивала. Осторожно приподняв голову Мари с подушки, она надела его на нее.

Полиэтилен начал постепенно облегать контуры лица. Дыхание спящей вдруг стало прерывистым. Мари стала дергаться во сне, рот ее открылся, хватая остатки воздуха, протяжный приглушенный стон поднялся из горла.

И глаза ее широко раскрылись…

Лукас влетел в комнату, с первого взгляда рассмотрел всю сцену: Мари, задыхающаяся под полиэтиленом, Вивиан, с удовлетворенной улыбкой разглядывающая умирающую.

С поразительной быстротой он сдернул пакет и нанес сокрушительный удар по затылку Вивиан.

Наклонившись над находящейся в полусознательном состоянии Мари, он достал из кармана пистолет для инъекций и быстро сделал ей укол, чтобы она опять погрузилась в глубокий сон.

Из замка он вышел с перекинутым через плечо телом Вивиан.

Пока Райан внимательно изучал эпитафию третьего надгробного камня, ПМ заканчивал рассказывать, как он открыл тайный проход и комнату с реликвиями.

— Я все еще спрашиваю себя: что две старушенции собирались делать под землей?

— Может быть, именно там они прячут убийцу.

— Будь это так, Луиза бы не смолчала, когда ее отпрысков убивали одного за другим, нет?

— Некоторые люди иногда предпочитают молчать, нежели раскрывать свою тайну.

И неожиданно обоим представилась тень их отца, возникшая из темноты, ставшей вдруг гнетущей.

Воцарилось молчание, в ходе которого Райан закончил обводить некоторые гэльские слова.

ПМ передернулся.

— Ты читаешь на гэльском, ладно, — пробормотал он. — У тебя всегда были способности к языкам. Но как ты можешь знать слова, которые надо сохранить?

Райан ухмыльнулся:

— В тюрьме я много изучал древние коды, которыми пользовались друиды, когда хотели передать что-то важное в невинном на первый взгляд тексте…

— А на французском как будет? — полюбопытствовал ПМ.

Райан написал на листе бумаги фразу: «На пересечении четырех точек».

ПМ съязвил:

— Ну вот, теперь все стало яснее ясного!

Тогда Райан достал два других переведенных текста и зачитал обведенные слова в каждом из них:

В этом королевстве верующих,

опозоренном дочерью Дагды.

На пересечении четырех точек…

ПМ выслушал Райана, быстро ему объяснившего, почему королевством была часовня в озере и что означала третья фраза.

— Четыре точки и пересечение имеют отношение к четырем стихиям, отображенным на кельтском кресте: воде, огню, земле и воздуху.

На лице ПМ появилась гримаса, выражающая сомнение.

— Если допустить, что ты прав, и даже если мы найдем недостающие надгробия, чтобы дополнить текст, мы не сможем погрузиться в озеро, потому что за ним постоянно наблюдают.

— Жандармы — это моя забота. А ты вплотную занимайся поисками стел Золейга и Сеамуса.

— Я уже побывал во многих местах, предупредил специалистов и коллекционеров. Надеюсь, это что-нибудь даст.

— Надо сделать больше. Опроси местных жителей, резчиков надгробий, кладбищенских сторожей, молодых искателей…

ПМ закатил глаза к небу.

— А ты, что ты будешь делать?

— Напоминаю: я в розыске…


Машина Лукаса остановилась перед домом Вивиан.

Та пришла в себя, когда он бесцеремонно скинул ее на кровать.

— Если еще хоть раз дотронешься до Мари, я тебя убью!

Слова эти хлыстом ударили по ней.

— Ты влюбился в нее! Да? Я знала это! Я знала! Поэтому я хотела от нее избавиться…

Лукас схватил любовницу за горло, сильно прижал к изголовью.

— Мы заключили договор, и я сдержу свое слово. Но мне решать — когда и как! Глупо убивать Мари вот так, разве что ты хочешь, чтобы обвинили меня!

Вивиан в панике завращала глазами. Нет, нет…

— Если я утону, я утащу тебя за собой, — добавил он. — Вот только смягчающих обстоятельств у тебя не будет.

Слезы потекли по щекам Вивиан, и, всхлипывая, она попросила у него прощения.

Он разжал хватку и вздохнул.

— Очень надеюсь, что у Мари не осталось никаких воспоминаний о том, что произошло, иначе все пропало!

Потом, смягчившись, он обнял Вивиан.

— Верь мне. Скоро все закончится. — И ушел. Ему нужно было еще кое-что уладить.


Шхуны больше не было.

Когда Райан прибыл на причал, место, которое занимало судно Кристиана, пустовало. Озадаченный, он вгляделся в опускающиеся сумерки и заметил ее выходящей за границу порта. Он со всех ног помчался к молу, одновременно пытаясь соединиться с моряком по мобильнику.

Вызов.

Сотовый долго трезвонил, но Кристиан, лежавший на одной из кушеток каюты, не сделал ни малейшего жеста, чтобы взять его.

И не без причины.

Его туго связанные руки, соединенные крепким шпагатом со спутанными лодыжками, красноречиво свидетельствовали о жестокой реальности.

Хотя грудь его тихо вздымалась, он не спал — он был без сознания.

Мужчина у руля заглушил мотор и поднял главный парус, сразу наполнившийся ветром. Когда шхуна вышла в открытое море, он включил автопилот и направился к каюте.

Лукас.

Взглянув на звездное небо, он довольно улыбнулся, взял топор и поднялся в рубку.

Там он разбил радио и все навигационные приборы, затем спустился в трюм и принялся пробивать дыру в наиболее уязвимом месте корпуса судна.

Поднявшись на палубу, Лукас побежал к корме, отвязал ялик, спрыгнул в него и погреб к берегу.

А шхуна позади начала медленно погружаться.

Вода ворвалась в каюту и быстро поднялась, достигнув кушетки, на которой неподвижно лежал Кристиан…

26

Ласка вырвала Мари из тяжелого сна, наполненного кошмарами, и какое-то время она удерживала такую нежную руку, гладившую ее щеку. Потом она открыла глаза.

Лукас был тут, склонившийся над ней, одновременно озабоченный и нежный.

Он отметил ее немного осунувшееся бледное личико, темные круги под глазами, оттеняющие зеленые зрачки, и слезы беспокойства, которые не могла стереть ночь.

Долгую минуту они молча смотрели друг на друга, словно старались почерпнуть в глазах друг у друга силу объединяющей их любви.

Еле ворочая языком, она проговорила:

— Этой ночью… Мне приснилось, что я задыхаюсь… Ты был здесь и…

Конец фразы потерялся во вздохе. Лукас нахмурился.

— Я знаю, что у тебя накопилось много вопросов, — глухим голосом заговорил он. — Мои приступы ярости, провалы в памяти… Я вспомнил о местах, которые ты вчера расхваливала… Нет, ничего не говори, — быстро добавил он, видя, что Мари задвигалась. — Я понимаю. Знаешь, на твоем месте я поступил бы так же… Я тоже беспокоюсь. Эта утрата контроля… В таком состоянии я мог бы убить тебя… или Бреа…

Лицо его исказилось при воспоминании о прошлом. Он помотал головой.

— Наверное, я схожу с ума…

Сердце Мари сжалось. Она не могла ничего не делать, видя, как любимый мужчина терзает себя. Она было открыла рот, чтобы заговорить, но он мягко положил палец на ее губы.

— Позволь мне окончить, любовь моя, прошу тебя… Я решился на серию тестов, чтобы узнать, не унаследовал ли я болезнь матери… Я не хочу представлять для тебя опасность… Но если это так, я удалюсь, потому что ни за что на свете я не стану причинять тебе хоть малейшее зло…

Зеленые глаза повлажнели. Глубоко тронутая отчаянием Лукаса, которое нашло отклик в ее сердце, Мари обвила его руками.

— Я вышла за тебя, чтобы жить с тобой в горе и радости, — прошептала она. — Если худшее случится, я буду с тобой, потому что я тебя люблю.

Он подумал о другом, об узнике лабиринта, выход из которого был известен только ему. Он достаточно изучил Лукаса Ферсена и знал, что тот не окончил бы разговор на такой тяжелой ноте.

— Даже если я всего лишь ужасно нахальный тип? — выдохнул он.

Удивленная лукавинкой в ореховых глазах, Мари слегка подняла брови, а он покачал головой.

— Не помню точно, что я тебе сказал той ночью на Лендсене, — признался он. — Но, зная себя, думаю, что это было что-то вроде: «В день, когда вы станете моей, это случится потому, что вы этого захотите».

По ее неуловимо разгладившимся чертам он понял, что попал в самую точку.

«Вот я и Лукас», — внутренне поздравил он себя, когда Мари страстным объятием притянула его к себе.


Тело ее ощущало необыкновенную легкость, на коже все еще чувствовались поцелуи Лукаса. Он отправился в душ, а она спустилась в кухню. Несколько смущенно она думала о том, как деликатно он позволил ей проявлять инициативу, которую обычно по-мужски брал на себя.

Он будто боялся ранить ее, чем-то обидеть. Она отнесла это на счет событий, которые его потрясли. Которые потрясли их обоих. Как могла она сомневаться, что опытный партнер может вести себя в любовной игре как юноша, едва вышедший из подросткового возраста?

Она допивала кофе, когда в кухню вошла Вивиан с большими черными очками на носу, которые не скрывали полностью следов гематомы.

Судя по всему, пейзажистка не ожидала встретить Мари. Она пробормотала какие-то извинения по поводу своего прихода и собралась уйти, но Мари остановила ее.

Не обращая внимания на ее протесты, она сняла с нее очки и сдавленно вскрикнула при виде синяка, занимавшего почти половину лица, начиная от родинки в углу глаза до виска.

— Что случилось, Вивиан? Кто это вас так?

Та поморщилась:

— Не хочется говорить… Особенно вам.

Считая тему исчерпанной, она забрала очки и водрузила их на нос. Однако тон Вивиан насторожил Мари, породив нехорошее предчувствие, и сразу возникло искушение позволить ей удалиться, ничего не узнав.

Но поворачиваться спиной к реальности было не в характере Мари.

Она уговаривала Вивиан все рассказать, даже пригрозила поставить в известность полицию, если та будет упорствовать в своем молчании.

Полиция?

От этого слова у Вивиан задергалась щека, и Мари поняла, что ее предчувствие оказалось верным.

— Прошу вас, — глухо проговорила она. — Я должна все знать.

Вивиан отвернула глаза за черными очками. Она прерывисто заговорила, словно спеша покончить с чем-то очень неприятным:

— Это Лукас распустил руки, чтобы заставить меня признаться, что я была сообщницей Эдварда. Он больше не верит мне с тех пор, как я подтвердила ложное алиби Фрэнка. Я вспылила, пригрозила подать жалобу, он вышел из себя и…

Мари не стала ждать конца фразы. Ошеломленная услышанным, она закрыла глаза. Вивиан сочувствующе тронула ее за руку:

— Не хотелось бы вам это говорить, Мари… Но может, оно и к лучшему, если вы будете знать…

Мари была не в состоянии отвечать. Она лишь кивнула.

— Я не буду жаловаться, только посоветую вам соблюдать осторожность. Этот тип очень болен…


Лукас утратил понятие времени с тех пор, как оказался взаперти. Он даже не знал, какой сейчас день недели. Или это ночь? Его часы и все, что ему принадлежало, отобрал Аксель.

Ему пришлось включить плазменный экран, эту ниточку, связывавшую его с внешним миром, и попытаться вернуть себя в реальность.

Он мрачно переключался с кнопки на кнопку, когда вдруг ненавистный близнец нарисовался в кадре местного канала.

Самозванец заключил короткое интервью заявлением, что Эдвард Салливан рано или поздно предстанет перед судом, а сам он намерен в ближайшее время покинуть остров и вместе с молодой женой отправиться в заслуженное свадебное путешествие.

Разбился брошенный на пол пульт.

Угнетенный мыслью, что ему никогда не выйти из этого лабиринта, Лукас часами пытался выбросить из головы мысли о Мари, но никак не мог избавиться от назойливых картинок: она и Аксель.

В прострации он лежал на канапе, тупо глядя на шлюзовую камеру и не видя ее. Дверь, выходившая в галерею, вдруг открылась, пропустив мать Клеманс, которая толкала перед собой столик на колесиках, уставленный подносами с едой.

Вскочив, Лукас бросился к двери, выходившей в жилую часть, но быстро понял, что открывалась она только тогда, когда другая была закрыта.

Настоятельница остановила столик.

Он подумал, что у него слуховая галлюцинация, услышав, как она говорит о яичнице-болтунье, беконе, сосисках — его любимых, сказала она, напомнив к слову, что сегодня воскресенье.

Он заточен под землей, а монашенка выкладывает ему меню!

Зато вернулось представление о времени.

Сейчас ему просто необходимо убедить ее, что он не Аксель.

«У тебя ничего с этим не выйдет, — когда-то сказал ему тот. — Можешь поверить, с этой стороны я себя обезопасил».

И в самом деле, мать Клеманс только наклонила голову, когда он с ходу заявил ей, что он и есть настоящий Лукас Ферсен, что Аксель занял его место и что она должна выпустить его отсюда.

Видя, как монахиня повернулась, собираясь уйти, он закричал:

— Если вы ничего не сделаете, он убьет мою жену!

На миг в нем мелькнула надежда, когда она повернула к нему голову.

— Ешь, а то остынет.

Дверь скользнула, потом закрылась за ней, одновременно открылась дверь в жилую часть подземной тюрьмы.

Он устремился к внешнему стеклу, забарабанил по нему, заорал, но монахиня неумолимо удалялась, ни разу не оглянувшись.

Слезы отчаяния и бессилия брызнули из глаз Лукаса.


«Очень болен».

Слова эти крутились в голове Мари, пока они с Лукасом ехали в жандармерию.

Молчаливая после отъезда, она упрямо старалась смотреть в сторону, якобы любуясь проносящимся мимо пейзажем, избегая соблазна взглянуть на Лукаса и спрашивать его.

Песчаные равнины, дорога над обрывом, безбрежный океан, пригород, порт, суда…

Взглядом она невольно искала изящный силуэт шхуны, две такие узнаваемые мачты которой обычно выделялись среди леса вант.

Яхты не было. Ее больше не было у причала!

Учащенно забилось сердце, по спине пробежала непрошеная дрожь.

— Похоже, Бреа последовал твоему совету и поднял паруса, — сказал Лукас, будто уловив ее тревогу. — Одним меньше!

Сделав над собой усилие, Мари приняла безразличный вид и бесстрашно посмотрела на него.

В зеркале заднего вида она наблюдала уплывающий назад порт, когда машина сворачивала к зданию жандармерии.

Но мысли ее остались там.

Она думала о том, кого знала девчонкой и кого так любила, прежде чем ее не захватила страсть к Лукасу. Ей вновь виделись выцветшие глаза и волчий оскал, так заворожившие ее. Она вновь слышала, как он говорил ей, что никогда от нее не откажется и всегда будет ей защитой.

Кристиан, очевидно, буквально воспринял ее последние слова.

«Как мог я потерять столько времени, любя такую, как ты? Ты этого не заслуживаешь».

Она закрыла глаза. Страшное чувство покинутости охватило ее. А еще — безграничное горе.


Броди встретил их новостью, которая временно вытеснила у Мари мысли о Кристиане.

— Фрэнсис Марешаль много раз приезжал на остров с 1962-го по конец 1967 года, то есть до времени кончины Жака Рейно. Но это не все: я обнаружил существование лаборатории, которую создал во время Второй мировой войны отец последнего, Жозеф Рейно, ученый-исследователь, который сотрудничал с нацистами в области создания их знаменитой высшей расы.

— Восхитительный типчик… — процедил сквозь зубы Ангус.

Скрестив на груди руки, опершись о край стола, Лукас состроил скептическую гримасу:

— Полноте, Ангус! Лаборатория? На острове Химер? Да там все обыскано! Ее бы нашли, если бы она существовала. Ваши сведения отдают фантастикой, Броди! — посмеялся он.

Молодой жандарм не смутился. На этот раз он все предусмотрел, чтобы отбивать сарказм Ферсена.

— Мои сведения, майор, взяты из архивов префектуры. Из Парижа, — подчеркнуто добавил он. — Есть документ от 1941 года, подписанный самим Гиммлером, в котором говорится о выделении фондов на создание научно-исследовательской экспериментальной лаборатории, руководство которой возлагается на Жозефа Рейно.

— Но ничто не доказывает, что лаборатория создана, и еще меньше вероятность, что она оборудована на острове, — возразил Лукас. — Если только вы не нашли подтверждений… В кадастре Киллмора, к примеру.

Тень промелькнула по лицу Броди.

— Доказательств нет, — признался он. — Но…

Мари пришла на выручку молодому жандарму, заявив:

— Он превосходно поработал. Факт невнесения лаборатории в кадастр и то, что никому не известно о ее существовании, еще не доказывает, что ее вообще не было. Что ее не существует…

— О, понимаю — секретная лаборатория. Ты это подразумеваешь?

Молодой человек предпочел не заметить скрытую иронию и согласился:

— Совершенно верно. Жозеф Рейно не первый ученый, который воспользовался смутным временем, чтобы провести научные эксперименты в обход закона. Без ведома властей было смонтировано много непонятных установок. Некоторые удалось обнаружить, но не все. Частые посещения острова генетиками Жаком Рейно и Фрэнсисом Марешалем — не простое совпадение.

— По-твоему, они проводили в лаборатории научные исследования?

Мари подала голос:

— Я полагаю, что в записях Фрэнсиса Марешаля открывалась суть этих работ и что его сын, журналист, занимавшийся вопросами науки, прибыл на остров, чтобы во всем этом разобраться. И убили его, чтобы помешать вскрыть истину.

— А Эдвард сбежал из-за того, что страдает клаустрофобией, — насмешливо добавил Лукас.

Мари метнула в него убийственный взгляд. Ей безумно хотелось доказать ему, что Эдвард невиновен по той простой причине, что его не существует, что он — порождение Райана.

Но хотя она очень далеко зашла в своей лжи, у нее совсем не было уверенности в своем желании поделиться этой тайной с кем бы то ни было. С Лукасом в первую очередь.

— Не знаю, какова роль Эдварда во всей этой истории, но интуиция подсказывает мне, что все нити ведут к этому острову, где монахини скрытно вырастили твоего близнеца. Собери мне данные обо всех сестрах, Броди.

Лукас закатил глаза и на какое-то время стал прежним Лукасом, насмешливым и нетерпимым к чужому мнению, особенно к гипотезам жены.

И от этого у Ангуса стало легче на душе. Что ни говори, а ему так нравилось, когда эти двое переругивались.


Одетые в белые монашеские облачения, в монашеских вуалях, которые округляли контуры лиц, делая их овальными, все они сдержанно улыбались в объектив.

Броди не составило труда достать эти фотокарточки у приписанного к монастырю фотографа, хотя для проформы и чтобы подчеркнуть свою значимость тот немного поломался, ссылаясь на свою репутацию.

Молодой жандарм пообещал ему полную конфиденциальность.

Мари приступила к разбору хорошо выполненных фотографий, самые старые из которых относились к шестидесятым. Она просматривала их по годам.

Перед ней чередой проходили лица, выражения которых были в чем-то схожи, а одинаковое одеяние полностью лишало их индивидуальности.

Так она просмотрела более трех четвертей фотокарточек с возрастающим впечатлением, что зря теряет время. Что думала найти она, изучая эти групповые портреты? Некий знак, позволивший бы ей обнаружить за этими фасадами, дышащими чистотой и благочестием, что-то похожее на кончик ниточки?

Решив закончить поскорее, она склонилась над предпоследним фото, датированным 2004 годом. Не меньше пятидесяти сестер позировали в этот год для будущего поколения клира.

Она собралась отложить ее, когда одна деталь привлекла ее внимание.

Даже не деталь — скорее какое-то ощущение.

Смутное чувство тревоги.

Она всмотрелась в третью монахиню слева, стоявшую в последнем ряду, — сестра Агнес Милосердная, если верить пронумерованному списку на загнутом поле слева.

Ее глаза отличались от других, делая лицо более выразительным. Менее спокойным. Почти обеспокоенным.

Лицо смутно напоминало кого-то, но она не могла бы сказать ни где, ни когда оно ей встречалось.

Мари повнимательнее рассмотрела его, ища какую-нибудь зацепку, которая навела бы ее на путь. И нашла ее у уголка левого глаза.

Малюсенькая точка, не больше тех мушек, которые светские дамы когда-то наклеивали или карандашом отмечали на лице.

Откуда-то из глубин памяти возникла пара темных очков, большой синяк и родинка. Теперь она знала, кто это.

Мари лихорадочно сканировала фото и запустила его в фотошоп, чтобы увеличить формат.

Родинка отчетливо выделилась.

Запустив программу, она заменила вуаль короткой прической из светлых волос и, пропустив изображение через принтер, показала его Ангусу и Лукасу.

Она с удовлетворением увидела изумление жандарма.

Сестра Агнес Милосердная была не кем иным, как Вивиан!


Ангус опешил, когда Броди заявил, что эта монахиня стояла на учете в полиции нравов за проституцию и приставание к прохожим.

— Она покинула Бельгию пять лет назад. Кажется, она стала свидетельницей какого-то преступления, после чего предпочла постричься в монахини и укрыться в монастыре.

Броди замялся, но продолжил:

— По данным епархии, она сложила с себя постриг в конце прошлого лета и ушла из монастыря.

— Вскоре после исчезновения Франсуа Марешаля, — уточнила Мари. — Это не может быть совпадением… Так же как и ее работа в поместье Салливанов.

На этот раз Лукас не стал насмешничать. Более того, он извинился перед Мари за то, что высмеивал ее мистическую навязчивую идею.

— Я всегда думал, что в этой девице есть нечто двуличное, — сказал он. — Вообразить только, что она была монахиней…

Вспомнился синяк.

— Однако ты допрашивал ее вчера, — с безразличным видом заметила Мари.

Взгляд, который бросил на нее Лукас, был по-настоящему удивленным.

— Никаких допросов не было с тех пор, как она призналась нам в подтверждении фальшивого алиби Фрэнка.

Теперь наступила очередь Мари прийти в замешательство. Она было приготовилась передать ему разговор, который состоялся этим утром с Вивиан, когда вдруг Лукас приглушенно вскрикнул:

— Ба! Да ведь она была с тобой в конюшне, когда тебя сбросили в колодец! Черт побери! А я поверил в то, что на нее якобы напали! Вот дурак! Это она хотела тебя убить!

События того дня быстро прокрутились перед глазами Мари. Все сразу встало на свои места, но в другом ракурсе.

— И наверняка не случайно Вивиан устроилась на работу в поместье, — продолжил Лукас, повернувшись к Броди. — Вам известно, кто ее нанял? И когда?

Жандарм кивнул:

— Нанял ее Эдвард Салливан, незадолго до отъезда в Южную Америку, месяцев шесть назад.

Лукас воздержался от ликования. Детали головоломки складывались сами по себе и достаточно красноречиво, чтобы к этому можно было что-либо добавить.

— Уйдя из монастыря, Вивиан, бывшая монашенка, должно быть, сохранила свое облачение. Она же украла тело близнеца из морга, — предположила Мари.

Лукас прибавил:

— Если она сообщница Эдварда, в чем не сомневаюсь, этим объясняется, как Келли и близнец были убиты в ту же ночь с небольшим интервалом.

— Шлюха, монашенка и преступница… Не укладывается в голове, — пробормотал Ангус, чья твердая вера, столь свойственная ирландцам, при этой мысли заколебалась.

Шлюха.

Содержатель дома свиданий сказал, что рыжая была шлюхой, только что высадившейся на остров.


Мужчина внимательно рассмотрел фоторобот, на котором короткая светлая прическа уступила место пышной рыжей шевелюре.

Он не колебался, когда вспомнил о родинке в углу глаза.

— Я даже подумал, что это фальшивка, ну… вроде той, какие эти девки наклеивали себе из кокетства… У нее смешное название… Похоже на какое-то насекомое…

— Мушка, — подсказала Мари.

Содержатель обрадовался:

— Мушка! Точно!

Но Мари больше не слушала его.

Пока они с Ангусом опрашивали хозяина притона, Лукас исчез.

И тут же она услышала звук заводимого мотора. Она бросилась на улицу, Ангус следом за ней, и только покачала головой, увидев удаляющуюся машину жандармерии с Лукасом за рулем.

Жандарм не стал тратить время на обсуждение непонятного поведения французского коллеги. Он позвонил Броди и велел ему срочно прислать другую машину.

В глазах Мари он уловил тревогу, но не нашел для нее ободряющих слов.


Лукас проехал территорию владения насквозь, пока не увидел квадроцикл Вивиан, припаркованный у фруктового сада.

Стоя на стремянке, та ловко обрезала сухие ветки деревьев электропилой.

Удивившись при виде его, она приостановилась.

Он коротко обрисовал ей ситуацию, велел слезть и побыстрее сматываться.

Вивиан быстро спустилась. Она укладывала пилу в прицеп, когда показалась другая машина жандармерии.

— Немедленно садись на паром до Франции… Встретимся в Париже, когда все закончится.

— Меня не пустят на паром!

— Я позабочусь, чтобы ориентировка туда не дошла… Быстро! Удирай!

Машина направилась в их сторону, она вот-вот будет здесь. Лукас отцепил прицеп.

— Запусти мне в голову эту пилу и спасайся по береговой тропе… Машинам трудно будет тебя преследовать… Ты легко оторвешься от нас…

— От нас?

— Я для виду погонюсь за тобой… Постараюсь их задержать. Быстро!

Машина Ангуса была уже в сотне метров. Сидящие в ней увидели, как Вивиан кинула в Лукаса пилу, оседлала квадри и помчалась к северу.

— Береговая тропа! — крикнула Мари. — Она пытается от нас оторваться!

В тот же момент Лукас вскочил на ноги, нырнул в свою машину и рванул вдогонку за Вивиан.

Теперь машины жандармерии разделяло небольшое расстояние.

Ветер хлестал лицо. Судорожно вцепившись в руль, Вивиан свернула на береговую дорожку.

Бросив взгляд в зеркало заднего вида, она увидела преследующего ее по той же узкой тропе Лукаса. Она побледнела, отметив, что другие машины следуют за ним, не обращая внимания на ветки, бьющие по кузову и оставляющие царапины на краске.

Она должна была срочно что-то сделать, найти решение, если хотела спастись от преследования.

Со слезами бессилия на глазах она быстро огляделась.

Справа торфяники, наполненные водой. Тут шансов никаких.

Слева — скала и осыпавшиеся с нее на тропу камни, на которых не выдержат подвески и можно повредить картер.

А особенно — провалы, которые она, может быть, проскочит на большой скорости, а вот машины — нет. Если это удастся, Вивиан выиграет драгоценные минуты, пока другие станут объезжать…

Один шанс на миллион. Один, но верный.

Взгляд в зеркало: машины приближались, выбора не было.

Лукас выругался, увидев, что она съехала с тропы и помчалась прямо к обрывистому берегу через утесники и папоротники, сгибающиеся под колесами.

Он тоже свернул.

Сидящая рядом с Ангусом Мари приглушенно ахнула: ей хорошо было понятно, что собиралась сделать Вивиан, но она не забыла про обрыв, с которого свалилась бы вместе с Дьябло, не удержи ее Райан.

— Ей ни за что не перескочить.

— Двоим или троим отчаянным сорвиголовам уже удалось, — вывел ее из заблуждения Ангус, тоже сворачивая к обрыву. — Держитесь крепче, сейчас начнет трясти!

Квадри мчался к обрыву метров на двести впереди машины Лукаса. Примерно столько же отделяло его машину от машины Ангуса.

Лукас прибавил скорость, не обращая внимания на удары днища о камни. Он тоже знал, что задумала Вивиан, чтобы оторваться от них.

Один шанс на миллион. Один лишний шанс.

Он опустил боковое стекло и, вынув из кобуры пистолет, высунул руку наружу.

Жест этот насторожил следующих за ним.

— Он убьет ее! — встревожилась Мари.

— Или помешает убить себя! — буркнул Ангус, крепко держа руль.

Первый предупредительный выстрел подтвердил его слова.

Лукас хотел заставить Вивиан остановиться, но та, не повиновавшись, крутанула ручку газа до предела и ринулась прямо к провалу, бросая через плечо быстрые взгляды.

«Черт с ней, с машиной», — подумал Ангус, нажимая на акселератор. А Мари вновь попыталась соединиться с Лукасом по мобильнику.

— Он не знает об этом провале! Преследуя Вивиан вот так, он добьется, что она упадет в него.

Мобильник завибрировал в кармане полицейского, усиливая возбуждение от погони.

Провал был уже в десяти метрах.

Квадри не снижал скорости. Лукас подумал об этой женщине — без нее ничего не осуществилось бы, но сегодня она стала неудобной.

Либо теперь, либо никогда.

Выпущенная пуля пробила заднюю шину квадроцикла, мчавшегося на полной скорости, когда до провала оставалось метра два.

Квадроцикл подпрыгнул вместе с пассажиркой, все еще вцепившейся в руль.

Лицо Вивиан перекосилось от страха при виде разверзнувшейся под ней пустоты.

Квадроцикл средней частью упал на край провала, передние колеса повисли над пустотой. Он, возможно, уравновесился бы, если бы не вес Вивиан, еще не потерявшей скорость инерции.

Она полетела вниз.

Мари затаила дыхание, глядя широко раскрытыми глазами, как машину Лукаса сначала занесло, а потом она застыла на краю провала. Как безумный он выскочил из нее и бросился к пропасти.

Снизу послышался звук взрыва, эхом отдавшийся наверху, и очень быстро оттуда поднялось облако дыма.

Стоя на коленях на краю, Лукас прищурился.

Тут он и увидел ее — меньше чем в метре под ним, распластавшуюся на скальной стенке, рукой вцепившуюся в какой-то торчащий корень. Корень опасно сгибался под ее тяжестью и готов был переломиться. Но когда?

Лукас бросил взгляд назад: машина Ангуса была в сотне метров.

Тогда он нагнулся, протянул Вивиан руку, за которую она сразу ухватилась.

— Помоги мне… Не отпускай…

Лукас видел наполненные ужасом глаза любовницы.

— Не хочу рисковать… Ты заговоришь…

— Я ничего не скажу…

— Все… Жаль, Вив… — И он разжал пальцы.

Тело Вивиан разбилось на камнях тридцатью метрами ниже, недалеко от догоравшего квадри.

В тот же момент подоспели Мари и Ангус.

Мари отвела глаза, разглядев внизу переломанное тело Вивиан.

Память отослала ее на несколько часов назад, в кухню, когда Вивиан с огромным синяком на лице сказала, что Лукас очень болен…

Мари перенесла свое внимание на мужа, глаза которого все еще были устремлены в пустоту.

— Почему ты это сделал? — глухо и резко заговорила она. — Почему ты сам расправился с ней? Если бы мы все были здесь и допрашивали Вивиан, она была бы жива!

Он повернул к Мари отупевшее лицо, словно пробуждаясь от дурного сна.

— Я не хотел ее смерти… Я только хотел узнать почему. Почему она хотела тебя убить? Почему она убила моего близнеца? Она не оставила мне ни одного шанса узнать это, ни одного!

Голосом, в котором слышалась печаль, он повторил, что отдал бы все ради того, чтобы она сказала почему. Все…

Ангус соболезнующе положил ему на плечо руку.

— Всем нам пришлось когда-то лично переживать какое-то преступление, даже когда мы не были к нему причастны. Может быть, кое-какие ответы мы найдем в ее квартире…

— Я к вам присоединюсь, — сказала, вставая, Мари. — Вот только дождусь судмедэксперта.

27

Квартира Вивиан кишела криминалистами. И лишь Броди, Броди Голубому, как мило в насмешку прозвал его Лукас, удалось найти монашеское облачение в тайнике стенного шкафа.

И красный маскарадный костюм. Алый.

— Судя по всему, именно это напялила на себя Вивиан в конюшне, когда на Мари напал псевдофантом Даны, — заявил Ангус.

Лукаса они нашли в оранжерее.

Полицейский только что вывалил на пол содержимое мусорного бака, в котором Вивиан сожгла какие-то бумаги, в том числе старые записные книжки, почти полностью уничтоженные огнем. Без сомнения, это были научные дневники Фрэнсиса Марешаля.

Ферсен осторожно положил их в пластиковый пакет и попросил Броди все срочно отправить в лабораторию.

Фургон, зафиксированный камерой видеонаблюдения, тот, на котором вывезли похищенное тело близнеца, был найден в ближайшем гараже, снятом пейзажисткой на год.

Среди разнообразного садового инвентаря обнаружили ящичек с приспособлением для клеймения, подобным тому, каким пользуются ковбои, чтобы клеймить рогатый скот.

Найденное клеймо изображало трискел с тремя спиралями, вращающимися влево, — печать Алой Королевы.

На ней еще остались кусочки обгорелой кожи.

— Некоторые принадлежат Мари, — процедил сквозь зубы Лукас. — Отправить в лабораторию.

Повернувшись к Ангусу, он пожал плечами.

— Даже если я искренне сожалею о ее смерти, для меня облегчение знать, что она и есть истинная виновница.

Жандарм ответил не сразу. Он выглядел озадаченным. Не то чтобы он сомневался в очевидной причастности Вивиан, но…

— Такое множество улик мне кажется чрезмерным, как и в случае с Фрэнком. А если убийца все еще манипулирует нами? Если Вивиан была только пешкой? Да и Эдвард Салливан все еще на свободе…


Мари в последний раз посмотрела на лицо Вивиан, затем отвернулась от тела и подошла к судмедэксперту, начавшему священнодействовать над трупом.

По тому, как она обратилась к нему, было очевидно, что тема ей крайне неприятна. Ей хотелось знать, наследственной ли являлась болезнь Элен и передается ли она потомкам.

Врач не мог дать ей однозначного ответа:

— Вполне возможно, но это пока не установлено.

Тогда она напомнила ему о провалах памяти, резких переменах настроения, даже об агрессивности своего мужа.

Судмедэксперт обнадежил ее:

— Люди с болезнью Альцгеймера действительно теряют память и без всякой причины переходят от веселости к подавленности, но агрессия у них наблюдается очень редко. — Он хитро взглянул на нее снизу вверх, не обманутый причиной ее расспроса. — У вашего мужа просто поднялось давление, и ему трудно совладать с собой, — успокоил он ее.

Затем, сочтя тему закрытой, он открыл свою сумку и положил необходимые инструменты так, чтобы они были под рукой: на ноги трупа.

Пребывая в нерешительности, Мари не двигалась с места. Врач взял скальпель и точным движением разрезал брюшную полость от подбородка до лобка. Каплями выступила кровь.

Мари отвела глаза.

— Я хотела вас спросить… У однояйцевых близнецов дактилоскопические линии идентичны?

Заглушенный звук скальпеля, брошенного им в кювету.

— Нет. Это даже единственное, что уникально у двойняшек.

Взяв расширитель, он разделил грудную клетку.

Ему совсем не было нужды оборачиваться, он и так знал, что ей сейчас не по себе. И не только из-за неприятного хруста ломающихся ребер.

— У меня не было времени снять отпечатки пальцев близнеца. Но если вам нужно было сравнить их с отпечатками пальцев вашего мужа…

Мари залилась краской, словно ее застали с поличным, когда она осмелилась подумать, что, возможно, умер не близнец, а Лукас.

— Этим объяснялись бы провалы в памяти, смена настроения, приступы ярости. Он так… изменился, — потерянным голосом пробормотала она. — Я в отчаянии, не знаю, почему я все это вам рассказываю.

Он резко повернулся к ней:

— Наверное, потому, что я не отважусь повторить это кому бы то ни было здесь…

Она была признательна ему за его деликатность.

— Глупо, я знаю, но… Спасибо вам.

Голос врача заставил ее остановиться на пороге:

— Есть еще один способ удостовериться.

Мари повернула к нему голову.

— Принесите мне образец отпечатков вашего мужа, я сравню их с отпечатками Лукаса Ферсена в нашей картотеке.

Мари нерешительно улыбнулась ему, покачала головой:

— Очень любезно с вашей стороны… Пока нет необходимости.


Лукас в конце концов нашел новые батарейки и разговаривал сам с собой в полный голос, чтобы не сойти с ума в этом узилище, куда не проникал ни один звук.

Свет у него теперь был, осталось только сообразить, чем метить дорогу, чтобы не потерять свои ориентиры.

Он посмотрел на хлеб, лежащий на блюде с завтраком, который он так и не съел.

Опять вспомнился Мальчик-с-Пальчик… Нет, не годится. Он пробежал взглядом по сотням книг библиотеки, и лицо его прояснилось.

Наугад он выхватил одну, заглавие которой вызвало у него саркастическую гримасу: «Лабиринт».

Очень кстати, шутливо подумал он. Шутить, смеяться над собой надо было во что бы то ни стало, чтобы не свихнуться.

И он опять полез в вентиляционную трубу.

Вырывая страницы по возрастающим номерам, он отмечал свое продвижение по галереям, полный решимости на этот раз обследовать их все, не рискуя заблудиться.


Поднялся ветер.

Раскачивались и хлопали ванты в порту Киллмора.

Мари стояла на набережной у причала, где еще накануне покачивалась яхта Кристиана.

Она была погружена в свои мысли, когда ее окликнул владелец соседнего судна:

— Я узнал вас… Ваше лицо вырезано на носу яхты, нет?

Она неохотно согласилась.

— Нехорошо получилось… — проворчал тот.

Мари вздрогнула и резко задала вопрос. Тогда он понял, что она совсем не в курсе, и, подыскивая слова, поведал ей, что яхта затонула прошлой ночью.

Сердце ее покатилось вниз. Но все в ней противилось сказанному.

— Это невозможно. Кристиан — один из самых лучших моряков в мире!

Мужчина вздохнул.

— Эрик Табарли тоже был таким…

— Но море вчера было спокойно, и ночь звездная!

Владелец парусника сделал уклончивый жест.

— Не знаю, как это случилось. Обломки видели с одного рыболовного судна, в открытом море…

Запинаясь, она опять побормотала, что такого не может быть, и быстро ушла. Зазвонил ее мобильник. Лукас. Она не ответила.


В пароходстве, увы, подтвердили плохую весть. Спасательные катера с рассвета рыскали в том месте, но из-за ухудшения погодных условий прекратили поиски.

— Очень уж сильное течение в секторе, где затонула шхуна. Почти нет шансов найти ее…

Мари долго стояла на конце мола, устремив глаза в безбрежную морскую даль, не замечая начавшегося дождя. Дождевые капли смешивались со слезами, стекающими по ее щекам.

О, как сожалела она о том, что велела ему уехать. И как же досадовала на него за то, что он ее послушался.

Мобильник снова зазвонил — Лукас был нетерпелив.

Она глубоко вздохнула, нажала кнопку и коротко сказала, что сейчас приедет.


Согласно инструкциям Мари Броди продолжал копаться в жизни сестер монастыря.

— Он узнал, что после смерти Жака Рейно именно его сестра Тереза — мать Клеманс, если вам угодно, — унаследовала фамильное состояние, — подвел итог Ангус. — Так себе, пустячок… Какая-то сотня миллионов франков в золотых слитках.

Мари вскочила. Сто миллионов франков в золоте, в 1968 году…

— Это тебе ничего не напоминает? — спросила она Лукаса.

Ответом ей было легкое поднятие бровей.

— Что именно?

«Да, что именно!» — чуть не закричала она, пораженная тем, что он мог позабыть то, что легло в основание дела на Лендсене. Но продолжала:

— Девичья фамилия матери Терезы и Жака Рейно, случайно, не Хостье?

Ангус подтвердил, но тут же спросил:

— Я что-то прозевал?

— Ограбление банка Хостье в мае 1968 года. Сто миллионов франков в золотых слитках. Удирая с этой добычей, Мэри Салливан и ее братья потерпели кораблекрушение близ Лендсена.

— Черт побери! — гневно возмутился ирландец.

Он повернул голову на сухой шелестящий звук. Лукас смял свой картонный стаканчик для кофе и бросил его в корзину для мусора. Он был мертвенно бледен.

— Как я мог позабыть об этом?

Ответ был только один, и Мари отложила его на потом. И не только потому, что она ухватилась за кончик ниточки и хотела распутать клубок.

— Не случайно они обчистили этот банк, а не другой. Они знали, что найдут в его сейфах. Была информация…

— От кого? — нахмурился Ангус.

— Мэри. Думаю, она уже была беременной, когда отец заточил ее в монастырь, в то время когда она собиралась убежать с Райаном.

По мере рассуждения все становилось на свои места в новом свете.

— Именно там она познакомилась с маленьким Пьером. Лишенный материнской любви, мальчик привязался к ней. Возможно, поэтому она дала ему прядь своих волос, прежде чем сбежать…

Вывод напрашивался сам: мать Клеманс лгала. И ей было известно еще многое, о чем она предпочитала молчать.

— Я должен пойти туда, — сказал Лукас.

— Допрашивать ее? Мы пойдем вместе.

Он как-то странно взглянул на нее.

— Разве ты забыла, что тело моей матери увозят на пароме меньше чем через час?

Она прикусила губу.

— Нет, конечно, нет, — не совсем чистосердечно призналась она. — Я имела в виду, что мы пойдем туда после.

— Я все-таки решил сопровождать отца. Не могу оставить его одного в этой печальной поездке. Вернусь с первым же паромом.

Зеленые глаза потемнели, предвещая бурю. Ангус спросил себя, не пора ли пойти разузнать о результатах розыска Эдварда Салливана, и тихонечко удалился.

— Можно было и поговорить… — пробормотала Мари.

— Не думаю, чтобы ты возражала.

— Да не об этом речь, а…

— Извини, но у меня действительно нет времени выслушивать твои упреки.

Тон был резкий.

Лукас взял свою куртку, добавив, что должен зайти за отцом, и уже выходил, когда она его окликнула. Ее глаза сверкали от смеси горя и гнева.

— Согласна, я позабыла время отплытия парома, но это не причина, чтобы так со мной обращаться.

Черты Лукаса разгладились.

— Я что-то совсем запутался. Жаль. Но мне и вправду надо уехать.

— Разумеется. Я поеду с тобой во Францию и…

— Ты совсем не обязана.

— При чем здесь обязательства? Я хочу быть с тобой, вот и все.

— А если мне хочется побыть одному… Ты можешь это понять, нет?

Нет, она не понимала. Но ей не хотелось обострений, и она согласилась.

— Я вернусь завтра утром. Обещай мне не ходить к Клеманс.

Она не поверила своим ушам. Лукас, опытный полицейский, просит ее отложить допрос, который может оказаться решающим?

— Речь идет о моем близнеце, Мари. О моей жизни. Я хочу быть там.

Она увидела его почти умоляющее лицо, почти страдальческое.

И дала согласие.

Губы Лукаса коснулись ее губ. Они были холодными.

«Поцелуй Иуды», — с дрожью подумала она, глядя, как он удаляется.

Автоматические двери сдвинулись за ним.

А глаза Мари уже устремились к мусорной корзине, куда Лукас недавно бросил смятый стаканчик.

Ей заранее было неприятно то, что она собиралась сделать, но другого варианта она не видела.

Убедившись, что никто не обращает на нее внимания, Мари двумя пальцами достала стакан и незаметно положила его в пластиковый пакетик.


Машина жандармерии остановилась возле одиноко стоящего на берегу океана бельведера. Ностальгическая улыбка тронула губы Райана.

— Вот здесь я встречался с Мэри, когда нам хотелось побыть одним на всем белом свете…

С кульминационного пункта открывалась панорама части острова. Как и на дороги, ведущие в город. Невозможно добраться до него незамеченным.

И не случайно он привел ее в это место.

Мари едва отъехала от здания жандармерии, как за ее спиной послышался голос Райана.

— Езжай в сторону моря, — произнес он. — Покажу тебе спокойное местечко, мне нужно с тобой поговорить.

Она попыталась увидеть его в зеркале заднего вида, но усмотрела лишь макушку: он съежился на полу перед задним сиденьем.

— Гони, — повторил он.


Она в упор посмотрела на него и холодно положила конец начинающимся ностальгическим воспоминаниям:

— Я слушаю тебя.

— То, что я скажу, не так приятно, и, надеюсь, ты простишь меня.

— Избавь меня от преамбул, — сухо приказала она.

Он слегка пожал плечами.

— Жак Рейно, отец Лукаса, является сыном Мадлен Рейно, урожденной Хостье. Банк Хостье, — уточнил он, не сводя с нее глаз.

Она даже не моргнула. Он удивился.

— Ты знала это?

— Вопрос: с каких пор ты это знаешь? — быстро спросила она.

— Со вчерашнего вечера… Но я не мог встретиться с тобой, — быстро добавил он, видя, как она хмурится. — У меня были кое-какие… затруднения.

— Если это все…

Она поворачивалась, когда он удержал ее.

— Где Лукас?

Узнав, что полицейский отбывает на пароме во Францию, Райан немного расслабился.

— Мы получаем небольшую передышку.

— Не нравится мне, что стоит за этими словами…

— Открой глаза, Мари. Он единственный наследник фамилии Хостье, так как у Терезы не было детей и к тому же она отказалась от денег, когда приняла постриг. У Лукаса есть мотив… Золото.

— Он ничего не знает о своей настоящей родне! — громко запротестовала она.

— Это он тебе сказал. А если это неправда, Мари? Если он всегда знал, что Элен была Франсуазой Рейно?

— Нет… нет… это невозможно.

Он успокаивающе поднял руки:

— Ладно, согласен, тогда будем считать, что это всего лишь гипотеза. Еще до дела на Лендсене Лукас случайно узнает, что ограбление банка Хостье, из-за которого он лишается наследства в сто миллионов франков в золоте, — дело рук братьев Салливан. Он полицейский, он расследует, узнает, что они потерпели кораблекрушение у Лендсена, и, рассуждая, как и я, догадается об обогащении некоторых семей…

Мари возмутилась:

— Это уже клевета! Чтобы Лукас специально все устроил для того, чтобы ему доверили расследование?!

— Почему бы и нет?

— Значит, по-твоему, он мной играл с самого начала? Значит, все вранье? Его любовь? Наша женитьбы? Это не выдерживает никакой критики!

Райан убедил ее выслушать все до конца.

— Женившись на тебе, дочери Мэри, и уничтожив всех Салливанов, включая тебя, Лукас становится единственным наследником фамильных богатств. Для него это способ отомстить и вернуть украденное Мэри и ее братьями. Этим объясняется и смерть близнеца, — заключил он. — Лукас не хотел делиться.

Райан внимательно посмотрел на Мари: на ее лице попеременно сменялись самые разные чувства — от бури до затишья. Он видел ее внутреннюю борьбу и страдал вместе с ней. Он положил руки на ее плечи. От этого прикосновения она вздрогнула.

Все ее существо отвергало эту гнусную гипотезу, но ее логический ум подсказывал ей обратное. Слезы навернулись на глаза.

— Лукас не убийца! Это омерзительно!

Стальной хваткой Райан помешал ей убежать.

— Есть и еще кое-что, Мари! По поводу Кристиана.

Она сощурилась, слегка сгорбилась, словно боксер, готовящийся принять удар и снести его.

— Он никогда бы не ушел по доброй воле, оставив тебя, и в глубине души ты прекрасно это осознаешь.

Сжав губы, она упрямо покачала головой. И тогда он открыл ей, что после побега нашел прибежище на яхте.

— Я не верю тебе! Он ненавидит тебя. Никогда бы он не стал тебе помогать!

— За исключением того, что, помогая мне, он помогает тебе. Я должен был встретиться с ним прошлой ночью. Когда я пришел в порт, шхуна уже выходила за его границу. Мне сразу показалось, что возникли какие-то проблемы. В катере, который я… взял, плохо работал бензопровод, и я потерял много времени, очень много. Когда наконец я догнал шхуну, она начинала тонуть. Я поднялся на борт, и тогда-то я услышал шум мотора лодки, которая быстро плыла к югу.

— Кристиан? — жадно спросила она.

— Нет. Его я нашел на его диванчике, связанного. Каюта уже наполовину заполнилась водой… Все приборы были разбиты…

Она подняла к нему умоляющие глаза. Только не Кристиан! Только не он!

— Успокойся, сейчас он в порядке. Но могло быть хуже. Я переправил его в надежное место.

Плечи его опустились. Ему совсем не хотелось нанести ей решающий удар. Она взяла инициативу на себя.

— Вивиан? — на одном дыхании выговорила она. — Она тоже… Это же был несчастный случай?

Встретив красноречивое молчание Райана, чтобы больше не думать об этом, Мари выбрала среднее:

— Расскажи мне об Эдварде Салливане. Что с ним случилось?

Райан вздохнул. Он знал, что этот вопрос рано или поздно выплывет, и был к этому готов.


Тихо надвинулись черные тучи, предвестники шторма, который напророчила на этот вечер портовая метеослужба.

Мари дрожала от пронизывающего ветра, когда Райан приступил к повествованию.

После Лендсена он жил только одной мечтой: вновь встретить свою дочь и стать частью ее жизни. Занять место одного из Салливанов казалось ему наилучшим решением, а Эдвард был единственным, чьей внешностью он мог воспользоваться. Тогда он стал следовать за ним по пятам и выслеживал его до самой Южной Америки, где тот намеревался пробыть три недели. Дней через десять Райану удалось даже подружиться с ним, но однажды во время поездки к Мачу-Пикчу Эдвард серьезно пострадал в автокатастрофе.

— Организованной тобой, полагаю?!

Райан ушел от ответа.

— Надо думать, что боги хранили меня.

Эдварда перевезли в больницу, где он вскоре и скончался.

— Маски, линз и лубка оказалось достаточно для создания иллюзии. К намеченному сроку я возвратился в поместье. Никто ничего не заподозрил. А потом я терпеливо намекал всем, что твое место здесь, так что Луиза вконец уверилась, что идея эта принадлежала ей. И именно она решила отдать тебе твою часть наследства, принадлежавшего тебе по праву.

Горькая складка перерезала его лоб.

— Цели своей я достиг. Ты была здесь, со мной, и я мог наконец нежно тебя любить, но в утро свадьбы пришло то злосчастное письмо Мэри, составленное в мае 1968-го…

Он взглянул на дочь блестящими от волнения глазами.

— Наипрекраснейшее воспоминание всей моей жизни: я веду тебя к алтарю…

Мари смерила отца неприязненным взглядом и вновь принялась упрекать его:

— Ты и вправду думаешь, что я расплывусь от счастья, потому что ты все это проделал ради меня? По какому праву ты все время лезешь в мою жизнь? Спросил ли ты: хочу ли я видеть тебя рядом с собой? Ты поступил по собственному желанию, и другие должны так делать? Но что для тебя чувства других, Райан? Какая наглость! Какое самомнение!

По исказившимся чертам Райана она поняла, что очень ранила его. И это доставило ей удовольствие.

— Нет оправдания всему, что я сделал, — хриплым голосом заявил он. — Если бы не любовь к тебе, которой жизнь надолго лишила меня. Я не могу заставить тебя за все это полюбить себя. Но по крайней мере обещай мне только одно. Единственное.

— Не выдавать тебя? — едко спросила она.

— Никогда не оставайся наедине с Лукасом.

Не ответив, она повернулась, подошла к машине и уехала, оставив позади его силуэт, уменьшающийся в зеркале заднего вида.


Лукас смотрел, как в тягостном молчании погружали гроб на паром. Марк Ферсен, ссутулившись, тихо плакал.

Лукас обнял отца за плечи:

— Ты выдержишь? Уверен?

Тыльной стороной ладони вдовец утер глаза и улыбнулся сыну — как он надеялся, ободряющей улыбкой.

— Я так хотел быть с тобой рядом в этом испытании, — ласково сказал Лукас. — Но я должен остаться, чтобы узнать правду, а особенно — чтобы уберечь Мари.

Слишком уж быстро пообещала она дождаться его возвращения, однако ему не верилось. Он знал, что она все равно пойдет допрашивать настоятельницу. Такого он позволить ей не мог.

Нетерпеливо ожидая, когда же Марк поднимется на паром, Лукас рассеянно слушал, как тот говорит, что понимает: его место сейчас рядом с молодой женой.

— Заботься о ней. И о себе тоже.

Бесконечная нежность, которую он читал в глазах Марка, привела самозванца в замешательство. Сколько он ни рылся в своей памяти, он помнил всегда только этого мужчину, а не своего отца, который бы так смотрел на него, с такой любовью, такой… абсолютной, полной, не требующей отдачи.

— Обещай мне не рисковать понапрасну, — проговорил Марк. — Как бы то ни было, ты мой сын. Кроме тебя, у меня нет никого, Лукас, я не уверен, что выдержу, если тебя не станет.

Ореховые глаза повлажнели, во взгляде самозванца появилось нечто, напоминающее боль и ненависть — к Лукасу, которому повезло иметь то, чего сам он был лишен.

Вдруг у него возникло неодолимое желание прижаться к этому мужчине, сжать в одном объятии все сорок с лишним лет.

С неловкостью неофита Лукас обнял своего отца.

Совсем позабыв, что торопится, он невольно продлил блаженные мгновения.


Мари остановила машину перед моргом и долго смотрела на пластиковый пакетик, в котором находился стаканчик.

Образы толпились в ее голове: безумные глаза Лукаса, мчавшегося на машину Эдварда, свадьба и ее «да», наполненное любовью, пистолет, направляемый на Кристиана, их страстные объятия, Вивиан, разбившаяся на камнях, труп Фрэнка в колодце, ласковые руки, мертвый близнец, и он, чудесным образом воскресший…

«Почему все кажется возможным, когда все становится невозможным…»

С пакетом в руке Мари направилась к входу в морг. В тот момент, когда она взялась за дверную ручку, взгляд ее упал на обручальное кольцо, которое Лукас надел ей на палец.

Неужели это было всего пару недель назад?

Вновь возникла дилемма. Упорная, стойкая. «В горе и в радости», — обещала она перед Богом.

Развернувшись, Мари направилась к урне для мусора.

Она собралась было кинуть туда пакетик, но рука ее замерла, когда послышался голос судмедэксперта.

Их взгляды встретились.

Поняв, что именно она хочет сделать, он состроил гримасу, как бы говоря: вам виднее…

Мари медленно пошла к нему.

28

Первые дождевые капли разбились на ветровом стекле машины, припаркованной на возвышающейся над перешейком дороге.

Скрестив на рулевом колесе руки, уткнувшись в них головой, Мари плакала.

Снаружи ветер усилился, под его порывами гнулись к земле папоротники, белыми барашками покрылось море, начавшее заливать перешеек.

Скоро полностью будет отрезан остров Химер.

Мари вытерла глаза и включила зажигание.

А недалеко отсюда, в недрах земли, в галерее почувствовались дуновения ветра и шум прилива.

Страницы, посеянные Лукасом, стали приподниматься, затем полетели очень далеко от своих мест.

Он ругнулся, обнаружив, что страница сорок два теперь следовала за страницей четыре.

Проклятый ветер!

Ветер…

Но ведь он поступал снаружи. Значит, вход был.

Тогда он сделал то, что делают моряки: стал держать нос по ветру.

Ведомый посвистываниями врывающихся порывов ветра, напоминающими зловещие птичьи крики, Лукас в конце концов наткнулся на основание вырубленной в скале винтовой лестницы.

Он поднял глаза и радостно вскрикнул, когда на лицо упали капли дождя. Оттуда, далеко сверху, небо протягивало ему руку.

Оживившись, он стал быстро карабкаться вверх, глотая по две ступеньки сразу.


Мать Клеманс рассматривала молодую женщину, пришедшую ее допрашивать, и ей показалось, что она опять видит Мэри, какой та была осенью 1967 года.

Ровным голосом монахиня подтвердила, что маленький Пьер и Мэри Салливан дружили. Но ей ничего не было известно об имевшейся у него пряди ее волос.

— Но вас, дочь моя, ввели в заблуждение. Не отец поместил Мэри в этот монастырь, а ее мать, Луиза, ваша бабушка.

Зеленые глаза округлились. Значит, это Луиза решила разлучить Мэри и Райана…

Мать Клеманс вывела ее из заблуждения:

— Она не знала, что Мэри хотела убежать с Райаном. Впрочем, я думаю, ей даже было неизвестно о его существовании до дела на Лендсене…

— Но тогда почему она так поступила? — изумилась Мари.

Монахиня недобро улыбнулась:

— Оказывается, Мэри случайно узнала, что у ее матери была связь на стороне, и пригрозила все рассказать отцу. Эндрю уже очень обессилел от своей болезни, конец был близок, и Луиза боялась, что он может лишить ее наследства.

— Она избавилась от дочери, чтобы заставить ее молчать?

Клеманс подтвердила:

— Все не так романтично…

Мари сурово посмотрела на настоятельницу:

— Полагаю, вы закрыли на это глаза, потому что зависели от Луизы Салливан!

Не получив ответа, Мари решила блефовать, чтобы вызвать у монахини хоть какую-то реакцию.

— Луизе было известно о существовании лаборатории, созданной во время войны Жозефом Рейно, вашим отцом. Она знала, что Жак, ваш брат, вел в ней сверхсекретные работы с эмбрионами.

Лицо Клеманс оставалось каменным. Плотно сжатые губы не издавали ни звука.

Тогда Мари предъявила ей портрет Жака, датированный 1968 годом.

— Мэри оставила это свидетельство в кабинете поверенного в Руане, вместе с тетрадью, в которой описала свое пребывание здесь. В ней все описано подробно, — уточнила она, не сводя глаз с монахини.

— Читать ее, должно быть, ужасно скучно, — отозвалась ничуть не встревоженная настоятельница. — В монастыре так редки развлечения…

Мари оказалась в тупике. Почему-то загорчило во рту.

— Она пишет, что Жак Рейно — чудовище… И все порождаемое им чудовищно. На что она намекала? Это касается Лукаса?

Ничто не шевельнулось в лице матери Клеманс.

Маска.


Лукас совсем выдохся, когда наконец вылез на свежий воздух. Дождь хлестал по его лицу, но оно сияло.

Он закрыл глаза и полной грудью задышал водяной пылью.

Когда он приоткрыл веки, его поразил и несколько охладил вид окружавших его древних зубцов, снабженных бойницами.

Укрепленный замок?

От приступа тоски похолодели внутренности.

Он приблизился к одной из бойниц, уже заранее зная, что увидит за ней.

Ничего. Пустота. Тридцатью метрами ниже она оканчивалась острыми, как абордажные крючья, обломками скалы.

И океан — насколько видит глаз.

Башня Даны в давние времена слыла неприступной крепостью.

И тюрьмой, из которой никому не удавалось вырваться, живым по крайней мере.

Он вгляделся в остров Химер, распластавшийся перед его глазами в каких-то двухстах метрах. Утес, монастырь…

Его захлестнула мысль, что никогда он не сможет выбраться отсюда.

От отчаяния у него подкосились ноги, но тут он увидел ее.

Мари.


Она покинула монастырь и подходила к своей машине, стоявшей на утесе, когда вдруг из подлеска выскочил Лукас и встал перед ней, преградив дорогу.

Его глаза, обращенные на нее… Они были… безжизненными.

Волна страха пробежала у нее внутри.

Она собралась заговорить, открыла рот, но впервые в жизни у нее не нашлось слов.

После невыносимого молчания, разрываемого лишь завыванием ветра, он наконец сказал:

— Я не смог сесть на паром.

Голос звучал глухо. В нем слышалась с трудом сдерживаемая ярость.

— Отплытие отменили из-за шторма?

Зрачки его сузились.

— Мне не хватило мужества вынести испытание без тебя. Я должен был согласиться, чтобы ты поехала со мной.

— Вот как… А как же ты добрался сюда? — спросила она, снимая напряженность. — Ведь прилив…

— Я взял катер жандармерии… Почему ты мне солгала?

Мари хотела было сослаться на свое бретонское упрямство, но это звучало бы фальшиво. Тогда она сменила тактику.

Она пристально посмотрела ему в глаза, стала серьезной.

— Мне захотелось узнать, что эта монахиня скажет мне до того, как ее выслушаешь ты. Я сказала себе, что тебе и так досталось немало ударов судьбы. Я подумала, что могла бы смягчить некоторые, встав между ними и тобой. Знаю, я не права, что пришла одна… Я просто хотела избавить тебя от лишних неприятностей.

Напряжение Лукаса сразу спало.

— И что ты узнала? — осторожно спросил он.

— Немного, по правде говоря, — призналась она с легкой гримасой. — Вот разве что именно Луиза засадила сюда Мэри.

— Ты все мне сказала, ты уверена? Она не говорила тебе обо мне? О близнеце?

— Ничего, что ты уже не знаешь.

Он, казалось, обдумывал ответ и протянул руку, чтобы поправить волосы, которые ветер разметал по лицу Мари.

— Мне хочется все бросить. Немедленно. Покинем этот остров, — быстро заговорил он. — И пусть мы станем самими собой, как прежде. В другом месте это возможно, я уверен.

— А поиск правды? Расследование? — испуганно пролепетала она.

— Ангус вполне может сам справиться. А что до правды, единственное, что меня интересует, — знать, любишь ли ты меня еще настолько, чтобы со мной уехать.

Он привлек ее к себе, поцеловал в губы.

Нежная сладость поцелуя наполнила ее счастьем до такой степени, что он мог бы взять ее здесь же, на капоте машины.


Захлестнутый отчаянием Лукас не упустил ни крупицы из сцены, которая хотя и скрадывалась расстоянием, но поджаривала на медленном огне его сердце.

Его вопли уносились порывами ветра далеко, очень далеко от острова, где чудовище держало в объятиях женщину, которую он любил.

У него вдруг появилось искушение раз и навсегда покончить со страданием.

Будто почувствовав это, она отодвинулась от Другого.

На самом же деле зазвонил мобильник Мари.

— Не отвечай, — умоляюще попросил ее Лукас.

Но она уже приняла вызов, давший ей передышку.

Удивление ее было таково, что она не удержалась от сдавленного восклицания.

Кристиан!

Лукас грубо выхватил трубку из ее руки.

Челюсти его сжались, на скулах заиграли желваки.

Полагая, что говорит с Мари, шкипер не стал терять время на разглагольствования. Он умолял ее не приближаться больше к Лукасу, так как у него имелись неопровержимые доказательства того, что он убийца.

Он просил ее о встрече, но связь сразу прервалась.


Лукас в упор смотрел на Мари, чей загар исчезал под смертельной бледностью.

— Похоже, твой ухажер вновь объявился. Причиной больше, чтобы смыться отсюда.

Он схватил ее за руку и хотел увести силой, но она засопротивлялась.

— Я не могу уехать просто так. Осталось слишком много вопросов без ответов. И тот Лукас, которого я знала, не бросил бы вот так расследование.

Его лицо исказилось от ярости. Встав перед ней, он повысил тон:

— Тот Лукас, которого ты знала, сыт по горло твоими выдумками! Ты делаешь вид, что сочувствуешь. Но тебе наплевать на то, как я живу, что переживаю!

Он угрожающе наступал на нее.

— А я, кто я есть во всем этом? Никто! Ничто! Куча дерьма! Дурачок, которому ты только обещаешь, а сама ищешь любой предлог, чтобы встретиться с Бреа! Броситься в его объятия!

Глаза Лукаса налились кровью, как у одержимого бесами, он толкнул Мари. Она оступилась, упала навзничь. Лукас оторвал ее от земли, поставил на ноги.

Глухо и часто стучало ее сердце, дыхание прерывалось, рыдания вырвались из горла — совсем как в тех видениях, которые преследовали ее.

— Прекрати! Ты совершенно болен!

От пощечины она покачнулась, боль отдалась в голове.

— Ты никогда не должна говорить так! — Он грубо выругался, схватил ее за горло. — Никогда!

И тут она поняла, что он сейчас ее убьет.

Крик ужаса вырвался у нее.

Унесенный ветром, он взлетел, пронесся над башней, скатившись с нее эхом.

Но Лукас ее не услышал.

Его больше там не было.


От нехватки воздуха в глазах Мари помутилось.

И больше, чем болью в горле, сжимаемом стальными руками Лукаса, она была подавлена отчаянием при мысли, что смерть придет к ней от мужчины, которого она любила. Она встретила взгляд своего палача. Безумие и жестокость его глаз совсем сразили ее. Мари мгновенно поняла бесполезность дальнейшей борьбы — она проиграла.

Тогда она перестала сопротивляться, глаза ее наполнились слезами, и все оставшиеся силы она потратила на то, чтобы выговорить несколько слов:

— Я люблю тебя… Не… не убивай нашу любовь… Умоляю… Я тебя люблю…

На мгновение опешив, он ослабил хватку. Мари не упустила свой шанс и изо всех сил ударила Лукаса, опрокинув его на землю. Вскочив на ноги, она бросилась бежать к густым кустарникам.

А позади опьяневший от ярости Лукас поднялся и кинулся вдогонку.

Продираясь через кусты, словно животное, на которое устроили облаву, Мари слышала догоняющего ее преследователя.

Запыхавшись, она оказалась на верху озерного утеса. Путь к бегству был отрезан.

Через несколько секунд Лукас догнал ее, схватил поперек тела.

— Никогда больше не говори мне, что я сумасшедший! Никогда больше!

— Я твоя жена, а ты чуть не убил меня! Как иначе назвать твой приступ безумия?

— Не бойся, Мари, я не сумасшедший, клянусь…

— Тогда отпусти меня!

Он неохотно разжал руки, дав ей возможность отбежать на несколько шагов, но его непроницаемые глаза говорили, что он все еще ненормален.

Бросив взгляд назад, она увидела, что находится почти на краю утеса, и с испугом констатировала, что вокруг озера больше нет дежурных жандармов.

А Лукас уже не спеша снова подходил к ней.

— Я их отпустил, — глухо пробормотал он. — Мы вдвоем, Мари. Только ты да я…

Заунывно зазвонил монастырский колокол.

Мари пристально посмотрела на лицо мужа, спрашивая себя, не пойдет ли у него кровь носом, как в прошлые разы. Но он вдруг застыл, устремив удивленный взгляд на озерную воду.

Стараясь держаться от него подальше, Мари повернулась и увидела то, что, казалось, заворожило ее. Из глубины на поверхность поднимались воздушные пузыри. Всплывая, они лопались, превращаясь в язычки пламени, которые